Диана Гэблдон

Путешественница

Моим детям Лауре Джульетт, Сэмюэлю Гордону и Дженнифер Роуз, давшим этой книге плоть, кровь и душу

Пролог

В детстве я остерегалась ступать в лужи, и не потому, что боялась дождевых червей или не хотела промочить ноги. Вовсе даже нет: я была неопрятным ребенком и вечно ходила перемазанная, к чему относилась с блаженным равнодушием.

Моя странная робость была связана с невозможностью заставить себя поверить, что эта великолепная гладь – лишь тонкий слой воды над твердой поверхностью. Мне она представлялась вратами в иное, нескончаемое пространство. Порой, когда при моем приближении по водной поверхности пробегала рябь, я думала, что лужа невероятно глубока, как бездонное море, скрывающее лениво шевелящиеся кольца щупалец гигантских спрутов и мелькающие тени безмолвных зубастых морских чудовищ.

Заглянув в отражающую поверхность, я видела на фоне бесформенной голубизны свою круглую физиономию в окружении вьющихся волос и воображала, что передо мной вход в другое небо. Если я сделаю шаг вперед, то сразу провалюсь и буду обречена на бесконечное падение в голубую бездну.

Единственным временем, когда я осмеливалась перейти лужу, были сумерки с зажигающимися вечерними звездами. Стоило, посмотрев на воду, углядеть отраженные в ней светящиеся точки, как у меня доставало смелости с плеском войти в лужу – ведь в этом случае она становилась подобной звездному небу, и хотелось упасть туда, в это космическое пространство, чтобы дотянуться до звезд, ухватиться за какую-нибудь из них и почувствовать себя в безопасности.

Даже сейчас, когда на моем пути попадается лужа, в мыслях возникает некоторое замешательство, хотя я, особенно если спешу, продолжаю идти вперед, не задерживаясь, но где-то на задворках сознания все еще звучит эхо былых сомнений.

А что, если на сей раз ты все-таки провалишься?

Часть первая

Солдатская любовь

Глава 1

Вороний пир

Немало сражалось горских вождей

Множество пало отважных людей.

Они отдали жизни свои не зря

Во имя закона и короля.

Якобитская песня «Неужели ты не вернешься?»

16 апреля 1746 года

Он был мертв. Правда, нос болезненно пульсировал, что в данных обстоятельствах казалось странным. Несмотря на веру в понимание и милосердие Создателя, ему было свойственно то изначальное, словно осадок первородного греха, чувство вины, которое заставляет каждого верующего человека бояться угодить в ад. Другое дело, что все слышанное им когда-либо об аде едва ли наводило на мысль о том, что вечные муки, уготованные для несчастных грешников, могут свестись к боли в носу.

С другой стороны, это не могло быть и раем, по целому ряду веских причин. Во-первых, рая он никак не заслуживал. Во-вторых, на рай это совсем не походило. И в-третьих, он сильно сомневался в том, что сломанный нос, каковой ему трудно было признать и карой для проклятых, относился к числу наград для благословенных праведников.

Что же тогда? Чистилище? В мыслях оно рисовалось как нечто серое и блеклое, но, в конце концов, заполнявший все тусклый красноватый свет в какой-то мере соответствовал представлениям об этом месте. Сознание слегка прояснилось, и к нему медленно возвращалась способность мыслить. Не без раздражения он подумал, что пора бы кому-нибудь приметить его, и, раз уж он пострадал недостаточно для того, чтобы очиститься от грехов и сразу по упокоении войти в Царство Божие, пусть ему объявят, каков будет приговор Вышнего Судии. Правда, кого с этой вестью ждать, ангела или демона, он не знал: о том, какие требования предъявляются к персоналу чистилища, в школе не рассказывали, а у него самого до сих пор не было случая об этом задуматься.

В ожидании встречи он начал размышлять о том, какие еще муки могут выпасть на его долю и не начался ли уже этот процесс, поскольку одновременно с прояснением сознания восстанавливалась чувствительность, а следовательно, и способность воспринимать боль. Теперь он ощущал на всем теле множество порезов и ссадин и ничуть не сомневался в том, что снова сломал безымянный палец правой руки. Трудно его уберечь, если сустав практически не гнется. Ну что ж, в целом не так уж страшно. Что еще?

Клэр.

Это имя ножом пронзило его сердце, наполнив болью, с которой все телесные страдания не шли ни в какое сравнение.

Будь у него настоящее тело, оно бы уж точно корчилось в агонии. Впрочем, эти муки он предвидел еще тогда, когда отсылал ее обратно к кругу камней. Для чистилища духовные терзания – состояние обычное, и он ожидал, что боль разлуки станет для него главным наказанием. Главным и достаточным для искупления всех провинностей, вплоть до убийства и измены.

Не зная, позволено ли грешникам, пребывающим в чистилище, возносить молитвы, он все же осмелился помолиться за нее: «Господи, даруй ей избавление от опасности. Ей и ребенку».

У него не было сомнений в том, что она по-прежнему легка и быстра на ногу, а уж по части упрямства превосходит всех женщин, которых он когда-либо знал. Но удалось ли ей осуществить опасный переход обратно, к тому месту, откуда она явилась? Осуществить рискованное скольжение, преодолевая таинственные слои неведомого, разделяющие «тогда» и «теперь», прошлое и будущее? Мысль о том, что она, одинокая и беспомощная, оказалась в тисках кольца камней, а ему даже не суждено узнать о ее участи, была так горька, что заставила забыть о боли в носу.

Чтобы отвлечься от мучительных раздумий, он снова принялся пересчитывать свои телесные болячки и чрезвычайно огорчился, обнаружив, что совершенно не ощущает левой ноги. Похоже, ее не было. То есть левое бедро ощущалось, давало о себе знать колющей болью в суставе, а вот ниже… ниже ничего. Ну что ж, в свое время он вернет ее, либо когда наконец прибудет в рай, либо, на худой конец, в Судный день. Да и, в конце концов, его зять Айен очень ловко ковылял на деревяшке, заменявшей ему отсутствующую ногу.

Конечно, если быть честным, это задевало его самолюбие, но, может, все как раз затем и задумано, чтобы избавить его от греховной гордыни. Он стиснул зубы, вознамерившись принять то, что выпало на его долю, со всем мужеством и смирением, на которое был способен, но все же не смог удержаться от искушения прощупать рукой (или тем, что служило ему здесь в качестве руки), где же теперь кончается его нога.

Рука наткнулась на что-то твердое, и пальцы запутались в мокрых, спутанных волосах. Он резко сел, с усилием отодрал слой засохшей крови, которая накрепко заклеила веки, и вместе со зрением к нему вернулись воспоминания. Он ошибся. Это был ад. Но, увы, Джеймс Фрэзер был вовсе не мертв.

Тело какого-то человека лежало поперек его собственного. Своей тяжестью мертвец придавил его левую ногу, этим объяснялось отсутствие ощущений. Голова, тяжелая, словно пушечное ядро, лежала лицом вниз на его животе, свалявшиеся волосы падали на влажное полотно его рубашки. В неожиданной панике он дернулся вверх – голова скатилась набок, ему на колени, и полуоткрытый глаз незряче уставился вверх из-под прядей волос.

Это был Джек Рэндолл, чей изысканный красный капитанский мундир настолько промок, что казался почти черным. Джейми попытался было столкнуть тело, но почувствовал невероятную слабость. Рука, ткнувшись в плечо Рэндолла, соскользнула, а локоть, на который он пытался опереться, неожиданно подвернулся, и Джеймс снова распластался на спине, таращась в слякотное, бледно-серое, вызывающее головокружение небо. С каждым тяжелым вздохом голова Джека Рэндолла непристойно каталась вверх-вниз по его животу.

Он плотно прижал ладони к болотистой почве – вода холодом проступала сквозь его пальцы, а рубашка на спине промокла насквозь – и изогнулся вбок. Обмякшее тело медленно соскользнуло, забрав с собой остатки тепла и открыв его плоть дождю и неожиданно пробравшему до костей холоду. Извиваясь на земле, борясь со слипшимися, запачканными грязью складками своего пледа, он расслышал над резкими порывами завывающего, словно сонмище духов, апрельского ветра отдаленные крики и стоны, а уже над ними зловещее хриплое карканье. Вороны. Судя по всему, не одна дюжина.

«Это странно, – отстраненно подумал он. – Птицы не должны летать в такую бурю».

Наконец ему удалось выпростать из-под себя плед и накрыться. Потянувшись, чтобы прикрыть ноги, он увидел, что его килт и левая нога в крови, но это зрелище не огорчило и не испугало его, а лишь вызвало смутный интерес: темно-красные разводы представляли собой контраст по сравнению с окружающим его серовато-зеленым фоном поросшего вереском торфяного болота. Потом отголоски сражения стихли в его ушах, и он под зловещее карканье покинул поле Куллодена.

Его разбудили гораздо позже, окликнув по имени.

– Фрэзер! Джейми Фрэзер! Ты здесь?

«Нет, – рассеянно подумал он. – Меня нет». Где бы он ни находился, пребывая в бессознательном состоянии, то место было гораздо лучше. Сейчас он лежал в неглубокой яме, наполовину наполненной водой. Слякотный дождь прекратился, но пронизывающий холодный ветер продолжал стенать над вересковым болотом. Небо потемнело, едва ли не почернело – значит, время близилось к вечеру.

– Говорю тебе, я видел, как он упал где-то здесь. Там еще кусты были, утесник.

Голос доносился издалека и был едва слышен.

Неподалеку от его уха послышался шорох, и, повернув голову, он увидел ворону. Она стояла на траве в футе от него, рассматривая его яркой бусинкой глаза. Порывистый ветер ерошил черные перья. Решив, что он не представляет угрозы, ворона с непринужденной легкостью повернула шею и ткнула крепким острым клювом в глаз Джека Рэндолла.

Джейми с возмущенным криком вскинулся и вспугнул птицу, взлетевшую с негодующим карканьем.

– Эй! Вон там!

Послышались хлюпающие по трясине шаги, а потом он увидел над собой лицо и ощутил на плече дружескую руку.

– Он жив! Давай сюда, Макдональд! Дай руку, а то он сам идти не может.

Их было четверо, и, приложив немало усилий, они подняли Джейми на ноги, забросив его обессиленные руки на плечи Эвана Камерона и Йена Маккиннона.

Он хотел сказать им, чтобы они оставили его; вместе с пробуждением вернулось воспоминание о намерении умереть. Но радость нахождения среди своих была слишком велика, и он промолчал, тем более что вернулось и ощущение омертвения ноги, явно свидетельствовавшее о том, что рана серьезная. В любом случае он скоро умрет, а раз так, то слава богу, что хотя бы не в темноте и одиночестве.

– Вода?

Ободок чашки придвинули к его губам, и он пришел в себя настолько, что смог попить и даже ничего не пролил. Рука на мгновение прижалась к его лбу и убралась. Комментариев не последовало.

Он горел в огне, а когда закрыл глаза, ощутил пламя под веками. От этого жара губы потрескались и саднили, но это было лучше, чем холод, который время от времени возвращался. По крайней мере, жар не мешал лежать неподвижно, холод же бросал в дрожь, пробуждавшую спящих демонов в его ноге.

Мурта.

Он был уверен, что его крестный отец погиб, хотя никаких воспоминаний на сей счет не было, и откуда взялась эта убежденность, оставалось неизвестным. То, что на вересковой пустоши полегла добрая половина шотландской армии, он понял из услышанных здесь, в доме, разговоров, но о самой битве у него никаких воспоминаний не сохранилось.

Ему и раньше доводилось бывать в сражениях, и он знал, что в потере памяти для раненого солдата нет ничего необычного. Знал он также, что память непременно восстановится, и искренне надеялся умереть раньше.

При этой мысли он пошевелился и испытал прилив такой жгучей боли, что ему не удалось сдержать стон.

– Как ты, Джейми?

Эван приподнялся на локте рядом с ним, его обеспокоенное лицо бледнело в рассветном сумраке. На голове – окровавленная повязка, по вороту расплылись бурые пятна: пуля, пролетев по касательной, сорвала кожу с его черепа.

– Ничего, все нормально.

Он протянул руку и благодарно коснулся плеча Эвана. Тот в ответ погладил его руку и снова лег.

Вороны были черными. Черные, как сама ночь. С наступлением темноты они улетали на покой, но с рассветом возвращались – птицы войны, спутники сражений являлись на свое гнусное пиршество.

«А ведь с этакими клювами они могли бы выклевать глаза и мне», – подумал он, обостренно ощущая под веками собственные глазные яблоки, круглые, горячие, сущий деликатес для пожирателей падали.

Они беспокойно вращались туда и сюда, тщетно ища забытья, в то время как всходившее солнце окрашивало веки темным, кровавым багрянцем.

Четверо мужчин собрались рядом с единственным окошком фермерского дома, тихо переговариваясь.

– Ну о каком бегстве ты толкуешь? – произнес один, кивнув наружу. – Побойся бога, парень! Самый здоровый из нас едва ковыляет, а шестеро вообще не могут ходить.

– Если ты можешь идти, то двигай, – подал голос кто-то из лежавших на полу. – Нечего из-за нас задерживаться.

Джейми скривился, бросив взгляд на свою раненую ногу, замотанную в обрывки килта.

Дункан Макдональд отвернулся от окна и с угрюмой улыбкой покачал головой. В жидком свете были отчетливо видны глубоко избороздившие его осунувшееся от усталости лицо морщины.

– Нет, лучше затаиться, – сказал он. – Начать с того, что англичане здесь кишмя кишат, что твои вши, – их из окна видно. Ни одному человеку не уйти целым с Друмосских болот.

– Даже бежавшим вчера с поля боя далеко не уйти, – тихо вставил Маккиннон. – Вы разве не слышали, как ночью прошли форсированным маршем английские войска? Думаете, им трудно будет настигнуть разношерстную компанию беглецов?

Все они знали ответ слишком хорошо. Многие из горцев, ослабевших от холода, изнеможения и голода, еще до сражения едва держались на ногах.

Джейми отвернулся к стене, уповая на то, что его люди покинули поле достаточно рано и ушли на приличное расстояние. Лаллиброх находился на отшибе, в стороне от Куллодена, и у них есть надежда спастись. Другое дело, что, как говорила ему Клэр, войска Камберленда, побуждаемые жаждой мести, беспощадно разорят всю горную Шотландию.

На сей раз мысль о Клэр вызвала лишь волну ужасной тоски. Господи, если бы она оказалась здесь, прикасалась к нему, лечила его раны и баюкала его голову у себя на коленях! Но она ушла – ушла от него на двести лет в будущее, – и слава богу, что так! Слезы медленно потекли из-под его закрытых век, и Джейми, несмотря на боль, перекатился на бок, чтобы скрыть их от других.

«Господи, только бы с ней все было хорошо, – взмолился он. – С ней и ребенком».

После полудня из незастекленных окон неожиданно потянуло дымом. Запах был острее и гуще, чем пороховая гарь, с ощутимым, пугающим душком того, что слишком уж напоминало поджаривающееся мясо.

– Они сжигают мертвых, – сказал Макдональд.

За все то время, что они находились в доме, он почти не сдвинулся со своего места у окна. Он и сам походил на мертвеца с этими слипшимися от грязи угольно-черными волосами и бледным, исхудавшим лицом.

То и дело над вересковым болотом разносился треск ружейных выстрелов. То были выстрелы милосердия – английские офицеры сострадательно добивали облаченных в тартаны бедолаг, прежде чем взгромоздить каждого из них на погребальный костер вместе с его более удачливыми, погибшими сразу товарищами. Когда Джейми поднял голову, Дункан Макдональд по-прежнему сидел у окна, но глаза его были закрыты.

Эван Камерон рядом с ним перекрестился.

– Да обретем мы столько же милости, – прошептал он.

Так оно и вышло: после полудня следующего дня у порога сельского дома затопали сапоги, и дверь распахнулась на беззвучных кожаных петлях.

– Господи!

Это приглушенное восклицание вырвалось у англичанина при виде того, что обнаружилось внутри. Сквозняк от двери зашевелил застоявшийся воздух над грязными, покрытыми пятнами крови телами людей, лежавших вповалку или сидевших на утоптанном земляном полу.

О вооруженном сопротивлении речи не шло: в нем не было смысла, да и сил на это ни у кого не осталось. Якобиты оставались, где были, предоставив определить свою судьбу появившемуся на пороге щеголеватому английскому майору в мундире с иголочки и до блеска начищенных сапогах.

Он замешкался, обвел взглядом помещение и шагнул внутрь. Следом за ним без промедления вошел его лейтенант.

– Я лорд Мелтон, – представился майор, оглядываясь по сторонам, как будто ища взглядом предводителя этих людей, к которому полагалось обратиться.

Встретив его взгляд, Дункан Макдональд встал и наклонил голову.

– Дункан Макдональд, из долины Ричи. А остальные… – он махнул рукой, – остатки армии его величества короля Якова.

– Так я и думал, – сухо промолвил англичанин.

Он был молод, лет тридцати с небольшим, но держался с уверенностью опытного солдата. Обведя пристальным взглядом находившихся в помещении людей, майор полез в карман и достал сложенный листок бумаги.

– Это приказ его светлости герцога Камберлендского, наделяющий меня полномочиями предавать смертной казни любого, кто окажется участником только что произошедшего изменнического восстания. – Он снова обвел взглядом помещение. – Есть здесь кто-нибудь, кто заявит о своей непричастности к измене?

Со стороны шотландцев послышался самый слабый смех. О какой непричастности могла идти речь, когда их всех обличали кровь и въевшаяся в лица пороховая гарь рокового для них сражения?

– Нет, мой лорд, – ответил Макдональд с едва заметной улыбкой на губах. – Здесь все изменники. Стало быть, нас всех повесят?

Мелтон слегка скривился, но на его лицо тут же вернулась маска невозмутимости. Он был строен, изящен, почти хрупок, однако держался уверенно и властно.

– Вас расстреляют, – сказал майор. – В вашем распоряжении один час, чтобы приготовиться.

Он помедлил, бросив взгляд на лейтенанта, как будто боялся показаться своему подчиненному излишне великодушным, но продолжил:

– Если кто-то из вас захочет написать что-нибудь – может быть, письмо, – я пришлю сюда своего отрядного писаря.

Мелтон кивнул Макдональду, повернулся на каблуках и вышел.

Это был мрачный час. Несколько человек воспользовались предложением пера и чернил и упорно царапали каракули на бумаге, держа листы, за неимением другой твердой поверхности для письма, на наклонной деревянной трубе. Другие тихо молились или просто сидели в ожидании неизбежного.

Макдональд попросил пощады для Джайлза Макмартина и Фредерика Муррея, сказав, что им всего семнадцать, их нельзя подвергать той же каре, что и старших. В этой просьбе ему было отказано, и юноши сели рядом, взявшись за руки и отвернув к стене побледневшие лица.

Глядя на них, да и на других тоже, верных друзей и отважных солдат, Джейми ощущал щемящую печаль, но по поводу собственной участи чувствовал лишь облегчение. Ему больше не о чем беспокоиться, больше нечего делать. Он сделал все, что мог, для своих людей, своей жены, своего еще не рожденного ребенка. Пусть же теперь придет конец его телесным страданиям и он упокоится с миром.

Скорее для формы, а не потому, что он испытывал нужду в этом, он закрыл глаза и начал, как всегда по-французски, читать покаянную молитву. «Mon Dieu, je regrette…» Но он не испытывал раскаяния, да и поздно было о чем-либо сожалеть.

Его мучил вопрос, произойдет ли его встреча с Клэр сразу после смерти, или ему, как и ожидалось, придется принять в наказание некоторое время разлуки. В любом случае он увидит ее снова; за это убеждение Джейми цеплялся гораздо крепче, чем за догматы церкви. Бог подарил ему Клэр, Он ее ему и вернет.

Забыв о молитве, Джейми мысленно представил себе лицо Клэр, изгиб щеки и виска, высокий чистый лоб, который ему всегда хотелось поцеловать в маленькое гладкое местечко между бровями, у верхушки носа, между ясными янтарными глазами. Он сосредоточил внимание на форме ее рта, тщательно представляя полные нежные губы и их несравненный вкус. Звуки молитвы, шорох перьев и едва слышные всхлипывания Джайлза Макмартина стихли в его ушах.

Мелтон вернулся после полудня. На сей раз кроме лейтенанта его сопровождали писарь и шестеро солдат. И снова майор задержался на пороге, но Макдональд поднялся раньше, чем он успел заговорить.

– Я пойду первым, – сказал он и ровным шагом направился через дом.

Когда он пригнул голову, чтобы пройти в дверь, лорд Мелтон положил руку ему на плечо.

– Будьте любезны назвать свое полное имя, сэр. Мой писарь занесет его в реестр.

Макдональд взглянул на писаря, и уголок его рта дрогнул в слабой горькой улыбке.

– Список трофеев? – Он пожал плечами и выпрямился. – Дункан Уильям Маклеод Макдональд из долины Ричи. – Он вежливо поклонился лорду Мелтону. – К вашим услугам, сэр.

Затем Макдональд вышел за дверь, и вскоре неподалеку раздался звук одного-единственного пистолетного выстрела.

Юношам разрешили пойти вместе. Они вышли, крепко держась за руки. Остальных выводили по одному, каждого просили назвать имя, чтобы пополнить реестр. Писарь сидел на табурете у двери, склонившись над разложенными на коленях бумагами, и не поднимал головы, когда люди проходили мимо.

Когда наступил черед Эвана, Джейми с трудом оперся на локти и сжал руку друга так крепко, как мог.

– Мы скоро встретимся, – прошептал он.

Эван лишь улыбнулся, наклонился, поцеловал Джейми в губы и ушел.

Наконец в помещении остались шестеро пленников, которые не могли самостоятельно передвигаться.

– Джеймс Александр Малькольм Маккензи Фрэзер, лэрд Брох-Туараха, – медленно произнес Джейми, четко выговаривая каждую букву, чтобы писец успел записать, после чего поднял глаза на Мелтона. – Милорд, я должен просить вас оказать мне любезность и помочь встать.

Вместо ответа Мелтон уставился на него, и выражение отстраненной неприязни на лице лорда сменилось чем-то похожим на подступающий ужас.

– Фрэзер? – повторил он. – Из Брох-Туараха?

– Так оно и есть, – терпеливо сказал Джейми, мысленно негодуя из-за этой нелепой задержки.

Смириться с тем, что тебя ждет расстрел, – это одно, а слышать, как убивают твоих друзей, – другое, и нервы это отнюдь не успокаивает. Мало того что ему приходилось опираться на дрожавшие от напряжения руки, так еще и внутренности, явно не разделявшие высоких устремлений духа, тоже начинало пробирать предательской дрожью.

– Черт побери, – пробормотал англичанин.

Он наклонился, вгляделся в лицо лежавшего в тени у стены Джейми, потом повернулся и поманил к себе лейтенанта.

– Помоги мне перенести его на свет, – велел майор.

Они сделали это довольно бесцеремонно, и Джейми застонал, потому что движение вызвало в ноге резкую боль, пронзившую его до макушки. На миг у него закружилась голова, и он упустил то, что говорил ему Мелтон.

– Ты тот самый якобит, которого прозвали Рыжим Джейми? – нетерпеливо повторил англичанин свой вопрос.

На Джейми накатила волна страха: если признаться, что он и есть пресловутый Рыжий Джейми, они его не расстреляют. Они отвезут его в Лондон, чтобы судить как важного государственного преступника и казнить публично. Сначала вздернут на виселицу, а потом, полузадушенного, сбросят на эшафот, чтобы вспороть живот и вырвать внутренности. Внутренности откликнулись на эту мысль бурчанием – похоже, их подобная перспектива тоже не радовала.

– Нет, – сказал он как можно тверже. – Давайте побыстрее с этим. Не тяните, а?

Оставив его слова без внимания, Мелтон опустился на колени, рванул ворот рубашки Джейми, схватил за волосы и откинул назад его голову.

– Проклятье! – сорвалось с уст Мелтона, и его палец уткнулся в шею шотландца чуть выше ключицы.

Там находился маленький треугольный шрам, почему-то чрезвычайно взволновавший майора.

– Джеймс Фрэзер из Брох-Туараха. Рыжие волосы и треугольный шрам на шее.

Мелтон отпустил волосы и откинулся с колен на пятки, рассеянно потирая подбородок. Потом он пришел в себя, повернулся к лейтенанту и, указав жестом на пятерых оставшихся пленных, приказал:

– Забери остальных.

Его люди подняли и вывели оставшихся шотландцев, а сам он остался стоять над Джейми, сдвинув брови в угрюмом раздумье.

– Мне нужно подумать, – сказал Мелтон. – Черт, мне нужно подумать!

– Подумайте, – откликнулся Джейми, – если есть о чем. А я прилягу.

Они усадили его, прислонив к дальней стене, раненая нога была вытянута перед ним, но оказалось, что, пролежав два дня пластом, он уже не имел сил сидеть. Перед глазами заплясали огоньки, и он повалился на бок, припав к земляному полу и закрыв глаза, чтобы справиться с накатившим головокружением.

Мелтон бормотал что-то себе под нос, но Джейми не мог разобрать ни слова, к чему, впрочем, вовсе и не стремился. В сидячем положении, на солнечном свету, он в первый раз ясно рассмотрел свою ногу и теперь был совершенно уверен, что в любом случае не доживет до виселицы.

От середины бедра вверх распространялась зона воспаления, болезненная краснота была ярче, чем разводы засохшей крови. Сама рана гноилась: теперь, когда смрад от немытых тел и гниющих ран других людей уменьшился, он ощущал слабый сладковатый запах собственной разлагающейся плоти. Мгновенная смерть от пули в голову казалась куда предпочтительнее, чем долгое, мучительное умирание от гангрены. С этой мыслью, припав горячей щекой к прохладной, успокаивающей, как материнская грудь, земле, он соскользнул в полузабытье.

То был не сон, лишь некая отрешенность, из которой его вырвал и вернул к действительности настойчиво звучавший в ушах голос Мелтона.

– Грей, – произносил голос, – Джон Уильям Грей! Вы знаете это имя?

– Нет, – сказал он, плохо соображая из-за слабости и лихорадки. – Послушайте, сударь, стреляйте и уходите, ладно? Я болен.

– Это было близ Кэрриарика. – В голосе Мелтона звучало тревожное нетерпение. – Юноша, светловолосый юноша лет шестнадцати. Вы повстречали его в лесу.

Джейми, прищурившись, поднял глаза на своего мучителя. Жар уже сказывался на его зрении, но да, в этом тонком лице с большими, почти девичьими глазами действительно угадывалось что-то знакомое.

– А-а, – сказал он, выхватив одно лицо из потока образов, хаотично круживших в его сознании. – Тот мальчишка, который хотел меня убить. Да, припоминаю.

Тогда он сломал Джону Уильяму Грею руку, а сейчас воспоминание о тонкой кости юноши преобразовалось в ощущение руки Клэр, которую он вырывал из хватки камней. Прохладный влажный ветерок погладил его лицо ее нежными пальцами.

– Да очнитесь же, черт вас возьми! – Мелтон встряхнул его, и голова бессильно качнулась на шее. – Послушайте меня!

Джейми устало открыл глаза.

– Ну?

– Джон Уильям Грей – мой брат, – сказал Мелтон. – Он рассказал мне о своей встрече с вами. Вы сохранили ему жизнь, и он дал вам некое обещание.

С большим усилием Джейми направил мысли назад. Да, он повстречал того юношу за два дня до первого сражения этой войны, закончившегося победой восставших шотландцев при Престонпансе. Полгода, отделявшие «тогда» от «теперь», казались огромной пропастью, столь многое произошло за это время.

– Ну, я припомнил. Он пообещал убить меня. Я не против, если вы сделаете это вместо него.

Его веки снова опустились. Почему бы этим англичанам не пристрелить его во сне?

– Он сказал, что за ним долг чести.

Мелтон встал, отряхнув пыль с колен, и повернулся к своему лейтенанту, который наблюдал за этим допросом с явным недоумением.

– Ужасная ситуация, Уоллес. Этот… это не просто якобит, а своего рода знаменитость. Ты слышал о Рыжем Джейми? О том, который повсюду на розыскных листах?

Лейтенант кивнул, с любопытством поглядев на распростертое у его ног почти бесчувственное тело. Мелтон с горечью улыбнулся.

– Да, теперь он не выглядит таким опасным. Но все равно он Рыжий Джейми Фрэзер, и его милость будет более чем доволен таким выдающимся пленником. Чарльза Стюарта пока не нашли, но несколько известных якобитов порадуют толпу на площади Тауэра почти так же.

Лейтенант потянулся за планшетом.

– Может, мне послать сообщение его милости?

– Нет!

Мелтон развернулся и снова уставился вниз, на пленника.

– В этом-то и вся трудность! По этому грязному бунтовщику плачет виселица, но он тот самый малый, который захватил в плен моего младшего брата близ Престона и не пристрелил его, чего щенок вполне заслуживал, а оставил в живых и вернул товарищам. Это, – произнес он сквозь зубы, – наложило на всю мою семью проклятый долг чести.

– Боже мой! – вскликнул лейтенант. – Значит, вы не можете передать пленника его милости?

– Нет, чтоб мне лопнуть! Я пристрелить этого мерзавца и то не могу, не нарушив данное моим братом слово!

Пленный открыл один глаз.

– Не бойся, я никому не скажу, – пробормотал он и тут же закрыл его снова.

– Заткнись!

Совершенно выйдя из себя, Мелтон пнул пленника ногой. Тот охнул, но ничего не сказал.

– А что, если расстрелять его под вымышленным именем? – предложил лейтенант.

Лорд Мелтон бросил на своего помощника взгляд, полный презрения, потом выглянул в окно, чтобы прикинуть время.

– Через три часа стемнеет. Я прослежу за захоронением остальных казненных пленных. Надо найти небольшую крытую повозку, пусть туда навалят сена, а возница нужен такой, чтобы держал язык за зубами. Разумеется, за мзду. Он должен быть здесь с повозкой, как только стемнеет. Все ясно, Уоллес?

– Так точно, сэр! Только вот как насчет этого пленного, сэр? – спросил лейтенант, указывая на тело на полу.

– Что насчет него? – отрывисто обронил Мелтон. – Он слишком слаб, чтобы ползать, не говоря уже о том, чтобы ходить. Он никуда не денется, по крайней мере пока сюда не подъедет фургон.

– Фургон?

Пленник не только обнаружил признаки жизни, но смог даже приподняться на локте. Налитые кровью голубые глаза под копной спутанных рыжих волос светились тревогой.

– Зачем фургон? Куда меня повезут?

Повернувшись от двери, Мелтон бросил на него взгляд, полный нескрываемой неприязни.

– Куда, спрашивается, можно отправить лэрда Брох-Туараха, как не домой в его усадьбу?

– Я не хочу домой. Я хочу, чтобы меня расстреляли.

Англичане переглянулись.

– Бредит, – уверенно заявил лейтенант.

Мелтон кивнул:

– Сомневаюсь, что он выдержит дорогу, но, во всяком случае, его смерть не будет на моей совести.

Дверь за англичанами плотно закрылась. Джейми Фрэзер остался один – и еще живой.

Глава 2

Охота начинается

Инвернесс, 2 мая 1968 года

– Конечно, он умер!

Резкий от волнения голос Клэр громко звенел в полупустом кабинете, отдаваясь эхом от книжных полок. Прислонившись к обитой пробкой стене, она стояла, словно пленница в ожидании расстрельного взвода, переводя взгляд с дочери на Роджера Уэйкфилда и обратно.

– А по-моему, нет.

Чувствуя страшную усталость, Роджер потер рукой лицо, а потом взял с письменного стола папку, где находились все материалы исследования, которым он занимался с тех пор, как три недели назад Клэр с дочерью впервые пришла к нему и попросила о помощи.

Открыв папку, он неторопливо пролистал содержимое. Якобиты Куллодена. Восстание 1745 года. Отважные шотландцы, объединившиеся под знаменем Красавчика принца Чарли, прошедшие по стране, словно пламенеющий меч, но наголову разгромленные герцогом Камберлендским на серой вересковой пустоши при Куллодене.

– Вот, – произнес исследователь, выбрав несколько скрепленных вместе листов – четкость современных фотокопий странно контрастировала с архаичной манерой письма, присущей старинным документам. – Это список личного состава полка Ловата.

Он протянул скрепленные бумаги Клэр, но их взяла ее дочь Брианна и тут же, сдвинув рыжеватые брови, начала просматривать.

– Прочти верхний список, – сказал Роджер. – Где написано «Офицеры».

– Хорошо. «Офицеры, – прочитала она вслух. – Саймон, сын Ловата»…

– Молодой Фокс, – перебил Роджер. – Сын Ловата. И еще пять имен, верно?

Брианна повела бровью в его сторону, но продолжила чтение:

– «Уильям Чишольм Фрэзер, лейтенант. Джордж Д’Амерд Фрэзер Шоу, капитан. Дункан Джозеф Фрэзер, лейтенант. Байард Муррей Фрэзер, майор».

Она остановилась и сглотнула, прежде чем прочитать последнее имя.

– «Джеймс Александр Малькольм Маккензи Фрэзер, капитан». – Она опустила бумаги, слегка побледнев. – Мой отец.

Клэр быстро подошла к дочери и сжала ее руку. Она тоже была бледна.

– Да, – сказала она Роджеру. – Я знаю, что он отправился к Куллодену. Расставшись со мной… там, у круга камней… он решил вернуться на Куллоденское поле, на помощь своим товарищам, выступавшим на стороне Карла Стюарта. И мы знаем, что он это сделал. – Она кивком указала на папку, лежащую на столе и в свете лампы казавшуюся простой и безобидной. – Вы нашли их имена. Но… но… Джейми…

Одно лишь произнесение этого имени вслух потрясло ее, и она крепко сжала губы.

Теперь пришел черед Брианны поддержать мать.

– Ты говорила, что он собирался вернуться, – начала она, подбадривая мать взглядом темно-голубых глаз, – что он хотел увести с поля своих людей, а потом вернуться и принять участие в сражении.

Клэр, слегка придя в себя, кивнула.

– Он знал, что у него мало шансов ускользнуть от англичан, и не хотел угодить на виселицу, если они его схватят… сказал, что предпочтет погибнуть на поле боя. Так он и собирался поступить.

Она повернулась к Роджеру и вперилась в него взглядом. Ее янтарные глаза всегда напоминали ему глаза ястреба, как будто она могла видеть гораздо глубже, чем большинство людей.

– Я не могу поверить в то, что он не погиб, – там полегло столько народу, а он сознательно шел на гибель!

Почти половина армии горцев полегла при Куллодене, выкошенная пушечными ядрами и мушкетными пулями. Но не Джейми Фрэзер.

– Нет, – упрямо заявил Роджер. – Вот ведь в книге Линклатера ясно написано.

Он открыл белый том под заглавием «Принц в вереске».

– «После сражения, – прочел Роджер, – восемнадцать раненых якобитских офицеров укрылись в сельском домишке близ вересковой пустоши, где без пищи и ухода пролежали два дня. К концу второго дня их обнаружили и расстреляли. Избежал этой участи только один человек, некий Фрэзер из полка Ловата. Остальные погребены на краю местного парка». Видите? – Он положил книгу и бросил на женщин выразительный взгляд. – Офицер полка Ловата.

Роджер снова схватил реестр личного состава.

– И вот они! Всего шестеро. Теперь мы понимаем, что человек в фермерском доме не мог быть молодым Саймоном – тот хорошо известная историческая личность, и мы доподлинно знаем, что с ним случилось. Он отступил – не раненый, заметьте, – с группой своих людей, с боями пробился на север и в конце концов добрался до замка Бофорт, что неподалеку отсюда.

Он указал в сторону высокого окна, за которым смутно поблескивали ночные огни Инвернесса.

– Не был человек, спасшийся из крестьянского дома в Линахе, и кем-нибудь из остальных четырех офицеров – Уильямом, Джорджем, Дунканом или Байардом. А почему? – Он выхватил из папки другой листок и чуть ли не торжествующе взмахнул им. – А потому, что все они погибли при Куллодене! Все четверо были убиты на поле – я обнаружил их имена на поминальной табличке в церкви возле Бьюли.

– Боже мой, – выдохнула Клэр и, словно лишившись сил, опустилась в стоявшее возле письменного стола старое кожаное вращающееся кресло.

Подавшись вперед, она оперлась о стол локтями и уронила голову на руки. Густые вьющиеся каштановые волосы рассыпались, скрыв ее лицо. Брианна, высокая стройная девушка с длинными, светящимися в лучах лампы рыжими волосами, встревоженно склонилась над матерью.

– Если он не умер… – нерешительно начала она.

Клэр вскинула голову.

– Но он мертв! – воскликнула она. Ее лицо напряглось, и стали видны маленькие морщинки вокруг глаз. – Ради бога, прошло двести лет, и погиб ли он при Куллодене или нет, все равно он мертв!

Ее горячность заставила Брианну отпрянуть. Девушка опустила голову, и рыжие – такие же, как у отца, – волосы свесились на щеки.

– Наверное, – прошептала она, и Роджер увидел, что ей с трудом удается сдерживать слезы.

И неудивительно, подумал он. На бедняжку столько всего обрушилось, причем разом. Каково это – узнать, во-первых, что человек, которого она любила и называла папой всю свою жизнь, на самом деле не был ее отцом; во-вторых, что ее настоящий отец – шотландский горец, который жил двести лет назад; в-третьих, осознать, что он погиб каким-то ужасным образом, немыслимо далеко от жены и ребенка, ради спасения которых и пожертвовал своей жизнью. Да, есть от чего прийти в замешательство!

Роджер подошел к Брианне и коснулся ее руки. Она рассеянно посмотрела на него и попыталась улыбнуться. Он обнял ее, даже в сострадании к ее горю думая, как чудесно ощущать ее, такую теплую, нежную и одновременно упругую.

Клэр продолжала неподвижно сидеть за столом. Ее желтые ястребиные глаза немного посветлели, смягченные воспоминаниями. Невидящий взгляд скользил по восточной стене кабинета, от пола до потолка занятой заметками и хрониками, оставшимися после преподобного Уэйкфилда, покойного приемного отца Роджера.

Глянув на эту стену, Роджер заметил приглашение на ежегодную встречу, посланное Обществом Белой Розы – этими энтузиастами, эксцентричными душами, которые до сих пор боролись за независимость Шотландии и проводили собрания с целью отдать долг памяти Карлу Стюарту и последовавшим за ним героям-горцам.

Роджер слегка прокашлялся.

– Э-э… если Джейми Фрэзер не погиб при Куллодене… – сказал он.

– Значит, он, скорее всего, умер потом.

Клэр посмотрела в глаза Роджеру холодным отстраненным взглядом.

– Вы не представляете себе, как это было, – сказала она. – В горной Шотландии был голод – несколько дней перед битвой никто из них не ел. Мы знаем, что его ранили. Даже если ему удалось спастись, там не было никого… никого, кто мог бы о нем позаботиться.

Голос ее слегка дрогнул. Теперь она была врачом, но ухаживать за больными и ранеными умела уже тогда, двести лет назад, когда прошла через круг стоящих камней и встретила свою судьбу с Джеймсом Александром Малькольмом Маккензи Фрэзером.

Роджер понимал чувства их обеих: высокой, трепетной девушки, которую он держал в объятиях, и женщины за письменным столом, застывшей в своей неподвижной решимости. Женщины, прошедшей круг камней и совершившей путешествие во времени, заподозренной в шпионаже, арестованной как ведьма, невероятным стечением обстоятельств вырванной из объятий своего первого мужа, Фрэнка Рэндолла. А три года спустя ее второй муж, Джеймс Фрэзер, отправил ее обратно сквозь камни, беременную, в отчаянном усилии спасти ее и еще не рожденного ребенка от неминуемой гибели.

Для Роджера было очевидно, что она вынесла и выстрадала более чем достаточно, но он был в первую очередь историком. Он обладал неуемным, аморальным любопытством ученого, слишком сильным, чтобы оставаться в рамках простого сострадания. Более того, он странным образом ощущал присутствие третьей фигуры в этой семейной трагедии, к которой он оказался причастен, – Джейми Фрэзера.

– Если он не пал при Куллодене, – начал он снова, более решительно, – тогда можно попытаться выяснить, что произошло с ним на самом деле. Вы хотите, чтобы я попробовал?

Он ждал ответа, затаив дыхание, чувствуя сквозь рубашку теплое дыхание Брианны.

Джейми Фрэзер прожил жизнь и встретил смерть. Это представлялось непреложным фактом, но Роджер считал своим долгом выяснить всю правду, сам толком не понимая почему. Женщины Джейми Фрэзера заслужили право узнать о нем все, что только возможно.

Брианна вообще никогда не видела отца и благодаря этим сведениям могла бы хоть что-то узнать о нем. Что же до Клэр… Ему уже пришла в голову мысль, которая если еще не посетила ее саму, то, скорее всего, лишь из-за потрясения. Ей уже дважды удалось пересечь барьер времени, а раз так, то, по крайней мере в теории, это получится у нее снова.

И если Джейми Фрэзер не погиб при Куллодене…

В затуманенном янтаре ее глаз Роджер увидел искру понимания – эта мысль пришла и к ней. Клэр и обычно-то была бледной, сейчас же ее лицо было того же цвета, что и лежащий перед ней на столе нож для вскрытия конвертов, сделанный из слоновой кости. Пальцы Клэр сомкнулись на его рукояти, стиснув с такой силой, что побелели костяшки.

Долгое время она молчала, пристально глядя на Брианну, потом повернулась к Роджеру.

– Да, – произнесла она едва слышно. – Да. Выясните это для меня. Пожалуйста. Выясните.

Глава 3

Фрэнк и новое открытие

Инвернесс, 9 мая 1968 года

Пешеходное движение по мосту через реку Несс было оживленным: люди устремлялись домой, к своему вечернему чаю. Роджер шел передо мной, его широкие плечи защищали меня от толчеи.

Я ощущала, как мое сердце тяжело бьется о жесткую обложку книги, которую я прижимала к груди. Это происходило всякий раз, когда я останавливалась, чтобы подумать, что мы на самом деле делаем. Потому что сама не знала, какой из двух возможных вариантов хуже: выяснить, что Джейми не пережил Куллодена, или узнать, что он спасся.

Мы брели назад к дому пастора, и мост отзывался на наши шаги приглушенным эхом.

– Эй ты, смотри, куда прешь! – выкрикнул Роджер, проворно убрав меня с пути велосипедиста, пытавшегося, не сбавляя скорости, проехать по мосту против движения толпы.

– Простите! – донесся извиняющийся отклик, и велосипедист махнул рукой через плечо, ввинтившись между двумя группами школьников.

Я оглянулась, надеясь увидеть позади Брианну, но ее нигде не было.

Мы с Роджером провели день в Обществе охраны древностей. Брианна спустилась вниз, в отдел горских кланов, чтобы сделать фотокопии документов по составленному Роджером списку.

– Очень любезно с вашей стороны взять на себя все эти хлопоты, Роджер, – сказала я, повысив голос, чтобы он услышал меня, несмотря на гул на мосту и шум стремительного речного потока.

– Да ерунда, – ответил он, слегка смутившись, и подождал, пока я нагоню его. – Мне, видите ли, любопытно.

На его лице появилась легкая улыбка.

– Вы ведь знаете, наш брат историк терпеть не может оставлять тайны нераскрытыми.

Он мотнул головой, пытаясь откинуть назад пряди темных волос, растрепанные налетевшим порывом ветра.

Уж кого-кого, а историков я знала. С историком я прожила двадцать лет. Фрэнк тоже не хотел оставить в покое эту загадку. Правда, и решать ее по-настоящему он тоже не хотел. Фрэнк умер два года назад, и теперь это было мое дело – мое и Брианны.

– Вы уже получили ответ от доктора Линклатера? – спросила я, когда мы спустились под арку моста.

Хотя близился вечер, солнце здесь, на севере, стояло еще высоко. Его лучи пробивались сквозь листву высаженных вдоль реки лаймовых деревьев и придавали розоватое свечение стоявшему под мостом гранитному кенотафу.

Роджер, щурясь от ветра, покачал головой.

– Нет, но с тех пор, как я написал ему, прошла всего неделя. Если не получу ответ к понедельнику, то попробую позвонить. Не беспокойтесь, – добавил он с улыбкой, – я был очень осмотрителен. Ничего конкретного я ему не сообщил, только общее направление исторических исследований. Написал, что мне нужен список – если таковой существовал – офицеров-якобитов, прятавшихся в крестьянской хижине в Линахе после Куллоденского побоища, а если сохранились какие-либо сведения о человеке, избежавшем казни, то не мог бы он указать мне документальные источники.

– Вы знакомы с Линклатером? – спросила я, перемещая книги вбок, чтобы дать отдых левой руке.

– Нет, но я отправил свою просьбу на бланке колледжа Баллиоль и тактично упомянул о мистере Чизрайте, моем старом наставнике, который действительно знает Линклатера.

Роджер ободряюще подмигнул, и я рассмеялась.

Его яркие, светящиеся зеленые глаза выделялись на фоне оливковой кожи. Может, любопытство и вправду играло определенную роль в выяснении истории Джейми, но я прекрасно понимала, что тут замешан и другой, более глубокий интерес – к Брианне. Более того, мне было известно, что его чувства не безответны. Чего я не знала, так это догадывается ли об этом Роджер.

Вернувшись в кабинет покойного преподобного Уэйкфилда, я с облегчением опустила книги на стол и рухнула в кресло у камина, а Роджер пошел на кухню за стаканом лимонада.

Несколько глотков кисловато-сладкой жидкости позволили мне восстановить дыхание, но стоило бросить взгляд на стол, на лежавшую там стопку книг, как сердце учащенно забилось.

Есть ли там что-нибудь о Джейми? Мои ладони, сжимавшие холодное стекло стакана, внезапно вспотели, и я постаралась отогнать эту несвоевременную мысль. Не заглядывай слишком далеко вперед, предостерегла я себя. Посмотрим, что удастся обнаружить, а уж там видно будет, как поступить.

Роджер скользил взглядом по корешкам книг и подшивок, пытаясь найти другие возможности. Преподобный Уэйкфилд, ныне покойный приемный отец Роджера, помимо пасторского служения был еще и историком-любителем, завзятым краеведом и ужасным барахольщиком – на его полках вперемежку теснились букинистические и современные издания, раритеты и дешевые брошюры, подшивки журналов, папки с газетными вырезками и другие материалы.

Поколебавшись, Роджер опустил руку на стопку книг на ближайшем столе. То были книги, написанные Фрэнком, – впечатляющее достижение, насколько я могла судить, прочтя хвалебные отзывы, напечатанные на запыленных суперобложках.

– Вы когда-нибудь читали это? – спросил он, взяв томик, озаглавленный «Якобиты».

– Нет, – ответила я, сделала еще один глоток лимонада и закашлялась. – Нет, я не могла.

После возвращения я решительно отказалась иметь дело с какими-либо материалами, относившимися к истории Шотландии, хотя Фрэнк специализировался, в частности, на восемнадцатом веке. Зная, что Джейми мертв, вынужденная жить без него, я старалась избегать всего, что могло вызвать в памяти его образ. Правда, все эти старания ничего не давали – как можно было выбросить его из головы, когда Брианна ежедневно напоминала о нем самим своим существованием. Но так или иначе, я просто не могла читать ничего из того, что имело отношение к этому пустому, никчемному Красавчику принцу Чарли или его несчастным сторонникам.

– Понятно. Я просто подумал: может быть, вы знаете, что есть шанс обнаружить что-то полезное.

Роджер умолк, на его скулах выступил румянец.

– А… э-э… ваш муж – я имею в виду Фрэнка, – поспешно добавил он. – Вы говорили ему… э-э… о…

Вконец смутившись, он не закончил фразу.

– Разумеется говорила! – ответила я, кажется излишне резко. – А как вы это себе представляете – я захожу в его кабинет после того, как отсутствовала три года, и говорю: «О, привет, дорогой, что бы ты хотел сегодня на ужин?»

– Нет, конечно нет, – пробормотал Роджер.

Он отвел взгляд в сторону и уставился на книжные полки, смутившись так, что побагровела даже шея.

– Прошу прощения, – сказала я, глубоко вдохнув. – Вы задали правильный вопрос, просто рана еще не совсем зажила.

Вернее было бы сказать: «вовсе не зажила». То, насколько она оказалась свежа, удивило и испугало меня, и, поставив стакан на стол, я подумала, что, если разговор на эту тему продолжится, мне потребуется что-нибудь покрепче лимонада.

– Да, я рассказала ему все. О камнях, о Джейми. Обо всем.

Некоторое время Роджер молчал, глядя на стопку книг Фрэнка с фотографией автора на задней обложке – худощавого, смуглого и привлекательного, улыбающегося потомкам.

– И он поверил вам? – тихо спросил Роджер.

От лимонада мои губы стали ужасно липкими, и мне пришлось облизать их, прежде чем ответить.

– Нет, – сказала я. – Поначалу нет. Он решил, что я сошла с ума, даже повел меня к психиатру.

Я издала смешок, хотя это воспоминание вызвало такую волну ярости, что у меня непроизвольно сжались кулаки.

– А потом? – Роджер повернул ко мне бледное лицо, на котором выделялись сверкающие от любопытства глаза. – Что он подумал?

Я глубоко вздохнула и закрыла глаза.

– Не знаю.

* * *

В крохотной клинике в Инвернессе витали ставшие для меня совсем чужими запахи карболки и крахмала.

Я не могла думать и старалась не чувствовать. Возвращение оказалось куда более пугающим, чем мое путешествие в прошлое, ибо там меня оберегал защитный слой сомнений и неверия в то, что происходит, вкупе с надеждой на спасение. Теперь я слишком хорошо знала, где нахожусь и что спасения нет. Джейми мертв.

Врачи и сиделки старались говорить со мной по-дружески, кормили и поили, но во мне не было места ни для чего, кроме печали и ужаса. Когда у меня спросили имя, я назвала его, но больше ничего говорить не стала.

Лежа в чистой белой постели, я сцепила пальцы на своем уязвимом животе и закрыла глаза, желая видеть лишь дождливую вересковую пустошь и лицо Джейми, то, что успело запечатлеться в памяти перед вступлением в круг камней. Было понятно, что новое окружение, если смотреть на него слишком часто и долго, неизбежно заставит эти образы потускнеть и заменит их знаками обыденности, лицами сиделок или вазой с цветами возле моей кровати. Я украдкой прижала один большой палец к основанию другого и с отстраненным облегчением ощутила шрам от крохотного пореза в форме буквы «J». Джейми оставил этот знак по моей просьбе – его последнее прикосновение к моей плоти.

Не знаю, сколько времени длилось это состояние. Порой я проваливалась в сон и возвращалась к последним дням якобитского восстания. Снова видела мертвеца в лесу, Дугала Маккензи, умиравшего на полу Куллоден-хауса, и оборванных горцев, вповалку спавших в грязных траншеях перед той бойней.

Пробуждение, как правило резкое, с испуганным криком или жалобным стоном, возвращало меня к запаху антисептиков и успокаивающим речам персонала, казавшимся невнятными после гэльских боевых кличей. А потом сон снова брал свое, и я проваливалась в него, крепко зажав свою боль в ладонях.

Открыв глаза, я увидела Фрэнка. Он стоял у двери, приглаживая рукой свои темные волосы. Вид у бедняги был нерешительный, но уж этому удивляться не приходилось.

Я снова откинулась на подушки, не глядя на него и не проронив ни слова. Он походил на своих предков, Джека и Алекса Рэндоллов: те же аристократически тонкие, четкие черты и красиво вылепленная голова под рассыпающимися прямыми темными волосами. Правда, помимо небольшого различия в чертах в его облике проступали и внутренние отличия: не было и признаков страха или беспощадности, не было одухотворенности Алекса и высокомерия Джека. Его худощавое, небритое, с кругами под глазами лицо было умным, добрым и слегка усталым. Мне никто этого не говорил, но я знала: чтобы попасть сюда, он гнал машину всю ночь.

– Клэр?

Он подошел к кровати и заговорил нерешительно, как будто не уверенный в том, что я действительно Клэр.

Я и сама-то не была в этом уверена, но кивнула и откликнулась:

– Привет, Фрэнк.

Мой голос – видимо, я отвыкла говорить – прозвучал хрипловато и надсадно.

Он взял меня за руку, и я не отстранилась.

– Ты… в порядке? – спросил он, помолчав.

Глядя на меня, Фрэнк слегка хмурился.

– Я беременна.

В моем дезорганизованном сознании этот момент представлялся очень важным. Я не думала о том, что скажу Фрэнку, если когда-нибудь встречу его снова, но, как только увидела его стоящим в дверях, мысли мои прояснились. Я скажу ему, что беременна, он уйдет, и я останусь одна с образом Джейми, запечатленным в памяти, и жгучим прикосновением, оставшимся на моей руке.

Его лицо слегка напряглось, но он не выпустил мою руку.

– Я знаю. Мне сказали. – Он глубоко вздохнул. – Клэр, ты можешь рассказать мне, что с тобой случилось?

На какой-то момент я ощутила полную пустоту, но потом пожала плечами.

– Наверное, – ответила я устало, собираясь с мыслями.

Говорить об этом не хотелось, но по отношению к этому человеку у меня имелся определенный долг. Как-никак я была его женой.

– Все сводится к тому, что я полюбила другого мужчину и вышла за него замуж. Прости, – торопливо добавила я, увидев, как это признание потрясло его. – Так уж получилось. Ничего не могла с собой поделать.

Этого Фрэнк не ожидал. Он открыл рот, закрыл его и стиснул мою руку так крепко, что я поморщилась и выдернула ее из его хватки.

– Что ты хочешь этим сказать? – спросил он резко. – Где ты была, Клэр?

Неожиданно он встал и навис над кроватью.

– Ты помнишь, что, когда я видела тебя в последний раз, я собиралась к каменному кругу на Крэг-на-Дун?

– Да.

На его лице появилось смешанное выражение гнева и неверия.

– В общем… – Я облизала пересохшие губы. – Дело в том, что я прошла через расколотый камень в этом кругу и оказалась в тысяча семьсот сорок третьем году.

– Не шути, Клэр!

– Ты думаешь, что я придуриваюсь?

Эта мысль показалась мне настолько нелепой, что я не смогла удержаться от смеха, хотя, если вдуматься, что тут было смешного?

– Прекрати!

Я перестала смеяться. Как по волшебству, на пороге появились две сестры. Должно быть, они поджидали в коридоре неподалеку. Фрэнк наклонился и снова схватил меня за руку.

– Послушай меня, – процедил он сквозь зубы. – Ты расскажешь мне, где ты была и чем занималась!

– Я и рассказываю! Отпусти!

Я села на кровати и выдернула руку.

– Ясно же сказано: я прошла сквозь камень и оказалась заброшенной на два века назад. Где, между прочим, встретила твоего поганого предка, Джека Рэндолла!

Фрэнк, совершенно сбитый с толку, моргнул.

– Что?

– Черного Джека Рэндолла. Ох, каким же грязным, поганым извращенцем он был!

У Фрэнка отвисла челюсть, да и у сиделок тоже. Я услышала торопливые шаги, приближавшиеся по коридору, и голоса.

– Мне пришлось выйти замуж за Джейми Фрэзера, чтобы отделаться от Джека Рэндолла. А потом, не обессудь, Фрэнк, но тут уж ничего нельзя было поделать, я полюбила его и осталась бы с ним, если бы могла, но он отправил меня обратно из-за Куллодена и из-за ребенка и…

Я осеклась, когда человек в халате врача протиснулся между сестрами в палату.

– Фрэнк, – сказала я устало, – прости, я не хотела этого и поначалу всячески пыталась вернуться. Правда. Но не могла. А теперь слишком поздно.

Невольно подступившие слезы полились по моим щекам. Плакала я в основном из-за Джейми, из-за себя и ребенка, которого носила, но немного и из-за Фрэнка. Я шмыгнула носом, чтобы остановиться, и рывком выпрямилась в постели.

– Послушай, – сказала я, – я знаю, что ты не захочешь больше иметь дело со мной, и я совершенно не виню тебя за это. Ты просто… просто уйди, ладно?

Фрэнк переменился в лице. Он больше не сердился, но выглядел расстроенным и слегка озадаченным. Он сел у кровати, не обращая внимания на доктора, который собирался пощупать мой пульс.

– Я никуда не уйду, – мягко сказал он и снова взял меня за руку, хотя я и не желала, чтобы он это делал. – Этот Джейми… Кто он?

Я прерывисто вздохнула. Доктор взял мою другую руку, все еще пытаясь прощупать пульс, и меня охватило паническое чувство, как будто эти двое удерживали меня в плену. С большим трудом я переборола это ощущение и заставила себя говорить спокойно.

– Джеймс Александр Малькольм Маккензи, – сказала я, проговаривая слова с расстановкой, так, как произносил их Джейми в день нашей свадьбы, когда впервые сообщил мне свое полное имя.

Это воспоминание вызвало новый поток слез, и я, поскольку меня держали за руки, утерла их плечом.

– Он был горцем. Его у-убили при Куллодене.

Бесполезно. Я снова зарыдала, слезы ничуть не облегчали рвавшееся из меня горе, но были единственной возможной реакцией на невыносимую боль. Я слегка подалась вперед, пытаясь оградить от всего чуждого крохотную неощутимую жизнь в моем чреве, то единственное, что осталось мне от Джейми Фрэзера.

Фрэнк с доктором обменялись взглядами, суть которых я поняла лишь отчасти. Конечно, для них Куллоден – дела давно минувших дней. А вот для меня эта битва произошла всего два дня назад.

– Может быть, нам следует дать миссис Рэндолл немного отдохнуть? – предложил доктор. – Похоже, она несколько расстроена.

Фрэнк перевел неуверенный взгляд с доктора на меня.

– В общем, она действительно кажется расстроенной. Но мне на самом деле хочется узнать… Что это, Клэр?

Поглаживая мою руку, он наткнулся на серебряное кольцо на безымянном пальце и наклонился, чтобы рассмотреть его. Это было то самое кольцо, которое Джейми подарил мне к нашей свадьбе: широкое, плетеное, со звеньями в виде крохотных стилизованных цветков чертополоха.

– Нет! – в испуге закричала я, когда Фрэнк попытался снять его с моего пальца.

Я отдернула руку, прижала ее, сжатую в кулак, к груди, обхватив вдобавок левой рукой, на которой тоже было кольцо – золотое обручальное кольцо Фрэнка.

– Нет, ты не имеешь права забрать его, я тебе не позволю! Это мое обручальное кольцо!

– Но послушай, Клэр…

Договорить Фрэнку не дал доктор, который обошел кровать, остановился рядом с ним и зашептал что-то ему на ухо. Я уловила всего несколько слов: «Не беспокойте свою жену сейчас… Шок».

Фрэнк снова поднялся, а доктор, решительно подталкивая его к выходу, по пути кивнул одной из сиделок.

Очередная волна печали накрыла меня с головой так, что я почти не ощутила прикосновение шприца и едва разобрала прощальные слова Фрэнка.

– Ладно. Но, Клэр, я все равно узнаю!

А потом наступила блаженная темнота – я погрузилась в долгий, долгий сон.

* * *

Роджер наклонил графин, наполнил стакан до половинной отметки и с легкой улыбкой вручил его Клэр.

– Бабушка Фионы всегда говорила, что виски помогает от любых хворей.

– Да уж, лекарство не из худших.

Клэр взяла стакан и ответила ему такой же легкой улыбкой. Роджер налил и себе, а потом сел рядом с ней, отпивая виски маленькими глотками.

– Знаете, я пыталась отвадить его, – сказала она вдруг, опустив стакан. – Фрэнка. Говорила, что независимо от того, как ему видится произошедшее, он не может испытывать ко мне прежние чувства. Я сказала, что дам ему развод, он должен уйти и забыть обо мне – продолжать жизнь, которую уже начал строить, пока меня не было.

– Но он на это не согласился, – откликнулся Роджер. С заходом солнца в кабинете сделалось ощутимо прохладнее, и он, наклонившись, включил старый электрический обогреватель. – Потому что вы были беременны?

Клэр бросила на него острый взгляд, но потом криво усмехнулась.

– Да, поэтому. Фрэнк заявил, что только подонок способен бросить беременную женщину фактически без средств. Особенно, – иронически добавила Клэр, – если связь с действительностью у этой женщины явно слабовата. Нельзя сказать, что у меня совсем не было средств, – мой дядя Лэм оставил мне небольшие деньги, – но и Фрэнк определенно не был подонком.

Она перевела взгляд на книжные полки. Там бок о бок стояли исторические труды, написанные ее мужем. Корешки книг поблескивали в свете настольной лампы.

– Он был очень порядочным человеком, – тихо сказала Клэр и, отпив маленький глоток, закрыла глаза, чувствуя, как пары́ алкоголя проникают в мозг. – А потом… он узнал или заподозрил, что не может иметь детей. Настоящий удар для человека, занимающегося историей и генеалогией. Вы должны понять: он ощутил себя выпадающим из исторического процесса.

– Да, я понимаю, – медленно произнес Роджер. – Но разве он не чувствовал… я хочу сказать, ведь это ребенок от другого человека?

– Наверное, чувствовал. – Она взглянула на него своими янтарными глазами, слегка затуманенными виски и воспоминаниями. – Но поскольку он не поверил, не мог поверить в то, что я рассказала о Джейми, отец ребенка оставался, по сути, неизвестным. Если он не знал, кто этот человек, и убедил себя в том, что я тоже этого не знаю, а просто придумала фантастическую историю после травматического шока, – что ж, тогда никто не мог заявить, что это не ребенок Фрэнка. И уж конечно не я, – добавила она с оттенком горечи.

Клэр сделала большой глоток виски, чуть не поперхнулась и украдкой смахнула выступившие слезы.

– Но чтобы никаких отцов уж точно не объявилось, он увез меня подальше. В Бостон. Ему предложили хорошую должность в Гарварде, где нас никто не знал. Там и родилась Брианна.

* * *

Капризный плач снова вырвал меня из сна. Я легла в спать в шесть тридцать, после того как пять раз за ночь вставала к ребенку. Бросив на часы затуманенный взгляд, я увидела, что сейчас семь. Из ванной доносился шум льющейся воды и бодрый голос Фрэнка, напевавшего «Правь, Британия».

Я лежала в постели, руки и ноги от усталости казались свинцовыми, и все мысли были о том, хватит ли у меня сил вынести этот плач, пока Фрэнк не выйдет из ванной и не принесет мне Брианну. Но тут малышка как будто догадалась, о чем я думаю, и заверещала совсем уж отчаянно, пугающе захлебываясь криком. Я отбросила одеяло и вскочила на ноги, подталкиваемая паникой, схожей с той, которую испытывала во время воздушных атак во время войны.

Прохладный коридорчик привел меня в детскую к трехмесячной Брианне, лежавшей на спинке и оравшей во всю мощь своих младенческих легких. От недосыпа я плохо соображала и не сразу вспомнила, что оставляла малютку лежать на животике.

– Радость моя! Ты перевернулась! И сама?

Перепуганная своим смелым поступком, Брианна замахала розовыми кулачками и заорала еще громче, плотно закрыв глаза.

Я схватила ее, поглаживая спинку и приговаривая в покрытую рыжим пушком макушку:

– Радость моя, сокровище мое. Какая ты умная девочка!

– Что тут у нас? Что случилось?

Фрэнк появился из ванной, вытирая полотенцем голову, второе полотенце было повязано вокруг его бедер.

– Что-нибудь случилось с Брианной?

Он подошел к нам с обеспокоенным видом. По мере приближения родов мы оба нервничали. Фрэнк был раздражителен, а я перепугана, поскольку мы не представляли себе, как сложатся наши отношения после появления ребенка Джейми Фрэзера. Но когда нянечка взяла Брианну из колыбельки и вручила Фрэнку со словами «Вот она, папочкина дочурка», досады на его лице не было и следа. А уж после того, как он взглянул на крохотное, похожее на розовый бутон личико, его переполнили удивление и нежность. Не прошло и недели, как малютка окончательно пленила его.

Я повернулась к нему с улыбкой.

– Она перевернулась! Сама!

– Правда?

Он потер лицо, лучившееся восторгом.

– А не рано ли это для нее?

– То-то и оно, что рано. Если верить доктору Споку, ей предстоит перевернуться только через месяц!

– Ну и что он понимает, этот доктор Спок? Иди-ка сюда, маленькая красавица, поцелуй папочку, раз уж ты такая несусветная умница.

Он поднял нежное маленькое тельце в удобных розовых ползунках и поцеловал в носик-кнопочку. Брианна чихнула, и мы оба рассмеялись.

Но тут мой смех оборвался: до меня дошло, что я рассмеялась в первый раз почти за год. И более того, мы в первый раз смеялись вместе с Фрэнком.

Он тоже это понял – мы встретились взглядами над макушкой головки Брианны. Его мягкие карие глаза были полны нежности. Я улыбнулась ему слегка нерешительно и неожиданно осознала, что он почти голый: вода капельками скатывалась по его мускулистым плечам и поблескивала на гладкой загорелой коже груди.

Это ощущение домашнего блаженства прервал резкий запах с кухни.

Кофе!

Бесцеремонно сунув Бри мне в руки, Фрэнк бросился на кухню, оставив оба полотенца кучей у моих ног. Улыбнувшись при виде сверкнувших ягодиц, контрастно белых по сравнению с загорелой спиной, я двинулась следом, прижимая к себе малышку.

Обнаженный Фрэнк стоял у раковины, над которой поднимался пахучий пар от обгоревшего кофейника.

– Может быть, чай? – спросила я, ловко пристроив Брианну на бедро одной рукой и шаря другой в кухонном шкафчике. – Правда, листового с апельсиновым ароматом уже не осталось, есть только «Липтон» в пакетиках.

Фрэнк скорчил гримасу: англичанин до мозга костей, он скорее стал бы пить воду из унитаза, чем чай из пакетиков. «Липтон» оставила миссис Гроссман, женщина, которая приходила убирать раз в неделю и которая, напротив, считала рассыпной листовой чай гадким месивом.

– Нет, я выпью чашечку кофе по пути в университет. Кстати, ты не забыла, что сегодня вечером мы ждем к ужину декана с женой? Миссис Хинчклиф принесет подарок для Брианны.

– О, верно, – откликнулась я без энтузиазма.

Мне уже доводилось встречаться с Хинчклифами, и особого желания повторять этот опыт не было, однако жизнь не состоит из сплошных радостей. Мысленно вздохнув, я переместила ребенка на другую сторону и стала нашаривать в выдвижном ящике карандаш, чтобы составить список нужных продуктов.

Брианна зарылась носиком в мой пушистый красный халат, похныкивая и производя недвусмысленные чмокающие звуки.

– Не может быть, чтобы ты опять проголодалась, – сказала я ее макушке. – И двух часов не прошло, как тебя кормили.

Впрочем, в ответ на ее причмокивание из моей груди уже начинало сочиться молоко, и я, присев, распахнула халат.

– А вот миссис Хинчклиф говорила, что нельзя кормить детей всякий раз, когда они хнычут, – заметил Фрэнк. – Если не приучить их к режиму, они становятся избалованными.

Я не в первый раз слышала мнение миссис Хинчклиф о воспитании детей.

– Значит, моя малютка вырастет избалованной, – холодно обронила я, не глядя на Фрэнка.

Маленькие розовые губки впились в сосок, и Брианна принялась с аппетитом чмокать. Мне было известно, что миссис Хинчклиф считает кормление грудью вульгарным и антисанитарным, но, навидавшись здоровых и крепких младенцев восемнадцатого века, не знавших другого способа кормления, я придерживалась на сей счет иного мнения.

Фрэнк вздохнул, но спорить со мной не стал, а спустя мгновение бочком двинулся к двери.

– Ну тогда, – чуть сконфуженно проговорил он с порога, – увидимся около шести, ладно? Может, мне проехаться по магазинам, что-нибудь прихватить, если ты не собираешься выходить?

– Не надо, я справлюсь, – сказала я с улыбкой.

– Ну хорошо.

Он замешкался на пороге, а я, усадив Бри поудобнее на коленях и пристроив ее головку на локтевом сгибе моей руки, подняла на него глаза и вдруг поняла, что он пристально смотрит на мою обнаженную грудь. Я скользнула взглядом вниз по его телу и при виде явных признаков возбуждения склонила голову над малюткой, чтобы спрятать вспыхнувшее лицо.

– До свидания, – пробормотала я.

Он постоял еще немного, наклонился и коснулся поцелуем моей щеки, заставив ощутить беспокойную близость его обнаженного тела.

– До свидания, Клэр, – тихо произнес Фрэнк. – До вечера.

Он больше не заходил на кухню до ухода, поэтому у меня была возможность закончить кормление Брианны и привести собственные чувства в относительную норму.

Я не видела Фрэнка обнаженным с тех пор, как вернулась, он всегда одевался в ванной или в кабинете. И он не пытался поцеловать меня до сегодняшнего робкого касания губами. Еще во время беременности акушерка предупредила о высокой степени риска в случае возможной близости, поэтому вопрос о том, чтобы Фрэнк делил со мной постель, отпал сам собой. Да и я к этому не была расположена.

Мне следовало бы предвидеть, что рано или поздно ситуация изменится. Но сперва я была слишком поглощена горем. Потом меня охватила апатия по отношению ко всему, кроме собственного растущего живота и предстоящего материнства. Ну а после рождения Брианны я жила от одного кормления до другого, поскольку те мгновения, когда ко мне прижималось ее крохотное тельце, даровали покой и счастье краткосрочного забвения.

Фрэнк тоже нянчился с девочкой, с удовольствием играл с ней, а порой они засыпали вместе в его кресле – долговязый мужчина и крошечная девчушка, прижавшаяся розовой щечкой к его груди. Но друг друга мы с Фрэнком не касались да и не разговаривали ни о чем, кроме домашних проблем и Брианны.

Ребенок был объектом нашего общего внимания, через который мы могли общаться, держа друг друга на расстоянии вытянутой руки. Но похоже, для Фрэнка это расстояние начинало казаться недостаточно близким.

В физическом плане препятствий к близости не существовало: неделю назад во время очередного осмотра доктор лукаво подмигнул мне и, погладив по ягодице, заявил, что я могу возобновить отношения с мужем в любое время.

Для меня было очевидно, что после моего исчезновения Фрэнк не вел монашеской жизни. В свои почти пятьдесят он по-прежнему оставался худощавым, мускулистым и гибким. Весьма привлекательный смуглый мужчина. На вечеринках и коктейлях женщины роились вокруг него, как пчелы вокруг горшка с медом, издавая легкое жужжание сексуального возбуждения.

На одной корпоративной вечеринке мое внимание привлекла девица, уныло стоявшая в углу и таращившаяся на Фрэнка поверх своего бокала. Позже она ударилась в слезы и бессвязную пьяную болтовню, и две подруги проводили ее домой. Уходя, они кидали сердитые взгляды то на Фрэнка, то на меня, молча стоявшую рядом с ним в просторном платье для беременных.

Впрочем, он вел себя тактично. Ночевал всегда дома и старался, чтобы на его воротничках не оставалось следов губной помады. Теперь, похоже, ему пришло в голову вернуться домой в полном смысле этого слова. И наверное, он имел право ожидать от меня исполнения супружеского долга, ведь я снова была его женой.

Оставалась только одна проблема. Вовсе не к Фрэнку устремлялись мои помыслы, когда мне случалось проснуться посреди ночи. Не его гладкое гибкое тело являлось в снах и возбуждало так, что я просыпалась вся в поту, дрожащая от полузабытых прикосновений, испытать которые наяву уже не надеялась.

– Джейми, – шептала я. – О Джейми!

Слезы вспыхивали в свете утренней зари, как жемчуга и бриллианты, красуясь на нежном рыжем пушке, покрывавшем головку моей малютки.

Увы, этот день не задался. У Брианны расстроился животик. Она без конца пачкала пеленки, верещала, и ее каждые несколько минут приходилось брать на руки. Но и на руках девочка возбужденно вертелась, то и дело отрыгивая, и у меня на одежде оставались липкие пятна. К одиннадцати часам мне трижды пришлось сменить блузку.

Неудобный бюстгальтер для кормящих мам натирал под мышками, в то время как остававшиеся открытыми соски раздражал холод. В довершение всех этих радостей когда я, пересиливая себя, занялась уборкой, под полом что-то лязгнуло и отопление со слабым вздохом отключилось.

– Нет, на следующей неделе меня не устроит! – рявкнула я в трубку, разговаривая с мастером обслуживающей компании.

Стылый февральский туман, висевший за окнами, так и норовил просочиться под подоконником и завладеть помещением.

– На градуснике у нас шесть градусов, а у меня трехмесячный ребенок!

Ребенок полулежал в детском стульчике, закутанный во все свои одеяльца, и вопил, как ошпаренный кот. Не обращая внимания на брюзжание человека на другом конце, я поднесла трубку к широко открытому рту Брианны и подержала несколько секунд.

– Слышите? – требовательно спросила я, снова поднеся трубку к своему уху.

– Хорошо, леди, – уступил мастер. – Я подъеду сегодня во второй половине дня, где-то между двенадцатью и шестью.

– Двенадцатью и шестью? А нельзя ли немного поточнее? Мне нужно выйти в магазин, – возразила я.

– Леди, вы не единственная в этом городе, у кого сдохла печка, – непреклонно сказал мастер и повесил трубку.

Я посмотрела на часы – одиннадцать тридцать. Сделать за оставшееся время необходимые покупки и вернуться домой нечего и мечтать, тем более что хождение по магазинам с грудным младенцем по части требований к оснащению и затратам энергии может быть приравнено к экспедиции в дикие джунгли Борнео.

Стиснув зубы, я позвонила в отдел доставки дорогого супермаркета, заказала необходимые продукты для ужина и снова занялась дочкой, уже побагровевшей от крика и успевшей снова обделаться.

– Сейчас, моя маленькая. Вот подотремся, и ты будешь чувствовать себя гораздо лучше, – приговаривала я, вытирая с покрасневшей попки Бри коричневатую слизь.

Она выгнула спинку, стараясь ускользнуть от влажной салфетки, и разоралась еще пуще. За салфеткой последовали слой вазелина и чистая пеленка, десятая за день. Грузовичок, развозящий чистые пеленки, появится не раньше завтрашнего дня, а весь дом провонял аммиаком.

– Ну же, сладкая моя, все в порядке, не хнычь.

Я пристроила ее к себе на плечо, поглаживая, но писк не умолкал. Впрочем, трудно винить малышку, когда ее бедная попка воспалилась. Лучше всего было бы положить ее голенькой на полотенце, но в связи с отключением отопления этот вариант отпадал. Мы с ней обе были одеты в свитера и тяжелые зимние пальто, что делало частые кормления еще более затруднительными, чем обычно: чтобы достать грудь, требовалось несколько минут, и все это время малютка надрывалась от плача.

Если Брианна и засыпала, то лишь на несколько минут. Соответственно и мне не удавалось вздремнуть. Часа в четыре мы вроде бы заснули по-настоящему, но не прошло и четверти часа, как нас разбудил громкий стук – в дверь барабанил прибывший по вызову ремонтник со здоровенным разводным ключом.

Одной рукой я прижимала к себе дитя, другой пыталась готовить ужин. При этом в одном моем ухе звенел детский плач, а в другом звякали металлические инструменты.

– Ну, леди, навек не поручусь, но сейчас тепло у вас будет, – заявил, вытирая со лба пятно сажи, неожиданно появившийся ремонтник.

Он наклонился вперед, чтобы посмотреть на Брианну, которая в момент относительного затишья лежала у меня на плече и, громко причмокивая, сосала палец.

– Ну и как пальчик на вкус, сладенький? – осведомился он и, выпрямившись, добавил: – Знаете, говорят, что нельзя разрешать им сосать пальцы. От этого зубы растут криво, и потом приходится выправлять их фиксаторами.

– Вот как? – процедила я. – Сколько я вам должна?

Спустя полчаса курица, фаршированная и политая соком, в окружении измельченного чеснока, веточек розмарина и долек лимона лежала на сковороде. Быстро спрыснув маслянистую кожицу лимонным соком и проткнув ее палочкой, я наконец получила время, чтобы переодеться самой и переодеть Брианну. Кухня выглядела так, как будто в ней побывали незадачливые грабители, искавшие спрятанные ценности: все шкафы нараспашку, ящики выдвинуты, утварь разбросана по всем горизонтальным поверхностям. Я со стуком захлопнула пару шкафчиков, а потом и дверь на кухню, понадеявшись, что миссис Хинчклиф, даже при отсутствии у нее хороших манер, в закрытую кухню не полезет.

Фрэнк купил для Брианны новое розовое платьице. Нарядная вещица, но многослойный кружевной воротничок вызывал у меня сомнения: казалось, что эти кружева слишком непрочные и будут раздражать шейку.

– Ну что ж, попробуем, – сказала я ей. – Папа хочет, чтобы ты выглядела красавицей. Давай постараемся не слюнявить платьице, хорошо?

Брианна в ответ закрыла глазки, поднатужилась и отрыгнула, как мне показалось, с особенным усердием.

– Вот и молодец! – похвалила я, покривив душой.

Теперь мне предстояло поменять простынку в колыбельке, но, по крайней мере, отрыжка не усилила понос.

Устранив беспорядок и приладив свежий подгузник, я встряхнула розовое платьице, но прежде чем надеть его на малышку, тщательно вытерла сопли и слюни с личика. Она при этом моргала и радостно гукала, размахивая кулачками.

Я услужливо нагнула голову и боднула ее в животик, вызвав бурю восторга, выразившегося в еще более громком повизгивании. Мы проделали это еще пару раз, а потом принялись за мучительную работу по надеванию розового платьица.

Брианне затея не понравилась – жалобы начались, стоило продеть головку в вырез, а когда я стала засовывать пухленькие ручки в пышные рукавчики, она дернулась и издала пронзительный крик.

– В чем дело? – спросила я, переполошившись, поскольку уже научилась различать значение издаваемых ею звуков и поняла, что этот крик свидетельствует об испуге и боли. – Что случилось, дорогая?

Теперь она просто надрывалась от плача. Я торопливо перевернула ее и погладила по спинке, думая, что у нее опять нелады с животиком, но это не помогло. Пришлось снова взять барахтающуюся малышку на руки, и тут, поскольку она размахивала ручонками, я заметила на внутренней стороне одной ручки длинную красную царапину. В платьице осталась булавка и поцарапала ее, когда я вдевала ручку в рукав.

– Ой, малышка! Ой, прости! Прости мамочку!

Со слезами на глазах я отцепила и вытащила гадкую булавку, прижала Брианну к плечу, поглаживая, успокаивая и мучаясь чувством вины. Конечно, я не хотела сделать ей больно, но она-то этого знать не могла.

– Ох, радость моя, – лепетала я. – Теперь все в порядке. Да, мамочка любит тебя, все хорошо.

Ну почему я не подумала о том, чтобы проверить булавки? И вообще, какому извергу пришло в голову упаковывать одежду для младенцев, используя булавки?

Разрываясь между яростью и отчаянием, я надела-таки платьице на Брианну, вытерла ей подбородок, отнесла ее в спальню, уложила на свою кровать и только после этого торопливо переоделась, надев приличную юбку и свежую блузку.

Дверной колокольчик зазвенел, когда я натягивала чулки. На одной пятке оказалась дырка, но времени на то, чтобы переодеться, не оставалось. Я сунула ноги в тесные туфельки из крокодиловой кожи, схватила Брианну и пошла открывать дверь.

На пороге стоял Фрэнк, слишком нагруженный пакетами, чтобы достать ключи. Свободной рукой я забрала у него бо́льшую часть пакетов и положила их на столик в прихожей.

– Ужин готов, дорогая? Я принес новую скатерть и салфетки – подумал, что наши старые малость пообтрепались. И вино, конечно.

Он с улыбкой поднял бутылку, потом наклонился вперед, пригляделся ко мне и нахмурился, заметив растрепанные волосы и только что заляпанную отрыгнутым молоком блузку.

– Клэр, Клэр, – покачал головой Фрэнк. – Неужели ты не могла чуточку привести себя в порядок? У тебя ведь нет особых дел, ты целый день дома, что же ты не могла уделить несколько минут…

– Нет, – сказала я довольно резко.

Сунула ему в руки Брианну, которая тут же возобновила капризное хныканье.

– Нет, – повторила я и забрала из его руки бутылку с вином. – Нет! – крикнула я, топнув ногой, и замахнулась бутылкой, а когда он увернулся, вмазала ею по дверному косяку, облив порог «Божоле» и осыпав пол поблескивающими на свету стеклянными осколками.

Разбитая бутылка полетела в азалии, а я без пальто помчалась по дорожке в зябкий туман. У поворота я пробежала мимо удивленных Хинчклифов, явившихся на полчаса раньше, скорее всего чтобы застать меня в разгаре подготовки к их визиту.

Ну что ж, надеюсь, сегодняшний ужин им понравится.

Я ехала сквозь туман без всякой цели. Автомобильный обогреватель обдувал мне ноги, пока я не начала отпускать газ. Намерения вернуться домой у меня не было, но куда в таком случае податься? В ночное кафе?

И тут до меня дошло, что сегодня пятница и дело идет к полуночи. Да, мне есть куда направиться. Я повернула обратно к пригороду, где мы жили, к церкви Святого Финбара.

В это время часовня во избежание вандализма и грабежа была закрыта, но для припозднившихся верующих под дверной ручкой находился кодовый замок с пятью пронумерованными кнопками. Прихожанин, знающий код, мог попасть внутрь на законных основаниях. Войдя, нужно было отметиться в лежащем у алтаря регистрационном журнале.

– Святой Финбар? – помнится, недоверчиво переспросил Фрэнк, впервые услышав от меня про эту церквушку. – Нет такого святого. И быть не может.

– А вот и есть, – не без самодовольства возразила я. – Ирландский епископ двенадцатого века.

– А, ирландский, – с облегчением протянул Фрэнк. – Тогда понятно. Но чего я не могу понять, – сказал он, стараясь быть тактичным, – так это… э-э… зачем?

– Что «зачем»?

– Зачем тебе посещать эту церковь? Ты никогда не отличалась религиозностью, набожности в тебе не больше, чем во мне. У тебя нет привычки ходить к мессе или там причащаться. Отец Беггс каждую неделю спрашивает меня, где ты.

Я покачала головой.

– По правде говоря, Фрэнк, мне трудно тебе это объяснить. Я хожу туда, потому что… чувствую такую потребность.

Я беспомощно воззрилась на него, не зная, как объяснить все доходчиво.

– Там… там царит покой, – сказала я наконец.

Фрэнк открыл рот, как будто хотел продолжить разговор, но отвернулся и покачал головой.

Там действительно царил покой. Парковка у церкви была пуста, не считая одной-единственной машины припозднившегося верующего, поблескивавшей под фонарями обезличенным черным цветом. Войдя внутрь, я записала мое имя в журнал и прошла вперед, тактично кашлянув, чтобы дать знать пришедшему для поздней молитвы человеку о своем присутствии.

Я опустилась на скамью позади плотного мужчины в желтой куртке-ветровке. Он почти тут же поднялся, преклонил колени перед алтарем, повернулся и направился к двери, коротко кивнув, когда проходил мимо меня.

Дверь со скрипом закрылась, и я осталась одна. Две большие белые алтарные свечи горели в неподвижном воздухе ровно, без вспышек. В сверкающей золотистой дароносице лежало несколько облаток. Я закрыла глаза и некоторое время просто прислушивалась к тишине.

В голове сумбурным водоворотом крутились события сегодняшнего дня. Будучи без пальто, я даже после короткого пути через парковочную площадку тряслась от холода, но мало-помалу отогрелась, и сжатые на коленях руки расслабились.

В конце концов, как обычно здесь и случалось, я перестала о чем-либо думать. Уж не знаю, то ли в присутствии вечности остановилось само время, то ли на меня навалилась вселенская усталость. Так или иначе, чувство вины из-за Фрэнка унялось, мучительная тоска по Джейми уменьшилась, и даже непрекращающееся давление материнства на мои эмоции снизилось до уровня фонового шума, сделавшись не громче медленного, равномерного и успокаивающего в темноте часовни биения сердца.

– Господи, – прошептала я, – отдаю на Твою милость душу твоего слуги Джеймса.

«И мою», – мысленно добавила я.

Я сидела там не шевелясь, глядя на мерцающий отблеск пламени свечи на золоченой поверхности дароносицы, пока позади не послышались тихие шаги. Кто-то вошел и со скрипом опустился на церковную скамью. Люди приходили сюда постоянно, днем и ночью. Благословенный алтарь никогда не оставался в одиночестве.

Я посидела еще несколько минут, потом соскользнула с церковной скамьи, в свою очередь поклонилась алтарю и, уже направляясь к выходу, увидела, как фигура в заднем ряду, в тени статуи святого Антония, зашевелилась. Человек встал и двинулся по проходу мне навстречу.

– Что ты здесь делаешь? – прошипела я.

Фрэнк кивнул в сторону нового молящегося, уже преклонившего колени, и, взяв меня за локоть, повел наружу.

Я подождала, пока дверь часовни не закрылась позади нас, а потом вырвалась и развернулась лицом к нему.

– В чем дело? – раздраженно спросила я. – Ты зачем сюда притащился?

– Я беспокоился за тебя.

Он указал на пустую парковочную площадку, где его большой «бьюик» угнездился, словно защищая мой маленький «форд».

– Одинокой женщине разгуливать по ночам в этой части города небезопасно. Я пришел, чтобы проводить тебя домой. Вот и все.

Он не заговорил о Хинчклифах или об ужине, и мое раздражение растаяло.

– О! – сказала я. – А как же Брианна?

– Я попросил старую миссис Мансинг, соседку, приглядеть за ней, подойти, если малышка заплачет. Но она, похоже, крепко заснула и вряд ли потревожит старушку. А теперь пойдем, на улице холодно.

Так и было. Холодный ветер дул со стороны бухты, закручиваясь студеными кольцами вокруг фонарных столбов, и я в своей тонкой блузке зябко поежилась.

– Значит, увидимся дома.

Когда я вошла проведать Брианну, меня окутало ласковое тепло детской. Малышка все еще спала, но беспокойно, ворочая рыжей головкой из стороны в сторону, причмокивающий ротик открывался и закрывался, как у дышащей рыбки.

– Она проголодается, – прошептала я Фрэнку, который зашел в детскую вслед за мной и заглядывал мне через плечо, с любовью взирая на дочурку. – Лучше я покормлю ее сейчас, прежде чем лягу спать. Глядишь, тогда она подольше поспит утром.

– Я дам тебе чего-нибудь горяченького попить, – сказал он и, когда я взяла на руки сонный теплый сверток, исчез за кухонной дверью.

Она насытилась, отсосав молоко только из одной груди. Ленивый ротик медленно оторвался от соска, пушистая головка снова тяжело опустилась мне на руку, и, как ни старалась я побудить ее поесть из другой груди, все было тщетно. В конце концов мне пришлось отступиться. Я уложила ее в кроватку и поглаживала по спинке, пока она, слегка отрыгнув, не погрузилась в спокойный, сытый, благостный сон.

– Ну, похоже, это на всю ночь?

Фрэнк накрыл ее детским одеяльцем, разрисованным желтыми кроликами.

– Похоже на то.

Я откинулась назад в кресле-качалке, слишком усталая и душой и телом, чтобы встать. Фрэнк подошел ко мне и остановился за спиной, его рука легко опустилась на мое плечо.

– Значит, он умер? – прозвучал мягкий вопрос.

«Я же говорила тебе!» – чуть было не вырвалось у меня, но я осеклась, закрыла рот и лишь кивнула, медленно раскачиваясь в кресле и глядя на темную кроватку с ее крохотной обитательницей.

Мою правую грудь болезненно распирало от молока, и было понятно, что, несмотря на всю усталость, мне, прежде чем уснуть, придется этим заняться. Со вздохом покорности судьбе я взялась за молочный отсос, нелепое с виду резиновое приспособление. Пользоваться им было неудобно во всех смыслах, однако лучше сделать это сейчас, чем час спустя проснуться от распирающей боли в липкой от просочившегося молока рубашке.

Я махнула рукой, отсылая Фрэнка.

– Иди, это займет всего несколько минут, но без этого не обойтись…

Вместо того чтобы уйти или ответить, он забрал у меня резиновую грушу и положил ее на стол. Действуя как будто сама по себе, без вмешательства сознания, его рука медленно поднялась в теплом темном воздухе детской и нежно обхватила мою набухшую грудь.

Он наклонил голову и осторожно приник губами к моему соску. Ощутив болезненный, но приятный отток молока, я застонала, непроизвольно опустив ладонь на затылок Фрэнка, плотнее прижала его лицо к груди и выдохнула:

– Сильнее.

Его губы были ласковы и мягки, ничего общего с безжалостной хваткой крепких беззубых десен ребенка, вцеплявшихся в грудь с неутолимой жадностью.

Не отрываясь от груди, Фрэнк опустился на колени, и на меня накатила волна нежности, какую, как мне подумалось в тот миг, мог ощущать Господь при виде поклоняющегося Ему народа. Пелена усталости заставляла меня воспринимать все происходящее в замедленном темпе, как будто мы находились под водой. Руки Фрэнка двигались медленно, словно колышущиеся в подводных течениях морские водоросли. С требовательной, настойчивой нежностью морской волны они подняли меня и уложили, словно на прибрежный песок, на коврик детской. Я закрыла глаза, отдаваясь на волю этой волны.

* * *

Парадная дверь старого пасторского дома открылась со скрипом ржавых петель, возвестив о возвращении Брианны Рэндолл. Роджер моментально вскочил на ноги и устремился в холл на звук девичьих голосов.

– Фунт самого лучшего сливочного масла – вот что ты велела мне спросить. Я так и сделала. Ну а что, если бы я попросила не самого лучшего, а?

Брианна передавала пакеты Фионе, смеясь и разговаривая одновременно.

– Ну, если ты купила его у того старого негодника Уиклоу, так оно не то что не самое лучшее, но самое худшее, – перебила ее Фиона. – О, да ты прихватила и корицу, вот это здорово! Тогда я испеку булочки с корицей. Хочешь посмотреть, как я их делаю?

– Да, но сперва я хочу поужинать. Умираю с голоду!

Брианна встала на цыпочки, с надеждой принюхиваясь к ароматам, доносящимся из кухни.

– И что там готовится? Случайно, не знаменитый шотландский хаггис – ливер в телячьем рубце?

– Хаггис! Ну и глупышка же ты, англичаночка! Весной хаггис не готовят! Мы готовим его по осени, когда режут скот.

– Значит, я англичаночка? – Похоже, Брианна пришла в восторг от этого словечка.

– Ну конечно, глупышка. Но я все равно тебя люблю.

Фиона рассмеялась, глядя снизу вверх на Брианну, которая возвышалась над миниатюрной шотландской девушкой почти на фут. Рядом с очаровательной пухленькой девятнадцатилетней Фионой стройная высокая Брианна походила на резную готическую статую. Длинный прямой нос и светящиеся под стеклянным куполом золотисто-рыжие волосы усиливали впечатление: казалось, будто она сошла со страниц средневекового манускрипта, украшенного столь живыми и яркими рисунками, что для них и тысяча лет – не время.

Роджер заметил, что стоявшая рядом с ним Клэр смотрит на дочь с выражением, в котором были перемешаны любовь, гордость и что-то еще – может быть, воспоминания? Он понял с легким потрясением, что Джейми Фрэзер, должно быть, отличался не только огромным ростом и рыжей шевелюрой викинга, но, скорее всего, и мощной аурой, что и передал своей дочери.

Это весьма примечательно, подумал он. Вроде бы Брианна не говорила и не делала ничего необычного, но привлекала к себе людей, не прилагая к тому ни малейших усилий. Было в ней нечто притягательное, почти магнетическое, вовлекавшее каждого в ее орбиту.

Как, например, сейчас притянуло его. Брианна обернулась, улыбнулась ему, и он, сам не заметив как, оказался так близко от нее, что теперь отчетливо видел бледные веснушки на высоких скулах и улавливал запах трубочного табака, впитанный ее волосами после прогулки по магазинам.

– Привет, – сказал он с улыбкой. – Ну как, повезло тебе с материалами о кланах или ты вместо этого валяла дурочку с Фионой?

– Дурочку валяла? – Глаза Брианны сузились, превратившись в лукавые голубые треугольники. – Сначала я вам англичаночка, а теперь и дурочка. Интересно, как вы, шотландцы, называете человека, если хотите выразить к нему доброе отношение?

– Дор-р-р-рогуш-ш-ша, – ответил он, преувеличенно прокатив «р» и потянув «ш», отчего обе девушки рассмеялись.

– Вы говорите как абердинский терьер, когда он не в духе, – заметила Клэр. – Но и правда, Бри, нашла ты в библиотеке горных кланов что-нибудь полезное?

– Много чего, – ответила Брианна, роясь в стопке фотокопий, которую она выложила на столик в прихожей. – Большую часть документов, пока они делали копии, мне удалось прочесть. Вот самая интересная история.

Она вытащила из стопки листок и передала его Роджеру.

Это была выдержка из сборника, посвященного преданиям шотландских горцев, статья о легенде под названием «Скачущий бочонок».

– Предания? – с сомнением сказала Клэр, вглядываясь через его плечо. – Это то, что нам нужно?

– Очень может быть, – рассеянно отозвался Роджер, поскольку внимательно читал листок и не мог сосредоточиться на разговоре и чтении одновременно. – Когда речь идет о шотландских горцах, бо́льшая часть истории устная, примерно до середины девятнадцатого века. А это значит, что рассказы о реальных людях и исторических событиях в этой традиции соседствуют и переплетаются с сугубо сказочными сюжетами вроде рассказов о водяных лошадях, привидениях или деяниях маленького народца. Ученые, которые записывали эти истории, тоже зачастую не могли разобраться, с какого рода рассказами имеют дело – порой это было сочетание факта и мифа, порой чистый вымысел, но случалось наткнуться и на описание реального исторического события. Вот это, например, – он передал листок Клэр, – не похоже на сказку. Здесь повествуется о том, как совершенно конкретный скальный откос в горной Шотландии получил свое нынешнее название.

Клэр заправила прядь волос за ухо и, склонив голову, начала читать, щурясь в смутном свете, пробивавшемся сквозь застекленный потолок. Фиона, выросшая в окружении пожелтевших бумаг и скучных хроник, ничуть не заинтересовалась очередным историческим документом и улизнула на кухню проследить, как дела с ужином.

– «Скачущий Бочонок, – прочитала Клэр. – Уступчатый каменистый склон над речушкой, получивший название в честь истории, связанной с лэрдом-якобитом и его слугой. Лэрд, один из немногих счастливчиков, сумевших спастись после поражения при Куллодене, с трудом добрался до своих владений, но почти семь лет ему пришлось жить на собственной земле, скрываясь в пещере, поскольку англичане рыскали по горной Шотландии, вылавливая беглых сторонников Карла Стюарта. Арендаторы лэрда верно хранили тайну его убежища, приносили ему в его укрытие еду и припасы и из осторожности, чтобы случайно не выдать его английским патрулям, которые частенько прочесывали этот район, даже между собой называли укрывавшегося мятежника не иначе как Серая Шляпа. Однажды паренек, который нес бочонок с элем вверх по склону холма к пещере лэрда, нарвался на отряд английских драгун. Он храбро отказался отвечать на их вопросы, а когда один из солдат вздумал было отобрать у него бочонок, уронил его, и бочонок, подпрыгивая, покатился вниз по откосу, скакнул в протекавшую внизу речушку и был унесен потоком».

Она оторвала глаза от листка и, вопросительно подняв брови, взглянула на дочь.

– А что особенного именно в этой истории? Мы знаем – или полагаем, – поправилась она, кивнув в сторону Роджера, – что Джейми спасся после Куллодена, но ведь спаслось и немало других людей. Что наводит тебя на мысль, будто именно Джейми и был этим лэрдом?

– Серая Шляпа, конечно, – ответила Брианна, словно удивившись столь нелепому вопросу.

– Что? – Роджер посмотрел на нее с недоумением. – При чем тут Серая Шляпа?

Вместо ответа Брианна взяла в щепотку прядь своих густых рыжих волос и помахала ими у него перед носом.

– Серая Шляпа, – нетерпеливо повторила девушка. – Почему арендаторы прозвали лэрда именно так? Да потому что, выходя из убежища, он всегда носил шляпу, чтобы его не могли узнать по бросающимся в глаза волосам. Ты же сама рассказывала, что англичане прозвали его Рыжим Джейми. Враги знали, что у него рыжие волосы, – ему пришлось скрывать их!

Роджер, потеряв дар речи, уставился на ее ниспадающие волнами, пламенеющие волосы.

– Возможно, ты права, – произнесла Клэр, сияя от воодушевления. – Они были точно такими, как у тебя, Бри.

Она потянулась и нежно погладила волосы Брианны. Девушка ответила ей ласковым взглядом.

– Я знаю, – сказала она. – Я думала об этом, пока читала, – пыталась увидеть его, понимаешь? – Она остановилась и прокашлялась, словно у нее вдруг застрял комок в горле. – Представила его себе скрывающимся в пустоши среди вереска: он прячется, а солнце отсвечивает от его волос. Ты говоришь, что он был изгнанником; мне подумалось… я просто подумала, что он наверняка очень хорошо умел… прятаться. Ну, от людей, которые хотели его убить, – тихо закончила девушка уже без прежней уверенности.

– Верно! – торопливо подтвердил Роджер, чтобы рассеять тень в глазах Брианны. – Это прекрасная догадка, но, наверное, мы сможем сказать точнее, если еще немного поработаем. Если найдем на карте этот Скачущий Бочонок…

– Ты что, за дурочку меня принимаешь? – обиженно буркнула Брианна. – Я об этом подумала. – Тень в глазах исчезла, вместо нее появилось выражение самодовольства. – Потому-то я так припозднилась: заставила библиотекаря вытащить все карты горной Шотландии, какие у них есть.

Она достала из стопки еще одну фотокопию и торжествующе ткнула пальцем в точку ближе к верхнему краю.

– Видите? Этот холм такой крохотный, что на большинстве карт его не обозначают, но на этой он есть. Вон там деревушка Брох-Мордха, которая, как говорила мама, неподалеку от усадьбы Лаллиброх, а вот холм.

Ее палец сдвинулся на четверть дюйма, указав на карте микроскопическую отметку.

– Видите? – повторила девушка. – Он вернулся в свое поместье Лаллиброх, где и скрывался.

– Не имея лупы, я поверю на слово, что тут написано «Скачущий Бочонок», – сказал, выпрямившись, Роджер и улыбнулся Брианне. – Ну, поздравляю. Похоже, ты нашла его, пусть и так далеко.

Брианна улыбнулась, но ее глаза подозрительно блестели.

– Ага, – тихо произнесла она, слегка прикоснувшись пальцем к двум листкам. – Это мой отец.

Клэр сжала руку дочери.

– Приятно видеть, что ты унаследовала не только волосы отца, но и сообразительность матери, – сказала она с улыбкой. – Пойдем и отпразднуем твое открытие за приготовленным Фионой ужином.

– Хорошая работа, – сказал Роджер Брианне, когда они вслед за Клэр направились к столовой. Его рука легко лежала на ее талии. – Тебе есть чем гордиться.

– Спасибо, – отозвалась она с улыбкой, но почти сразу к ней вернулась задумчивость.

– Что с тобой? – тихо спросил Роджер, остановившись в холле. – Что-то случилось?

– Нет, в общем, нет.

Она повернулась к нему, и он увидел, что между рыжими бровями залегла маленькая морщинка.

– Только… я задумалась, попыталась представить… Как ты думаешь, каково это было для него? Жить в пещере на протяжении семи лет? И что стало с ним потом?

Движимый порывом, Роджер наклонился вперед и коснулся этой милой морщинки поцелуем.

– Не знаю, дорогая, – сказал он. – Но возможно, мы это выясним.

Часть вторая

Лаллиброх

Глава 4

Серая шляпа

Лаллиброх, ноябрь 1752 года

Раз в месяц, когда кто-то из парнишек говорил ему, что это безопасно, он спускался в дом, чтобы побриться. Всегда по ночам, крадучись в темноте, как лис. Риск оставался, но бритье казалось ему необходимым, чтобы вконец не одичать, – оно являло собой символ продолжающейся связи с цивилизацией.

Словно тень, он проскальзывал в дверь кухни, где его встречала улыбка Айена или поцелуй сестры и начиналось таинство преображения. Таз с горячей водой стоял наготове, только что правленая бритва лежала на столе вместе с тем, чему предстояло послужить мылом для бритья. Иногда, когда кузен Джаред присылал посылку из Франции, это было настоящее мыло, чаще же полуобработанный щелоком жир, щипавший глаза.

Ощущение начала преображения приходило с первыми ароматами кухни – дразнящими, насыщенными и не имеющими ничего общего со ставшими привычными, разносимыми ветром запахами болота и леса, однако лишь по завершении ритуала бритья он снова начинал в полной мере чувствовать себя человеком.

Они научились не торопить его с разговором, терпеливо ждали, когда он побреется, и с пониманием относились к тому, что после месячного одиночества слова давались ему с трудом. И не потому, что ему нечего было сказать, скорее наоборот: слова устремлялись в горло и образовывали затор, каждое хотело успеть вырваться наружу за то короткое время, что имелось в его распоряжении. Ему необходимы были эти несколько минут тщательной подготовки, чтобы выверить и отобрать, с чего он начнет и к кому обратится.

Ему, конечно, было и что послушать, и о чем спросить – об английских патрулях в окрестностях, о политике, об арестах и судебных процессах в Лондоне и Эдинбурге. Но это потерпит, прежде всего надо потолковать с Айеном об усадьбе, с Дженни – о детях. Ну а если все сочтут это безопасным, то можно будет даже привести сонных детишек, чтобы они поздоровались со своим дядей, обнялись с ним, расцеловались и, нетвердо ступая, вернулись в постели.

– Скоро он станет мужчиной!

Первое, что сказал он во время сентябрьского визита, кивнув в сторону старшего ребенка Дженни, своего тезки. Десятилетний мальчик сидел за столом, отчетливо осознавая и достоинство своего нынешнего положения единственного мужчины дома, и бремя сопряженной с этим положением ответственности.

– Ага, чего мне не хватает, так это лишнего беспокойства из-за еще одного баламута, – съязвила его сестра, но как бы невзначай коснулась плеча сына с несомненной, противоречившей ее словам гордостью.

– Что слышно об Айене?

Три недели назад мужа его сестры в очередной, уже четвертый раз арестовали по подозрению в пособничестве якобитам и отправили в Инвернесс.

Дженни покачала головой и поставила перед ним накрытое блюдо, а когда сняла крышку, то от пирога сквозь проколотую в подрумянившейся корочке дырочку поднялся такой дух, что у него аж слюнки потекли.

– Беспокоиться не о чем, – сказала Дженни, выкладывая пирог ему на тарелку. Голос у нее был спокойный, но маленькая морщинка между бровями выдавала озабоченность. – Я послала Фергюса, чтобы он предъявил им акт переуступки и бумаги, данные Айену по увольнении из полка. Как только они удостоверятся, что он не лэрд Лаллиброха и, стало быть, взять с него нечего, его отпустят домой.

Бросив взгляд на сына, она взялась за кувшин с элем, добавив:

– И черта с два им удастся доказать, что малый ребенок – изменник и бунтовщик.

Голос ее был мрачен, но в нем ощущалась нотка удовлетворения, вызванная беспомощностью английского суда. Покрытый каплями дождя акт переуступки, подтверждавший передачу титула лэрда Лаллиброха от старшего Джейми к младшему, уже не раз фигурировал на процессах и срывал попытки короны конфисковать имение как собственность бунтовщика-якобита.

Однако всему приходит конец, наставало время покидать гостеприимный дом, и сразу за его порогом он начинал чувствовать, как вместе с домашним теплом и уютом от него уходит ощущение причастности к этому семейному миру. Иногда ему удавалось сохранять иллюзию на протяжении всего пути до пещеры, порой же она улетучивалась почти мгновенно, развеянная холодным, едко пахнувшим гарью ветром.

За высокогорным полем англичане сожгли три фермы. Хью Кирби и Джеффа Муррея схватили у очагов, вытащили наружу и пристрелили у порога собственных домов, не задав вопросов и не предъявив никаких официальных обвинений. Молодой Джо Фрэзер, предупрежденный увидевшей англичан женой, успел бежать и три недели жил с Джейми в пещере, пока солдаты не ушли из этого района, уведя с собой Айена.

В октябре он пообщался и со старшими мальчиками: Фергюсом, французским подростком, которого он забрал из притона в Париже, и Рэбби Макнабом, сыном кухарки, лучшим другом Фергюса.

Медленно проведя бритвой вниз по щеке и вокруг челюсти, он вытер покрытое мыльной пеной лезвие о край бритвенного тазика и тут краешком глаза приметил Рэбби Макнаба, следящего за процессом с восхищенным и чуточку завистливым выражением. Слегка повернувшись, он увидел, что трое парнишек: Рэбби, Фергюс и юный Джейми – все таращатся на него с приоткрытыми ртами.

– Неужто вы раньше не видели, как бреется мужчина? – спросил он, подняв брови.

Рэбби с Фергюсом переглянулись, но ответ предоставили официальному владельцу усадьбы.

– Ну… да, дядя, – пробормотал он, краснея. – Но… я хочу сказать…

Он слегка запнулся и покраснел еще пуще.

– Когда моего папы нет, да и даже когда он дома, мы нечасто видим, как он бреется, и… ну… у тебя столько волос на лице, дядя, после целого месяца… и мы так рады видеть тебя снова и…

И тут Джейми совершенно неожиданно пришло в голову, что мальчишки, должно быть, видят в нем чрезвычайно романтическую фигуру. Живет один в пещере, выходит в темноте, чтобы поохотиться, появляется в ночи из тумана грязный, дико заросший, весь покрытый ярко-рыжей порослью. Да, в их возрасте кажется, что быть изгоем и скрываться в вересковой пустоши в сырой тесной пещере – это чудесное приключение. В пятнадцать, шестнадцать и десять лет они не имеют представления об изводящем чувстве вины, горечи одиночества или бремени ответственности, от которого невозможно освободиться.

В каком-то смысле они, наверное, понимают, что такое страх. Страх перед пленом, болью, страх смерти. Но боязнь одиночества, постоянного, чреватого безумием пребывания с самим собой, – это совсем другое дело. Как и непреходящая тревога о том, как бы не навлечь беду на них. Впрочем, уж об этом-то они или вовсе не задумывались, или со свойственной юности беспечной уверенностью в собственном бессмертии просто отмахивались.

– Ну ладно, – сказал он, небрежно повернувшись к зеркальцу, когда юный Джейми, запнувшись, умолк. – Мужчина для того и рождается, чтобы познать печаль и обрасти бакенбардами. Это одно из проклятий Адама.

– Адама?

Фергюс был явно озадачен, в то время как остальные его товарищи притворялись, будто понимают, о чем говорит Джейми. Фергюсу же стесняться было нечего: для него, иностранца, неведение считалось простительным.

– Его самого, праотца Адама.

Джейми вобрал верхнюю губу и деликатно поскреб бритвой под носом.

– Вначале, когда Господь сотворил человека, подбородок Адама был лишен растительности, как и у Евы. И тела у обоих были гладкими, словно у новорожденных младенцев, – добавил он, заметив, как взгляд племянника метнулся в сторону паха Рэбби.

Хотя борода у Рэбби еще не росла, легкий темный пушок над верхней губой наводил на мысль о растительности в других местах.

– Но стоило им, когда ангел с огненным мечом изгнал их из Эдема, оказаться за воротами райского сада, как подбородок Адама начал чесаться и на нем выступила щетина. С тех пор мужчина обречен на бритье.

Джейми закончил брить собственный подбородок и театрально поклонился своим слушателям.

– Ну а что насчет остальных волос? – спросил Рэбби. – Вы ведь не бреете там!

Юный Джейми при этой мысли прыснул, снова залившись краской.

– Слава богу, что в тех местах, которые не на виду, можно обойтись без бритья, – невозмутимо отозвался его старший тезка. – А то для этого потребовалась бы чертовски твердая рука. Правда, зеркало не понадобилось бы.

Все расхохотались.

– А как насчет леди? – спросил Фергюс.

На слове «леди» его голос сорвался, что вызвало новый взрыв смеха.

– Конечно, у les filles[1], девиц, там тоже есть волосы, но они их не бреют. Обычно не бреют, – поспешно поправился он, видимо припомнив что-то из своей прошлой жизни в борделе.

Шаги в коридоре известили Джейми о приближении сестры.

– Ну, у леди это вовсе даже и не проклятие, – заявил он своей восхищенной аудитории, взяв тазик и аккуратно выплеснув содержимое через открытое окно. – Бог даровал им некую растительность в утешение мужчинам. Когда вам, джентльмены, выпадет привилегия увидеть женщину не обремененной одеждой, – он взглянул через плечо на дверь и доверительно понизил голос, – вы заметите, что волосы там растут в форме стрелы, указывающей направление, смекаете? Чтобы бедный невежественный мужчина не сбился с верного пути.

Он с важным видом отвернулся от затыкавших себе рты, корчившихся от хохота мальчишек и неожиданно устыдился, увидев медленно шедшую вперевалку беременную сестру, которая несла поднос с его ужином поверх уже основательно выступавшего живота. Собственные шутки, произнесенные ради минутного чувства товарищества, вдруг показались ему оскорбительными и неуместными.

– Тихо! – рявкнул он.

Смех оборвался, мальчишки уставились на него в недоумении. Он поспешил вперед, забрал поднос у Дженни и поставил его на стол.

Вкуснейшее блюдо из козлятины и бекона издавало такой запах, что у Фергюса нетерпеливо задергался кадык. Джейми знал, что к его приходу они выставляют на стол самое лучшее, специально прибереженное для него. Чтобы понять это, было достаточно взглянуть на их исхудалые лица. Конечно, приходя сюда, он приносил с собой мясо попавших в силки кроликов или куропаток, порой гнездо с яйцами ржанки, но этого, разумеется, никак не могло хватить для дома, где кормились не только хозяева и слуги, но также семьи погибших Кирби и Муррея. По крайней мере, до весны вдовы и дети его арендаторов должны потерпеть, а ему необходимо сделать все от него зависящее, чтобы прокормить их.

– Сядь рядом со мной, – сказал он Дженни, взял ее за руку и мягко подвел к сиденью на лавке рядом с собой.

Та удивилась – обычно в его приходы она прислуживала ему, – но и определенно обрадовалась. Час был поздний, и темные круги под глазами Дженни выдавали ее усталость.

Отложив себе изрядную порцию козлятины, Джейми решительно поставил тарелку перед сестрой.

– Но это все для тебя! – возразила Дженни. – Я уже поела.

– Недостаточно, – отрезал он. – Тебе нужно больше, ты ведь на сносях и должна есть за двоих, – вдохновенно добавил Джейми, зная, что сестра не сможет отказаться поесть ради младенца, которого носит.

И верно. Чуть поколебавшись, Дженни приступила к трапезе.

Стоял ноябрь, холод пробирался сквозь его тонкую рубашку и штаны, но он почти не замечал этого, сосредоточившись на выслеживании. Небо было затянуто облаками, но тонкие барашки пропускали лунное сияние, так что света хватало.

Слава богу, что не было дождя: сквозь шум дождевых капель невозможно слышать, а острый запах мокрой листвы забивает запах животных. Его обоняние за долгие месяцы жизни на открытом воздухе обрело почти болезненную остроту, и теперь, когда он наведывался в усадьбу, домашние запахи чуть не сшибали его с ног.

Он находился недостаточно близко, чтобы уловить мускусный запах, но услышал шорох, выдавший оленя, вздрогнувшего в тот миг, когда он учуял охотника. Животное замерло, превратившись в одну из теней, колышущихся на склоне холма под мчавшимися по небу облаками.

Как можно медленнее Джейми повернулся в том направлении, где его слух зафиксировал шорох. В руках у него был лук со стрелой наготове. Если будет возможность сделать выстрел, то только один, после того как олень сорвется с места.

Да, там! Его сердце подпрыгнуло, когда он увидел торчавшие над низкими зарослями утесника, резко выделявшиеся на фоне неба рога. Собравшись и медленно набрав воздуха, Джейми шагнул вперед.

Вспугнутый олень срывается с места столь стремительно, с таким шумом, что охотник зачастую теряется, упуская драгоценные мгновения. Но этому охотнику выдержки было не занимать: он не вздрогнул, не дернулся, не попытался пуститься в погоню, а, не сходя с места и глядя вдоль древка стрелы, хладнокровно оценил скорость и направление и, выждав момент, спустил больно хлестнувшую его по запястью тетиву.

Выстрел оказался метким – стрела вонзилась под лопатку и, к счастью для Джейми, сомневавшегося в том, что у него хватило бы сил догнать раненое животное, свалила оленя на месте. Он рухнул на поляну, неуклюже вытянув ноги, как это бывает с умирающими копытными. Лунный свет отразился в стекленеющих глазах, замаскировав темное таинство умирания ни о чем не говорившим серебром.

Вытащив из-за пояса кинжал и опустившись на колени рядом с добычей, Джейми торопливо произнес слова молитвы, которой его научил старый Джон Муррей, отец Айена. Отец самого Джейми, впервые услышав эти слова из его уст, поморщился, из чего Джейми заключил, что данная молитва, скорее всего, адресована не тому богу, к которому они обращались по воскресеньям в церкви. Но отец так ничего и не сказал. Сам же он в тот первый раз отбарабанил ее, почти не слыша себя, в нервном возбуждении, ощущая на своей руке руку старого Джона, придававшую ему твердости в тот миг, когда он впервые в жизни вонзил нож в звериную шкуру и рассек плоть, от которой поднимался пар.

Теперь, уже набравшись опыта, он одной рукой решительно поднял вверх липкую морду, а другой перерезал оленю горло. Из-под ножа ударил горячий фонтан крови, которая после двух или трех судорожных толчков полилась равномерным потоком.

В других обстоятельствах по здравом размышлении он, наверное, не стал бы этого делать, но голод, головокружение, свежесть холодной ночи и опьянение охотничьего азарта к раздумьям не располагали. Он сложил ладони чашечкой, подставил под вытекавший из рассеченного горла поток и поднес густую, испускающую пар, черневшую в лунном свете жидкость к губам.

С ощущением, будто он не просто пьет кровь, а поглощает саму суть добычи, Джейми втянул в себя солоноватую, с легким привкусом серебра субстанцию, жар которой казался ему его собственным. Кровь не ощущалась горячей, он вообще воспринял только ее вкус, кружащий голову металлический запах, и лишь потом его изголодавшийся желудок сжался в комок и отозвался на эту замену еды громким бурчанием.

Он закрыл глаза, отдышался и через некоторое время вновь начал воспринимать витавшую между ним и остывающей тушей стылую сырость. Джейми сглотнул, провел по лицу тыльной стороной ладони, вытер окровавленные руки о траву и принялся за дело.

Ему пришлось приложить усилие, чтобы переместить в правильное положение обмякшую, отяжелевшую тушу, после чего последовал «гэллох» – сочетающий силу и точный расчет горский охотничий удар, продольно рассекший шкуру в области брюха, но не затрагивающий пузырь с потрохами. Опять же с усилием он запустил руки прямо в горячую плоть и рывком вытащил поблескивающий, как и его руки, в свете луны мешок с внутренностями наружу. Два точных надреза выше и ниже позволили отделить потроха от туши, завершив черное таинство превращения живого зверя в мясо.

Олень, хоть и обладал высокими, заметными издалека рогами, сам был невелик, и Джейми прикинул, что сможет унести тушу самостоятельно, не отправляясь за помощью, а стало быть, не оставляя добычу на сомнительную милость лис и барсуков. Он забросил тушу на спину, кряхтя от усилия, поднялся на ноги и повел плечами, пристраивая ношу поудобнее.

Медленно, неуклюже он направился вниз по склону – вместе с ним в свете луны скользила причудливая горбатая тень. Рога оленя подпрыгивали над его плечом, и в профиль тень казалась тенью некоего рогатого существа, что заставило его непроизвольно поежиться. Вспомнились легенды о ведьмовских шабашах, где говорилось о явлении Рогатого, пившего приносимую ему в жертву козлиную или петушиную кровь.

Джейми чувствовал, что он слегка не в себе, что поддается неодолимой бездумности. Все чаще и чаще он ощущал раздвоение, распад собственной личности на две, дневную и ночную. Днем он руководствовался исключительно рассудком, дисциплинируя свои мысли с помощью медитации и ища укрытия от отчаяния реальности на страницах книг. Но с восходом луны, когда он, как зверь из логовища, выходил на свежий воздух и рыскал под звездами по темным склонам холмов, когда голод и магический лунный свет пробуждали в нем кровожадный инстинкт охотника, рассудок и логика уступали место чувствам.

Джейми шагал, глядя себе под ноги, благо его ночное зрение обострилось настолько, что он почти не рисковал споткнуться. Обмякшая туша, тершаяся шерстью о его загривок, уже остывала, как, впрочем (словно он отчасти разделял участь с добычей), охлаждалось на ветру и его собственное потное, разгоряченное тело.

И только когда впереди показались огни Лаллиброха, Джейми снова почувствовал, как его ночная и дневная суть, рассудочное и эмоциональное начало вновь сливаются воедино. Ведь он шел домой с добычей, чтобы накормить свою семью.

Глава 5

Нам даровано дитя

Прошло три недели, а Айен все не возвращался – о нем вообще не было никаких вестей. Вдобавок и Фергюс несколько дней не наведывался в пещеру, оставляя Джейми в мучительной тревоге относительно того, как обстоят дела дома. Помимо всего прочего, от подстреленного им оленя с учетом всех лишних ртов, которые приходилось кормить, давно уже ничего не осталось, а огород в это время года выручал слабо.

В конце концов его беспокойство возросло настолько, что он принял решение, невзирая на риск, после вечерней проверки силков спуститься с холмов и наведаться домой. Как всегда в таких случаях, он надел свой серо-коричневый колпак из грубой шерсти, надежно прикрывший готовые предательски засветиться в лучах предзакатного солнца ярко-рыжие волосы. Разумеется, его рост и стать, наткнись он на патруль, могли бы вызвать подозрение, но Джейми был уверен в своей способности первым заметить опасность, в быстроте ног и знании местности. По части умения улепетывать да заметать следы в вересковой пустоши с ним не мог бы потягаться и заяц.

По приближении к усадьбе его поразила тишина, странная для дома, где полным-полно ребятни: пять отпрысков Дженни и шесть детишек арендаторов, не говоря о Фергюсе и Рэбби Макнабе, которые, хоть и считали себя взрослыми, зачастую гонялись друг за другом по конюшням, визжа, как дьяволята.

Войдя через заднюю дверь и остановившись перед кухней, Джейми прислушался – дом настораживал непривычным ощущением пустоты. Он находился в хозяйственном коридоре, дверь по одну сторону вела в кладовку для провизии, а по другую – в буфетную и кухню. Несколько мгновений он стоял как вкопанный, впитывая и осмысливая запахи и едва слышные звуки. Нет, дом не был пуст. Об этом свидетельствовали приглушенные шумы, доносившиеся из-за закрытой, обитой тканью кухонной двери, – ритмичные скребки и позвякивание.

То были успокаивающие, домашние звуки, и Джейми с опаской решился-таки приоткрыть дверь.

Его сестра Дженни, одна, если не считать младенца в ее чреве, стояла у стола, помешивая что-то в желтой миске.

– Что ты здесь делаешь? А где миссис Крук?

– Джейми! – воскликнула беременная женщина, побледнев и выронив ложку. – Господи, – она прижала руку к груди и закрыла глаза, – ты напугал меня до смерти.

Ее глаза, такие же темно-голубые, как у него, снова открылись, и она вперила в брата вопрошающий взгляд.

– И что, во имя Пресвятой Девы, ты вообще здесь делаешь? Я ждала тебя только через неделю, никак не раньше.

– Фергюс давненько не наведывался в горы, вот я и забеспокоился, – искренне ответил он.

– Джейми, ты прелесть.

Бледность сошла с ее лица, уступив место теплой улыбке. Она подошла к брату и обняла его. Получилось несколько неуклюже с ее-то животом, но от души. На миг он прижался щекой к ее макушке, вдыхая замысловатую смесь запахов свечного воска и корицы, самодельного мыла и шерсти. Сегодня, как ему показалось, к ним добавился еще один – от нее начинало пахнуть грудным молоком.

– А где все? – спросил он, неохотно выпустив сестру из своих объятий.

– Ну так ведь миссис Крук умерла, – ответила она, и слабая морщинка между бровями углубилась.

– Вот как? – Он тихо перекрестился. – Какая жалость.

Миссис Крук служила в усадьбе сначала горничной, а потом домоправительницей еще с тех пор, как поженились их родители, то есть больше сорока лет.

– Когда?

– Вчера до полудня. Ее кончина не была неожиданной, и отошла она мирно, как и хотела, в своей постели, и отец Макмартри прочел над ней молитву.

Джейми задумчиво посмотрел на дверь, которая вела в расположенные за кухней комнаты прислуги.

Его сестра покачала головой.

– Нет. Я предложила ее сыну провести прощальное бдение у нас в доме, но Круки рассудили, что в нынешней ситуации…

В выражении ее лица отразилось все: и отсутствие Айена, и опасения относительно рыщущих в округе красных мундиров, и бегство арендаторов, и нехватка продуктов, и тот факт, что ее брату приходится прятаться в пещере.

– …им лучше провести его в Брох-Мордхе, в доме ее сестры. Туда все и пошли. Ну а я сказала им, – она улыбнулась, лукаво приподняв бровь, – что неважно себя чувствую и лучше останусь дома. Но если честно, мне просто хотелось провести несколько часов в тишине и покое.

– Ну вот, а я сдуру заявился и все испортил, – сокрушенно сказал Джейми. – Может, мне уйти?

– Нет уж, братишка, – с любовью в голосе промолвила Дженни, – садись, а я продолжу готовить ужин.

– А что ожидается на ужин? – спросил он, с надеждой принюхиваясь.

– Это зависит от того, что ты принес, – ответила сестра.

Она тяжело передвигалась по кухне, доставая, что требовалось, из ящиков кухонного шкафа и останавливаясь, чтобы помешать варево в большом, стоявшем на огне чугунке, над которым поднимался пар.

– Если ты принес мясо, мы его поедим. Если нет, то будет похлебка на голяшке.

При мысли о ячмене в бульоне из говяжьей голени соленой туши, купленной им два месяца назад, Джейми поморщился.

– Слава богу, обойдемся без солонины. Мне нынче повезло.

Он открыл свой охотничий мешок и выложил на стол три тушки серых длинноухих зайцев.

– Я еще и дикой колючей сливы нарвал, – добавил он, вываливая содержимое своей основательно заляпанной красным соком серой шляпы.

Глаза Дженни вспыхнули.

– Пирог с зайчатиной, вот здорово! Смородины, правда, нет, но эти плоды ничуть не хуже, а масла у меня, слава богу, достаточно. – Уловив в сером меху едва заметное шевеление, она хлопнула ладонью по столу, устранив нежелательного крохотного визитера. – Джейми, вынес бы ты их наружу да содрал шкуру, а то, неровен час, блохи примутся скакать по всей кухне.

Вернувшись с освежеванными тушками, он увидел, что Дженни в припорошенном мукой переднике уже замесила тесто для пирога.

– Джейми, разруби косточки и порежь мясо на ломтики, – попросила она, задумчиво глядя в лежащую рядом с противнем для пирога книгу «Рецепты миссис Макклинток для стряпни и выпечки».

– Но ведь ты можешь запечь зайчатину и без этой книжицы?

Он взял с крышки ящика для утвари большой деревянный молоток для дробления костей, взвесил его на руке и невольно поморщился. Несколько лет назад в английской тюрьме такой же киянкой ему раздробили правую кисть, и неожиданно нахлынувшие воспоминания были не самыми приятными. Впрочем, это не помешало ему энергично взяться за отбивание заячьих тушек.

– В общем, могу, – рассеянно отозвалась сестра, перелистывая страницы. – Просто, когда не хватает половины составляющих, необходимых, чтобы приготовить блюдо как следует, в книге можно найти советы насчет того, чем что заменить.

Она нахмурилась, глядя на страницу перед собой.

– Обычно я использую для соуса кларет, но кларета в доме нет, остался только один бочонок, принадлежавший Джареду, но его я трогать не хочу – он нам еще может пригодиться.

Джейми знал, зачем он может ей понадобиться. Бочонок кларета годился на взятку кому-нибудь из представителей власти, чтобы ускорить освобождение Айена или, на худой конец, узнать что-то о его судьбе.

Украдкой он бросил взгляд на большой округлившийся живот Дженни. Конечно, мужчине о таких вещах судить трудно, но, в меру его понимания, до родов осталось совсем немного.

Неожиданно Джейми потянулся к котелку, окунул лезвие кинжала в булькающую воду, обтер его и убрал оружие в ножны.

– Джейми, ты зачем это сделал?

Он повернулся и увидел, что сестра смотрит на него в упор. Черные кудряшки выбивались из-под чепца, и у Джейми сжалось сердце, ибо среди угольно-черных прядей он углядел единственную серебристую нить.

– А, это, – машинально ответил он, берясь за заячью тушку. – Клэр всегда говорила, что перед тем, как касаться ножом еды, нужно ополоснуть лезвие в кипятке.

Он скорее почувствовал, чем увидел, как Дженни подняла брови. Она спросила его о Клэр только один раз, когда он вернулся с Куллодена в лихорадке, едва живой, мало что соображающий.

«Она ушла, – отрезал он тогда и отвернулся. – Больше не произноси при мне ее имя».

Дженни, привыкшая его слушаться, помалкивала, и до сих пор эта тема никем не затрагивалась.

Трудно сказать, что подтолкнуло его помянуть Клэр сегодня, не иначе как сны.

Разные, но объединяемые ее образом, они посещали его очень часто, и, пробуждаясь, он чувствовал себя так, словно Клэр в какой-то момент действительно была рядом с ним, настолько близко, что он мог к ней прикоснуться. А потом снова исчезала.

Он мог бы поклясться, что порой, уже проснувшись, чувствовал незабываемый запах, оставленный ею, – мускусный, насыщенный дразнящими свежими ароматами листьев и пряных зеленых трав. Во сне он не раз изливался, отчего ему всегда делалось неловко и даже стыдно. Чтобы отвлечься, Джейми кивнул на живот сестры.

– Уже скоро? – спросил он, всматриваясь в набухшую округлость. – Ты похожа на гриб-дождевик, стоит дотронуться – и пуфф!

Для наглядности он резко разжал пальцы.

– Ага, как же, – фыркнула Дженни, – мне, знаешь ли, очень бы хотелось, чтобы все прошло так легко: пуфф, да и только.

Она выгнула спину, потерев поясницу, отчего живот выпятился и вовсе угрожающе. Джейми даже прижался к стене, чтобы освободить для него побольше места.

– Что же до твоего вопроса, то это может случиться в любой момент. Скоро, очень скоро, но точнее сказать трудно.

Она взяла чашку и отмерила муку. Джейми мрачно отметил, что в мешке осталось совсем мало.

– Пошли за мной в пещеру, когда начнется, – неожиданно сказал он. – Я спущусь, невзирая на красные мундиры.

Дженни перестала помешивать и уставилась на него.

– Ты? Зачем?

– Ну, раз Айена здесь нет… – неопределенно ответил он, продолжая сноровисто разделывать тушку.

Несколько быстрых разрезов, три удара молотком – и вот она, расплющенная, уже готова для дальнейшей обработки.

– И чем бы мне помог Айен, будь он здесь? – хмыкнула Дженни и потянулась за куском сливочного масла.

Джейми тоже хмыкнул, уселся, чтобы продолжить разделку мяса, и живот сестры оказался прямо на уровне его глаз, так что можно было увидеть, как беспокойно шевелится под фартуком новая жизнь. Не удержавшись, он коснулся рукой выпуклого полушария и ощутил поразительно сильные толчки обитателя чрева, которому надоело находиться в тесном заточении.

– Когда придет срок, пришли за мной Фергюса, – снова сказал он.

Она посмотрела на него с досадой и стукнула его по руке ложкой.

– Тебе ведь уже сказано, что твои услуги мне не потребуются! Ради бога, парень, мне и без тебя забот хватает, когда дом полон людей, а запасов кот наплакал. Айен в тюрьме, в Инвернессе не продохнуть от красных мундиров: в окно выглянешь, а они тут как тут. Не хватало мне переживать еще и за тебя: не ровен час, сцапают!

– Нечего за меня переживать, уж как-нибудь сам о себе позабочусь.

Он отвернулся от нее и сосредоточился на нарезании мяса.

– Вот и хорошо, заботься, оставаясь на холме, – заявила она, глядя на него поверх края миски. – У меня уже шестеро ребятишек, и до сих пор я управлялась неплохо, так? Думаю, управлюсь и на сей раз.

– Выходит, спорить не о чем? – спросил он.

– Да! Надеюсь, у тебя хватит ума сидеть и не высовываться?

– Как бы не так – я приду.

Дженни прищурилась и вперила на него долгий взгляд.

– Ты, пожалуй, самый упрямый горец отсюда до самого Абердина!

Брат поднял на нее глаза и улыбнулся.

– Может быть, – сказал он, потянулся и погладил ее по колыхавшемуся животу. – А может быть, и нет. Но я приду. Так что когда настанет время, пошли за мной Фергюса.

Спустя три дня Фергюс поднялся по склону к пещере, сбившись в темноте с тропы и производя в кустах такой треск, что Джейми услышал его задолго до того, как он добрался до входа в пещеру.

– Милорд… – начал мальчик, едва появившись.

Однако Джейми уже набросил на плечи плащ и метнулся мимо парнишки, торопливо устремляясь к дому.

– Но, милорд… – догнал его испуганный оклик не успевшего отдышаться Фергюса. – Милорд, солдаты…

– Солдаты?

Джейми резко остановился и обернулся, нетерпеливо ожидая, пока мальчик спустится по склону.

– Какие еще солдаты? – спросил он, когда Фергюс проковылял несколько последних футов.

– Английские драгуны, милорд. Миледи послала меня сказать, чтобы вы ни в коем случае не покидали пещеру. Один из наших людей видел вчера этих солдат, они расположились лагерем неподалеку от Данмагласа.

– Черт!

– Да, милорд.

Запыхавшийся Фергюс присел на камень, его узкая грудь ходила ходуном.

Джейми задумался, не зная, какое решение принять. Все его существо восставало против возвращения назад. Его кровь кипела от возбуждения, вызванного появлением Фергюса, и мысль о том, чтобы вернуться и забиться в пещеру, словно прячущаяся под камнем гусеница, казалась отвратительной.

Бормоча что-то себе под нос, он присмотрелся к Фергюсу, чья худощавая фигура уже начинала четко вырисовываться в меняющемся свете на фоне утесника, тогда как лицо еще оставалось размытым бледным пятном с парой темнеющих разводов на месте глаз. В душу Джейми закралось подозрение. С чего это его сестре вздумалось посылать Фергюса в столь неурочный час?

Если потребовалось срочно предупредить его о драгунах, было бы безопаснее послать Фергюса ночью. Если срочности не было, почему было не подождать до следующей ночи? Ответ на это был очевиден. Дженни явно решила, что возможности предупредить брата об опасности следующей ночью ей может и не представиться.

– Как дела у моей сестры? – спросил он Фергюса.

– Хорошо, милорд, очень хорошо!

Искренний тон этого заверения подтвердил подозрения Джейми.

– Схваток еще не было? – настойчиво спросил он.

– Нет, милорд! Конечно нет!

Джейми наклонился и схватил плечо Фергюса своей ручищей, словно тисками. Хрупкие кости подростка навеяли не самое приятное в такой момент воспоминание о кроликах, разделанных им для Дженни, но сейчас было не до церемоний, и он усилил хватку. Фергюс завертелся, пытаясь вывернуться.

– Говори правду, малый, – велел Джейми.

– Нет, милорд! Правда!

Пальцы Джейми сжались еще сильнее.

– Она велела не говорить мне?

Должно быть, запрещение Дженни было высказано буквально и касалось только родов, поэтому на этот вопрос Фергюс счел возможным ответить. Что и сделал с явным облегчением:

– Да, милорд!

– Ага!

Он выпустил Фергюса. Тот вскочил на ноги и затараторил, потирая костлявое плечо:

– Она сказала, что я ничего не должен говорить вам, сказать только о солдатах, милорд, потому что, если я скажу, она отрежет мне все мужские причиндалы и сварит их, как колбасу с репой.

Услышав эту угрозу, Джейми не удержался от улыбки.

– Может, нам и не хватает еды, – заверил он своего протеже, – но не до такой степени.

Джейми бросил взгляд на горизонт: над черными силуэтами сосен уже проступало ясное розовое свечение.

– Тогда пойдем, а то через полчаса совсем рассветет.

В этот ранний час в доме не было и намека на тишину.

Любой с первого взгляда понял бы, что дела в Лаллиброхе обстоят не как обычно. На дворе был выставлен котел для кипячения одежды, но огонь под ним давно погас, и вода остыла. Из коровника доносилось отчаянное мычание, указывавшее на то, что единственная его обитательница настойчиво требовала дойки, а раздраженное блеяние в загоне извещало о непреложном желании коз подвергнуться той же процедуре.

Стоило Джейми войти во двор, как ему под ноги с оглушительным кудахтаньем метнулись три курицы, преследуемые заходящимся в лае терьером Джеху, охотником на крыс. Возмущенный подобным разбоем среди бела дня, Джейми дал псу такого пинка под брюхо, что того подбросило в воздух. Он удивленно взвизгнул и, шлепнувшись наземь, поспешил убраться от греха подальше. Добравшись до гостиной, Джейми обнаружил там малышей, старших мальчиков, Мэри Макнаб и другую служанку, миссис Кирби, суровую строгую вдову, которая читала им выдержки из Библии.

– «И не Адам прельщен, но жена, прельстившись, впала в преступление», – вещала миссис Кирби.

Сверху донесся громкий протяжный крик. Он доносился снова и снова, и вдова, видимо желая, чтобы до всех лучше дошел смысл слов Писания, выдержала паузу, после чего возобновила чтение. Взгляд ее глаз, бледно-серых и влажных, словно сырые устрицы, метнулся к потолку, затем с удовлетворением остановился на растерянных, напряженных лицах слушателей.

– «Впрочем спасется через чадородие, если пребудет в вере и любви и в святости с целомудрием»[2].

Китти разразилась истерическими рыданиями и уткнула головку в плечо сестры. Мэгги Элен под россыпью веснушек сделалась красной, а вот ее старшего брата эти непрекращающиеся вопли заставили мертвенно побледнеть.

– Миссис Кирби, – сказал Джейми, – будьте любезны прерваться.

Слова был произнесены достаточно корректно, но взгляд, вероятно, был такой же, какой увидел Джеху перед своим знаменательным полетом, последовавшим за соприкосновением с сапогом, потому что миссис Кирби осеклась, ахнула и уронила Библию.

Джейми нагнулся, поднял ее и показал миссис Кирби зубы. За улыбку это выражение сошло бы едва ли, но эффект возымело. Миссис Кирби побледнела и приложила руку к полной груди.

– Может, вам лучше пойти на кухню и заняться делом? – сказал он, вскинув голову, отчего Сьюзи, кухарка, вылетела точно лист, гонимый ветром.

Миссис Кирби пусть не столь поспешно, сохраняя достоинство, но последовала за нею.

Воодушевленный своей маленькой победой, Джейми быстро приспособил всех к делу: вдове Муррея с дочерьми было велено заняться стиркой, младших ребятишек послали под присмотром Мэри Макнаб ловить кур, ребята постарше с явным облегчением двинулись в загон и коровник ухаживать за животными.

Когда комната наконец опустела, он задумался, что делать дальше. Некое смутное чувство долга призывало остаться как бы на страже, хотя он отчетливо понимал, что, как и говорила ему Дженни, на деле он, при любом раскладе, помочь ей ничем не может. Повитуха, судя по тому что во дворе был привязан незнакомый мул, уже прибыла и находилась с Дженни наверху.

Не в состоянии усидеть на месте, он беспокойно бродил по гостиной с Библией в руке, трогая вещи. Вот книжная полка Дженни с царапинами и сколами, пострадавшая при последнем, случившемся в прошлом году вторжении в дом красных мундиров. А вот большой серебряный поднос для фруктов и цветов, вделанный в середину стола, оказался слишком велик для солдатского ранца, поэтому его, хоть немного и искорежили с досады прикладами, не выломали и не утащили. Впрочем, англичане вообще не слишком-то поживились в имении. Кое-какая мелочь, конечно, прилипла к их рукам, но немногие по-настоящему ценные вещи вместе с вином Джареда были надежно укрыты в убежище священника. Так назывались потайные комнаты без окон, которые с шестнадцатого века, когда католическая церковь в Англии оказалась под запретом, стали появляться в домах джентльменов-католиков как укрытие для их духовных пастырей.

Услышав протяжный стон сверху, Джейми невольно бросил взгляд на семейную Библию в своей руке и почти бессознательно дал книге раскрыться на первой странице, где велась хроника браков, рождений и смертей членов семьи.

Записи начались с брака их родителей. Брайан Фрэзер и Элен Маккензи. Имена и дата были выведены четким округлым почерком матери, а ниже размашистыми каракулями отца сделана короткая приписка. «Брак по любви», – гласила она. Красноречивое примечание, учитывая следующую запись, засвидетельствовавшую рождение Уилли где-то через два месяца после свадьбы.

Джейми, как всегда, улыбнулся при виде этих слов и поднял глаза на свой портрет, где он в двухлетнем возрасте был изображен рядом с Уилли и Брэном, большим охотничьим псом, шотландской борзой. Это все, что осталось от Уилли, который умер от оспы в одиннадцать лет. На холсте имелся разрез – след от удара штыком, в котором выразилось крушение надежд его былого владельца.

– А если бы ты не умер, – произнес Джейми тихо, обращаясь к мальчику на картине, – что тогда?

Действительно, что тогда? Закрывая книгу, он задержался взглядом на последней записи: «Кэтлин Мэйзри Муррей, родилась 3 декабря 1749 года, умерла 3 декабря 1749 года». Ох, вот и еще вопросы. Не заявись тогда, второго декабря, красные мундиры, может быть, и Дженни не родила бы до срока? А имейся у них в достатке еды и не будь сестра, как и все они, исхудавшей от недоедания, помогло бы это?

– Невозможно сказать, верно? – снова обратился он к картине.

Там рука старшего брата покоилась на его плече, и он помнил, что всегда чувствовал себя уверенно, когда Уилли стоял позади него.

Сверху снова донесся вопль, и руки Джейми в спазме страха сжали книгу.

– Молись за нас, брат, – прошептал он, перекрестился, положил Библию и направился к амбару помочь мальчишкам управиться со скотом.

Помощи там, правда, особой не требовалось. Рэбби с Фергюсом были более чем способны позаботиться о немногих оставшихся домашних животных, а юный Джейми в свои десять лет был достаточно крепок и смышлен, чтобы существенно подсобить им в работе. Оглядевшись по сторонам в поисках дела, Джейми набрал охапку сена и понес его вниз по склону к мулу повитухи. Когда сено закончится, корову придется зарезать: в отличие от коз она не добудет себе достаточно пропитания на зимних склонах, даже при том что младшие дети таскают ей траву. Если повезет, засоленной туши хватит до весны.

Когда он вернулся в коровник, Фергюс, сгребавший вилами навоз, поднял голову и воинственно выставил тощий подбородок:

– Надеюсь, эта повитуха имеет хорошую репутацию. А то ведь не пристало доверять мадам заботам простой крестьянки, верно?

– Почем мне знать? – раздраженно сказал Джейми. – Я, что ли, ее приглашал?

Миссис Мартинс, старая повитуха, помогавшая появиться на свет всем предыдущим детям Мурреев, умерла – как и многие другие – во время голода, случившегося на следующий год после Куллодена. Миссис Иннес, новая повитуха, была гораздо моложе; он надеялся, что у нее достаточно знаний и опыта и она понимает, что делает.

Но тут в разговор встрял Рэбби.

– Ага, и что ты имеешь в виду, когда говоришь «крестьянка»? – проворчал он, хмуро воззрившись на Фергюса. – Ты ведь сам крестьянин или еще не заметил этого?

Фергюс окинул приятеля взглядом, который можно было бы назвать брошенным свысока, если бы парнишке не пришлось для этого задрать голову, поскольку он был на несколько дюймов ниже Рэбби.

– Крестьянин я или нет, не имеет значения, – высокомерно произнес он. – Я же не повитуха, верно?

– Нет, ты задавака и пустомеля!

Неожиданно Рэбби толкнул приятеля, да так сильно, что тот, охнув от удивления, свалился на пол конюшни. Мгновенно вскочив на ноги, Фергюс кинулся было на заливавшегося смехом обидчика, сидевшего на краю кормушки, но Джейми схватил его за шкирку и живо оттащил назад.

– Ничего подобного, – заявил его хозяин. – Нечего мне портить то немногое, что еще осталось от сена.

Он поставил Фергюса на ноги и, чтобы отвлечь его, спросил:

– А что, разве ты смыслишь в повивальном деле?

– Еще как, милорд, – гордо ответил тот, отряхивая одежду. – За то время, пока я служил у мадам Элизы, многие из ее девушек оказывались в постели.

– Ну, насчет постели кто бы сомневался, – буркнул Джейми. – Мы, кажется, говорим о родах.

– Конечно, а о чем же еще. Многие из них там рожали, да и я сам, – Фергюс выпятил узкую грудь, – появился на свет в том самом месте.

– Действительно. – Губы Джейми дрогнули в усмешке. – И ты, как я полагаю, внимательно наблюдал за всем происходящим во время родов и таким образом приобрел на сей счет глубокие познания?

Нотку сарказма в этой фразе Фергюс предпочел не заметить.

– Ну конечно, – ответил он деловито. – Первым делом повитуха кладет под кровать нож, чтобы обрезать боль.

– Не больно-то я уверен, что она это сделала, – пробормотал Рэбби. – Во всяком случае, на это не очень похоже.

Здесь, в амбаре, крики роженицы звучали не так оглушительно, но все же были слышны.

– А еще берут яйцо, благословляют святой водой и кладут у подножия кровати, чтобы роды прошли легко, – рассеянно продолжил Фергюс, но тут же нахмурился. – Яйцо-то у этой повитухи есть, я сам ей дал, только вот, боюсь, она не знала, что с ним делать. А я хранил его весь последний месяц, – простодушно добавил он, – потому что курицы теперь редко несутся. Хотел быть уверенным в том, что оно будет под рукой, когда понадобится. Ну а после родов, – заговорил Фергюс с энтузиазмом проповедника, забыв о сомнениях насчет яйца, – повитуха должна сварить чай из плаценты и дать его выпить роженице, чтобы у нее было больше молока.

Из горла Рэбби вырвался слабый звук, указывающий на позывы к тошноте.

– Из последа, ты хочешь сказать? – недоверчиво воскликнул он. – Господи!

У Джейми и самого от этого экскурса в современную медицину возникли весьма неприятные ощущения.

– Ну что ж, – обратился он к Рэбби, стремясь перевести разговор в обычное русло, – они едят лягушек, ты ведь знаешь. И улиток. Наверное, после всего этого и послед не так уж страшен.

Про себя Джейми подумал, что в весьма скором времени им всем придется есть лягушек и улиток, но благоразумно решил такого рода суждения пока оставить при себе.

Рэбби притворился, что его вот-вот вырвет.

– Господи, ох уж эти французишки!

Фергюс, стоявший рядом с Рэбби, развернулся и стремительно выбросил кулак. Для своих лет он был невысок и худ, но жилист и ловок и еще маленьким в воровской жизни на улицах Парижа научился наносить мгновенные удары в уязвимые точки. Получив кулаком под дых, Рэбби сложился пополам, издав звук, подобный тому, какой производит свиной мочевой пузырь, если на него наступить.

– Будь любезен разговаривать с порядочными людьми почтительно, – надменно заявил Фергюс, в то время как побагровевший Рэбби ловил ртом воздух, словно вытащенная на сушу рыба.

Он выпучил глаза с выражением крайнего удивления, и вид у него был такой нелепый, что Джейми с трудом удержался от смеха, несмотря на беспокойство за Дженни и досаду из-за стычки мальчиков.

– А ну, щенки, не распускайте лапы, – начал было он, но тут юный Джейми, до сих пор молча слушавший старших, неожиданно вскрикнул.

– Что?

Джейми развернулся, рука непроизвольно метнулась к пистолету, который он брал с собой всякий раз, когда покидал пещеру, на случай появления в усадьбе английского патруля.

– Во́роны, – тихо произнес он и почувствовал, как зашевелились волосы на затылке.

Появление этих птиц, вестников войны и смерти, возле дома роженицы во время родов являлось самым дурным предзнаменованием, какое можно вообразить. Одна из мерзких птиц прямо на его глазах уселась на конек крыши.

Повинуясь порыву, он рванул из-за пояса пистолет и тщательно прицелился. Расстояние до конька крыши было великовато, не говоря уж о том, что целиться приходилось снизу вверх, но…

Пистолет дернулся в его руке, и ворон разлетелся облачком черных перьев. Двое его спутников взмыли в воздух, словно сдутые взрывом, и, судорожно махая крыльями, улетели. Их хриплые крики быстро растаяли в зимнем воздухе.

– Mon Dieu! – восхищенно воскликнул Фергюс. – C’est bien, ça![3]

– Ух ты, славный выстрел, сэр.

Рэбби, все еще красный, тяжело дыша, указал подбородком в сторону дома.

– Гляньте, сэр, это повитуха?

Это была она. Миссис Иннес высунула из окна второго этажа светловолосую голову, глядя, что происходит во дворе. Возможно, ее встревожил звук выстрела, не предвещавший ничего хорошего. Джейми вышел в конюшенный двор и помахал рукой, чтобы успокоить ее.

– Все в порядке! – крикнул он. – Так, случайный выстрел.

Он не хотел говорить о воронах, чтобы повитуха не сказала Дженни.

– Поднимайтесь! – крикнула она, проигнорировав его слова. – Ребенок родился, и ваша сестра хочет вас видеть!

Дженни открыла один глаз, голубой и слегка раскосый, как у него самого.

– Значит, ты все-таки пришел, да?

– Я подумал, что кто-то должен быть здесь – хотя бы затем, чтобы помолиться за тебя, – угрюмо ответил он.

Она закрыла глаз, и на ее губах появилась слабая улыбка. Он подумал, что вид у нее такой, как на картине, которую он видел во Франции, – старинной картине, пусть и нарисованной каким-то итальянцем, но все равно хорошей.

– Ты глупый дурачок, и я рада этому, – прошептала она, после чего открыла глаза и покосилась на спеленатый сверток, который держала на локтевом сгибе. – Хочешь посмотреть на него?

– На него? Значит, это мальчик?

Дядя множества племянников, привыкший иметь дело с младенцами, он поднял крохотный сверток и прижал к себе, откинув уголок одеяла, прикрывавший личико.

Глаза у малыша были плотно закрыты, ресницы не видны в глубокой складке век, а гладкие кругляши щек разрумянились. Несколько косой разрез глаз был, пожалуй, единственной заметной у такого малютки родовой чертой, придававшей ему сходство с матерью.

Головка, неловко склоненная в сторону, навела Джейми на неуместную мысль о дыне. Маленький пухлый ротик был безмятежно открыт, и влажная розовая нижняя губа слегка шевелилась. Появление на свет было нелегким делом, и сейчас новорожденный мирно спал.

– Трудная работа – родиться, а?

Джейми обратился к малышу, но ответила ему хрипловатым от изнеможения голосом Дженни:

– Да уж, не из самых легких. Слушай, в буфетной есть виски, не принесешь мне стаканчик?

В конце фразы она закашлялась.

– Виски? А разве тебе не следует выпить эля со взбитыми яйцами? – спросил он, не без труда отогнав назойливую мысль о подходящем питании для только что разрешившихся от бремени матерей, предложенном Фергюсом.

– Виски, – решительно сказала его сестра. – Вспомни, когда сам ты лежал внизу искалеченный и рана в ноге грозила гангреной и смертью, разве я пичкала тебя элем со взбитыми яйцами?

– Ты пичкала меня чем-то, выглядевшим куда хуже какого-то там эля с яйцами, – ухмыльнулся Джейми, – но правда твоя, в виски я отказа не знал.

Он бережно положил ребенка на покрывало и отправился за виски.

– У него уже есть имя? – спросил Джейми по возвращении, кивнув на младенца и щедро плеснув в стакан янтарной жидкости.

– Я назову его Айеном, в честь его отца.

Рука Дженни нежно легла на округлую, покрытую легким золотисто-коричневым пушком макушку. На месте родничка ритмично двигалась кожица, и биение пульса производило впечатление беззащитной уязвимости. Повитуха заверила его, что младенец – прекрасный крепкий малый, и, хотя Джейми следовало положиться на ее слово, все же, поддавшись смутному порыву защитить это открытое место, он снова взял младенца на руки и прикрыл головку одеяльцем.

– Мэри Макнаб рассказала мне, как ты обошелся с миссис Кирби, – заметила Дженни, попивая виски маленькими глотками. – Жаль, что я этого не видела. Она сказала, ты дал старой метле такой окорот, что она чуть язык не проглотила.

Джейми улыбнулся, нежно погладил ребенка по спинке и прижал его к груди. Прикосновение расслабленного тельца крепко спящего малыша оказывало удивительное, умиротворяющее воздействие.

– Жаль, что не проглотила. Как ты вообще терпишь эту несносную особу, живущую с тобой в одном доме? Да будь я тут каждый день, давно бы уже ее придушил!

Его сестра хмыкнула и закрыла глаза, откинув голову назад, чтобы виски проскользнуло в горло.

– Ай, Джейми, люди донимают тебя ровно настолько, насколько ты им это позволяешь, а я ей особо распускаться не давала. Однако, – добавила она, открыв глаза, – не стану утверждать, будто мне будет жаль от нее избавиться. Я собиралась отослать ее старому Кетрику из Брох-Мордхи. В прошлом году у него умерли жена и дочь, и ему нужна в доме женщина хозяйство вести.

– На месте Сэмюэла Кетрика я бы взял вдову Муррея, – сказал Джейми, – а не вдову Кирби.

– Пегги Муррей уже пристроена, – заверила его сестра. – Весной она обвенчается с Дунканом Гиббонсом.

– Экий он хитрый, этот Дункан, – отозвался он, слегка удивившись.

Тут ему пришла в голову мысль, и он ухмыльнулся.

– Сестрица, сами-то они об этом знают?

– Пока нет, – усмехнулась она, но улыбка тут же сменилась задумчивым выражением. – Если, конечно, ты сам не подумываешь о Пегги.

– Я?

Если бы Дженни вдруг предложила ему выпрыгнуть из окна второго этажа, Джейми был бы поражен не меньше.

– Ей всего двадцать пять, – настаивала сестра. – Достаточно молодая, чтобы иметь еще детишек, и она хорошая мать.

– И сколько виски ты уже выпила?

Он наклонился вперед, делая вид, будто рассматривает уровень в графине, не забыв при этом уместить головку ребенка в ладони, придерживая младенческий затылок. Потом выпрямился и бросил на сестру взгляд, исполненный сдерживаемой досады.

– О чем ты вообще говоришь? Какая может быть женитьба, когда я живу, словно зверь, в пещере?

Неожиданно Джейми ощутил внутри страшную пустоту и, чтобы сестра не заметила, как расстроили его ее слова, стал расхаживать по комнате, баюкая на руках младенца.

– Скажи-ка, давно ты в последний раз ложился с женщиной в постель?

Вопрос прозвучал у него за спиной, и потрясенный Джейми резко повернулся кругом.

– Ну и вопросики у тебя!

– Ты не ухлестывал ни за одной девушкой между Лаллиброхом и Брох-Мордхой, – невозмутимо продолжила она, – иначе бы до меня дошел слушок. И ни к одной вдовушке, как я понимаю, не присоседился…

Здесь Дженни деликатно выдержала паузу.

– Ты прекрасно знаешь, что нет, – отрезал Джейми, чувствуя, что краснеет от раздражения.

– А почему? – без обиняков спросила его сестра.

– Почему?

Он смотрел на нее в упор со слегка приоткрытым ртом.

– Ты что, ума лишилась? Я что, по-твоему, из тех мужчин, которые таскаются из дома в дом, норовя улечься в постель с каждой встречной женщиной?

– Ну не с каждой, конечно. – Дженни печально улыбнулась. – Ты, братишка, честный человек и не стал бы пользоваться женской слабостью. Вот я и говорю, что тебе нужна не любовница, а жена.

– Нет! – выпалил он так резко, что спящий ребенок дернулся и пискнул.

Джейми машинально принялся его укачивать, одновременно сердито увещевая сестру:

– Послушай меня, Дженни Муррей. Я не собираюсь жениться снова, так что выбрось из головы все мысли насчет того, чтобы с кем-нибудь там меня свести. Знать об этом ничего не желаю, слышишь?

– Слышу, – спокойно ответила она и подтянулась выше на подушке, чтобы взглянуть брату прямо в глаза. – Ты собрался жить монахом до конца своих дней? – спросила Дженни. – Так и ляжешь в могилу, не оставив сына, который похоронил бы тебя и продолжил твой род?

– Не лезь не в свое дело, черт тебя дери!

С колотящимся сердцем он повернулся к сестре спиной и размашистым шагом направился к окну, где и остановился, уставившись невидящим взглядом на конюшенный двор.

– Я понимаю, что ты скорбишь о Клэр, – прозвучал у него за спиной тихий голос сестры. – Думаешь, если Айен не вернется, я смогу его забыть? Но ведь жизнь продолжается, Джейми, и вряд ли Клэр хотела бы, чтобы ты провел остаток дней в одиночестве, не оставив потомства.

Джейми долго молчал; просто стоял, ощущая тепло прижатой к шее маленькой пушистой головки. В стекле он видел свое смутное отражение: высокую расплывчатую фигуру и белый сверток, выглядевший неуместно под бледным пятном хмурого лица.

– Она была на сносях, – сказал он, обращаясь к своему отражению, – когда она… когда я лишился ее.

Что еще он мог сказать? Вздумай он попытаться втолковать сестре, где, по его упованиям, находится сейчас Клэр, она все равно бы его не поняла. И как объяснить, что он не может думать о другой женщине, ибо надеется, что Клэр еще жива, пусть даже и потеряна для него навсегда?

На сей раз надолго умолкла Дженни.

– Поэтому ты сегодня и пришел? – спросила она наконец.

Он вздохнул и повернулся в ее сторону, прислонившись головой к прохладному стеклу. Его сестра откинулась назад; темные волосы разметались по подушке, смотревшие на него глаза наполнились нежностью.

– Да, может быть, – признался Джейми. – Жене я помочь не смог, вот, наверное, и подумал, что смогу помочь тебе. Правда, – добавил он не без горечи, – и в этом тоже ничуть не преуспел. Как не было от меня толку для нее, так нет и для тебя.

Дженни, проникнувшись сочувствием, протянула к нему руку и собралась было сказать что-то в утешение, но тут снизу донесся шум, топот, крики, и ее глаза расширились от испуга.

– Матерь Божья! – произнесла она, побледнев. – Это англичане!

– Господи!

Этот возглас Джейми прозвучал как мольба и крик отчаяния одновременно. Он быстро перевел взгляд с кровати на окно, прикидывая, что надежнее – попытаться спрятаться или убежать. Сапоги уже топали по лестнице.

– В шкаф, Джейми! – торопливо шепнула Дженни, указав рукой.

Не колеблясь ни мгновения, он забрался в большой шкаф и закрыл за собой дверцу.

Дверь в комнату со стуком распахнулась, и на пороге возникла фигура в красном мундире и треуголке, с обнаженной шпагой в руке. Капитан драгун остановился, и взгляд его, обежав комнату, остановился на лежавшей в постели женщине.

– Миссис Муррей? – спросил он.

Дженни напряглась, пытаясь сесть.

– Это я. И мне хотелось бы знать, какого черта вам понадобилось в моем доме? – с вызовом спросила она.

Ее бледное лицо блестело от пота, руки дрожали, но Дженни вздернула подбородок и сердито бросила англичанину:

– Убирайтесь!

Не обращая на нее внимания, офицер прошел в комнату и приблизился к окну. Джейми увидел, как его неясная фигура скрылась за платяным шкафом, потом он появился снова, спиной к нему, и заговорил с Дженни:

– Один из моих разведчиков доложил, что не так давно вблизи вашего дома слышал выстрел. Где ваши люди?

– У меня никого нет.

Голос Дженни звучал твердо, но дрожащие руки больше не могли поддерживать ее в сидячем положении. Джейми увидел, как сестра откинулась назад, на подушки.

– Вы уже забрали моего мужа, а моему старшему сыну всего десять лет.

Она не упомянула Рэбби или Фергюса: к мальчикам их возраста, особенно если дело касалось подозрений в мятеже, англичане могли отнестись как к взрослым мужчинам. Хотелось, однако, надеяться, что при приближении красных мундиров оба подростка удрали и их не успели заметить.

Капитан, видавший виды вояка средних лет, был явно не из тех, кто легко верит на слово.

– Вы должны знать, что в горной Шотландии запрещено иметь дома оружие. Это серьезное преступление, – сказал он и обратился к вошедшему в комнату следом за ним солдату: – Обыщи дом, Дженкинс.

Чтобы приказ был услышан, капитану пришлось повысить голос, потому что на лестнице поднялся переполох. Когда Дженкинс повернулся, чтобы выйти из комнаты, миссис Иннес, повитуха, ворвалась туда, проскочив мимо пытавшегося загородить ей путь солдата.

– Оставьте бедную леди в покое! – закричала она, наскакивая на офицера со сжатыми кулаками.

Голос женщины дрожал, волосы выбились из-под чепца, но решимости ей было не занимать.

– Ах вы негодники! Убирайтесь! Оставьте леди в покое!

– Да никто твою хозяйку не обижает, – не без раздражения отозвался капитан, очевидно приняв миссис Иннес за одну из служанок. – Я просто…

– Она всего час назад разрешилась от бремени! Вам неприлично даже смотреть на нее, не то что…

– Разрешилась? – резко переспросил капитан и с неожиданным интересом перевел взгляд с повитухи на постель. – Вы родили младенца, миссис Муррей? Где же ребенок?

Ребенок, о котором шла речь, шевелился в пеленках, растревоженный тем, что объятый ужасом дядя непроизвольно сжал его еще крепче. Из глубины шкафа Джейми увидел застывшее лицо сестры с мертвенно побелевшими губами.

– Ребенок умер, – сказала она.

У повитухи отвисла челюсть, но, к счастью, внимание капитана переместилось на Дженни.

– Вот как? – медленно произнес он. – А почему?..

– Мама! – донесся с порога страдальческий крик, и юный Джейми, вырвавшись из рук пытавшегося задержать его солдата, устремился к матери. – Мама, ребенок умер? Нет, нет!

Сотрясаясь от рыданий, мальчик зарылся лицом в одеяло. В этот момент, словно желая опровергнуть заявление своего брата, новорожденный Айен заявил о своем существовании, основательно ткнув дядюшку под ребра ножками и издав несколько булькающих звуков, которые, к счастью, были заглушены громким плачем юного Джейми.

Дженни старалась успокоить его, миссис Иннес безуспешно пыталась поднять вцепившегося в рукав матери мальчика на ноги, капитан напрасно тщился перекрыть голосом детские крики, и вдобавок весь дом ходил ходуном от топота солдатских сапог. Полагая, что капитан станет выяснять, куда подевалось тело, Джейми крепче прижал к себе младенца, потряхивая его, чтобы отбить всякое желание заплакать. Другая его рука схватилась за рукоять кинжала, но это был жест отчаяния: вряд ли, если шкаф откроют, он успеет перерезать себе горло.

Новорожденный, недовольный тем, что его так стиснули, покряхтывал, и эти едва слышные звуки казались Джейми чуть ли на заглушающими отчаянные рыдания его тезки-племянника. К счастью, на самом деле это было не так, а не то разоблачение закончилось бы сожжением дома и уничтожением всех его обитателей.

– Это вы виноваты!

Юный Джейми с мокрым, опухшим от слез и побагровевшим от ярости лицом вскочил на ноги и, опустив кудрявую черноволосую голову на манер бодливого молодого бычка, наступал на англичанина.

– Ты убил моего братишку, ты, хрен английский!

Столь неожиданная атака застала капитана врасплох; он растерянно заморгал и даже попятился.

– Нет, парень, ты ошибаешься. Я только пришел спросить…

– Хрен поганый! Гад! A mhic an diabhoil!

Совершенно вне себя, юный Джейми наступал, выкрикивая всевозможные ругательства, которые он когда-либо слышал по-гэльски или по-английски.

– Э-э! – возгласил младенец Айен прямо в ухо Джейми. – Э-э-э!

Это опасно походило на прелюдию к полномасштабному воплю, и близкий к панике дядя не нашел ничего лучше, как оставить в покое свой кинжал и сунуть палец во влажное отверстие, из которого исходили чреватые разоблачением звуки. Беззубые десны мальчика сжали его палец с неожиданной силой, и он сам чуть не вскрикнул.

– Убирайся! Убирайся! Убирайся, или я убью тебя! – орал на капитана обезумевший от ярости Джейми-младший.

Красный мундир беспомощно посмотрел на кровать, как будто хотел попросить Дженни отозвать этого неумолимого маленького врага, но она лежала как мертвая, с закрытыми глазами.

– Я подожду моих людей внизу! – выпалил капитан и поспешно ретировался, захлопнув за собой дверь.

Юный Джейми, лишившись противника, упал на пол и забился в истерических рыданиях.

Сквозь щель в дверце Джейми-старший увидел, что миссис Иннес смотрит на Дженни, открыв рот с явным намерением задать вопрос. Только что лежавшая неподвижно Дженни, словно воскрешенный Лазарь, вскочила с постели, округлив глаза и прижав палец к губам, призывая к молчанию. Младенец Айен яростно впился в палец Джейми, рыча от невозможности извлечь из него хоть каплю молока.

Дженни пошатнулась и села на край постели в ожидании дальнейшего развития событий. Снизу по-прежнему доносились топот и голоса солдат. Бедняжку Дженни трясло от слабости, но она протянула руку к шкафу, где прятались ее мужчины.

Джейми перевел дух и собрался с силами. Приходилось идти на риск. Его рука была мокрой от слюны, а раздраженный младенец в любой миг мог завопить во весь голос.

Взмокший от пота, шатаясь из стороны в сторону, он вылез из шкафа и сунул младенца Дженни. Та одним движением обнажила грудь и прижала к себе крохотный сверток, словно в намерении уберечь его от всех напастей. Уже зарождавшийся вопль прервался, захлебнувшись в неистовом причмокивании, а Джейми неожиданно шлепнулся на пятую точку, будто кто-то резко подсек его под колени.

Юного Джейми неожиданное явление из шкафа потрясло настолько, что он замер, сидя на полу с разинутым ртом и вытаращенными глазами, переводя недоумевающий взгляд с дядюшки на мать и обратно. Миссис Иннес опустилась на колени рядом с ним и принялась что-то настойчиво шептать ему на ухо, но на зареванном личике не отражалось ни малейшего понимания.

К тому времени, когда выкрикиваемые команды и топот копыт возвестили об отбытии солдат из усадьбы, накормленный малыш Айен лежал на руках у матери, удовлетворенно посапывая. Джейми осторожно выглянул в окошко, наблюдая за уходом врагов.

В комнате царила тишина, нарушаемая лишь бульканьем виски, которое теперь, после Дженни, наливала себе миссис Иннес. Юный Джейми сидел на кровати рядом с матерью, прижавшись к ее плечу. Она же, взяв дитя на руки, так и не подняла глаз, а оставалась склоненной над ребенком. Упавшие вперед черные волосы скрывали ее лицо.

Джейми подошел к сестре, коснулся плеча, и ее живое тепло потрясло его, как будто холодный ужас был для него естественным состоянием, а прикосновение к другому человеку казалось чем-то чуждым и ненормальным.

– Я спрячусь в убежище священника, – тихо произнес он, – а как стемнеет, уберусь в пещеру.

Дженни кивнула, но глаз так и не подняла. От него не укрылось, что на разделявшем ее черные волосы проборе появилась уже не одна серебристая ниточка.

– Я думаю… мне не стоит приходить снова, – сказал он. – До поры до времени.

Дженни промолчала, но снова кивнула.

Глава 6

Оправдан своею кровью

Он больше не приходил в дом, как и обещал. Более того, два месяца он прятался в пещере, лишь изредка решаясь выходить по ночам, чтобы поохотиться, ибо английские солдаты, расквартированные в Комаре, по-прежнему прочесывали окрестности. Они выезжали в дневное время маленькими, по восемь – десять человек, патрулями, рыскали по округе, суя повсюду свой нос, прибирая все, что могли, к рукам и уничтожая то, что не могло им пригодиться. И все это с благословения английской короны.

У подножия холма, в недрах которого он скрывался, проходила тропа, протоптанная с незапамятных времен оленями. Разумеется, только очень глупый олень появился бы близ лаза в пещеру, откуда тянуло человеком, но когда ветер дул в правильном направлении, Джейми случалось приметить на тропе маленькую группу рыжих оленей или, высунувшись поутру наружу, обнаружить на земле свежий олений след.

Это могло быть даже полезным, поскольку доказывало тем, кого могло занести на тропу, что эта местность безлюдна, хотя в такую глухомань никто особо не совался. Сейчас ветер дул со стороны пещеры, и на появление оленей рассчитывать не приходилось. Джейми лежал на земле у замаскированного утесником и рябинами лаза, где в ясные дни сквозь растительный покров пробивалось достаточно света, чтобы можно было читать. Книг было не очень много, но Джаред все-таки ухитрился провезти тайком некоторое их количество с подарками из Франции.

«Проливной дождь вынудил меня заняться другой работой, а именно проделать в моей новой загородке отверстие для слива воды, которая в противном случае затопила бы всю мою пещеру. Проведя там некоторое время и не дождавшись новых толчков землетрясения, я несколько успокоился, но для поддержания духа (в чем и вправду весьма нуждался) направился туда, где хранил свои скудные припасы, и выпил немного рому, что всегда делал экономно, ибо понимал: когда запас исчерпается, пополнить его будет нечем.

Дождь не прекращался всю ту ночь и большую часть следующего дня, так что высунуться наружу не представлялось возможным, однако благодаря обретенному спокойствию я смог предаться раздумьям…»[4]

Нависавшие над ним кусты шелохнулись, по странице пробежала тень, и он с его обостренными инстинктами моментально уловил перемену ветра, а с ним звук голосов.

Мгновенно вскочив на ноги и схватившись за кинжал, Джейми бережно положил книгу, ухватился за гранитный выступ и подтянулся к узкой, неприметной щели, служившей входом в пещеру.

Внизу, на тропе, запестрело красным, засверкал металл, и это вызвало у него вспышку раздражения. Вот черт! Его не слишком пугало, что кто-нибудь из солдат сойдет с тропы, благо их экипировка и подготовка не слишком годились для ходьбы по бездорожью, даже по обычной вересковой пустоши, не говоря уже о крутых, густо поросших ежевикой склонах вроде этого. Но присутствие англичан так близко означало, что он не может покинуть пещеру до наступления темноты. Ни тебе воды набрать, ни даже облегчиться. Джейми непроизвольно бросил быстрый взгляд на кувшин с водой, уже зная, что он почти пуст.

Снизу донесся громкий крик, и Джейми от неожиданности чуть не выпустил камень. Солдаты на тропе обступили худощавую фигурку, сгорбившуюся под тяжестью взваленного на плечо бочонка. Надо же, Фергюсу приспичило отправиться в пещеру с емкостью только что сваренного эля именно сейчас! Вот ведь незадача! Что-что, а этот эль пришелся бы ему очень кстати: он уже несколько месяцев не баловал себя таким питьем.

Направление ветра снова изменилось, и Джейми улавливал лишь обрывки слов, но, похоже, тощий французик спорил с солдатами, жестикулируя свободной рукой.

– Идиот! – пробурчал Джейми себе под нос. – Отдай его им и удирай, щенок безмозглый!

Один солдат попытался ухватиться за бочонок обеими руками, но маленькая фигурка ловко отскочила назад, оставив вояку ни с чем. Джейми с досады хлопнул себя по лбу. Оно конечно, Фергюс не терпел наглости и самодурства ни от кого, а уж тем более от английских солдафонов, но это могло ему дорого обойтись.

Теперь худощавый парнишка прыжками отступал по тропе, выкрикивая что-то в адрес своих преследователей. Что именно, слышно не было, но наверняка нечто весьма нелестное.

– Дурак! – выругался Джейми. – Бросай бочонок и беги!

Но вместо того чтобы так и поступить, Фергюс, очевидно уверенный в собственной скорости, повернулся к солдатам спиной и оскорбительно повертел перед ними задницей. Англичане, естественно, пришли в ярость, и, несмотря на то что беготня по крутым, скользким после дождей склонам была делом рискованным, нашлись смельчаки, пустившиеся за наглецом в погоню.

Джейми увидел, как их командир поднял руку и выкрикнул какое-то предупреждение. Он подумал, что, может быть, Фергюс пытается отвлечь англичан и увести их за собой, тем более что парнишка продолжал выкрикивать оскорбления, и четверо солдат, видимо понимавших по-французски, бросились за ним, несмотря на приказ командира.

Англичане с криками и бранью ловили мальчика, а Фергюс, не забывая отругиваться, ловко от них увертывался. Ветер завывал, и Джейми даже не понял, показалось ему или он вправду расслышал свист извлекаемой из ножен сабли и звон обнаженного металла. Впоследствии этот предвещавший беду звук звучал в его ушах всякий раз, когда он вспоминал эту сцену – а вспоминал он ее очень долгое время.

Может быть, дело было в какой-то особенности поведения солдат, в напряженности, которая передалась ему в пещере, а возможно, причиной явилось то тягостное, не покидавшее его после Куллодена чувство обреченности, из-за которого все находившееся рядом с ним казалось заразным и таящим опасность, – сказать трудно. Так или иначе, слышал он звук сабли или нет, тело его напряглось, чтобы совершить прыжок, прежде чем он увидел, как серебристая дуга рассекает воздух.

Движение это казалось неспешным, почти замедленным. До такой степени, что Джейми даже поверилось, будто он, метнувшись вниз и оказавшись среди солдат, успеет перехватить руку англичанина и отвратить роковой удар.

Но это, разумеется, было не более чем иллюзией, игрой воображения. Суровый голос рассудка заставил его остаться на месте, хотя для этого ему пришлось вцепиться в скалу – трудно было совладать с порывом, призывавшим прийти на помощь.

Сердце звало его вступить в бой и предпочесть гибель постыдной участи немого свидетеля подобного злодеяния, но разум холодно и упорно твердил, что Фергюс пошел на риск именно ради него, Джейми, а следовательно, если он ввяжется в стычку и разоблачит себя, жертва юноши окажется напрасной.

И он внял голосу рассудка: остался в своем убежище, в то время как клинок с противным стуком ударил по бочонку, из-за которого, собственно, и вышла вся заварушка. Бочонок свалился с мальчишеского плеча, заскакал вниз по склону, плюхнулся в весело журчавшую внизу речушку и был унесен течением.

Неожиданно голоса оборвались, а потом раздался оглушительный вопль. У Джейми подкосились колени, он почувствовал, что вот-вот потеряет сознание. В глазах потемнело, их застила красновато-черная со звездными вспышками и полосками света пелена, но даже в подступившем мраке он отчетливо видел жуткую картину.

Кисть руки Фергюса, маленькой и ловкой руки карманника, лежала на грязной тропе ладонью вверх, словно протянутая в мольбе.

Лишь по прошествии сорока восьми часов, показавшихся ему бесконечными, на тропе ниже пещеры раздался свист Рэбби Макнаба.

– Как он? – без предисловий спросил Джейми.

– Миссис Дженни говорит, что с ним все будет хорошо, – ответил Рэбби.

Его юное лицо было бледным и осунувшимся, он явно не оправился от потрясения и очень переживал за друга.

– Она говорит, что жара или там лихорадки нет. И никакого заражения. Культя… – он запнулся, – чистая.

– Значит, солдаты отнесли его к дому?

Не дожидаясь ответа, Джейми направился вниз по склону холма.

– Ну да, прибежали как ошпаренные.

Рэбби остановился, чтобы отцепить от рубашки колючку, и ему пришлось поторопиться, чтобы нагнать своего хозяина.

– Похоже, они сожалели о том, что натворили. По крайней мере, так сказал капитан. И он дал миссис Дженни золотой соверен – за Фергюса.

– Надо же, – отозвался Джейми, – очень щедро.

И больше не проронил ни слова, пока они не добрались до дома.

Фергюс лежал в детской, в удобной постели, придвинутой к окну. Когда Джейми вошел, глаза мальчика были закрыты, длинные ресницы отбрасывали тень на впалые щеки. Без обычной живости его лицо выглядело совсем по-другому. Слегка крючковатый нос над длинным подвижным ртом придавал облику оттенок аристократизма: было очевидно, что, когда это лицо сформируется окончательно, на смену полудетскому очарованию придет настоящая мужская красота.

Джейми подошел к кровати, и темные ресницы сразу поднялись.

– Милорд, – прошептал Фергюс, и легкая улыбка мигом вернула его лицу привычные черты. – С вами все в порядке?

– О господи, парнишка, как мне жаль!

Джейми опустился на колени рядом с постелью. Ему было тяжело видеть тонкое, лежавшее поверх пледа запястье, замотанное бинтом и заканчивающееся обрубком, но он заставил себя взять Фергюса за плечи и нежно потрепать шапку темных волос.

– Не очень больно? – спросил он.

– Нет, милорд, – сказал Фергюс, и, хотя в следующий миг из-за неожиданного укола боли его лицо непроизвольно скривилось, он ухмыльнулся и повторил – Нет, не то чтобы очень. Тем более что мадам не скупится на виски.

Полный бокал виски стоял на прикроватном столике, но отпито из него было не больше глотка. Фергюс, выросший на французском вине, на самом деле не любил этот напиток.

– Мне жаль, – повторил Джейми.

Больше сказать было нечего. В горле встал ком, и Джейми торопливо опустил глаза, зная, что его слезы могут только расстроить Фергюса.

– Ах, милорд, не переживайте. – В голосе мальчика прозвучала нотка прежнего лукавства. – Мне вообще-то повезло.

Джейми сглотнул, прежде чем ответить.

– Да, ты жив – и слава богу!

– О, не только это, милорд!

Джейми поднял глаза и увидел, что Фергюс слабо улыбается.

– Вы разве не помните нашего уговора, милорд?

– Уговора?

– Да, когда вы взяли меня на службу в Париже. Вы сказали мне, что, если меня арестуют и казнят, вы будете оплачивать заупокойные службы по мне в течение года.

Уцелевшая рука потянулась к щербатому зеленому медальону на шее – образку покровителя воров святого Дисмаса.

– Но если я лишусь уха или руки, находясь у вас на службе…

– Я буду поддерживать тебя всю оставшуюся жизнь.

Джейми не знал, плакать ему или смеяться, и удовлетворился тем, что погладил руку, которая неподвижно лежала поверх пледа.

– Да, конечно, все помню. Можешь на меня положиться, я свое слово сдержу.

– О, я всегда полагался на вас, милорд, – заверил его Фергюс.

Он явно начал уставать: бледные щеки стали еще белее, голова с копной черных волос упала на подушку.

– Видите, как мне повезло, – пробормотал он, продолжая улыбаться. – Один-единственный удар в мгновение ока сделал меня джентльменом, имеющим право на пожизненную праздность. Ну разве это не удача?

Дженни ждала его, когда он вышел из комнаты Фергюса.

– Пойдем в убежище священника, – сказал он, беря сестру под локоть. – Нам нужно поговорить, а задерживаться здесь надолго мне не следует.

Не задавая вопросов, она последовала за ним по заднему коридору, разделяющему кухню и кладовую для провизии. В каменные плиты пола была вделана посаженная на раствор деревянная панель с просверленными отверстиями. Предполагалось, что она служит для вентиляции, обеспечивая доступ воздуха в погреб для овощей, и вздумай кто-то проверить это утверждение, то, зайдя в подпол через просевшую дверь снаружи дома, он бы действительно увидел на потолке такую панель.

Другое дело, что благодаря этой панели свет и воздух попадали еще и в крохотную, глухую пристройку к подвалу, попасть в которую можно было по лесенке, подняв ту самую панель как крышку люка. Каморка была не более пяти квадратных футов, и всю ее обстановку составляли грубая скамья, одеяла, ночной горшок, большой кувшин с водой и маленькая коробка с черствым печеньем. Тайник устроили всего несколько лет назад, так что на самом деле, в силу того что никакого священника там отродясь не бывало и в перспективе не ожидалось, тесное помещение вряд ли стоило называть убежищем священника. Но вот норой оно определенно было[5].

Два человека могли находиться там одновременно, сидя бок о бок на лавке, и Джейми уселся рядом с сестрой, как только задвинул на место панель и спустился по лесенке. Некоторое время он молчал, потом тяжело вздохнул и сказал:

– Я больше не в силах это выносить.

Слова его звучали очень тихо, и Дженни, чтобы разобрать их, пришлось наклонить голову поближе, как священнику, который выслушивает исповедь грешника.

– Не могу. Я должен уйти.

Они сидели так близко, что он чувствовал, как поднимается и опускается ее грудь при дыхании. Потом сестра взяла его за руку, крепко стиснула пальцы и спросила:

– Значит, ты хочешь снова попытаться бежать во Францию?

Эти попытки предпринимались им дважды, но закончились ничем: слишком уж внимательно следили англичане за всеми портами, а он очень выделялся ростом и цветом волос.

Он покачал головой.

– Нет. Я не допущу, чтобы меня захватили в плен.

– Джейми!

От волнения Дженни нечаянно заговорила громче, но в ответ на предупреждающее пожатие его руки снова понизила голос:

– Джейми, ты не можешь это сделать. Господи, дурачок, тебя же повесят!

Он опустил голову, словно задумавшись, потом решительно поднял ее.

– Думаю, что нет.

Бросив быстрый взгляд на сестру, Джейми отвел глаза и пояснил:

– Клэр… у нее было видение.

«Объяснение не хуже всякого другого, – подумал он, – хотя и не чистая правда».

– Она увидела, что произошло в Куллодене, – она знала. И рассказала мне, что будет потом.

– Ох! – тихо выдохнула Дженни. – То-то я гадала! Вот почему она попросила меня сажать картофель и пристроить к погребу эту нору.

– Да.

Он слегка сжал руку Дженни, потом выпустил ее и немного повернулся, чтобы взглянуть сестре в глаза.

– Она сказала мне, что корона будет довольно долго вылавливать якобитов – что сейчас и делается. – Лицо Джейми исказила угрюмая усмешка. – Но казни через несколько лет прекратятся, и тем, кто попадет к англичанам в руки, будет грозить только тюрьма.

– Только! – эхом отозвалась сестра. – Если ты решил уйти, Джейми, то отправляйся в вереск, но не в английскую темницу, пусть даже тебя не повесят…

– Подожди. – Он положил ладонь на ее запястье. – Я же еще не рассказал тебе всего. Я вовсе не собираюсь идти к англичанам и сдаваться в плен. За мою голову назначена хорошая награда. Будет обидно, если она пропадет впустую, ты не находишь?

Джейми попытался произнести это с юмором, и Дженни вскинула на него удивленный взгляд.

– Матерь Божья, – прошептала Дженни. – Значит, ты хочешь, чтобы кто-нибудь выдал тебя?

– Что-то в этом роде. – Этот план сложился у него в пещере, но до сего момента казался не вполне реальным. – Я подумал, что лучше всего для этого подойдет Джо Фрэзер.

Дженни потерла кулачком губы. Соображала она быстро и мигом поняла суть его плана и все, что с ним связано и что из него следует.

– Но, Джейми, – прошептала она, – даже если тебя не повесят сразу, это огромный риск. В конце концов, им ничего не стоит убить тебя во время ареста, чтобы не доводить дело до суда.

Его плечи поникли под гнетом безнадежности.

– Господи, Дженни, – сказал он, – ты думаешь, меня это волнует?

Последовало долгое молчание.

– Нет, я не думаю, – ответила наконец Дженни. – И не могу сказать, что виню тебя. – Ей пришлось сделать паузу, чтобы овладеть голосом. – Но это меня тревожит.

Ее пальцы мягко коснулись его затылка, приглаживая волосы.

– Так что ты уж, пожалуйста, позаботься о себе, глупый братишка!

Вентиляционная панель над головой на момент затемнилась, донесся звук легких шагов. Скорее всего, служанка прошла из кухни в кладовку. Потом неясный свет появился снова, и он увидел лицо Дженни.

– Ладно, – прошептал Джейми, прервав затянувшееся молчание. – Я постараюсь.

На все про все потребовалось около двух месяцев, и когда наконец пришло известие, весна была в разгаре.

Он сидел на любимом камне рядом со входом в пещеру, глядя, как проступают на небосводе вечерние звезды. Даже в самый тяжелый период после Куллодена ему удавалось обретать в это время драгоценные моменты успокоения. Когда гас дневной свет, окружающие предметы казались слегка светившимися изнутри, так что их очертания вырисовывались на фоне неба или земли с идеальной, выявляющей мельчайшие детали четкостью. Сейчас, например, Джейми видел очертания мотылька, невидимого при свете, а в сумерках выписанного треугольником более глубокой тени и оттого выделявшегося на фоне древесного ствола. Еще миг – и он взлетит.

Джейми устремил взгляд на долину, пытаясь охватить ее до самых черных пиний, которые росли на краю дальнего утеса. Потом поднял глаза к звездам. Вот Орион, величаво шагающий за горизонт. И Плеяды, едва видимые на темнеющем небосводе. Ему хотелось насладиться видом звездного неба. Ведь теперь он если и увидит его, то только через тюремную решетку. При мысли о толстых стенах, казематах и запорах ему вспомнились Форт-Уильям, тюрьма Уэнтуорт, Бастилия. Каменные стены в четыре фута толщиной, наглухо отрезавшие от света и воздуха. Грязь, вонь, голод, заточение…

Джейми пожал плечами, гоня эти мысли прочь. Он выбрал свой путь, считал, что удовлетворен выбором, но только все равно шарил взглядом по небу в поисках Тельца. Не самое красивое из созвездий, но зато его собственное. Рожденные под этим знаком, как и подобает быкам, сильны и упрямы. Джейми надеялся, что ему хватит сил для осуществления задуманного.

Среди шорохов наступавшей ночи раздался резкий высокий свист, походивший на звуки, издаваемые возвращавшимися на гнездовья кроншнепами. Джейми, однако, сразу узнал условный сигнал. По тропе поднимался кто-то из своих.

Это оказалась Мэри Макнаб, после смерти мужа ставшая в Лаллиброхе кухаркой. Обычно с едой и новостями в пещеру прибегали или ее сын Рэбби, или Фергюс, но уже несколько раз Мэри приходила сама.

Она принесла корзину, наполненную удивительными лакомствами: холодным жарким из куропатки, несколькими молодыми луковицами, свежим хлебом, веточкой ранних вишен и фляжкой эля. Джейми внимательно осмотрел подношение, невесело усмехнулся и, подняв глаза, спросил:

– Мой прощальный пир?

Кухарка молча кивнула. Жизненные невзгоды изрядно тронули черные волосы этой миниатюрной женщины сединой и избороздили чело морщинами, но глаза оставались ласковыми и живыми, а губы сохранили сочную полноту и мягкий изгиб.

Сообразив, что уставился на ее губы, Джейми торопливо отвел взгляд.

– Господи, я же так наемся, что не смогу двигаться. Тут и пирог, надо же. Как им удалось все это раздобыть?

Пожав плечами – Мэри Макнаб явно была не из болтушек, – она забрала у него корзину и принялась выкладывать снедь на положенную поверх камней деревянную столешницу. Накрыла женщина на двоих, в чем не было ничего необычного – принося в пещеру еду, она ужинала с ним и раньше, а попутно делилась новостями. И все же поскольку то была его последняя трапеза перед уходом из Лаллиброха, его удивило, что ни сестра, ни мальчики не пришли, чтобы разделить ее с ним. Может быть, в дом нагрянули нежданные гости и им было трудно уйти незамеченными?

Он вежливо указал жестом, чтобы она села первой, прежде чем занять свое место, скрестив ноги на твердой земле.

– Вы говорили с Джо Фрэзером? Где же он? – спросил Джейми, взявшись за холодную куропатку.

Она поведала ему детали задуманного: до рассвета к пещере приведут коня и он выедет из узкой долины через перевал, потом повернет, пересечет каменистые подножия холмов и снова спустится в долину со стороны речушки Фиссихант, как будто возвращается домой. Англичане встретят его где-то между Страй и Искдейлом, скорее всего, у Мидмаэйнс: это подходящее место для засады, потому что там узкая горная долина круто поднимается с обеих сторон, а у речушки находится лесистый участок, где могут укрыться несколько человек.

После трапезы Мэри аккуратно сложила в корзину остатки еды, чтобы Джейми мог позавтракать перед тем, как покинуть на рассвете пещеру, но, вопреки ожиданиям Джейми, не ушла. Она порылась в расщелине, где он хранил свои постельные принадлежности, расстелила их на земле, откинула одеяла и опустилась на колени рядом с тюфяком.

Джейми прислонился спиной к стене пещеры и сложил руки на груди. Сердито глядя на темные, гладко причесанные волосы Мэри, он с раздражением спросил:

– Это еще что такое? Чья это идея – твоя или моей сестры?

– Разве это важно? – спокойно спросила Мэри.

Он покачал головой и наклонился, чтобы поднять женщину на ноги.

– Ты права, это не важно, потому что ничего подобного не произойдет. Я благодарен тебе за готовность, но…

Она прервала его слова поцелуем. Ее губы оказались такими же нежными, какими и выглядели, но Джейми крепко схватил женщину за запястья и рывком отстранил от себя.

– Нет! Это не нужно, неправильно, и я не хочу это делать.

При этом он с ужасом чувствовал, что собственное тело вовсе не соглашалось с его утверждениями, а еще больший стыд испытывал оттого, что поизносившиеся, тонкие штаны никак не могли замаскировать явственно видный всякому, кто удосужится посмотреть, масштаб этого несогласия.

Легкая улыбка Мэри, изогнувшая полные нежные губы, наводила на мысль, что она как раз посмотреть удосужилась.

Джейми развернул женщину к выходу и слегка подтолкнул. Она отступила в сторону и взялась за застежки на юбке.

– Не делай этого! – воскликнул он.

– И как вы собираетесь меня остановить? – спросила она, перешагнув через юбку и аккуратно положив ее на единственный табурет.

Ее тонкие пальцы взялись за кружева корсажа.

– Если ты не уйдешь, придется уйти мне, – заявил Джейми и, повернувшись, двинулся к выходу из пещеры.

– Милорд, – окликнула его Мэри.

Он остановился, но не обернулся.

– Не годится так меня называть.

– Лаллиброх ваш, – возразила она. – И будет вашим, пока вы живы. Если вы его лэрд, я буду называть вас так.

– Он не мой. Титул и имение принадлежат юному Джейми.

– Все мы понимаем, кто таков юный Джейми, а кто вы, – решительно сказала служанка. – И уж поверьте мне, не ваша сестра попросила меня сделать то, что я собираюсь сделать. Повернитесь.

Он нехотя повернулся. Она стояла босая в одной сорочке, с распущенными волосами. Мэри была худенькой, как все они в последнее время, но грудь ее оказалась больше, чем он думал, и соски отчетливо проступали сквозь тонкую ткань. Сорочка, как и вся остальная одежда, была поношенной, с потрепанным подолом, а на плечах местами почти прозрачной.

Джейми закрыл глаза, ощутил легкое прикосновение к своей руке и приказал себе стоять неподвижно.

– Я могу хорошо себе представить, о чем вы думаете, – промолвила Мэри. – Потому что я видела вашу леди и знаю, как это было между вами. У меня такого никогда не было, – добавила она тише, – ни с одним из двух мужчин, с которыми я жила. Но мне ведомо, как выглядит настоящая любовь, и у меня в мыслях не было вызвать у вас такое чувство, будто вы ее предали.

Прикосновение, легкое словно перышко, переместилось на его щеку, и натруженный работой палец провел по ложбинке, проходящей от носа ко рту.

– Чего я хочу, – сказала она тихо, – так это дать вам нечто другое. Пусть меньшее, но такое, что пойдет вам на пользу. Ваша сестра и ребятишки не могут дать вам этого, но я могу.

Он услышал, как она вздохнула.

– Вы дали мне мой дом, мою жизнь и моего сына. Неужели вы не позволите подарить вам взамен такую малость?

Он почувствовал, что слезы щиплют его веки. Легкая ладошка утерла влагу с его глаз и разгладила взъерошенные волосы. Он медленно поднял руки, потянулся к ней, и она вошла в его объятия так же аккуратно и в то же время просто, как накрывала на стол или расстилала постель.

– Я… давно этого не делал, – сказал он, неожиданно застеснявшись.

– Да ведь и я тоже, – едва заметно улыбнулась она. – Но мы вспомним, как это делается.

Часть третья

Когда я твой пленник

Глава 7

Вера в документы

Инвернесс, 25 мая 1968 года

Конверт от Линклатера прибыл с утренней почтой.

– Посмотрите, какой он пухлый! – воскликнула Брианна. – Он что-то прислал!

Кончик ее носа порозовел от возбуждения.

– Похоже на то, – сказал Роджер.

Внешне он был спокоен, но я видела, как бьется пульс в ямке на его горле. Он взял толстый конверт, взвесил его в руке, небрежно надорвал уголок большим пальцем и достал подборку фотокопий.

Вместе с ними оттуда выпорхнуло сопроводительное письмо на университетском бланке. Я нетерпеливо схватила его и слегка дрожащим голосом прочла вслух:

– «Уважаемый доктор Уэйкфилд! Направляю Вам приложенные ниже материалы в ответ на Ваш запрос относительно казни офицеров-якобитов войсками герцога Камберлендского, последовавшей за сражением при Куллодене. Довожу до Вашего сведения, что упомянутая Вами цитата из моей книги основывалась прежде всего на личном дневнике некоего лорда Мелтона, командовавшего пехотным полком под началом Камберленда во время битвы при Куллодене. Я вложил фотокопии соответствующих страниц этого дневника, содержащих, как Вы убедитесь, необычную и трогательную историю спасения некоего Джеймса Фрэзера. Сам Фрэзер не является значимой исторической личностью, и его частная история лежит в стороне от моих основных научных интересов, но я частенько подумывал о возможности предпринять отдельное исследование в надежде определить его последующую судьбу. Если Вам удастся выяснить, что он выжил и добрался до своего имения, прошу Вас известить об этом меня. Признаюсь, я всегда надеялся, что шотландцу повезло и в этом, хотя ситуация, описанная Мелтоном, делает благоприятный исход не слишком вероятным. Искренне Ваш, Эрик Линклатер».

Дрожащей рукой я положила листок на письменный стол.

– «Не слишком вероятным», каково? – сказала Брианна, встав на цыпочки и заглядывая через плечо Роджера. – Ха! Он точно вернулся, уж мы-то знаем!

– Мы думаем, что он вернулся, – поправил ее Роджер с осторожностью ученого, но его улыбка была такой же широкой, как у Брианны.

– Хотите чаю или какао? – Кудрявая темная головка Фионы просунулась в дверь кабинета, прервав возбужденное обсуждение. – Есть только что испеченное имбирно-ореховое печенье.

Вместе с ней в комнату проник впитавшийся в фартук соблазнительный аромат теплого имбиря.

– Чаю, пожалуйста, – сказал Роджер одновременно с Брианной, воскликнувшей:

– О, какао, это здорово!

Фиона с чрезвычайно самодовольным видом вкатила тележку с чайником, кувшином с какао и подносом свежайшей выпечки.

Я сама взяла чашку с чаем и плюхнулась в кресло со страницами из дневника Мелтона. Гладкий почерк восемнадцатого столетия, несмотря на архаичную орфографию, оказался на удивление разборчивым, и в считаные минуты дневник перенес меня в крестьянскую хижину близ поля боя, а воображение дорисовало и жужжащих мух, и раненых шотландцев на земляном полу, и резкий запах крови, наполняющий тесное помещение.

«…во исполнение долга чести моего брата я не мог поступить иначе, кроме как сохранить Фрэзеру жизнь. Поэтому я не включил его имя в список изменников, казненных у фермерского дома, и договорился о том, чтобы ему предоставили возможность отправиться в его родовое имение. Честно признаюсь, что я при этом не чувствую себя человеком, проявившим чрезмерное милосердие или поступившимся своим долгом как офицер армии герцога, поскольку чрезвычайно тяжелая, загноившаяся рана в ноге названного Фрэзера делает его благополучное возвращение домой весьма маловероятным. Так или иначе, честь и долг не оставляли мне иного выбора, и могу сказать, что я испытал определенное облегчение, когда этого человека убрали с моих глаз, тогда как мне пришлось заняться погребением его расстрелянных товарищей. Не самое приятное занятие: то количество трупов, которое мне пришлось увидеть в эти последние два дня, угнетает меня».

На этом запись заканчивалась.

Я положила листки себе на колено. «Чрезвычайно тяжелая, загноившаяся…» В отличие от Роджера и Брианны я знала, насколько серьезной могла быть такая рана в отсутствие не то что антибиотиков, но элементарного медицинского ухода, даже примитивных припарок из целебных трав, доступных горским знахарям той эпохи. Сколько времени заняла тряская дорога от Куллодена до Брох-Туараха в повозке? Два дня? Три? Мог ли он в подобном состоянии и без должной помощи продержаться так долго?

– И все же он добрался.

Голос Брианны ворвался в мои мысли, ответив на то, что, по-видимому, было сходной мыслью, выраженной Роджером. Она говорила с простодушной уверенностью, как будто видела все те события, которые были описаны в дневнике Мелтона, и ничуть не сомневалась в благополучном исходе.

– Он все-таки вернулся. Он был Серой Шляпой, это я точно говорю.

– Серой Шляпой? – Фиона, качавшая головой над моей забытой и остывшей чашкой чая, удивленно воззрилась на Брианну. – Ты слышала о Серой Шляпе, правда?

Роджер с изумлением уставился на девушку.

– Эй, а ты-то о ней откуда знаешь?

Она кивнула, вылила мой чай в стоявший у камина горшок с альпийским ландышем и наполнила мою чашку свежим, от которого шел пар.

– От бабушки, откуда же еще. Она мне эту историю рассказывала не раз и не два.

– Расскажи нам!

Брианна напряженно подалась вперед, зажав чашку в обеих ладонях.

– Ну Фиона, ну пожалуйста! Что за история?

Фиона, неожиданно оказавшись в центре всеобщего внимания, слегка этому удивилась, но добродушно пожала плечами.

– Да ничего особенного, история про одного из сторонников Красавчика принца Чарли. Когда они потерпели страшное поражение при Куллодене и многие погибли, кое-кому все же удалось спастись. Один человек, например, сбежал с поля и переплыл реку, но красные мундиры все равно пустились за ним в погоню. По пути ему встретилась церковь, он шмыгнул туда и воззвал о милосердии к священнику. Священник и прихожане сжалились над ним и обрядили прямо поверх мундира в пасторское облачение. Когда англичане нагрянули в храм, он вещал с кафедры и они не заметили, что у его ног с промокшей одежды натекла лужица. Красные мундиры решили, что ошиблись, и убрались восвояси. Тому малому удалось спастись, а прихожане потом рассказывали, что это была самая лучшая служба, которую им доводилось слышать!

Фиона рассмеялась от души, тогда как Брианна нахмурилась, а Роджер выглядел озадаченным.

– Это и был Серая Шляпа? – уточнил он. – А я думал…

– Да нет же! – заверила его девушка. – Это был не Серая Шляпа. Серая Шляпа – это еще один горец, уцелевший после Куллодена. Он вернулся в свое поместье, но поскольку англичане охотились за якобитами по всей горной Шотландии, ему пришлось скрываться в пещере на протяжении семи лет.

Услышав это, Брианна откинулась на стуле с громким вздохом облегчения:

– И арендаторы называли его даже между собой не иначе как Серой Шляпой, чтобы ненароком не выдать.

– Вы знаете эту историю? – удивилась Фиона. – Да, так оно и было.

– А твоя бабушка рассказывала, что случилось с ним после этого? – спросил Роджер.

– Ну конечно! – Глаза Фионы стали круглыми, как капли жженого сахара. – Это самая захватывающая часть истории. Понимаете, после Куллодена начался сильный голод, народ, изгнанный из своих домов посреди зимы, умирал с голоду в горных ущельях, мужчин расстреливали, хижины жгли. Арендаторам Серой Шляпы повезло больше, чем многим другим, но все равно наступил день, когда кончились все съестные припасы и в животе у них урчало с рассвета до заката – никакой дичи в лесу, никакого зерна в полях, и грудные дети умирали на руках своих матерей, у которых не было молока, чтобы их кормить.

Когда она произнесла эти слова, меня пробрало холодом. Перед внутренним взором предстали изможденные лица измученных голодом и холодом жителей Лаллиброха, людей, которых я знала и любила. Вместе с ужасом пришел и стыд: сама-то я не разделила их судьбу, а улизнула в безопасное будущее, к сытости и теплу. Это было сделано потому, что так хотел Джейми, но может ли желание одного человека служить оправданием поступков другого? Потом я посмотрела на склоненную рыжую головку Брианны, и боль в груди слегка отпустила. Она тоже пребывала все эти годы в безопасности, в тепле, сытости и любви – потому что я выполнила волю Джейми.

– И он придумал смелый план, этот Серая Шляпа, – продолжила Фиона, чье круглое личико по ходу рассказа прямо-таки засияло от воодушевления. – Представляете, сам велел одному из своих арендаторов пойти к англичанам и предложил выдать им лэрда. Дело в том, что среди сторонников принца он был не последним человеком и за его голову корона назначила солидное вознаграждение. Суть замысла была в том, чтобы арендатор выдал Серую Шляпу и получил деньги, которые позволят его близким и всем обитателями имения пережить тяжелые времена.

Моя рука с такой силой сжала изящную ручку чайной чашки, что она отломилась.

– Выдал? – простонала я хриплым голосом. – Они его повесили?

Фиона удивленно моргнула.

– Почему повесили? Вовсе нет. Бабушка рассказывала, что ему действительно грозили виселицей и отдали под суд за измену, но к тому времени казни уже закончились и Серую Шляпу просто упрятали в темницу. Зато золото пошло на доброе дело: помогло жителям его владений пережить голод, – бодро закончила она, очевидно рассматривая это как счастливый конец.

– Господи Иисусе, – выдохнул Роджер. Он осторожно поставил свою чашку и в оцепенении уставился куда-то в пространство. – В темницу!

– Ты говоришь так, будто это благо, – подала голос Брианна.

Уголки ее рта слегка опустились от огорчения, а повлажневшие глаза заблестели.

– Так оно и есть, – заявил Роджер, не замечая, что она расстроена. – Суть дела в том, что тюрем, в которых содержали обвиненных в государственной измене якобитов, было не так уж много и во всех велись официальные реестры узников. Неужели не понятно?

Он перевел взгляд с недоумевающей Фионы на хмурую Брианну и, в надежде найти понимание, в конце концов остановил взгляд на мне.

– Если он попал в тюрьму, я смогу найти его.

Роджер повернулся и посмотрел на высившиеся до потолка книжные полки, которые занимали три стены кабинета и хранили собранные покойным преподобным Уэйкфилдом материалы, касающиеся якобитских тайн.

– Он там, – тихо произнес Роджер. – В тюремных реестрах. В документах, представляющих собой подлинные свидетельства. Неужели вы так и не поняли? – спросил он снова, обернувшись ко мне. – До сих пор мы если и узнавали о нем что-то, то из воспоминаний, в достоверности которых нельзя быть уверенным. Но стоило ему попасть под суд и в тюрьму, как его биография стала частью письменной истории. Его имя попало в исторические документы, и где-то там мы его обязательно найдем!

– И узнаем, что случилось с ним потом, – выдохнула Брианна. – Когда его выпустили.

Роджер плотно сжал губы, чтобы отсечь альтернативу, пришедшую ему на ум, так же как и мне: «или когда он умер».

– Да, это верно, – сказал он, взяв Брианну за руку и одновременно встретившись взглядом со мной. – Когда его выпустили.

Спустя неделю вера Роджера в документы оставалась неколебимой. Этого нельзя было сказать о стоявшем в кабинете преподобного Уэйкфилда столе восемнадцатого века, тонкие ножки которого тряслись и тревожно скрипели под непривычной тяжестью.

Обычно на поверхности стола размещали лишь маленькую настольную лампу и собрание мелких артефактов, принадлежавших преподобному, но теперь нагрузка на него невероятно возросла, поскольку все остальные горизонтальные поверхности кабинета уже были переполнены бумагами, журналами, книгами и пухлыми конвертами из антикварных обществ, университетов и научно-исследовательских библиотек со всей Англии, Шотландии и Ирландии.

– Если ты положишь на него еще одну страницу, он развалится, – заметила Клэр, когда Роджер беспечно потянулся, собираясь положить на маленький инкрустированный столик еще одну папку.

– А? Да, верно.

Движение осталось незавершенным: некоторое время он озирался, тщетно высматривая свободное место, и, отчаявшись, положил папку у своих ног.

– Я только что закончила проверять Уэнтуорт, – сказала Клэр, указывая ногой на шаткую стопку, громоздившуюся на полу. – Мы уже получили записи Бервика?

– Да, только сегодня утром. Но куда же я их положил?

Роджер обвел растерянным взглядом комнату, напоминавшую Александрийскую библиотеку во время разграбления, прямо перед тем, как был поднесен первый факел, и потер лоб, пытаясь сосредоточиться. После того как он целую неделю по десять часов в день пролистывал написанные от руки реестры, письма, записные книжки и дневники англичан в поисках любого официального упоминания о Джейми Фрэзере, Роджер чувствовал, что глаза словно запорошило песком.

– Голубой конверт, – произнес он. – Точно помню эти бумаги, и голубой цвет особо отложился в памяти. Я получил их от Макаллистера, профессора истории из Тринити-колледжа в Кембридже, а у них там в ходу эти большущие светло-голубые конверты с гербом колледжа. Может быть, Фиона его видела? – Он подошел к двери кабинета и позвал через коридор: – Фиона!

Несмотря на поздний час, свет в кухне продолжал гореть и в воздухе витали бодрящие ароматы какао и свежеиспеченного миндального кекса. Фиона ни за что бы не покинула свой пост, пока оставалась самая слабая вероятность того, что кому-то поблизости захочется есть.

– Ой, в чем дело?

Кудрявая каштановая головка Фионы высунулась из кухни.

– Сейчас будет готово какао, – заверила она. – Я жду только, когда кекс пропечется, чтобы сразу достать его из духовки.

Улыбка на лице Роджера говорила о глубокой привязанности. Трудно было найти человека более далекого от исторической науки, чем Фиона, вообще не читавшая ничего, кроме журнала «Мой еженедельник». Совершенно не вникая в смысл деятельности Роджера, она каждый день безмятежно вытирала пыль с груд книг и бумаг, содержание коих оставалось для нее полнейшей тайной, что ничуть ее не огорчало.

– Спасибо, Фиона, – сказал он. – Я подумал, может быть, тебе попадался на глаза большой голубой конверт – пухлый, примерно такой?

Он показал руками приблизительный размер.

– Его доставили с утренней почтой, но я уже ухитрился куда-то его задевать.

– Вы оставили его в ванной, наверху, – тут же подсказала девушка. – Там лежит толстая книжка с золотыми буквами на обложке и портретом Красавчика принца Чарли и три письма, которые вы только что вскрыли, потом счет за газ – вы еще говорили, что нужно не забыть оплатить его не позже четырнадцатого числа этого месяца. Я все это сложила на газовую колонку, чтоб под ногами не болталось.

Раздался щелчок таймера духовки. Фиона ойкнула и исчезла.

Роджер повернулся и с улыбкой устремился вверх по лестнице, прыгая через две ступеньки. Будь у Фионы другие наклонности, она при ее замечательной памяти вполне могла бы и сама заняться наукой, но в любом случае являлась незаменимой помощницей исследователя. Если какой-то конкретный документ или книгу можно было описать исходя не из заглавия, имени автора или содержания, а всего лишь внешнего вида, Фиона всегда могла указать их точное местонахождение.

– Ой, пустяки, – жизнерадостно заверила она Роджера, когда он попытался извиниться за беспорядок, который учинил повсюду. – Когда эти бумаженции разбросаны по всему дому, можно подумать, что преподобный еще жив. Ну ни дать ни взять прежние времена, разве нет?

Спустившись, уже не столь торопливо, с голубым конвертом в руке, Роджер задумался, что бы сказал его покойный приемный отец о его нынешних изысканиях.

– Небось сам бы зарылся в эти документы по самые брови, – пробормотал он себе под нос.

Его мысленному взору предстала живая картина: преподобный, чья лысина поблескивает в свете свисающих с потолка холла старомодных ламп, неспешно переходит из кабинета на кухню. Туда, где старая миссис Грэм, бабушка Фионы, орудовала у плиты, удовлетворяя пищевые потребности старика во время его затягивавшихся порой до поздней ночи ученых бдений, точно так же, как это делала теперь Фиона.

«Непонятно, – подумал он, направляясь в кабинет, – чем руководствовались в старые времена, когда сын следовал по стопам отца: соображениями ли удобства, желанием сохранить бизнес в семье или же было некое семейное предрасположение к каким-то видам работы? Действительно ли некоторые люди рождаются, чтобы стать кузнецами, торговцами или поварами, – рождаются со способностями и склонностями именно к тому роду занятий, который прежде всего предлагает им жизнь?»

Очевидно, что это правило применимо не к каждому: всегда находились люди, покидавшие отчий дом, отправлявшиеся в странствия, пробовавшие себя в делах, доселе неизвестных в их семейном кругу. Не будь этого, в мире, вероятно, не было бы ни изобретателей, ни путешественников. Однако в некоторых семьях даже в наше время, несмотря на возможность получить любое образование и доступность путешествий, сохраняется некая предрасположенность к определенным видам профессиональной деятельности.

Более всего ему было бы интересно узнать, какие способности унаследовала Брианна. Глядя на склонившуюся над письменным столом Клэр, он размышлял о том, что получила Брианна от матери, а что от того шотландца из туманного прошлого. Того воина, землевладельца, придворного, лэрда, который был ее отцом.

Его мысли все еще вертелись вокруг Брианны, когда через четверть часа Клэр закрыла последнюю папку ее стопки и со вздохом откинулась назад.

– Интересно, о чем вы задумались? – спросила она, беря в руки чашку.

– Ни о чем особенном, – с улыбкой ответил Роджер, прервав свои размышления. – Я думал о том, как люди становятся теми, кем они стали. Как, например, вы стали врачом?

– Как я стала врачом?

Клэр вдохнула пар от какао, решила, что оно слишком горячее, чтобы пить, и поставила чашку обратно на стол среди россыпи книг, журналов и листов бумаги, испещренных карандашными пометками. Она слабо улыбнулась Роджеру и потерла ладони, нагретые от чашки.

– А как вы стали историком?

– Более или менее просто, – ответил он, откинувшись в кресле преподобного.

Он обвел рукой обстановку со всеми этими книгами, бумагами и предметами старины, погладил стоявшие на столе маленькие позолоченные каретные часы, изысканное произведение искусства восемнадцатого века с миниатюрными колокольчиками, которые отбивали час, четверть и половину.

– Я вырос в самой гуще этого и блуждал с отцом по горной Шотландии в поисках артефактов с тех пор, как только научился читать. Наверное, для меня было естественным продолжить его дело. А как насчет вас?

Она кивнула и потянулась, расправив затекшие после долгих часов работы за столом плечи. Брианна не выдержала и легла спать час назад, но Клэр с Роджером продолжали проверять списки заключенных английских тюрем.

– В общем, для меня это было что-то в том же роде, – сказала она. – Не сказать, чтобы я вдруг решила, что должна стать врачом. Просто неожиданно у меня возникло чувство, что я была им долгое время и мне очень этого не хватает.

Клэр положила руки на стол и принялась сгибать и разгибать длинные тонкие пальцы с аккуратными, блестящими овалами ногтей.

– Была одна песенка со времен Первой мировой войны, – задумчиво проговорила она. – Я слышала ее порой, когда к нам наведывались и выпивали старые армейские друзья дяди Лэма. В ней были такие строки:

В родной свинарник или хлев вернешь парней едва ли, Коли солдатами они в Париже побывали.

Пропев двустишие, Клэр усмехнулась.

– Я повидала Париж, – тихо сказала она. – И много еще чего повидала: Амьен, Престон, Фолкирк, больницу «Обитель ангелов» и так называемую операционную в Леохе. Я работала врачом в полном смысле этого слова, опробовала все грани профессии: помогала появляться на свет младенцам, вправляла кости, зашивала раны, снимала жар… – Не закончив фразу, Клэр пожала плечами. – Конечно, мне очень недоставало знаний. Было очевидно, что необходимо многому научиться, поэтому я и пошла в медицинский. Правда, в действительности это не слишком меняет дело.

Она окунула палец в пенку, покрывавшую ее какао, и слизнула ее.

– Теперь у меня есть медицинский диплом, но врачом я была задолго до его получения, даже до того, как стала студенткой.

– Наверное, все было не так легко, как вы говорите, – заметил Роджер. Он подул на свое какао, глядя на Клэр с неприкрытым интересом. – Тогда медициной занималось совсем немного женщин, да и теперь, если уж на то пошло, женщин-врачей не слишком много, а у вас к тому же была семья.

– Это правда, я не могу сказать, что мне было так уж легко. – Клэр посмотрела на него загадочно. – Конечно, пришлось подождать, пока Брианна пойдет в школу и у нас в семье появятся деньги, позволяющие нанять кого-то для работы по дому, но… – Она пожала плечами и улыбнулась. – На несколько лет мне пришлось фактически забыть, что значит выспаться. Это немного помогло. И как ни странно, Фрэнк тоже помогал.

Роджер нашел, что какао достаточно остыло и его можно пить. Он держал чашку между руками, получая удовольствие от того, как тепло белого фарфора проникает в его ладони. Хотя и было начало июня, ночи оставались прохладными и без электрического обогревателя было не обойтись.

– Правда? – с любопытством спросил историк. – Признаться, из ваших прежних рассказов у меня сложилось впечатление, будто он не слишком одобрял ваше желание получить медицинское образование.

– Он и не одобрял.

Она поджала губы, и это движение куда больше, чем любые слова, сказало Роджеру о незабытых спорах, о незавершенных и оборванных разговорах, о молчаливом противодействии, заменившем открытое неодобрение.

«Какое выразительное у нее лицо», – подумал он, наблюдая за Клэр, и неожиданно задался вопросом, выдает ли его собственная физиономия всю его подноготную с такой же легкостью. Обеспокоенный этой мыслью, он наклонился к чашке и пригубил какао.

А когда поднял голову, то заметил на лице смотревшей на него Клэр слегка ироническое выражение.

– И что же заставило его передумать? – спросил он, чтобы отвлечь ее.

– Бри, – ответила она, и черты ее смягчились, как бывало всякий раз при упоминании о дочери. – Если что-то в жизни и имело для Фрэнка значение, так это Бри.

* * *

Как уже говорилось, я подождала со своим медицинским образованием, пока Брианна не пойдет в школу. Но все равно порой случалось так, что она освобождалась, а я была занята, и нам приходилось нанимать случайных помощниц по дому и приходящих нянь. Порой среди них попадались толковые и старательные, но куда чаще бывало наоборот.

Мои мысли вновь обратились к тому ужасному дню, когда мне позвонили в больницу и сообщили, что с Брианной произошел несчастный случай. Я выбежала прямо в зеленом полотняном хирургическом костюме и помчалась домой, игнорируя все ограничения скорости. У дома я увидела полицейскую машину и машину «скорой помощи», освещавшие вечерний сумрак кроваво-красными всполохами, и кучку высыпавших на улицу любопытных соседей.

Как выяснилось позднее, когда мы по обрывкам сложили целостную картину, последняя приходящая няня, раздраженная моей очередной задержкой на работе, по окончании своего рабочего времени просто надела пальто и ушла, бросив семилетнюю Брианну с наказом подождать маму. Что та послушно и делала примерно с час. Но когда стало темнеть, ей стало страшно в доме одной и она решила выйти поискать меня. При переходе улицы ее сбила вывернувшая из-за угла машина.

Слава богу, девочка почти не пострадала: автомобиль двигался медленно, и она отделалась ушибами, ссадинами и испугом. Причем испугом не столь сильным, как у меня. Да и боль от ее ушибов, наверное, было не сравнить с той, что испытала я, когда ворвалась в гостиную и увидела, что она лежит на диване и смотрит на меня со слезами на запачканных щечках.

– Мамочка! Где ты была? Я тебя не нашла!

Мне потребовался почти весь запас профессионального присутствия духа, чтобы успокоить ее, осмотреть, заново обработать порезы и царапины и уложить в постель в обнимку с любимым мишкой. Спасибо ее спасителям, которые, как представлялось моему воспаленному воображению, смотрели на меня с немым укором. Потом я упала на стул за кухонным столом и разрыдалась.

Фрэнк неловко гладил меня, бормоча слова утешения, но потом бросил это бесполезное занятие и занялся приготовлением чая.

– Решено, – заявила я, когда он поставил передо мной дымящуюся чашку. Я была словно в тумане и плохо соображала. – Бросаю все к черту! Завтра же!

– Бросаешь? – резко спросил Фрэнк. – Бросаешь учебу? Почему?

– Не могу больше выносить это.

Я никогда не клала в чай ни сливки, ни сахар, а сейчас, бухнув и то и другое, размешала и тупо смотрела, как расползаются в чашке молочные разводы.

– Я больше не могу оставлять Бри, не зная, хорошо ли за ней приглядывают, но точно зная, что ей плохо. Ты ведь в курсе того, что ни одна из приходящих нянь ей не нравилась?

– Да. – Он сел напротив меня, помешивая свой чай, и после затянувшейся паузы сказал: – Но я не думаю, что тебе следует бросать учебу.

Для меня, считавшей, что мое решение будет воспринято им с восторгом, эти слова стали полнейшей неожиданностью. Воззрившись на мужа с удивлением, я выудила из кармана одноразовый носовой платок, высморкалась и спросила:

– Ты правда так думаешь?

– Ах, Клэр. – Даже когда его голос звучал раздраженно, в нем все равно слышалась нотка любви. – Ты ведь всегда знала, кто ты есть, для чего предназначена. Неужели непонятно, насколько это необычно?

– Нет.

Я вытерла нос разлохматившимся платком, опасаясь, как бы он не превратился в комок промокшей бумаги.

Фрэнк откинулся на своем стуле, глядя на меня и качая головой.

– То-то и оно.

Он помолчал, глядя на свои сложенные руки с узкими ладонями и длинными безволосыми, как у девушки, пальцами. Изящные руки, предназначенные для небрежных жестов, усиливающих нужные места при чтении лекций. Сейчас Фрэнк смотрел на них так, будто никогда раньше не видел.

– У меня этого нет, – сказал он тихо. – Нет, вообще-то со мной все в полном порядке. Я доволен тем, чем занимаюсь, – и преподаванием, и исследовательской работой. Порой это просто чертовски здорово, правда. Работа на самом деле мне нравится, доставляет удовольствие, но… – Он задумался, потом посмотрел на меня своими серьезными светло-карими глазами. – Но должен честно признаться, что я вполне мог бы заниматься чем-нибудь другим, и с не меньшим успехом. Нет у меня чувства предназначения, уверенности в существовании своей миссии, чего-то такого, что я просто обязан делать. А у тебя есть.

– А это хорошо?

Мои глаза покраснели и опухли от слез, края ноздрей воспалились.

Фрэнк издал смешок.

– Это чертовски неудобно, Клэр. Для тебя, и меня, и Бри, всех нас троих. Но, бог свидетель, порой я тебе завидую.

Он потянулся к моей руке, и я, чуть поколебавшись, все же не отстранилась.

– Испытывать такую страсть к чему-то, – уголок его рта дернулся, – или к кому-то – это, наверное, большое везение, Клэр. И исключительно редкое.

Он мягко сжал мою руку, отпустил ее и, повернувшись, потянулся к полке за одной из книг. Это был справочник Вудхилла из серии «Патриоты», посвященный биографиям отцов-основателей Америки. Рука его легла на обложку книги с нежностью, словно опасаясь потревожить сон героев, чьи жизни были в ней заключены.

– Вот они были людьми подобного типа. Люди, которые знали, в чем их предназначение, и готовы были рискнуть всем на свете, чтобы его исполнить. Но большинство, и ты это прекрасно знаешь, не таково. Нельзя, конечно, сказать, будто у них нет чувства долга или предначертания – просто оно у них не столь обостренное.

Он снова взял мою руку, повернул ее ладонью вверх и провел пальцами по переплетающимся линиям. Было щекотно.

– Неужели все это обозначено здесь? – с улыбкой спросил Фрэнк. – Действительно ли великие судьбы и грандиозные деяния предопределены от рождения? Или все дело в том, чтобы люди, наделенные от рождения сей великой страстью, оказались в нужных обстоятельствах в нужное время? Изучая историю, невольно начинаешь задаваться подобными вопросами, хотя ответов на них история как раз не дает. Мы знаем о них лишь то, что они совершили. Но, Клэр… – Он постучал по обложке книги, и в голосе его прозвучала нотка предостережения. – Всем им пришлось чем-то за это заплатить.

– Знаю.

У меня было такое ощущение, будто я наблюдала за нами обоими со стороны: отчетливо видела Фрэнка, привлекательного, худощавого, чуть усталого, с легкой красивой сединой на висках, и себя, растрепанную, неопрятную, в хирургической одежде, смявшейся и смоченной на груди слезами Брианны.

Некоторое время мы сидели молча, моя рука все еще покоилась в руке Фрэнка. Я видела таинственные линии и борозды, четкие, как на дорожной карте. Только вот знать бы, куда ведут эти дороги?

Несколько лет назад мне гадала по ладони одна немолодая шотландская леди по фамилии Грэм, к слову, бабушка Фионы.

– Линии на твоей руке меняются по мере того, как меняешься ты сама, – сказала она тогда. – Не так важно, с чем ты родилась, как то, какой ты себя сделаешь.

Ну и какой я стала, что из себя сделала? Черт знает что, вот что! Не вышло из меня ни хорошей матери, ни хорошей жены, ни хорошего врача – сплошное недоразумение. Когда-то я воображала себя цельной натурой, которая способна любить мужчину, выносить ребенка, лечить больных. И все это существовало в естественном единении, а не в виде нелепых фрагментов, на которые теперь распалась моя жизнь. Но все осталось в прошлом, где рядом был Джейми, я любила его и некоторое время чувствовала себя – и являлась! – частью чего-то большего, чем я сама.

– Я буду забирать Бри.

Я так глубоко погрузилась в невеселые размышления, что смысл сказанного Фрэнком дошел до меня не сразу, и я в недоумении уставилась на него.

– Что ты сказал?

– Я сказал, – повторил он терпеливо, – что буду забирать Бри к себе на работу. Она может приходить из школы в университет и играть в моем кабинете до конца рабочего дня.

Я потерла нос.

– Мне казалось, что ты не одобряешь сотрудников, которые таскают детишек на работу.

Он критически относился к миссис Клэнси, одной из секретарш, которая в течение месяца приводила на работу своего внука, мать которого приболела.

Фрэнк неловко пожал плечами.

– Это так, но в каждом случае нужен особый подход. Да и вряд ли Брианна станет носиться взад-вперед по коридорам с пронзительными воплями и разбрызгивать чернила, как Барт Клэнси.

– Вот уж за что не поручусь, – усмехнулась я. – Но ты это серьезно?

На самом деле серьезность его предложения была очевидна, и где-то внутри меня начало осторожно вызревать еще робкое, боязливое чувство облегчения. Я могла не доверять Фрэнку в отношении физической верности, да и знала на самом деле, что уж верности-то он не хранит, но вот сомневаться в его любви к Бри у меня не было ни малейших оснований.

Вот так неожиданно разрешилась одна из самых трудных проблем. Мне не нужно будет спешить домой из больницы, терзаясь страхом, что я припозднилась, отгоняя мысль о том, что Брианна опять куксится у себя в комнате, потому что ей не нравится нынешняя приходящая няня. А вот Фрэнка моя девочка любит, и мысль о возможности бывать в его кабинете каждый день приведет ее в восторг.

– Почему? – спросила я напрямик. – Ведь мне прекрасно известно, что ты вовсе не в восторге от моих медицинских пристрастий.

– Не в восторге, – задумчиво признал он. – Но дело не в этом. Ясно, что тебя все равно не остановить, и, возможно, единственное, что я реально могу сделать, – это помочь тебе добиться своего, причем с наименьшим ущербом для Брианны.

Лицо его чуть посуровело, и он отвернулся.

* * *

– Если он когда-либо чувствовал, что в его жизни есть нечто главное, то, ради чего стоит жить, то это была Брианна, – подытожила Клэр.

Несколько мгновений она молча помешивала какао, а потом вдруг спросила:

– Но что так заботит вас, Роджер? Почему у вас возникли эти вопросы?

Он ответил не сразу, медленными глотками попивая какао. Оно было насыщенным, темным, со свежими сливками и крупинками коричневого сахара. Фионе, которая всегда была реалисткой, хватило одного взгляда на Брианну, чтобы отказаться от попыток заманить Роджера в брачные силки через желудок, но она была поваром милостью божьей, так же как Клэр врачом, и просто не могла готовить плохо.

– Наверное, потому, что я историк, – ответил наконец Роджер, глядя на Клэр поверх чашки. – Мне нужно знать. Моя задача как раз в том, чтобы узнавать, как жили люди, что они делали и почему делали именно так.

– И вы думаете, что я могу рассказать вам об этом? – Она остро взглянула на него. – Или что сама это знаю?

Он кивнул, попивая какао маленькими глотками.

– Знаете лучше, чем многие. Большинство источников, доступных историку, лишены вашей… – Он помедлил, подбирая нужное слово, а найдя, улыбнулся. – Скажем так: вашей уникальной точки зрения.

Неожиданно напряжение ослабло.

– Скажем так, – рассмеялась Клэр, снова берясь за чашку.

– Другой важный фактор, – продолжил Роджер, не сводя с нее взгляда, – это ваша честность. Мне кажется, что вы не стали бы врать, просто не смогли бы, даже возникни у вас подобное желание.

Она взглянула на него и издала короткий сухой смешок.

– Вот тут, молодой человек, вы ошибаетесь: каждый может солгать, если на то есть веская причина. Даже я. Просто тем из нас, у кого все на лице написано, приходится продумывать свою ложь заранее и приучать себя к ней.

Склонившись над лежавшими перед ней бумагами, она стала перебирать их, медленно переворачивая страницы одну за другой. Это были копии реестров прибытия и отбытия заключенных английских тюрем. Задача усложнялась тем, что не все тюрьмы королевства управлялись по единому принципу с должным оформлением документов.

Находились начальники, которые не вели отдельных списков заключенных, а заносили сведения об их прибытии, отбытии или убыли по причине смерти наряду с прочими ежедневными записями, не видя большой разницы между смертью узника и забоем пары волов на солонину для кормления оставшихся заключенных.

Роджер уже решил было, что Клэр оставила этот разговор, но она снова подняла голову.

– В общем, вы совершенно правы, – призналась она. – Я честна скорее от недостатка гибкости, чем от чего-либо другого. Мне трудно не сказать, что я думаю. И как мне кажется, вы понимаете это, потому что мы с вами в этом отношении родственные души.

– Правда?

Роджер почувствовал странную радость, как будто кто-то преподнес ему неожиданный подарок.

Клэр кивнула и взглянула на него с едва заметной улыбкой.

– Ну да. Тут, знаете ли, не ошибешься. Такие люди наперечет – те, которые сразу выкладывают всю правду и о себе, и о тебе, и обо всем на свете. Пожалуй, я за всю жизнь знала только троих… теперь вот уже четверых.

Ее улыбка стала шире.

– Первый, конечно, Джейми. – Ее длинные пальцы легко остановились на стопке бумаг, почти лаская их своим прикосновением. – Еще мэтр Раймон, фармацевт. Я знала его в Париже. И друг, с которым я познакомилась во время учебы на врача, Джо Абернэти. Ну а теперь, думаю, к ним добавились и вы.

Она допила остатки насыщенной коричневой жидкости, поставила чашку на стол и посмотрела прямо на Роджера.

– Впрочем, и Фрэнк тоже был по-своему прав. Если ты знаешь, для чего ты предназначен в жизни, тебе не обязательно легче, но, по крайней мере, ты не тратишь время зря, задаваясь вопросами или сомневаясь. Если ты честен – ну что ж, это тоже далеко не всегда облегчает жизнь. Хотя, как мне думается, если ты честен с самим собой и знаешь себя, вероятность того, что ты будешь делать не то, что надо, а потом сожалеть о потраченной впустую жизни, несколько уменьшается.

Она отодвинула в сторону одну стопку бумаг и придвинула следующую – подборку папок с логотипами Британского музея на обложках.

– Это было присуще Джейми, – произнесла она тихо, словно самой себе. – Он был не из тех, кто способен отвернуться от дела, которое считает своим, каким бы опасным оно ни было. И я думаю, он не считал, что прожил жизнь впустую, – неважно, что с ним происходило.

Она погрузилась в молчание, разбирая каракули какого-то давно умершего клерка в поисках записи, способной подсказать ей, как прожил и завершил свою жизнь Джейми Фрэзер, как долго он томился в тюремной камере и увидел ли свободу.

Часы на столе пробили полночь, их бой оказался удивительно глубоким и мелодичным для столь миниатюрного инструмента. Затем они отбили четверть первого, потом половину, подчеркивая монотонный шорох переворачиваемых страниц. Наконец Роджер положил очередную стопку просмотренных бумаг на стол и зевнул, ничуть не побеспокоившись о том, чтобы прикрыть рот.

– Не знаю, как у вас, а у меня уже в глазах двоится. Может, продолжим утром?

Клэр, вперившая отрешенный, невидящий взгляд в решетку электрического камина, не отозвалась. Роджер повторил свой вопрос, и она медленно вернулась к действительности из одной ей ведомых далей.

– Нет, – сказала Клэр и потянулась за следующей папкой, рассеянно улыбнувшись Роджеру. – Вы ложитесь. А мне все равно не спится, так что я чуточку задержусь.

Я чуть было не пропустила нужное место, механически переворачивая листы, поскольку в имена не вчитывалась, а лишь проглядывала страницы на букву «J»: Джон, Джозеф, Джек, Джеймс. Там были Джеймс Эдвард, Джеймс Алан, Джеймс Уолтер и далее до бесконечности. Взгляд устало скользил по строчкам, но все же зацепился за нужную, сделанную четким мелким почерком запись: «Джеймс Маккензи Фрэзер из Брох-Туараха».

Я бережно положила страничку на стол, закрыла на миг глаза, потом посмотрела снова. Запись осталась на месте.

– Джейми, – произнесла я вслух.

Мое сердце тяжело билось в груди.

– Джейми, – прошептала я.

Было почти три часа утра. Все спали, но дом, как это принято у старых построек, жил своей жизнью и разделял со мной бодрствование, издавая скрипы, стоны и вздохи. Странное дело, но я не испытывала ни малейшего желания вскочить, побежать разбудить Брианну или Роджера, чтобы рассказать им эту новость. Напротив, мне хотелось ненадолго приберечь ее для себя самой, словно это давало возможность побыть наедине с Джейми.

Мой палец провел по чернильной строчке. Человек, который написал это, видел Джейми – может быть, даже водил пером по бумаге, когда тот стоял перед ним. Наверху страницы была проставлена дата: «16 мая 1753 года». Почти то же время года, что и сейчас. Я представила себе тогдашнюю весну, свежий, прохладный воздух и еще скуповатые лучи весеннего солнца, играющие в волосах.

На воле Джейми предпочитал длинные волосы, заплетенные или собранные в хвост. Я вспомнила небрежный жест, которым он, разгорячившись от упражнений, отбрасывал их с шеи, чтобы слегка охладиться.

На нем не мог быть надет килт – после Куллодена ношение тартанов было объявлено вне закона. Значит, вероятнее всего, штаны и полотняная рубашка вроде тех, какие мне самой случалось для него шить. Мысленно я ощутила под руками мягкую волну ткани – целых три ярда уходило на настоящий шотландский сарк, долгополую рубашку со свободными рукавами. Это была единственная одежда, в которой, оставшись без пледа, шотландец мог хоть улечься спать, хоть отправиться на битву. Я представила себе широкие плечи под грубой материей, ощущающееся сквозь ткань тепло его кожи, руки, тронутые прохладой шотландской весны.

Ему доводилось сидеть в тюрьме и раньше. Как он выглядел, стоя перед английским тюремным клерком и прекрасно зная, что его ждет? Наверняка был мрачен, как ад, подумала я, видя перед собой длинный прямой нос и холодные темно-голубые глаза – темные и непроницаемые, словно воды Лох-Несса.

Я открыла глаза, только сейчас сообразив, что сижу на краешке стула, крепко прижав к груди папку с фотокопиями, и настолько погрузилась в созерцание картин, порождаемых воображением, что даже не посмотрела, к какой тюрьме относятся эти реестры.

Больших тюрем в восемнадцатом веке в Англии насчитывалось не так уж много, но существовали еще и мелкие. Я медленно перевернула папку. Может, это Бервик рядом с границей? Эдинбургская цитадель Толбот с ее недоброй славой? Или одна из южных тюрем, замок Лидс, а то и сам Тауэр?

«Ардсмур» – значилось на наклейке, аккуратно прикрепленной к обложке папки.

– Ардсмур? – тупо произнесла я, уставившись на надпись. – Да где он вообще находится, этот чертов Ардсмур?

Глава 8

Узник чести

Ардсмур, Шотландия, 15 февраля 1755 года

– Ардсмур – это нарыв на заднице Господа Бога, – съязвил полковник Гарри Кворри, кивая молодому человеку у окна и поднимая бокал. – Я проторчал здесь год, точнее, одиннадцать месяцев и двадцать один день, а теперь с удовольствием передаю это место службы со всеми его прелестями вам, милорд.

Обозревавший свои новые владения майор Джон Уильям Грей отвернулся от окна, выходившего на внутренний двор, и взял свой бокал с сухим ответным кивком:

– Да, вид не слишком воодушевляющий. Здесь что, постоянно идут дожди?

– Конечно. Это же чертова Шотландия, причем самое дерьмовое захолустье во всей чертовой Шотландии.

Кворри сделал большой глоток виски, закашлялся, шумно выдохнул и поставил пустой бокал.

– Единственное, что как-то примиряет с этой дырой, – почти дармовая выпивка, – продолжил он с заметной хрипотцой в голосе. – В местных питейных заведениях и лавках уважают людей в офицерских мундирах и делают хорошую скидку. Я оставлю вам список местечек, куда стоит наведаться.

Полковник кивком указал на массивный дубовый письменный стол, стоявший всеми четырьмя ножками на островке ковра, словно маленькая крепость, являя контраст с остальным помещением, фактически лишенным обстановки. На мысль о цитадели наводили и знамена, полковое и государственное, свисавшие с каменной стены позади стола.

– Ну и конечно, – Кворри поднялся, пошарил в верхнем ящике стола и шлепнул на столешницу обтрепанную кожаную папку, к которой, порывшись, добавил еще одну, – оставляю вам список личного состава и реестр заключенных. Обычно здесь содержится двести человек, но на данный момент их насчитывается сто девяносто шесть. Бывает, двое-трое помрут из-за болезней, а то схватят с поличным браконьера, вот и появляется лишний узник.

– Значит, примерно двести, – заметил Грей. – А сколько человек в казармах стражников?

– По штату восемьдесят два. Но на деле в строю примерно половина.

Кворри снова полез в ящик стола, достал бутылку из коричневого стекла с пробкой, встряхнул ее, послушал плеск жидкости и усмехнулся.

– Тут ведь не только командир находит утешение в выпивке. Добрая половина личного состава постоянно пребывает в подпитии, их даже на поверку не построить. Я оставлю это вам, ладно? Бьюсь об заклад, непременно пригодится.

Он убрал бутылку обратно и выдвинул нижний ящик.

– Инструкции, предписания, заявки, формуляры, образцы отчетов – все здесь. Самое худшее в этой работе – бумажная волокита, но начальник, имеющий приличного писаря, может ни о чем не беспокоиться. Ему самому фактически и делать ничего не надо. К сожалению, про вас на данный момент этого сказать нельзя. Был у меня капрал, грамотей, аккуратист, с прекрасным почерком, но он умер две недели назад. Подготовьте другого, и вам нечего будет делать, кроме как охотиться на куропаток да за «французским золотом».

Он рассмеялся собственной шутке; слухи о золоте, которое Людовик Французский якобы послал своему кузену Карлу Стюарту, были широко распространены в этой части Шотландии.

– А с узниками много хлопот? – поинтересовался Грей. – Насколько я понял, это в основном горцы, якобиты.

– Так оно и есть. Но они ведут себя вполне смирно.

Кворри помолчал, глядя в окно. Небольшая вереница оборванных людей выходила из двери в глухой каменной стене напротив.

– Похоже, после Куллодена в них не осталось куражу. Мясник Билли напрочь отбил охоту бунтовать. Ну и мы, конечно, спуску не даем и следим, чтобы смутой даже не пахло. Они у нас работой загружены – сами себе тюрьму ладят.

Грей понимающе кивнул. Ирония заключалась в том, что крепость Ардсмур перестраивалась и обновлялась руками заключенных-шотландцев.

– Сейчас выходит рабочая команда резать торф.

Кворри кивнул на группу внизу. Дюжина бородатых людей, одетых в лохмотья, выстроилась в ряд перед солдатом в красном мундире, который расхаживал взад-вперед, давая наставления. Потом он выкрикнул приказ и указал рукой на внешние ворота.

Команду узников сопровождали державшиеся в голове и хвосте колонны шестеро вооруженных солдат с мушкетами по-походному. Их щегольской вид особенно бросался в глаза на фоне оборванных горцев. Узники уныло брели, не обращая внимания на моросивший дождь. Позади отряда мул со скрипом тащил повозку, на дне которой поблескивала связка ножей для резки торфа. Пересчитав людей, Кворри нахмурился.

– Должно быть, опять кто-то захворал. По правилам рабочая команда состоит из восемнадцати человек: заключенные работают с ножами, поэтому на каждых троих полагается один стражник. Правда, – добавил полковник, отвернувшись от окна, – попытки побега случаются на удивление редко. Бежать-то им некуда.

Он отошел от стола, походя отпихнул ногой в сторону стоявшую перед камином большую плетеную корзину, наполненную тем самым торфом, за которым отправлялись узники.

– Оставляйте окно открытым, даже если идет дождь, – посоветовал Кворри, – иначе тут можно задохнуться от торфяного дыма. – Он демонстративно сделал глубокий вдох и шумно выпустил воздух. – Господи, как же я рад снова вернуться в Лондон!

– Насколько я понимаю, приличного общества здесь тоже не найти? – сухо осведомился Грей.

Кворри просто покатился со смеху, его широкое лицо покрылось морщинками.

– Приличное общество, а? Ну вы даете, приятель! Не считая одной-двух сносных деревенских потаскух, здешнее «общество» состоит исключительно из гарнизонных офицеров. Их четверо, и один даже способен общаться, не используя через слово неприличные выражения. Плюс ваш ординарец и один заключенный.

– Заключенный? – Грей поднял глаза от бумаг, вопросительно выгнув бровь.

– O да!

Кворри не терпелось убраться: его ждала карета, и он задержался, только чтобы дать наставления сменщику, но сейчас, глядя на Грея, прервал свои сборы. Уголок его рта дернулся в предвкушении эффекта.

– Вы, я полагаю, слышали о Рыжем Джейми Фрэзере?

Грей слегка напрягся, но постарался сохранить невозмутимое выражение лица.

– Думаю, как и большинство, – сухо заметил он. – Этот человек снискал во время мятежа громкую славу.

На самом деле майор мучительно гадал, вся ли история, связанная с прославленным бунтовщиком, известна полковнику. И надо же было так нарваться, черт бы все побрал!

Губы Кворри слегка дрогнули, но он ограничился кивком.

– Именно. Короче, этот малый отбывает наказание у нас. Из всех якобитов он старший по званию офицер, горцы относятся к нему как к своему вождю, и, соответственно, если возникают какие-то проблемы, касающиеся заключенных, – а они обязательно возникнут, смею вас уверить, – он выступает в качестве их представителя.

В помещении полковник находился в одних чулках, перед выходом же стал натягивать высокие, годные месить шотландскую грязь кавалерийские сапоги.

– Seumas, mac an fhear dhuibh, так они его называют, или просто Макдью. Вы говорите по-гэльски? Вот и я тоже этой тарабарщины не понимаю – правда, Гриссом вроде бы малость разумеет. Он говорит, что это значит «Джеймс, сын Черного». Половина стражников боятся его – те, что сражались с Коупом при Престонпансе. Говорят, что для наших он был сущим бедствием, ну да в итоге оказался в беде сам.

Кворри хмыкнул, засовывая ногу в сапог, притопнул каблуком и встал.

– Заключенные слушаются его беспрекословно. А вот отдавать им приказы без его посредничества – все равно что разговаривать с камнями во дворе. Вы когда-нибудь имели дело с шотландцами? Ну конечно, вы сражались с ними при Куллодене с полком вашего брата, верно?

Кворри хлопнул себя по лбу, изображая забывчивость.

Черт бы его побрал! Все-таки он слышал эту историю!

– Тогда вы имеете представление о наших подопечных. Назвать их упрямцами – значит ничего не сказать. – Кворри махнул рукой, словно отметая весь контингент непокорных шотландцев. – Из чего следует, – он выдержал паузу, смакуя удовольствие, – что вам потребуется расположение Фрэзера или, по крайней мере, его готовность к сотрудничеству. Мне, например, случалось приглашать его к ужину и обсуждать с ним текущие дела за столом. Это весьма способствовало успешному решению многих вопросов. Вы можете опробовать ту же тактику.

– Пожалуй, можно.

Тон Грея оставался невозмутимым, хотя руки непроизвольно сжимались в кулаки. Черта с два он будет ужинать с Джеймсом Фрэзером!

– Он образованный человек, – продолжил Кворри с искоркой злорадства в глазах. – Беседовать с ним гораздо интереснее, чем с нашими офицерами. К тому же он играет в шахматы. Вы ведь играете время от времени?

– Время от времени.

Грей чуть ли не задыхался от злости. И когда наконец этот глупец закончит болтать и уберется отсюда?

– Ну что ж, оставляю все это на вас.

Словно угадав невысказанное желание Грея, полковник решительно нахлобучил парик, снял с крючка у двери плащ, широким, картинным взмахом накинул его на плечи и уже двинулся к выходу со шляпой в руке, но обернулся.

– И вот что еще. Если будете ужинать с Фрэзером с глазу на глаз, не поворачивайтесь к нему спиной.

Эти слова были сказаны без недавней дразнящей ухмылки, и Грей понял, что предостережение сделано всерьез.

– Я без шуток, – заявил Кворри. – Он в оковах, но задушить человека цепями ничего не стоит. Особенно такому здоровенному малому, как этот Фрэзер.

– Я знаю.

Грей в ярости почувствовал, как к его щекам прихлынула кровь, и, чтобы скрыть это, развернулся, дав холодному воздуху из приоткрытого окна обвеять лицо.

– Но полагаю, – продолжил он, не поворачиваясь к собеседнику, словно беседовал с мокрыми камнями внизу, – если этот мятежник так умен и образован, как вы говорите, вряд ли он станет нападать на меня в моей собственной резиденции на территории тюремного замка. Зачем ему это делать?

Кворри не ответил, а когда Грей повернулся, то увидел, что полковник смотрит на него без намека на юмор или ехидство.

– Ум, образованность – это, конечно, важно, но это не все, – медленно произнес Кворри. – Есть многое другое, не менее значимое. Вы-то молоды и, наверное, не видели ненависть и отчаяние на близком расстоянии. А за последние десять лет в Шотландии накопилось много и того и другого.

Он наклонил голову, оглядывая нового коменданта Ардсмура с выигрышной позиции – с высоты своего пятнадцатилетнего старшинства.

Майор Грей был молод, на вид не более двадцати шести лет, а благодаря прекрасному цвету лица и девичьим ресницам выглядел даже моложе. К тому же он был на пару дюймов ниже среднего роста и имел хрупкое телосложение. Из-за чего, возможно, сейчас выпрямился как штык.

– Я в курсе всего этого, полковник, – произнес молодой офицер, стараясь не выказывать никаких чувств.

Пусть Кворри, как и сам Грей, был не более чем младшим сыном в хорошей семье, старшинство полковника по званию и выслуге заставляло собеседника держать себя в руках.

– Надеюсь, – сказал Кворри, вперив в него светло-карие глаза.

Резким движением полковник нахлобучил шляпу, коснулся щеки, где темная полоска шрама разрезала поперек красную кожу – напоминание о скандальной дуэли, из-за которой его сослали в Ардсмур, – и добавил:

– Одному богу известно, Грей, что вы натворили такого, из-за чего вас спровадили в эту дыру. Надеюсь, вы сами знаете, чем заслужили это. Удачи вам!

И он, взмахнув на прощание синим плащом, ушел.

– Черт знакомый лучше черта незнакомого, – сказал Мардо Линдси, хмуро качая головой. – Красавчик Гарри был не так уж плох.

– Точно, – подтвердил Кенни Лесли. – Да ведь ты уже был здесь, когда он прибыл, верно? Он был куда лучше, чем этот говнюк Богл.

– Ну-у, – протянул Мардо с недоуменным видом. – Не темни, парень, к чему ты это клонишь?

– Да к тому, что если Красавчик и вправду был лучше Богла, – терпеливо пояснил Лесли, – тогда он был чертом незнакомым, а Богл – чертом знакомым. Но Красавчик точно был лучше, вот и получается, что ты не прав.

– Я? – Мардо, безнадежно сбитый с толку этими рассуждениями, хмуро уставился на Лесли. – Нет, я прав!

– Еще как не прав! – с горячностью возразил Лесли. – И вообще, в толк не возьму, зачем ты без конца споришь, если все равно вечно ошибаешься?

– Я не спорю! – возмутился Мардо. – Ты специально ко мне цепляешься и все переиначиваешь шиворот-навыворот.

– Только потому, что ты не прав, парень, – уверенно заявил Лесли. – Если бы ты был прав, я бы тебе и слова не сказал.

– Не был я не прав! По крайней мере, я так не думаю, – пробормотал Мардо, уже не помнивший, что именно говорил поначалу. Он повернулся к большой фигуре, сидевшей в углу. – Макдью, я был не прав?

Рослый человек потянулся, отчего его оковы тихо звякнули, и рассмеялся.

– Нет, Мардо, сказать, что ты так уж не прав, нельзя. Но и правым тебя назвать пока тоже трудно. До тех пор, пока мы не выясним, каков этот незнакомый черт на деле.

Увидев, как Лесли сдвигает брови, готовясь к дальнейшему спору, он возвысил голос, обращаясь ко всем, кто находился в помещении:

– Кто-нибудь уже видел нового коменданта? Джонсон? Мактавиш?

– Я видел! – выкрикнул Хейс и с удовольствием протиснулся вперед, чтобы погреть руки у огня.

В большой камере имелся только один очаг, разместиться возле которого могли шестеро. Остальным сорока узникам приходилось дрожать от холода и жаться друг к другу.

Существовало принятое по общему согласию правило: рассказчик чего-нибудь интересного или певец может получить место у очага на время своего выступления. Макдью сказал, что это исконное право барда; дескать, когда в старину барды приходили в замки, лэрды оказывали им особый почет: усаживали в теплое место и щедро угощали. О лишней еде или питье здесь не приходилось и мечтать, но теплое местечко имелось.

Хейс расслабился, протянул руки к теплу, и на его физиономии расплылась блаженная улыбка, но толчки с обеих сторон заставили его открыть глаза и начать рассказ.

– Я увидел его, когда он вышел из своей кареты, а потом еще раз, когда я принес блюдо со сластями с кухни. Они с Красавчиком Гарри в это время чесали языки. – Хейс нахмурил лоб, сосредоточиваясь. – У него светлые волосы, длинные желтые локоны, перевязанные голубой лентой. А еще у него большие глаза и длинные ресницы, как у девушки.

Хейс игриво состроил глазки слушателям, похлопав совсем не девичьими ресницами, и, награжденный дружным смехом, продолжил рассказывать о наряде нового начальника («разодет, что твой лорд!»), его слуге («из этих болванов англичан, с таким выговором, ровно у него язык сгорел») и о том, что он успел услышать.

– Он говорит резко и быстро, как будто всему знает верную цену, – усмехнулся Хейс, с сомнением покачав головой. – Но это самоуверенность от молодости. Парень молод, а по виду и вовсе сосунок, хотя, ручаюсь, он старше, чем выглядит.

– Ага, хлипкий парень, меньше малыша Энгюса, – вставил Бэйрд, кивнув в сторону Энгюса Маккензи, который с удивлением посмотрел на себя.

В двенадцать лет Энгюс вместе с отцом сражался при Куллодене, к нынешнему времени почти половину своей жизни провел в Ардсмуре и вследствие скудного тюремного питания так и не подрос.

– Ну да, – подтвердил Хейс, – зато держит себя фу-ты ну-ты как важно: плечи развернуты и сам будто аршин проглотил.

Это вызвало новый взрыв хохота и непристойных комментариев, и Хейс уступил место Огилви, который знал длинную и непристойную историю о лэрде Донибристле и дочери свинаря. Хейс оставил место у огня без обиды и, как это было принято, перебрался к Макдью и уселся рядом.

Сам Макдью никогда не занимал места у огня, даже когда рассказывал им длинные истории из прочитанных книг: «Приключения Родерика Рэндома», «История Тома Джонса, найденыша» или «Робинзон Крузо». Заявив, что ему необходимо пространство для размещения своих длинных ног, Макдью обосновался в углу, где все могли его слышать. Узники, посидевшие у огня, подходили один за другим и садились на лавку рядом с ним, чтобы поделиться теплом, которое сохранилось в их одежде.

– Как думаешь, Макдью, доведется тебе завтра поговорить с новым начальником? – осведомился Хейс. – Я встретил Билли Малькольма, когда он возвращался с рубки торфа, и он крикнул мне, что в их камере крысы вконец осмелели. Шестерых человек покусали ночью, когда они спали, и у двоих раны гноятся.

– Трудно сказать, Гэвин, – ответил он. – Кворри обещал рассказать этому новому о нашем уговоре, но ведь новая метла и мести может по-новому, верно? Другое дело, если меня к нему позовут, – тогда уж я точно расскажу ему о крысах. А Малькольм просил Моррисона прийти и посмотреть раны?

Штатного лекаря в тюрьме не имелось, поэтому Моррисону, обладавшему навыками знахаря, охрана по ходатайству Макдью разрешала ходить по камерам, врачуя болячки и травмы.

Хейс покачал головой.

– У него не было времени что-то толком сказать, они ведь только проходили мимо.

– Лучше будет, если я пошлю за Моррисоном, – решил Макдью, – а уж он сам выяснит у Билли, что там еще неладно.

Узников держали в четырех основных камерах большими группами; новости среди них распространялись благодаря визитам Моррисона. Кроме того, заключенные из разных камер встречались, когда их выводили на работу – таскать камни или резать торф на ближайшем болоте.

Моррисон явился по первому зову, принеся в кармане четыре резных крысиных черепа, с помощью которых узники устраивали импровизированные игры в шашки. Макдью пошарил под лавкой и достал матерчатый мешочек, с которым ходил на торфяник.

– О, хватит уже этих чертовых колючек, – запротестовал Моррисон, увидев гримасу копавшегося в мешке Макдью.

– Я не могу заставить их это есть: они твердят, будто ты решил кормить их травой, словно быков или свиней.

Макдью выудил пригоршню увядших стеблей и пососал уколотый палец.

– По части упрямства они точно превзойдут и быков, и свиней, вместе взятых, – проворчал он. – Это всего-навсего молочный чертополох. Сколько мне тебе еще говорить, Моррисон? Отрежь головки чертополоха, разомни листья и стебли и, если окажется, что они слишком колючие, чтобы есть, разложи поверх готовящейся пресной лепешки, высуши в печи, разотри, сделай настой и дай им выпить как чай. А от меня передай, что мне было бы любопытно взглянуть на свиней, которые пьют чай.

Морщинистое лицо Моррисона расплылось в ухмылке. Немолодой человек, он и сам хорошо знал, как обращаться с пациентами, но для поддержания беседы любил посетовать на их упрямство.

– Ну ладно. Заодно спрошу, кто из них видел беззубую корову, – сказал он, аккуратно засовывая вялую зелень в свой мешок. – Но в следующий раз, когда встретишь Джо Маккаллока, обязательно покажи ему свои зубы. Самый упрямый осел во всей ослиной компании: ни в какую не хочет верить, что зелень помогает при цинге.

– Скажи ему, что если я прослышу про его отказ от чертополоха, то самолично укушу его за задницу, – пообещал Макдью, сверкнув превосходными белыми зубами.

Моррисон издал булькающий горловой звук, долженствовавший обозначать смех, и направился за мазями и теми немногими травами, которые служили ему в качестве лекарств.

На какое-то время Макдью позволил себе расслабиться, обведя взглядом помещение и лишний раз удостоверившись, что особых проблем вроде бы не намечается. Между заключенными случались ссоры: всего неделю назад он уладил спор Бобби Синклера и Эдвина Муррея, и пусть друзьями они не стали, но больше не задирались и не накаляли атмосферу.

Он закрыл глаза. При всей крепости сложения ворочать целый день камни – дело нелегкое. Ужин – бачок с кашей и хлеб, которые нужно распределить между всеми, – будет готов через несколько минут, а потом его товарищи по несчастью в большинстве своем отойдут ко сну, оставив ему несколько тех драгоценных минут спокойствия и иллюзорного уединения, когда не надо будет никого выслушивать и принимать за кого-то решения.

До сего момента у него не было даже времени задуматься о новом начальнике тюрьмы, хотя этому человеку предстояло играть немаловажную роль в жизни всех, кто здесь содержался. Хейс сказал, что он молод. Может быть, это и хорошо, а может, и плохо.

Немолодые люди, участвовавшие в подавлении мятежа, зачастую испытывали против горцев предубеждение: например, Богл, заковавший его в кандалы, сражался с Коупом. Но неопытный молодой солдат, жаждущий отлично справиться с новым, незнакомым для него делом, может именно из-за этого оказаться куда более неуступчивым и деспотичным, чем старый служака. Впрочем, тут уж ничего не поделаешь, остается только подождать и посмотреть.

Он вздохнул, в десятитысячный раз изменил положение тела, испытывая неудобство из-за оков. При его могучем сложении сам по себе вес кандалов особо не беспокоил, но они сильно натирали кожу при работе, а что еще хуже, было невозможно развести руки больше чем на восемнадцать дюймов и размять толком грудные и спинные мышцы. Они затекали, ныли, и напряжение оставляло его только во время сна.

– Макдью, – позвал тихий голос рядом с ним. – Словечко тебе на ухо, если позволишь.

Он открыл глаза и увидел Ронни Сазерленда, примостившегося рядом. В слабом свете от очага его напряженное узкое лицо казалось лисьим.

– Да, Ронни, конечно.

Он выпрямился, подобрал свои кандалы и напрочь выбросил из головы все мысли о новом главном тюремщике.

В тот же вечер Джон Грей сел за письмо.

Дорогая матушка!

Я благополучно прибыл к новому месту моей службы и нахожу его вполне приемлемым. Полковник Кворри, мой предшественник, – он племянник герцога Кларенса, помните? – оказал мне радушный прием и познакомил с моими обязанностями. Ко мне приставили превосходного слугу. Конечно, ко многому здесь, в Шотландии, мне придется привыкать, но я нахожу этот опыт весьма интересным. На ужин мне подали блюдо, которое, как сказал слуга, называется «хаггис». После наведения справок выяснилось, что это овечий желудочный мешок, наполненный смесью молотого овса и приготовленного не поддающимся определению способом мяса. Хотя меня заверили, что в Шотландии это своеобразное блюдо считается особым лакомством, я отослал его на кухню и попросил вместо него простое вареное седло барашка. Закончив мою первую здесь – скромную! – трапезу и утомившись от долгого путешествия, о подробностях которого я сообщу тебе в следующем послании, я рассчитываю отдохнуть, отложив дальнейшее описание моего нового окружения до того времени, когда войду здесь в курс всего и составлю обо всем свое суждение.

Он помедлил, постукивая пером по промокашке. Кончик пера оставил маленькие точки чернил, и он рассеянно соединил их линиями, нарисовав некую фигуру с зазубренными очертаниями.

Осмелиться ли спросить о Джордже? Не напрямую, это не годится, но в отсылке к делам семейным: мол, не доводилось ли матери в последнее время встречать леди Эверет и можно ли ему передать привет ее сыну?

Он вздохнул и нарисовал еще одну точку на изображенном предмете. Нет. Его овдовевшая мать не в курсе сложившейся ситуации, но муж леди Эверет вращается в военных кругах. Брат, конечно, употребит свое влияние, чтобы свести все слухи к минимуму, но лорд Эверет тем не менее может почуять, откуда ветер дует, и быстро сложить в уме два и два. Обронит ненароком словечко своей жене насчет Джорджа, леди Эверет непременно поделится с его матерью… а вдовствующая графиня Мелтон отнюдь не глупа.

Для нее не секрет, что он попал в немилость: перспективных молодых офицеров на хорошем счету у начальства не отправляют к черту на кулички в шотландское захолустье руководить реконструкцией никчемного опорного пункта, не имеющего особого военного значения и используемого главным образом в качестве тюрьмы. Но его брат Хэролд сказал ей, что проблема возникла из-за неудачной любовной интрижки, намекнув на то, что продолжать расспросы об этом было бы неделикатно. Скорее всего, она подумала, что его застали с женой полковника или что он поселил шлюху у себя на квартире.

Злосчастная любовная интрижка! Майор хмуро усмехнулся, обмакнув перо. Может быть, Хэлу присуща бо́льшая деликатность, чем он считал, когда все это придумывал. Но и то сказать, с тех пор как Гектор погиб при Куллодене, все его интрижки были неудачными.

Воспоминание о Куллодене неизбежно потянуло за собой мысль о Фрэзере, которую он гнал весь день. Грей перевел взгляд с промокашки на папку, в которой находился список заключенных, и закусил губу. У него возникло искушение открыть ее и заглянуть, чтобы увидеть это имя. Но зачем? В горной Шотландии могут быть десятки людей с именем Джеймс Фрэзер, но только одного знали как Рыжего Джейми.

Он почувствовал, что краснеет. Прилив жара не был вызван близостью к огню, но молодой человек отошел к окну и вдохнул полной грудью, чтобы холодный воздух не только наполнил легкие, но и очистил от воспоминаний.

– Простите, сэр, но не хотите ли вы, чтобы вам подогрели постель?

Услышав за спиной шотландскую речь, Грей встрепенулся. Он повернулся и увидел просунувшуюся в дверь взъерошенную голову заключенного, которому было поручено заниматься его покоями.

– А! Да-да. Спасибо… – Он замялся. – Макдоннел?

– Маккей, мой лорд, – поправил его человек без видимой обиды, и голова исчезла.

Грей вздохнул. Сегодня у него уже не было возможности заняться хоть чем-то полезным. Он снова подошел к столу и начал рассеянно собирать папки. Взгляд упал на чернильное изображение на промокашке: больше всего оно походило на навершие шипастой булавы из тех, какими средневековые рыцари крушили головы своих врагов. У него возникло назойливое ощущение, будто он проглотил такую штуковину, хотя, скорее всего, то было лишь несварение желудка из-за оказавшейся сыроватой баранины.

Молодой офицер покачал головой, придвинул к себе письмо и торопливо его подписал: «Со всей любовью, Ваш послушный сын, Джон У. Грей».

Он посыпал песком подпись, запечатал послание своим перстнем и отложил его в сторону, чтобы отправить утром с почтой.

Грей поднялся, помедлил, оглядывая сумрачное пространство кабинета – большой, холодной, пустой на вид комнаты, не имевшей иной обстановки, кроме огромного письменного стола и пары стульев. Молодой офицер поежился: из окна тянуло холодной сыростью, а тепла от тлевших в очаге торфяных брикетов явно не хватало на обогрев столь просторного помещения.

Снова бросив взгляд на список заключенных, Грей наклонился, открыл нижний ящик письменного стола, достал бутылку из коричневого стекла, потушил свечу и в тусклом свете одного лишь очага направился к кровати.

Казалось бы, усталость и виски, действуя совместно, должны были сморить его мгновенно, но сон, словно летучая мышь, витал над постелью, упорно не желая принимать Грея в свои объятия. Всякий раз, как только он начинал дремать, перед мысленным взором возникало видение леса в Кэрриарике, после чего обнаруживалось, что сна снова ни в одном глазу, а в ушах отдается оглушительный стук сердца.

Тогда ему было всего шестнадцать, он участвовал в первой своей кампании, и, разумеется, его воодушевлению не было предела. Офицерский чин ему еще не присвоили, однако старший брат Хэл взял его в поход, чтобы он почувствовал настоящую солдатскую жизнь.

Когда их полк, которому предстояло прибыть в Престонпанс для соединения с войсками генерала Коупа, встал на ночлег, разбив лагерь близ мрачного шотландского леса, юному Джону тоже не спалось – не давали заснуть мысли о предстоящем сражении. Чем оно обернется? Все друзья Хэла расхваливали Коупа как великого генерала, но у солдатских костров больше говорили об отваге и свирепости шотландских горцев да об их смертоносных широких палашах. Хватит ли ему смелости встретиться лицом к лицу с безудержной атакой диких горцев?

Страхи приходилось таить в себе: о том, чтобы поделиться ими с Гектором и тем уронить себя в его глазах, не могло быть и речи. Гектор, конечно, любил его, но Гектору было уже двадцать – он был высок ростом, мускулист, имел патент лейтенанта и, главное, опыт боевых действий во Франции.

Даже теперь Джон Грей затруднился бы сказать, двигало им желание походить на Гектора, превзойти его или просто произвести на него благоприятное впечатление. В любом случае, когда он увидел в лесу горца и по розыскным плакатам узнал в нем прославленного злодея Рыжего Джейми, у него возникло твердое решение убить мятежника или взять в плен.

Мысль о том, чтобы вернуться в лагерь за подмогой, все же приходила ему в голову, но этот человек был один – по крайней мере, Джону показалось, что он один, – и явно ни о чем не подозревал. Сидит себе на бревне да хлеб уминает.

С этими мыслями он достал из-за пояса нож и начал подкрадываться, ориентируясь на ярко-рыжую макушку. Нож скользил во вспотевшей руке, но голова была полна воодушевляющих картин славы и похвалы Гектора.

И ведь добрался-таки он до шотландца, и нож занес, и даже нацелился, но…

Лорд Джон Грей рывком перевернулся в постели, взбудораженный нахлынувшими воспоминаниями.

Его рука оказалась перехваченной, нож был выбит, и противники, сцепившись, покатились по земле, борясь сначала за нож, а потом (опять же, как казалось Джону) за жизнь.

Поначалу шотландец был под ним, но потом каким-то образом извернулся и оказался сверху.

Как-то раз Грею дали потрогать здоровенного питона, привезенного другом его дяди из Индии. Так вот, соприкосновение с Фрэзером производило то же впечатление мощи, гибкости и стремительности.

Короче говоря, его, Джона Грея, бесцеремонно ткнули лицом в палую листву и скрутили руки за спиной. В лихорадочном ужасе, убежденный, что его сейчас убьют, он изо всех сил пытался вырвать попавшую в ловушку руку и довертелся до того, что кость хрустнула. Его пронзила боль, глаза застилала черно-красная пелена, и он лишился чувств.

Придя в сознание, Джон обнаружил себя прислоненным к дереву лицом к лицу с шайкой самого разбойного вида шотландцев в клетчатых пледах. В центре их стоял Рыжий Джейми Фрэзер. И та женщина.

Грей стиснул зубы. Будь проклята та женщина! Если бы не она – бог знает, что могло бы случиться. А случилось то, что она заговорила. Она была англичанка, леди, судя по речи, и он – каким же он был идиотом! – сразу решил, что она заложница злобных шотландцев, наверняка похищенная с целью изнасилования. А что, спрашивается, было ему еще думать? Повсюду только и говорили о безбожных шотландцах, которые все сплошь спят и видят, как бы обесчестить английскую женщину.

И лорд Джон Уильям Грей, шестнадцати лет от роду, с головой, полной высоких мальчишеских представлений о долге, чести, отваге и благородстве, весь в ссадинах, ушибах и шишках, боровшийся с болью в сломанной руке, решил повести с горцами торг, чтобы избавить пленницу от ужасной участи. Фрэзер, их насмешливый вожак, играл с ним, как умелый рыбак с лососем: выставил перед ним эту женщину полуобнаженной, чтобы выудить из него сведения о полке его брата, о его позиции и численности. А потом, когда он рассказал все, что знал, Фрэзер со смехом признался, что эта женщина его жена. Ох и гоготали же проклятые горцы. Их грубый, раскатистый смех до сих пор жив в его памяти.

Грей перекатился, пытаясь улечься поудобнее на непривычном матрасе.

В довершение ко всему Фрэзер не проявил даже толики порядочности и вместо того, чтобы убить пленника и подарить ему героическую смерть, привязал к дереву, где утром его должны были найти товарищи. К тому времени люди Фрэзера наведались в лагерь и – благодаря сведениям, полученным от Грея! – вывели из строя пушку, которую они везли для Коупа.

Когда вся история стала известна, его не стали наказывать в силу юности и того факта, что формально он еще не приступил к службе, но в глазах товарищей юный Джон сделался парией и объектом презрения. Никто не хотел говорить с ним, кроме брата и Гектора. Верного Гектора…

Он вздохнул, потерся щекой о подушку, и перед его мысленным взором вновь предстал образ Гектора, темноволосого, голубоглазого, с мягкими губами и неизменной улыбкой. С тех пор как Гектор погиб при Куллодене, изрубленный широкими мечами горцев, прошло десять лет, а Джон до сих пор иногда просыпался на рассвете полный воспоминаний о его прикосновениях.

И вот теперь еще эта беда на его голову. Ему была противна сама мысль о службе среди шотландцев, погубивших ненаглядного друга, но никогда, рисуя будущее даже в самых мрачных красках, он и представить не мог, что когда-нибудь снова встретит Джеймса Фрэзера.

Торф в очаге мало-помалу прогорел до горячего пепла, пепел остыл, полная темнота за окном сменилась мрачно-серым сумраком дождливого шотландского рассвета, а Джон Грей так и лежал без сна, не отрывая воспаленных глаз от закопченных потолочных балок.

К утру Грей не отдохнул, но зато принял решение. Он здесь. Фрэзер здесь. И в обозримом будущем никуда им от этого не деться. Ему придется время от времени видеть этого человека вне зависимости от желания их обоих. Не далее как через час он должен будет собрать заключенных, чтобы они увидели своего нового начальника тюрьмы, да и впоследствии ему потребуется проводить всякого рода инспекции. Ну что ж, с этим ничего не поделаешь, но наедине они встречаться не будут ни в коем случае. Если он станет держать этого человека на расстоянии, то, может быть, сумеет обуздать неприятные воспоминания. И чувства.

Ибо, хотя именно это воспоминание о его былой ярости и унижении помешало ему сомкнуть глаза, в нынешней ситуации имелась и другая сторона, осознав которую он маялся без сна уже на рассвете. Не сразу, но до него дошло, что теперь Фрэзер его узник, уже не мучитель, но заключенный, как другие, и полностью зависит от его милости.

Он позвонил в колокольчик для вызова слуги и, морщась – таким холодным оказался каменный пол под босыми ногами, – на цыпочках подошел к окну, чтобы взглянуть, как там погода.

Шел дождь, что и неудивительно. Во дворе внизу заключенные, промокшие до нитки, уже строились в рабочие команды. Ежась в рубашке, Грей убрал голову и наполовину прикрыл окно – славный компромисс между смертью от духоты и смертью от лихорадки.

Честно признаться, последние часы перед рассветом ему не давали уснуть именно картины мести: Фрэзер, брошенный раздетым в ледяной карцер, питающийся отбросами, подвергнутый безжалостной порке. Много ли останется от его гордости и самоуверенности, от наглой надменности, когда его жалкое существование будет всецело зависеть от милости бывшего пленника?

Да уж, этими воображаемыми картинами Грей вдоволь натешился. Но стоило ему внутренне отстраниться, чтобы взглянуть на это объективно, его передернуло от отвращения к себе.

Кем бы ни был Фрэзер когда-то по отношению к Грею, теперь он поверженный противник, военнопленный и находится на попечении короны. Корона, определив ему меру наказания, вверила его Грею, который не только не вправе отягощать кару сверх назначенной, но и несет ответственность за обеспечение узнику подобающих условий существования.

Слуга принес ему горячую воду для бритья. Он побрызгал на щеки, чувствуя, как тепло успокаивает, помогая покончить с мучительными ночными видениями. Это были всего лишь фантазии, игра воображения. И, поняв это, он испытал облегчение.

Встретив Фрэзера в бою, он с превеликим наслаждением лишил бы его жизни, но ему никуда не деться от того факта, что, пока Фрэзер его пленник, честь не позволит ему причинить этому человеку какой-либо вред. К тому времени, когда Грей побрился и слуга одел его, он уже вполне пришел в себя и даже обрел способность взглянуть на сложившуюся ситуацию с оттенком некоего мрачного юмора.

Его дурацкое поведение при Кэрриарике спасло жизнь Фрэзера при Куллодене. Теперь долг уплачен и Фрэзер в его власти, но само положение Фрэзера как узника обеспечивало ему полную безопасность. Ибо, будучи очень разными, при всей их глупости или уме, наивности или опытности, все Греи были людьми чести.

Чувствуя себя немного лучше, он встретился взглядом со своим отражением в зеркале, надел парик и, перед тем как первый раз обратиться к заключенным, отправился позавтракать.

– Сэр, подать вам ужин в гостиную или сюда?

Голова Маккея, как всегда непричесанная, просунулась в дверь кабинета.

Грей, поглощенный разложенными на письменном столе бумагами, не сразу понял вопрос, неопределенно хмыкнул, потом поднял голову, сообразив, чего от него хотят, буркнул: «Сюда, пожалуйста», неопределенно махнул рукой и снова углубился в документы, не подняв головы, даже когда поднос оказался на столе.

Говоря насчет бумажной работы, Кворри не шутил: одно только пропитание узников и гарнизона требовало оформления бесчисленных приказов, запросов, предписаний, обязательств, счетов и прочих документов, составлявшихся непременно в двух экземплярах – второй для Лондона. Но кормежкой дело не ограничивалось. Повседневная жизнь тюрьмы, и узников, и стражников, и вольнонаемного персонала, как оказалось, не текла сама по себе, а требовала от начальника постоянного принятия решений по такому множеству вопросов, что первый день он только и делал, что читал, писал да подписывал всякого рода хозяйственные бумаги, постепенно приходя к мысли, что, если ему не удастся быстро найти толкового писаря, он загнется от тоски.

«Двести фунтов пшеничной муки для нужд заключенных, – написал он. – Шесть больших бочек эля для нужд казарм».

Его обычно изящный почерк быстро упростился до примитивной скорописи, витиеватая подпись сменилась лаконичным «Дж. Грей». Со вздохом отложив перо, майор закрыл глаза и помассировал переносицу, чтобы снять боль во лбу. Солнце не соблаговолило показать свой лик ни разу со времени его прибытия, и от работы весь день в дымной комнате, при свете свечи, глаза жгло, словно они стали горящими угольками. Его книги прибыли днем раньше, но он не успел распаковать их: слишком устал к ночи. Сил хватило только на то, чтобы промыть больные глаза в холодной воде и отправиться на боковую.

Какой-то подозрительный шорох заставил его встрепенуться и открыть глаза. Здоровенная бурая крыса сидела на уголке стола, держа в передних лапах кусочек сливового пирога. Она не двигалась, просто задумчиво смотрела на него, шевеля усами.

– Что я вижу, черт побери! – воскликнул Грей в изумлении. – Эй ты, воровка! Это мой ужин!

Крыса задумчиво жевала сливовый пирог, поглядывая на майора яркими глазами-бусинками.

– Убирайся отсюда!

В ярости Грей схватил первый попавшийся под руку предмет и запустил им в крысу. Чернильница, ударившись о каменный пол, разбилась, забрызгав все вокруг. Испуганная крыса спрыгнула со стола, метнулась к двери и стремительно проскочила между ног пораженного Маккея, который прибежал посмотреть, что за шум.

– В тюрьме есть кошка? – спросил Грей, вывалив содержимое подноса со своим ужином в пустое ведро рядом со столом.

– Ну, сэр, коты есть в кладовых, – ответил Маккей, ползая на корточках и вытирая маленькие черные следы, оставленные поспешно ретировавшейся через чернильную лужицу крысой.

– Тогда принеси сюда кота, пожалуйста, Маккей, – велел Грей. – И мигом!

Его передернуло от воспоминания о неприлично голом хвосте, нагло лежащем на его тарелке. Конечно, в поле ему доводилось видеть крыс, и не раз, но чтобы в собственном кабинете у него на глазах уминали его собственный ужин – это уж чересчур.

Грей размашистым шагом подошел к окну и стоял там, вдыхая свежий воздух в надежде прочистить голову, в то время как Маккей продолжал тереть пол. Смеркалось, двор снаружи заполнялся пурпурными тенями, и камни находившегося напротив тюремного крыла казались еще более мрачными, чем обычно.

Из кухонного флигеля проследовала под дождем процессия маленьких тележек, нагруженных едой для заключенных: огромными кастрюлями с дымящейся овсянкой и прикрытыми рогожей корзинами с хлебом. По крайней мере, у бедолаг будет горячая еда после дня работы под дождем в каменном карьере.

Когда он отвернулся от окна, ему пришла в голову мысль.

– А много ли крыс в камерах? – спросил он Маккея.

– Полно, сэр, великое множество, – ответил заключенный, последним взмахом протерев порог. – Я скажу повару, чтобы он приготовил новый поднос, да, сэр?

– Пожалуйста, – сказал Грей. – А потом, мистер Маккей, будьте любезны, проследите, чтобы в каждой камере был кот.

Маккей заколебался, и Грей, собиравший разбросанные бумаги, заметил это.

– Что-то не так, Маккей?

– Нет, сэр, – медленно ответил Маккей. – Воля, конечно, ваша, но мне кажется, ребятам не понравится, если коты выведут всех их крыс.

Грей уставился на него, почувствовав легкую тошноту.

– Неужели заключенные едят крыс? – спросил он, отчетливо видя перед собой острые крысиные зубы, вгрызавшиеся в сливовый пирог.

– Ну, это ежели кому повезет, сэр: крысу не больно-то поймаешь, – ответил Маккей. – Может быть, коты в этом и помогут, в конце-то концов. Будут ли еще распоряжения, или на сегодня все, сэр?

Глава 9

Скиталец

Решимости Грея в отношении Джеймса Фрэзера хватило на две недели. Потом из деревни Ардсмур прибыл посланец с новостями, которые изменили все.

– Он еще жив? – резко спросил майор прибывшего с известием жителя поселка, служившего при тюрьме по найму.

– Я сам его видел, сэр, когда его принесли. Сейчас он в «Липе», за ним ухаживают, только, сдается мне, вид у него такой, что ухода недостаточно, сэр, если вы поняли, о чем я.

Поселянин многозначительно поднял бровь.

– Я понял, – ответил Грей. – Спасибо, мистер…

– Эллисон, сэр. Руфус Эллисон. К вашим услугам, сэр.

Гонец принял предложенный ему шиллинг, поклонился, держа шляпу под мышкой, и ушел.

Грей сел за стол, уставившись на свинцовое небо, где с самого его прибытия почти ни разу не появлялось солнышко, и раздраженно постучал по столу кончиком пера, забыв, что перо из-за подобного обращения тупится и его приходится чинить заново.

Впрочем, ему было не до пера: упоминание о золоте заставило бы навострить уши любого.

Сегодня утром жители поселка наткнулись на человека, блуждавшего в тумане по окрестным торфяникам. Одежда его промокла, он был не в себе от лихорадки и бредил.

С тех пор как его обнаружили, он бормотал не переставая, но спасители не могли разобрать его бред. По-видимому, он был шотландцем и при этом говорил на бессвязной смеси французского и гэльского, иногда вставляя английские слова. И одним из этих слов было «золото».

Сочетание шотландца, золота и французского языка в этой части страны могло навести любого, кто сражался в последние дни якобитского мятежа, только на одну мысль – мысль о французском золоте. Несчетном богатстве, тайно посланном (по слухам) Людовиком Французским на помощь своему кузену Карлу Стюарту. Но посланном слишком поздно.

Некоторые уверяли, что французское золото было спрятано армией горцев во время последнего стремительного отступления на север перед окончательным разгромом при Куллодене. Другие считали, что золото так и не попало к Карлу Стюарту, а было оставлено для надежности в пещере неподалеку от того места, где его выгрузили с кораблей, на северо-западном побережье.

Одни говорили, что секрет местонахождения золота утерян навеки, поскольку его хранители погибли при Куллодене, другие же твердили, будто место хорошо известно представителям некоего горского семейства, но они верны данному слову и никому не откроют тайну. Какова бы ни была правда, золота так и не нашли. Пока.

Французский и гэльский. По-французски Грей, успевший повоевать за границей, изъяснялся вполне сносно, но варварского языка горцев не знал ни он, ни кто-либо из его офицеров. Разве что сержант Гриссом перенял в детстве несколько слов у няньки-шотландки.

Никому в деревне Грей довериться не мог: вдруг в этой истории и впрямь что-то есть. Французское золото! Конечно, само сокровище, спору нет, должно принадлежать короне, но для него, Грея, оно сулило солидную личную выгоду. Ясно ведь, что для него нахождение этого почти мифического клада станет пропуском из ссылки в Ардсмуре назад в Лондон, в лоно цивилизации. Никакая опала, никакая немилость не устоят перед магическим блеском французского золота.

Грей закусил кончик затупившегося пера, ощутив, как он сломался у него между зубами.

Черт! Нет, нельзя обращаться ни к жителю деревни, ни к одному из его офицеров. Значит, придется обратиться к заключенному. Да, только заключенного можно привлечь к делу, не рискуя, ибо только узник не сможет воспользоваться этими сведениями в собственных целях.

Черт, и опять незадача! Все заключенные говорят по-гэльски, многие знают и английский, но только один говорит еще и по-французски.

«Он образованный человек», – эхом прозвучал в его памяти голос Кворри.

– Черт, черт, черт! – пробормотал Грей.

И ничего нельзя поделать. Эллисон сказал, что бродяга очень плох. Нет времени искать альтернативу. Майор выплюнул кусочек пера и крикнул:

– Бран!

Всполошенный капрал просунул голову в дверь.

– Да, сэр?

– Приведи мне узника по имени Джеймс Фрэзер. Немедленно.

Комендант стоял за своим письменным столом, опершись на него, будто массивное изделие из дуба и впрямь являлось бастионом, на который оно в известном смысле походило. Руки, лежащие на гладком дереве, были потными, а белый тугой воротник мундира врезался в шею.

Когда дверь отворилась и в комнату, звеня кандалами, вошел шотландец, сердце майора забилось быстрее. Были зажжены все свечи, и в кабинете было светло как днем.

Он уже видел Фрэзера несколько раз, когда тот стоял во внутреннем дворе с остальными заключенными, благо рыжая голова и рост выделяли его среди прочих, но никогда не приближался настолько, чтобы разглядеть его лицо.

Фрэзер выглядел иначе. Для Грея это стало одновременно и облегчением, и потрясением, потому что в памяти сохранилось чисто выбритое лицо и взгляд, в котором читалась или суровая угроза, или затаенная насмешка. Сейчас перед ним стоял спокойный, но настороженный человек, лицо его обрамляла короткая бородка, и хотя глубокие голубые глаза были теми же самыми, в них не отразилось никакого признака узнавания. Узник спокойно стоял перед столом и ждал.

Грей прокашлялся. Сердцебиение не унялось, но, по крайней мере, он мог говорить спокойно.

– Мистер Фрэзер, – промолвил он, – благодарю вас за то, что пришли.

Шотландец ответил вежливым кивком. Он не стал указывать на то, что в этом вопросе выбора у него не было, но об этом красноречиво говорили его глаза.

– Несомненно, вы задаетесь вопросом, зачем я послал за вами, – продолжил Грей. Собственные слова казались ему невыносимо напыщенными, но тут уж ничего нельзя было поделать. – Возникла ситуация, в которой мне требуется ваша помощь.

– А в чем она заключается, майор?

Голос был все тем же – глубоким, сильным, гортанным, как свойственно горцам.

Грей глубоко вздохнул, внутренне собираясь с силами. Он предпочел бы что угодно, лишь бы не обращаться за помощью к этому человеку, но никакого выбора у него не было. В пределах досягаемости находился лишь один человек, способный оказать ему помощь, – и это был Фрэзер.

– На торфянике, близ побережья, был найден странный бродяга, – осторожно начал майор. – По-видимому, он серьезно болен, и речь его бессвязна и невразумительна. Однако… некоторые произносимые им слова явно имеют отношение к делу, представляющему… значительный интерес для короны. Мне нужно поговорить с этим человеком, выяснить, кто он такой, и разузнать как можно больше о предмете его речей.

Он помолчал, но Фрэзер никак не отреагировал на эту паузу: просто стоял и ждал.

– К сожалению, – продолжил Грей, снова вздохнув, – этот человек говорит на смеси гэльского и французского, и лишь изредка в его речи проскакивают английские слова.

Одна из кустистых бровей шотландца шевельнулась. Выражение его лица ничуть не изменилось, но было очевидно, что теперь он улавливает смысл происходящего.

– Понятно, майор. – Тихий голос узника был полон иронии. – И вы хотели бы, чтобы я переводил вам то, что будет говорить этот человек.

Не доверяя собственной способности владеть голосом, Грей ограничился утвердительным кивком.

– Боюсь, что я должен отказаться, майор, – произнес Фрэзер исполненным почтения тоном, но искорка в его глазах указывала на что угодно, кроме почтительности.

Рука Грея непроизвольно вцепилась в бронзовую ручку ножа для вскрытия конвертов из его письменного прибора.

– Вы отказываетесь? – уточнил офицер, стискивая нож, чтобы голос звучал ровно. – Могу я поинтересоваться почему, мистер Фрэзер?

– Я заключенный, майор, – учтиво ответил шотландец, – а не переводчик.

– Ваша помощь была бы принята с благодарностью, – сказал Грей, стараясь, чтобы это прозвучало со значением, но не как предложение взятки. – Отказ же подчиниться законным требованиям представителя власти…

– Господин майор, – прервал Фрэзер голосом куда более твердым, чем его собственный, – ни ваше требование, ни тем более ваши угрозы никоим образом не являются законными.

– Я вам не угрожал!

Бронзовая штуковина больно врезалась в ладонь Грея, и ему пришлось ослабить хватку.

– Разве? Ну что ж, если нет, мне приятно это слышать. – Фрэзер повернулся к двери. – В таком случае, майор, я пожелаю вам доброй ночи.

Грей многое бы отдал за то, чтобы дать ему уйти. Увы, долг требовал от него иного.

– Мистер Фрэзер!

Шотландец остановился в нескольких футах от двери, но не обернулся.

Грей глубоко вздохнул, собираясь с духом.

– Если вы согласитесь на мою просьбу, я велю снять с вас оковы, – пообещал он.

Фрэзер, казалось, и глазом не моргнул, но Грей при всей своей молодости и неопытности был наблюдателен и в людях разбирался неплохо. Он заметил, как у шотландца дернулся подбородок и напряглись плечи, и почувствовал, что его собственное беспокойство слегка уменьшилось.

– Итак, мистер Фрэзер?

Медленно, очень медленно шотландец развернулся. Лицо его по-прежнему ничего не выражало, но значение в данном случае имело не это.

– Договорились, майор, – тихо сказал узник.

Когда они добрались до деревушки Ардсмур, было далеко за полночь. Окна попадавшихся им по дороге домов уже не светились, и Грею оставалось только гадать, о чем думали жители, слыша в столь поздний час за своими ставнями стук копыт и лязг оружия: напоминание о том, как десять лет назад английские войска прошли по горной Шотландии, каленым железом выжигая очаги бунта.

Бродягу отвели в «Липу», гостиницу, во дворе которой некогда и вправду росло такое дерево, единственное на тридцать миль в округе. Теперь от дерева остался только большой пень, само же оно, как и многие другие в этих краях, погибло после Куллодена, срубленное солдатами Камберленда на дрова. Но название осталось. У двери Грей остановился и обратился к Фрэзеру:

– Вы помните условия нашего уговора?

– Помню, – коротко ответил тот и прошел мимо него.

В обмен на снятие оков Грей потребовал три вещи. Во-первых, чтобы Фрэзер не пытался сбежать по дороге в деревню и обратно. Во-вторых, он должен дать полный и правдивый отчет обо всем, что расскажет бродяга. И в-третьих, не рассказывать никому, кроме Грея, о том, что узнает.

Внутри слышался гэльский говор. При появлении Фрэзера содержатель трактира издал удивленный возглас, а завидев у него за спиной красный офицерский мундир, изобразил почтительность. Хозяйка стояла на лестнице; масляная плошка с фитилем заставляла тени выплясывать вокруг нее.

– Кто это? – удивленно спросил Грей, увидев на лестнице еще одну фигуру – похожего на призрак человека в черном.

Вопрос был обращен к хозяину гостиницы, но ответил за него Фрэзер:

– Это священник. А раз он здесь, значит, этот человек умирает.

Грей глубоко вдохнул, стараясь успокоиться, чтобы быть готовым ко всему.

– Стало быть, нам нельзя терять ни минуты, – решительно заявил он, поставив ногу в сапоге на ступеньку лестницы. – Приступим.

Таинственный скиталец умер перед рассветом. Фрэзер держал его за одну руку, священник – за другую. Когда священник наклонился над постелью, бормоча на гэльском и латыни и свершая над телом какие-то папистские обряды, Фрэзер откинулся на табурете, закрыв глаза да так и не выпустив маленькой, исхудалой руки.

Огромный шотландец всю ночь просидел рядом с умирающим незнакомцем, ободряя и утешая. Грея, стоявшего поодаль, чтобы не пугать больного видом своего мундира, эта заботливость и деликатность удивили, можно сказать, даже тронули.

И вот Фрэзер осторожно положил тонкую усохшую руку усопшего на грудь и начертал в воздухе тот же знак, что и священник, осенив крестом лоб, сердце и оба плеча по очереди. Потом он открыл глаза, поднялся на ноги, причем его голова почти коснулась низких стропил, кивнул Грею и начал спускаться по лестнице перед ним.

– Сюда.

Грей указал на дверь питейного зала, пустовавшего по причине ночного времени. Заспанная подавальщица разожгла для них огонь, принесла хлеба и эля, а потом вышла, оставив одних.

Грей подождал, дав Фрэзеру возможность перекусить, и лишь потом спросил:

– Итак, мистер Фрэзер?

Шотландец поставил оловянную кружку и вытер ладонью рот. Несмотря на долгое ночное бдение, его борода и длинные, заплетенные волосы не выглядели растрепанными, однако темные круги под глазами выдавали усталость.

– Ну что тут скажешь, майор, особого смысла во всем этом я не увидел, – сказал заключенный, сразу взяв быка за рога. – Дословно же этот бедняга говорил следующее.

Фрэзер заговорил осторожно, неспешно, делая паузы, чтобы вспомнить слово или объяснить какую-то гэльскую фразу. Грей сидел, слушая с растущим разочарованием. Фрэзер оказался прав: особого смысла во всем этом не было.

– Белая колдунья? – перебил Грей. – Он говорил о белой колдунье? И тюленях?

Это казалось столь же не относящимся к делу, как все остальное, но привлекло его внимание.

– Ну да, говорил.

– Повторите эти места, – велел Грей. – Как можно точнее. Пожалуйста, – добавил он.

Не без удивления майор вдруг осознал, что в обществе этого человека чувствует себя комфортно. Впрочем, отчасти это объяснялось простой усталостью: ведь после бессонной ночи, проведенной у ложа умирающего, все его обычные реакции и ощущения не могли не притупиться.

Вся эта ночь казалась Грею нереальной, и уж не в последнюю очередь это относилось к ее завершению. Еще недавно он и в кошмарном сне не мог представить себя сидящим за столом сельской таверны и делящим в рассветном сумраке кувшин эля с Рыжим Джейми Фрэзером.

Фрэзер послушно заговорил медленнее, то и дело останавливаясь, чтобы вспомнить. Где-то слово заменилось на более правильное, где-то использовалось немного иное выражение, но в целом этот пересказ был идентичен первому – и те части, которые Грей сам смог понять, были переведены совершенно точно.

Он покачал головой, обескураженный явной неудачей. Чепуха! Сущие бредни, именно бредни, и ничего больше. Если этот человек и видел когда-нибудь золото – а создавалось впечатление, что все-таки хоть разок да видел, – из околесицы, которую он нес, все равно было невозможно понять где и когда.

– Вы совершенно уверены, что пересказали все его слова? – уточнил Грей, цепляясь за эфемерную надежду: вдруг Фрэзер пропустил какую-нибудь маленькую фразу, какое-нибудь утверждение, которое даст ключ к утраченному золоту.

В это время шотландец поднял кружку, рукав его слегка задрался, и в глаза бросилась багровая полоса на запястье, темневший в раннем утреннем сумраке след кандалов. Фрэзер поймал его взгляд, поставил кружку, и от недавней иллюзии товарищества не осталось и следа.

– Я держу свое слово, майор, – произнес он холодно и встал. – Не пора ли в обратный путь?

Некоторое время они ехали молча. Фрэзер погрузился в собственные мысли, а Греем овладели усталость и разочарование. Когда солнце коснулось вершин невысоких холмов к северу, они остановились возле источника, чтобы освежиться.

Грей выпил ледяной воды, потом побрызгал ею в лицо, ощущая, как холод обостряет притупившиеся чувства. Он не смыкал глаз уже более суток и мало того что был вялым, но и плохо соображал.

Фрэзер тоже не спал сутки, но по нему нельзя было заметить, чтобы этот факт его беспокоил. Оказавшись у воды, он опустился на четвереньки и принялся деловито ползать вокруг источника, выдергивая пучки какой-то травы.

– Что вы делаете, Фрэзер? – спросил Грей в некотором недоумении.

– Я собираю водяной кресс, майор.

– Вижу, – раздраженно сказал Грей. – А зачем?

– Для еды, майор, – невозмутимо сказал Фрэзер.

Он снял с пояса линялый матерчатый мешочек и запихнул туда влажную, сочившуюся водой зелень.

– Неужели? Вы что, не наелись? – тупо спросил Грей. – В жизни не слышал, чтобы люди ели водяной кресс.

– Он зеленый, майор.

Усталый и разочарованный майор заподозрил в словах узника скрытую издевку.

– А какого другого цвета, черт возьми, должно быть растение? – проворчал он.

У Фрэзера скривился рот, как будто он спорил о чем-то с самим собой. Он слегка пожал плечами, вытер мокрые руки о штаны и пояснил:

– Я лишь хотел сказать, майор, что если есть всяческую зелень, то это предупреждает цингу и сохраняет зубы. Мои товарищи по заключению едят ту зелень, что получают от меня, а кресс лучше на вкус, чем большая часть трав, которые я могу набрать на торфянике.

Грей изумленно поднял брови.

– Зеленые растения предохраняют от цинги? – выпалил он. – Откуда эти сведения?

– От моей жены, – буркнул Фрэзер.

Он быстро отвернулся и встал, завязывая горловину мешка решительными, быстрыми движениями.

Грей не удержался и спросил:

– Ваша жена, сэр, где она?

В ответ темно-голубые глаза шотландца вспыхнули таким гневом, что едва не прожгли майора насквозь.

«Может быть, вы слишком молоды, чтобы знать силу ненависти и отчаяния», – прозвучал в памяти Грея голос Кворри.

Так оно или нет, но именно безмерную ненависть и отчаяние увидел он в глубинах глаз Фрэзера.

– Ее больше нет, – бросил Фрэзер и снова отвернулся, так резко, что это движение граничило с грубостью.

Грей промолчал. Он не вполне осознавал, что за чувства испытал в связи с этим неожиданным известием. Здесь было место и облегчению – ведь соучастница его унижения оказалась мертва, – но и сожалению тоже.

На обратном пути в Ардсмур ни тот ни другой не проронили ни слова.

Три дня спустя Джейми Фрэзер сбежал. Вообще-то побег из Ардсмура не представлял собой особой сложности для любого из заключенных, но никто не предпринимал подобных попыток по той простой причине, что беглецам некуда было бы податься. В трех милях от тюрьмы бились о гранитные утесы морские волны, а с остальных трех сторон бесконечно тянулись унылые торфяные болота.

Бежать стоило бы, имей узник надежду обрести пристанище и защиту членов своего клана, но теперь кланы были разгромлены, многие родичи осужденных мертвы, да и содержались мятежники как можно дальше от мест поселения их кланов. Голодная смерть среди унылых топей представляла собой не самую привлекательную перспективу даже по сравнению с тюремной камерой, и побег, по мнению большинства, явно того не стоил. Но у Джейми Фрэзера, видимо, были свои, особые соображения.

Драгунские кони придерживались дороги, а расстилавшееся вокруг торфяное болото походило на бархатистое покрывало. Ворсом служил густой вереск, однако под ним скрывался коварный, податливый слой влажного торфяного мха в фут или более того глубиной. В этой топкой местности даже рыжие олени не рисковали бродить где попало: с дороги Грей видел четырех животных. До каждого из них было не меньше мили, и за каждым тянулась проложенная через вереск тропка, казавшаяся на расстоянии тонюсенькой, словно нитка.

Фрэзер, конечно, удирал пешим. А это значило, что сбежавший узник мог оказаться где угодно, перемещаясь по торфянику оленьими тропами.

Служебный долг предписывал Грею организовать погоню и попытаться вернуть узника в тюрьму, но в данном случае он не из одного лишь служебного рвения поднял почти весь гарнизон и рыскал по пустошам почти без сна и отдыха. Обязанности, конечно, исполнять следовало, но французское золото, сулившее избавление от опалы и проклятой шотландской ссылки, было куда более сильным стимулом. Ну и конечно, им двигала ярость, ощущение того, что его предали.

Грей и сам не знал, на кого злится больше: на Фрэзера за то, что тот нарушил свое слово, или на себя за то, что ему хватило дурости поверить, будто горец – пусть и джентльмен – обладает чувством чести, равным его собственному. Но он разозлился и твердо вознамерился обыскать каждую оленью тропу на этом поганом торфянике, чтобы загнать Джеймса Фрэзера, как загоняют оленей.

На следующую ночь, после утомительного дневного перехода через болото, они вышли к продуваемому ветрами скалистому, обрамленному россыпью голых островков морскому побережью.

Спешившись и держа коня в поводу, Джон Грей стоял на утесе, обозревая волнующееся черное море. Слава богу, ночь была ясная и полумесяц омывал холодным светом влажные серые камни, так что на фоне бархатных черных теней они казались слитками серебра.

Бесспорно, это было самое глухое место из всех, куда когда-либо заносило майора, хотя оно и обладало своеобразной дикой красотой, от которой кровь стыла в жилах. И никаких признаков Джеймса Фрэзера, да и вообще присутствия человека.

– Придержи свою пушку, дурень, – бросил один из солдат, схватив товарища за руку и скорчив презрительную мину. – Тоже мне, нашел каторжника. Ты что, никогда тюленей не видел?

– Ну… нет. – Немного смутившись, солдат опустил пистолет и присмотрелся к темным очертаниям на прибрежных камнях.

Грей тоже никогда не видел тюленей и сейчас наблюдал за ними с восхищением. Издалека они были похожи на черных слизней, лунный свет влажно поблескивал на их шкурах, когда они беспокойно поднимали головы, неуклюже, вперевалочку передвигаясь по суше.

В детстве мать разрешала ему погладить ее плащ из шкуры морского котика, родича этих тюленей, и его поразило, каким мягким, гладким и теплым на ощупь оказался этот мех. Просто поразительно, что такой мех дают мокрые и скользкие с виду морские твари.

– Шотландцы называют их «силки», – сообщил солдат, не давший застрелить зверя по ошибке, и кивнул в сторону лежбища с каким-то горделивым, собственническим чувством.

– Вот как? – заинтересовался Грей. – А что еще ты о них знаешь, Сайкс?

Солдат пожал плечами, радуясь тому, что вдруг оказался в центре внимания.

– Не очень много, сэр. Здешний люд тешит себя сказками: толкуют, будто некоторые самочки сбрасывают с себя шкуры и оборачиваются дивными красавицами. Ежели мужчине повезет найти такую шкуру и он спрячет ее, в море красотке уже не воротиться – вот и приходится ей выходить за него замуж. Из них выходят хорошие жены – так здесь говорят.

– По крайней мере, они всегда мокрые, – заметил первый солдат, и драгуны взорвались хохотом, который отдался эхом среди утесов, всполошив морских птиц.

– Хватит! – Грею пришлось повысить голос, чтобы его расслышали сквозь смех и фривольные шуточки. – Рассредоточиться! – приказал майор. – Нужно будет обшарить утесы в обоих направлениях, но первым делом посмотреть, нет ли лодок внизу. Бог свидетель, за этими островками достаточно места, чтобы спрятать шлюпку.

Пристыженные солдаты разошлись без возражений, целый час шарили по скалам да отмелям, промокли, устали, но ни намека на Джейми Фрэзера или пресловутое золото не обнаружили.

На рассвете, когда лучи солнца окрасили скользкие камни золотом и багрянцем, небольшие отряды драгун были посланы к дальним утесам. Они карабкались по склонам, скользили на каменных осыпях, забирались в теснины, но так ничего и не обнаружили.

Грей стоял у костра на вершине утеса, наблюдая за поисками.

От пронизывающего ветра его защищали теплая шинель и горячий кофе, который периодически подносил слуга.

Незнакомец, скончавшийся в «Липе», явился со стороны моря, его одежда промокла от морской воды. Трудно сказать, утаил Фрэзер что-то из откровений умирающего или просто решил воспользоваться случаем и предпринять собственные поиски, но по всему выходило, что он должен был направиться к побережью. Но ведь вот оно, побережье, а ни Фрэзером, ни тем более золотом здесь и не пахнет.

– Ежели его понесло вдоль того участка, майор, то, сдается мне, вы видели его в последний раз.

Сержант Гриссом, стоя рядом с Греем и глядя, как бурлят и пенятся вокруг зубчатых камней волны, кивком указал на опасное место.

– «Чертов котел» – вот как прозвали здесь это место: вода и точно тут все время бурлит, словно в котелке. Здесь часто терпят крушение рыбачьи лодки, а тела погибших находят редко. Виной тому, конечно, течения да водовороты, но местный люд уверен, что сам дьявол утаскивает бедолаг на дно.

– Правда? – рассеянно отозвался Грей, присматриваясь к пенистым волнам, с грохотом взметавшимся и опадавшим в сорока футах от их ног. – Признаюсь, сержант, я и сам готов в это поверить.

Он повернулся к походному костру.

– Сержант, мой последний приказ – искать до наступления ночи. Если поиски ничего не дадут, поутру двинемся в обратный путь.

Грей щурился в тусклых рассветных сумерках, глаза его слезились от торфяного дыма, а кости после нескольких ночей, проведенных на болоте, ныли от сырости.

Обратная дорога в Ардсмур займет не более дня. Мысль о мягкой постели и горячем ужине радовала, но, с другой стороны, ему придется писать официальную депешу в Лондон, доложить о побеге Фрэзера, указать причину побега и признать собственную постыдную неудачу в поимке беглеца.

Все эти мысли сами по себе были малоприятны, а тут их еще усугубляли столь же неприятные ощущения в животе. Подняв руку, майор остановил отряд, распорядился о привале и устало соскользнул с коня.

– Подождите здесь, – сказал он своим солдатам.

В нескольких сотнях футов виднелся небольшой холмик, за которым можно было укрыться и облегчиться. Его желудок, непривычный к особенностям шотландской кухни, тем более в полевом варианте, настоятельно требовал опорожнения.

В вереске щебетали птицы. Отойдя подальше от шума, издаваемого лошадьми и солдатами, он слышал все едва уловимые звуки пробуждавшегося торфяного болота. Ветер на рассвете переменился, и теперь, шелестя в траве, нес в глубину суши запах моря. По другую сторону куста шуршали какие-то мелкие зверушки. Все дышало покоем.

Покончив с делом, Грей начал выпрямляться (то, в сколь малопочтенной позе он находился, дошло до него слишком поздно), поднял голову и обнаружил, что смотрит прямо в лицо Джеймса Фрэзера.

Их разделяло не более шести футов. Шотландец стоял неподвижно, словно один из рыжих оленей, обдуваемый болотным ветром. Восходящее солнце запуталось в его волосах.

Они застыли, уставившись друг на друга. Ветер приносил слабый запах моря, и в какой-то миг не было слышно ни единого звука, кроме шума этого ветра и пения жаворонков. Наконец Грей выпрямился окончательно.

– Боюсь, что вы застали меня врасплох, мистер Фрэзер, – холодно сказал он, застегивая брюки со всем самообладанием, на какое был способен.

Глаза шотландца были единственным, что не оставалось неподвижным: они медленно обозрели Грея с головы до пят, потом взгляд медленно вернулся вверх. Майор оглянулся через плечо, туда, где застыли, наведя мушкеты, шестеро его солдат, а потом встретился взглядом с темно-голубыми глазами Фрэзера.

Несколько мгновений противники смотрели друг другу в глаза, потом у Фрэзера дернулся уголок рта.

– Думаю, майор, это взаимно, – произнес он. – Вы тоже застали меня врасплох.

Глава 10

Проклятие белой колдуньи

Джейми Фрэзер сидел, дрожа, на каменном полу пустой кладовой, обхватив колени в надежде согреться, которой, скорее всего, не суждено было сбыться. Холод моря проник до самых его костей, и Джейми до сих пор казалось, будто пенистые волны вскипают в его желудке.

Ему было бы полегче, окажись рядом другие узники – Моррисон, Хейс, Синклер, Сазерленд. Не только ради компании, но ради тепла их тел. Холодными ночами заключенные жались друг к другу, стараясь сберечь как можно больше драгоценного тепла и согреваясь дыханием товарищей.

Но он был один. Судя по всему, его не вернут в большую камеру к другим узникам – во всяком случае, пока он не понесет наказание за побег.

Незадачливый беглец с тяжким вздохом откинулся назад и поморщился от мерзкого ощущения, будто его хребет скребется о камень, ибо он исхудал так, что плоти на костях почти не осталось.

С одной стороны, он страшился возможного телесного наказания, но с другой – предпочел бы его перспективе снова оказаться в оковах. Ведь порка, при всей ее унизительности, скоротечна, а кандалы – это долгая, мучительная пытка. При одном воспоминании об ударах кузнечного молота, заклепывающего браслеты на запястьях, становилось не по себе.

Его пальцы нащупали на шее четки, которые дала ему сестра, когда он уходил из Лаллиброха; англичане разрешили оставить их, поскольку нитка с бусинками из букового дерева не имела никакой ценности.

– Славься, Дева Мария всемилостивейшая, – пробормотал он, – благословенная между женами.

На самом деле, конечно, надеяться ему было не на что. Майор, этот желтоволосый паршивец, – черт бы забрал его душонку! – прекрасно знал, как ужасны эти оковы.

– Благословен плод чрева Твоего, Иисус. Святая Мария, Матерь Божья, молись за нас, грешников…

Этот мальчишка-майор заключил с ним договор, и он сдержал слово. Правда, англичанин так не считал.

Но он выполнил обещание, сделал все, как они договаривались. Все услышанное от того несчастного скитальца было пересказано майору слово в слово. Конечно, о том, что человек этот был ему знаком, или о выводах, сделанных им из услышанного, Джейми умолчал – но ведь на сей счет уговора не было.

Дункана Керра он узнал сразу, хотя время и смертельный недуг сильно его изменили. До Куллодена он служил Колуму Маккензи, дяде Джейми, а потом сбежал во Францию, где перебивался случайными заработками.

– Родич, лежи спокойно, – тихо произнес Джейми по-гэльски, опустившись на колени у постели больного.

Лицо Дункана, человека немолодого, было измождено усталостью и недугом, а глаза горели от лихорадки.

Поначалу Джейми решил, будто Дункан вовсе не воспринимает действительность и не узнает его, но исхудалая рука больного сжала его пальцы с удивительной силой, а хриплый голос выдохнул на гэльском:

– Мой родич.

Хозяин гостиницы тоже наблюдал за разговором, но со своего места рядом с дверью, всматриваясь поверх плеча майора Грея. Джейми наклонил голову и шепнул Дункану на ухо:

– Все, что ты скажешь, будет пересказано англичанину. Говори осторожно.

Глаза трактирщика сузились, но Джейми был уверен, что расслышать с такого расстояния он ничего не мог. Потом майор обернулся и велел хозяину таверны выйти, избавив Джейми от лишних ушей.

Трудно сказать, что было тому причиной: предостережение или лихорадка, но только речь Дункана блуждала вместе с его мыслями. Образы прошлого накладывались на картины настоящего. Время от времени он называл Фрэзера Дугал, именем брата Колума, другого дяди Джейми. Иногда он переходил на стихи, порой просто бредил. Но как раз в бреду, в произносимых бессвязно и неосознанно словах, кажется, содержалась крупица смысла. И даже более чем крупица.

– Оно проклято. Это золото проклято. Хочешь, я остерегу тебя, малый? Его дала белая колдунья, дала для сына короля. Но дело было проиграно, и сын короля бежал, а она не допустит, чтобы золото досталось трусу.

– А кто эта «она»? – спросил Джейми, и его сердце вдруг бешено заколотилось. – Кто эта белая колдунья?

– Она ищет храбреца, отважного человека. Одного из Маккензи – оно для него, для Маккензи. «Оно достанется им, – говорит она, – ради того, кто мертв».

– Кто эта колдунья? – снова спросил Джейми.

Слово, которое использовал Дункан, – «бандруид» – можно было перевести как «колдунья», «ведьма», «знахарка» или «белая дама». Так когда-то, в прежние времена, называли его жену Клэр – его собственную белую даму. Он стиснул руку Дункана, желая добиться ясности.

– Кто? – настойчиво твердил Джейми. – Кто эта колдунья?

– Колдунья, – прошептал Дункан, закрыв глаза. – Колдунья. Она пожирательница душ. Она смерть. Он мертв. Маккензи, он мертв.

– Кто мертв? Колум Маккензи?

– Все они. Все мертвы. Все мертвы! – воскликнул больной, сильно сжав его руку. – Колум, Дугал и Элен тоже.

Неожиданно он открыл глаза и остановил их на Джейми. Жар расширил его зрачки, так что взгляд казался затягивающим черным омутом.

– Люди рассказывают, – произнес он удивительно четко, – как Элен Маккензи оставила своих братьев и свой дом и отправилась к морю, чтобы обвенчаться с силки. Она слышала их, смекаешь?

Дункан сонно улыбнулся, в темном взгляде проплыло отдаленное видение.

– Она услышала зов тюленей, там, на камнях, одного, двух, трех, и она спустилась, подошла к морю и ушла под воду, чтобы жить с тюленями. А? Разве не так?

– Так говорят люди, – ответил Джейми.

Во рту неожиданно пересохло. Элен звали его мать, и именно так говорили о ней люди, когда она покинула свой дом и сбежала с Брайаном Дью Фрэзером, человеком с волосами черными и блестящими, как шкура тюленя. Человеком, в честь которого его назвали Макдью, сыном Черного Брайана.

Майор Грей стоял рядом, по другую сторону кровати, сдвинув брови, наблюдая за лицом Дункана. Англичанин не знал гэльского, но Джейми был готов поручиться, что слово «золото» майор поймет на любом наречии. Он поймал взгляд майора и, кивнув, снова наклонился, чтобы говорить с больным.

– Золото, приятель, – сказал он по-французски, достаточно громко, чтобы услышал Грей. – Где золото?

При этом Джейми стиснул руку Дункана как можно сильнее, надеясь, что вложил в это пожатие предупреждение.

Дункан закрыл глаза и беспокойно перекатывал голову по подушке. Он произнес что-то, но слишком тихо – нельзя было разобрать ни слова.

– Что он сказал? – резко спросил майор. – Что?

– Я не знаю. – Джейми погладил руку Дункана, пытаясь вернуть его к реальности. – Поговори со мной, приятель, расскажи мне все снова.

Ответа не было, только бормотание. Глаза Дункана закатились, и теперь под морщинистыми веками виднелись только поблескивавшие белки. Майор нетерпеливо подался вперед и потряс умирающего за плечо.

– Проснись! – рявкнул он. – Поговори с нами!

Глаза Дункана Керра мгновенно распахнулись. Он уставился вверх, но не на склонившиеся над ним лица, а мимо, словно видя что-то далеко за ними.

– Она скажет тебе, – произнес он по-гэльски. – Она придет за тобой.

На какую-то долю секунды его внимание вернулось в гостиничную комнату, где он лежал, и взгляд снова сосредоточился на находившихся там людях.

– За вами обоими, – отчетливо произнес он.

Потом закрыл глаза и больше не говорил, но за руку Джейми держался крепко. Спустя некоторое время его хватка ослабла, рука соскользнула, и все было кончено. Хранитель тайны сокровищ ушел из жизни.

Итак, Джейми Фрэзер не нарушил слова, данного англичанину, и своего обязательства перед соотечественниками. Он рассказал майору то, о чем поведал Дункан, в чем, разумеется, для англичанина не было никакого проку. А когда представилась возможность побега, он не упустил ее – отправился на вересковую пустошь, устремился к морю и распорядился наследием Дункана Керра как мог. Теперь же ему предстояло заплатить за свои действия – чем бы это ни обернулось.

Послышались шаги, кто-то шел по коридору. Джейми крепче обхватил колени, стараясь унять дрожь. В любом случае сейчас все решится.

– …молись за грешников сейчас и в час нашей смерти, аминь.

Дверь распахнулась, впустив полосу света, отчего он зажмурился. В коридоре было темно, но стражник, стоявший над ним, держал фонарь.

– Вставай.

Солдат нагнулся и поднял Джейми резким рывком, отчего затекшие суставы отдались болью. Его толкнули к двери, он споткнулся.

– Тебя требуют наверх.

– Наверх? Куда?

Он действительно ничего не понимал, ведь кузница никак не могла находиться где-то наверху. Что же до порки, то кто бы стал устраивать показательную расправу ночью?

Стражник, чья физиономия в отсвете фонаря казалась багровой, ехидно ухмыльнулся.

– В покои майора, вот куда. И да смилуется Господь над твоей душой, Макдью.

– Нет, сэр, я не скажу, где был.

Он повторил это решительно, стараясь не клацать зубами. Его привели не в кабинет, а в личную гостиную Грея. В камине горел огонь, но майор стоял перед ним, загораживая большую часть тепла.

– И не скажете, почему вы решили сбежать?

Голос Грея был холоден и официален.

Лицо Джейми напряглось. Он стоял рядом с книжной полкой, откуда канделябр на три свечи струил свет прямо ему в лицо. А вот сам Грей при таком расположении источника света представал черным силуэтом.

– Это мое личное дело, – ответил Джейми.

– Личное дело? – недоверчиво переспросил Грей. – Вы сказали, что это ваше личное дело?

– Именно.

Комендант резко вдохнул через нос.

– Это, пожалуй, самое возмутительное, что я слышал в своей жизни!

– Прошу прощения, майор, но, если так, вы еще мало в ней видели и слышали, – сказал Фрэзер, поскольку не собирался тянуть время и пытаться умилостивить этого человека.

Лучше спровоцировать его на быстрое решение и поскорее пережить то, чего все равно не избежать.

Провокация, спору нет, удалась: Грей сжал кулаки и сделал шаг вперед.

– Вы представляете себе, чего это может вам стоить? – спросил он очень тихо, изо всех сил стараясь держать себя в руках.

– Да, конечно, майор.

Он прекрасно представлял себе все возможности, и, хотя не стремился к тому, чтобы они реализовались, от него мало что зависело.

Грей несколько раз глубоко вздохнул, дернул головой и неожиданно приказал:

– Подойдите сюда, мистер Фрэзер!

Джейми воззрился на него с недоумением.

– Сюда! – повторил майор тоном, не терпящим возражений, указав на место прямо перед собой на коврике перед очагом. – Станьте здесь, сэр!

– Я не собака, майор! – отрезал Джейми. – Можете делать со мной что угодно, но подзывать меня «к ноге» не смейте.

Захваченный врасплох, Грей издал непроизвольный смешок.

– Прошу прощения, мистер Фрэзер, – сухо сказал он. – Я не хотел вас обидеть. Я просто хочу, чтобы вы соблаговолили подойти поближе.

Он отступил в сторону и отвесил витиеватый поклон, жестом указав на камин.

Джейми заколебался, но потом осторожно ступил на узорчатый коврик. Грей подошел к нему, раздувая ноздри. На таком близком расстоянии хрупкое телосложение и светлая кожа лица делали его похожим на девушку. Майор положил руку на рукав узника, и длинные ресницы взметнулись от потрясения.

– Да вы весь мокрый!

– Разумеется, – иронически подтвердил Джейми.

Он промерз до мозга костей, и теперь его трясло, даже несмотря на близость к огню.

– Почему?

– Почему? – удивился Джейми. – Ну, может быть, потому, что вы приказали стражникам облить меня водой, прежде чем бросить в ледяной карцер.

– Я? Ничего подобного я не приказывал! – Судя по тому, что майор побледнел от гнева и сердито поджал губы, он говорил правду. – Это было самоуправство, но я приношу свои извинения, мистер Фрэзер.

– Принято, майор.

Тонкие струйки пара начали подниматься от его одежды, тепло проникало сквозь влажную ткань. Все мышцы ныли, и больше всего ему хотелось улечься на каминный коврик. И плевать, что как собака.

– Имел ли ваш побег отношение к тому, что вы узнали в таверне «Липа»?

Фрэзер не ответил. Кончики ниспадающих на лицо волос начинали подсыхать.

– Вы можете поклясться, что ваш побег не имел никакого отношения к тому вопросу?

Джейми молчал. Не было никакого смысла что-либо говорить. Невысокий майор ходил взад-вперед между ним и камином, сцепив руки за спиной. Останавливался, вскидывал на него взгляд и снова продолжал ходить.

Наконец он остановился перед Джейми и официальным тоном произнес:

– Мистер Фрэзер, я еще раз спрашиваю вас: почему вы сбежали из тюрьмы?

Джейми вздохнул. Неплохо бы постоять у огня подольше, да, видать, не судьба.

– Я не могу сказать вам, майор.

– Не можете или не хотите? – резко уточнил Грей.

– Велика ли разница, майор, если ответа вы все равно не получите?

Он закрыл глаза и стал ждать, стараясь, прежде чем его уведут отсюда, успеть вобрать в себя как можно больше тепла.

Грей поймал себя на том, что растерялся и не знает ни что сказать, ни как поступить.

«Упрямый – это еще мягко сказано», – говорил Кворри.

И ведь правду говорил.

Грей глубоко вздохнул, думая, что предпринять. Вдобавок ему было стыдно, так как неоправданная жестокость стражников напомнила ему о его собственных мстительных мыслях, нахлынувших, когда он узнал, что Джеймс Фрэзер находится в его власти.

В настоящий момент он волен был подвергнуть незадачливого беглеца любой предусмотренной регламентом каре: заковать в цепи, подвергнуть телесному наказанию, надолго засадить в одиночный карцер, урезать паек. Только вот сомнительно, что использование любого из этих средств увеличит его шансы добраться до французского золота.

Золото действительно существует. По крайней мере, такая возможность не исключена. Только вера в это золото могла подтолкнуть Фрэзера на то, что он сделал.

Грей посмотрел на шотландца. Глаза Фрэзера были закрыты, губы решительно сжаты. У него был широкий, крепкий рот, суровое выражение которого немного смягчалось чувственными губами, обрамленными рыжей бородой.

Грей медлил, пытаясь придумать какой-нибудь способ сломить упорство узника. О применении силы речи не шло: это было бы совершенно бесполезно. К тому же Грей испытывал стыд из-за позорного самоуправства своих стражников, и чувство вины не позволило бы ему пойти на жесткие меры.

Часы на каминной доске пробили десять. Поздно. В крепости стояла тишина, изредка нарушаемая звуком шагов часового во внутреннем дворе за окном.

Очевидно, ни силой, ни угрозами выяснить правду невозможно. Как это ни прискорбно, но, чтобы подобраться к золоту, существует только один путь. Нужно отбросить все личное и воспользоваться советом Кворри: продолжить общение, свести знакомство поближе, и тогда, возможно, удастся получить какой-то ключ к разгадке тайны сокровищ.

«Если они вообще существуют», – напомнил он себе, обернулся к узнику и, глубоко вздохнув, произнес официальным тоном:

– Мистер Фрэзер, не окажете ли вы мне честь отужинать завтра в моих покоях?

Майор ощутил минутное удовлетворение оттого, что ему удалось удивить этого шотландского ублюдка: голубые глаза широко раскрылись.

В следующий миг лицо Фрэзера приняло прежнее невозмутимое выражение. После секундного замешательства он овладел собой и, отвесив церемонный поклон, словно был облачен в килт и тартан, а не в мокрые тюремные лохмотья, ответил:

– Благодарю вас за любезное приглашение, майор, и принимаю его с превеликим удовольствием.

7 марта 1755 года

Стражник привел Фрэзера и оставил в гостиной, где был накрыт стол. Когда спустя несколько мгновений Грей вышел из спальни, он увидел, что его гость стоит у книжной полки, увлеченно изучая экземпляр «Новой Элоизы».

– Вы интересуетесь французскими романами? – выпалил он, слишком поздно сообразив, сколько недоверия прозвучало в его вопросе.

Фрэзер поднял глаза, захлопнул книгу и с подчеркнутой аккуратностью вернул ее на место.

– Я умею читать, майор.

Он побрился, и теперь борода не скрывала легкого румянца, выступившего на его высоких скулах.

– Я… да, конечно, я не имел в виду… я просто…

Щеки Грея покраснели даже сильнее, чем у Фрэзера.

Он ведь знал, что имеет дело с образованным человеком, и допустил эту неловкость лишь потому, что в его подсознании горский акцент и лохмотья никак не сочетались с французской литературой.

Но если платье шотландца никуда не годилось, этого никак нельзя было сказать о его манерах. Игнорируя суетливые извинения Грея, Джейми повернулся к книжной полке.

– Я рассказывал эту историю товарищам по камере, но сам читал ее довольно давно и решил освежить в памяти концовку, прежде всего последовательность событий.

– Понятно.

К счастью, Грей вовремя спохватился и не спросил: «А они что-нибудь поняли?» Однако Фрэзер, очевидно, угадал этот невысказанный вопрос по его лицу, потому что сухо сказал:

– Всех шотландских детей учат грамоте, майор. Однако у нас в горной Шотландии распространена и традиция устных рассказов.

– А-а. Понятно.

Появление слуги с подносом избавило коменданта от дальнейшей неловкости, и ужин прошел относительно спокойно, хотя беседовали они мало и это малое ограничивалось делами тюрьмы.

* * *

В следующий раз Грей распорядился поставить перед огнем шахматный столик и пригласил Фрэзера сыграть с ним партию перед ужином. В голубых глазах шотландца промелькнуло удивление, но он кивнул в знак согласия.

Позже Грей подумал, что эта идея была чрезвычайно удачной. Освобожденные от необходимости разговаривать и проявлять учтивость, они мало-помалу привыкали друг к другу, молча сидя за инкрустированной доской из слоновой кости и черного дерева, оценивая один другого по передвижениям шахматных фигур.

А когда после этого сели за ужин, то уже чувствовали себя не столь чужими и их разговор, пусть по-прежнему осторожный и официальный, все-таки приобрел характер настоящей беседы, а не неловкой имитации оной, как вначале. Они обсудили дела тюрьмы, немного поговорили о книгах и распрощались, соблюдая формальности, но явно довольные проведенным временем. О золоте Грей не заикнулся.

Так установилась традиция еженедельных ужинов. Грей старался создать непринужденную обстановку, надеясь, что Фрэзер ненароком сболтнет что-нибудь, способное дать ключ к тайне французского золота. Пока, правда, результатов не было: любое проявление интереса к тому, что происходило во время трехдневной отлучки Фрэзера из тюрьмы, натыкалось на молчание, и Грей, не желая давить на узника, тут же менял тему.

За бараниной и отварным картофелем он изо всех сил старался навести своего необычного гостя на разговор о Франции и ее политике, пытаясь обнаружить возможные связи между Фрэзером и вероятным источником золота французского двора.

К своему немалому удивлению, он узнал, что до мятежа Стюарта Фрэзер провел во Франции два года по делам, связанным с винной торговлей.

Впрочем, порой во взгляде Фрэзера можно было угадать намек на понимание того, к чему клонит хозяин, однако вел себя гость безупречно, учтиво поддерживал беседу и лишь старательно переводил разговор с вопросов личного характера к общим темам, касавшимся литературы, искусства и общественной жизни.

Грей некоторое время пробыл в Париже и сейчас поймал себя на мысли, что этот разговор интересен ему сам по себе, а не только ради попыток прозондировать французские связи Фрэзера.

– Скажите мне, мистер Фрэзер, когда вы были в Париже, у вас была возможность познакомиться с драматическими произведениями месье Вольтера?

Узник улыбнулся.

– О да, майор. Более того, я имел честь принимать господина Аруэ (Вольтер – это его nom de plume, псевдоним) у себя за столом, и не раз.

– Вот как? – Грей поднял брови. – Ну и каковы ваши впечатления? Действительно ли этот человек кажется таким же великим при личной встрече, как и при чтении того, что вышло из-под его блистательного пера?

– По правде говоря, я не могу утверждать это, – ответил Фрэзер, аккуратно насадив на вилку ломтик баранины. – Он вообще говорил мало и не блистал остроумием. Обычно сидел сгорбившись в кресле, наблюдая за всеми, переводя взгляд с одного на другого. Меня ничуть не удивило бы, случись так, что тема, обсуждавшаяся у меня за обедом, позднее оказалась бы обыгранной на сцене, хотя, к счастью, ни в одном из его произведений пародий на меня мне не встретилось.

Он закрыл глаза, задумчиво жуя баранину.

– Это мясо вам по вкусу, мистер Фрэзер? – любезно осведомился Грей.

Мясо было хрящеватым, жестким и самому майору показалось малосъедобным. Впрочем, случись ему питаться овсянкой, кореньями да порой лакомиться крысятиной, он, возможно, оценил бы это блюдо иначе.

– Да, майор, вполне.

Фрэзер добавил капельку винного соуса и поднес ко рту последний кусочек. Он не возразил, когда Грей дал знак Маккею снова поставить на стол поднос с бараниной.

– Боюсь, что господин Аруэ не оценил бы должным образом это превосходное блюдо, – сказал Фрэзер, покачав головой, и положил себе еще баранины.

– По правде сказать, я склонен был думать, что человек, столь популярный и влиятельный во французском обществе, обладает весьма изысканным вкусом, – сухо заметил Грей.

Половина его порции осталась на тарелке, ей суждено было отправиться на ужин коту Августу.

Фрэзер рассмеялся.

– Едва ли, майор, – заверил он. – Я никогда не видел, чтобы господин Аруэ даже на самом пышном пиру употреблял что-либо, кроме чистой воды и сухого печенья. Он не чревоугодник и к тому же страдает несварением желудка.

– Вот оно что? – с интересом откликнулся Грей. – В таком случае можно предположить, что желчность и цинизм иных суждений, наличествующих в его пьесах, отчасти объясняются этим прискорбным фактом. Или вы полагаете, что характер автора не проявляется в построении его сочинений?

– Учитывая особенности некоторых персонажей, появляющихся в пьесах и романах, майор, я склоняюсь к мысли о том, что автор, который черпает образы исключительно из себя, слегка искажает действительность, разве нет?

– Пожалуй, да, – ответил Грей, улыбнувшись при мысли о некоторых из прототипов весьма гротескных персонажей, с которыми он был знаком. – Если автор создает эти красочные персонажи из жизни, а не из глубин воображения, он, безусловно, может похвастаться весьма разнообразным кругом знакомств!

Фрэзер кивнул, стряхнув крошки с колен полотняной салфеткой.

– О том, что сочинение романов – каннибальское искусство, при котором автор часто смешивает маленькие порции друзей и врагов вместе, приправляет их соусом своей фантазии и дает всему этому вывариться в пикантное блюдо, мне говорил отнюдь не господин Аруэ, а его, если можно так выразиться, сестра по перу – пишущая дама.

Грей рассмеялся и подал Маккею знак унести тарелки и принести графины с портвейном и хересом.

– И впрямь превосходно сказано, чрезвычайно остроумно и метко! Кстати, о каннибалах: вам знакомо сочинение мистера Дефо «Робинзон Крузо»? Это моя любимая книга с детства.

Разговор перешел на рыцарские романы и тропическую экзотику. Он затянулся, и Фрэзер вернулся в свою камеру очень поздно, оставив майора Грея довольным хорошо проведенным вечером, но ничуть не продвинувшимся в деле раскрытия тайны, унесенной в могилу странным бродягой.

2 апреля 1755 года

Джон Грей вскрыл пакет с перьями, которые мать прислала ему из Лондона. То были лебединые перья, более изящные и более крепкие, чем обычные гусиные. При виде их он улыбнулся, усмотрев в этом намек на то, что не балует родню письмами.

Но и на сей раз матушке придется подождать до утра. Он достал маленький перочинный ножик с монограммой, который всегда носил с собой, неторопливо заточил перо на свой вкус, складывая в уме то, что хотел доверить бумаге. К тому времени, когда он обмакнул перо в чернила, все нужные слова и фразы уже были подобраны, так что писал Грей быстро, почти не останавливаясь.

2 апреля 1755 года

Хэролду, лорду Мелтону, графу Морэй

Мой дорогой Хэл, пишу, чтобы сообщить тебе о недавнем происшествии, которое привлекло мое внимание. Вполне возможно, что оно так и закончится ничем, однако, если во всем этом обнаружится реальная подоплека, может оказаться делом чрезвычайной важности.

Далее Грей подробно описал внешность бродяги и содержание его странного бреда и замешкался, лишь когда дошел черед до побега и повторного пленения Фрэзера.

Тот факт, что Фрэзер исчез из тюрьмы сразу вслед за этими событиями, наводит меня на ту мысль, что за словами бродяги таилось нечто реальное.

Впрочем, если дело обстоит так, мне трудно объяснить последующие действия Фрэзера. Его схватили через три дня после побега, не более чем в миле от побережья. Тюрьма находится в безлюдном месте, окрестности, не считая деревни Ардсмур, на многие мили совершенно пустынны, а вероятность того, что он побывал в деревне и имел там тайную встречу с неким доверенным лицом, которому мог бы передать сведения о сокровище, столь мала, что ею можно пренебречь. У нас там имеются осведомители – остаться незамеченным практически невозможно, не говоря уж о том, что после побега мы перетряхнули всю эту дыру, но никаких следов ни самого Фрэзера, ни золота обнаружить не удалось. Да и с кем он мог связаться в этой глуши, если я точно знаю, что до побега у него не было возможности общаться с кем бы то ни было за пределами тюрьмы? А уж после побега тем более, ибо он находится под самым пристальным наблюдением.

Грей остановился, снова увидев обдуваемую ветрами фигуру Джеймса Фрэзера, выглядевшую на болотной пустоши столь же естественно, как очертания рыжих оленей.

У него не было ни малейшего сомнения в том, что Фрэзер, будь у него такое намерение, легко ускользнул бы от драгун. Но он этого не сделал, а значит, намеренно дал себя задержать. Почему?

Дальше Грей писал уже медленнее.

Может быть, конечно, Фрэзеру не удалось найти сокровище или же такового просто не существует. Я сам склоняюсь к этой мысли, ибо, окажись в его руках огромное богатство, ничто не помешало бы ему убраться за пределы моей досягаемости. Шотландец – человек крепкий, привычный к походной жизни и, как я полагаю, вполне способный добраться по пустынному побережью до какого-нибудь порта, откуда с большими деньгами ему был бы открыт путь куда угоно.

Грей слегка закусил кончик пера, пробуя на вкус чернила. Он поморщился от горечи, встал и сплюнул в окно. Постоял там с минуту, глядя на холодную весеннюю ночь и рассеянно вытирая рот.

Ему наконец пришло в голову задать вопрос, но не тот, который он все время задавал, а куда более важный. Что и было сделано по окончании шахматной партии, в которой победил Фрэзер. Стражник стоял у двери, готовый сопровождать заключенного обратно в камеру. Когда Джейми встал со своего места, Грей тоже поднялся.

– Я больше не стану спрашивать вас, почему вы бежали из тюрьмы, – произнес он непринужденным тоном, – но мне было бы весьма интересно узнать, почему вы вернулись?

Фрэзер, явно не ожидавший этого вопроса, на миг замер. Потом обернулся, встретился взглядом с Греем, но некоторое время молчал. Наконец его губы тронула улыбка.

– Полагаю, майор, я должен по достоинству оценить ваше общество. Уверяю вас, дело не в еде.

Вспомнив об этом, Грей слегка хмыкнул. Растерявшись, он позволил Фрэзеру уйти. Только позже, ночью, он не без труда нашел ответ, догадавшись задать тот же вопрос себе. Что бы он, Грей, сделал, если бы Фрэзер не вернулся?

Напрашивался ответ, что первым делом он установил бы слежку за всеми его родичами. Ведь где беглецу искать помощи и поддержки, как не у близких?

И в этом, он был совершенно уверен, крылся ответ. Грей не принимал участия в покорении горной Шотландии, в то время он служил в Италии и Франции, но был изрядно наслышан о ходе этой кампании, да и по пути к месту службы в Ардсмур видел немало ее следов в виде пепелищ, разрушенных селений и потравленных полей.

Преданность горцев родовым связям вошла в легенду, и, если принять это во внимание, становилось ясно, что каждый из них предпочел бы тюрьму и любое возможное наказание опасности навлечь преследования английских властей на свою родню.

Грей сел, взял перо и обмакнул его в чернила. Ты ведь знаешь отвагу этих шотландцев, – написал он, мысленно добавив, что данный, конкретный горец по этой части выделяется даже среди своих соплеменников. – Маловероятно, чтобы силой или угрозой мне удалось бы заставить Фрэзера раскрыть местонахождение золота – если оно существует, а если нет, то любая угроза тем более не возымела бы действия. Вместо этого я решил поближе сойтись с Фрэзером как с неформальным предводителем узников-шотландцев, надеясь извлечь какие-нибудь сведения из разговоров с ним. До сих пор, признаюсь, это ни к чему не привело, но, думаю, у меня еще есть в запасе кое-какие возможности. По очевидным причинам, – продолжил он, медленно формулируя свою мысль, – я не хочу, чтобы об этом стало известно официально.

Привлекать внимание к кладу, который вполне мог оказаться химерой, было опасно, ибо вероятность разочарования, пожалуй, превосходила надежду. Ну а в случае успеха у него будет достаточно времени, чтобы подготовить соответствующий доклад и получить заслуженную награду – право покинуть захолустье и вернуться в лоно цивилизации.

Поэтому, дорогой брат, я обращаюсь к тебе и прошу твоей помощи в получении как можно более подробных сведений обо всем, что касается Джеймса Фрэзера. Однако прошу тебя проделать все это скрытно, чтобы никто не насторожился и не прознал о проявленном мной интересе. Заранее благодарю за любую помощь, какую ты сможешь мне оказать, ибо знаю, что во всем могу на тебя положиться.

Он снова обмакнул перо и подписался с небольшой завитушкой: Твой покорный слуга и преданно любящий брат, Джон Уильям Грей.

15 мая 1755 года

– Я слышал, люди болеют, – промолвил Грей. – Хотелось бы знать, действительно ли дела настолько плохи?

Ужин закончился, а с ним и беседа о книгах. Пора было поговорить о делах.

Фрэзер нахмурил брови, держа в руке единственный стакан хереса, который позволил себе сегодня. Но он даже не пригубил его, хотя обед подходил к концу.

– Это сущая правда. Дела действительно плохи. Всего у меня болеют около шестидесяти человек, причем пятнадцать из них серьезно. – Он заколебался. – Могу я попросить…

– Я ничего не могу обещать, мистер Фрэзер, но вы, разумеется, вправе высказать свои пожелания, – официально ответил Грей.

Он и сам почти не притронулся к своему хересу, как, впрочем, и к ужину: предчувствие чего-то важного напрочь отбило ему аппетит.

Джейми помедлил, оценивая свои шансы. Ясно, что всего желаемого не добиться, а значит, надо изложить свою просьбу так, чтобы получить главное, оставив при этом Грею возможность в чем-то отказать.

– Нам нужно побольше одеял, майор, больше тепла и больше еды. А также лекарств.

Грей поболтал херес в своем бокале, наблюдая за тем, как играют в винном водовороте отблески очага.

«В первую очередь обычные дела, – напомнил он себе. – Для другого найдется время и позже».

– У нас на складе не более двух десятков лишних одеял, но вы можете взять их для тяжелобольных. А вот увеличить рацион, боюсь, не в моих силах. Припасы сильно пострадали от мышей и крыс, а два месяца назад обрушилась кладовка. Наши возможности ограниченны и…

– Вопрос не столько в том, чтобы увеличить рацион, – торопливо вставил Фрэзер, – а скорее в типе питания. Тем, у кого нелады с желудком, трудно переваривать овсянку и грубый хлеб. Нельзя ли найти какую-нибудь замену этой пище?

По закону каждому заключенному ежедневно полагалось по кварте овсянки и маленькая пшеничная булка. Раз в неделю, по воскресеньям, для подкрепления сил узников, занятых тяжелым физическим трудом по двенадцать – шестнадцать часов в день, им дополнительно выдавали овсяный отвар и кварту мясной похлебки.

Грей поднял бровь.

– Что вы хотите предложить, мистер Фрэзер?

– Я думаю, что тюрьме выделяются какие-то средства на покупку соленой говядины, турнепса и лука для воскресной похлебки?

– Средства-то есть, но они предназначены для расходования в следующем квартале.

– Тогда я предлагаю, майор, использовать эти деньги сейчас, чтобы обеспечить здоровым питанием больных. А те из нас, кто здоров, охотно откажутся от своей доли мяса на будущее.

Грей нахмурился.

– Но не ослабнут ли узники, не получая мяса вообще? Вдруг они не смогут работать?

– Ну уж те, которые умрут, работать не смогут точно, – резко заметил Фрэзер.

Грей хмыкнул.

– Верно. Но верно и то, что те из вас, кто пока еще здоров, недолго останутся таковыми, если на значительное время откажутся от дополнительного питания. Нет, мистер Фрэзер, боюсь, что ваше предложение неприемлемо. Я понимаю, что это, может быть, сурово, но уж лучше предоставить тех, кто уже болен, их участи, чем подвергнуть риску заболеть всех остальных.

Фрэзер был упрямым человеком. Он опустил голову, ненадолго задумался, а потом предпринял другую попытку.

– Но если корона не в состоянии обеспечить нас полноценным пропитанием, может быть, вы позволите нам пополнить свой рацион самим, с помощью охоты?

– Охоты? – Брови Грея полезли на лоб от удивления. – Дать вам оружие и позволить бродить по торфяникам? Да бог с вами, мистер Фрэзер!

– Вряд ли Он с нами: Он от цинги не страдает и в усиленном питании не нуждается.

Увидев, как дернулись губы Грея, шотландец слегка расслабился. Майор всегда старался подавить свое чувство юмора, несомненно понимая, что это поставит его в невыигрышное положение. В отношениях с Джейми Фрэзером так оно и происходило.

Ободренный этим предательским подергиванием, Джейми развил наступление.

– Ни о каком оружии, майор, речи, конечно, не идет, так же как и о хождении на охоту. Дайте мне разрешение ставить ловушки на торфянике, когда мы режем торф, и оставлять себе то, что в них попадется.

Узники и без разрешения ухитрялись расставлять силки, но частенько добычу у них отбирали стражники.

Грей сделал глубокий вдох и медленно выдохнул, обдумывая просьбу.

– Разве вам не потребуются материалы, чтобы смастерить ловушки, мистер Фрэзер?

– Всего лишь немного веревки, майор, – заверил его Джейми. – Дюжина грузил, не больше, любая бечева или шнур, а все остальное предоставьте нам.

Грей медленно потер щеку, потом кивнул.

– Хорошо.

Комендант повернулся к маленькому секретеру, вынул из чернильницы перо и написал записку.

– Завтра я выпущу на сей счет официальный приказ. Что же касается остальных ваших просьб…

Четверть часа спустя все было обговорено. Джейми, вздохнув, наконец расслабился и пригубил херес, искренне считая, что заслужил его.

Ему удалось добиться разрешения не только на силки, но и на то, чтобы добытчики торфа, отработав полчаса сверх нормы, могли забирать это добавочное топливо с собой для обогрева камер, а также на то, чтобы Сазерленд послал весточку своей кузине в Уллапул, муж которой был аптекарем. Если муж кузины пожелает послать в тюрьму лекарства, узники их получат.

«Неплохая работа за вечер», – подумал Джейми.

Он сделал еще один маленький глоток вина и закрыл глаза, с чувством исполненного долга наслаждаясь исходящим от камина теплом.

Грей, наблюдавший за своим гостем из-под опущенных век, увидел, как широкие плечи слегка расслабились. Напряжение отпустило шотландца, ведь дело было сделано. Так, во всяком случае, он думал.

«Очень хорошо, – решил для себя Грей. – Давай пей свой херес и расслабляйся. Мне нужно, чтобы ты совершенно не ждал подвоха».

Он подался вперед, взял графин и почувствовал, как зашуршало в нагрудном кармане письмо Хэла. Сердце забилось быстрее.

– Не хотите ли выпить еще глоток, мистер Фрэзер? И скажите мне, как поживает ваша сестра?

От неожиданности глаза Фрэзера широко раскрылись, лицо побледнело.

– Как обстоят дела в Лаллиброхе? Так ведь, кажется, называется это место?

Грей отодвинул графин в сторону, не сводя глаз со своего гостя.

– Не могу этого знать, майор.

Голос Фрэзера звучал спокойно, но глаза опасно сузились.

– Нет? А вот я рискну предположить, что дела у них в последнее время обстоят очень неплохо благодаря золоту, которым вы их снабдили.

Широкие плечи под поношенным плащом напряглись.

Грей небрежно взял одну из шахматных фигур с доски и переложил из одной руки в другую.

– Наверное, Айен – вашего зятя, кажется, зовут Айеном? – знает, как им распорядиться.

Фрэзер уже взял себя в руки, и его темно-голубые глаза невозмутимо встретили испытующий взгляд Грея.

– Раз уж вы так хорошо информированы о моих связях, майор, – сдержанно произнес он, – вам, полагаю, известен и тот факт, что мой дом находится более чем в ста милях от Ардсмура. Может быть, вы объясните, каким образом я мог дважды преодолеть это расстояние за три дня?

Взгляд Грея остановился на шахматной фигурке, которую он рассеянно перекладывал из одной руки в другую. Это была пешка, маленький воин со свирепым лицом и с коническим шлемом на голове, вырезанный из цилиндра моржового клыка.

– Возможно, что вы встретились с кем-то на торфянике, кто сообщил о золоте вашей семье или сам отнес им это золото.

Фрэзер хмыкнул.

– В окрестностях Ардсмура? И какова, по-вашему, майор, вероятность того, чтобы я случайно встретился на торфянике со знакомым мне человеком? Тем более с человеком, которому я мог бы доверить то, на что вы намекаете?

Он поставил бокал на стол, явно желая закрыть тему.

– Я ни с кем не встречался на торфянике, майор.

– И вы считаете, что я должен довериться вашему слову, мистер Фрэзер?

Грей позволил себе вложить в свои слова достаточно иронии.

Высокие скулы Фрэзера слегка покраснели.

– Ни у кого еще не было повода усомниться в моем слове, майор, – тихо сказал он.

– В самом деле? – Грей уже не старался скрыть свой гнев. – Вы ведь, помнится, уже давали мне свое слово на том условии, что я прикажу снять с вас оковы?

– И я сдержал его!

– Ой ли?

Двое мужчин сидели выпрямившись, сердито глядя друг на друга.

– Вы поставили мне три условия, майор, и я в точности выполнил уговор.

Грей презрительно хмыкнул.

– Неужели, мистер Фрэзер? Но тогда что же побудило вас так неожиданно презреть общество ваших товарищей и предпочесть ему общение с кроликами на торфянике? Поскольку вы уверяете меня, что никого не встретили, и дали мне свое слово, что это так.

Последняя фраза была произнесена со столь явным презрением, что краска бросилась в лицо Фрэзера. Большая рука медленно сжалась в кулак.

– Да, майор, – процедил шотландец, – я дал вам слово, что все обстояло так.

По-видимому, в этот момент он осознал, что кулак его сжат, очень медленно разжал пальцы и положил ладонь на стол.

– А как насчет вашего побега?

– А что касается моего побега, майор, то я уже сказал все, что хотел.

Фрэзер медленно вдохнул и откинулся назад, пристально глядя на Грея из-под густых рыжих бровей.

Помолчав, комендант тоже откинулся на спинку кресла, поставив шахматную фигуру на стол.

– Давайте я скажу вам напрямик, мистер Фрэзер. Я оказываю вам честь, предполагая, что вы человек здравомыслящий.

– Могу вас заверить, майор, честь – это как раз то, в отношении чего я весьма щепетилен.

Иронию Грей уловил, но реагировать не счел нужным, благо сейчас преимущество было за ним.

– Суть в том, мистер Фрэзер, что на самом деле не имеет особого значения, связывались ли вы со своей семьей на предмет золота. Достаточно допустить такую вероятность, и это послужит основанием для того, чтобы послать отряд драгун для произведения обыска в Лаллиброхе и допроса всех ваших родичей.

Он сунул руку в нагрудный карман, достал лист бумаги, развернул его и прочел перечень имен.

– Айен Муррей – ваш зять, как я понимаю? Его жена Джанет. Это, конечно, ваша сестра. Их дети, Джеймс… надо думать, назван в честь дядюшки?

Грей поднял глаза, чтобы уловить выражение лица Фрэзера, потом снова вернулся к списку.

– Маргарет, Кэтрин, Джанет, Майкл и Айен. Немалый выводок, – произнес он тоном, приравнивающим шестерых младших Мурреев к приплоду поросят.

Он положил листок на стол рядом с шахматной фигуркой.

– Вы должны понимать, что трое старших детей уже достаточно взрослые, чтобы быть арестованными и допрошенными вместе с родителями. Такие допросы часто проводятся с пристрастием, мистер Фрэзер, на них не деликатничают.

В данном случае Грей говорил чистую правду, и Фрэзер знал это. Вся краска схлынула с лица узника, отчего под кожей рельефно выступили крепкие кости. Он закрыл глаза, но тут же снова открыл их.

Неожиданно Грей вспомнил предостережение Кворри: «Если будете ужинать с этим человеком наедине, никогда не поворачивайтесь к нему спиной».

У него мурашки побежали по коже, но он взял себя в руки и ответил Фрэзеру твердым взглядом голубых глаз.

– Чего вы от меня хотите?

Голос был хриплым от гнева, но шотландец сидел неподвижно – застывшая фигура, словно высеченная из камня, позолоченная пламенем.

Грей глубоко вздохнул.

– Правды, – тихо сказал он.

В комнате не раздавалось ни звука, даже торф не потрескивал в камине. Фрэзер чуть шевельнулся, но и только. Долгое время он сидел молча, уставившись в камин, словно хотел получить ответ оттуда.

Грей ждал. Он мог позволить себе это. Наконец Фрэзер снова обернулся к нему.

– Значит, правды?

Он сделал глубокий вдох, и Грей увидел, как полотняная рубашка натянулась на груди шотландца – жилета на нем не было.

– Я сдержал свое слово, майор. Я честно поведал вам обо всем, что сказал мне в ту ночь этот человек. Умолчал лишь о том, что имело значение лично для меня.

– В самом деле? – Грей сидел неподвижно, боясь даже шевельнуться. – И что это было?

Широкий рот Фрэзера сжался в тонкую линию.

– Я говорил вам о моей жене, – сказал он, с трудом выдавливая слова, как будто они причиняли ему боль.

– Да, вы сказали, что она умерла.

– Я сказал, что ее нет, майор, – тихо поправил его Фрэзер. Его взгляд остановился на пешке. – Скорее всего, она умерла, но…

Он запнулся, сглотнул и продолжил более решительно:

– Моя жена была целительницей. И не просто знахаркой, каких немало в горной Шотландии, она принадлежала к тем, кого у нас называют «бандруид», что означает «белая дама» или «колдунья».

– Белая колдунья. – Грей тоже говорил тихо, но кровь его бурлила от возбуждения. – Значит, слова того человека относились к вашей жене?

– Я подумал, что да. А если так… – Широкие плечи слегка шевельнулись. – Я должен был пойти посмотреть, – просто сказал шотландец.

– А как вы узнали, куда идти? Это вы тоже почерпнули из слов бродяги?

Грей, не скрывая любопытства, слегка подался вперед. Фрэзер кивнул, не сводя взгляда с шахматной фигурки из моржового клыка.

– Мне было известно, что не очень далеко отсюда находится святыня – место поклонения святой Бригитте, которую тоже называли белой дамой, – пояснил он, подняв голову. – Хотя эта святыня находилась там с незапамятных времен, задолго до того, как святая Бригитта прибыла в Шотландию.

– Понятно. Итак, вы предположили, что слова этого человека относились и к этому месту, и к вашей жене?

Фрэзер снова пожал плечами.

– Я не знал, – повторил он. – Трудно было судить, имели они какое-то отношение к моей жене или только к святыне, чтобы направить меня туда, или ни к тому ни к другому. Но я почувствовал, что должен пойти.

Он описал это место и с помощью наводящих вопросов Грея указал, как до него добраться.

– Сама святыня – это небольшой камень в форме старинного креста, настолько выветренный, что на нем почти не видно каких-либо знаков. Он стоит над маленьким прудом, наполовину укрытым вереском. В пруду можно найти белые камешки, запутанные в корнях вереска, растущего по берегам. Считается, что эти камни обладают великой силой, – пояснил он, видя непонимание во взгляде собеседника. – Но только когда их использует белая дама.

– Понятно. И ваша жена?..

Грей деликатно умолк.

Фрэзер покачал головой.

– Это не имело к ней никакого отношения, – тихо ответил он. – Ее действительно нет.

Сказано это было тихо, без надрыва, но Грей уловил нотку безысходного отчаяния.

Обычно лицо Фрэзера оставалось невозмутимым и непроницаемым. Вот и теперь оно не изменилось, но собравшиеся вокруг глаз морщинки и хмурый, устремленный на огонь взгляд говорили о печали. Столь глубокое чувство заставило Грея ощутить неловкость, но долг взял верх над деликатностью.

– А золото, мистер Фрэзер? – тихо спросил майор. – Как насчет золота?

Узник глубоко вздохнул.

– Оно было там, – без всякого выражения произнес он.

– Что? – Грей выпрямился в кресле, вперив взгляд в шотландца. – Вы нашли его?

Фрэзер поднял на него глаза и усмехнулся.

– Я нашел его.

– И это действительно было золото, которое Людовик послал для Карла Стюарта?

Кровь Грея бурлила от возбуждения: он уже представил себе, как доставляет огромные сундуки с золотыми луидорами своим начальникам в Лондоне.

– Людовик никогда не отправлял золота Стюартам, – уверенно сказал Фрэзер. – Нет, майор, то, что я нашел в пруду возле святыни, не было французскими монетами.

В пруду он обнаружил маленькую шкатулку с золотыми и серебряными монетами и кожаный кошель, наполненный драгоценными камнями.

– Драгоценности? – выпалил Грей. – Откуда они вообще взялись?

Фрэзер бросил на него взгляд, исполненный недоумения.

– Не имею ни малейшего представления, майор, – сказал он. – Откуда мне знать?

– Нет, конечно нет, – сказал Грей, закашлявшись, чтобы скрыть свое волнение. – Конечно. Но это сокровище – где оно теперь?

– Я выбросил его в море.

Грей тупо воззрился на него.

– Что?

– Я выбросил его в море, – терпеливо повторил Фрэзер. Раскосые голубые глаза встретились с глазами Грея. – Может быть, вы слышали о месте, которое называют «Чертовым котлом»? Оно находится не более чем в миле от святыни.

– Зачем? Зачем вы это сделали? – спросил Грей. – Не слишком разумный поступок.

– В то время меня не очень-то волновало, что разумно, что нет, – тихо сказал Фрэзер. – Я пошел туда с надеждой, а когда эта надежда исчезла, клад показался мне никчемным набором металлических кругляшей и камушков. Мне они были ни к чему. – Он иронически изогнул одну бровь. – Но я не видел смысла и в том, чтобы отдать найденные ценности королю Георгу. Поэтому я зашвырнул их в море.

Грей откинулся назад в кресле и машинально плеснул себе еще хереса, почти не замечая, что делает. Его мысли пребывали в смятении.

Фрэзер сидел, отвернувшись, подперев подбородок кулаком, и глядел в огонь с прежней бесстрастностью. Падавший сзади свет подчеркивал длинную прямую линию носа и мягкий изгиб губы, оставляя подбородок и лоб в тени.

Грей сделал изрядный глоток вина и взял себя в руки.

– Трогательная история, мистер Фрэзер, – ровным голосом произнес он. – Весьма драматичная. Но нет ни единого доказательства ее правдивости.

Фрэзер пошевелился, повернул голову и посмотрел на коменданта. Чуть скошенные глаза шотландца сузились, словно скрывая насмешку.

– Ну, майор, как раз за этим дело не станет.

Он пошарил под поясом своих драных штанов и вытянул руку над столом.

Грей машинально протянул свою руку, и на его открытую ладонь упал маленький предмет.

Это был сапфир, темно-голубой, как глаза Фрэзера, и к тому же весьма внушительных для драгоценного камня размеров.

Грей открыл рот, но от изумления ничего не смог произнести.

– Вот вам доказательство того, что сокровище существовало, майор. – Фрэзер кивнул на камень в руке Грея, и их взгляды встретились над столом. – Что же касается остального, майор, вам остается только поверить мне на слово.

– Но… но… вы сказали…

– Сказал.

Фрэзер был спокоен так, как будто они обсуждали погоду.

– Я оставил только этот камень, решив, что он может пригодиться, если меня когда-нибудь освободят или – тут вы были недалеки от истины – в надежде, что, может быть, мне удастся переправить его моим родным. Но вы должны понять, майор, – голубые глаза Джейми насмешливо блеснули, – что моя семья не смогла бы воспользоваться таким сокровищем, не привлекая к себе излишнего и весьма нежелательного внимания. Один камешек – куда ни шло, но не больше.

Несмотря на растерянность, Грей не до конца утратил способность думать и сообразил, что Фрэзер прав: владелец небольшой усадьбы в горах, такой, как его зять, не смог бы обратить сокровище в деньги, избежав толков, за которыми неизбежно последовало бы появление в Лаллиброхе королевских солдат. А сам Фрэзер вполне может провести в тюрьме всю оставшуюся жизнь. И все же – взять и вот так просто выбросить найденный клад! Однако, глядя на шотландца, Грей вполне мог в это поверить. Если и есть человек, не подверженный алчности, так это Джеймс Фрэзер. Впрочем…

– Как вам удалось сохранить его у себя? – неожиданно спросил Грей. – Вас ведь не то что до нитки, до кожи обыскали, когда доставили обратно.

Широкий рот слегка дрогнул в первой искренней улыбке, которую увидел майор за время этого разговора.

– Я проглотил его, – ответил Фрэзер.

Грей непроизвольно сжал сапфир в руке, а потом раскрыл ладонь и осторожно положил поблескивающий голубой камень на стол рядом с шахматной фигурой.

– Понятно, – сказал он.

– Не сомневаюсь, что вы поняли, майор, – сказал Фрэзер с серьезностью, которая еще больше подчеркнула насмешливую искорку в его глазах. – Грубая пища, знаете ли, порой имеет свои преимущества.

Грей подавил неожиданный порыв рассмеяться, прижав палец к губам.

– Вы, безусловно, правы, мистер Фрэзер.

Он посидел, рассматривая голубой камень, а потом резко поднял глаза.

– Вы ведь папист?

Ответ был известен заранее: сторонники католиков Стюартов редко бывали не папистами. Не дожидаясь ответа, Грей встал и подошел к книжной полке в углу. Ему потребовалась секунда, чтобы найти подарок матери, не относившийся к кругу его обычного чтения.

На стол рядом с камнем легла переплетенная в телячью кожу Библия.

– Сам я готов принять на веру ваше слово джентльмена, мистер Фрэзер, – сказал он. – Но вы должны понять, что как офицер я прежде всего обязан руководствоваться долгом.

Какое-то время Фрэзер молча смотрел на книгу с непроницаемым лицом.

– Хорошо, майор, – наконец произнес он и без колебаний возложил на Священное Писание свою широкую ладонь. – Именем Всемогущего Бога я клянусь на Его Святом Слове, что найденное мною сокровище было именно таково, как я вам о том поведал.

Его глаза светились в отблесках огня, темные и бездонные.

– И я клянусь моей надеждой на вечное спасение, – добавил он тихо, – что оно покоится в море.

Глава 11

Гамбит

Когда вопрос с французским золотом разрешился окончательно, они вернулись к тому, что стало для них обычным времяпрепровождением, – обмену мнениями по текущим вопросам жизни тюрьмы, за которым всегда следовала непринужденная беседа на отвлеченные темы, а время от времени и партия в шахматы. Сегодня вечером они встали из-за обеденного стола, все еще обсуждая длиннющий роман Сэмюэла Ричардсона «Памела».

– Вы считаете, что размер книги оправдан сложностью содержания? – спросил Грей, наклонившись вперед, чтобы прикурить сигару от свечи на боковом столике. – В конце концов, такой толстенный роман требует как значительных затрат от издателя, так и значительных усилий от читателя.

Фрэзер улыбнулся. Сам он не курил, но сегодня вечером решил пить портвейн, заявив, что это единственный напиток, вкус которого не может быть испорчен запахом табака.

– Сколько в нем страниц? Тысяча двести? Да, кажется, так. Видимо, трудно вместить сложные жизненные ситуации в тесное словесное пространство и претендовать на точность изложения.

– Верно. Правда, я уже слышал этот аргумент: дескать, умение романиста заключается в искусном подборе деталей. Но не кажется ли вам, что толщина тома сама по себе указывает на неумение автора осуществлять такую подборку в рамках художественной необходимости, а это, в свою очередь, говорит о нехватке мастерства?

Фрэзер задумался, медленно, мелкими глотками отпивая рубиновую жидкость.

– Да, по правде сказать, мне попадались книги, где дело обстоит именно так. Автор стремится заставить читателей поверить в правдоподобие того, о чем пишет, обилием деталей. Однако в этом случае, я думаю, дело обстоит иначе. Каждый персонаж весьма тщательно рассмотрен, и все описанные события кажутся необходимыми для развития сюжета. Нет, думаю, это правда, что некоторые истории для полноценного и достоверного изложения требуют большего пространства.

Он сделал еще глоток и рассмеялся.

– Конечно, майор, я признаюсь в наличии у меня на сей счет некоего личного предубеждения. Учитывая обстоятельства, в которых я читал «Памелу», я был бы в восторге, если бы книга оказалась вдвое длиннее.

– И что это были за обстоятельства?

Грей поджал губы и выдул аккуратное колечко, которое поплыло к потолку.

– Я семь лет прожил в пещере в горах, майор, – усмехнулся Фрэзер. – У меня редко бывало больше трех книг, и их должно было хватить не на один месяц. Да, я неравнодушен к толстым томам, но должен признаться, что это не главное качество.

– Безусловно, – согласился Грей.

Он прищурился, следя за движением первого колечка дыма, и выдул еще одно. Оно отклонилось от намеченной цели и отлетело в сторону.

– Я помню, – продолжил он, энергично затягиваясь сигарой, отчего слова выходили с перебивками, – как подруга моей матери увидела эту книгу в гостиной у матушки…

Наконец майор выдул новое колечко и удовлетворенно хмыкнул, когда оно точно вписалось в старое и рассеяло его в крохотное облачко.

– Это была леди Хенсли. Она взяла книгу, посмотрела на нее беспомощно, как это свойственно многим женщинам, и сказала: «О, графиня! Как только вам хватает смелости браться за книгу такого большого объема! Боюсь, что я никогда бы не решилась начать столь длинный роман».

После довольно точной имитации звонкого фальцета леди Хенсли Грею пришлось прокашляться.

– На что матушка ответила, – продолжил он своим обычным голосом: – «Не стоит волноваться, дорогая, вы бы все равно его не поняли».

Фрэзер рассмеялся и закашлялся, отгоняя остатки очередного колечка дыма.

Грей быстро затушил сигару и встал.

– Идемте, у нас как раз хватит времени на быструю партию.

Их силы были неравны: Фрэзер играл в шахматы гораздо лучше, но порой Грею удавалось спасти своего короля благодаря отчаянно смелой игре.

Сегодня вечером он попытался использовать гамбит Торремолиноса. Это был рискованный дебют, начинавшийся ходом коня на королевском фланге. При удачном начале он прокладывал путь для необычной комбинации ходов ладьи и слона, успех которой зависел от диспозиции на полях между королевским конем и пешкой королевского слона. Грей редко использовал эту комбинацию, ибо она не была рассчитана на посредственного игрока, недостаточно сообразительного, чтобы распознать замаскированную угрозу со стороны коня. Данный гамбит являлся оружием, пригодным против тонкого, проницательного соперника, а после почти трех месяцев еженедельных поединков Грей хорошо усвоил, какого рода ум противостоит ему за уставленной резными фигурами шахматной доской.

Делая предпоследний ход комбинации, он заставил себя не задерживать дыхание, а почувствовав, что на нем ненадолго остановился взгляд Фрэзера, отвел глаза, чтобы не выдать своего волнения. Он потянулся к боковому столику за графином и наполнил оба бокала сладким темным портвейном, внимательно глядя, как поднимается уровень жидкости.

Будет ли это пешка или конь? Фрэзер задумчиво склонился над доской, маленькие рыжеватые искорки подмигивали в его волосах, когда он покачивал головой, выбирая фигуру.

Конь или пешка? Победа или поражение?

Фрэзер поднял руку, и сердце майора замерло. Рука зависла над доской, помедлила – и взялась за фигуру.

За коня.

Грею не хватило самообладания, чтобы сдержать вздох облегчения. Фрэзер резко вскинул глаза, но было уже поздно. Стараясь не слишком выдавать свое ликование, майор сделал рокировку.

Фрэзер нахмурился, глядя на доску, его глаза перебегали с одной шахматной фигуры на другую, оценивая варианты.

Потом до него дошло. Он слегка дернулся, поднял голову и уставился на противника широко раскрытыми глазами.

– Э, да вы, я вижу, коварный махинатор, – уважительно произнес он. – И где вы научились таким чертовским хитростям?

– Меня научил этому старший брат, – ответил Грей, утратив присущую ему осторожность в приливе восторга от своего успеха: обычно он выигрывал у Фрэзера три раза из десяти, поэтому победа была особенно сладка.

Фрэзер хмыкнул и, вытянув длинный указательный палец, аккуратно опрокинул своего коня.

– Ну, от такого человека, как лорд Мелтон, вполне можно ожидать чего-то подобного, – небрежно сказал он.

Грей застыл. Фрэзер заметил это и вопросительно выгнул бровь.

– Ведь вы имели в виду лорда Мелтона? – спросил он. – Или, может быть, у вас есть еще один брат?

– Нет, – ответил Грей. Его губы слегка онемели, возможно из-за крепкой сигары. – Нет, у меня только один брат.

У него снова сжалось сердце, но отнюдь не от восторга. Неужели чертов шотландец все это время знал, с кем имеет дело?

– Наша встреча была в силу обстоятельств довольно краткой, – сухо сказал шотландец. – Но незабываемой. – Он поднял свой бокал и сделал глоток, глядя на Грея. – Может быть, вы не знали, что я встретил лорда Мелтона на Куллоденском поле?

– Знал. Я сам сражался при Куллодене.

Все удовольствие Грея от победы испарилось. Он почувствовал, что его слегка мутит от дыма.

– Правда, я не думал, что вы вспомните Хэла или что вам известно о нашем родстве.

– Поскольку именно этой встрече я обязан жизнью, я вряд ли ее забуду, – сказал Фрэзер.

Грей поднял глаза.

– Если меня правильно информировали, при той встрече вы к нему особой благодарности не испытывали.

Губы Фрэзера сжались, но тут же расслабились.

– Верно, – тихо ответил он и невесело улыбнулся. – Дело в том, что ваш брат упорно не желал меня расстреливать. Вбил себе в голову, что обязан оставить меня в живых, а я в то время не был склонен благодарить кого-либо за подобную услугу.

– Вы хотели, чтобы вас расстреляли?

Грей поднял брови.

Взгляд у шотландца был отсутствующий – он смотрел на шахматную доску, но явно видел нечто иное.

– Наверное, у меня была на то причина, – сказал он тихо. – В то время.

– Какая причина? – спросил Грей и, поймав на себе пристальный взгляд, поспешно пояснил: – Не сочтите этот вопрос за дерзость, просто мне и самому в то время приходилось испытывать схожие чувства. И потом, из того, что вы говорили о Стюартах, у меня не сложилось впечатления, будто поражение их претендента могло ввергнуть вас в безграничное отчаяние.

Фрэзер слабо улыбнулся и кивнул в знак согласия.

– Среди нас было немало сражавшихся из любви к Карлу Стюарту или из чувства верности к нему как к единственно законному королю. Но вы правы, я не принадлежал ни к тем ни к другим.

Больше он ничего пояснять не стал, и Грей со вздохом уставился на шахматную доску.

– Я сказал, что в то время испытывал те же чувства, что и вы. Я потерял одного друга при Куллодене, – сказал он, сам удивляясь, с чего это ему приспичило завести разговор о Гекторе именно с этим человеком, шотландским воином, прорубавшим себе путь через поле смерти. Возможно, тем самым, чей меч…

И вместе с тем он не мог молчать, ведь ему не с кем было поговорить о Гекторе. Самым сокровенным он мог поделиться только с этим узником, который никому не перескажет его слов.

– Он… Хэл, мой брат… заставил меня пойти и посмотреть на тело, – вырвалось у Грея.

Он посмотрел вниз, на свою руку, на которой, выделяясь на фоне кожи, светился темно-голубой сапфир Гектора, похожий на тот, что нехотя отдал ему Фрэзер, только поменьше.

– Он сказал, что я обязательно должен на него посмотреть, что, пока я не увижу его мертвым, я никогда по-настоящему не поверю в это. Если я не пойму, что Гектор, мой друг, действительно ушел, я буду страдать вечно. Когда я увижу его и пойму это, я, конечно, предамся скорби, но она минует – и все забудется.

Он с вымученной улыбкой посмотрел на Фрэзера.

По большому счету, Хэл, конечно, был прав. Но не совсем. Может быть, со временем он и оправился от потери, но забыть все равно не мог. Разве можно забыть Гектора, каким он увидел его в последний раз, неподвижно лежащим в свете раннего утра с восковым лицом – длинные темные ресницы покоились на его щеках так же, как когда он спал? Или зиявшую рану, которая наполовину отделяла его голову от тела, выставляя напоказ дыхательное горло и большие кровеносные сосуды шеи?

Они сидели молча. Фрэзер ничего не сказал, только поднял свой бокал и осушил его залпом. Не спрашивая, Грей наполнил оба бокала в третий раз и удобно устроился в кресле, с любопытством глядя на гостя.

– Вы находите свою жизнь очень обременительной, мистер Фрэзер?

Шотландец поднял глаза, встретил его взгляд, долго молчал, но, видимо, не обнаружив никакого подвоха, а только чистое любопытство, позволил себе расслабиться. Он откинулся назад, медленно раскрыл правую ладонь и стал сжимать и разжимать кулак, разминая мышцы. От Грея не укрылось, что рука была когда-то повреждена – были заметны шрамы, а два пальца не разгибались.

– Пожалуй, что не особенно, – медленно ответил Фрэзер, не отводя бесстрастного взгляда. – По моему разумению, самая большая тягость в жизни заключается в беспокойстве за тех, кому мы не можем помочь.

– А разве не в отсутствии тех, кому мы хотим отдать свою любовь?

Узник ответил не сразу. Может быть, он оценивал положение шахматных фигур на доске?

– Это пустота, – наконец произнес он. – Но не бремя.

Час был поздний, кругом царила тишина.

– Ваша жена… вы говорили, она была целительницей?

– Была. Она… ее звали Клэр.

Фрэзер поднял бокал и отпил, как будто пытаясь убрать что-то, застрявшее в горле.

– Наверное, вы очень любили ее, – тихо сказал Грей.

Он заметил, что у Фрэзера появилось то же желание, что несколькими минутами ранее у него самого, – произнести имя, хранившееся в тайне, вернуть хоть на миг призрак любви.

– Порой мне хотелось когда-нибудь поблагодарить вас, майор, – негромко сказал шотландец.

Грей удивился.

– Поблагодарить меня? За что?

Гость поднял голову, скользнув взглядом по шахматной доске с законченной партией.

– За ту ночь у Кэрриарика, где мы встретились в первый раз. – Он посмотрел на Грея в упор. – За то, что вы сделали ради моей жены.

– Вы не забыли, – хрипловато произнес Грей.

– Я не забыл, – откликнулся Фрэзер.

Грей собрался с духом, посмотрел через стол на собеседника, но не обнаружил в раскосых голубых глазах ни намека на насмешку.

Фрэзер кивнул ему очень серьезно.

– Вы были достойным противником, майор. Я бы не забыл вас.

Джон Грей рассмеялся. С горечью, но, как ни странно, без того стыда, который до сих пор испытывал при каждом воспоминании об этом позорном происшествии.

– Если вы сочли достойным противником шестнадцатилетнего юнца, трясущегося от страха, мистер Фрэзер, то ничего удивительного, что армия горцев потерпела поражение!

Фрэзер слегка улыбнулся.

– Человек, который не трясется от страха, когда к его голове приставлен пистолет, майор, либо вовсе бесчувственный, либо тупой.

Грей невольно рассмеялся. Уголки рта Фрэзера слегка дернулись вверх.

– Вы не стали бы говорить для того, чтобы спасти собственную жизнь, но сделали это, чтобы спасти честь дамы. Честь моей супруги, – веско добавил Фрэзер. – На мой взгляд, это не трусость.

Голос шотландца звучал так, что не оставлял места для сомнений в его искренности.

– Я ничего не сделал для вашей жены, – возразил Грей с оттенком печали в голосе. – Ведь на самом деле ей ничто не угрожало.

– Но вы этого не знали, верно? – сказал Фрэзер. – Вы хотели спасти ее честь и жизнь с риском для собственной. И тем самым оказали ей услугу, о которой я вспоминал не раз. Особенно после того, как потерял Клэр.

Лишь очень наблюдательный человек мог бы заметить, что голос Фрэзера слегка дрогнул.

– Понятно.

Грей сделал глубокий вдох и медленно выдохнул.

– Сочувствую вашей утрате.

Они оба помолчали, каждый наедине со своим призраком. Потом узник поднял глаза и глубоко вздохнул.

– Ваш брат был прав, майор, – сказал он. – Я благодарю вас и желаю доброй ночи.

Он встал, поставил свой бокал и вышел из комнаты.

В каком-то смысле это напомнило ему годы, проведенные в пещере, с визитами домой, к оазисам жизни и тепла в пустыне одиночества. Здесь было иначе: уход от тесноты, холода, грязи и убожества камер наверх, в уютные покои майора, где можно было на несколько часов оттаять и умом, и телом, расслабиться в тепле и сытости за разговором.

Правда, это вызывало у него странное чувство пребывания не на своем месте, ощущение того, что он утратил какую-то ценную часть себя, которая не могла вынести возвращения обратно к повседневной жизни. С каждым разом возвращение давалось ему все труднее.

Он стоял в продуваемом сквозняком коридоре, ожидая, когда надзиратель отопрет дверь камеры. Его уши уже заполняли храп и сопение спящих людей, а когда дверь отворилась, в ноздри ударил едкий, застоявшийся запах.

Фрэзер быстро набрал воздуха и, пригнув голову, вошел.

Когда его тень упала на лежавшие тесной кучей человеческие тела, а дверь позади него захлопнулась, отрезав свет, сонные узники зашевелились, а некоторые проснулись.

– Что-то ты нынче припозднился, Макдью, – послышался хрипловатый спросонья голос Мардо Линдси. – Завтра небось с ног будешь валиться.

– Я справлюсь, Мардо, – прошептал Фрэзер, переступая через спящих.

Он снял плащ, аккуратно положил его на лавку, взял грубое одеяло и нашел свое место на полу. Все это время его высокая фигура маячила на фоне подсвеченного луной окошка.

Когда Макдью улегся с ним рядом, Ронни Синклер перевернулся, сонно поморгал почти невидимыми в лунном свете песочного цвета ресницами и спросил:

– Ну как, Макдью, хорошо тебя угостили?

– Да, Ронни, спасибо.

Он поворочался на каменном полу, стараясь устроиться поудобнее.

– Завтра расскажешь?

Узники получали странное удовольствие, слушая о том, что подавалось на ужин, воспринимая тот факт, что их предводителя хорошо кормили, как некое отличие или поощрение для всех них.

– Ага, расскажу, Ронни, – пообещал Макдью. – Но сейчас мне нужно поспать, ладно?

– Спокойной ночи, Макдью, – донесся из угла шепот Хейса, лежавшего впритык, как набор серебряных чайных ложек, с Маклеодом, Иннесом и Кейтом: всем хотелось поспать в тепле.

– Приятных снов, Гэвин, – прошептал Макдью, и мало-помалу в камере воцарилась тишина.

В ту ночь ему приснилась Клэр. Она лежала в его объятиях, осязаемая и благоухающая, с ребенком во чреве. Живот ее был круглым и гладким, как дыня, грудь – полной и пышной, с темными, словно налитыми вином, манящими сосками.

Ее рука скользнула ему между ног, он ответил ей тем же, а когда она двинулась, мягкая, округлая выпуклость наполнила его ладонь. Она поднялась над ним с улыбкой, частично скрытой упавшими на лицо волосами, и перекинула через него ногу.

Он тянулся к ее губам, требовал их, и она, откликнувшись, рассмеялась, склонилась, положив руки на его плечи и уронив волосы ему на лицо. Он вдохнул запах мха и солнечного света, ощутил спиной покалывание сухих листьев и понял, что они лежат в узкой горной долине неподалеку от Лаллиброха и все вокруг наполнено цветом ее медных буков. Буковые листья и буковый лес, золотистые глаза и гладкая белая кожа, окаймленные тенями.

Грудь Клэр прижалась к его рту, и он жадно припал к набухшим соскам. Ее молоко было горячим и сладким, с легким привкусом серебра, как кровь оленя.

– Сильнее, – прошептала она и, обхватив ладонью затылок, прижала его лицо. – Сильнее.

Потом она вытянулась поверх него во весь рост, тело к телу, и он ощущал дитя в ее чреве, дитя, находившееся сейчас между ними, но не разделявшее, а сближавшее, заставлявшее их стремиться к еще большему единению, чтобы оградить и сберечь эту крохотную крупицу жизни.

И это единение, единение их троих, было столь полным, что Джейми уже не осознавал, где начинается и где кончается каждый из них по отдельности.

Он проснулся неожиданно, тяжело дыша, весь в поту и обнаружил, что лежит на боку под одной из лавок, свернувшись в клубок. Еще не рассвело, но он уже мог видеть очертания лежавших рядом с ним людей и надеялся лишь на то, что не кричал. Он снова закрыл глаза, но сон пропал. Джейми лежал совершенно неподвижно, чувствуя, как постепенно успокаивается сердце, и ждал рассвета.

18 июня 1755 года

В тот вечер Джон Грей собирался очень тщательно: надел свежую полотняную сорочку и шелковые чулки, заплел волосы и воспользовался духами с запахом лимона и вербены. Над кольцом Гектора он немного замешкался, но в конце концов надел и его.

Ужин удался: фазана, подстреленного им самолично, подали с салатом из зелени – из уважения к странным вкусам гостя и его представлениям о полезности.

Теперь они сидели за шахматной доской, сосредоточившись над миттельшпилем, в связи с чем затрагивавшиеся в ходе непринужденной беседы темы были до поры отложены.

– Хотите хереса?

Он поставил своего слона и потянулся.

Фрэзер, поглощенный изучением новой позиции, кивнул.

– Благодарю вас.

Грей встал и пересек комнату, оставив Фрэзера у огня. Он достал из буфета бутылку и почувствовал, как тонкая струйка пота потекла по боку. Дело было не в том, что от камина тянуло жаром, просто он нервничал.

К столу майор вернулся с бутылкой в одной руке и бокалами из хрусталя Уотерфорда, присланными ему матерью, – в другой. Жидкость с журчанием лилась в хрусталь, поблескивая в свете огня янтарем и розой. Глаза Фрэзера были устремлены на бокал, он рассеянно наблюдал за процедурой, но был погружен в свои мысли. Опущенные веки слегка прикрывали темно-голубые глаза. Грей гадал, о чем так задумался шотландец. Не о партии же – ее исход был очевиден.

Майор передвинул слона на ферзевом фланге. Он знал, что этот ход всего лишь оттягивает неминуемое поражение, но все же представляет угрозу для ферзя Фрэзера, вынуждая произвести обмен ладьи.

Сделав ход, хозяин встал, чтобы подложить в камин торфяной кирпичик. Он потянулся и зашел за спину своего противника, чтобы взглянуть на расположение фигур под иным углом.

В это время, изучая позицию сверху, привстал и Джеймс Фрэзер. Он наклонился вперед, и отблески камина заиграли на его рыжей шевелюре, вторя свечению хереса в хрустальном бокале.

Волосы Фрэзера были забраны сзади в хвост и перехвачены черной ленточкой; чтобы распустить их, потребовалось бы лишь легкое касание. Джон Грей представил, как запускает сзади пальцы под эту густую, блестящую шевелюру, пробегает рукой вверх, касается гладкого теплого затылка…

Его рука непроизвольно сжалась в кулак, словно на самом деле почувствовав это прикосновение.

– Ваш ход, майор.

Тихий голос шотландца вернул его к реальности. Майор сел на свое место и устремил невидящий взгляд на шахматную доску.

Впрочем, даже не глядя, он остро ощущал движения гостя. Воздух вокруг Фрэзера казался наэлектризованным, не позволяя не смотреть на него. Чтобы как-то замаскировать свои чувства, Грей взял бокал с хересом и пригубил, почти не ощущая вкуса.

Фрэзер сидел неподвижно, как статуя, и только глаза, изучавшие шахматную доску, жили на его лице. В свете догорающего камина линии мощного тела были подчеркнуты тенью. Рука, окрашенная игрой огня в черный с золотом цвет, покоилась на столе, такая же неподвижная и совершенная, как стоящая рядом пешка, выбывшая из игры.

Грей потянулся к слону на ферзевом фланге, и голубой камень в его перстне предостерегающе вспыхнул.

«Это неправильно, Гектор? – подумал он. – То, что я могу полюбить человека, который, возможно, убил тебя?»

Но может быть, то была попытка исправить прошлое, залечить раны, полученные при Куллодене ими обоими?

Слон с мягким стуком встал на нужную клетку, а рука Грея, словно уже и не принадлежавшая ему и действовавшая по собственной воле, легла сверху на ладонь Фрэзера.

Она была теплой – такой теплой! – но твердой и неподвижной, как мрамор. Ничто не двигалось на столе, только пламя мерцало в глубине хереса. И тогда Грей поднял глаза, и взгляды их встретились.

– Уберите свою руку с моей, – очень тихо произнес Фрэзер. – Или я убью вас.

Рука под ладонью Грея не шелохнулась, как не изменилось и выражение лица шотландца, но майор физически ощутил пронизывавшую его гостя дрожь негодования, спазм ненависти и отвращения.

Совершенно неожиданно он снова вспомнил предупреждение Кворри, прозвучавшее в сознании так же отчетливо, как если бы было произнесено сейчас ему на ухо: «Если будете ужинать с ним наедине, не поворачивайтесь к нему спиной».

Какое уж тут «спиной»! У него не было сил просто отвернуться. Даже отвести взгляд, или моргнуть, или хоть как-то вырваться из-под власти темно-голубых глаз, сковавших его намертво. Замедленным, словно он стоял на неразорвавшейся мине, движением Грей отвел руку назад.

Наступила тишина, нарушаемая лишь стуком дождя да потрескиванием горевшего в камине торфа. Казалось, будто некоторое время ни один из них даже не дышал. Потом Фрэзер молча поднялся и вышел из комнаты.

Глава 12

Жертвоприношение

Холодный ноябрьский дождь поливал камни внутреннего двора и ряды выстроившихся там, промокших до нитки угрюмых узников. Впрочем, стоявшие в оцеплении красные мундиры промокли не меньше и выглядели так же уныло.

Майор Грей ждал под козырьком крыши. Конечно, погода для проведения общей уборки камер была не лучшей, но ждать в это время года солнечного дня было бесполезно, а при наличии в не столь уж большой тюрьме двух сотен заключенных камеры, во избежание вспышек заразных болезней, необходимо драить не реже чем раз в месяц.

Двери в главную камеру распахнулись, и группа проверенных заключенных, занимавшихся уборкой под бдительным присмотром стражников, вышла наружу. Позади всех вышагивал капрал Данстейбл с охапкой предметов, изъятых, как всегда, при проводившемся одновременно с уборкой обыске.

– Обычный хлам, сэр, – доложил он, складывая свою добычу на стоявшую у локтя майора бочку. – Если что и заслуживает внимания, то вот это.

«Это» представляло собой кусочек ткани шесть дюймов на четыре, лоскут от зеленого в клетку тартана. Данстейбл скользнул взглядом по лицам понурых узников, словно надеясь, что кто-то из них себя выдаст.

Грей вздохнул и расправил плечи.

– Да, пожалуй, да.

Согласно королевскому указу горцам запрещалось носить традиционную одежду, и наличие у кого-либо тартана являлось несомненным нарушением. А всякое нарушение подлежало наказанию.

Майор шагнул вперед, а капрал поднял лоскут и громко, на весь двор, прокричал:

– Чье это? А ну, сознавайтесь!

Грей перевел взгляд с клочка яркой ткани на ряд узников, мысленно перебирая их имена в попытке соотнести их со своими не столь уж обширными познаниями по части пледов. В деталях узоры существенно разнились даже в пределах одного клана, однако для каждого было характерно некое определенное сочетание цветов.

Макалестер, Хейс, Иннес, Грэм, Макмартри, Маккензи, Макдональд… Стоп. Маккензи. Вот то, что надо! Ответ офицеру подсказали не столько знания о соответствии тех или иных цветов пледа определенному клану, сколько то, что он уже успел присмотреться к узникам. Маккензи, например, вызывал подозрение хотя бы тем, что его лицо всегда оставалось невозмутимым. Не слишком ли хорошо он владел собой для столь молодого человека?

– Это твой плед, Маккензи, верно?

Грей выхватил клочок ткани у капрала и сунул его под нос юноше. Лицо узника под разводами грязи побледнело. Рот свело судорогой, и он тяжело дышал через нос со слегка свистящим звуком.

Грей сверлил парнишку торжествующим взглядом. Да, конечно, юный шотландец, как и все они, испытывал к врагам непримиримую ненависть, но по молодости лет не сумел спрятаться за стеной стоического безразличия, и теперь майору было ясно, что стоит чуть-чуть дожать – и он сломается.

– Это мой плед.

Спокойный, чуть ли не скучающий голос прозвучал так тихо и равнодушно, что ни Маккензи, ни Грей его не сразу восприняли. Они стояли, глядя друг на друга, пока протянувшаяся из-за плеча Энгюса Маккензи большая рука не забрала клочок ткани из руки офицера.

Джон Грей отступил назад, словно его ударили под дых. Забыв о Маккензи, он поднял взгляд на несколько дюймов, необходимых, чтобы посмотреть на Джеймса Фрэзера.

– Это не цвета Фрэзеров, – еле выговорил он, потому что губы его одеревенели, как и все лицо, чему, впрочем, он мог только радоваться, ибо эта маска не могла выдать смятения чувств, каковое никак нельзя было обнаруживать перед толпой узников.

Рот Фрэзера слегка приоткрылся. Взгляд Грея был прикован к нему, потому что встретиться со взором темно-голубых глаз майор боялся.

– Верно, – подтвердил шотландец. – Это тартан Маккензи. Клана моей матери.

В каком-то дальнем уголке сознания Грея сохранилась, словно в папке с надписью «Джейми» на обложке, подборка сведений о семейных связях шотландца. Он знал, что мать его действительно была из клана Маккензи. Так же точно, как то, что тартан, конечно же, ему не принадлежит.

Майор услышал себя будто со стороны. Голос его звучал спокойно и невозмутимо.

– Владение тартанами клана запрещено законом. Вы, конечно, знаете, какое полагается за это наказание?

Широкий рот искривился в усмешке.

– Знаю.

По рядам узников пробежал ропот. Настоящего движения вроде бы и не было, но Грей почувствовал выравнивание и уплотнение, как будто они подтягивались к Фрэзеру, окружали его, обступали, присоединялись к нему. Кружок распался и сформировался снова, а комендант остался за его пределами.

Джейми Фрэзер вернулся к своим.

Усилием воли Грей заставил себя отвести взгляд от мягких губ, слегка потрескавшихся от солнца и ветра. Выражение глаз шотландца было тем самым, какого он боялся: в них не было ни страха, ни гнева – только безразличие.

Комендант подал знак страже.

– Взять его!

Майор Джон Уильям Грей склонил голову над письменным столом и подписывал бумаги одну за другой, практически не читая. Ему редко случалось засиживаться за работой до столь позднего часа, но нынче днем времени совсем не было, а документов накопилась уйма.

«Две сотни фунтов пшеничной муки», – написал он, стараясь сосредоточиться на том, чтобы выходившие из-под его пера ряды черных закорючек выглядели аккуратно.

Хуже всего в этой бумажной рутине было то, что время она отнимала, а вот мысли не занимала и не помогала избавиться от неприятных воспоминаний.

«Шесть больших бочек эля для нужд гарнизона».

Он отложил перо и сильно потер руки: утром во внутреннем дворе его пробрало холодом до костей, и это противное зябкое ощущение оставалось с ним по сию пору. Очаг полыхал вовсю, но помогал мало, тем более что Грей не подходил к нему и избегал смотреть на огонь. Хватит уже. Раз попробовал и застыл, как завороженный, увидев в пламени картину произошедшего в этот день. Спохватился майор, лишь когда огонь опалил его мундир.

Вздохнув, Грей снова взялся за перо, стараясь усилием воли отогнать встающее пред внутренним взором зрелище…

С исполнением приговоров такого рода лучше не тянуть: ожидание вызывает среди заключенных нервозность, что чревато непредсказуемыми последствиями, а вот быстрая и неотвратимая кара способна оказать дисциплинирующее воздействие и привить узникам должное почтение к начальству, страже и тюремным порядкам. Правда, надежд, что этот случай добавит уважения к нему лично, Джон Грей не питал.

Несмотря на странное ощущение, будто кровь в его жилах обратилась в ледяную воду, он, не повышая голоса, быстро и четко отдал необходимые приказы, столь же быстро и четко приведенные в исполнение.

Заключенных выстроили рядами вдоль четырех сторон внутреннего двора под присмотром солдат, стоявших с багинетами наготове, чтобы мгновенно пресечь любую попытку воспрепятствовать экзекуции.

Но никаких попыток сопротивления, никаких беспорядков не последовало. Заключенные смирно ждали в промозглой тишине внутреннего двора, нарушаемой лишь кашлем и тому подобными звуками, обычными для скопища людей, по большей части простуженных. Наступала зима, а в это время года простуда была обычным явлением не только в сырых камерах, но и в казармах.

Заложив руки за спину, Грей наблюдал, как узника повели на помост. Капли дождя затекали коменданту за ворот, заставляя ежиться, в то время как обнаженный по пояс Фрэзер держался так, словно предстоящая процедура была для него привычной и не имела никакого значения.

Когда его по знаку майора взяли за руки и привязали их к перекладинам столба для порки, он не сопротивлялся. Рот заткнули кляпом. Фрэзер стоял прямо, дождь стекал по его поднятым рукам и спине, пропитывая тонкую ткань штанов.

Кивок сержанту, державшему свиток с постановлением об экзекуции, вызвал маленький водопад с полей шляпы коменданта. Грей раздраженно поправил шляпу и намокший парик и вновь принял официальную позу, успев услышать, как зачитывают обвинение и приговор:

– …во исполнение закона о запрете килтов и тартанов, принятого парламентом его величества, совершивший указанное преступление приговаривается к наказанию шестьюдесятью ударами плетью.

Грей с привычной отстраненностью бросил взгляд на сержанта-кузнеца, которому было поручено произвести порку; ни для начальника, ни для подчиненного это было не впервой. Поскольку дождь продолжался, майор воздержался от кивка и просто произнес полагающиеся по уставу слова:

– Мистер Фрэзер, примите наказание.

Он стоял, не отводя глаз под слегка опущенными веками, и наблюдал, как обрушиваются глухие удары плетью, и слышал хриплое дыхание узника.

Мускулы наказуемого в инстинктивном сопротивлении боли отчаянно напрягались, буграми выступая под кожей, и собственные мышцы майора заныли так, что по ходу экзекуции ему пришлось переминаться с ноги на ногу. Спина Фрэзера окрасилась кровью, которая, смешиваясь с дождевой водой, стекала вниз, пачкая его штаны.

Грей ощущал присутствие позади себя и солдат, и заключенных, но все взгляды были прикованы к помосту и фигуре на нем. Даже покашливание прекратилось.

Но поверх всех ощущений, словно липкий слой грязи, накладывалось чувство отвращения к себе, вытекавшее из осознания того прискорбного факта, что его глаза прикованы к этой сцене вовсе не из чувства долга. Истиной причиной была полная неспособность оторвать взгляд от потока крови и дождя, сбегавшего по мускулам, сведенным болью.

Сержант-кузнец наносил удары, делая лишь короткие паузы. Он немного торопился: как и всем, ему хотелось поскорее покончить с этим делом и уйти в тепло. Гриссом громко отсчитывал удары и отмечал каждый в протоколе наказания. Время от времени сержанту приходилось пропускать плеть между пальцами, чтобы очистить от крови и кусочков плоти. Потом он встряхивал ее, раскручивал над головой и вновь обрушивал на спину узника.

– Тридцать! – выкрикнул сержант…

Майор Грей выдвинул нижний ящик письменного стола, и его вырвало прямо на аккуратную стопку документов.

* * *

Его ногти глубоко вонзились в ладони, но дрожь не унималась. Она засела глубоко в костях, как зимний холод.

– Накройте его одеялом; я сейчас им займусь.

Голос врача-англичанина, казалось, доносился издалека, он не ощущал никакой связи между этим голосом и руками, которые решительно обхватили его за плечи.

Он вскрикнул, когда они переместили его, поскольку при этом движении едва подсохшие раны на спине лопнули. Заструившаяся по ребрам кровь усугубила дрожь, несмотря на то что ему на плечи набросили грубое одеяло.

Он вцепился в края лавки, на которой лежал, вжавшись щекой в дерево, закрыв глаза, пытаясь справиться с проклятой трясучкой. Где-то в комнате послышались шорох и шарканье, но ему, мучительно стискивавшему зубы, было не до того.

Дверь закрылась, и наступила тишина. Неужели они оставили его одного?

Нет, рядом с его головой послышались шаги, и одеяло опустили вниз, открыв исполосованную спину.

– Хм. Досталось тебе, да, парень?

Он не отозвался; впрочем, ответа и не ожидали. Врач отвернулся, а потом он почувствовал, как рука под его щекой приподняла голову. Под лицо подсунули полотенце, отделив кожу от грубого дерева.

– Сейчас я очищу раны, – прозвучал бесстрастный голос.

Когда рука коснулась спины, он выдохнул сквозь стиснутые зубы, услышал странный скулящий звук и, поняв, что звук этот вырвался у него, устыдился.

– Сколько тебе лет, парень?

– Девятнадцать, – успел ответить он, прежде чем закусил губу, подавляя очередной стон.

Некоторое время доктор мягко касался его спины тут и там, потом поднялся, и он услышал звук опускающегося засова.

– Теперь никто сюда не войдет, – доброжелательно произнес вернувшийся к нему врач. – Так что можешь кричать.

* * *

– Эй! – упорно взывал чей-то голос – Приди в себя, приятель!

Он медленно пришел в сознание, ощутил под щекой грубое дерево и не сразу сообразил, где находится. Возникшая из темноты рука слегка прикоснулась к его щеке.

– Ты скрипел зубами во сне, приятель, – прошептал голос – Очень больно, да?

– Ничего, терпеть можно, – пробормотал он, но, когда попытался приподняться, боль уже не во сне, а наяву обожгла его спину так, что он невольно издал хриплый стон и рухнул обратно на скамью.

Ему повезло: жребий осуществлять порку выпал Доусу, крепкому, средних лет служаке могучего сложения, но не жестокого нрава, не любившему экзекуций и исполнявшему наказания лишь постольку, поскольку это входило в его обязанности. Однако шестьдесят ударов плетью, даже нанесенные без энтузиазма, не могли остаться без последствий.

– Эй, ты что? Нужно разогреть, но не так. Или ты хочешь его ошпарить? – В голосе Моррисона прозвучал укор.

Ну конечно, Моррисон, как же без него.

«Любопытно, – подумал он смутно. – Всякий раз, когда собирается группа людей, каждый находит себе подходящее занятие, пусть даже они никогда не занимались этим раньше».

Моррисон, как и большинство из них, был работником на ферме. Скорее всего, умел хорошо управляться с живностью, но не особо думал об этом. Теперь же он сделался знахарем и природным целителем, к которому обращались за советом хоть с резями в животе, хоть со сломанным пальцем. Может быть, на деле Моррисон знал и умел лишь чуточку больше остальных, но, захворав, люди обращались к нему, так же как обращались к Макдью за утешением и советом. И за справедливостью.

На спину ему положили горячую, дымящуюся ткань, и раны защипало так, что у него вырвался стон, а сдержать крик удалось, лишь сцепив намертво зубы. И тут же на спину мягко легла маленькая ладонь Моррисона.

– Терпи, приятель, пока боль не пройдет.

Когда кошмар развеялся, он заморгал, пытаясь понять, что ему говорят и кто находится рядом. Оказалось, что он лежит в затененном углу большой камеры, близ очага. От огня поднимался пар, должно быть, в котле кипела вода. Он увидел, как Уолтер Маклеод опустил в кипяток ворох тряпиц. Отблески огня придавали темной бороде и бровям Маклеода красноватый оттенок. Когда нагретые тряпки на его спине остыли до успокаивающего тепла, он закрыл глаза и погрузился в полудрему, убаюкиваемый тихим разговором находящихся поблизости людей.

Оно было привычным, это состояние сонной отстраненности. Подобное ощущение он испытывал с тех пор, как протянул руку через плечо молодого Энгюса и зажал в кулаке обрывок ткани тартана. Как будто с того момента, когда он принял это решение, невидимый занавес отделил его от окружающих и он остался один в некоем тихом пространстве, бесконечного отдаленный от всех и вся.

Как во сне, он последовал за стражником, обнажился по пояс, когда ему было велено, взошел на помост, услышал, не вникая, слова приговора, не обратил внимания ни на узлы, стянувшие запястья, ни на хлеставший по спине холодный дождь. Казалось, будто все это уже происходило раньше, ничто ничего не могло изменить; все было предначертано заранее.

Что касается телесного наказания, то он вынес его без размышлений и сожалений, для которых не было места. Все силы ушли на то, чтобы не поддаться боли.

– Тише, тише…

Рука Моррисона остановилась на его шее, чтобы не дать ему шевельнуться, когда остывшие мокрые тряпки сменили на свежую горячую припарку, на миг обострившую все ощущения.

Правда, при его нынешнем странном состоянии ума интенсивность всех чувств казалась равной. Он мог бы, если постараться, ощутить каждый отдельно взятый удар по его спине, увидеть каждый мысленным взором как яркую цветную полосу, рассекающую воображаемый темный фон. Но боль от кровавых рубцов, исполосовавших его от ребер до плеч, ничуть не пересиливала блаженную легкость в ногах, саднящее ощущение в запястьях или даже щекочущее прикосновение волос к щеке.

Его пульс медленно и равномерно отдавался в ушах, а дыхание существовало как бы само по себе, отдельно от вздымающейся и опадающей груди. Он существовал лишь как коллекция фрагментов, набор маленьких элементов со своими собственными ощущениями, и ни один из них не имел особого значения для общего восприятия.

– Давай, Макдью, – прозвучал голос Моррисона рядом с его ухом. – Подними голову и выпей это.

На него резко пахнуло виски, и он попытался отвернуться.

– Мне этого не нужно.

– Нужно, – сказал Моррисон с неколебимой убежденностью в собственной правоте, присущей, похоже, всем знахарям, докторам и целителям, не сомневающимся в том, что все нужды и потребности пациентов известны им куда лучше, чем самим подопечным.

Ни сил, ни желания спорить у него не было, потому он открыл рот и пригубил виски, чувствуя, как шейные мускулы дрожат от напряжения.

Виски добавило свою долю к хору наполнявших его ощущений. Жжение в горле и желудке, резкое пощипывание в задней части носа и некое смятение в голове, которое сказало ему, что он выпил слишком много и слишком быстро.

– Чуть побольше, еще немножко, а? – стал уговаривать его Моррисон. – Славный малый, молодчина. Так-то оно лучше, верно?

Бормоча слова одобрения, плотный Моррисон все время старался держаться так, чтобы загородить от Фрэзера своим телом значительную часть камеры. Из высокого окошка тянуло сквозняком, но он ощущал вокруг больше движения, чем можно было бы объяснить одним лишь ветром.

– Ну как спина? Завтра, когда все затянется, тебе придется держаться прямо, словно аршин проглотил, но это не навсегда, и, вообще, по моему разумению, дело не настолько плохо, как могло бы быть. Но конечно, тебе не повредит еще выпить.

К его губам настойчиво прижался ободок роговой чаши.

Моррисон продолжал говорить, довольно громко и, в общем-то, ни о чем, и это настораживало. Ну не любил Моррисон попусту молоть языком, не был он болтуном. Не понимая, в чем тут загвоздка, Фрэзер поднял голову, пытаясь понять, что происходит, но Моррисон снова вдавил ее вниз.

– Не дергайся, Макдью, – шепнул он. – Этого тебе все равно не остановить.

Непонятные звуки, которые пытался скрыть от него Моррисон, исходили из дальнего угла камеры. Какая-то возня, стук, потом равномерные глухие удары, надсадное дыхание и скулящие стоны.

Сокамерники били молодого Энгюса Маккензи. Фрэзер напрягся, но от этого усилия его обожгло болью. Голова закружилась, а Моррисон снова надавил на него, вынуждая лежать.

– Не дергайся, Макдью, – произнес он тоном, в котором звучали и властность, и примирение с неизбежным.

Голова снова закружилась, и он оставил попытки приподняться, поняв, что Моррисон прав и ему сейчас их не остановить.

Он лежал неподвижно, закрыв глаза, и в ожидании, когда же смолкнут звуки расправы, невольно гадал, кто явился ее инициатором. Скорее всего, по его разумению, Синклер. Но наверняка не обошлось без активного участия Хейса и Линдси.

И похоже, они просто не могли поступить иначе, как не мог он или Моррисон. Люди делают то, для чего рождены. Один лечит, другой калечит – кому что на роду написано.

Звуки прекратились, слышалось лишь приглушенное, всхлипывающее тяжелое дыхание. Плечи Джейми расслабились, и он не шевельнулся, когда Моррисон убрал последнюю влажную припарку и бережно промокнул спину, убирая остаток влаги. Правда, сквозняк из окна заставил его поежиться от неожиданного холода, и он плотно сжал губы, чтобы не издать ни звука. Сегодня днем ему заткнули рот кляпом, и правильно сделали, а то много лет назад, при первой порке, он чуть не откусил себе нижнюю губу, только чтобы не кричать.

Кружку с виски прижали к его губам, но на сей раз он отвернулся, и кружку без возражений убрали. В другом месте она найдет более радушный прием. Скорее всего, у Миллигана, ирландца.

У одного человека слабость к выпивке, у другого ненависть к ней. Один человек любитель женщин, а другой…

Он вздохнул и слегка пошевелился на твердой дощатой койке. Моррисон накрыл его одеялом и ушел. Он чувствовал себя опустошенным и разбитым, но некоторые мысли, примостившиеся где-то в дальнем уголке сознания, в стороне от остальных, уже прояснились.

Моррисон унес с собой и свечу, она горела в дальнем конце камеры, где, сгрудившись, сидели люди, выглядевшие на фоне света черными фигурами, безликими, но обрамленными золотистым свечением, подобно образам святых в старинных требниках.

Интересно, откуда они взялись, эти дары, которые формируют природу человека? От Бога?

Похоже ли это на нисхождение Заступника и языки пламени, сошедшие на апостолов? Он вспомнил картину на сюжет из Библии, висевшую в гостиной его матери: апостолы, увенчанные огнем, сами потрясены до испуга случившимся с ними и в своей растерянности похожи на зажженные для пиршества восковые свечи.

Улыбаясь этому воспоминанию, он закрыл глаза, и на его веках заиграли отблески свечей.

Клэр, его Клэр, которая знала, что послало ее к нему, ворвалась в жизнь, для которой явно не была рождена. И все же, несмотря на это, она знала, что делать, что ей суждено делать. А ведь далеко не каждому дано это везение – осознать свой дар.

Рядом послышались осторожные шаги. Он открыл глаза и, хотя увидел только темную фигуру, сразу понял, кто это.

– Как ты, Энгюс? – спросил он тихо на гэльском.

– Я… в порядке. Но вы… сэр, я хочу сказать… я… мне так жаль…

Джейми ободряюще сжал ему руку.

– Я тоже в порядке, – сказал он. – Приляг, Энгюс, и отдохни.

Молодой человек склонился и поцеловал тыльную сторону его ладони.

– Можно мне побыть рядом с вами, сэр?

Его рука весила тонну, но он все равно ее поднял и положил на голову юноши. Потом рука соскользнула, но он почувствовал, что напряжение отпустило Энгюса: его прикосновение сделало свое благотворное дело.

Он был рожден вождем, но вынужден был склонить голову и с достоинством испить эту чашу до дна. Но каково человеку, который не рожден для той роли, которая ему выпала? Джону Грею, например, или Карлу Стюарту.

В первый раз за десять лет он смог найти в себе силы простить того слабого человека, который некогда был его другом. Вынужденный неоднократно платить цену, которую требовал его собственный дар, он смог наконец понять, как тяжела участь того, кто был королем по рождению, но не по предназначению и призванию.

Энгюс Маккензи сидел рядом с ним, прислонившись к стене. Он уронил голову на колени и тихо посапывал, закутавшись в одеяло. Фрэзер почувствовал, как сон подкрадывается к нему, суля воссоединение разрозненных частей его «я», и понял, что проснется поутру, вновь обретя целостность – но, конечно, еще не залечив болячки.

А вместе с этим к нему пришло облегчение, связанное с избавлением от многих тягот, прежде всего от тяжести неразделенной ответственности, необходимости принимать решения. Искушение исчезло вместе с возможностью ему поддаться, но, что более важно, ушло, может быть даже навсегда, и бремя гнева.

«Итак, – подумал он через собирающийся туман, – Джон Грей вернул мне мой удел и уже за одно это заслужил благодарность».

Глава 13

Миттельшпиль

Инвернесс, 2 июня 1968 года

Роджер нашел ее утром, свернувшуюся клубочком на диване в кабинете и укрытую пледом. Бумаги, вывалившиеся из папки, были небрежно разбросаны по полу.

Свет из высоких, от пола до потолка, окон струился внутрь, заливая кабинет, но спинка дивана затеняла лицо Клэр и не давала рассвету разбудить ее. Луч только что перебрался через изгиб пыльного бархата и запутался в прядях ее волос.

«Не лицо, а зеркало, во многих отношениях», – подумал Роджер, глядя на Клэр.

Ее кожа была так нежна, что на висках и горле просвечивали голубые прожилки, а черты лица были будто выточены из слоновой кости.

Плед соскользнул, обнажив плечи. Одна рука расслабленно покоилась на груди, так и не выпустив смятый листок бумаги. Роджер бережно приподнял ее руку, чтобы взять бумагу, не разбудив Клэр. Тяжелая от сна рука была поразительно теплой и гладкой.

Его взгляд сразу остановился на этом имени; он знал, что она должна была найти его.

– Джеймс Маккензи Фрэзер, – прошептал он и перевел взгляд с листка бумаги на спящую женщину.

Луч света коснулся изгиба ее уха; она чуть пошевелилась, повернула голову и снова погрузилась в сон.

– Не знаю, каким ты был, приятель, – обратился Роджер к невидимому шотландцу, – но раз заслужил ее, то наверняка представлял собой что-то стоящее.

Роджер осторожно поправил плед, укутав плечи Клэр, опустил жалюзи на окне и, присев на корточки, стал собирать разбросанные бумаги из папки Ардсмура. Ардсмур. Даже если в этих записях и не отражено, что сталось с Джейми Фрэзером, в тюремных архивах в конце концов обязательно найдутся о нем какие-то сведения. Может потребоваться еще одна вылазка в архивы шотландских горцев или поездка в Лондон, но следующий шаг уже определен, путь ясен.

Брианна спускалась по лестнице, когда он, двигаясь с преувеличенной осторожностью, закрыл за собой дверь кабинета. Она вопросительно посмотрела на него, и он с улыбкой поднял папку.

– Он найден, – прошептал Роджер.

Брианна промолчала, но улыбнулась в ответ, и эта улыбка озарила ее лицо, как ясное восходящее солнце.

Часть четвертая

Озерный край

Глава 14

Джинива

Хэлуотер, сентябрь 1756 года

– Мне кажется, – осторожно заметил Грей, – вам стоит подумать о том, чтобы сменить имя.

Он не ожидал ответа: за четыре дня путешествия Фрэзер не сказал ему ни единого слова, ухитряясь избегать непосредственного общения даже в неловких ситуациях, когда приходилось располагаться в одной комнате таверны. Грей пожал плечами и улегся в постель, тогда как Фрэзер, не отреагировав ни жестом, ни взглядом, завернулся в поношенный плащ и устроился перед очагом. Почесываясь от множества укусов блох и клопов, Грей рассудил, что Фрэзер, возможно, выбрал лучший вариант для сна.

На следующий день Грей предпринял очередную попытку разговорить Фрэзера.

– Ваш новый хозяин не очень хорошо настроен по отношению к Карлу Стюарту и его сторонникам, поскольку потерял при Престонпансе единственного сына, – продолжил он, обращаясь к чеканному профилю своего спутника.

Гордон Дансени, молодой капитан из полка Болтона, был всего на несколько лет старше его самого. Они оба могли пасть на том поле, не случись встречи в лесу близ Кэрриарика.

– Вы вряд ли можете надеяться скрыть тот факт, что вы шотландец и к тому же горец. Однако если вы снизойдете до того, чтобы принять добрый совет, то, право же, было бы осмотрительнее не использовать столь известное имя как ваше собственное.

Каменное выражение лица Фрэзера совершенно не изменилось. Он пришпорил лошадь и направил ее в обгон гнедого коня Грея, выискивая следы тропы, которую смыло недавнее наводнение.

Время близилось к вечеру, когда они пересекли арку Эшнесского моста и начали спуск по склону в сторону озера Уотенлеф. Озерный край Англии совсем не похож на Шотландию, подумал Грей, но, по крайней мере, здесь тоже есть горы. С более мягкими очертаниями, пологими склонами, далеко не столь грозные и суровые, как отвесные утесы горной Шотландии, но все-таки горы.

Ветерок ранней осени нагонял рябь на мрачные воды озера Уотенлеф с его болотистыми, густо заросшими осокой и тростником отмелями. В этом году летние дожди были обильнее, чем обычно, озеро вышло из берегов, и верхушки затопленных кустов торчали над лениво колыхавшейся водой.

На вершине следующего холма тропа расходилась в двух направлениях. Фрэзер, ехавший на некотором расстоянии впереди, придержал лошадь в ожидании указаний, и ветер разметал его волосы. В то утро он не заплел их, и огненные пряди вздымались над его головой, как языки пламени.

Хлюпая по грязи вверх по склону, Джон Уильям Грей поднял взгляд на своего спутника, и у него перехватило дыхание: не будь этой развевающейся гривы, Фрэзера можно было бы принять за бронзовую конную статую.

– О Люцифер, сын зари[6], – прошептал Грей, облизав губы, но воздержался от того, чтобы произнести остаток цитаты.

Для Джейми четырехдневная поездка в Хэлуотер обернулась сплошным мучением. Неожиданная иллюзия свободы в соединении с уверенностью в ее неизбежной утрате внушала ему недобрые предчувствия относительно неизвестного ему места назначения.

К этому чувству добавлялись гнев и печаль, порожденные расставанием с товарищами и с горной Шотландией, усугубленные пониманием того, что расстались они, возможно, навсегда, ну и, наконец, вульгарная боль в седалищных мышцах, вызванная тем, что он отвык от седла. Все это в совокупности причиняло ему страдания, и лишь данное слово удерживало шотландца от того, чтобы, выбрав укромное местечко, стащить майора Джона Уильяма Грея с седла и придушить.

Слова Грея эхом отзывались в ушах, наполовину заглушенные прерывистым ритмом его гневной крови, когда несколькими днями раньше он стоял в кабинете коменданта.

– Поскольку обновление крепости в основном завершено – с помощью вас и ваших людей, – Грей позволил себе нотку иронии в голосе, – заключенных переведут в другое место, а в крепости Ардсмур разместится гарнизон в составе подразделений его величества двенадцатого драгунского полка.

Военнопленных шотландцев переправят в американские колонии, – продолжил он. – Их продадут колонистам на условиях семилетнего рабочего контракта.

Джейми старался держаться бесстрастно, но, услышав эту новость, почувствовал, что лицо и руки онемели от потрясения.

– Рабочий контракт? Это все равно что семилетнее рабство!

Но на самом деле он думал даже не об этом. Одно слово звучало в его сознании: Америка!

Страна первозданных лесов, населенная дикарями и, главное, отделенная от Британии тремя тысячами миль бурной водной пустыни. Семь лет рабства – это одно, но принудительные работы за океаном, в Америке, – это, по существу, пожизненное изгнание из Шотландии!

– Рабочий контракт – это не рабство, – заверил его Грей, но майор не хуже шотландца знал, что помимо формального названия разница заключается только в том, что такого рода работник (если останется в живых) по истечении означенного срока вернет себе свободу.

Во всем же прочем осужденный являлся самым настоящим рабом того человека, которому его продавала казна: хозяин мог подвергать его телесным наказаниям, включая порку и клеймение, и не имел права лишь казнить его. Рабу было запрещено покидать господина без его дозволения.

Как теперь было запрещено и Джеймсу Фрэзеру.

– Вас не отправят с остальными, – продолжил Грей, глядя в сторону. – Вы не просто военнопленный, вы осужденный изменник, приговоренный к тюремному заключению, и ваш приговор может быть пересмотрен лишь лично его величеством. А его величество не считает нужным заменять для вас меру наказания отправкой в колонии.

Эти слова породили у Джейми сложную гамму чувств: помимо гнева и искреннего сочувствия к товарищам он ощутил (и осознал это) искорку постыдного облегчения, связанного с тем, что, какова бы ни была его судьба, ему не придется вверять себя морю. Пристыженный этим пониманием, он обратил холодный взгляд на Грея.

– Золото, – невыразительно произнес он. – В этом все дело, верно?

Пока оставалась слабая надежда на то, что из него удастся вытянуть сведения о полумифическом сокровище, английская корона не допустит, чтобы он сгинул в морской пучине или стал жертвой дикарей в колониях.

Майор, по-прежнему глядя в сторону, молча пожал плечами, как бы соглашаясь.

– И куда же меня отправят?

Он сам услышал в своем голосе неприятную, тревожную хрипотцу.

Грей принялся убирать свои записи. Было начало сентября, и теплый ветерок дул в приоткрытое окно, вороша бумаги.

– Это место называется Хэлуотер. В Озерном крае Англии. Вас передадут в распоряжение лорда Дансени, которому вы будете служить в том качестве, какое он сочтет нужным.

Грей поднял голову, но прочесть что-либо в его светло-голубых глазах было невозможно.

– Раз в три месяца я буду посещать вас – с проверкой.

И вот теперь, когда они ехали один за другим, Джейми смотрел на затянутую в красный мундир спину майора и, пытаясь хотя бы в мыслях найти освобождение, рисовал воображаемую картину расправы. Он представлял себе, как выкатятся эти голубые глаза, когда его руки сожмут, словно тиски, тонкое горло, и жилистое тело забьется в судорогах, пока не обмякнет, как удушенный кролик.

Его величество? Как же! Нет уж, его не проведешь. Золото здесь всего лишь предлог, а остальное – дело рук Грея. Чертов майор устроил так, чтобы его отдали в услужение туда, где сам майор сможет надзирать над ним и злорадствовать. Такова его месть.

По вечерам, укладываясь перед очагом в таверне, он мучился не столько от боли в каждой мышце, сколько от ярости и негодования и с теми же чувствами встречал рассвет. Дыхание спутника, каждое его шевеление приводили Джейми в бешенство, и он отчаянно мечтал о том, чтобы Грей позволил себе какую-нибудь непристойную выходку, которая смогла бы освободить его от данного слова. Однако Грей лишь посапывал, и жажда убийства оставалась неутоленной.

Они пересекли мост Хэлвеллин и проехали вдоль берега очередного из здешних чудных, заросших травою озер, под кленами и лиственницами, красные и желтые листья которых, кружа и шелестя на ветру, липли к вспотевшему крупу коня и задевали лицо Джейми. И тут Грей, ехавший впереди, придержал лошадь и обернулся в седле.

Значит, они добрались. Склон круто спускался в долину, где, полускрытый осенними деревьями, стоял усадебный дом.

Перед Фрэзером раскинулся Хэлуотер, а с ним перспектива жизни в постыдном рабстве. Он выпрямился в седле и ударил лошадь пятками в бока сильнее, чем того хотел.

Грея приняли в главной гостиной. Лорд Дансени великодушно не обратил внимания на его запыленную одежду и грязные сапоги, а леди Дансени, невысокая полная женщина с выцветшими светлыми волосами, в полной мере проявила гостеприимство.

– Выпить, Джонни, с дороги тебе обязательно нужно выпить. И, Луиза, моя дорогая, может быть, ты приведешь девочек поздороваться с нашим гостем.

Когда леди Дансени повернулась, чтобы отдать распоряжения лакею, его лордство склонился над бокалом и вполголоса спросил:

– Шотландский пленник – ты привез его с собой?

– Да, – ответил Грей.

Леди Дансени, занятая оживленным разговором с дворецким относительно изменений в меню обеда, вряд ли могла услышать, но он счел за благо говорить тихо.

– Я оставил его в передней, поскольку мне неизвестно, что ты собираешься с ним делать.

– Ты говорил, что этот малый умеет управляться с лошадьми? Значит, лучше всего сделать его конюхом, как ты и предлагал.

Лорд Дансени бросил взгляд на жену и предусмотрительно повернулся к ней спиной, чтобы обеспечить полную конфиденциальность разговора.

– Я не говорил Луизе, кто он такой, – продолжил баронет. – Знаешь ведь, какие страшные слухи ходили о горцах во время восстания – страна была просто парализована страхом. И она так и не оправилась после смерти Гордона.

– Я понимаю.

Грей сочувственно погладил руку старика, думая, что и сам Дансени не оправился после смерти сына, хотя и не давал воли скорби ради жены и дочерей.

– Я просто скажу ей, что этот человек слуга, которого ты мне порекомендовал. Э-э… он надежен, конечно? Я имею в виду… в общем, девочки…

Лорд Дансени бросил на жену беспокойный взгляд.

– Совершенно надежен, – заверил его Грей. – Это порядочный человек, и он дал слово. Он не будет ни входить в дом, ни покидать границы ваших владений, не получив на то особого дозволения.

Он знал, что Хэлуотер раскинулся более чем на шестистах акрах. Конечно, это далеко от свободы и от Шотландии, но, может быть, лучше, чем каменные узилища Ардсмура или мытарства в далеких колониях.

Дансени повернулся на звук отворившейся двери, и лицо его при виде двух дочерей осветилось радостью.

– Ты ведь помнишь Джиниву, Джонни? – спросил он, подталкивая гостя вперед. – А Изабель? Когда ты приезжал в последний раз, она была малюткой. Как время-то летит, правда?

Лорд с грустью покачал головой.

Теперь Изабель минуло четырнадцать – она была маленькой и пухленькой, как ее мать. Что же до Джинивы, то на самом деле Грей ее не помнил – точнее, та нескладная девчушка, которую он помнил, ничуть не походила на изящную семнадцатилетнюю девушку, протянувшую ему сейчас руку. Если Изабель была похожа на мать, то Джинива скорее удалась в отца. Она была высокой и стройной. Обильно тронутые сединой волосы лорда Дансени, возможно, прежде имели тот же блестящий каштановый цвет, ну а уж ясные серые глаза девушки точно были глазами отца.

Девушки вежливо поздоровались с гостем, но было видно, что их интересует что-то другое.

– Папа, – сказала Изабель, потянув отца за рукав, – там, в холле, какой-то мужчина. Огромный! Он смотрел на нас все время, пока мы спускались по лестнице! У него пугающий вид!

– Кто это, папа? – спросила Джинива.

Она проявляла бо́льшую сдержанность, чем сестра, но заинтересована была явно не меньше.

– Э-э… ну, это, должно быть, новый конюх, которого привез нам Джон, – суетливо объяснил лорд Дансени. – Я велю одному из слуг отвести его…

Баронета прервало неожиданное появление в дверях лакея.

– Сэр, – вымолвил слуга, всем своим видом выражая крайнее потрясение. – В холле шотландец!

И, дабы никто не усомнился в этом невероятном заявлении, он обернулся и сквозь дверной проем широким жестом указал на рослого человека в плаще, молча стоявшего позади него.

Услышав это, незнакомец шагнул вперед и, найдя взглядом лорда Дансени, учтиво склонил голову.

– Меня зовут Алекс Маккензи, – произнес он с мягким горским акцентом и вежливо, без намека на иронию, поклонился лорду Дансени. – Ваш слуга, милорд.

Для того, кто привык к деятельной жизни на горной шотландской ферме, не говоря уж о каторжных работах по заготовке торфа, обязанности конюха в Озерном крае не должны были показаться утомительными. Однако Джейми после отправки его товарищей за море целых два месяца просидел в тесной камере в полном безделье, и в первое время это была для него не работа, а сущие муки ада. Отвыкшие от напряжения мышцы отчаянно болели, а усталость одолевала такая, что в течение первой недели, вернувшись к вечеру на свой сеновал, он валился чуть ли не замертво и даже не видел снов.

В Хэлуотер Джейми прибыл в состоянии крайнего душевного смятения, и поначалу это место казалось ему всего лишь очередной тюрьмой, тем худшей, что он находился далеко от Шотландии, один, среди чужих людей. Но время шло, и, хотя данное слово удерживало его в заточении надежнее, чем стальные решетки, он начинал оттаивать. По мере того как крепло тело, легче становилось и на душе, благо в нынешней ситуации компания лошадей его вполне устраивала. К нему возвращалась способность трезво оценивать положение, и он начинал осознавать, что пусть у него и нет настоящей свободы, но свежий воздух, свет, возможность размять затекшие члены, вид гор и чудесные кони, которых выращивал лорд Дансени, – это не так уж мало. Остальные конюхи и прислуга, понятное дело, относились к нему настороженно, но проявлять открытую неприязнь ввиду его внушительного сложения и грозной физиономии никто не решался. Что же до одиночества, то Джейми свыкся с той мыслью, что жизнь его вряд ли изменится.

Мягкий снег накрыл Хэлуотер, и даже официальные визиты майора Грея – при всей их напряженной неловкости – не могли потревожить спокойствия, крепнущего в душе Джейми.

Мало-помалу ему удалось наладить связь с Дженни и Айеном, так что теперь с редкой оказией он получал из Шотландии письма, которые по прочтении безопасности ради уничтожал. Помимо этих нечастых посланий единственным напоминанием о доме были четки из бука, которые он носил на шее, пряча под рубашкой.

Дюжину раз на дню Джейми касался маленького крестика, который лежал у него на сердце, всякий раз представляя себе лицо любимой, с кратким словом молитвы – за сестру, Дженни, Айена и детей – его тезку, юного Джеймса, Мэгги и Кэтрин Мэри, за близнецов Майкла и Джанет и за малыша Айена. За арендаторов Лаллиброха, за товарищей по заточению из Ардсмура. И неизменно первой его молитвой поутру и на ночь, а часто и между ними, была молитва о Клэр. Господи, да пребудет она в безопасности. Она и дитя!

К тому времени, когда сошел снег и повеяло весной, спокойное существование Джейми Фрэзера нарушалось лишь одним фактором – присутствием леди Джинивы Дансени.

Хорошенькая, но избалованная и взбалмошная, леди Джинива привыкла получать все, что захочет и когда захочет, совершенно не считаясь с теми, кто оказывался на ее пути. Наездницей она была превосходной (этого Джейми не мог не признать), но ее острый язычок и капризный характер были причиной того, что конюхи тянули соломинку, которому из них выпадет на сей раз нелегкая доля сопровождать молодую госпожу.

Однако в последнее время леди Джинива упорно выбирала себе в спутники Алекса Маккензи.

– Чепуха! Вздор! – таков был единственный ответ на все его попытки уговорить ее проявить благоразумие и не стремиться к окутанным вечной пеленой предгорьям над Хэлуотером, куда отец категорически запретил ей ездить из-за опасного рельефа и коварных туманов. – Не говори глупостей. Никто нас не увидит. Поехали!

И, крепко ударив кобылку каблуками под ребра, она срывалась с места раньше, чем он успевал остановить ее, со смехом оглядываясь на него через плечо.

Ее неравнодушие к нему настолько бросалось в глаза, что другие конюхи всякий раз, когда она наведывалась на конюшню, ухмылялись, переглядывались и, разумеется исподтишка, отпускали ехидные шуточки. Джейми порой так и подмывало наподдать как следует вздорной девчонке по мягкому месту, но до сих пор он ограничивался тем, что, находясь в ее обществе, отмалчивался, а в ответ на все ее выходки лишь угрюмо бурчал.

Он надеялся, что рано или поздно ей надоест столь сдержанное отношение и она перенесет свое раздражающее внимание на кого-нибудь другого. Или – дай-то бог! – скоро выйдет замуж и покинет Хэлуотер, а стало быть, и его.

То был солнечный день, редкий для Озерного края, столь сырого и туманного, что зачастую не разберешь, где кончается земля и начинаются облака. Но в этот майский денек было тепло, так тепло, что Джейми счел удобным снять рубашку. А почему бы и нет? Он обрабатывал поле высоко в холмах, вдалеке от всех, в компании Бесс и Блоссом, двух крепких упряжных лошадок, тянувших навозный каток.

Поле было большим, а старушки лошадки – привычными к такому труду, и от него требовалось лишь время от времени тронуть вожжи, чтобы они не отклонялись в сторону. Роллер в отличие от старинных аналогов был не металлическим или каменным, а деревянным. Изнутри он наполнялся жидким перегнившим навозом, просачивавшимся в узкие щели между плашками, удобряя поле. Емкость постепенно опустошалась, и чем дальше двигались лошади, тем легче им становилось.

Джейми находил это новшество весьма полезным, он даже собирался сделать чертеж и переслать с оказией Айену. Все кухарки и конюхи только и судачили, что о скором приходе цыган, значит, надо поторопиться, чтобы приложить чертеж к письму. Всякий раз, когда усадьбу посещали цыгане, лудильщики или бродячие торговцы, он отправлял с ними домой очередную весточку. Доставка могла занимать и месяц, и три, и полгода – порой письмо передавалось из рук в руки, но рано или поздно оно попадало в горную Шотландию, а там и в Лаллиброх, к его сестре, всегда щедро платившей за доставку.

Ответы из Лаллиброха приходили тем же самым «контрабандным» путем, ибо официально как узник короны он состоял под гласным надзором и все, что он получал или отправлял, подлежало досмотру лордом Дансени.

При мысли о возможном получении письма из дома Джейми ощутил радостное волнение, но тут же подавил в себе это чувство – возможно, цыгане ничего и не привезут.

– Но! – прикрикнул он, исключительно ради порядка, поскольку Бесс и Блоссом видели приближающийся каменный забор не хуже его и прекрасно знали, что оттуда придется начинать медленный разворот.

Бесс прянула ухом и фыркнула. Джейми ухмыльнулся.

– Понимаю, старушка, ты и без меня все знаешь, – сказал он лошадке, слегка встряхнув поводья. – Но я ведь приставлен править лошадьми, а?

Потом они направились вдоль новой борозды, и ничто не нарушало однообразия этого движения, пока упряжка не добралась до стоявшей у нижнего края поля подводы, нагруженной навозом для пополнения емкости. Солнце светило ему в лицо, и он закрыл глаза, наслаждаясь ощущением тепла на голой груди и плечах.

Спустя четверть часа его дремота была прервана звонким ржанием лошади. Открыв глаза, прямо между ушами Блоссом Джейми увидел всадницу, поднимавшуюся по тропе со стороны нижнего луга. Он поспешно сел и натянул рубашку через голову.

– Ты мог бы и не скромничать из-за меня, Маккензи, – прозвучал высокий, чуть запыхавшийся голос Джинивы Дансени.

Поравнявшись с упряжкой, она перевела свою кобылку на шаг.

– Мм…

От Джейми не укрылось, что девушка одета в свой лучший наряд с брошкой из дымчатого топаза на шее, а яркий румянец на ее щеках явно объясняется не только теплой погодой.

– Чем ты тут занимаешься? – спросила Джинива, проехав некоторое время в молчании.

– Разбрасываю навоз, миледи, – коротко ответил он, не глядя на нее.

– О!

Она проехала еще какое-то расстояние, прежде чем решилась продолжить разговор.

– Ты слышал, что я выхожу замуж?

Он знал; вся прислуга знала об этом уже с месяц. Ричардс, дворецкий, находился в библиотеке, прислуживал лорду, когда из Дервентуотера приехал для подписания брачного контракта стряпчий. Леди Джиниве сообщили об этом два дня назад, и, по словам ее горничной Бетти, эта новость девушку не обрадовала.

Он ограничился тем, что хмыкнул, демонстрируя, что не расположен к беседе.

– За Эллсмира, – сказала Джинива.

Щеки ее раскраснелись сильнее, она поджала губы.

– Я желаю вам счастья, миледи.

Как только они добрались до края поля, Джейми слегка натянул вожжи и отвернулся. Настроение леди Джинивы казалось ему весьма опасным, и у него не было ни малейшего желания продолжать разговор.

– Счастья?! – воскликнула девушка.

Ее большие серые глаза сверкнули, и она хлопнула себя по бедру.

– Ты думаешь, это счастье – выйти замуж за человека, который мне в дедушки годится?

Джейми воздержался от замечания насчет того, что для графа Эллсмира надежды на счастье в браке, пожалуй, даже несколько скромнее ее собственных. Он лишь буркнул:

«Прошу прощения, миледи», – и отправился отцеплять емкость для навоза.

Она спешилась и пошла за ним.

– Это грязная сделка между моим отцом и Эллсмиром! Он хочет продать меня, в этом все дело. Моему отцу наплевать на меня, иначе он никогда не пошел бы на такой сговор. Разве ты не видишь, что моя молодость пропадает ни за что?

Джейми, напротив, считал, что лорд Дансени весьма заботливый отец и, вероятно, нашел для своей избалованной дочери самую лучшую партию. Спору нет, граф Эллсмир действительно был далеко не молод, а потому имелись все основания полагать, что через несколько лет Джинива останется очень богатой молодой вдовой и к тому же графиней. Впрочем, подобные соображения вряд ли могли иметь вес в глазах упрямой, дерзкой и избалованной семнадцатилетней стервочки.

– Я уверен, что ваш отец всегда действует исходя из ваших же интересов, миледи, – ответил он без всякого выражения.

Неужели эта маленькая чертовка не уйдет?

Как бы не так! Уходить она определенно не собиралась. Изобразив самую обаятельную улыбку, она подошла и остановилась рядом с ним, мешая ему открыть загрузочную крышку емкости.

– Из каких бы побуждений он ни действовал, со стороны отца просто бессердечно отдавать меня за иссохшее старое чучело.

Она поднялась на цыпочки, всматриваясь в лицо Джейми.

– Сколько тебе лет, Маккензи?

Его сердце на мгновение перестало биться.

– Я намного старше вас, миледи, – отрезал он. – Прошу прощения, миледи.

Ему удалось проскользнуть бочком мимо, не коснувшись ее, и вспрыгнуть на повозку с навозом, куда она, конечно же, за ним не последует.

– Но тебе еще рано на кладбище, а, Маккензи?

Она стояла прямо перед ним, прикрывая глаза рукой, всматриваясь вверх. Налетел ветерок, и ее каштановые локоны разметались вокруг лица.

– Ты когда-нибудь был женат, Маккензи?

Он стиснул зубы, одолеваемый желанием опрокинуть на ее каштановую головку полную лопату навоза, но подавил этот порыв и, воткнув лопату в кучу, буркнул: «Был» – тоном, который не располагал к дальнейшим расспросам.

Однако леди Джиниву чувства других людей не интересовали.

– Хорошо, – проговорила она с удовлетворенным видом. – Значит, ты знаешь, как это делается?

– Что?

Его лопата замерла в куче навоза, нога застыла на лопате.

– То, что делается в постели, – невозмутимо ответила девушка. – Я хочу, чтобы ты лег со мной в постель.

Воображению Джейми представилась немыслимая сцена: элегантная леди Джинива, задрав юбки, распростерлась в повозке прямо на куче навоза.

– Здесь? – прохрипел он, выронив лопату.

– Нет, дурачок! – раздраженно произнесла она. – В постели, настоящей постели. В моей спальне.

– Вы сошли с ума, – холодно сказал Джейми, слегка оправившись от потрясения. – Если вообще было с чего сходить.

Лицо ее вспыхнуло, глаза сузились.

– Как ты смеешь так говорить со мной!

– А как вы смеете так говорить со мной? – пылко ответил Джейми. – Девушка хорошего происхождения делает непристойное предложение мужчине вдвое старше ее! И к тому же конюху в поместье ее отца, – добавил он, вспомнив о своем положении, и от дальнейших замечаний воздержался.

В конце концов, не конюху же учить эту вздорную девчонку уму-разуму.

– Прошу прощения, миледи, – сказал он, не без усилия взяв себя в руки. – Солнышко сегодня жаркое: вам, наверное, слегка припекло головку, вот в нее и полезли всякие глупости. Вам стоит немедленно вернуться домой и попросить горничную приложить к голове что-нибудь холодное.

Леди Джинива топнула ножкой, обутой в сафьяновый сапожок.

– С головой у меня все в порядке!

Она смотрела на него, сердито выставив подбородок, а поскольку он был маленьким и заостренным, как и зубы, это делало ее похожей на злобно оскалившуюся лисицу.

– Послушай меня, – сказала она – Я не могу помешать этому отвратительному браку. Но… – Она помедлила, потом решительно продолжила: – Я ни за что не отдам свою девственность этому мерзкому старому чудовищу Эллсмиру!

Джейми потер рукой рот. В известном смысле он даже испытывал к ней сочувствие. Но будь он проклят, если позволит этой маньячке в юбке вовлечь его в свои проблемы.

– Я ценю оказанную мне честь, миледи, – произнес он с иронией, – но я действительно не могу…

– Можешь. – Она откровенно таращилась на гульфик его грязных штанов. – Так говорит Бетти.

Это поразило Джейми настолько, что некоторое время ему не удавалось издать ни единого членораздельного звука. Наконец он набрал побольше воздуха в грудь и со всей решительностью, на какую был способен, заявил:

– Бетти не имеет ни малейшего основания делать выводы относительно моих способностей. Я к ней пальцем не прикасался.

Джинива радостно засмеялась.

– Ага, значит, не прикасался. Она тоже так говорила, но я подумала, что, может быть, она просто хочет избежать порки. Это хорошо. Я бы не смогла делить мужчину с моей служанкой.

Он тяжело задышал. Лучше всего было бы треснуть ее по голове лопатой или придушить, но, поскольку такой вариант исключался, Джейми постарался взять себя в руки. В конце-то концов, при всем ее бесстыдстве, она вряд ли сможет и вправду затащить его в постель.

– Всего доброго, миледи, – сказал он как можно вежливее, после чего повернулся к ней спиной и начал забрасывать навоз в опустевшую емкость.

– Если ты этого не сделаешь, – нежно проворковала она, – я скажу отцу, что ты ко мне приставал. И он велит содрать кожу с твоей спины.

Джейми невольно опустил плечи. Но нет – она не могла знать. Он был осторожен и никогда не снимал рубашку в чьем-либо присутствии.

Он медленно повернулся и посмотрел на нее сверху вниз. Ее глаза светились торжеством.

– Может быть, ваш отец и не так хорошо знаком со мной, – спокойно произнес Джейми, – но вас-то он знает с рождения. Расскажите ему, и будь я проклят, если он вам поверит!

Джинива нахохлилась, как бойцовый петушок, ее лицо становилось все краснее.

– Вот как? – воскликнула она. – Что ж, тогда посмотри на это и будь ты и вправду проклят!

Джинива полезла за пазуху и вытащила толстое письмо, которым помахала перед носом у Джейми. Ему хватило одного беглого взгляда, чтобы узнать четкий почерк сестры.

– Отдайте!

Он спрыгнул с повозки и кинулся к ней, но она была слишком быстрой. Она вскочила в седло раньше, чем он успел схватить ее, и подала лошадь назад, правя поводьями одной рукой и издевательски помахивая письмом.

– Хочешь получить письмо, да?

– Да, хочу! Отдай его мне!

Он так рассвирепел, что готов был применить силу и применил бы, если бы ему удалось до нее добраться. Но ее гнедая кобылка уловила его настроение и попятилась, фыркая и встряхивая гривой.

– А мне кажется, я не должна это делать.

С лица ее сошел багровый румянец злости, и теперь на нем играла насмешливая и одновременно кокетливая улыбка.

– В конце концов, дочерний долг обязывает меня отдать его отцу. Он ведь должен знать о том, что его слуги ведут тайную переписку. А я послушная долгу дочь, раз покорно соглашаюсь на этот брак.

Она наклонилась над передней лукой седла, и Джейми, охваченный новым приливом ярости, понял, что она наслаждается его бессилием.

– Я думаю, что папе будет интересно его почитать, – продолжила Джинива. – Особенно о золоте, которое будет переправлено в Лошель во Франции. Разве оказание помощи врагам короля не является государственной изменой? – Она проказливо поцокала языком и покачала головой. – Измена – как это нехорошо!

Джейми остолбенел от ужаса. Имеет ли эта дрянь хоть какое-то представление о том, сколько жизней зажато в ее белой с маникюром ручке? Его сестры, Айена, шестерых их детей, всех арендаторов Лаллиброха с их семьями и, может быть, даже жизни тех агентов, которые осуществляли перевозку денег и посланий между Шотландией и Францией, поддерживая скудное существование изгнанников-якобитов.

Прежде чем заговорить, ему пришлось сглотнуть, и не раз.

– Ладно, – сказал он.

На лице Джинивы появилась иная, более естественная улыбка, и Джейми вдруг понял, как она молода. Впрочем, укус молодой гадюки не менее ядовит, чем укус старой.

– Я не расскажу, – заверила она его с серьезным видом. – Я отдам тебе это письмо сразу после того, как у нас все будет. И никому не скажу, что в нем было. Обещаю.

– Спасибо.

Он призвал на помощь весь свой разум, чтобы придумать приемлемый план. Впрочем, о каком разуме может идти речь, если он собирается явиться в дом своего хозяина и лишить его дочь девственности, пусть и по ее настоятельной просьбе? Это чистой воды безумие!

– Ладно, – повторил он. – Но нам нужно быть осторожными.

С ощущением тупого ужаса он осознал, что она вовлекает его в опасный заговор.

– Да. Не беспокойся. Я могу устроить так, что мою горничную отошлют, а лакей пьет, он всегда засыпает еще до десяти часов.

– Вот и устрой, – сказал он, чувствуя, что его мутит. – Только выбери безопасный день.

– Безопасный день? – не поняла она.

– Не позже чем через неделю после месячных, – с грубой прямотой сказал Джейми. – Чем ближе к ним, тем меньше вероятность понести.

– О!

Она порозовела, но посмотрела на него с новым, особым интересом.

Они долго смотрели друг на друга и молчали, неожиданно объединенные тем, что их ожидало.

– Я дам тебе знать, – сказала Джинива и, развернув лошадь, поскакала галопом через поле.

Из-под копыт кобылы взметались комья недавно разбросанного навоза.

Чертыхаясь про себя и радуясь тому, что луна еле светит, Джейми проскользнул под лиственницами, пересек открытую лужайку, утопая по колено в водосборе и дубровнике, и оказался прямо под мрачно нависавшей над ним стеной.

Да, вот и свеча в окне – как она и говорила.

Свеча свечой, но Джейми снова пересчитал окна, чтобы не ошибиться.

«Господи, помоги, если я влезу не в то», – мрачно подумал он и, ухватившись за стебель сплошь покрывавшего стену серого плюща, начал подъем.

Шорох листьев звучал в его ушах ураганом, а стебли, хоть и крепкие, поскрипывали и угрожающе провисали под его весом. Ему ничего не оставалось, кроме как карабкаться возможно быстрее, будучи готовым, если какое-то другое окно вдруг отворится, соскочить и скрыться в ночи.

Когда Джейми забрался на балкон, сердце его бешено колотилось и он весь вспотел, несмотря на прохладу ночи. Немного постояв, чтобы отдышаться, под бледными весенними звездами, он уже в который раз мысленно проклял Джиниву Дансени, а потом распахнул балконную дверь.

Видимо, она слышала, как он поднимается по плющу, и ждала его, потому что сразу же встала и двинулась навстречу. Подбородок ее был вздернут, волосы распущены по плечам.

Ее ночная рубашка из тонкой, полупрозрачной ткани с шелковым бантом у горла мало походила на обычный девичий спальный наряд, и Джейми с изумлением понял, что она надела сорочку, предназначенную для первой брачной ночи.

– И все-таки ты пришел.

В ее голосе он уловил нотку торжества, но и легкую дрожь. Значит, до последнего момента она не была в этом уверена.

– У меня не было особого выбора, – отозвался он и повернулся, чтобы закрыть за собой дверь.

– Хочешь вина?

Желая выказать любезность, она подошла к столу, на котором стоял графин с двумя бокалами. Ему оставалось лишь подивиться, как она все это устроила. Впрочем, от вина в данной ситуации отказываться явно не стоило.

Он кивнул и принял из ее рук полный бокал.

Потягивая вино, Джейми искоса поглядывал на Джиниву. Ночная рубашка почти не скрывала ее тела, и теперь, когда он пришел в себя после подъема, его первоначальные опасения насчет того, удастся ли ему исполнить свою часть уговора, полностью исчезли. Даже несмотря на некоторую угловатость, узкие бедра и маленькую грудь, ее сложение было достаточно женственным.

Выпив, он поставил бокал и, решив, что тянуть нет никакого смысла, резко бросил:

– Письмо!

– Потом, – сказала она, поджав губы.

– Сейчас, или я уйду.

И он повернулся к окну, как будто собираясь исполнить свою угрозу.

– Постой!

Джейми обернулся и взглянул на нее с плохо скрываемым раздражением.

– Ты мне не доверяешь? – спросила Джинива, изобразив очаровательную улыбку.

– Нет, – откровенно ответил он.

Она рассердилась и обиженно выпятила нижнюю губку, но Джейми смотрел на нее через плечо, всем своим видом выражая готовность выйти в окно и покинуть спальню.

– Ну ладно, – промолвила Джинива, пожав плечами.

Порывшись в шкатулке с принадлежностями для шитья, она нашла письмо и бросила его на умывальник, стоящий рядом с Джейми.

Он схватил письмо, развернул и, убедившись, что это именно то послание, узнав аккуратный, ровный почерк Дженни, испытал одновременно и злость – оттого, что оно было вскрыто чужой рукой, – и огромное облечение.

– Ну? – нетерпеливо сказала Джинива. – Положи его и подойди сюда, Джейми. Я готова.

Она села на постель, обняв руками колени.

Он застыл, а когда повернулся к ней, устремленный поверх листов взгляд его голубых глаз был холоден как лед.

– Не называй меня так, – сурово произнес он.

Она задрала голову чуть повыше и подняла выщипанные брови.

– Почему? Это же твое имя. Так называет тебя сестра.

Помедлив, он демонстративно отложил письмо в сторону и наклонился, чтобы расшнуровать штаны.

– Я обслужу тебя должным образом, – сказал Джейми, глядя на свои деловито работающие пальцы, – ради моей собственной мужской чести и твоей чести женщины. Но, – он поднял голову и, прищурив глаза, впился в нее взглядом, – но поскольку ты затащила меня в постель, угрожая моей семье, я не позволю тебе называть меня тем именем, которое они мне дали.

Он стоял неподвижно, не спуская с нее глаз. В конце концов Джинива слегка кивнула, виновато опустила глаза и начала чертить пальцем на простыне невидимый узор.

– Как же мне тебя называть? – наконец тихо спросила она.

– Называй меня Алексом. Это тоже мое имя.

Она вновь кивнула. Ее волосы свесились вниз, закрывая лицо, но он заметил, как блеснули ее глаза, когда она бросила взгляд исподлобья.

– Все в порядке, – грубовато бросил он. – Можешь на меня смотреть.

Джейми спустил штаны, скатав вместе с ними и чулки, повесил, аккуратно сложив, на кресло и, чувствуя на себе ее хоть и робкий, но прямой взгляд, начал расстегивать рубашку, а перед тем, как снять ее, повернулся к Джиниве лицом, не желая показывать изуродованную спину.

Девушка тихо ойкнула.

– Что-то не так? – спросил он.

– Нет… просто, я хотела сказать, что не ожидала…

Волосы снова упали ей на лицо, но он успел заметить, как покраснели ее щеки.

– Ты, наверное, раньше не видела обнаженного мужчину? – высказал догадку Джейми.

Блестящая каштановая головка качнулась назад и вперед.

– Ну, – неуверенно пролепетала она, – я видела, только… это не было…

– Что ж, обычно он выглядит немного не так, – будничным голосом произнес Джейми, усаживаясь рядом с ней на кровать, – но если мы с тобой собираемся заняться любовью, он должен быть именно таким.

– Понимаю, – сказала Джинива с сомнением в голосе.

Джейми попытался улыбнуться, чтобы приободрить ее.

– Не бойся. Больше он не станет. И если захочешь дотронуться до него, худого не случится.

По крайней мере, он надеялся на это. Находясь обнаженным так близко от полуодетой девушки, он с трудом сдерживался. Его изголодавшемуся естеству было безразлично, что эта девушка всего лишь эгоистичная сучка и к тому же шантажистка. К счастью, его предложение было отвергнуто, и Джинива чуть отодвинулась к стене, но продолжала глазеть на него. Джейми задумчиво потер подбородок.

– Что тебе известно об… Я хотел спросить, ты хоть знаешь, как это происходит?

Девушка покраснела, но ее взгляд оставался прямым и простодушным.

– Я думаю, так же, как у лошадей.

Джейми кивнул и с внезапной болью вспомнил свою первую брачную ночь. Тогда он тоже считал, что это должно быть как у лошадей. Он прокашлялся.

– Ну, примерно так. Хотя медленнее. И гораздо нежнее, – добавил он, заметив испуг в ее глазах.

– О-о. Это хорошо. Кормилицы и горничные любят рассказывать разные истории о… о том, что бывает, когда люди женятся… и это звучит довольно страшно. – Джинива судорожно сглотнула. – Будет очень больно?

Она внезапно подняла голову и взглянула ему в глаза.

– Мне вообще-то все равно, – храбро продолжила она, – я только хочу знать, чего ожидать.

Неожиданно для себя Джейми почувствовал к ней симпатию. Да, она испорченная, себялюбивая и безрассудная, но у нее есть характер. Для него смелость была не последней добродетелью.

– Надеюсь, будет не очень больно, – ответил он, – если у меня хватит времени подготовить тебя.

«Если я не сорвусь», – подумал он.

– Наверное, это немного похоже на щипок.

С этими словами он ущипнул Джиниву за руку. Она вздрогнула, потерла больное место и улыбнулась:

– Это-то я выдержу.

– Неприятно только в первый раз, – заверил ее Джейми. – Потом будет гораздо лучше.

Чуть поколебавшись, она кивнула, придвинулась к нему и робко протянула руку.

– Можно дотронуться до тебя?

Он подавил готовый вырваться смех.

– По-моему, дорогая, ты должна это сделать, раз мы собираемся заняться тем, о чем ты меня попросила.

Она медленно провела ладонью по его руке, так нежно, что прикосновение щекотало и его кожа покрылась мурашками. Набравшись смелости, она обхватила рукой его предплечье.

– Ты такой… мощный.

Он улыбнулся, но остался неподвижным, предоставив ей возможность исследовать его тело столько, сколько она пожелает. Он почувствовал, как мускулы живота напряглись, когда она погладила его по бедру и робко обрисовала изгиб ягодицы. Ее пальцы приблизились к извилистой, узловатой линии шрама, который проходил по всему его левому бедру, и здесь замерли.

– Все в порядке, – заверил он ее. – Это больше не болит.

Джинива промолчала и легко, без нажима, провела двумя пальцами по всей длине шрама.

Пытливые руки, становясь смелее, скользнули по изгибам его плеч, по спине – и снова замерли. Джейми закрыл глаза и ждал, ощущая ее движения по перемещению ее веса на матрасе. Она передвинулась ему за спину и замерла. Послышался прерывистый вздох, и руки снова с трепетной нежностью коснулись его исполосованной рубцами спины.

– И ты не испугался, когда я сказала, что тебя высекут?

Ее голос прозвучал странно хрипло, но он не шелохнулся и не открыл глаз.

– Нет, – ответил он. – Я теперь вообще мало чего боюсь.

На самом деле Джейми боялся, что не сможет, когда придет время, проявить надлежащую деликатность – его пах уже распирала боль вожделения, и он ощущал отдающееся в висках биение своего сердца.

Она встала с постели и остановилась перед ним. Джейми внезапно поднялся, и она испуганно отступила на шаг, но он удержал ее за плечи.

– Можно теперь мне дотронуться до вас, миледи?

Слова были произнесены шутливым тоном, но прикосновение таковым не было.

Не в силах говорить, Джинива ограничилась кивком.

Джейми обнял ее, прижал к груди и не двигался до тех пор, пока ее прерывистое дыхание не стало ровным. Чувства его были противоречивы. До сих пор он никогда не обнимал женщину, не испытывая любви, хотя бы влюбленности, но здесь ни о чем подобном не могло быть и речи. Если что и имело место, то нежность к ее юности и сочувствие к ее ситуации, сочетавшиеся со злостью из-за того, что она им манипулировала, и страхом перед величиной преступления, которое он намеревался совершить. И над всем господствовало неумолимо нарастающее вожделение, которого он стыдился, но которому не мог противиться. Ненавидя себя, он опустил голову и взял ее лицо в ладони.

Первый поцелуй был коротким и нежным, второй – более настойчивым. Она затрепетала. Джейми неторопливо развязал шнурки ее одеяния, спустил его с ее плеч, а потом поднял ее и положил на постель.

Лежа рядом с ней и обнимая ее одной рукой, другой он ласкал ее груди, давая ей возможность насладиться этими прикосновениями.

– Мужчина должен воздать должное твоему телу, – тихо сказал Джейми, возбуждая по очереди соски легкими круговыми касаниями. – Ибо ты прекрасна.

У нее перехватило дыхание, но потом девушка расслабилась. Он не торопился, двигался как можно медленнее, то поглаживая, то целуя, легко касаясь всего ее тела. Ему не нравилась эта девушка, он не хотел быть здесь, не хотел это делать, но прошло более трех лет с тех пор, как он касался женского тела.

Джейми попытался прикинуть, когда она будет готова, но как, черт возьми, можно это определить? Она раскраснелась и тяжело дышала, но просто лежала рядом, как фарфоровая статуэтка. Чертова девица, неужели она не может дать ему подсказку?

Он взъерошил волосы дрожащей рукой, стараясь справиться со смешанными чувствами, которые охватывали его все сильнее с каждым ударом сердца. Он был зол, испуган и сильно возбужден – все это ему сейчас только мешало. Джейми закрыл глаза и глубоко задышал, пытаясь успокоиться. Нет, конечно, она не могла дать ему понять, ведь ей никогда еще не доводилось иметь дело с мужчиной. Ее хватило на то, чтобы устроить это тайное свидание, вынудить его прийти сюда, но все дальнейшие действия ему следовало предпринимать самому, исходя из собственного опыта.

Он коснулся живота девушки и нежно погладил ее между бедер. Она не раздвинула их для него, но и не сопротивлялась. Промежность ее уже увлажнилась. Может быть, пора?

– Хорошо, – шепнул он ей, – не тревожься, mo chridhe.

Бормоча ей что-то, что могло сойти за успокаивающие слова, он взобрался на нее и коленом раздвинул ей ноги. Он почувствовал, что она вздрогнула, когда жар его тела накрыл ее, и запустил руки в ее волосы, чтобы успокоить, продолжая тихо приговаривать по-гэльски.

«Хорошо, что по-гэльски», – промелькнула отстраненная мысль, ибо он уже сам плохо осознавал, что именно говорит.

Ее маленькие крепкие груди терлись о его грудь.

– Mo nighean, – пробормотал он.

– Подожди минутку, – сказала Джинива. – По-моему… может быть…

От усилия держать себя в руках у него закружилась голова, но он продвигался внутрь медленно, чуть ли не по дюйму.

– Ой! – сказала Джинива, глаза ее расширились.

Джейми охнул и продвинулся чуть глубже.

– Прекрати это! Он слишком большой! Вынь его!

Испуганная Джинива забилась под ним. Ее груди терлись о его грудь, и его собственные соски напряглись.

Она пыталась сопротивляться, Джейми не отпускал ее, хотя и старался делать это деликатно, судорожно подыскивая слова, которые могли бы ее успокоить.

– Прекрати это! – выдохнула Джинива.

– Я…

– Вынь его! – завизжала она.

Он закрыл ей рот рукой и произнес единственное, что смог придумать:

– Нет.

И решительно вошел еще глубже.

Глаза Джинивы округлились, у нее вырвался крик, но он был заглушен его ладонью.

«Семь бед – один ответ!» – вспомнилось ему присловье, как нельзя лучше соответствовавшее ситуации. Пути назад все равно не было, и он сделал то единственное, что мог, – отдался безжалостному ритму собственного тела, вожделеющего невыразимого блаженства.

Джейми потерял представление о действительности и пришел в себя, лишь когда, уже опустошенный, лежал на боку рядом с Джинивой, слыша бешеный стук своего сердца.

С трудом подняв веки и увидев в свете лампы мерцание розовой кожи, Джейми подумал, что нужно посмотреть, не причинил ли он ей слишком много боли. Но, господи, не сейчас. Он снова закрыл глаза, позволив себе просто лежать и дышать.

– О чем… о чем ты думаешь? – нерешительно спросила Джинива.

Ее голос слегка дрожал от потрясения, но в нем не было истеричных ноток. Будучи слишком потрясен и сам, Джейми не заметил нелепости вопроса и в ответ сказал чистую правду:

– Я думал: и чего ради, во имя Господа, мужчины стремятся заполучить в постель девственниц?

Последовало долгое молчание, потом Джинива прерывисто задышала и прошептала:

– Прости. Я не знала, что это причинит боль и тебе.

Он в изумлении открыл глаза и, приподнявшись на локте, уставился на Джиниву, которая смотрела на него, как испуганная молодая лань. Она была бледна и облизывала пересохшие губы.

– Причинит боль мне? – переспросил он, не понимая, в чем дело. – Мне вовсе не было больно.

– Но… – Она наморщила лоб, медленно обводя взглядом его тело. – Мне так показалось. У тебя было зверское лицо, как будто тебе было страшно больно, и ты… ты стонал, как…

– Ах это, – торопливо перебил он ее, прежде чем она успела сообщить о других нелестных наблюдениях за его поведением. – Я не собирался… я хочу сказать, что это обычная манера мужчин, они ведут себя так, когда… делают это, – неловко закончил он.

Ее удивление сменилось любопытством.

– Неужели все мужчины ведут себя так, когда… занимаются этим?

– Да откуда мне… – раздраженно начал Джейми и остановился, внезапно поняв, что на самом деле знает ответ на этот вопрос. – Ну да, – буркнул он, рывком сел и отбросил волосы со лба. – Мужчины – отвратительные животные. Няня наверняка тебе об этом рассказывала. А тебе очень больно?

– Ничего страшного, – ответила Джинива, для пробы подвигав ногами. – Сначала да, было больно, но, как ты и предупреждал, недолго. А сейчас уже почти прошло.

Он вздохнул с облегчением, увидев, что пятно крови на простыне было небольшим, да и боли девушка, похоже, действительно уже не испытывала. Она тем временем опустила руку к промежности и скорчила гримасу отвращения.

– Фу! Липко и гадко!

Джейми бросило в жар от возмущения и неловкости.

– На, возьми, – пробормотал он и потянулся за полотенцем с умывальника.

Джинива, однако, не взяла его, а раздвинула ноги и слегка выгнула спину, очевидно ожидая, что устранением последствий займется он. У него возникло сильное желание засунуть полотенце прямо ей в глотку, но он подавил его, взглянув на письмо. В конце концов, они заключили сделку и свое слово она сдержала.

Джейми намочил салфетку и начал протирать ей промежность с весьма угрюмым видом, но потом доверие, с которым она предоставила себя в его распоряжение, показалось ему даже трогательным, и, деликатно завершив процедуру, он неожиданно для себя коснулся ее лобка легким поцелуем.

– Ну вот и все.

– Спасибо, – сказала Джинива.

Она слегка подвигала бедрами, а потом протянула руку и коснулась его. Джейми лежал неподвижно, ощущая, как ее пальцы скользнули по его груди, задержались у глубокой впадины пупка, а потом нерешительно стали спускаться ниже.

– Ты сказал, что… в следующий раз будет лучше, – прошептала она.

Джейми закрыл глаза и глубоко вдохнул. До рассвета было далеко.

– Думаю, что да, – сказал он и снова растянулся рядом с ней.

– Алекс?

Имя буквально вытянуло его из сна, и ему потребовалось усилие, чтобы ответить.

– Миледи?

Она обняла его за шею и пристроила головку в изгибе его плеча, обдавая грудь теплом своего дыхания.

– Я люблю тебя, Алекс.

Он с трудом пробудился достаточно, чтобы отстранить ее от себя, взял за плечи и поглядел прямо в серые глаза, нежные, как у лани.

– Нет, – сказал он, мягко покачав головой. – Это третье правило. Мы договаривались только на одну ночь, не больше. И ты не должна называть меня по имени. И ты не должна любить меня.

На серые глаза навернулись слезы.

– Но если я ничего не могу с собой поделать?

– То, что ты сейчас чувствуешь, не любовь.

Джейми надеялся, что прав, и ради себя, и ради нее.

– Это всего лишь чувство, которое я пробудил в твоем теле. Чувство сильное и хорошее, но это не то же самое, что любовь.

– А в чем разница?

Он сильно потер лицо руками. Надо же, она еще и философ! Прежде чем ответить, Джейми сделал глубокий вдох.

– Ну, в общем, любовь – это чувство, которое испытываешь только к одному человеку. А то, что ты испытала со мной, ты можешь испытывать с любым мужчиной.

Только к одному человеку. Он решительно отмел в сторону мысль о Клэр и устало наклонился, чтобы продолжить свою работу.

Тяжело приземлившись на клумбу и основательно помяв при этом несколько нежных побегов, Джейми поежился. Этот предрассветный час был не только самым темным, но и самым холодным, и его тело решительно возражало против того, чтобы покидать теплое, уютное гнездышко и отправляться на холод в темноту, будучи защищено от ледяного ветра лишь тонкой рубашкой и штанами.

Он вспомнил теплую розовую щеку, которую, наклонившись, поцеловал перед уходом. Его пальцы еще помнили очертания нежной плоти даже в то время, когда он нащупывал в темноте каменную стену конюшни. Джейми вымотался до крайности, так что подтянуться и перелезть через стену стоило ему немалых усилий, однако о том, чтобы войти через ворота, не могло быть и речи. Ведь их скрип может разбудить Хью, главного конюха.

Прокравшись через внутренний двор, заставленный повозками с сундуками и тюками, уже подготовленными к предстоящему после намеченного на четверг бракосочетания переезду леди Джинивы в дом ее нового господина, Джейми распахнул дверь конюшни и взобрался по лестнице на сеновал. Он улегся на ледяную солому и накрылся одеялом, чувствуя себя совершенно опустошенным.

Глава 15

Несчастный случай

Хэлуотер, январь 1758 года

Как нарочно, в тот день, когда эта новость добралась до Хэлуотера, погода стояла скверная. Штормило. Из-за сильного ливня послеобеденные занятия пришлось отменить, и довольные лошадки стояли внизу в своих стойлах. Они жевали корм, пофыркивали, переступали копытами, и эти мирные, домашние звуки поднимались к сеновалу, где в гнездышке из сена с книгой в руках удобно устроился Джейми Фрэзер.

То была одна из нескольких книг, которые он взял почитать у управляющего имением мистера Гривса, и хотя читать при скудном свете, проникавшем сквозь щели под скатами крыши, было трудно, чтение его захватило.

«Мои губы, которые я подставила ему так, чтобы он не мог уклониться и не поцеловать их, воодушевили его. Теперь, глядя на ту часть его одежды, которая прикрывала главный объект наслаждения, я обнаружила там взбухание и напряжение. Поскольку я зашла уже слишком далеко, чтобы остановиться на пути наслаждения, да, по правде, уже не могла ни сдерживать себя, ни ждать, пока он преодолеет свою стыдливость, то сама украдкой скользнула рукой по его бедру и ощутила возбужденную, затвердевшую плоть».

– Ну и ну! – скептически заметил Джейми, подняв брови и с шуршанием переместившись на сене.

Он, конечно, знал о существовании таких произведений, но, поскольку все книги для Лаллиброха заказывала Дженни, до сих пор ему не доводилось читать что-то подобное. Эти книги вызывали совсем иные чувства, нежели сочинения месье Дефо и Филдинга, но он был не против разнообразия.

«Невероятный размер этого стержня живой плоти, твердой, как слоновая кость, и вместе с тем нежной и бархатистой, в чем она могла соперничать с деликатнейшими местами женского тела, поверг меня в восторженное содрогание. Изысканную, подернутую прожилками белизну этого отростка ничуть не портила поросль курчавых черных волос у основания – напротив, все это вместе составляло самое волнующее и вдохновляющее сочетание. Воистину, то был предмет ужаса и восторга!»

Джейми взглянул на свой пах и хмыкнул, но перевернул страницу. Он был настолько поглощен чтением, что ни раскат грома, ни раздавшийся через некоторое время внизу шум не привлекли его внимания, тем более что звуки голосов приглушались дождем, барабанившим по планкам в нескольких футах над его головой.

– Маккензи!

Зычный оклик снизу наконец дошел до него. Он поспешно поднялся на ноги и, поправляя одежду, направился к лестнице.

– Да?

Свесив голову через край сеновала, Джейми увидел Хью, который как раз собирался окликнуть его снова.

– А, вот ты где.

Хью, морщась, поманил его узловатой рукой. В сырую погоду Хью сильно страдал от ревматизма, а потому всю эту бурю просидел, не высовываясь, в своей каморке рядом с кладовой, где у него была койка. Это время он провел в компании с кувшином такого забористого пойла, что духом его шибало до самого сеновала, а по мере того, как Джейми спускался по лестнице, запах становился еще сильнее.

– Подготовь карету, нужно отвезти лорда и леди Дансени в Эллсмир, – сказал ему Хью, как только его нога ступила на каменные плиты конюшни.

Главный конюх рискованно шатался, тихо икая.

– Прямо сейчас? Ты что, рехнулся, старик? Или просто пьян?

Джейми выглянул в дверь, оставшуюся полуоткрытой позади Хью, и увидел сплошную стену дождя. Как раз в этот миг вспышка молнии высветила четкий рельеф горы, оставив после исчезновения отпечаток на сетчатке. Джейми потряс головой, чтобы прояснить зрение, и тут увидел идущего, пригнувшись под ветром и дождем, через двор кучера Джеффриса. Намокший плащ облепил его со всех сторон.

Да, похоже, поездка – это не пьяная фантазия Хью.

– Джеффрису нужно помочь с лошадьми!

Хью пришлось придвинуться ближе и кричать, чтобы его было слышно в шуме бури. На таком близком расстоянии запах грубого пойла был просто головокружительным.

– Но зачем? Зачем лорду Дансени… вот дерьмо!

Глаза главного конюха были красными и слезились – ждать от него толковых разъяснений явно не стоило. Раздраженно махнув рукой, Джейми протиснулся мимо него и, перемахивая через две ступеньки зараз, снова взбежал по лестнице.

Чтобы накинуть плащ и спрятать в сено книгу (работники конюшни не чтили чужую собственность), ему потребовалось не больше пары минут, после чего он вновь спустился и вышел в ревущую бурю.

Поездка оказалась сущим кошмаром. Порывы ветра достигали порой такой силы, что грозили опрокинуть громоздкий экипаж. Джейми сидел на козлах рядом с Джеффрисом, промокший и продрогший, ибо против такого дождя его плащ был никудышной защитой. К тому же каждые несколько минут ему приходилось спускаться, чтобы вытолкнуть колесо из очередной грязной колдобины.

Впрочем, Джейми почти не замечал физических неудобств путешествия, ломая голову над возможными его причинами. Ясно, что лорд Дансени не отправился бы в такую непогоду по разбитой, раскисшей дороге в Эллсмир без острой необходимости. По всему выходило, что побудить его к этому могло лишь беспокойство о леди Джиниве или ее ребенке.

Узнав из болтовни прислуги, что леди Джинива должна родить в январе, он быстренько отсчитал назад, в очередной раз мысленно обругав Джиниву, и тут же торопливо прочел молитву о ее благополучном разрешении. А потом постарался выбросить это из головы. В конце концов, он был близок с ней всего три раза до ее свадьбы и никакой уверенности тут быть не могло.

Неделю назад леди Дансени уехала в Эллсмир, чтобы быть с дочерью. С той поры она каждый день отправляла домой посланцев за дюжиной вещей, которые она забыла взять с собой и которые ей срочно потребовались, и каждый из них по приезде в Хэлуотер докладывал, что «новостей пока нет». Теперь новости появились, и, очевидно, плохие.

Возвращаясь к переду кареты после последнего сражения с грязью, он увидел испуганное и озабоченное лицо леди Изабель, которая выглядывала из-под слюдяной шторки, прикрывавшей окошко.

– Ой, Маккензи! – пролепетала она. – Скажи, пожалуйста, еще долго?

Чтобы перекрыть шум ветра, дождя и бурлящей воды в сточных канавах по обе стороны, ему пришлось приникнуть к самому окошку.

– Джеффрис говорит, что еще четыре мили, миледи! Часа два, может быть.

«Если эта чертова раздолбанная карета с ее злополучными пассажирами не свалится с Эшнесского моста в озеро Уотенлеф», – добавил он про себя.

Изабель кивнула в знак благодарности и опустила шторку, но он успел заметить, что щеки ее мокрые не столько от дождя, сколько от слез. Змейка тревоги, обвившаяся вокруг сердца, заскользила ниже, скручивая в узел желудок.

Лишь по прошествии трех часов карета въехала во двор Эллсмира. Лорд Дансени выскочил из кареты и, задержавшись на миг, чтобы предложить руку своей младшей дочери, поспешил в дом.

Потребовался еще почти час, чтобы распрячь и протереть лошадей, смыть налипшую грязь с колес кареты, закатить экипаж в каретный сарай и разместить коней в стойлах. Только после этого Джеффрис и Джейми, окоченевшие, усталые и голодные, позволили себе отправиться на кухню Эллсмира отогреться и подкрепиться.

– Бедолаги, вы же совсем посинели от холода! – воскликнула кухарка. – Садитесь сюда, я живо сготовлю горяченького.

Ее нетипичная для поварихи внешность – она была худощавой, с резкими чертами лица – никак не сказалась ни на радушии, ни на кулинарных способностях, ибо в считаные минуты она приготовила и поставила перед ними ароматный омлет с щедрыми порциями хлеба и масла, а заодно и маленький горшочек с джемом.

– Славно, очень даже славно! – заявил Джеффрис, бросив одобрительный взгляд на накрытый стол, после чего подмигнул кухарке и добавил: – Все чудесно, но мне кажется, тут не помешала бы еще капелька чего-нибудь согревающего. Ты ведь сжалишься над продрогшими бедными парнями, дорогая?

То ли ее убедила его ирландская обходительность, то ли вид их насквозь промокшей одежды, с которой капала вода и струился пар, но рядом с мельницей для перца появилась бутылочка домашнего бренди. Джеффрис налил себе большую рюмку и без колебаний выпил ее залпом, причмокнув губами.

– Вот так-то лучше! Давай и ты, парень.

Он передал бутылку Джейми, а сам с удовольствием занялся омлетом и болтовней с женской прислугой.

– Ну и как тут дела? Ребенок-то родился или нет?

– Родился, прошлой ночью, – живо отозвалась помощница кухарки. – Мы всю ночь провели на ногах. Как приехал доктор, велено было греть воду да таскать чистые простыни и полотенца. Забегались все, весь дом вверх тормашками. Но младенец – это еще не все!

– Ладно тебе, – буркнула кухарка, неожиданно помрачнев. – У нас работы невпроворот, а некоторым лишь бы лясы точить. Давай-ка за дело, Мэри Энн: сбегай в кабинет, узнай, может, его милость хочет, чтобы подали что-нибудь еще.

Джейми, вытирая тарелку ломтиком хлеба, заметил, что служанка, ничуть не смутившись упреком, резво удалилась, из чего он сделал вывод, что в кабинете происходило нечто любопытное.

Зато повариха, получив гостей в свое безраздельное распоряжение, тут же и с немалым удовольствием принялась сплетничать.

– Так вот, началось все несколько месяцев назад, когда у леди Джинивы, бедняжки, появились первые признаки. Надо сказать, его милость, как они поженились, души в ней не чаял, пылинки, можно сказать, сдувал. Все для нее делал, что она ни захочет, заказывал из Лондона всякие разности, все время спрашивал, тепло ли ей. Ела все, что душе угодно. Ну просто сам был не свой, его, стало быть, милость. Но потом, когда он узнал, что она ждет ребенка…

Повариха выдержала паузу, и на ее лице появилось загадочное выражение.

Джейми отчаянно хотелось узнать про ребенка: какой он, как себя чувствует. Но поторопить женщину не было никакой возможности, и он подался вперед, всячески выказывая заинтересованность.

– Такое началось! Крики, ругань! Она плачет, а его милость бранит ее такими словами, какие и на конюшне-то говорить стыдно. Вот я и сказала Мэри Энн, когда она сказала мне…

– Выходит, его милость не был рад ребеночку? – нетерпеливо перебил ее Джейми.

К тому времени омлет комом застрял у него где-то за грудиной, и он сделал большой глоток бренди в надежде протолкнуть этот ком в желудок.

Повариха скосила на него блестящий птичий глаз, выгнула бровь, как бы оценивая его смекалку, и хмыкнула.

– Да, парень, ты прав. Вроде бы ему надо радоваться. Да только не тут-то было. Не тут-то было! – многозначительно повторила женщина.

– А почему? – спросил Джеффрис без особого интереса.

– Он сказал, – повариха понизила голос в восторге от скандальности информации, – что ребенок не его!

Джеффрис, опрокинув вторую стопку, презрительно хмыкнул.

– Старый козел с молоденькой козочкой? Оно, конечно, тут всякое может случиться, но откуда его милости знать, чей это ребенок? Он с таким же успехом может быть и от него, и как ни крути, а главнее всего тут слово его леди!

Тонкие губы поварихи растянулись в широкой злорадной улыбке.

– Ну я же не говорю, будто он знал, чей это ребенок, но ведь есть один верный способ узнать, что он не его!

Джеффрис уставился на повариху, откинувшись на спинку стула:

– Что? Ты хочешь сказать, что его милость не способен?

При этой мысли его обветренное лицо расплылось в широкой ухмылке. Джейми почувствовал, как омлет снова поднимается к горлу, и торопливо хлебнул бренди.

– Ну, точно я сказать не могу… – Повариха чопорно поджала губы, но потом добавила: – Но вот горничная мне рассказывала, что простыни с их брачной постели после первой ночи остались такими же белыми, какими их постелили.

Это было уже слишком. Перебив довольный смешок Джеффриса, Джейми с глухим стуком поставил свой стакан и спросил напрямик:

– Ребенок жив?

Кухарка и Джеффрис уставились на него с удивлением, но женщина после короткого замешательства кивнула.

– Ну да, конечно. И к тому же славный здоровый малыш, как я слышала. Я думала, ты уже знаешь об этом. Вот мать его, та, бедняжка, померла.

После этого заявления на кухне воцарилось молчание – известие о смерти отрезвило даже Джеффриса. Он помолчал, торопливо перекрестился, пробормотал: «Господи, упокой ее душу» – и залпом допил свой бренди.

Джейми почувствовал жжение в горле то ли от бренди, то ли от слез. Потрясение и печаль душили его, как будто в глотке застрял моток пряжи, и ему едва удалось прохрипеть:

– Когда?

– Сегодня утром, – ответила кухарка, скорбно качая головой. – Как раз перед полуднем. Бедняжка. Некоторое время думали, что она оправится. После родов, стало быть. Мэри Энн сказала, что она сидит, держит малютку и смеется.

Женщина тяжело вздохнула.

– Но недолго она смеялась, да. Перед рассветом у нее опять открылось кровотечение. Снова вызвали доктора, и он приехал так быстро, как мог, но…

Распахнувшаяся дверь прервала ее. Это была Мэри Энн с широко раскрытыми глазами под чепчиком, она задыхалась от волнения и напряжения.

– Ваш хозяин требует вас! – выпалила она. Взгляд ее метался между Джейми и кучером. – Вас обоих – и немедленно, и, о сэр, – она кивнула на Джеффриса, – он сказал, чтобы вы захватили пистолеты!

Кучер испуганно переглянулся с Джейми, вскочил на ноги и помчался к конюшне. Как всегда, под сиденьем возницы на случай нападения разбойников хранилась пара заряженных пистолетов.

Джеффрису потребовалось всего несколько минут, чтобы найти оружие, и чуть больше времени, чтобы проверить, что затравка не пострадала от сырости. Джейми тем временем схватил за руку переполошившуюся служанку и потребовал, чтобы она немедленно отвела его в кабинет.

Впрочем, поднявшись по лестнице, он уже и сам смог определить нужное место, ибо оттуда доносился разговор на повышенных тонах. Бесцеремонно отстранив Мэри Энн, шотландец замешкался у двери, размышляя, входить ему или подождать Джеффриса.

– Вы имели наглость выдвинуть столь бесстыдные и бессердечные обвинения! – Старческий голос дрожал от гнева и горя. – А ведь моя бедная овечка еще не остыла! Вы подлец, вы трус! Я не допущу, чтобы ее ребенок остался под вашей крышей даже на одну ночь!

– Маленький бастард останется здесь! – хрипло рявкнул Эллсмир, и по его голосу даже неискушенный человек понял бы, что его милость вдребезги пьян. – Хоть он и бастард, по закону он мой наследник и останется со мной! Он куплен, и за него заплачено, и пусть его мать была шлюхой, она, по крайней мере, подарила мне мальчишку.

– Будьте вы прокляты! – Голос Дансени сорвался на яростный визг. – Куплен? Вы… вы… вы смеете намекать…

– Я не намекаю. – Эллсмир, хоть и пьяный, лучше владел собой. – Вы продали мне свою дочь – и могу добавить, надули, – с сарказмом произнес он. – Я заплатил тридцать тысяч фунтов за девственницу с хорошим именем. Первое условие было нарушено, и теперь я смею усомниться и в соблюдении второго.

Через дверь донесся звук наливаемой жидкости, а вслед за этим стук кубка о деревянную столешницу.

– Я бы сказал, что вы изрядно перебрали спиртного, сэр, – сказал Дансени. Голос его дрожал от усилий справиться со своими эмоциями. – Только этому я могу приписать возмутительные, гнусные и нелепые обвинения в адрес моей невинной дочери. А поскольку это так, я забираю своего внука и уезжаю.

– Вот оно как, значит? Вашего внука? – В пьяном голосе Эллсмира прозвучало глумление. – Вы, похоже, чертовски уверены в невинности своей дочери. Нет уж, это отродье не про вашу честь. Она говорила…

Спор оборвался восклицанием и звуком тяжелого падения. Решив больше не ждать, Джейми ринулся в дверь и увидел, что Эллсмир и лорд Дансени сцепились и перекатываются по каминному коврику. Они находились в опасной близости от огня, но в своей слепой ярости ни тот ни другой этого не замечали.

Джейми помедлил, оценивая ситуацию, а потом, уловив подходящий момент, подскочил и рывком поднял своего хозяина на ноги.

– Успокойтесь, милорд, – прошептал он на ухо Дансени, оттаскивая его от пыхтевшего Эллсмира.

Дансени, однако, вновь порывался схватиться с противником.

– Да уймись же ты, старый дурень! – вырвалось сгоряча у Джейми.

Эллсмир был почти таким же старым, как Дансени, но более крепкого сложения и, очевидно, более хорошего здоровья, судя по тому, как он дрался, несмотря на то что был пьян.

Граф, растрепанный и взлохмаченный, шатаясь, поднялся на ноги, не сводя налитых кровью глаз с Дансени. Он вытер слюнявый рот тыльной стороной ладони, жирные плечи дрожали.

– Дерьмо, – процедил он почти обыденным тоном. – Поднять руку… на меня, каково?

Все еще с трудом ловя ртом воздух, он потянулся к веревке колокольчика. В данной ситуации Джейми было уже не до того, останется ли лорд Дансени на ногах. Оставив хозяина, он метнулся вперед и перехватил руку Эллсмира.

– Нет, милорд, – сказал он как можно почтительнее, в то же время удерживая дородного графа медвежьей хваткой и тесня его в другой угол. – Я думаю, было бы… неразумно… вмешивать ваших… слуг.

Поднатужившись, он пихнул Эллсмира в кресло.

– Лучше оставайтесь здесь, милорд.

В комнату с опаской вошел Джеффрис. В каждой руке он держал по пистолету со взведенными курками, а его растерянный взгляд метался между хозяином дома, пытавшимся выбраться из глубин кресла, и собственным хозяином, белым как полотно, с трудом державшимся на ногах.

Джеффрис посмотрел на Дансени в ожидании указаний и, не дождавшись оных, инстинктивно взглянул на Джейми. Тот ощущал страшное раздражение: ему-то с какой стати разбираться в этом? Гостям из Хэлуотера явно следовало уносить ноги, да побыстрее, поэтому пришлось брать инициативу в свои руки.

– Давайте уйдем, милорд.

Он шагнул вперед и оторвал поникшего Дансени от стола, за который тот цеплялся. Но когда Джейми повел высокого худощавого старика к двери, в проеме возникла еще одна фигура.

– Уильям?

При виде сцены в кабинете на круглом, омраченном пережитым горем лице леди Дансени отразилось недоумение. В руках она держала что-то похожее на большой неаккуратный сверток белья.

– Горничная сказала, ты хотел, чтобы я принесла ребенка. Что…

Ее прервал рев Эллсмира. Не обращая внимания на наставленные пистолеты, граф вскочил с кресла и оттолкнул ошеломленного Джеффриса.

– Он мой!

Грубо пихнув леди Дансени к стене, Эллсмир выхватил сверток из ее рук и, крепко прижимая его к груди, отступил к окну. Уже оттуда, дыша тяжело, как загнанный зверь, он бросил на Дансени злобный взгляд и повторил:

– Он мой, слышите!

Сверток громко заверещал, словно протестуя против этого утверждения, и Дансени, увидев своего внука в руках Эллсмира, рванулся вперед с искаженным яростью лицом.

– Отдайте мне его!

– Убирайся к черту, скотина!

С неожиданной прытью Эллсмир увернулся от Дансени, отдернул занавески и одной рукой растворил окно, крепко держа другой плачущего младенца.

– Прочь из моего дома! – задыхаясь, выкрикнул он, открывая окно еще шире. – Прочь! Немедленно! Или я выброшу этого маленького бастарда, клянусь, я сделаю это!

Чтобы подчеркнуть свою угрозу, он вытянул руку с орущим свертком в сторону подоконника и пустой темноты, где в тридцати футах внизу поблескивали мокрые камни внутреннего двора.

Джейми Фрэзер действовал бессознательно, не думая о последствиях, повинуясь лишь инстинкту, который не раз выручал его в сражениях. Он выхватил у остолбеневшего Джеффриса пистолет, развернулся на каблуках и, не прицеливаясь, выстрелил.

За грохотом выстрела последовала гробовая тишина, даже младенец перестал вопить. На лице Эллсмира появилось удивленное выражение, густые брови вопросительно поднялись. Потом он пошатнулся, и Джейми рванулся вперед, заметив с какой-то отстраненной ясностью маленькое круглое отверстие в размотавшейся пеленке – там, где прошла пистолетная пуля.

Он замер как вкопанный на каминном коврике, не обращая внимания на огонь, опалявший задники его сапог, на еще содрогавшееся тело Эллсмира у его ног, на повторяющиеся визгливые вопли леди Дансени. Он стоял, закрыв глаза, дрожа как осиновый лист, не в состоянии ни двигаться, ни даже думать. Стоял, крепко сжимая в объятиях бесформенный, барахтающийся, пищащий сверток, в котором находился его сын.

– Я хочу поговорить с Маккензи. С глазу на глаз.

Леди Дансени смотрелась на конюшне явно неуместно.

Маленькая, пухленькая, в безупречном черном одеянии она выглядела как фарфоровая статуэтка, снятая с надежного, безопасного места на каминной доске, где ей и надлежало красоваться, и невесть как оказавшаяся среди животных и небритых мужчин, где запросто можно разбиться.

Хью, бросив на свою госпожу удивленный взгляд, поклонился, растерянно дернул себя за чуб и убрался в свою каморку рядом с кладовой, оставив Маккензи наедине с леди.

Вблизи впечатление фарфоровой хрупкости усиливалось бледностью ее лица, слегка розоватого лишь у уголков носа и глаз. Она была похожа на очень маленького, но исполненного достоинства кролика, облаченного в траур. Джейми понимал, что следовало бы предложить ей сесть, но сесть здесь было некуда – разве что на кучу сена или перевернутую тачку.

– Сегодня утром состоялся коронерский суд, Маккензи, – сказала она.

– Да, миледи.

Он знал об этом. Об этом знали все, и остальные конюхи все утро держались от него на расстоянии. Не из уважения, а из страха, как держатся подальше от зачумленного. Джеффрис знал, что произошло в гостиной в Эллсмире, а это значило, что знали и все остальные слуги. Но язык никто не распускал.

– Суд постановил, что смерть графа Эллсмира наступила вследствие несчастного случая, явившегося последствием расстройства, – тут она слегка скривилась, – его милости в связи со смертью моей дочери.

В конце фразы ее голос задрожал, но не сорвался. Хрупкая леди Дансени перенесла эту трагедию куда более стойко, чем ее муж; слуги поговаривали, что его милость не встает с постели со времени возвращения из Эллсмира.

– Да, миледи?

Джеффриса вызывали для дачи показаний. Маккензи – нет. Коронерскому суду вообще не был известен факт появления в Эллсмире конюха по имени Маккензи.

Леди Дансени встретилась с ним взглядом. Глаза у нее были светло-голубовато-зелеными, как у ее дочери Изабель, но если у той русые волосы отливали шелковистым блеском, то у матери они потускнели, выцвели, и лишь седые пряди поблескивали серебром под проникавшими сквозь открытую дверь конюшни солнечными лучами.

– Мы признательны тебе, Маккензи, – тихо промолвила она.

– Благодарю вас, миледи.

– Очень признательны, – повторила она, не сводя с него пристального взгляда. – Маккензи ведь не настоящее твое имя, правда? – вдруг спросила она.

– Да, миледи.

Несмотря на полуденное тепло, по спине пробежал холодок. Что могла рассказать леди Джинива своей матери перед смертью?

По-видимому, она почувствовала его напряжение, потому что уголки ее губ приподнялись в ободряющей, как ему показалось, улыбке.

– Полагаю, выяснять твое истинное имя мне пока ни к чему. Но один вопрос я все-таки тебе задам, Маккензи: ты хочешь вернуться домой?

– Домой? – с недоумением переспросил он.

– В Шотландию. Я знаю, кто ты, – сказала она, по-прежнему не сводя с него глаз. – То есть как тебя зовут, мне неизвестно, но я знаю, что ты один из осужденных якобитов, состоящих под надзором Джона. Муж рассказал мне.

Джейми взглянул на нее с опаской, но она не казалась особо расстроенной, во всяком случае не более, чем подобало женщине, только что потерявшей дочь, но все-таки получившей взамен внука.

– Я надеюсь, что вы простите мне этот обман, миледи, – сказал он. – Его милость…

– Хотел оградить меня, – закончила за него леди Дансени. – Да, я знаю. Но Уильям зря беспокоился.

Так оно было или нет, однако при мысли о том, что муж переживает за нее, морщинка между бровями леди слегка разгладилась. Джейми этот неявный признак супружеской привязанности тронул – и уколол неожиданной болью.

– Мы небогаты. Ты понял это из слов Эллсмира, – продолжила леди Дансени. – Хэлуотер погряз в долгах. Впрочем, теперь мой внук – обладатель одного из самых больших состояний в графстве.

Ему нечего было на это сказать, кроме банального «да, миледи», хотя из-за этого он и чувствовал себя сродни попугаю, живущему в большой гостиной. Он видел этого попугая накануне, когда украдкой пробирался на закате через газоны и клумбы к дому, чтобы, когда вся семья соберется к ужину, хоть краешком глаза увидеть нового графа Эллсмира.

– Мы здесь живем очень уединенно, – продолжила она. – Мы редко выбираемся в Лондон, и у моего мужа мало влияния в высших кругах. Но…

– Да, миледи?

До него стало доходить, к чему клонит ее милость, и от волнения сердце ухнуло куда-то в пустоту между ребрами.

– Джон, то есть лорд Джон Грей, происходит из весьма влиятельной семьи. Его приемный отец… впрочем, это не важно.

Она пожала обтянутыми черным крепом плечами, отметая несущественные детали.

– Суть в том, что можно будет воспользоваться значительным влиянием, чтобы освободить тебя от данного тобой слова и ты мог вернуться в Шотландию. Поэтому я и пришла спросить тебя: ты хочешь вернуться домой, Маккензи?

У него перехватило дыхание, как будто кто-то нанес ему сильный удар в солнечное сплетение.

Шотландия! Покинуть этот сырой, болотистый край, вновь ступить на запретную дорогу, но шагать по ней легко и свободно, взбираться оленьими тропами на скалы, вдыхать свежий воздух, сдобренный ароматами утесника и вереска. Вернуться домой!

Перестать быть чужим. Уйти от враждебности и одиночества, приехать в Лаллиброх, увидеть просиявшее от радости лицо сестры, которая бросится ему на шею, ощутить крепкие дружеские объятия Айена, услышать веселые голоса детей, наседающих со всех сторон и тянущих его за одежду.

Уехать – и больше никогда не увидеть и не услышать собственного ребенка.

Он смотрел на леди Дансени с совершенно непроницаемым выражением лица, чтобы она не могла догадаться, какое смятение вызвало у него ее предложение.

Вчера ему удалось-таки полюбоваться спящим в корзинке малышом. Чтобы заглянуть в окно детской на втором этаже, он рискованно пристроился на ветке огромной норвежской ели и напряженно вглядывался сквозь завесу иголок.

Личико ребенка было видно только в профиль, одна пухленькая щечка покоилась на кружевной подушечке. Шапочка во сне слегка сбилась, и он увидел гладкий изгиб крохотной головки, слегка припорошенной бледно-золотистым пушком.

«Слава богу, что не рыжий», – была его первая мысль, и он перекрестился в порыве непроизвольной благодарности.

«Господи, какой же он маленький!»

То была вторая мысль, за которой последовало почти неудержимое желание перебраться с ветки в окно, взять малыша на руки. Эта гладкая, красивой формы головка как раз уместится на его ладони, и в памяти у него останется ощущение крохотного живого тельца, которое он, пусть на миг, прижмет к сердцу.

– Ты крепкий малыш, – прошептал он. – Крепкий, смелый и хорошенький. Но, боже мой, какой же ты крохотный!

Леди Дансени терпеливо ждала. Он почтительно склонил перед ней голову, чувствуя, что, возможно, совершает ужасную ошибку. Но иначе поступить он не мог.

– Я благодарю вас, миледи, но… думаю, я не поеду… пока.

Леди Дансени кивнула. Ничто в ее облике не выдало удивления, лишь одна светлая бровь слегка дрогнула.

– Как пожелаешь, Маккензи. Тебе нужно только попросить.

Она повернулась, словно крохотная фигурка из механических часов, и ушла. Вернулась в мир Хэлуотера, который теперь стал для Джейми в тысячу раз более крепкой тюрьмой, чем когда-либо.

Глава 16

Уилли

К огромному удивлению Джейми Фрэзера, следующие несколько лет оказались для него во многих отношениях едва ли не самыми счастливыми, не считая лет его брака.

Избавленный от ответственности за арендаторов и кого бы то ни было, он отвечал лишь за себя и находившихся на его попечении лошадей, что весьма упрощало жизнь. Кроме того, хотя коронерский суд никаких претензий к нему не имел, Джеффрис проговорился насчет обстоятельств смерти Эллсмира, так что остальные слуги прониклись к Джейми почтением, но держались на расстоянии и в приятели не набивались.

Еды было вдоволь, имеющаяся одежда позволяла ему не мерзнуть и выглядеть прилично, а приходившие с оказией письма из дома заверяли его, что и там дела обстоят хорошо.

Среди преимуществ тихой жизни в Хэлуотере было и то, что неожиданно для него, как-то само по себе восстановилось их приятельство с лордом Джоном Греем. Майор, как и обещал, каждые три месяца наведывался во владения Дансени, но по отношению к Фрэзеру проявлял учтивую сдержанность и поначалу ограничивался лишь официальными вопросами, диктовавшимися правилами надзора.

Мало-помалу Джейми понял, что имела в виду леди Дансени, предлагая отпустить его.

«Джон, то есть лорд Джон Грей, происходит из весьма влиятельной семьи. Его приемный отец… в общем, это не важно», – сказала тогда она.

Однако на самом деле это имело огромное значение: Джейми не отправился за океан на почти рабскую каторгу в Америке не по милости его величества, а благодаря влиянию Джона Грея.

И поступил майор так не из желания унизить Джейми положением слуги, наоборот, будучи совершенно чужд злорадству и мстительности, сделал для шотландца самое большее, что было возможно на тот момент. Освободить государственного преступника он, естественно, не мог, но максимально облегчил условия его несвободы, предоставив бывшему узнику воздух, свет и лошадей. Это потребовало от него усилия, но он сделал это.

Во время очередного визита майора Джейми дождался, когда Грей останется один. Джон стоял, любуясь статью крупного гнедого мерина, и Фрэзер тихо остановился рядом, прислонившись к изгороди. Несколько минут они оба молча смотрели на лошадь.

– Ход королевской пешкой, – наконец негромко проговорил Джейми, не переводя взгляда.

Он почувствовал, как Грей встрепенулся в удивлении и скосил на него серые глаза, но головы не повернул. Потом деревянная изгородь скрипнула под его рукой – Грей повернулся и оперся на ту же ограду.

– Конь королевы бьет слона, – отозвался майор.

Голос его прозвучал чуть более хрипло, чем обычно.

С тех пор Грей заглядывал на конюшни всякий раз во время своих визитов и проводил время в разговорах, примостившись на грубо сколоченном табурете Джейми. Шахматной доски у них не было, а по памяти они играли редко, но разговоры затягивались допоздна – это была единственная связь Джейми с внешним миром за пределами Хэлуотера и маленькое удовольствие, которое они оба с нетерпением предвкушали.

Помимо всего прочего, у него был Уилли.

Хэлуотер славился лошадьми, и, прежде чем мальчик научился крепко стоять на ногах, дедушка посадил внука на пони и прокатил вокруг загона. К тому времени, когда Уилли исполнилось три года, он уже ездил верхом самостоятельно – правда, под бдительным присмотром конюха Маккензи.

Уилли был крепким, храбрым, славным мальчуганом, с такой ослепительной улыбкой, что ею, наверное, можно было приманивать птиц с деревьев. А еще он был здорово избалован. Девятый граф Эллсмир, единственный наследник Эллсмира и Хэлуотера, не имевший ни отца, ни матери, которые могли бы держать его в узде, частенько вел себя капризно и дерзко с бабушкой и дедушкой, которые в нем души не чаяли, и со своей молодой тетушкой, и, уж конечно, со всеми слугами. Со всеми, кроме Маккензи.

Правда, Джейми опасался, что это до поры до времени. До сих пор угрозы не разрешить мальчику помогать ему с лошадьми хватало, чтобы тот мигом забывал обо всех капризах, но конюх Маккензи всерьез задумывался о том, что юному негоднику, для его же пользы, не помешало бы преподать урок.

Если сам он в детстве и позволял себе заговорить с женщиной так, как говорил Уилли со всеми подряд, от тетушки до служанок, то ему тут же здорово доставалось от любого оказавшегося рядом родственника мужского пола, что немало способствовало воспитанию в нем должной галантности. Неудивительно, что желание затащить мальчишку в пустые ясли и попытаться исправить его манеры возникало все чаще.

Но и большей радости, чем Уилли, у Джейми не было. Мальчик обожал Маккензи, и чем больше подрастал, тем больше времени проводил в его компании: катался на крупных тягловых лошадях, когда они таскали тяжелый каток по горным полям, и храбро устраивался на возах с сеном, спускавшихся летом с верхних лугов.

Однако это безмятежное существование оказалось под угрозой, усиливавшейся с каждым месяцем. По иронии судьбы она исходила от самого Уилли, и тут уж Джейми ничего не мог поделать.

– Какой симпатичный мальчик, просто нет слов! И какой славный наездник! – заметила леди Грозир, стоявшая на веранде с леди Дансени и восхищавшаяся тем, какие кренделя выделывал Уилли на пони, кружа по лужайке.

Бабушка Уилли рассмеялась, с любовью глядя на мальчика.

– О да! Он любит своего пони. Нам стоит больших трудов загнать его домой на обед. А еще больше он любит своего конюха. Мы шутим порой, что он столько времени проводит с Маккензи, что даже стал походить на Маккензи!

Леди Грозир, которая до сего момента, естественно, вовсе не замечала конюха, теперь посмотрела в сторону Маккензи.

– А ведь вы правы! – воскликнула она с явным удивлением. – Только посмотрите, у Уилли тот же наклон головы, тот же разворот плеч! Как забавно!

Джейми почтительно поклонился дамам, но почувствовал, что его прошиб холодный пот.

Он предпочитал закрывать глаза на то, что сходство становится заметным не только ему одному. В младенчестве Уилли был пухленьким, круглолицым и вообще никого не напоминал. По мере того как мальчик подрастал, пухлость со щек и подбородка исчезла, и хотя нос его еще был ребяческой кнопкой, намек на высокие, широкие скулы стал очевиден. Глаза, опушенные густыми черными ресницами, приобрели глубокий темно-голубой цвет и казались чуточку раскосыми.

Когда дамы ушли в дом и Джейми убедился, что за ним никто не наблюдает, он украдкой провел рукой по лицу. Неужели сходство так бросается в глаза? Волосы у Уилли мягкие, светло-каштановые, с едва заметным золотистым блеском – уж они-то унаследованы от матери. А как насчет этих большущих, просвечивающих ушей – неужели его собственные уши так торчат?

Беда была в том, что Джейми Фрэзер уже несколько лет толком не видел собственного отражения. У конюхов зеркал, понятное дело, не водилось, а общества служанок, у которых можно было бы разжиться зеркальцем, Джейми старательно избегал.

Подойдя к корыту с водой, он словно невзначай склонился над ним, сделав вид, будто его внимание привлекла скользящая по поверхности водомерка. Из колеблющегося водяного зеркала, испещренного сенной трухой, водомерками и плавунцами, пересекавшими и рябившими воду во всех направлениях, на него смотрело собственное отражение.

Он сглотнул и увидел, как пошевелилось отражение его горла. Сходство было, конечно, не полным, но определенно имелось. И не только, как справедливо заметила леди Грозир, в посадке головы и развороте плеч, но прежде всего в глазах. Такие же глаза были у его отца Брайана и у его сестры Дженни. Как только кости мальчика окрепнут, как только по-детски курносый нос вытянется и станет прямым, а скулы сделаются еще шире – сходство станет несомненным для каждого.

Джейми выпрямился, отражение в корыте исчезло, а он долго стоял, обратив невидящий взор к конюшне, бывшей на протяжении нескольких последних лет его домом. Стоял июль, солнце припекало вовсю, но холод сковал пальцы Джейми и пробежал дрожью по спине.

Пора вернуться к разговору с леди Дансени.

К середине сентября все устроилось. За день до этого Джон Грей привез официальный документ о прощении. Джейми скопил небольшую сумму денег, которых должно было хватить на дорожные расходы, и леди Дансени подарила ему приличную лошадь. Осталось только попрощаться с Хэлуотером – и Уилли.

– Завтра я уезжаю, – сказал Джейми как бы между прочим, не отрывая глаз от копыта гнедой кобылы.

Пол был усыпан грубой черной стружкой от стертого ороговелого нароста.

– А куда ты едешь? В Дервентуотер? Можно, я поеду с тобой?

Уильям, виконт Дансени, девятый граф Эллсмир, соскочил с края яслей и приземлился с глухим стуком, отчего гнедая прянула и фыркнула.

– Не делай этого, – машинально сказал Джейми. – Разве я не говорил тебе вести себя потише рядом с Милли? Она пугливая.

– Почему?

– Ты бы тоже стал пугливым, прижми я тебе колено.

Он вытянул руку и ущипнул мальчика как раз над коленом. Уилли пискнул, отпрянул и рассмеялся.

– А можно мне поездить на Милли, пока тебя не будет, Мак?

– Нет, – терпеливо ответил Джейми который раз за день. – Я тебе тысячу раз говорил, что пока она слишком велика для тебя.

– Но мне хочется поездить на Милли!

– Я слышал.

– Тогда оседлай ее для меня! Сейчас!

Девятый граф Эллсмир высокомерно задрал голову, но вызов в его глазах как-то померк, когда он перехватил холодный взгляд Джейми. Фрэзер медленно поставил вниз копыто лошади, так же неспешно поднялся, подбоченился, выпрямившись во весь свой рост, и, взглянув с высоты шести футов четырех дюймов на графа, едва дотягивавшего до трех футов шести дюймов, тихо, но твердо сказал:

– Нет.

– Да! – Уилли затопал ножкой по усыпанному сеном полу. – Ты должен делать то, что я тебе скажу!

– Нет, не должен.

– Должен, должен!

– Нет, я…

Покачав головой так, что рыжие волосы разметались вокруг ушей, Джейми поджал губы, потом присел на корточки перед мальчиком.

– Послушай меня, – сказал он. – Я не должен делать то, что ты говоришь, потому что я больше не служу здесь конюхом. Я же сказал тебе: завтра я уезжаю.

На лице Уилли отразилось полное недоумение, и даже веснушки на носу потемнели.

– Ты не можешь! – сказал он. – Ты не можешь уехать.

– Приходится.

– Нет!

Маленький граф сжал челюсти, отчего действительно сделался очень похожим на прапрадедушку со стороны отца. Джейми возблагодарил судьбу за то, что никто в Хэлуотере никогда не видел Саймона Фрэзера, лорда Ловата.

– Я не позволю тебе уехать!

– Увы, милорд, тебе уже сказано, что позволять или не позволять мне что-то больше не в твоей воле, – решительно ответил Джейми; его печаль от предстоящей разлуки несколько смягчилась тем, что он наконец мог сказать мальчику то, что хотел.

– Если ты уедешь… – Уилли беспомощно огляделся по сторонам, ища, чем бы пригрозить, и ухватился за первое попавшееся. – Если ты уедешь, – повторил он более уверенно, – я буду визжать, кричать и пугать всех лошадей!

– Только попробуй пискни, маленький негодник, и я хорошенько тебя отшлепаю!

Уже не связанный обязательствами своего положения и всерьез встревоженный мыслью о том, что этот избалованный паршивец, пожалуй, и вправду напугает породистых и ценных лошадей, Джеймс не на шутку рассердился.

От злости маленький граф вытаращил глаза и покраснел. Он набрал полную грудь воздуха, а потом развернулся и помчался по конюшне, оглашая ее воплями и размахивая руками.

Миллз Флер, уже нервничавшая из-за того, что ей опиливали копыта, с громким ржанием вскинулась на дыбы. Ее нервозность передалась лошадям в соседних стойлах, откуда доносились пронзительное ржание и удары копытами; Уилли выкрикивал все бранные слова, которые знал, – запас немалый – и яростно пинал ногами дверцы стойл.

Джейми удалось подхватить узду Миллз Флер и с трудом вывести кобылу наружу, не причинив вреда ни себе, ни лошади. Он привязал ее к изгороди загона, а потом направился обратно на конюшню, чтобы разобраться с Уилли.

Граф вопил во всю мощь мальчишеских легких, выкрикивая ругательства, которые мальчику из хорошей семьи знать вроде бы не полагалось.

Не говоря ни слова, Джейми схватил мальчишку за шиворот, оторвал от земли, отнес, брыкающегося и извивающегося, к колоде, которую использовал для подковки лошадей, сел, перебросил графа через колено и раз пять или шесть основательно шлепнул по заднице. Потом рывком поставил Уилли на ноги.

– Я ненавижу тебя!

Раскрасневшееся лицо было в разводах слез, сжатые кулачки дрожали от ярости.

– Что ж, я тоже от тебя не в восторге, маленький бастард! – отрезал Джейми.

Уилли напрягся и побагровел.

– Я не бастард! – выкрикнул он. – Нет! Забери свои слова обратно! Никто не может называть меня так! Забери свои слова обратно, я сказал!

Джейми в шоке уставился на мальчика. Значит, был разговор и Уилли услышал его. Он слишком долго тянул с отъездом.

Шотландцу пришлось сделать глубокий вдох, потом еще один в надежде, что его голос не будет дрожать.

– Я беру свои слова назад, – тихо сказал он. – Мне не следовало называть вас так, милорд.

Ему хотелось встать на колени и обнять мальчика или взять его на руки и прижать к своему плечу, но это было бы непозволительной вольностью со стороны конюха, пусть бывшего, по отношению к графу, хоть и юному.

Тем более что Уилли знал, как должен вести себя граф: он усиленно шмыгал носом, стараясь сдержать слезы, и пытался утереть лицо рукавом.

– Позвольте мне, милорд, Джейми все-таки опустился на колени и нежно вытер лицо мальчика своим грубым носовым платком. Глаза Уилли смотрели на него, покрасневшие и печальные.

– Ты правда должен уехать, Мак? – тихо спросил он.

– Да, должен.

Джейми заглянул в темно-голубые глаза, до боли в сердце похожие на его собственные, и неожиданно ему сделалось безразлично, правильно ли это и увидит ли кто. Он резко притянул мальчика к себе и крепко прижал к груди так, чтобы лицо Уилли уткнулось в плечо и сын не увидел слез, которые падали на его густые шелковистые волосы.

Уилли обнял его за шею, прильнул к нему, и Джейми ощутил, как маленькое упругое тело дрожит от подавляемых рыданий. Он гладил Уилли по узкой спине, разглаживал ему волосы и бормотал по-гэльски слова утешения.

Наконец он разнял руки мальчика и мягко отстранил его.

– Пойдем со мной в мою комнату, Уилли, я дам тебе кое-что на память.

Он давно уже переехал с сеновала, заняв каморку отошедшего от дел пожилого главного конюха Хью. Комнатушка у кладовки была крохотной и очень скромно обставленной, но имела два преимущества – тепло и уединение.

Кроме койки, табурета и ночного горшка там имелся маленький столик, на котором лежало несколько его книг, большая свеча в глиняном подсвечнике и свеча поменьше, толстая и приземистая, которая стояла сбоку перед статуэткой Богоматери. Фигурка, присланная ему Дженни, была деревянной, недорогой, но ее изготовили во Франции, и весьма искусно.

– А для чего эта маленькая свечка? – спросил Уилли. – Бабушка говорит, что только вонючие паписты жгут свечи перед языческими образами.

– Значит, я и есть вонючий папист, – сказал Джейми с кривой ухмылкой. – Однако это не языческий образ, это статуэтка Девы Марии.

– Правда? – Это заинтересовало мальчика. – А почему паписты жгут свечи перед статуями?

Джейми запустил руку в волосы.

– Ну как тебе сказать… может быть, это способ молиться – и помнить. Ты зажигаешь свечу, читаешь молитву и вспоминаешь тех, кого любишь. И пока свеча горит, пламя запоминает их для тебя.

– А кого ты вспоминаешь?

Уилли поднял на него глаза. Он все еще оставался растрепанным и взъерошенным, но любопытство заставило забыть о недавнем огорчении.

– О, очень многих. Моих родных, живущих в горной Шотландии: сестру и семью, друзей, мою жену.

А иногда свеча горела в память о юной и безрассудной девушке по имени Джинива, но этого он говорить не стал.

Уилли наморщил лоб.

– У тебя нет жены.

– Нет. Больше нет. Но я всегда ее помню.

Уилли протянул короткий палец и осторожно коснулся маленькой фигурки. Руки Девы были приветливо протянуты, прелестное лицо выражало материнскую нежность.

– Я тоже хочу быть вонючим папистом, – решительно заявил Уилли.

– Тебе нельзя! – воскликнул Джейми, одновременно удивленный и растроганный. – Твои бабушка и тетя сойдут с ума.

– А у них пойдет изо рта пена, как у той бешеной лисы, которую ты убил? – деловито осведомился Уилли.

– Я бы не удивился, – сухо ответил Джейми.

– Хочу в паписты! – Личико Уилли выразило решимость. – Я не скажу бабушке или тете Изабель, я никому не скажу. Пожалуйста, Мак! Пожалуйста, разреши мне! Я хочу быть таким, как ты!

Джейми заколебался: он был тронут искренним порывом мальчика, и ему неожиданно захотелось оставить своему сыну что-то большее, чем резную деревянную лошадку, которую он сделал в качестве прощального подарка. Он попытался вспомнить, что рассказывал им отец Макмуррей в школе о крещении. В крайнем случае и если рядом нет священника, обряд может совершить и верующий мирянин.

Пожалуй, было бы натяжкой назвать эту ситуацию крайним случаем, но… Повинуясь неожиданному порыву, он нагнулся за кувшином с водой, который держал на подоконнике.

Глаза, так похожие на его собственные, были широко открыты и серьезны. Джейми осторожно отвел шелковистые каштановые волосы назад с высокого лба. Он окунул в воду три пальца и тщательно начертил крест на лбу мальчика.

– Я нарекаю тебя Уильям Джеймс, – произнес он тихо, – во имя Отца, Сына и Святого Духа. Аминь.

Уилли поморгал, скосил глаза, когда капелька воды скатилась с носа. Он высунул язык, чтобы поймать ее, и Джейми невольно рассмеялся.

– Почему ты называл меня Уильямом Джеймсом? – с любопытством спросил Уилли. – Мои другие имена Кларенс Генри Джордж.

Он скорчил рожицу: очевидно, имя Кларенс было ему не по душе.

Джейми спрятал улыбку.

– При крещении ты получаешь новое имя. Джеймс – это твое особое папистское имя. Это и мое имя.

– Правда? – обрадовался Уилли. – Теперь я вонючий папист, как и ты?

– Да, насколько я в этом разбираюсь.

Он улыбнулся Уилли и, поддавшись другому порыву, потянулся за ворот своей рубашки.

– На. Сохрани и это. На память обо мне.

Он аккуратно надел Уилли через голову четки из букового дерева.

– Только смотри никому этого не показывай, – предупредил он. – И ради бога, никому не говори, что ты папист.

– Не скажу, – пообещал Уилли. – Ни единой душе.

Он запихнул четки под рубашку и пригладил ее, желая убедиться, что они незаметны.

– Хорошо.

Джейми протянул руку и на прощание взъерошил Уилли и без того растрепанные волосы.

– А теперь тебе лучше бы поспешить, чтобы не опоздать к чаю.

Уилли пошел было к двери, но на полпути остановился, неожиданно снова расстроившись, и прижал руку к груди.

– Ты сказал, чтобы я хранил это в память о тебе! Но мне нечего подарить тебе на память обо мне!

Джейми слегка улыбнулся. Сердце его сжалось так, что он сомневался, сможет ли вымолвить хоть слово, но все же ему это удалось.

– Не переживай, – сказал он. – Я буду помнить о тебе.

Глава 17

Чудовища

Лох-Несс, август 1968 года

Прищурившись, Брианна отвела назад подхваченную ветром яркую паутину волос.

– Я почти забыла, как выглядит солнце, – сказала она, всматриваясь в солнечный диск, сиявший с непривычной свирепостью над темными водами Лох-Несса.

Ее мать с наслаждением потянулась, радуясь легкому ветерку.

– Не говоря уже о том, каков свежий воздух. Я чувствую себя как поганка, которая неделями растет в темноте, – этакая хлипкая и бледная.

– Из вас обеих вышли бы прекрасные ученые, – сказал Роджер и при этом усмехнулся.

На самом деле вся троица пребывала в прекрасном настроении. После напряженной и упорной работы над тюремными архивами, в результате которой поиски сузились до Ардсмура, им наконец улыбнулась удача. Архивы Ардсмура оказались, с одной стороны, весьма полными, а с другой (по сравнению с большинством других подобных архивов) – удивительно четко организованными. В качестве тюрьмы Ардсмур просуществовал всего пятнадцать лет. После того как силами заключенных якобитов он был обновлен и перестроен, его превратили в гарнизонную крепость, узников же перевели для отбывания наказания в другие места. Бо́льшую их часть отправили в американские колонии.

– Никак не возьму в толк, почему Фрэзера не отправили в Америку с остальными, – сказал Роджер.

По этому поводу он даже слегка запаниковал, снова и снова просматривая список заключенных, переведенных из Ардсмура, изучая имена одно за другим, почти буква за буквой, и не находя среди них Фрэзера. Он был уверен, что Джейми умер в тюрьме, и его бросало в дрожь при одной мысли о том, как сказать об этом матери и дочери Рэндолл, пока, перевернув страницу, он не увидел отметку о направлении Фрэзера в место под названием Хэлуотер.

– Я не знаю, – отозвалась Клэр, – но очень удачно, что не отправили. Он… он был, – быстро поправилась она, но недостаточно быстро, и Роджер успел заметить оговорку, – сильно подвержен морской болезни. – Она указала на слегка волнующуюся поверхность озера. – Даже плавание по такой спокойной воде могло заставить его позеленеть.

– А ты страдаешь от морской болезни? – спросил Роджер, с интересом взглянув на Брианну.

Девушка покачала головой, и рыжие волосы разметались по ветру.

– Нет. – Она погладила свой голый живот. – Кованое железо.

Роджер рассмеялся.

– Значит, можно покататься по озеру. В конце-то концов, у тебя каникулы.

– Правда? Это было бы здорово. А рыба здесь водится?

Брианна прищурила глаза от солнца, с надеждой глядя на темную гладь озера.

– Конечно. Я много раз ловил в Лох-Нессе лосося и угрей, – заверил ее Роджер. – Итак, отправляемся в Друмнадрохит и там, на пристани, наймем лодку.

Поездка в Друмнадрохит удалась как нельзя лучше. Стоял один из тех ясных, солнечных летних деньков, которые побуждают великое множество туристов в августе и сентябре устремляться в Шотландию. Съеденный им сытный завтрак, приготовленный Фионой, и добрый ланч, дожидающийся в корзинке, а главное, общество Брианны Рэндолл, чьи длинные волосы развевались на ветру, убеждали Роджера в том, что мир устроен наилучшим образом и все в нем идет как надо.

И о результатах их исследования он мог позволить себе говорить с удовлетворением. Для этого ему пришлось взять в колледже дополнительный отпуск на летний семестр, но дело того стоило.

Когда он нашел запись о высылке Джеймса Фрэзера, ему потребовалось еще две недели упорной работы и расследований – вместе с Бри они даже съездили на выходные в Озерный край, – но завершились поиски обнаружением того, при виде чего Брианна взвизгнула от восторга, нарушив чопорную тишину читального зала библиотеки Британского музея. Им пришлось удалиться в сопровождении волн ледяного осуждения, но находка была бесценной.

Королевский акт о помиловании, заверенный печатью Георга Третьего, датированный тысяча семьсот шестьдесят четвертым годом, на котором значилось имя Джеймса Алекса Маккензи Фрэзера.

– Мы подбираемся все ближе, – радостно объявил Роджер, разглядывая фотокопию акта о помиловании. – Мы уже чертовски близко!

– Близко? – переспросила Брианна, но потом отвлеклась, увидев, что подъезжает их автобус, и разговор на эту тему не продолжила.

Зато Роджер поймал на себе взгляд Клэр: она знала, что он имел в виду.

В какой бы степени ни занимало происходящее Брианну, Клэр оно затрагивало несравненно сильнее. Ведь это она, ступив в круг камней на Крэг-на-Дун в тысяча девятьсот сорок пятом году, исчезла, провалившись в прошлое и оказавшись в тысяча семьсот сорок третьем. Прожив с Джейми Фрэзером почти три года, Клэр вернулась, пройдя сквозь те же камни, в апреле тысяча девятьсот сорок восьмого года, то есть спустя почти три года после исчезновения.

Из всего этого следовало – если допустить как возможность, что ей захочется снова вернуться в прошлое через камни, – она, скорее всего, окажется там спустя двадцать лет после своего исчезновения оттуда, в тысяча семьсот шестьдесят шестом году. А нам теперь точно известно, что за два года до тысяча семьсот шестьдесят шестого Джейми Фрэзер был жив и здоров. Если он прожил еще два года и если Роджер сумеет найти его…

– Вот, смотри! – неожиданно прервала Брианна ход его размышлений. – «Лодки напрокат».

Она указала на табличку в окне паба на пристани, и Роджер направил машину на свободное место парковочной стоянки, больше не думая о Джейми Фрэзере.

– Интересно, почему мужчинам-коротышкам так нравятся высокие женщины?

Голос Клэр за спиной Роджера эхом повторил его собственные мысли с удивительной точностью – и не в первый раз.

– Может быть, синдром мотылька, летящего на огонь? – предположил Роджер, нахмурившись при виде того, как восхищенно смотрел на Брианну маленький бармен.

Они с Клэр стояли перед стойкой, дожидаясь, пока клерк выпишет квитанцию, в то время как Брианна покупала кока-колу и коричневый эль к их ланчу.

Молодой бармен, который доходил Брианне примерно до подмышек, лез из кожи вон, предлагая маринованные яйца и ломтики копченого языка и при этом не сводя с возникшей перед ним богини восторженного взгляда. Судя по смеху, Брианна находила молодого человека забавным.

– Я всегда говорила Бри, чтобы она не связывалась с коротышками, – сказала, глядя на это, Клэр.

– Правда? – сухо спросил Роджер. – Что-то я не заметил, чтобы вы очень преуспели, давая материнские советы.

Клэр рассмеялась, не обращая внимания на то, что он слегка надулся.

– Ну да, в общем, я этим не злоупотребляла. Но когда дело касается столь важного вопроса, поневоле вспомнишь о материнском долге.

– Что-то не так с низкорослыми мужчинами? – осведомился Роджер.

– Не добившись своего, они, как правило, становятся противными. Ну словно мелкие собачонки, сообразительные и пушистые, но стоит их рассердить, и они, скорее всего, больно цапнут за лодыжку.

Роджер рассмеялся.

– Это наблюдение – результат многолетнего опыта, как я полагаю?

– Верно. Я никогда не встречала дирижера оркестра ростом более пяти футов, и практически все они являли собой образчики порочности. Зато высокие мужчины… – Она слегка улыбнулась, окидывая взглядом его фигуру ростом шесть футов три дюйма. – Высокие мужчины почти всегда отличаются нежностью и деликатностью.

– Нежностью, говорите? – произнес Роджер, скользнув оценивающим взглядом по бармену, нарезавшему для Брианны заливное из угря.

На лице девушки отразилась настороженность и недоверие, но она наклонилась вперед и, наморщив нос, взяла предложенный на вилке кусочек.

– Нежностью к женщинам, – продолжила свою мысль Клэр. – Я всегда считала, это потому, что они понимают: им ничего не нужно доказывать. И так совершенно очевидно, что они могут делать что угодно, хотите вы от них этого или нет. Им незачем стараться это доказывать.

– Тогда как низенький мужчина… – подсказал Роджер.

– Тогда как коротышка знает, что он ничего не может сделать, пока ему не позволят. Осознание этого его бесит, вот он и старается все время что-то делать, лишь бы доказать, что он на это способен.

– Ммфм.

Роджер произвел шотландский горловой звук, который означал одновременно и одобрение проницательности Клэр, и нежелание признавать за барменом права доказывать Брианне что бы то ни было.

– Спасибо, – поблагодарил он клерка, подавшего ему через стойку квитанцию. – Бри, ты готова?

Озеро было спокойным, а клев вялым, но находиться на воде было приятно: августовское солнышко грело спины, с ближнего побережья ветерок доносил запах малинника и нагретых солнцем сосен. Подкрепившись снедью из корзинки, все почувствовали, что их клонит в сон, и вскоре Брианна свернулась клубочком на носу лодки и заснула, уткнув голову в куртку Роджера. Клэр сидела на корме, жмурясь, моргая, но все же не поддаваясь дреме.

– А как насчет низеньких и высоких женщин? – спросил Роджер в продолжение их предыдущего разговора, неспешно подгребая веслом. Он бросил взгляд через плечо на длинные ноги Брианны, которые она неловко подогнула под себя. – К ним относится то же самое? Раз маленькие, значит, противные?

Клэр задумчиво покачала головой.

– Нет, я бы так не сказала. По моему разумению, женский характер зависит не от роста, а от отношения к мужчине. Смотрит ли женщина на любого из них как на врага или просто как на мужчину, то есть скорее с приязнью.

– О, так это имеет отношение к освобождению женщин?

– Вовсе нет, – возразила Клэр. – Точно такие же модели поведения, какие мы наблюдаем сейчас, я видела между мужчинами и женщинами в тысяча семьсот сорок третьем году. Какие-то различия, безусловно, существуют, но они связаны в большей степени с тем, как ведут себя представители разных полов, чем с тем, как они друг к другу относятся.

Она устремила взгляд на темные воды озера, прикрывая глаза рукой. Может быть, она высматривала, нет ли бобров и плавающих бревен, но Роджеру показалось, что ее взгляд устремлен чуть дальше утесов на противоположном берегу.

– Вам нравятся мужчины, верно? – тихо спросил он. – Высокие мужчины.

Она улыбнулась, не глядя на него:

– Один из них.

– И вы отправитесь туда, если мне удастся его найти?

Он положил весла, внимательно всматриваясь в нее.

Прежде чем ответить, Клэр глубоко вздохнула. От ветра ее щеки раскраснелись, белая блузка обтягивала фигуру, подчеркивая высокую грудь и стройную талию.

«Слишком молода, чтобы быть вдовой, – подумал Роджер. – Слишком красива, чтобы оставаться одинокой».

– Я не знаю, – ответила она неуверенно. – Мысль об этом или, вернее, мысли об этом – да, меня посещают! С одной стороны, найти Джейми, а с другой… снова пройти через это.

Она поежилась и закрыла глаза.

– Это невозможно описать, понимаете? – продолжила Клэр, погруженная в себя, словно перед ее внутренним взором маячило кольцо стоячих камней на Крэг-на-Дун. – Ужасно, да, но ужас этого рода отличен от любого другого, так что рассказать и впрямь невозможно. – Она открыла глаза и с невеселой улыбкой добавила: – Это все равно что пытаться рассказать мужчине, каково рожать ребенка. Разумеется, то, что это больно, до него дойдет, но отсутствие сколь бы то ни было схожего опыта не позволит ему проникнуться этим по-настоящему.

Сравнение позабавило Роджера, и он хмыкнул:

– Вот оно что? Но по-моему, тут все-таки есть некоторая разница. Знаете, я ведь слышал эти чертовы камни.

Он невольно поежился. Воспоминание о той ночи три месяца назад, когда Джилиан Эдгарс прошла через камни, было не из приятных. Оно приходило к нему в ночных кошмарах. Вот и сейчас Роджер усиленно налег на весла, стараясь его отогнать.

– Как будто тебя разрывает на части, верно? – спросил он, внимательно глядя в глаза Клэр. – Что-то тянет тебя, разрывает, тащит, и не только снаружи, а внутри тоже, так что ты чувствуешь, будто твой череп вот-вот разлетится на куски. И мерзкий шум.

Он снова поежился. Клэр слегка побледнела.

– Я не знала, что вы можете слышать их, – сказала она. – Вы мне не говорили.

– Я не думал, что это важно. – Роджер внимательно поглядел на нее и вполголоса добавил: – Бри тоже слышала их.

– Понятно.

Клэр повернулась и устремила взгляд назад, на озеро, на разбегавшийся в виде буквы «V» кильватерный след их лодки. При прохождении лодок покрупнее расходящиеся крыльями волны отражались от утесов и снова сталкивались в центре озера, формируя продолговатый выпуклый вал – тот самый феномен озера, который часто принимали за вздох чудовища.

– Знаете, оно там, – сказала она вдруг, кивнув на черную торфяную воду.

Роджер открыл было рот, собираясь спросить, что она имеет в виду, но потом сообразил, что знает. Большую часть жизни он прожил близ Лох-Несса, ловил в его водах угрей и лососей и со смехом выслушивал бесконечные истории о страшном чудовище, которые рассказывали в пабах Друмнадрохита и Форт-Августуса.

Возможно, причиной тому было своеобразие ситуации – странно все-таки спокойно сидеть в лодке и обсуждать, должна или нет находящаяся рядом женщина идти на невообразимый риск и катапультироваться в неизвестное прошлое. Непонятно, откуда у него взялась эта уверенность, но неожиданно ему показалось не только возможным, а и несомненным, что темные воды озера скрывают неведомую, но реальную тайну.

– Что вы имеете в виду? – спросил он отчасти из любопытства, отчасти же чтобы унять беспокойство.

Клэр перегнулась через борт, внимательно глядя на проплывавшее бревно.

– То, что я видела, вероятно, было плезиозавром, – ответила она наконец, по-прежнему смотря не на Роджера, а за корму. – Правда, зарисовок и записей я в то время не делала.

Ее губы тронуло подобие улыбки.

– Сколько вообще существует этих кругов из камней? – спросила вдруг она. – В Британии, в Европе?

– Точно не знаю. Несколько сотен, наверное, – ответил он осторожно. – Вы думаете, они все…

– Откуда мне знать? – нетерпеливо перебила она его. – Суть в том, что это возможно. Их ведь не просто так ставили, ими отмечали нечто важное, а стало быть, существует чертова прорва мест, где это «нечто» происходило.

Она взмахнула головой, отбрасывая назад растрепанные ветром волосы, и улыбнулась.

– Знаете, а это кое-что объясняет.

– Что объясняет?

То, как скакали ее мысли, сбивало Роджера с толку.

– Появление чудовищ. А что, если там, под озером, находится одно из подобных мест?

– Коридор времени, переход, что-то в этом роде? – Ошеломленный этой идеей, Роджер уставился на рябь за кормой.

– Это многое бы объяснило. – В уголке ее рта под завесой упорно падавших на лицо волос таилась улыбка. Непонятно было, говорит ли она серьезно или шутит. – Судя по тому, как описывают здешних чудовищ, больше всего они похожи на доисторических тварей, которые вымерли сотни тысяч лет назад. Если под озером существует коридор времени, то это все объясняет.

– И тогда становится понятно, почему сообщения порой различаются, – подхватил заинтригованный Роджер. – Ведь преодолевать переход могут разные существа.

– И это объяснило бы, почему эти существа не были пойманы, да и видят их не столь уж часто. Не исключено, что они возвращаются другим путем и потому не находятся в озере все время.

– Прекрасная идея! – воскликнул Роджер, и они с Клэр обменялись улыбками.

– Но знаете что? – сказала она. – Бьюсь об заклад, эта теория не обретет широкой популярности.

Роджер рассмеялся и брызнул водой на Брианну. Девушка фыркнула, резко села, заморгала и снова улеглась на дно лодки. Лицо ее раскраснелось ото сна, несколько секунд она тяжело дышала.

– Вчера она засиделась допоздна, помогала мне подбирать комплект архивных документов, которые нужно отправить обратно в Лидсский университет, – сказал Роджер, оправдывая Брианну.

Клэр, глядя на дочь, рассеянно кивнула.

– Джейми тоже так мог, – негромко заметила она. – Лечь и заснуть где угодно.

Она умолкла. Роджер продолжал равномерно грести к той точке озера, где среди сосен высились мрачные руины замка Уркварт.

– Дело в том, – прервала молчание Клэр, – что с каждым разом это дается все труднее. Когда я проходила в первый раз, мне показалось, что ничего хуже со мной случиться уже не может, но возвращение было тысячекратно страшнее.

Взгляд ее был прикован к замку.

– Не знаю, было ли так, потому что я возвращалась не в тот день – первый переход был совершен на Праздник костров, – а двумя неделями раньше.

– Джейлис… то есть Джилиан тоже ушла в Праздник костров.

В тот день, несмотря на жару, Роджер почувствовал озноб, увидев фигуру женщины, которая была одновременно и его предком, и современницей; она стояла в свете пылающего костра, на миг зафиксировалась, а потом исчезла навсегда, скрывшись в расщелине стоящих камней.

– Вот что она отметила в своей записной книжке: «Дверь открыта по праздникам Солнца и Огня». Возможно, когда это время приближается, проход приоткрывается частично и переход возможен, хоть и затруднен. А может быть, она вообще ошибалась, ведь она всерьез считала, что это не сработает без человеческого жертвоприношения.

Клэр тяжело вздохнула. Облитые бензином останки Грега Эдгарса, мужа Джилиан, были извлечены полицией из каменного круга на майский праздник. О его жене в деле имелась единственная запись: «Скрылась в неизвестном направлении».

Клэр наклонилась через борт, опустив руку в воду. Маленькое облачко набежало на солнце, озеро вдруг приобрело серый цвет, и под порывом ветра на его поверхности появились десятки волн. В кильватере лодки вода стала непроницаемо темной. Глубина Лох-Несса семьсот футов, и вода здесь обжигающе холодная. Кто может жить в таком месте?

– Могли бы вы нырнуть туда, Роджер? – тихо спросила Клэр. – Прыгнуть за борт, нырнуть, спускаться в этой темноте до тех пор, пока у вас не разорвутся легкие, не зная, поджидают ли вас там огромные, тяжеленные, зубастые твари?

Роджер почувствовал, как по спине у него побежали мурашки, и неожиданно налетевший холодный ветер был тут ни при чем.

– Но это еще не все, – продолжила она, не отрывая глаз от темной таинственной воды. – Отправились бы вы туда, окажись там, внизу, Брианна?

Она выпрямилась и, повернувшись, посмотрела ему в лицо.

– Вы бы нырнули?

Янтарные глаза смотрели на него не мигая, словно ястребиные.

Он облизал потрескавшиеся, обветренные губы, бросил через плечо быстрый взгляд на спящую Брианну и снова повернулся к Клэр.

– Думаю, что да.

Она помолчала и кивнула.

– Я тоже.

Часть пятая

Тебе не вернуться

Глава 18

Корни

Сентябрь 1968 года

Женщина рядом весила, пожалуй, фунтов триста. Она с присвистом дышала во сне, легкие в двухсоттысячный раз с трудом поднимали ношу ее массивной груди. Мясистое бедро и толстая рука, неприятно теплые и влажные, прижимались к моим.

Деваться было некуда. С другой стороны от меня – стальной изгиб фюзеляжа самолета. Высвободив и приподняв руку, я включила верхний свет, чтобы посмотреть на часы. Десять тридцать по лондонскому времени – как минимум еще шесть часов до приземления в Нью-Йорке. Это если верить расписанию.

Салон самолета полнился вздохами и сопением пассажиров, старавшихся по возможности скоротать время в дреме. Для меня вопрос о сне не стоял. Смиренно вздохнув, я сунула руку в кармашек на спинке впереди стоящего кресла и достала положенную туда мной наполовину прочитанную книгу. Это был роман одного из моих любимых авторов, но я чувствовала, что не могу сосредоточиться на чтении – мысли возвращались либо к Роджеру и Брианне, которых я оставила в Эдинбурге и которые собирались продолжить поиски, либо устремлялись вперед, к тому, что ожидало меня в Бостоне.

Я не знала, что именно ждет меня, в чем отчасти и заключалась проблема. Мне приходилось возвращаться домой, пусть и ненадолго: отпуск давно кончился, и я несколько раз брала дополнительные дни за свой счет. Предстояло решить ряд вопросов в больнице, оплатить счета, проверить, как дела в остававшемся без присмотра доме – страшно подумать, как заросла лужайка на заднем дворе, – нужно навестить друзей…

В частности, одного. Джозеф Абернэти был самым близким моим другом еще с медицинской школы. Прежде чем принять окончательное – и, скорее всего, необратимое – решение, мне хотелось поговорить с ним. Закрыв лежавшую на коленях книгу, я с улыбкой принялась обводить пальцем завитушки заглавия. Помимо многого иного, к любовным романам меня тоже приохотил Джо.

Мы с Джо познакомились, когда я только начинала обучаться медицине, и сблизило нас то, что мы оба выделялись среди прочих интернов Центральной больницы Бостона.

Я была среди них единственной женщиной. Джо был единственным чернокожим.

Разумеется, мы не могли не чувствовать этой своего рода исключительности, хотя никогда об этом не заговаривали. Нам прекрасно работалось вместе, но во взаимоотношениях мы проявляли осторожность и некоторую скрытность, и то, что существовало между нами до самого окончания интернатуры, можно было назвать скорее приятельскими отношениями, чем дружбой.

В тот день я проводила свою первую самостоятельную операцию – несложное удаление аппендикса мальчику-подростку с хорошим здоровьем. Операция прошла гладко, никаких оснований опасаться послеоперационных осложнений не было, но я все равно ощущала себя в ответе за этого ребенка и не хотела уходить домой, пока он не проснется, несмотря на то что моя смена закончилась. А потому, переодевшись, отправилась в ординаторскую на третьем этаже, чтобы подождать там.

Ординаторская не пустовала – в одном из кресел, погрузившись в чтение «Юнайтед стейтс ньюс энд уорлд рипорт», сидел Джозеф Абернэти. Когда я вошла, он поднял голову, кивнул и вернулся к журналу.

В ординаторской скопилось немало чтива: как журналов, унесенных из залов ожидания, так и потрепанных книжек в бумажных обложках, оставленных выписавшимися пациентами. Чтобы отвлечься, я стала листать шестимесячной давности журнал «Вопросы гастроэнтерологии», рваный экземпляр журнала «Тайм», перебрала аккуратную стопку «Сторожевой башни» и наконец остановила свое внимание на одной из книжек.

У нее не было обложки, но на титульной странице значилось название: «Пылкий пират».

«Чувственная захватывающая история любви, безграничной, как Карибское море!» – гласила строка под заголовком. «Карибское море», а? Если нужно отвлечься, то это то, что мне надо, подумала я и открыла книгу наугад. Это оказалась сорок вторая страница.

«Пренебрежительно сморщив носик, Тесса встряхнула и откинула назад свои пышные светлые локоны, не обращая внимания на то, что от этого ее соблазнительная грудь еще более заметно обозначилась в низком вырезе платья. Это зрелище заставило глаза Вальдеса расшириться, но иных внешних проявлений того, какое впечатление произвела на него эта роскошная красота, он не выказал.

– Я подумал, что мы могли бы познакомиться поближе, сеньорита, – предложил он тихим страстным голосом, от которого по спине Тессы пробежала дрожь предвкушения.

– Меня не интересует знакомство с… грязным, презренным злодеем-пиратом! – заявила она.

Зубы Вальдеса блеснули, когда он улыбнулся ей, поглаживая рукоять висевшего на поясе кинжала. Ее бесстрашие произвело на него впечатление: такая смелая, такая порывистая… и такая красивая».

Я подняла бровь, но продолжила чтение, уже захваченная текстом.

«Рука Вальдеса властно обвила ее талию.

– Вы забываете, сеньорита, – промолвил он вполголоса, касаясь губами чувствительной мочки ее уха, – что вы – военная добыча и капитан пиратского судна первым имеет право выбора.

Тесса пыталась вырваться из его сильных рук, но он легко преодолел сопротивление, отнес ее к кровати и бросил на расшитое покрывало. Она пыталась восстановить дыхание, в ужасе наблюдая за тем, как пират раздевается. Он отложил в сторону лазурно-голубой бархатный плащ, а потом тонкую кружевную сорочку из белого полотна. У него была великолепная грудь, мускулистая и загорелая, с бронзовым отливом. Когда он взялся за ремень своих штанов, сердце ее перехватило от страха, но в то же время ей страстно хотелось коснуться этой бронзы кончиками пальцев.

– Но нет, – сказал он, остановившись. – С моей стороны было бы неучтиво обойти вас вниманием. Позвольте мне.

С неотразимой улыбкой он наклонился, и груди Тессы оказались сжаты его горячими мозолистыми ладонями – он, наслаждаясь, ощупывал сквозь тонкую шелковистую ткань их чувственную упругость. Вскрикнув, Тесса отстранилась, вжавшись в пуховую подушку с кружевной вышивкой.

– Вы сопротивляетесь? Как жаль, сеньорита, будет испортить такой чудесный наряд…

С этими словами он крепко схватил ее жадеитовый шелковый корсаж и рванул так, что белые груди Тессы выпрыгнули из своего укрытия, как пара упитанных куропаток».

Я хмыкнула, отчего доктор Абернэти резко вскинул взгляд поверх своего журнала. Поспешно придав лицу некое подобие достойной сосредоточенности, я перевернула страницу.

«Густые черные кудри Вальдеса свесились ей на грудь, когда он прижал свои жаркие губы к пунцовым, как роза, соскам Тессы, отчего все ее существо омыли волны мучительного желания. Ослабленная непривычными ощущениями, которые пробудила в ней его страсть, она не могла пошевелиться, когда его рука осторожно взялась за подол ее платья и его жгучее прикосновение прошлось по чувствительной стороне ее стройного бедра.

– Ах, любовь моя, – простонал он. – Такая прелестная, такая целомудренная. Ты заставляешь меня сходить с ума. Я хочу обладать тобой с тех пор, как увидел в первый раз, такую гордую и холодную на палубе корабля твоего отца. Но теперь ты не холодна, моя дорогая, а?

И это действительно было так. Поцелуи Вальдеса привели Тессу в смятение. Как могла она испытывать подобные чувства к этому человеку, который хладнокровно потопил корабль ее отца и собственноручно убил сотню людей? Ей следовало бы отпрянуть в ужасе, а вместо этого она тяжело дышала, с готовностью принимая его обжигающие поцелуи, и непроизвольно выгибала тело, ощущая, как требовательно восстает его мужское естество.

– Ах, моя любовь, – выдохнул он. – Я не в силах ждать. Но… я не хочу причинить тебе боль. Нежно, моя любовь, деликатно…

Тесса ахнула, почувствовав нарастающее давление его желания, заявляющее о себе между ее ног.

– О! – простонала она. – О, пожалуйста! Не надо! Я не хочу, чтобы ты это делал!»

Ну самое подходящее время начать протестовать, подумала я.

«– Не беспокойся, моя любовь, доверься мне.

Постепенно, мало-помалу она расслабилась под прикосновением его гипнотических ласок, ощущая, как усиливается и распространяется тепло внизу ее живота. Его губы скользили по ее груди, а жаркое дыхание и страстный шепот подавили всю волю к сопротивлению, и бедра раскрылись помимо ее воли. Двигаясь с бесконечной медлительностью и обретая бесконечное наслаждение, он сорвал дивный цветок ее невинности».

Хихикнув, я выпустила книжку из рук, и она, соскользнув с моих колен, со стуком упала на пол, к ногам доктора Абернэти.

– Прошу прощения, – пробормотала я и наклонилась за книгой.

Лицо мое горело. Схватив «Пылкого пирата» влажными от пота пальцами, я вдруг заметила, что на обычно строгом и невозмутимом лице доктора расцвела широкая улыбка.

– Позволь, я угадаю, – сказал он. – Вальдес только что сорвал дивный цветок невинности?

– Да, – ответила я, не удержавшись от смеха. – А откуда ты знаешь?

– Сужу по твоей реакции. Ее могло вызвать либо это место, либо эпизод на странице семьдесят три, где он «омыл ее розовый холмик своим жадным языком».

Его короткие пальцы со знанием дела пролистали страницы.

– Что?!

– Посмотри сама.

Он сунул книжку обратно мне в руки, указав на середину страницы.

О господи!

«…откинув покрывало, он склонил свою черную как смоль голову и омыл ее розовый холмик своим жадным языком. Тесса застонала и…»

У меня и самой вырвался стон.

– Ничего себе! Ты и вправду это прочитал? – спросила я, оторвав глаза от Тессы и Вальдеса.

– Ну да, – ответил он, улыбнувшись еще шире и показав крепкие белые зубы. – Два или три раза. Книжка не самая лучшая, но и не плохая.

– Лучшая? А что, есть и другие в том же роде?

– Конечно. Давай-ка посмотрим…

Он встал и начал рыться в стопке потрепанных карманных томиков.

– Нужно искать те, у которых нет обложек, – пояснил он. – Они и есть самые лучшие.

– Надо же! А я-то думала, что ты не читаешь ничего, кроме «Ланцета» и «Медицинского вестника».

– Ну конечно, после тридцати шести часов копания в людских кишках мне только и остается что читать «Методику резекции желчного пузыря», да? Как бы не так! Лучше уж я поплыву в компании с Вальдесом по Карибскому морю. Впрочем, леди Джейн, я ведь тоже думал, что ты не читаешь ничего, кроме «Нового английского медицинского журнала». Внешность обманчива, да?

– Должно быть, – сухо согласилась я. – А что это за леди Джейн?

– Так тебя называют за глаза, – пояснил он, откинувшись назад и сцепив пальцы рук на колене. – Отчасти из-за акцента, такого, будто ты только что пила чай с королевой. Ну и из-за манеры держаться и умения держать других в должных рамках. Видишь ли, ты говоришь как Уинстон Черчилль, то есть если бы Черчилль был леди, – и коллег это слегка пугает. Правда, есть в тебе кое-что еще.

Он задумчиво посмотрел на меня, раскачиваясь в своем кресле.

– Ты говоришь так, словно ожидаешь, что все будет по-твоему, а если и нет, то тебе известно почему. Где ты этому научилась?

– На войне, – сказала я, улыбнувшись его описанию.

Он поднял брови.

– В Корее?

– Нет, во время Второй мировой войны я служила медсестрой во Франции и видела там множество сестер-хозяек, которые одним взглядом обращали интернов и санитаров в желе.

Да и позже непререкаемая властность – если, конечно, она была – не раз и не два сослужила мне добрую службу, позволив поставить на место людей, наделенных куда большими полномочиями, чем сестры и интерны бостонской больницы.

Джо кивнул, обдумывая мое объяснение.

– Что ж, это логично. Я сам использовал Уолтера Кронкайта.

– Уолтера Кронкайта?

Я уставилась на него.

Он снова ухмыльнулся, показывая золотой зуб.

– А ты можешь вспомнить кого-то получше? К тому же я каждый вечер бесплатно слушал его по радио или телевидению. Развлекал таким манером свою матушку – она хотела, чтобы я стал проповедником. – Абернэти улыбнулся немного печально. – Правда, болтай я, как Уолтер Кронкайт, там, где мы жили в то время, я бы не дожил до поступления в медицинскую школу.

С каждой секундой Джо Абернэти нравился мне все больше.

– Надеюсь, твоя матушка не была разочарована, когда ты решил стать врачом, а не проповедником?

– По правде говоря, я не уверен, – сказал он, все еще улыбаясь. – Когда я сказал ей об этом, она с минуту смотрела на меня, потом глубоко вздохнула и сказала: «Ну ладно, по крайней мере, ты сможешь снабжать меня по дешевке мазью от ревматизма».

Я усмехнулась.

– Знаешь, мой муж, узнав, что я собираюсь стать врачом, тоже не выказал особого энтузиазма. Он воззрился на меня, помолчал и наконец сказал, что если мне все наскучило, то можно вызваться писать письма для обитателей богадельни.

Золотисто-карие, как ириски, глаза Джо наполнились смехом.

– Ага, родные и близкие – это те люди, которые уверены, будто лучше тебя знают, что тебе нужно и на что ты годишься. «Почему бы тебе вместо этой блажи не заняться мужем и ребенком?» – спародировал он назидательный тон и погладил меня по руке. – Не переживай, рано или поздно они со всем свыкнутся. Вот меня, например, уже не спрашивают, почему я не чищу туалеты, хотя Господь создал меня именно для этого.

Потом пришла санитарка, сообщила, что мой аппендикс проснулся, и я ушла, но дружба, начавшаяся на странице сорок два, не увяла. Джо Абернэти стал одним из ближайших моих друзей, а возможно, единственным близким человеком, который действительно понимал, что я делаю и почему.

* * *

Я слабо улыбнулась, ощущая под пальцами гладкость рельефных букв на обложке. Потом снова убрала книжку в карман сиденья. Сейчас мне вовсе не хотелось отвлекаться.

В иллюминаторе можно было увидеть залитый лунным светом облачный слой, отрезавший нас от земли. Здесь, наверху, по контрасту с бесконечной суетностью жизни внизу царили безмолвие, красота и безмятежность.

У меня возникло странное ощущение, будто я нахожусь в подвешенном состоянии, неподвижная, окутанная коконом одиночества. Даже тяжелое дыхание женщины, сидевшей рядом, казалось только частью «белого шума», состоящего из тишины, прохладного шелеста кондиционера и шороха туфель стюардессы по ковровой дорожке. В то же самое время я знала, что мы неудержимо мчимся в воздухе со скоростью сотни миль в час, устремляясь к какому-то концу, и можно только надеяться, что он окажется благополучным.

В этом подвешенном состоянии я закрыла глаза, вновь возвращаясь к сложившейся ситуации. В Шотландии Роджер и Бри занимаются поисками Джейми. В Бостоне меня ждут моя работа – и Джо. А Джейми? Я попыталась отогнать эту мысль, решив не думать о нем, пока не приму решение.

Я почувствовала легкое шевеление волос, и одна прядь соскользнула мне на щеку нежно, словно любовное прикосновение. Но конечно, то был всего лишь порыв ветерка из вентиляционного отверстия над головой и игра моего воображения. Мне почудилось: застоявшиеся запахи духов и сигарет неожиданно сменились запахами шерсти и вереска.

Глава 19

Призрак

Наконец-то я вернулась домой, на Фэйри-стрит, где я прожила с Фрэнком и Брианной почти двадцать лет. Азалии у двери еще не совсем засохли, но их листочки поникли, а иные уже опали, усыпав пропеченную солнцем клумбу. Лето выдалось жарким – других в Бостоне не бывало, – дождей не было с августа и до сих пор, хотя стояла уже середина сентября.

Я поставила свои сумки у парадной двери и пошла включить шланг. Он лежал на солнышке, как зеленая резиновая змея, которая так нагрелась, что обожгла мне ладонь. Я несколько раз перекидывала эту змею с руки на руку, пока она не охладилась, ожив вместе с плеском воды.

Начать с того, что я не была большой любительницей азалий. Я бы давным-давно их вырвала, но ради Брианны мне не хотелось ничего менять в доме после смерти Фрэнка. Хватило и того, что она лишилась отца в год поступления в университет. Сама-то я долгое время не обращала на дом никакого внимания и вполне могла продолжать в том же духе.

– Ладно! – сердито сказала я азалиям, выключив шланг. – Надеюсь, что вы напились, потому что больше вам от меня ничего не дождаться. Меня и саму жажда измучила. И мне хочется принять ванну, – добавила я, глядя на их заляпанные листья.

Накинув халат, я присела на краешек большой ванны, глядя, как вода с грохотом наполняет ее, взбивая пену для ванны в душистые облачка. Над бурлящей поверхностью поднимался пар – наверняка получилось горячевато.

Я выключила воду, быстро завернув кран, и осталась сидеть на краю ванны. В доме царила тишина, нарушаемая лишь потрескиванием лопавшихся пузырьков, слабым, как звуки отдаленного сражения. Я вполне отдавала себе отчет в том, что я делаю. Это началось в тот самый момент в Инвернессе, когда я заняла свое место в экспрессе «Летучий шотландец» и ощутила качку вагона, несущегося по железнодорожному полотну. Я проверяла себя.

Я внимательно отмечала все технические устройства, свойственные современной повседневной жизни, и, что более важно, старалась осознать свое собственное отношение к ним. Поезд на Эдинбург, самолет на Бостон, такси из аэропорта и десятки привычных мелочей: торговые автоматы, светофоры, стерильно чистые туалеты с унитазами, в которых при нажатии клапана кружит, смывая отходы и микробов, зеленоватая дезинфицирующая жидкость. Рестораны с аккуратными сертификатами от Министерства здравоохранения, гарантирующие, что ты, по крайней мере, не отравишься этой пищей. И вездесущие кнопочки внутри моего собственного дома – те, с помощью которых было так легко обрести свет, тепло или приготовить пищу.

Вопрос в том, насколько мне все это нужно? Я опустила руку в исходящую паром воду в ванне и повертела ею туда-сюда, наблюдая, как кружатся в мраморных глубинах тени водоворота. Смогу ли я обходиться без всех этих удобств, больших и малых, к которым так привыкла?

Я задавала себе этот вопрос каждый раз, нажимая на кнопку, поворачивая кран, включая двигатель, и обрела уверенность, что ответ на него – «да». В конце концов, эпоха – не самое главное: даже в этом городе можно найти людей, обходящихся без многих удобств, не говоря уж о том, что есть целые страны, большая часть населения которых живет, не имея представления об электричестве.

Меня лично это не слишком заботило. После смерти родителей – мне было тогда пять лет – я жила с моим дядей Лэмом, выдающимся археологом, и выросла в условиях, которые вполне можно было назвать примитивными, поскольку сопровождала его в полевых экспедициях. Да, горячие ванны и лампочки – это хорошо, но мне и взрослой случалось обходиться без них – например, во время войны. И их нехватка никогда не ощущалась мной так уж остро.

Вода достаточно остыла и стала вполне терпимой. Я сбросила халат на пол, залезла в ванну, ощутив приятную дрожь при первом контакте горячей воды с холодной кожей, и расслабилась, вытянув ноги. Ванны восемнадцатого века представляли собой всего лишь большие бочки, поэтому мылись в них по частям: сначала окунали тело, свешивая ноги наружу, а потом вставали во весь рост и мыли туловище, а ноги тем временем отмокали. Впрочем, и такие бочки считались роскошью, чаще же всего люди мылись с помощью тряпицы, стоя в тазике и поливая себя из кувшина.

Да, это не так удобно, как современная ванна, – но только и всего. Современный комфорт приятен, но в нем нет ничего такого, без чего нельзя было бы обойтись.

Разумеется, удобства в конечном счете не единственная и, может быть, не главная проблема. Прошлое – опасная территория. Однако разве успехи так называемой цивилизации гарантируют безопасность? Я пережила две главные «современные» войны – в одной из них участвовала сама, – а теперь каждый вечер слышала с экрана о том, как готовится третья.

А ведь «цивилизованная» война, тут уж не поспоришь, еще ужаснее, чем ее прежние версии. Повседневная жизнь, может, и стала безопаснее, но только если предпринимаешь меры предосторожности. Кварталы Роксбери не менее опасны, чем аллея, по которой я ходила в Париже двести лет назад.

Я вздохнула и выдернула затычку пальцами ног. Не стоит отвлекаться на безличные вещи типа ванн, бомб и насильников. Домашняя сантехника – это сущая мелочь. Главное – и так было и будет всегда – это причастные к событиям люди. Я, Брианна и Джейми.

Последняя вода с журчанием убежала в сливное отверстие. Я встала, ощущая легкое головокружение, и вытерла остатки пузырьков. Большое зеркало затуманилось от пара, но было достаточно ясным, и я отражалась в нем от коленей вверх, розовая, будто сваренная креветка.

Уронив полотенце, я оглядела себя, повертелась перед зеркалом, расслабляя и напрягая различные группы мышц. Результат в целом меня удовлетворил. Хорошо, что в нашей семье не было предрасположенности к полноте. Дядя Лэм оставался подтянутым и поджарым до самой смерти, которая наступила в семьдесят пять лет. Я предполагала, что мой отец имел сходное телосложение. А как выглядела задница моей матери? В конце концов, женщинам приходится мириться с некоторым количеством жировой ткани.

Я развернулась и через плечо осмотрела в зеркале себя сзади. Длинные мышцы спины влажно поблескивали, когда я изогнулась и убедилась, что у меня по-прежнему имеется талия, и к тому же тонкая.

Что же касается задницы…

– Во всяком случае, никаких ямочек, – произнесла я вслух, после чего вновь повернулась лицом к своему отражению. – Могло бы быть гораздо хуже, – сказала я ему.

Немного приободрившись, я надела ночную рубашку и пошла готовить дом ко сну. Слава богу, этот процесс не включал заботы о кормлении на ночь котов или собак. Бозо, последняя из наших собак, умерла от старости в прошлом году, а заводить новую, памятуя о том, что Брианна заканчивает школу, а сама я подолгу задерживаюсь в больнице, было бы неразумно.

Наладить термостат, проверить замки на окнах и дверях, проследить, чтобы были выключены горелки на плите. Вот и все. Целых восемнадцать лет этот ночной маршрут включал остановку в комнате Брианны, но только до того, как она поступила в университет.

По привычке я распахнула дверь в ее комнату и включила свет. У одних людей есть умение обращаться с предметами, у других его нет. У Бри оно имелось: почти ни дюйма свободного пространства не было видно на стенах между постерами, фотографиями, засушенными цветами, клочками декоративных тканей, документами в рамках и прочим мусором.

Некоторые умеют обустроить все вокруг себя так, что предметы не только приобретают собственное значение и соотносятся с прочими вещами, но и, более того, формируют не поддающуюся определению ауру, присущую их невидимому владельцу и им самим. Казалось, эти вещицы в комнате говорили: «Я нахожусь здесь, потому что Брианна поместила меня сюда. Я здесь, потому что она такая, какая есть».

«По правде говоря, странно, откуда у нее этот дар?» – подумала я. У Фрэнка он был. После его смерти я наведалась в его университетский кабинет, и он напомнил мне окаменелые останки какого-то вымершего животного: книги, бумаги и всевозможные мелочи обладали формой, текстурой и исчезнувшим весом того сознания, которое обитало здесь и созидало это пространство.

Для некоторых из предметов Брианны родство с ней было очевидным. Фотографии, на которых были изображены я, Фрэнк, Бозо, друзья. Фрагменты ткани отражали ее вкус, заставляя вспомнить ее любимые узоры и цвета – яркий бирюзовый, темный индиго, фуксин и ясный желтый. Но другие вещи? Почему россыпь ракушек на бюро говорит мне: «Брианна»? Чем примечателен округлый кусочек пемзы, подобранный на пляже в Труро и неотличимый от сотни тысяч других, кроме того факта, что его подобрала она?

Я с предметами обращаться не умела. Не было у меня тяги к приобретению. Пока Брианна не подросла и не взяла это дело в свои руки, Фрэнк частенько сетовал на спартанскую обстановку в доме. То ли виной этому было мое кочевое воспитание, то ли такова уж была моя натура, но я жила по большей части в собственной шкуре, не испытывая ни малейшей потребности изменить окружающую меня среду, сделав ее отражением моей личности.

Таким же был и Джейми. У него имелся постоянный небольшой набор предметов утилитарного характера или талисманов, которые находились при нем в его шотландской кожаной суме, до прочих же вещей ему просто не было дела. Даже в короткий период нашей богатой жизни в Париже и более протяженный, скромный, но безмятежный в Лаллиброхе он никогда не выказывал ни малейшей склонности к приобретению утвари или предметов обстановки.

На него, возможно, тоже повлияли обстоятельства его раннего возмужания, когда он жил как загнанный зверь и никогда не имел ничего, кроме оружия, без которого не выжил бы. Но не исключено и другое: эта изоляция от мира вещей, это ощущение самодостаточности были для него естественными. Возможно, вместо того чтобы заполнять мир предметами, мы оба, я и он, искали полноты и завершенности друг в друге.

И все равно странно, что Брианна, пусть очень по-разному, была так похожа на обоих своих отцов.

Я пожелала моей отсутствующей дочери доброй ночи и выключила свет.

В спальню я вошла с мыслью о Фрэнке. Вид большой двуспальной кровати, аккуратно застеленной темно-синим атласным покрывалом, напомнил о нем неожиданно и ярко, как я уже давно о нем не вспоминала.

Наверное, именно приближение возможного ухода и всколыхнуло во мне воспоминания. В этой комнате – фактически в этой постели – состоялось, можно сказать, наше прощание.

* * *

– Почему ты не ложишься спать, Клэр? Время уже за полночь.

Фрэнк посмотрел на меня поверх книги. Он уже лежал в постели и читал, примостив книгу на коленях. Мягкое озерцо света от лампы придавало ему такой вид, будто он безмятежно дрейфовал в круге тепла, изолированный от прохлады остальной комнаты. Начало января выдалось холодным, и, хотя отопление работало в максимальном режиме, согреться ночью по-настоящему можно было, только забравшись в постель под тяжелые одеяла.

Я улыбнулась ему и поднялась с кресла, спустив с плеч тяжелый шерстяной халат.

– Я мешаю тебе заснуть? Прости. Я просто прокручиваю в голове свою утреннюю операцию.

– Да уж знаю, – сухо сказал он. – Это видно по твоему лицу. У тебя глаза остекленели и рот разинут.

– Прости, – повторила я так же сухо. – Я не виновата в том, как выглядит мое лицо, когда я думаю о работе.

– Но какой смысл об этом думать? – спросил он, вкладывая в книгу закладку. – Ты сделала все, что могла, – твои переживания на этот счет ничего не изменят… Да что там!

Он раздраженно пожал плечами и закрыл книгу.

– Все это я уже говорил и раньше.

– Говорил, – согласилась я.

Я забралась в постель, слегка дрожа, и обмотала халат вокруг ног. Фрэнк машинально подался в моем направлении, и я скользнула под простыни рядом с ним: согревая друг друга, легче справиться с холодом.

– Ой, подожди, мне нужно переставить телефон.

Я откинула одеяла и выбралась наверх, чтобы переместить телефон со стороны Фрэнка на мою. Ему нравилось сидеть в кровати ранним вечером, болтая со студентами и коллегами, в то время как я читала или делала заметки по предстоящей операции рядом с ним, но он сердился, когда его будили поздние звонки из больницы, адресованные мне.

Причем так сердился, что мне пришлось договориться на работе насчет того, чтобы звонили мне только в самых экстренных случаях или когда я оставляла особые указания держать меня в курсе относительно состояния конкретного пациента. Сегодня вечером я как раз оставила подобные предписания: после сложной резекции на кишечнике существовала возможность осложнений, а стало быть, не исключалось, что мне придется срочно вернуться.

Фрэнк заворчал, когда я выключила свет и снова нырнула в постель, но вскоре придвинулся ко мне, забросив на меня руку. Я перекатилась на бок и свернулась клубочком возле него, постепенно расслабляясь, по мере оттаивания озябших пальцев моих ног.

Мысленно я проиграла детали операции, снова почувствовав в ногах холод операционной и одновременно беспокойное тепло в животе пациента, куда скользнули мои руки. Сама больная кишка, свернувшаяся кольцами, словно змея, была усеяна красными пятнами. Из крохотных прободений медленно сочилась яркая кровь.

– Я тут думал… – произнес в темноте Фрэнк как бы между делом.

– Мм?

Перед глазами у меня все еще была картина операции, но я постаралась вернуть себя в настоящее.

– О чем?

– О своем научном отпуске…

Его годичный отпуск в университете должен был начаться через месяц. Он планировал совершить ряд коротких поездок по северо-востоку Соединенных Штатов, собрать материал, потом на полгода поехать в Англию, а по возвращении провести оставшиеся три месяца за письменным столом.

– Я думал о том, чтобы сразу поехать в Англию, – осторожно сказал он.

– Ну что ж, почему бы и нет? Погода будет ужасной, но если ты большую часть времени будешь проводить в библиотеках…

– Я хочу взять с собой Брианну.

Я замерла, холод в комнате вдруг сконцентрировался в маленькой ледышке где-то в центре моего желудка.

– Она не может поехать сейчас, ей остался всего семестр до окончания. Уж конечно, ты можешь подождать до лета, когда мы обе к тебе приедем. У меня будет длительный отпуск и, может быть…

– Я еду сейчас. Навсегда. Без тебя.

Я отстранилась и села, включив свет. Фрэнк лежал и, прищурившись, смотрел на меня, темные волосы были растрепаны. Они поседели на висках, придавая ему импозантный вид, который, очевидно, оказывал волнующее воздействие на наиболее впечатлительных из его студенток. Я чувствовала себя на удивление спокойной.

– Но почему сейчас и так неожиданно? Твоя последняя пассия стала на тебя давить?

В его глазах вспыхнула паника столь явная, что это было почти комичным. Я рассмеялась, правда не слишком весело.

– Ты действительно думал, что я не знаю? Господи, Фрэнк, до чего же ты рассеянный!

Он сел на кровати, сжав челюсти.

– Я был уверен, что вел себя скромно.

– Может быть, – язвительно заметила я. – Я насчитала шесть за последние десять лет – если их была примерно дюжина, ты и впрямь являл собой образец скромности.

На его лице редко отражались сильные чувства, но, судя по тому, как побелели его губы, я поняла, что он действительно очень зол.

– Эта, должно быть, представляет собой нечто особенное, – сказала я, сложив руки и опершись на изголовье с нарочитой небрежностью. – Но все же к чему такая спешка и зачем брать с собой Бри?

– Последний семестр она может проучиться в школе-интернате, – отрезал Фрэнк. – Наберется новых впечатлений.

– Думаю, это не те впечатления, к которым она стремится, – возразила я. – Вряд ли ей захочется разлучаться с друзьями перед окончанием. А уж учиться в английской школе-интернате…

Одна эта мысль вызвала у меня содрогание. Я сама в детстве едва избежала отправки в такую школу; запах больничного кафетерия порой вызывал воспоминания о ней и о волнах парализующей беспомощности, которые накатили на меня, когда дядя Лэм попытался пристроить меня в одно из подобных местечек.

– Немного дисциплины никому не повредит, – заявил Фрэнк. Он совладал с собой, но его лицо оставалось напряженным. – И тебе была бы от этого польза. – Он махнул рукой, отметая эту тему. – Ладно, давай начистоту. Я решил вернуться в Англию на постоянное место жительства. Мне предложили хорошую должность в Кембридже, и я согласился. Ты, конечно, свою больницу не бросишь. Но я не хочу оставлять свою дочь.

– Твою дочь?

На какой-то момент я потеряла дар речи. Итак, у него новая работа и новая любовница в придачу. Значит, он планировал это уже некоторое время. Ну что ж, пусть начинает новую жизнь, но не с Брианной.

– Мою дочь, – невозмутимо произнес он. – Ты, конечно, сможешь приезжать навещать ее, когда захочешь.

– Ты… мерзавец! – выдохнула я.

– Будь благоразумна, Клэр, – произнес он с таким видом и таким тоном, будто имел дело с нерадивой студенткой. – Ты практически не бываешь дома. В мое отсутствие некому будет надлежащим образом присмотреть за Бри.

– Ты говоришь так, как будто ей восемь лет, а не без пяти минут восемнадцать! Ради бога, она уже почти взрослая.

– Тем более она нуждается во внимании и заботе, – парировал Фрэнк. – Если бы ты видела то, что я вижу в университете – пьянство, наркотики…

– Я это тоже вижу, – процедила я сквозь зубы. – На достаточно близком расстоянии, в отделении скорой помощи. Но Бри не из…

– Очень даже «из»! В таком возрасте девушки безрассудны – она прыгнет в койку с первым попавшимся парнем, который…

– Не будь идиотом! Бри очень разумна. Кроме того, все молодые люди экспериментируют, так они набираются жизненного опыта. Ты все равно не сможешь всю жизнь заворачивать ее в вату.

– Лучше быть завернутой в вату, чем трахаться с черномазым! – отрезал он, и его скулы слегка покраснели. – Какова мать, такова и дочь, да? Но если я имею в этом вопросе хоть какое-то влияние, я ничего подобного не допущу.

– Не смей говорить такие вещи о Бри или о ком бы то ни было! – заорала я, вскочив с кровати. Меня колотило от злости, и мне пришлось прижать кулаки к бокам, чтобы не съездить ему по физиономии. – Расстаться со мной и начать жить с последней из твоих любовниц ты имеешь полное право. Но верно ли я поняла твой намек, будто у меня была интрижка с Джо Абернэти? Ты об этом?

Ему хватило совести опустить глаза.

– Все так думают, не только я, – пробормотал он. – Ты все время проводишь с этим человеком. Но речь идет не столько о тебе, сколько о Бри. Втягивать ее в… ситуации, где ей будет грозить опасность и… и к подобным людям…

– Чернокожим, ты хочешь сказать?

– Ну да, черт возьми! – вскипел он, подняв на меня сверкающий взгляд. – Хватит уже и того, что этот Абернэти бывает на всех наших вечеринках – он, по крайней мере, получил образование. Но как насчет того толстяка с племенными татуировками и сальными волосами, которого я видел в их доме? Этого отвратительного ленивого пресмыкающегося с масляным голосом. И молодой Абернэти стал болтаться вокруг Бри днем и ночью, водить на марши, сборища и оргии в низкопробных забегаловках…

– Не думаю, что существуют «высокопробные» забегаловки, – оборвала его я, с трудом удержавшись, чтобы не рассмеяться в ответ на недоброе, но точное описание одного из наиболее эксцентричных друзей Леонарда Абернэти. – А ты знаешь, что теперь Ленни называет себя Мухаммед Измаил Шабаз?

– Да, он говорил мне, – произнес он коротко, – и я хочу принять меры предосторожности против того, чтобы моя дочь стала миссис Шабаз.

– Я не думаю, что Бри испытывает такие чувства к Ленни, – заверила я его, стараясь подавить раздражение.

– И не будет. Она поедет со мной в Англию.

– Нет, если она этого не захочет, – твердо сказала я.

Несомненно почувствовав, что его позиция уязвима, Фрэнк выбрался из постели и начал искать свои тапочки.

– Мне не нужно твое разрешение, чтобы взять мою дочь в Англию. К тому же Бри пока еще несовершеннолетняя: она поедет туда, куда я скажу. Я был бы благодарен, если бы ты нашла ее медицинскую карту; она потребуется в новой школе.

– Твою дочь? – повторила я снова. От злости мне стало жарко, несмотря на холод в комнате. – Бри моя дочь, и ты ее никуда не возьмешь!

– Ты не можешь мне помешать, – указал он с отвратительной невозмутимостью, подняв свой халат с изножья кровати.

– Черта с два, – заявила я. – Ты хочешь развестись со мной? Прекрасно. Используй любой предлог, какой хочешь, за исключением супружеской измены, которую ты не сможешь доказать, потому что ее не было. Но если ты попытаешься увезти с собой Бри, то я сама подниму в суде вопрос о супружеской неверности. Хочешь знать, сколько брошенных тобой любовниц приходили ко мне и просили отказаться от тебя?

У Фрэнка отвисла челюсть.

– Я всем им говорила, что всегда готова, было бы на то твое желание.

Я сложила руки, сунув ладони под мышки: запал прошел и холод стал ощущаться снова.

– По правде говоря, я недоумевала, почему ты не попросил развода раньше. Наверное, из-за Брианны.

От его лица отхлынула кровь, и оно белело в сумраке, словно череп.

– Что ж, – сказал он, пытаясь восстановить свое обычное самообладание. – Я не думал, что это тебя задевает. Ты ведь никогда не предпринимала попыток меня остановить.

Я уставилась на него в полном изумлении.

– Остановить тебя? – спросила я. – А что я должна была сделать? Вскрывать над паром твою корреспонденцию и махать письмами у тебя перед носом? Устроить сцену на рождественской вечеринке факультета? Пожаловаться декану?

Фрэнк поджал губы, но тут же расслабился.

– Ты могла бы вести себя так, как будто для тебя это имеет значение, – тихо произнес он.

– Это имело значение, – выдавила я из себя.

Он покачал головой, продолжая смотреть на меня темными в свете лампы глазами.

– Не в достаточной степени.

Фрэнк помолчал. Лицо его бледным пятном маячило над халатом. Потом он обошел кровать и остановился рядом со мной.

– Иногда я задумывался, вправе ли я винить тебя? – сказал он задумчиво. – Он был похож на Бри, да?

– Да.

Фрэнк дышал тяжело, почти хрипел.

– Я вижу это по твоему лицу, когда ты смотришь на нее, я вижу, что ты думаешь о нем. Будь ты проклята, Клэр Бошан, – сказал он почти нежно. – Будь проклята ты и твое лицо, которое ничего не может скрыть: ни твоих мыслей, ни твоих чувств.

За этим последовало молчание из тех, на фоне которых становится слышным обычно неуловимое дыхание дома. К которому прислушиваешься, силясь притвориться, что ты не слышал того, что было только что сказано.

– Я действительно любила тебя, – тихо произнесла я после затянувшейся паузы. – Когда-то.

– Когда-то, – эхом отозвался он. – Я должен быть благодарен за это?

К моим онемевшим губам стала возвращаться чувствительность.

– Я же говорила тебе, – сказала я. – А потом, уже потом… Фрэнк, я же старалась.

То, что он услышал в моем голосе, заставило его на миг замереть.

– Старалась, – очень тихо повторила я. – Но если тебе этого было недостаточно, ты мог уйти давным-давно.

Он отвернулся, подошел к моему туалетному столику и, рассеянно перебирая лежавшие там предметы, заговорил:

– Поначалу я просто не мог бросить тебя – беременную, одну. На это способен только подонок. А потом… Бри.

Невидящим взглядом он уставился на помаду, которую держал в руке, и бережно положил ее на стеклянную столешницу.

– Я не мог от нее отказаться, – еле слышно признался Фрэнк, и, когда повернулся ко мне, его глаза на затененном лице походили на бездонные темные дыры. – Ты знала, что я не могу иметь детей? Я… проверялся несколько лет назад. Я бесплоден.

Я покачала головой, не решаясь заговорить.

– Бри моя, она моя дочь, – произнес он как будто самому себе. – Единственный ребенок, других у меня никогда не будет, но ты не можешь видеть ее, не думая о нем! Интересно, без этого постоянного напоминания ты бы забыла его со временем?

– Нет.

Это произнесенное шепотом слово поразило его, как электрическим шоком. Он застыл на месте, потом распахнул шкаф и принялся судорожно напяливать на себя одежду поверх пижамы. Я стояла, обхватив себя руками, глядя, как он надевает пальто и выбегает из комнаты. Ворот его голубой шелковой пижамы торчал поверх каракулевого воротника.

Я услышала, как закрылась входная дверь – ему хватило самообладания не хлопнуть ею, – а потом звук неохотно разогревающегося мотора. Свет передних фар скользнул по потолку спальни, когда машина подалась задом по дорожке и унеслась, оставив меня одну в измятой постели.

Фрэнк не вернулся. Я пыталась заснуть, но поймала себя на том, что лежу неподвижно на холодной кровати, заново переживая этот спор и прислушиваясь, не зашуршат ли шины на дорожке. Ничего хорошего в этом не было. Наконец я встала, оделась, оставила записку для Бри и вышла из дома.

Из больницы не звонили, но почему бы мне не пойти и не взглянуть на моего пациента, все лучше, чем ворочаться, не находя себе места всю ночь. И честно говоря, я бы не возражала, если бы Фрэнк вернулся домой и увидел, что меня нет.

Улицы были скользкими, как сливочное масло, черный лед поблескивал в свете уличных фонарей. Желтое фосфорное свечение зажигало хлопья падавшего снега. Не пройдет и часа, как пленка льда на мостовых скроется под свежей пудрой и ходить станет вдвое опаснее. Единственное утешение в том, что в четыре утра на улице никого нет и никого не подстерегает опасность. То есть никого, кроме меня.

В больнице меня окутал привычный, теплый, душноватый казенный запах и, словно пелена обыденности, отделил от оставшейся снаружи снежной черной ночи.

– С ним все в порядке, – тихо сказала мне медсестра, как будто обычный голос мог потревожить спящего человека. – Все жизненные показатели стабильны, анализы в порядке. Кровотечения нет.

Я и сама это видела: лицо пациента было бледным, но со слабым оттенком розового, как прожилки лепестка белой розы, и пульс в ложбинке горла был сильным и равномерным.

У меня вырвался облегченный выдох, а ведь я и не подозревала, что задерживаю дыхание.

– Хорошо, – сказала я. – Очень хорошо.

Сестра тепло улыбнулась, и я с трудом подавила порыв обнять ее. Больничная обстановка неожиданно показалась мне моим единственным прибежищем.

Не было никакого смысла возвращаться домой. Я быстро обошла остальных своих пациентов и направилась в кафетерий. Там по-прежнему пахло как в английской школе-интернате, но я села с чашкой кофе и стала пить его маленькими глотками, думая о том, что мне сказать Бри.

Прошло, наверное, полчаса, когда сестра из информационной службы торопливо прошла через вращающиеся двери и, увидев меня, застыла на месте. Потом она медленно направилась ко мне.

Я сразу все поняла. Слишком часто мне приходилось видеть, как доктора и сестры сообщают близким о смерти пациента, и я не могла ошибиться. Очень спокойно, ничего не чувствуя, я поставила почти полную чашку, поняв в этот момент, что до конца моих дней буду помнить о том, что на краю чашки имелся скол, а золотая буква «Б» на боку почти стерлась.

– …сказали, что вы здесь. Удостоверение личности в его бумажнике… полиция… снег на черном льду, занос… Несчастный случай со смертельным исходом… – говорила сестра, в то время как я решительным шагом шла по сияющим белым коридорам, не глядя на нее, но видя, как сестры на постах поворачиваются в мою сторону, догадываясь по моему виду, что случилось нечто непоправимое.

Он лежал на каталке в одном из боксов отделения скорой помощи, пустом, безликом пространстве. Снаружи стояла припаркованная «скорая» – может быть, та самая, которая привезла его сюда. Двойные двери в конце коридора были открыты ледяному рассвету. Красный свет мигалки пульсировал, как артерия, словно заливая коридор кровью.

Я прикоснулась к Фрэнку. Его плоть была инертной, податливой на ощупь, что характерно для недавно умершего человека. И при этом он выглядел совсем как живой: на голове и лице ран не было, а все полученные повреждения скрывала наброшенная на тело простыня. Его горло было гладким и загорелым, но пульс в ложбинке не бился.

Положив руку на его неподвижную грудь, я смотрела на него так, как не смотрела уже давно. Сильный и изящный профиль, чувственные губы и четко очерченные нос и челюсть. Красивый мужчина, несмотря на глубокие морщины у рта, морщины разочарования и оставшегося невысказанным гнева, морщины, которые не смогла изгладить даже смерть.

Я стояла совершенно неподвижно, прислушиваясь. Снаружи донесся звук сирены очередной «скорой помощи», в коридоре послышались голоса. Скрип колес тележки, треск полицейской рации, мягкое жужжание флуоресцентного светильника.

Я вдруг поняла, что прислушиваюсь к Фрэнку, ожидая… чего? Того, что его дух витает где-то поблизости, стремясь завершить наше незаконченное дело?

Я закрыла глаза, чтобы отключиться от неподвижного профиля, который становился попеременно то красным, то белым вместе с пульсацией света.

– Фрэнк, – произнесла я тихо в ледяной воздух, – если ты пока достаточно близко и слышишь меня, я любила тебя. Когда-то. Любила.

Потом там оказался Джо, он протолкался через наполненный людьми коридор. На лице его читалась тревога. Он пришел прямо из операционной в зеленом хирургическом костюме. На линзах очков виднелась маленькая капелька крови, смазанное пятно было и на груди.

– Клэр, – сказал он. – Господи, Клэр!

И тут меня начало трясти. За десять лет знакомства он ни разу не называл меня иначе как Джейн или леди Джейн. Если уж он назвал меня моим настоящим именем, значит, все реально. Моя рука в темной ладони Джо показалась неестественно белой, потом в пульсирующем свете сделалась красной. Я повернулась к нему, надежному как скала, положила голову ему на плечо и в первый раз заплакала о Фрэнке.

* * *

Я прислонилась лицом к окну спальни дома на Фэйри-стрит. Стоял жаркий, душный голубой сентябрьский вечер, наполненный стрекотом сверчков и плеском газонных разбрызгивателей, но перед моим внутренним взором стояли два главных цвета той, двухгодичной давности, зимней ночи. Черный и белый. Черный лед и белые простыни, а потом морок бледно-серого рассвета.

Глаза затуманились при воспоминании о суете в больничном коридоре и о пульсирующей красной мигалке «скорой помощи», омывавшей безмолвный бокс кровавым светом, когда я впервые плакала по Фрэнку.

Сейчас я плакала по нему в последний раз, но, даже когда слезы струились по щекам, знала, что мы простились навсегда двадцать с лишним лет назад на вершине шотландского холма.

Наплакавшись, я встала и положила руку на гладкое голубое покрывало, мягко подвернутое под подушку слева – со стороны Фрэнка.

– До свидания, дорогой, – прошептала я и отправилась спать вниз, подальше от призраков.

Поутру меня разбудил дверной звонок, подняв с устроенной на диване постели.

– Телеграмма, мэм, – сказал почтальон, стараясь не смотреть на мою ночную рубашку.

Эти маленькие желтые конверты, вероятно, несли ответственность почти за такое же количество сердечных приступов, как жирный бекон на завтрак. Сердце мое сжалось, а потом тревожно затрепыхалось.

Я дала почтальону на чай и вошла в дом: почему-то мне взбрело в голову, что открыть и прочесть телеграмму можно только в ванной, как будто это было взрывное устройство, которое можно обезвредить под водой.

Сидя на краю ванны, прижавшись для надежности спиной к кафельной стене, я дрожащими пальцами вынула телеграмму из конверта.

Сообщение оказалось кратким. Конечно, шотландец должен быть скупым на слова, рассеянно подумала я.

«НАШЕЛ ЕГО. ВЫ ВЕРНЕТЕСЬ? РОДЖЕР».

Я аккуратно сложила телеграмму, убрала в конверт и долго сидела, пристально глядя на него. А потом встала и пошла одеваться.

Глава 20

Диагноз

Джо Абернэти сидел за письменным столом, хмуро всматриваясь в маленький прямоугольник светлого картона, который держал обеими руками.

– Что это? – спросила я, бесцеремонно примостившись на краешке стола.

– Визитка.

Он вручил мне картонку с видом удивленным и раздосадованным.

Бледно-серая визитная карточка была отпечатана на бумаге «верже» изысканным шрифтом с засечками. В середине визитки значилось: «Мухаммед Измаил Шабаз III», ниже были адрес и номер телефона.

– Ленни? – спросила я со смехом. – Мухаммед Измаил Третий?

– Ага, – хмыкнул Джо, которого, похоже, это все-таки забавляло. – Он говорит, что не собирается носить имя как у белого человека, потому что это рабское имя. Намерен, видишь ли, вернуться к африканским истокам. Я полагаю, – язвительно добавил Абернэти, – что, раз так, ему стоит вставить в нос кость да в таком виде везде и разгуливать. Как будто недостаточно того, что он отпустил себе лохмы, словно в джунглях, и, похоже, не уймется, пока они не дорастут до колен. Нет, нашему Ленни – прошу прощения, Мухаммеду – обязательно надо заделаться самым что ни есть африканским африканцем.

Джо махнул рукой в сторону окна, выходившего на парк.

– Я говорю ему: «Парень, посмотри по сторонам, ты видишь каких-нибудь львов? Это что, по-твоему, похоже на Африку?» – Он откинулся назад в мягком кресле, вытянув ноги, и покачал головой. – Но что толку говорить с юнцом.

– Верно, – сказала я. – А почему Третий?

Джо блеснул в ответ золотым зубом.

– Ну в общем, он завел речь об «утраченной традиции», «недостающей истории» и всем таком прочем. «Как я могу, – говорил Ленни, – ходить рядом со всеми этими парнями, с которыми встречаюсь в Йеле и которых зовут Кадваллон Четвертый и Сьюэлл Лодж-младший, если мне неизвестно даже имя моего деда и откуда я родом?»

Джо хмыкнул.

– Я сказал ему: «Малый, если хочешь узнать, откуда ты родом, посмотрись в зеркало. Разве не видно, что твои предки приплыли на “Мейфлауэре”?»

Он снова взял визитку и невольно ухмыльнулся.

– А он твердит свое: нужно возвращаться к корням, и если дед не дал ему имени, то он, двигаясь в обратном направлении, сам даст имя деду. Здорово, да? И все бы ничего, – добавил Джо, – но получается, будто я оказываюсь как бы посередине. То есть для того, чтобы Ленни мог мнить себя «гордым афроамериканцем», я, видишь ли, должен стать Мухаммедом Измаилом Шабазом-младшим.

Он резко поднялся из-за стола, мрачно уставившись на бледно-серую визитку.

– Тебе повезло, леди Джейн, – заявил Джо. – По крайней мере, Бри не доставляет тебе хлопот, допытываясь, кто был ее дед. Единственное, о чем тебе нужно беспокоиться, так это о том, что она переберет с кайфом и забеременеет от какого-нибудь пройдохи, который увезет ее в Канаду.

Я рассмеялась.

– Ну и мысли у тебя!

– А что, я не прав?

Джо с интересом посмотрел на меня, снял очки в позолоченной оправе и протер их кончиком галстука.

– Ну и как Шотландия? – спросил он по завершении этой процедуры. – Бри там понравилось?

– Она еще там, – сказала я. – Ищет свою историю, свои истоки.

Джо открыл было рот, собираясь что-то сказать, когда раздался настойчивый стук в дверь.

– Доктор Абернэти?

Дородный молодой человек в рубашке поло неуверенно заглянул в кабинет. К своему внушительному животу он обеими руками прижимал большую картонную коробку.

– Называйте меня Измаилом, – добродушно сказал Джо.

– Что?

У молодого человека слегка приоткрылся рот, и он бросил на меня взгляд, в котором недоумение мешалось с надеждой.

– Это вы доктор Абернэти?

– Нет, – сказала я, вставая со стола и расправляя юбку, – это он, когда не имеет ничего против. Джо, не буду тебе мешать, но если попозже у тебя найдется минутка…

– Нет, леди Джейн, задержись, – перебил меня Джо.

Он встал, забрал коробку у молодого человека и официально пожал ему руку.

– Вы, наверное, мистер Томпсон? Джон Уиклоу звонил мне и предупредил о вашем визите. Приятно познакомиться.

– Гораций Томпсон, сэр, – сказал молодой человек, моргая. – Я принес… э-э… образчик…

Он махнул рукой на картонную коробку.

– Да, все правильно. Разумеется, я, как и обещал, осмотрю его, но думаю, что присутствующая здесь доктор Рэндолл тоже могла бы помочь.

Он покосился на меня, и в его взгляде промелькнула лукавая искорка.

– Я просто хочу посмотреть, можешь ли ты сделать это с мертвецом, леди Джейн.

– Сделать что? – спросила я, но Джо уже полез в открытую коробку и бережно извлек оттуда череп.

– О, прелесть! – восхищенно пробормотал он, осторожно вертя его в руках.

По правде сказать, я никакой прелести не видела. Череп был старый, в пятнах, сильно обесцвеченный, кость во многих местах расслаивалась. Джо поднес его к окну и держал на свету, ласково поглаживая пальцами маленькие костные выступы над глазницами.

– Симпатичная леди, – тихо произнес он, обращаясь одновременно к черепу, ко мне и к Горацию Томпсону. – Взрослая, даже зрелая. Может быть, лет под пятьдесят или за пятьдесят. А ноги у вас есть? – неожиданно спросил Абернэти у упитанного молодого человека.

– Да, здесь, – заверил его Гораций Томпсон и полез в коробку. – Собственно говоря, у нас тут весь скелет.

Скорее всего, Томпсон служил в офисе коронера. Бывало, Джо привозили найденные в плохом состоянии неопознанные трупы, чтобы получить экспертное заключение относительно причины смерти. Скелет, находившийся в плохом состоянии, мог относиться как раз к этой категории.

– Вот, доктор Рэндолл. – Джо наклонился и бережно вложил череп мне в руки. – Пока я проверяю ногти этой покойной леди, скажите, хорошее ли здоровье имела она при жизни.

– Я? Я же не судебный эксперт.

Однако мой взгляд невольно отметил, что череп или очень старый, или подвергся сильному погодному воздействию – об этом говорила слишком гладкая, нехарактерная для более свежих образцов поверхность, пятна и обесцвечивание, вызванное выщелачиванием пигментов.

– Ну ладно.

Я медленно повертела череп в руках, внимательно всматриваясь в кости и мысленно называя каждую по очереди. Гладкая дуга теменной кости соединялась с покатой височной, помеченной небольшим наростом, обозначавшим место, куда крепилась челюстная мышца. Выступ сцеплялся с верхнечелюстным, образуя изящный изгиб чешуйчатой дуги. У нее были прекрасной формы скулы, высокие и широкие. На верхней челюсти сохранилась большая часть зубов – прямых и белых.

Глубокие глаза. Провалы глазниц были темны; даже наклонив череп набок, мне не удалось достаточно осветить всю полость. Череп был легким, кости – хрупкими. Я погладила ее лоб, потом пробежала рукой вверх и вниз по затылку. Пальцы искали темное отверстие у основания, главный канал, по которому в мозг и из мозга поступают все сигналы нервной системы.

Потом я прижала череп к груди, закрыла глаза и ощутила смутную печаль, наполнявшую полость черепа, как бегущая вода. И странное слабое ощущение. Удивление?

– Кто-то убил ее, – сказала я. – Она не хотела умирать.

Я открыла глаза и увидела, что Гораций Томпсон вытаращился на меня, а его круглая физиономия слегка побледнела. Я передала ему череп.

– Где вы ее откопали? – спросила я.

Мистер Томпсон обменялся взглядами с Джо и посмотрел на меня с нескрываемым удивлением.

– В пещере на Карибах. С ней было множество артефактов. Мы думаем, что ей лет сто пятьдесят – двести, что-то в этом диапазоне.

– Сколько?!

Джо широко ухмыльнулся, наслаждаясь своей шуткой.

– Наш друг мистер Томпсон – сотрудник факультета антропологии Гарварда, – пояснил он. – Его друг Уиклоу знает меня, вот и попросил взглянуть на этот скелет и рассказать о нем все, что я смогу.

– Ну вы и наглецы! – вырвалось у меня возмущенное восклицание. – Я-то думала, это неопознанное тело, которое притащили в офис коронера.

– Вообще-то так оно и есть, – хмыкнул Джо. – Она неопознана, да такой наверняка и останется.

Он рылся в картонной коробке, как терьер. На крышке коробки было написано «Сладкая кукуруза».

– И что у нас здесь есть? – пробормотал он, бережно извлекая пластиковый мешочек с мешаниной позвонков.

– Когда мы нашли скелет, он был фрагментирован, – пояснил Гораций.

Тем временем Джо, бормоча что-то ласковое, выкладывал позвонки вдоль края стола, умело орудуя короткими пальцами, чтобы подогнать их один к другому в правильном порядке. Шейные позвонки… спинные…

– Не обращайте на него внимания, – сказала я Горацию. – Этим вы его только раззадорите.

– Услышьте… слово… Господа! – торжествующе закончил Джо. – Боже мой, леди Джейн, я обнаружил кое-что интересное. Посмотри-ка сюда.

Мы с Горацием Томпсоном послушно склонились над линией заостренных позвоночных костей. На безупречно выложенной Абернэти оси сразу бросалась в глаза глубокая вмятина или трещина – сочленовный отросток был фактически разломан пополам.

– Перелом шеи? – спросил Томпсон, заинтересованно всматриваясь.

– Думаю, не просто перелом, – ответил Джо, и его палец двинулся к разлому. – Видите? Кость не просто надломлена, она вмята! Кто-то пытался отрубить нашей леди голову. Тупым клинком, – воодушевленно заключил он.

Гораций Томпсон бросил на меня странный взгляд.

– Откуда вы узнали, что она была убита, доктор Рэндолл? – спросил он.

Я почувствовала, как кровь прихлынула к моему лицу.

– Понятия не имею. Просто… от нее исходило такое ощущение, вот и все.

– Правда? – Он поморгал, но выспрашивать не стал. – Как странно.

– Странно не странно, а у нее это получается, – сообщил ему Джо, одновременно измеряя парой кронциркулей бедренную кость. – Правда, обычно она проделывает это с живыми людьми. Самый лучший диагност, которого я когда-либо знал.

Он отложил циркули и взял маленькую пластиковую линейку.

– В пещере, вы сказали?

– Мы думаем, что это было… э-э… тайное захоронение рабов, – пояснил мистер Томпсон, краснея, и я вдруг поняла, почему он так смутился, когда узнал, кто из нас доктор Абернэти.

Джо бросил на него быстрый взгляд, но потом снова склонился над своей работой. Напевая себе под нос «Эти сухие кости», он измерил тазовый вход и снова перешел к костям ног, на сей раз сосредоточившись на большеберцовых. Наконец Джо выпрямился, покачал головой и уверенно заявил:

– Это не рабыня.

Гораций растерянно заморгал.

– Но этого не может быть, – попытался возразить он. – Рядом со скелетом были найдены предметы… отчетливое африканское влияние.

– Нет, – решительно сказал Джо и постучал ногтем по лежавшей на столе сухой бедренной кости. – Она не была черной.

– Вы можете определить это по костям? – заволновался Гораций Томпсон. – Но я думал… я имею в виду, эта работа Янсена – теория о физических различиях между расами – в основном опровергнута.

Джо повернулся и достал с полки позади себя книгу под названием «Таблицы вариаций скелетов».

– Ознакомьтесь с этим трудом, – предложил он. – Вы увидите, что в действительности между скелетами представителей разных рас существует множество различий, но в первую очередь это относится к костям ног. У чернокожих соотношение бедренных и большеберцовых костей совсем иное, чем у белых. И эта леди, – он указал на скелет на столе, – была белой. Представительницей европейской расы. Тут и говорить не о чем.

– О, – сказал Гораций Томпсон. – Что ж, мне надо подумать… Было весьма любезно с вашей стороны взглянуть на нее и дать свое заключение. Большое спасибо, – добавил он, неловко поклонившись.

Мы молча наблюдали за тем, как Гораций заворачивает кости и снова укладывает их в коробку из-под сладкой кукурузы. Перед уходом он остановился у двери и снова поклонился.

Когда дверь за ним закрылась, Джо отрывисто рассмеялся.

– Хочешь побиться об заклад, что он потащит кости к другому эксперту, чтобы получить еще одно заключение?

– Ученые очень неохотно отказываются от своих теорий, – сказала я, пожав плечами. – Я довольно долго прожила с ученым, так что мне ли этого не знать.

Джо снова хмыкнул.

– И то верно. Ну ладно, теперь, когда мы разобрались с мистером Томпсоном и его мертвой белой леди, чем я могу помочь тебе, леди Джейн?

Я глубоко вздохнула и повернулась к нему лицом.

– Меня интересует откровенное мнение человека, на объективность которого я могу положиться. Нет, – поправилась я. – Беру свои слова обратно. Мне действительно нужно услышать такое мнение, но потом, в зависимости от того, что я услышу, может потребоваться еще и услуга.

– Нет проблем, – заверил меня Джо. – Особенно насчет мнения. Это же моя специальность – давать советы. – Он откинулся на спинку кресла, водрузил на свой широкий нос очки в золотой оправе, сложил руки на груди и кивнул мне: – Валяй.

– Меня можно назвать сексуально привлекательной? – спросила я.

Его глаза всегда напоминали мне ириски своим золотисто-коричневым цветом. Сейчас, когда они округлились, это сходство сделалось еще сильнее.

Потом они сузились, но он ответил не сразу, а лишь осмотрев меня с головы до пят.

– Это непростой вопрос, верно? – сказал он. – Стоит мне ответить, и какая-нибудь чокнутая феминистка выскочит из-за двери с криком: «Сексистская свинья!» – и треснет меня по черепушке плакатом с лозунгом «Кастрировать приверженцев мужского шовинизма!».

– Ничего подобного не произойдет, – заверила я его. – Мне как раз нужен ответ отъявленного сексиста и мужского шовиниста.

– Что ж, ладно. Раз уж мы говорим напрямик.

Он снова принялся внимательно меня рассматривать.

– Тощая белая девка с чересчур большим количеством волос, но впечатляющей задницей, – заключил он наконец с благодушным кивком. – Это ты хотела услышать?

– Да, – сказала я, слегка расслабившись. – Именно это.

Он беззвучно присвистнул, откинул голову назад и восторженно расхохотался.

– Леди Джейн! Да ты хочешь подцепить мужика!

Я почувствовала, что краснею, но постаралась сохранить достоинство.

– Ну не знаю. Может быть. Может быть.

– Может быть! Боже мой, леди Джейн, давно пора!

– Будь добр, перестань гоготать, – сказала я, опустившись на стул, предназначенный для его посетителей. – Это не идет человеку твоих лет и положения.

– Моих лет? Ого! – сказал он, пристально вглядываясь в меня сквозь очки. – Он моложе тебя? Это тебя беспокоит?

– Ни капельки, – отрезала я, благо краска с моего лица к тому времени уже почти сошла. – Но я не видела его двадцать лет. Ты единственный человек, который знаком со мной долгое время, а мне важно знать, очень ли я изменилась с тех пор, как мы познакомились?

Я продолжала смотреть на него в упор, требуя откровенности.

Он снял очки, прищурился, потом снова надел их.

– Нет, – сказал он. – И не изменишься, если не растолстеешь.

– Не изменюсь?

– Не-а. Ты когда-нибудь бывала на встречах выпускников своей школы?

– Я не ходила в школу.

Его брови взметнулись вверх.

– Нет? Надо же, повезло. Ну а я ходил. И скажу тебе вот что, леди Джейн: ты встречаешь всех этих людей, которых не видел двадцать лет, и в какую-то долю секунды, когда ты смотришь на человека, которого когда-то знал, ты думаешь: «Боже мой, да он изменился!» – а потом вдруг оказывается, что он вовсе не изменился и этих двадцати лет как не бывало. Я хочу сказать…

Он яростно потер голову, подбирая нужные слова.

– Ты видишь, что они слегка поседели, обзавелись морщинами и, возможно, они уже не такие, какими были прежде, но спустя всего две минуты после первого потрясения этого уже не замечаешь. Они те же самые люди, которыми были всегда, и ты вынужден отойти немного назад, чтобы увидеть, что им больше не восемнадцать. Если же люди полнеют, – задумчиво продолжил он, – они немного меняются. Труднее увидеть, какими они были, потому что меняются лица. Но ты, – он снова, прищурившись, взглянул на меня, – ты никогда не растолстеешь, ты к этому не предрасположена.

– Пожалуй, – согласилась я, разглядывая свои сложенные на коленях руки.

Изящные запястья… Пока я еще точно не располнела! В лучах осеннего солнца кольца на моих тонких пальцах слегка поблескивали.

– Это отец Бри? – тихо спросил он.

Я вскинула голову и уставилась на него.

– Как ты вообще догадался?

Он слегка улыбнулся.

– Сколько я уже знаю Бри, а? Лет десять, не меньше. – Джо покачал головой. – У нее очень многое от тебя, леди Джейн, но я никогда не замечал в ней ничего от Фрэнка. У ее отца рыжие волосы, верно? И он здоровенный сукин сын, или все то, что я знаю о генетике, – ложь.

– Да, – ответила я, и это простое признание пробудило во мне волнение.

Пока я сама не рассказала Бри и Роджеру о Джейми, я не упоминала о нем двадцать лет, и радость неожиданно открывшейся возможности говорить о нем свободно просто пьянила.

– Да, он здоровенный и рыжеволосый, и он шотландец, – сказала я, отчего глаза Джо округлились еще больше.

– И Бри сейчас в Шотландии?

Я кивнула.

– Бри сейчас именно там, где надо.

Два часа спустя я вышла из больницы в последний раз, оставив адресованное администрации заявление об увольнении и все необходимые документы, касающиеся распоряжения моей собственностью до совершеннолетия Брианны, равно как и свидетельство о переводе всего принадлежащего мне имущества на ее имя. Выезжая с парковки, я испытывала смешанные чувства: некую толику сожаления и несомненное воодушевление. Так или иначе, мой путь определился.

Глава 21

Q. E. D.

Инвернесс, 5 октября 1968 года

– Я нашел передаточный акт!

В голосе Роджера чувствовалось возбуждение. Его распирало желание поделиться со мной своими открытиями еще на вокзале Инвернесса, пока Брианна тащила к машине меня и мои чемоданы. Едва успев запихнуть нас и все мое барахло в свой крохотный «моррис» и запустить мотор, Роджер тут же принялся выкладывать новости.

– Что за акт? О передаче прав на Лаллиброх?

Я перегнулась через спинку сиденья между ним и Брианной, чтобы слышать его в шуме мотора.

– Да, этот Джейми – ваш Джейми – перевел свою собственность на имя племянника, Джейми-младшего.

– Документ в пасторском доме, – вставила Брианна, поворачиваясь ко мне. – Мы побоялись привезти это с собой; Роджеру пришлось чуть ли не кровью расписываться, чтобы ему выдали документ из хранилища на дом.

Ее светлая кожа порозовела от возбуждения и дневной прохлады, в рыжих волосах поблескивали дождевые капли. Для меня всегда было потрясением видеть ее снова после разлуки – матери всегда считают своих детей красивыми, но Бри действительно была красавицей.

Я улыбнулась ей, сияя от любви, смешанной с паникой. Неужели я действительно думала о том, чтобы оставить ее? Ошибочно приписав мою улыбку радости в связи с полученными новостями, она продолжила, возбужденно вцепившись в спинку сиденья:

– Но тебе никогда не догадаться, что еще мы нашли!

– Ты нашла, – уточнил Роджер, сжав ее колено рукой.

Она бросила на него быстрый взгляд, и в нем было столько интимности и взаимопонимания, что в моем сердце зазвонили колокольчики материнской тревоги. Значит, вот оно уже как? Мне показалось, что тень Фрэнка обвиняюще смотрит через мое плечо. Что ж, по крайней мере, Роджер не чернокожий. Я прокашлялась и сказала:

– Правда? И что же это?

Они переглянулись, широко улыбаясь друг другу.

– Подожди, мама, и сама увидишь, – сказала Бри с поразительным самодовольством.

– Видишь? – спросила она двадцать минут спустя, когда я склонилась над столом в кабинете пасторского дома.

На обшарпанной столешнице письменного стола покойного преподобного Уэйкфилда лежала связка пожелтевших, покрывшихся по краям бурыми пятнами бумаг. Они были бережно уложены в защитные пластиковые папки, но очевидно, что когда-то ими пользовались не слишком аккуратно: края были обтрепаны, один листок грубо разорван наполовину, и на всех имелись заметки и уточнения, нацарапанные на полях и вкрапленные в текст. Понятно, что это был черновой набросок – только чего?

– Это текст статьи, – пояснил Роджер, роясь в огромных томах, сваленных на диване. – Она была опубликована в журнале «Форрестер», выпущенном в Эдинбурге в тысяча семьсот шестьдесят пятом году печатником по имени Александр Малькольм.

Я судорожно вздохнула, английская блузка вдруг сделалась слишком тесной под мышками. Тысяча семьсот шестьдесят пятый год – это почти через двадцать лет после того, как я рассталась с Джейми.

Я уставилась на побуревшие от времени, испещренные каракулями бумаги. Судя по почерку, писавший был не слишком в ладах с пером и письмо давалось ему нелегко. Можно было подумать, что этот текст написал левша, которому почему-то пришлось взять перо в правую руку.

– Видите, это опубликованная версия. – Роджер принес открытый фолиант и положил его на стол передо мной. – Видите дату? Это тысяча семьсот шестьдесят пятый год, и текст почти точно совпадает с этим рукописным оригиналом, не включены лишь некоторые заметки на полях.

– Да, – сказала я. – А как насчет акта передачи?

– Вот он.

Брианна торопливо пошарила в верхнем ящике стола и извлекла изрядно помятую бумагу, также заключенную в защитный пластик. Правда, в данном случае с защитными мерами припозднились еще в большей степени, чем в отношении текста статьи: бумага была заляпана дождевыми каплями, испачкана и порвана, многие из слов расплылись так, что уже не поддавались прочтению. Но три подписи внизу оставались разборчивыми.

Собственноручно подписал Джеймс Александр Малькольм Маккензи Фрэзер. В данном случае слова были выведены так старательно и аккуратно, что лишь по особенностям начертания пары букв можно было догадаться, что подпись выведена той же рукой, что набросала текст статьи. Еще две строчки занимали подписи двух свидетелей. Тонкими, изящными завитушками было выведено «Муррей Фицгиббонс Фрэзер», а ниже моей собственной рукой – «Клэр Бошан Фрэзер».

Неожиданно у меня подкосились ноги, и я села, положив руку на документ, словно была не в состоянии поверить в его реальность.

– Ну разве это не то, что надо? – произнес Роджер спокойным тоном, которому противоречила легкая дрожь пальцев, ставшая заметной, когда он положил рядом с актом стопку бумаг. – Вы сами подписали документ. Неопровержимое доказательство – если оно было нам нужно, – добавил он, бросив быстрый взгляд на Бри.

Она покачала головой, спрятав лицо за завесой волос. Ни Роджер, ни Бри не нуждались в этом доказательстве. Исчезновения Джейлис Дункан в каменном круге пять месяцев назад оказалось более чем достаточно, чтобы подтвердить правдивость моей истории.

И все же найденный документ, написанный черным по белому, произвел на нас потрясающее впечатление. Я снова сравнила подпись под передаточным актом и рукописный текст статьи.

– Это та же рука, мама? – Бри озабоченно склонилась над страницами, ее волосы мягко скользнули по моей руке. – Статья не подписана, точнее, подписана псевдонимом. – Она улыбнулась. – Автор подписался «Q. E. D.»[7]. Нам показалось, что рука та же самая, но мы ведь не графологи, а отдавать бумаги на экспертизу не хотели, пока на них не посмотришь ты.

– Я думаю, это так. – У меня перехватило дыхание, но это ощущение сочеталось с неописуемым восторгом. – Да, я почти уверена. Этот Q. E. D. – не кто иной, как Джейми!

У меня возник нелепый порыв вырвать страницы рукописи из пластиковой оболочки и зажать их в руках, почувствовать на ощупь чернила и бумагу, которых касалась его рука и которые служили неопровержимым доказательством того, что он выжил.

– Есть еще доказательство. Скрытое. – В голосе Роджера слышалась гордость. – Видите? Это статья против указа об акцизах от тысяча семьсот шестьдесят четвертого года, выступающая за отмену ограничений на ввоз крепких напитков из горной Шотландии в Англию. Вот это. – Его указующий перст неожиданно остановился на фразе «ибо, как известно с незапамятных времен, свобода и виски неразлучны». – Видите, как он вставил в текст эту шотландскую поговорку. Я и не знал, что она существовала уже в то время.

– Он узнал ее от меня, – тихо пояснила я. – Процитировала, когда он разбирался с портвейном принца Карла.

– Надо же! – возбужденно воскликнул Роджер.

– Но ведь это цитата из Бернса, – нахмурилась я. – Выходит, автор статьи мог подцепить эту фразу и не от меня. Разве Бернс не жил в то время?

– Жил, конечно, – самодовольно заявила Бри, опередив Роджера. – Но в тысяча семьсот шестьдесят пятом году Роберту Бернсу было шесть лет.

– А Джейми сорок четыре.

Неожиданно все происходящее обрело реальность. Он жив – был жив, поправилась я, стараясь держать свои эмоции под контролем. Мои дрожащие пальцы вновь легли на манускрипт.

– А если… А если время идет параллельно, как мы считаем…

Роджер посмотрел на меня, потом на Брианну. Она совсем побледнела, но губы не дрожали, взгляд оставался твердым, и моей руки она коснулась теплыми пальцами.

– Тогда ты сможешь вернуться туда, мама, – тихо сказала она. – Ты сможешь найти его.

Пластиковые плечики дребезжали на стальной трубке магазинной вешалки для платьев, когда я медленно перебирала их.

– Я могу вам помочь?

Продавщица вперилась в меня взглядом, как услужливый пекинес: ее голубые глаза были едва видны из-под падавшей чуть ли не на нос челки.

– Есть у вас еще платья такого старомодного типа?

Я указала на вешалку передо мной, плотно увешанную образцами одежды в стиле ретро: платьями с кружевными корсажами и длинными полосатыми и клетчатыми юбками из льна, хлопка или вельвета.

Губы продавщицы были намазаны так густо, что, когда она улыбнулась, я испугалась, не начнет ли помада отваливаться кусками, но этого, к счастью, не произошло.

– О да, – зачастила она. – Сегодня мы как раз получили новую партию от Джессики Гуттенберг. Правда, они восхитительны, эти наряды под старину?

Она с восхищением провела пальцем по рукаву коричневого бархата, развернулась в легких балетках и указала в центр магазина.

– Вон там, видите? Там, где объявление.

Рекламное объявление над длинной вешалкой гласило:

«ОБРЕТИТЕ ШАРМ ВОСЕМНАДЦАТОГО СТОЛЕТИЯ». А чуть ниже, под большими белыми буквами рекламного призыва, красовалась изысканная подпись «Джессика Гуттенберг».

Размышляя о том, насколько невероятно, чтобы кого-то звали Джессика Гуттенберг, я принялась перебирать висящие на плечиках наряды, поражаясь ошеломляющему количеству удивительных платьев из великолепного бархата с атласными вставками и большим количеством кружев.

– На вешалке впечатление не то, нужно примерить. Они прекрасно смотрятся на фигуре.

Пекинес вернулся: носик продавщицы подрагивал в надежде на продажу.

– Может быть, – сказала я, – но такие наряды не очень практичны. Может запачкаться, как только выйдешь из магазина.

Я не без сожаления вернула на место белое платье и направилась к следующему ряду своего размера.

– О, мне как раз нравятся красные!

Девушка в восторге остановилась у платья из блестящей темно-красной материи.

– Мне тоже, – пробормотала я, – но не хочется выглядеть слишком вызывающе. Не годится, чтобы тебя принимали за проститутку, верно?

Пекинес взглянула на меня из-под своей челки с недоумением, но потом решила, что я шучу, и одобрительно захихикала.

– Ну уж что вам подойдет, так вот это, – решительно заявила она, указывая на очередной образец. – Просто идеально. И цвет ваш, точно говорю.

И впрямь, платье было почти идеальным. Длиной до пола, с рукавами три четверти, с кружевной оторочкой. Глубокого рыжевато-золотистого цвета с проблесками коричневого, янтарного и шерри на тяжелом шелке.

Я осторожно сняла и подняла его, чтобы рассмотреть. Немного вычурно, но, может быть, сойдет? Фасон казался достаточно приличным, работа тоже – никаких торчащих ниток или кривых швов. Машинного изготовления кружева на лифе слегка топорщились, но это легко исправить.

– Хотите его примерить? Примерочные вон там.

Пекинес подпрыгивала возле моего локтя, явно воодушевленная проявленным мной интересом. Бросив быстрый взгляд на ценник, я поняла почему: должно быть, девица работала за процент с продаж. При виде суммы, которой хватило бы на месячную оплату съемной квартиры в Лондоне, я глубоко вздохнула, но потом пожала плечами. В конце концов, для чего мне нужны деньги?

И все же оставались сомнения.

– Ну не знаю… – нерешительно произнесла я. – Оно прелестное, это правда. Но…

– О, если вы находите его слишком молодежным, то напрасно, – искренне заверила меня пекинес. – Вам не дашь больше двадцати пяти… ну от силы тридцати, – заключила она, бросив быстрый взгляд на мое лицо.

– Спасибо, – сухо отозвалась я. – Меня не это беспокоит. Скажите, а у вас нет моделей без молний?

– Без молний? – На ее маленьком круглом личике отразилось полное недоумение. – Э-э… нет. Пожалуй, что нет.

– Что ж, нет так нет, – сказала я, взяв платье под мышку и повернувшись в сторону примерочной. – Если я пройду через это, то молнии будут далеко не самой главной проблемой.

Глава 22

Канун дня всех святых

– Две золотые гинеи, шесть соверенов, двадцать три шиллинга, восемнадцать девятипенсовых флоринов, десять полупенсовиков и… двенадцать фартингов.

Роджер уронил последнюю монетку на звякающую кучку, полез в карман рубашки и принялся шарить там с сосредоточенным выражением на худощавом лице.

– А, вот.

Он вынул маленький пластиковый мешочек и бережно высыпал горсть крохотных медных монеток в кучку рядом с остальными деньгами.

– Мелочь, – пояснил он. – Самая мелкая шотландская монета того времени. Я постарался раздобыть как можно больше, потому что именно их вам в основном предстоит тратить. Разменивать золото придется только в том случае, если понадобится купить лошадь или что-то в этом роде.

– Знаю.

Я взяла пару соверенов и взвесила их на ладони. Тяжелые золотые монеты, почти дюйм в диаметре. Чтобы собрать это маленькое состояние, поблескивавшее сейчас передо мной в свете лампы, Роджер и Бри потратили четыре дня, обходя лавки и конторы лондонских нумизматов.

– Знаете, что забавно: теперь эти монеты гораздо дороже своей номинальной стоимости, – заметила я, взяв золотую гинею, – но в плане их покупательной способности тогда они стоили примерно столько же, сколько сейчас. Это доход мелкого фермера за полгода.

– Я и забыл, – сказал Роджер, – что вы прекрасно знаете, что там почем.

– Это легко забыть, – пробормотала я, продолжая смотреть на деньги.

Краем глаза я увидела, как Бри вдруг придвинулась ближе к Роджеру, и он тут же протянул ей руку.

Я глубоко вздохнула и оторвала взгляд от крохотных кучек золота и серебра.

– Что ж, это дело сделано. Может быть, сходим куда-нибудь и поужинаем?

Ужин в одном из пабов на Ривер-стрит прошел по большей части в молчании. Клэр и Брианна сидели бок о бок на банкетке, Роджер напротив. За едой они почти не смотрели друг на друга, но от Роджера не укрылись легкие, едва заметные прикосновения – то плечом, то бедром, то пальцами.

Как бы он справился, подумал он про себя, будь это его выбор? Его или кого-то из его родителей? Разумеется, разлука затрагивает все семьи, но, как правило, навсегда детей и родителей разлучает смерть. Она неизбежна. В данном же случае все очень усложняет возможность выбора.

«Это при том, что разлука вообще дело непростое», – подумал Роджер, подцепив на вилку изрядный кусок горячей картофельной запеканки с мясом.

Когда они встали из-за стола, он взял Клэр за руку.

– Могу я попросить вас кое-что сделать для меня?

– Пожалуй, – улыбнулась она. – А что?

Он кивнул на дверь.

– Закройте глаза и выйдите за дверь. Когда окажетесь снаружи, откройте их. Потом войдите и скажите мне, что вы увидели первым.

Ее губы изогнулись в удивленной улыбке.

– Хорошо. Будем надеяться, что я первым делом не увижу полисмена и вам не придется выручать меня под залог из тюрьмы за появление в общественном месте в нетрезвом виде и неподобающее поведение.

– Главное, чтобы это не оказались утки.

Клэр бросила на него странный взгляд, но послушно направилась к двери паба, закрыв глаза. Брианна проводила взглядом мать, исчезнувшую за дверью, повернулась к Роджеру и, подняв медные брови, спросила:

– Что ты затеял, Роджер? И при чем тут утки?

– Ничего особенного, – ответил он, не отрывая глаз от входа. – Просто старый обычай. День всех святых – это тот праздник, на который испокон веку гадали, пытаясь предсказать будущее. Выйти из дома с закрытыми глазами – это как раз один из способов такого гадания. Первое, что ты увидишь, открыв их, и есть знамение ближайшего будущего.

– А утки – это плохой знак?

– Все зависит от того, что они делают, – рассеянно ответил Роджер. – Если прячут голову под крыло, это предвещает смерть. Что ее там задержало?

– Давай пойдем и посмотрим, – нервно сказала Брианна. – Вряд ли в деловой части Инвернесса множество спящих уток, но в такой близости от реки…

В тот момент, когда они дошли до двери, ее стеклянная вставка потемнела, дверь распахнулась и они увидели взволнованную Клэр.

– Вы не поверите, кого я увидела первым! – воскликнула она.

– Не утку, прячущую голову под крыло? – с тревогой спросила Брианна.

– Нет. – Клэр озадаченно взглянула на нее. – Полисмена. Я повернула направо и наткнулась прямо на него.

– Значит, он шел в вашу сторону? – спросил Роджер с непонятным облегчением.

– Ну да, пока я не налетела на него, – сказала она. – Потом мы немного повальсировали по тротуару, вцепившись друг в друга. – Она рассмеялась, раскрасневшись и еще больше похорошев, ее вишнево-карие глаза поблескивали в свете огней паба. – А что?

– Это хороший знак, – с улыбкой ответил Роджер. – Увидеть на День всех святых человека, который идет тебе навстречу, означает, что ты найдешь то, что ищешь.

– Правда? – Клэр остановила на нем загадочный взгляд, и ее лицо осветилось счастливой улыбкой. – Замечательно! Давайте вернемся домой и отпразднуем, а?

Тревога, не покидавшая их во время ужина, неожиданно рассеялась, сменившись нервным возбуждением. Всю дорогу они шутили и хохотали до упаду, а по возвращении в пасторский дом пили – Клэр с Роджером виски, а Брианна кока-колу, – провозглашая тосты за прошлое и будущее и с энтузиазмом обсуждая планы на завтрашний день. По настоянию Брианны они вырезали из тыквы потешный фонарь, который стоял на буфете, снисходительно ухмыляясь.

– Теперь у вас есть деньги, – произнес Роджер в десятый раз.

– И плащ, – подхватила Брианна.

– Да, да, да, – нетерпеливо сказала Клэр. – Все, что мне нужно, или, по крайней мере, все, что я смогла раздобыть, – поправилась она.

Немного помолчав, Клэр потянулась и взяла Бри и Роджера за руки.

– Спасибо вам обоим, – сказала она. В ее глазах блеснула влага, и голос неожиданно стал хриплым. – Спасибо. Не выразить словами, что я чувствую. Нет слов. Но… О, мои дорогие, как я буду скучать по вам!

Потом они с Бри обнялись. Клэр уткнулась головой в шею дочери, и они крепко прижались друг к другу, как будто простая сила объятий могла как-то выразить глубину их взаимного чувства.

Наконец они оторвались друг от друга, обе с глазами на мокром месте, и Клэр погладила Брианну по щеке.

– Я пойду, – прошептала она. – Остались еще кое-какие дела. Встретимся утром, малышка.

Мать приподнялась на цыпочки, поцеловала дочь в нос, повернулась и быстро вышла из комнаты.

После ухода матери Брианна снова взяла стакан с кока-колой, села и тяжело вздохнула. Она молча глядела на огонь, медленно вертя стакан в руках.

Роджер начал приводить комнату в порядок: закрыл окна, навел чистоту на письменном столе, убрал справочники, которые использовал, чтобы помочь Клэр приготовиться к ее путешествию. Он задержался у фонаря из тыквы, но тот выглядел так потешно, когда свет горящей внутри свечи пробивался через прорези узких глаз и зубчатый рот, что молодой человек не мог заставить себя потушить его.

– Вряд ли от него что-нибудь загорится, – заметил он. – Оставим его?

Ответа не было. Роджер взглянул на Брианну и увидел, что она сидит неподвижно, не сводя глаз с камина. Девушка его не слышала. Он подошел и взял ее за руку.

– Может быть, она сумеет вернуться назад, – сказал он мягко. – Мы не знаем.

Брианна медленно покачала головой, не отрывая глаз от прыгающих язычков пламени, и тихо ответила:

– А мне кажется, что нет. Она ведь рассказывала тебе, каково это. Может быть, ей вообще не удастся пройти.

Длинные пальцы беспокойно постукивали по обтянутому джинсами бедру.

Роджер бросил взгляд на дверь, чтобы убедиться в том, что Клэр уже ушла наверх, и присел на диван рядом с Брианной.

– Она должна быть с ним, Бри, – сказал он. – Неужели ты этого не видишь, когда она говорит о нем?

– Я вижу. Я знаю, что она нуждается в нем. – Полная нижняя губа задрожала. – Но… я нуждаюсь в ней!

Брианна неожиданно вцепилась руками в колени и наклонилась вперед, словно пытаясь сдержать какую-то внезапную боль.

Роджер погладил ее по волосам, дивясь мягкости сияющих прядей, которые проскальзывали между его пальцами. Ему хотелось заключить ее в объятия, отчасти ради того чтобы успокоить, но она была слишком напряжена.

– Ты стала взрослой, Бри, – сказал он тихо. – Теперь ты живешь самостоятельно. Ты любишь ее, но ты больше не нуждаешься в ней – так, как нуждалась в детстве. Неужели она не имеет права на счастье?

– Да. Но… Роджер, тебе не понять! – вырвалось у нее.

Брианна плотно сжала губы, а когда повернулась к нему, глаза ее были темны от печали.

– Она все, что у меня осталось, Роджер! Единственная, кто действительно знает меня. Она и папа… Фрэнк, – поправилась она, – они были единственными, кто знал меня с самого начала, кто видел, как я училась ходить, и гордились мной, когда я делала успехи в учебе, и которые…

Голос ее прервался, и слезы потекли ручьем, оставляя следы, поблескивавшие в свете огня.

– Это звучит так глупо! – вскликнула она с неожиданной яростью. – Да, глупо!

Девушка вскочила на ноги, не в силах усидеть на месте.

– Есть многое, о чем я понятия не имею, – продолжила она, меряя комнату быстрыми нервными шагами. – Ты думаешь, я помню, как училась ходить или какое первое слово я произнесла? Нет. Зато мама помнит! И это так глупо, потому что какое это имеет значение? Можно сказать, никакого, но на самом деле это важно, это имеет значение, потому что так считала она, и… Ой, Роджер, если она уйдет, на свете не останется ни единой души, кому есть дело до того, что я собой представляю. Не будет человека, который считает, что я особенная не почему-то там, а просто потому, что я – это я! Она единственный человек в мире, которому действительно, действительно важно, что я родилась, и если ее не станет…

Брианна застыла на каминном коврике, сцепив руки и сжав челюсти в попытке совладать с собой. Щеки ее блестели от слез. Потом плечи опустились, и вся фигура как-то обмякла.

– Наверное, это действительно глупо и эгоистично, – произнесла она неожиданно спокойным, рассудительным тоном. – Ты наверняка думаешь, что я ужасная эгоистка.

– Нет, – тихо отозвался Роджер. – Вовсе я так не думаю.

Он встал, подошел к ней сзади и обнял за талию, побуждая откинуться назад и прислониться к нему. Поначалу девушка напряглась, но потом уступила и расслабилась. Роджер наклонил голову и уткнулся подбородком ей в плечо.

– Я раньше многого не понимал, – сказал он. – До самого последнего времени. Ты помнишь все те коробки в гараже?

– Какие? – спросила она, пытаясь улыбнуться. – Их там сотни.

– Те, на которых написано «Роджер».

Он слегка стиснул ее и теснее прижал к себе, обхватив руками.

– Там старое барахло моих родителей, – пояснил он. – Картинки, письма, детская одежда, книжки и прочая допотопная всячина. Преподобный уложил все это, когда взял меня к себе. Отнесся ко всему этому как к своим самым драгоценным историческим документам – водонепроницаемая упаковка, защита от моли и все такое.

Роджер медленно раскачивался из стороны в сторону, вовлекая Брианну в свой ритм и глядя на огонь через ее плечо.

– Я как-то спросил его, зачем он решил сохранить эти вещи – мне они были не нужны, я был к этому равнодушен. Но он сказал, что мы все равно сохраним их; сказал, что это моя история, а история нужна каждому.

Брианна вздохнула и расслабилась, раскачиваясь вместе с ним в почти неосознаваемом ритме.

– Ты когда-нибудь заглядывал в эти коробки?

Роджер покачал головой.

– Неважно, что там находится, – сказал он. – Главное, что они есть.

Он отпустил ее, отступив назад, и она повернулась к нему. У нее было заплаканное лицо, длинный изящный нос слегка распух.

– Знаешь, а ты не права, – тихо произнес Роджер и протянул ей руку. – Не только твоей матери есть до тебя дело.

Брианна давно уже спала, а Роджер все сидел в кабинете, глядя, как угасает пламя в камине. Ночь накануне Дня всех святых всегда казалась ему беспокойной, живой от проснувшихся духов. Нынешняя же ночь с учетом того, что должно было произойти утром, могла считаться таковой в еще большей степени. Тыква-фонарь на письменном столе ухмылялась в предвкушении, наполняя комнату ароматом домашней выпечки.

Звук шагов на лестнице прервал его размышления. Он подумал, что это Брианна, которой не спится, но это оказалась Клэр в светившемся на фоне темного коридора ночном халате из белого атласа.

– Я решила, что вы еще не спите, – сказала она.

Он улыбнулся и протянул руку, приглашая ее войти.

– Да, мне на День всех святых всегда не спится. Отец рассказывал мне множество историй, после которых казалось, будто привидения переговариваются у меня за окном.

Она улыбнулась, войдя на свет огня.

– И что они говорили?

– «Мы нынче ночью на охоте, мы жаждем крови, жаждем плоти», – процитировал Роджер. – Вы знаете эту историю о маленьком портном, который всю ночь провел в наполненной призраками церкви, где повстречал голодного духа?

– Знаю. Мне кажется, что если бы я услышала это за своим окном, то всю оставшуюся ночь провела, прячась под одеялом.

– О, я обычно так и делал, – заверил ее Роджер. – Хотя как-то раз, когда мне было лет семь, я набрался храбрости, встал на кровати и помочился на подоконник. Преподобный как раз накануне рассказывал мне, что если помочиться на порог, то призрак не сможет войти в дом.

Клэр радостно рассмеялась, отблески огня плясали в ее глазах.

– И это сработало?

– Ну, наверное, будь окно открыто, сработало бы лучше, – ответил Роджер, – но духи не явились, нет.

Они расхохотались, а потом воцарилось неловкое молчание, за которым крылось ощущение бездонной пропасти, зияющей под туго натянутым канатом разговора. Клэр сидела рядом с ним, глядя на огонь, ее руки беспокойно перебирали складки халата, серебряное и золотое обручальные кольца вспыхивали искорками.

– Я позабочусь о ней, – пообещал Роджер. – Вы ведь знаете это, правда?

Клэр кивнула, не глядя на него.

– Знаю, – тихо ответила она, и Роджер заметил дрожь ее поблескивающих на свету, влажных от слез ресниц.

Она порылась в кармане халата и достала длинный белый конверт.

– Вы сочтете меня ужасной трусихой, – сказала она, – да так оно и есть. Но я… я, откровенно говоря, наверное, не смогу… не смогу попрощаться с Бри.

Клэр не совладала с голосом, осеклась и протянула ему конверт.

– Я все написала для нее – все, что могла. Вы…

Роджер взял конверт, согретый теплом ее тела, и ему почему-то показалось, что ни в коем случае нельзя допустить, чтобы он остыл, прежде чем попадет в руки ее дочери. Он торопливо сунул конверт в нагрудный карман, почувствовав, как хрустнула сложившаяся бумага.

– Да, – ответил он, услышав собственный голос словно со стороны. – Значит, вы отправитесь…

– Рано, – закончила она, глубоко вдохнув. – До рассвета. Я договорилась, чтобы за мной заехала машина.

Ее руки нервно сцепились на коленях.

– Если я…

Она закусила губу, потом умоляюще посмотрела на Роджера.

– Я не знаю, понимаете, – сказала она. – Я не знаю, получится ли это у меня. Я очень боюсь. Боюсь идти. Боюсь не идти. Просто боюсь.

– Я тоже.

Роджер протянул руку, и она взяла ее. Они долго сидели молча, и он ощущал под пальцами легкий и быстрый пульс в ее запястье.

Клэр мягко сжала его руку и отпустила.

– Спасибо вам, Роджер. За все.

С этими словами она подалась к нему, коснулась его губ легким поцелуем, встала и вышла, растворившись в темноте холла, словно белый призрак, исчезающий вместе с кануном Дня всех святых. Некоторое время Роджер сидел один, продолжая ощущать ее теплое прикосновение на своей коже. Свеча в тыкве почти догорела. Воздух наполнился запахом свечного воска, а в угасавшем за прорезями пламени угадывались прощальные взгляды языческих богов.

Глава 23

Крэг-на-Дун

Раннее утро выдалось холодным и туманным, так что плащ пришелся весьма кстати. Прошло двадцать лет с тех пор, как я надевала нечто подобное, но в нынешнее время люди во что только не одеваются, и портной в Инвернессе, которому я заказала шерстяной плащ с капюшоном, не нашел в моем заказе ничего странного.

Я не отрывала глаз от тропы. Когда машина остановилась, чтобы высадить меня на дороге внизу, окутанная туманом вершина холма оставалась невидимой.

– Здесь? – с сомнением уточнил водитель, озирая из окошка безлюдную местность. – Вы не ошиблись, мэм?

– Да, – сказала я, хотя от страха у меня перехватило дыхание. – Это то самое место.

– Вот как?

Сомнение не покинуло его, несмотря на полученную от меня банкноту.

– Хотите, я подожду вас, мэм? Или заеду попозже, чтобы отвезти вас обратно?

У меня возникло большое искушение ответить «да». В конце концов, разве не могла я дрогнуть, утратить решимость – да мало ли что? В этот момент вся моя недавняя уверенность заметно поколебалась.

– Нет, – сказала я. – В этом нет нужды.

«Если у меня ничего не получится, придется возвращаться в Инвернесс пешком, вот и все. А может быть, приедут Роджер с Брианной», – подумала я. Такое постыдное возвращение было бы позором. Или облегчением?

Под моими ногами перекатывались камушки, с тропы осыпалась земля. Неужто я и вправду на это решилась? Тяжелый кошель с монетами терся о мое бедро, и весомая несомненность золота и серебра подтверждала реальность происходящего. Да, я решилась.

Но как я могла? Мысли о Бри, какой я видела ее вчера поздно ночью, мирно спящей в кровати, не давали мне покоя. А когда я начала ощущать близость камней, беспокойство усилилось, потому что сверху потянулись щупальца давнего, памятного ужаса. Впереди ждали пронзительные вопли, хаос, безумие, ощущение того, что ты рвешься на части. Нет, я не могла на это решиться!

Решиться я, может быть, и не могла, но продолжала идти наверх. Ладони вспотели, ноги ступали так, словно двигались сами по себе.

К тому времени, когда я взобралась на холм, совсем рассвело. Туман теперь лежал внизу, и камни четко и мрачно вырисовывались на фоне ясного неба. Ладони вспотели от пугающего предчувствия, но я, даже не замедлив шага, продолжила путь вперед и ступила в круг.

Они стояли на траве перед расколотым камнем напротив друг друга. Брианна услышала мои шаги и повернулась ко мне.

Я уставилась на нее, потеряв от изумления дар речи. На ней было платье от Джессики Гуттенберг, очень похожее на то, которое было на мне, только ярко-зеленое, с корсажем, расшитым искусственными драгоценными камнями.

– Это совершенно не твой цвет! – воскликнула я.

– Это единственное платье-ретро шестнадцатого размера, которое у них было, – невозмутимо ответила она.

– Что, бога ради, ты тут вообще делаешь? – требовательно спросила я, оправившись и восстановив в какой-то степени способность соображать.

– Мы пришли проводить тебя, – сообщила она с едва заметной улыбкой.

Я посмотрела на Роджера, который пожал плечами и горько усмехнулся.

– Вот как? Ну ладно, – сказала я.

Брианна стояла рядом с камнем в два человеческих роста. Сквозь трещину в добрый фут шириной было видно, как слабое утреннее солнце освещает траву за пределами круга.

– Ты идешь, – решительно заявила Брианна, – или пойду я.

– Ты? Ты сошла с ума?

– Нет.

Она бросила взгляд на треснувший камень. Может быть, причиной тому являлось зеленое, как лайм, платье, но лицо ее было белым как мел.

– Я могу сделать это – то есть пройти на ту сторону. Я знаю, что могу. Когда Джейлис Дункан проходила через камни, я слышала их. Роджер тоже. – Она взглянула на него, словно ища поддержки, и остановила решительный взгляд на мне. – Я не знаю, смогу ли найти Джейми Фрэзера, может быть, это сумеешь только ты. Но если ты не попытаешься, тогда попытаюсь я.

У меня открылся рот, но я не могла найти слов.

– Неужели ты не понимаешь, мама? Он должен знать. Должен знать, что он сделал это, сделал то, что хотел для нас.

Ее губы задрожали, и, чтобы справиться с дрожью, она на миг крепко их сжала.

– Мы обязаны ему этим, мама. Кто-то должен найти его и рассказать ему. – Ее рука легко коснулась моего лица. – Рассказать ему, что я родилась.

– О Бри, – пробормотала я. У меня стеснило сердце, и каждое слово давалось с превеликим трудом. – О Бри!

Брианна крепко сжала мои руки.

– Он подарил тебя мне, – произнесла она так тихо, что мне едва удалось расслышать ее слова. – Теперь, мама, я должна вернуть тебя ему. – Ее глаза, так похожие на глаза Джейми, были полны слез. – Если ты найдешь его… когда ты найдешь моего отца, подари ему это.

Она наклонилась, крепко и нежно поцеловала меня, а потом, выпрямившись, развернула и подтолкнула к камню.

– Иди, мама, – выдохнула Брианна. – Я люблю тебя. Иди!

Краем глаза я увидела, как Роджер направился к ней. Я сделала шаг, потом другой. Сознание наполнилось звуками, нарастающим ревом. А со следующим шагом мир исчез.

Часть шестая

Эдинбург

Глава 24

А. Малькольм, печатник

Моей первой связной мыслью было: «Идет дождь. Должно быть, это Шотландия». Вторая мысль сводилась к тому, что это наблюдение, даже будь оно верным, не есть слишком уж очевидная победа над хаотичными образами, кружащими и сталкивающимися в моей голове.

Не без усилия мне удалось открыть один глаз. Ресницы слиплись, все лицо казалось холодным и одутловатым, как у утопленницы. Это сравнение заставило меня поежиться, а движение позволило ощутить ткань собственной одежды.

Слух теперь отчетливо различал слабый равномерный стук дождя, поднимавшего легкую дымку капель над зеленой вересковой пустошью. Я села, чувствуя себя выбирающимся из болота бегемотом, и тут же повалилась назад.

Заморгала, потом зажмурилось, чтобы дождь не попал в глаза. Мало-помалу ко мне начало приходить понимание того, кто я и где я. Бри. Ее лицо возникло в памяти неожиданно и резко, так что у меня захватило дух. При этом разрозненные, беспорядочные образы – слабое эхо мучительного прохода сквозь камни – еще продолжали терзать мое сознание.

Джейми. Теперь он стал моим единственным оплотом, моей опорой, тем, за что я могла зацепиться. Я прижала руки к груди, где бешено колотилось сердце, и, медленно и глубоко дыша, постаралась вызвать в памяти лицо Джейми. На какой-то момент мне показалось, что я потеряла его, но потом оно возникло перед моим мысленным взором, обретая четкость и ясность.

Я опять попыталась подняться и, хотя меня тут же повело, на сей раз сумела удержаться, опершись на вытянутые руки.

Да, это, несомненно, Шотландия. Впрочем, с чего бы мне оказаться в каком-нибудь другом месте? Это Шотландия прошлого. По крайней мере, я надеялась, что это прошлое. Во всяком случае, это не та Шотландия, которую я покинула. Деревья и кусты росли здесь как-то иначе, имелась, например, чуть ниже по склону кленовая рощица, которой не было, когда я поднималась на холм. Когда? В то утро? Два дня назад?

У меня не было ни малейшего представления о том, сколько времени прошло с тех пор, как я вошла в круг камней, или сколько времени я пролежала без сознания на склоне, ниже каменного круга. Судя по состоянию одежды, довольно долго: я промокла до нитки и по моим бокам под одеждой стекали маленькие холодные ручейки.

Одну онемевшую щеку начало покалывать, и, приложив к ней руку, я почувствовала припухлость и царапины. Я взглянула вниз и увидела слой опавших ягод рябины, поблескивавших красным и черным в траве. «Очень удачно», – промелькнула смутная мысль. Я упала под рябиной – в горной Шотландии верят, что она защищает от колдовских чар.

Ухватившись за гладкий ствол рябины, я с трудом поднялась на ноги и посмотрела на северо-восток. Дождь затянул горизонт непроницаемой серой пеленой, но я знала, что Инвернесс лежит в том направлении. На машине по современным дорогам туда можно было бы добраться не больше чем за час.

Впрочем, дорога существовала и в нынешнем времени: у подножия холма на фоне влажной растительности виднелась темная лента. Другое дело, что топать сорок с лишним миль по размытому грунтовому проселку – совсем не то, что ехать на машине, которая привезла меня сюда.

Как ни странно, встав на ноги, я почувствовала некоторое облегчение: слабость в конечностях уходила вместе с хаосом и разорванностью сознания. Переход, как, впрочем, и ожидалось, дался нелегко. Пожалуй, это было похуже, чем в прошлый раз, и даже сейчас, когда все осталось позади, одно лишь осознание ужасающего присутствия камней заставляло кожу покрываться пупырышками.

Правда, несмотря ни на что, я жива. И мало того, мне светит крохотное, но ясное солнышко уверенности в том, что он здесь. Теперь я знала это, а вот когда устремлялась между камнями, знание мне заменяла вера. Однако так или иначе, бросившись в бурный поток, я ухватилась за мысль о Джейми, как за спасательный линь – и этот линь, туго натянувшись, вытянул меня из пучины.

Да, промокшая, продрогшая, в ссадинах, я и впрямь чувствовала себя выбравшейся из бурного потока. И где-то здесь, в этом странном чужом мире, находится мужчина, которого я намерена разыскать. Воспоминания о печали и ужасе отступали с осознанием того, что мой жребий брошен. Вернуться мне не под силу, обратный переход почти наверняка оказался бы фатальным. Мне суждено оставаться здесь. Понимание этого простого факта вытеснило все сомнения и страхи, заменив их странным спокойствием. Пути назад нет. Остается одно – идти вперед и найти Джейми.

Ругая себя за то, что не попросила портного вшить между наружной тканью и подкладкой плаща водонепроницаемый слой, я поплотнее закуталась в свое одеяние. Шерсть, даже мокрая, в какой-то мере сохраняла тепло, а в движении наверняка удастся чуточку согреться. Быстро ощупав карманы, я убедилась, что сверток с сэндвичами благополучно совершил путешествие вместе со мной. И это хорошо: идти пешком сорок миль на пустой желудок было бы нелегко.

Правда, если повезет, тащиться на своих двоих не придется. Может быть, мне удастся найти деревушку или ферму, где имеется лошадь для продажи. Ну а нет – что ж, я была готова и к этому. Мой план заключался в том, чтобы любым способом попасть в Инвернесс, а оттуда добраться до Эдинбурга дилижансом.

Где сейчас находится Джейми, оставалось только гадать: он мог оказаться и в Эдинбурге, где была опубликована его статья, и с равным успехом в любом другом месте. В крайнем случае, если не удастся найти его в столице Шотландии, можно будет отправиться в Лаллиброх – уж родные-то наверняка знают, где его носит. Если, конечно, хоть кто-то из них еще жив. От этой внезапной мысли меня пробрала дрожь, и я поежилась.

Я вспомнила о маленьком книжном магазинчике, мимо которого проходила каждое утро по пути от парковки к больнице. Там проводилась распродажа постеров, и, уходя в последний раз из кабинета Джо, я обратила внимание на подборку психоделических образцов.

«Сегодня первый день вашей оставшейся жизни», – гласила надпись под изображением дурацкого цыпленка, только что проклюнувшегося и высовывающего голову из яичной скорлупы. На другом плакате была изображена гусеница, ползущая вверх по стеблю цветка. Над цветком порхала ярко окрашенная бабочка, а под ней красовался девиз: «Дорога в тысячу ли начинается с первого шага».

Самое раздражающее в таких тривиальных клише заключается в том, что зачастую они оказываются правдивы. С этой мыслью я отпустила рябину и начала спускаться по склону холма навстречу своему будущему.

Дорога из Инвернесса в Эдинбург оказалась долгой и тряской; большой дилижанс был набит битком: еще две леди, одна из них с маленьким плаксивым сыном, и четверо джентльменов, различавшиеся по размерам и по характеру.

Мистер Грэм, маленький, немолодой, но жизнерадостный джентльмен, занимавший место рядом со мной, распространял жуткий камфорный запах, от которого у остальных пассажиров слезились глаза.

– Это здорово помогает от инфлюэнцы, – пояснил он мне, помахивая у меня перед носом, словно кадилом, мешочком с пахучим снадобьем. – Осенью и зимой это средство всегда со мной, и вот результат – за тридцать без малого лет я не болел ни единого дня.

– Поразительно! – вежливо откликнулась я, стараясь задержать дыхание.

Впрочем, в правдивости его слов сомневаться не приходилось, испарения такого рода заставили бы держаться в отдалении кого угодно, не только каких-то там микробов.

Однако воздействие сего гигиенического средства на маленького мальчика, похоже, не было столь благотворным. После ряда громких, капризных высказываний относительно запаха в дилижансе юный мастер Джорджи затих, прижавшись к своей матери, но его зеленая физиономия внушала серьезные опасения, и я внимательно следила за ним, приметив под сиденьем ночной горшок, готовая, если потребуется, к незамедлительным действиям.

По моему разумению, ночной горшок предназначался для использования в непогоду или в других крайних случаях, поскольку обычно дилижанс останавливался каждый час, давая возможность леди и джентльменам соблюсти приличия, разлетевшись по обе стороны дороги, как стайка куропаток. На остановках экипаж покидали все. Те, чей мочевой пузырь не требовал облегчения, стремились хоть ненадолго отойти подальше от пахучего мешочка мистера Грэма.

После пары остановок мистер Грэм обнаружил, что его место рядом со мной занято мистером Уоллесом, молодым, но дородным юристом, возвращавшимся, как он мне рассказал, в Эдинбург из Инвернесса после устройства дел престарелой родственницы. Детали его юридической практики не увлекали меня так, как его самого, но тот факт, что он явно находил меня привлекательной, в данных обстоятельствах служил хорошим знаком. Поэтому я без возражений провела несколько часов за игрой в шахматы на маленькой доске, которую он извлек из кармана и положил себе на колени.

Впрочем, тонкости игры занимали меня не больше, чем неудобства путешествия, – все мысли были о том, что ждет меня в Эдинбурге. А. Малькольм. Это имя продолжало звучать в моей голове как торжественный гимн надежды. А. Малькольм. Конечно, это Джейми. Иначе и быть не может! Джеймс Александр Малькольм Маккензи Фрэзер.

– Учитывая то, как относились к мятежникам после Куллодена, для него было бы весьма разумно использовать в таком месте, как Эдинбург, вымышленное имя, – объяснил мне Роджер Уэйкфилд. – Особенно для него – ведь он, что ни говори, являлся осужденным изменником. И похоже, что это вошло у него в привычку, – добавил он, бросая критический взгляд на рукопись направленной против пошлин статьи. – По понятиям того времени, это чертовски смахивает на призыв к бунту.

– Да, это похоже на Джейми, – сухо сказала я, но сердце при виде этих каракулей, складывавшихся в резкие фразы, екнуло.

Я коснулась маленького твердого прямоугольника в кармане моей юбки, гадая, сколько еще до Эдинбурга.

Погода стояла не по сезону хорошая. Даже мелкий дождик, не более чем досадная помеха в пути, моросил лишь изредка, и мы завершили свое путешествие менее чем за два дня, останавливаясь четыре раза для смены лошадей и чтобы перекусить в почтовых трактирах.

Наконец дилижанс въехал во двор позади трактира «Белая лошадь» недалеко от главной улицы Эдинбурга, носящей название Королевская Миля. Пассажиры выбрались на жидкий солнечный свет, как только что вылупившиеся бабочки с помятыми крылышками, и стали расправлять затекшие от долгого сидения члены. После полумрака дилижанса даже облачный серый свет Эдинбурга казался ослепляющим.

Я так долго сидела без движения, что ноги онемели, однако это не помешало мне попытаться уйти с внутреннего двора, пока мои бывшие попутчики были заняты извлечением своего багажа. Но, увы, мне не повезло. Мистер Уоллес нагнал меня.

– Миссис Фрэзер! – позвал он. – Могу ли я иметь удовольствие проводить вас до места назначения? Вам ведь наверняка понадобится помощь, чтобы забрать багаж.

Он оглянулся через плечо в сторону дилижанса, туда, где конюхи постоялого двора без разбора выдавали сумки и чемоданы дожидавшимся пассажирам под аккомпанемент гомона и невнятных восклицаний.

– Э-э… – замялась я. – Спасибо, но я… э-э… я оставлю мой багаж на попечение трактирщика. Мой… мой… – Я лихорадочно поискала слово. – Слуга моего мужа заберет его позднее.

Пухлое лицо стряпчего слегка вытянулось при слове «муж», но он справился с разочарованием, галантно взял мою руку и наклонился над ней.

– Я понимаю. Могу я тогда выразить свою глубокую благодарность за удовольствие от путешествия в вашем обществе, миссис Фрэзер? И может быть, мы еще встретимся.

Он выпрямился, оглядев обтекавшую нас толпу.

– А ваш муж встретит вас? Я бы с удовольствием с ним познакомился.

Хотя проявленный мистером Уоллесом интерес, несомненно, льстил, это уже начинало надоедать.

– Нет, мы с ним встретимся позже, – сказала я. – Очень приятно было с вами познакомиться, мистер Уоллес. Надеюсь, что когда-нибудь мы еще увидимся.

Я энергично пожала мистеру Уоллесу руку, смутив его так, что он откланялся и начал бочком пробираться сквозь толчею пассажиров, конюхов и разносчиков.

Побоявшись задерживаться у каретного двора (вдруг он все-таки за мной увяжется?), я повернулась и устремилась вверх по склону Королевской Мили, двигаясь настолько быстро, насколько позволяли пышные юбки, лавируя и проталкиваясь сквозь толпу. К счастью, дилижанс прибыл в город в рыночный день, народу было – не пробиться, и очень скоро меня должны были потерять из виду.

Запыхавшись, словно давший деру карманник, я остановилась отдышаться на полпути вверх, присев на обод общественного фонтана.

Я была здесь. Действительно здесь. Позади, выше по склону, высился во всем своем великолепии Эдинбургский замок, а впереди, ниже, красовался дворец Холируд.

В последний раз, когда я стояла у этого фонтана, Красавчик принц Чарли обращался к собравшимся гражданам Эдинбурга, стараясь воодушевить их самим фактом своего августейшего присутствия. Тогда он ловко перескочил с обода к резному центральному фиалу фонтана. Стоя одной ногой в чаше и держась для равновесия за фонтанирующую голову, он громко выкрикнул: «На Англию!»

Толпа взревела, воодушевленная этим проявлением юношеского энтузиазма и атлетической ловкости. Я бы тоже впечатлилась, но вдруг заметила, что воду в фонтане удивительно своевременно отключили – видимо, этот театральный жест был спланирован заранее. Интересно, где сейчас Чарли? После Куллодена он вернулся в Италию и, наверное, стал вести там жизнь, обычную для особы королевской крови, пребывающей в постоянном изгнании. Чем он занимался, я не знала, да это меня и не интересовало. Он ушел со страниц истории и из моей жизни, оставив за собой только руины и пепелища. Собственно говоря, я и прибыла посмотреть, что еще можно спасти.

Меня мучил голод. Последний раз мне довелось перекусить на почтовой станции в Дундаффе, где подавали кашу и вареную баранину. Правда, у меня в кармане остался последний сэндвич, но мне не хотелось есть его в дилижансе под любопытными взглядами попутчиков.

Теперь я вытащила его и бережно развернула. Белый хлеб с арахисовым маслом и желе не больно годился для хранения: сэндвич пропитался желе, сплющился, но при всем своем неказистом виде на вкус показался мне восхитительным. Я ела его неторопливо, наслаждаясь насыщенным, маслянистым вкусом арахисового масла. Сколько раз случалось мне по утрам намазывать арахисовое масло на хлеб, делая сэндвичи для школьных завтраков Брианне? Решительно отбросив эту мысль, я встала и, чтобы отвлечься, принялась рассматривать прохожих. Надо сказать, шотландцы восемнадцатого века несколько отличались от своих потомков из века двадцатого: и мужчины, и женщины были в среднем ниже ростом, а внешность многих из них свидетельствовала о плохом питании. Но мне они все равно казались близкими и знакомыми – даже уличный гомон говорил о том, что здесь живут шотландцы и англичане, произношение которых сильно отличалось от гнусавого выговора жителей Бостона. Меня охватило удивительное чувство возвращения домой.

Я проглотила последний насыщенный нежный кусочек своей прежней жизни, смяла обертку в руке и огляделась. В мою сторону никто не смотрел – можно было уронить обертку на землю, что я и сделала. Она прокатилась несколько дюймов по мостовой то сморщиваясь, то раскрываясь, как живая, а потом этот маленький прозрачный обрывок был подхвачен ветерком и запорхал по серым камням, как облетевший листок.

Обертку затянуло под колеса проезжавшей мимо подводы; она сверкнула отраженным светом и исчезла, так что никто из прохожих ничего не заметил. Я невольно задумалась о том, не окажется ли мое появление в чужом времени столь же ничтожным по своему значению.

«Хватит дергаться, Бошан. Пора двигаться дальше», – сказала я себе и, глубоко вздохнув, поднялась.

– Прошу прощения… – Я схватила за рукав проходившего мимо мальчишку из пекарни. – Я ищу печатника, некоего мистера Малькольма, Александра Малькольма.

Слова эти были произнесены со смешанным чувством возбуждения и страха. А что, если такой печатни в Эдинбурге нет и в помине? Мальчишка наморщил лоб, потом его лицо просветлело.

– О да, мэм. Вот туда, вперед и налево. Тупик Карфакс.

Кивнув на прощание, он перехватил покрепче свою ношу и нырнул в текущую по улице толпу.

Карфакс, вот как. Я протиснулась в толпу, держась поближе к зданиям, чтобы не попасть под помои, которые порой выливали на улицу из верхних окон. В Эдинбурге проживало несколько тысяч человек, и отходы их жизнедеятельности скапливались в сточных канавах по сторонам мощеных улиц. К счастью, город был расположен на склонах холмов, да и частые дожди вымывали нечистоты, спасая Эдинбург от заразы.

Низкий темный проход, что вел в тупик Карфакс, зиял как раз впереди, по ту сторону Королевской Мили. Увидев его, я замерла на месте, сердце билось так сильно, что, вздумай кто-то прислушаться, его можно было услышать на расстоянии ярда. Дождя не было, но он явно собирался: из-за повышенной влажности воздуха мои волосы закручивались в кудряшки. Я убрала их со лба, стараясь привести свою голову в порядок, насколько это было возможно без зеркала, но тут увидела впереди большое застекленное окно и поспешила к нему.

Стекло запотело, однако я смогла разглядеть в нем свое смутное отражение. Лицо раскраснелось, глаза были широко раскрыты, но в остальном все выглядело сносно – не считая волос. Они торчали во все стороны, выбиваясь из-под заколок, словно извивающиеся змеи, обрамлявшие голову Медузы. Я раздраженно стряхнула заколки и начала укладывать свои непокорные кудри.

Внутри, в лавке, перед прилавком находилась женщина, а с ней трое маленьких детей. Краем глаза я наблюдала за тем, как она, оторвавшись от выбора товара, что-то раздраженно им крикнула и даже шлепнула ридикюлем среднего мальчугана, который мутил воду в стоявшем на полу ведре несколькими стеблями свежего аниса.

Это была аптека; бросив взгляд вверх, я увидела над дверью имя Хью и ощутила волнение узнавания. В короткий период проживания в Эдинбурге я покупала здесь целебные травы. С тех пор убранство витрины украсилось большой банкой с раствором, в которой находилось что-то человекоподобное. То ли свиной эмбрион, то ли новорожденный бабуин: мордочка была прижата к стеклу, и эта деформация придавала существу злобный, плотоядный вид.

«Что ж, по крайней мере, я выгляжу лучше тебя!» – такой была моя следующая мысль. «И лучше, чем та женщина внутри», – подумала я о покупательнице, которая, подобрав все, что ей было нужно, теперь, не переставая хмуриться, укладывала покупки в сумку. У женщины было одутловатое лицо горожанки, с глубокими морщинами и резкими складками, проходившими от носа ко рту.

– Выдрать тебя мало, негодник, – выговаривала она сынишке, когда все они вышли из лавки. – Разве я не велела тебе держать лапы в карманах и ничего не трогать?

Поддавшись неожиданному порыву любопытства, я шагнула вперед, прервав материнские назидания:

– Прошу прощения…

– Да?

Женщина недоуменно взглянула на меня. Вблизи она выглядела еще более старой. Уголки рта опущены, губы поджаты, наверняка из-за отсутствующих зубов.

– Я не могла не восхититься вашими детьми, – сказала я, изобразив восторг, насколько это было возможно без предварительной подготовки, и одаряя их сияющей улыбкой. – Какие славные крошки! Скажите, сколько им лет?

У нее отвисла челюсть, подтвердив отсутствие нескольких зубов. Растерянно глядя на меня, женщина моргнула.

– О, это весьма любезно с вашей стороны, мэм. Э-э… Мэйзри уже десять. – Она кивнула на старшую девочку, утиравшую в этот момент нос рукавом. – Джою восемь – а ну, вынь палец из носа, безобразник! А малышке Полли, – младшую девочку мать горделиво погладила по головке, – в мае исполнилось шесть.

– Правда? – Я уставилась на собеседницу, притворившись изумленной. – Но вы выглядите слишком молодой для того, чтобы иметь детей такого возраста. Должно быть, замуж вы вышли совсем девочкой.

Она приосанилась и расплылась в довольной улыбке.

– O нет! Вовсе не такой юной, куда там. Когда родилась Мэйзри, мне было девятнадцать.

– Поразительно, – сказала я, не покривив душой, после чего протянула каждому из детишек по пенни, каковые они приняли с благодарным лепетом. – Всего вам доброго, и поздравляю вас с прекрасной семьей.

На прощание я улыбнулась и помахала рукой.

Итак, она родила старшую дочь в девятнадцать, и раз Мэйзри сейчас десять, значит, ей двадцать девять. А я благодаря хорошему питанию, гигиене и уходу за зубами, а также тому, что не измотана бесконечными беременностями и тяжелым физическим трудом, выгляжу гораздо моложе ее. Я сделала глубокий вдох, пригладила волосы и ступила в тени тупика Карфакс.

Это был кривой тупичок, сплошь застроенный доходными домами и лавками, но мне было не до них, ибо первым, что я увидела, оказалась аккуратная белая табличка над дверью.

«А. Малькольм, печатник и книгопродавец» – значилось на ней, а ниже: «Книги, визитные карточки, плакаты, письма и другое».

Я протянула руку и коснулась черных букв имени. А. Малькольм. Александр Малькольм. Джеймс Малькольм Маккензи Фрэзер. Может быть.

Поняв, что еще минута – и моя храбрость растает, как туман, я распахнула дверь и вошла.

Через помещение тянулся широкий прилавок с отброшенной откидной доской. С одной стороны находилась полка, уставленная лотками со шрифтами. Всевозможные плакаты и объявления, наверняка образцы, были сложены у противоположной стены. Дверь в заднюю комнату была открыта, позволяя увидеть громоздкую угловатую раму печатного пресса. Над ним, спиной ко мне, склонился Джейми.

– Это ты, Джорджи? – спросил он, не оборачиваясь. Одетый в штаны и рубашку, Джейми держал в руках какой-то инструмент, которым ковырялся во внутренностях печатного станка. – Что-то ты не торопишься. Ты принес…

– Это не Джорджи. – Мой голос прозвучал выше обычного. – Это я, Клэр.

Он выпрямился очень медленно. У него были длинные волосы, густой хвост каштановых волос, в которых проблескивали медные искорки. Я успела заметить, что они аккуратно перевязаны зеленой ленточкой.

Джейми обернулся и молча уставился на меня. Дрожь пробежала по мускулистому горлу, он сглотнул, но не проронил ни слова.

Я увидела все то же широкое добродушное лицо, темно-голубые, чуть раскосые глаза, плоские скулы викинга, а кончики губ, как всегда, немного изгибались, словно в улыбке. Конечно, морщинки вокруг рта и глаз стали глубже, да и нос несколько изменился. Прямая переносица слегка уплотнилась близ основания, что свидетельствовало о давнем, залеченном переломе. Мне подумалось, что это придает его облику некую свирепость, но зато снимает прежнюю настороженную сдержанность и, по сути, добавляет грубоватого очарования.

Я прошла через откидной проем прилавка и, наткнувшись на его немигающий взгляд, прокашлялась.

– Когда ты сломал нос?

Уголки широкого рта слегка приподнялись.

– Месяца три после того, как я видел тебя в последний раз, англичаночка.

Это слово было произнесено неуверенно и прозвучало почти как вопрос. Нас разделяло расстояние не более фута. Я нерешительно дотронулась до крохотной линии перелома, там, где кость выдавалась под загорелой, бронзовой кожей.

Он отпрянул, словно от удара током, и лицо его дрогнуло.

– Ты настоящая, – прошептал Джейми.

Мне казалось, что он побледнел, как только меня увидел, но нет: лишь теперь вся краска действительно схлынула с его лица, глаза закатились, и он тяжело осел в ворох бумаг, слетевших с печатного станка. У меня мелькнула мысль, что для такого крупного мужчины это довольно изящное приземление.

То был всего лишь обморок, и стоило мне опуститься рядом с ним на колени и развязать шейный платок, как его ресницы слабо затрепетали. Сомнений у меня больше не оставалось, но я непроизвольно расстегнула полотняную рубаху и, конечно, увидела его на прежнем месте. Маленький треугольный шрам прямо над ключицей, оставленный ножом Джонатана Рэндолла, эсквайра, капитана восьмого драгунского полка его величества.

Постепенно его лицо розовело. Я села на пол, скрестив ноги, и положила голову Джейми себе на колени, запустив руку в густые, мягкие волосы. Он открыл глаза.

– Так плохо, да? – с улыбкой произнесла я те самые слова, которые он сказал мне двадцать с лишним лет назад, в день нашей свадьбы, держа мою голову у себя на коленях.

– Хуже не бывает, англичаночка, – ответил он, и его губы сложились в неуверенную улыбку.

Джейми рывком сел и, не отрывая от меня глаз, повторил:

– Боже праведный, ты настоящая!

– Ты тоже. – Я подняла голову и взглянула на него. – Я думала, что ты умер.

Мне хотелось сказать это непринужденно, но голос подвел. Слезы заструились по щекам, пропитывая грубую ткань его рубашки, когда он крепко прижал меня к себе.

Меня так трясло, что я не сразу поняла, что его тоже трясет, и по той же самой причине так и не узнала, сколько же времени мы провели на пыльном полу, плача в объятиях друг друга, изливая в слезах тоску двадцатилетней разлуки.

Он запустил пальцы в мои волосы, освобождая их от заколок. Заколки градом посыпались на пол, волосы волной упали на плечи. Сама я изо всех сил сжимала его запястья, впившись ногтями в полотно рубахи так, словно стоило мне разжать пальцы – и Джейми исчезнет.

Потом, видимо охваченный таким же страхом, он вдруг схватил меня за плечи, отстранил, отчаянно всматриваясь в мое лицо, коснулся его рукой и стал обводить пальцами контуры, не обращая внимания на слезы и мокрый нос.

Наконец я шмыгнула так громко, что это, по-видимому, привело его в чувство, ибо он отпустил меня, торопливо нашарил в рукаве носовой платок и неловко вытер им сначала мое, а потом и свое лицо.

– Дай сюда.

Я выхватила у него платок, высморкалась, отдала ему, а когда он тоже высморкался, издав трубный звук, хихикнула от избытка чувств.

Он улыбнулся и утер слезы костяшками пальцев, не в состоянии оторвать от меня глаз.

Неожиданно я почувствовала, что не могу не прикасаться к нему, бросилась, обхватила, сжала изо всех сил и пришла в себя, только ощутив на своей спине его сильные руки и услышав, как он снова и снова повторяет мое имя.

Наконец я отпустила его и села, слегка отстранившись. Джейми между тем хмуро уставился на пол между своими ногами.

– Ты что-то потерял? – удивленно спросила я.

Он поднял глаза и улыбнулся чуть смущенно.

– Я боялся, что совсем потерял голову и обмочился, но нет, все в порядке. Я просто сел на кувшин с элем.

И точно: под ним медленно растекалась лужица ароматной коричневой жидкости. Я вскрикнула, вскочила на ноги и помогла подняться ему. После тщетных попыток оценить нанесенный ущерб он пожал плечами и расстегнул свои штаны, спустил плотную ткань вниз по бедрам, но вдруг остановился и, взглянув на меня, слегка покраснел.

– Все в порядке, – сказала я, чувствуя, как густая краска заливает и мои щеки. – Мы ведь женаты. – При этих словах у меня перехватило дыхание, и я непроизвольно опустила глаза. – По крайней мере, я так думаю.

Джейми долго молча смотрел на меня, а потом его широкий рот тронула улыбка.

– Ну да, конечно.

Он сбросил намоченные пивом штаны и шагнул ко мне.

Я протянула руку, чтобы остановить и одновременно чтобы привлечь его. Больше всего на свете мне хотелось коснуться его, но непонятно почему мной овладела робость. Как мы начнем все заново после столь долгой разлуки?

Похоже, его тоже одолевали робость и смущение, порожденные теми же смешанными чувствами. Остановившись в нескольких дюймах от меня, Джейми взял мою руку, чуть помедлив, склонился над ней и легко провел губами по костяшкам. Его пальцы коснулись серебряного кольца, дрогнули и остановились, сжав полоску металла.

– Я никогда его не снимала, – вырвалось у меня, потому что мне вдруг показалось очень важным, чтобы он это знал.

Джейми слегка сжал мою руку, но не выпустил.

– Я хочу…

Он умолк, все еще не выпуская моей руки. Его пальцы вновь нашли серебряное кольцо и задержались на нем.

– Я очень хочу поцеловать тебя, – тихо сказал он. – Можно?

Сдержать подступившие слезы было невозможно. Глаза оказались переполнены ими, и я ощутила, как они, крупные и горячие, потекли по моим щекам.

– Да, – прошептала я.

Он медленно привлек меня к себе, держа наши соединенные руки под своей грудью.

– Я не делал этого очень давно, – сказал Джейми.

Я увидела, как надежда и страх затемнили голубизну его глаз, приняла этот дар и отдала ему обратно, прошептав:

– Я тоже.

С удивительной нежностью взяв мое лицо в ладони, он припал губами к моим губам.

Я не вполне знала, чего ожидаю. Повторения неистовой страсти, которая сопровождала наше последнее расставание? Я очень часто проживала в памяти бесконечные часы нашего почти дикого взаимного обладания в темноте супружеской спальни. То, к чему меня тянуло с такой силой, что я часто просыпалась в поту, дрожа от неутоленного желания.

Но за столь долгий срок мы не могли не отдалиться друг от друга, и теперь, хотя оба стремились к единению, наши первые прикосновения были медленными, нерешительными, словно каждый молчаливыми губами искал, просил, давал и обретал желанное. Мои глаза были закрыты, и я знала, что глаза Джейми тоже закрыты. Мы просто боялись смотреть друг на друга.

Не поднимая головы, он начал слегка поглаживать меня, ощупывая сквозь одежду, заново знакомясь с рельефом моего тела. Наконец его рука спустилась по моему предплечью и поймала правую кисть. Пальцы пробежались по моей руке, снова нашли кольцо и обхватили это витое серебро с горским узором, затершимся от долгого ношения, но все еще отчетливо различимым.

– Я видел тебя так много раз, – звучал в моем ухе его теплый шепот. – Ты так часто являлась мне. Порой, когда мне снились сны. Когда я лежал в лихорадке. Когда меня одолевали страх и одиночество и я знал, что должен умереть. Когда я нуждался в тебе, я всегда видел тебя, ты улыбалась, твои волосы вились вокруг твоего лица. Но ты никогда не заговаривала. И ты никогда не касалась меня.

– Я могу коснуться тебя теперь.

Я потянулась и нежно провела рукой по его виску, уху, щеке, которые были у меня на виду. Потом моя рука двинулась к затылку, забираясь под густые бронзовые волосы, и, когда он наконец поднял голову и взял мое лицо в свои ладони, в его темно-голубых глазах сияла любовь.

– Не бойся, – тихо сказал он. – Теперь нас двое.

Наверное, мы простояли бы там вечно, глядя друг на друга, если бы не звякнул дверной колокольчик. Я отпустила Джейми и, резко обернувшись, увидела маленького жилистого человека с грубыми темными волосами, стоявшего в дверях с пакетом в руке и с разинутым ртом.

– О, наконец-то ты явился, Джорджи! Что тебя задержало? – спросил Джейми.

Джорджи промолчал, продолжая таращиться на хозяина, стоявшего посреди мастерской в одной рубахе, с голыми ногами, тогда как его штаны, чулки и башмаки валялись на полу, а в его объятиях пребывала женщина в измятой одежде и с распущенными волосами – то есть я. Узкое лицо Джорджи нахмурилось, выражая неприкрытое осуждение.

– Я ухожу, – произнес он с насыщенным акцентом западных гор. – Печатание – это одно, тут я с вами заодно и мы мыслим одинаково, но я принадлежу к свободной церкви[8], как мой отец до меня и мой дед до него. Работать на паписта – это одно, монеты Папы, что ни говори, не хуже любых других, но работать на безнравственного паписта – это другое. Оно, конечно, это ваше дело, как распорядиться своей душой, но если дошло до оргий в мастерской, то это уж слишком – таково мое мнение. Поэтому я ухожу.

Он положил пакет точно в центр прилавка, развернулся на каблуках и направился к двери. Снаружи, с башни Толбут, донесся бой городских часов, и Джорджи, задержавшись в дверях, бросил на нас очередной исполненный негодования взгляд.

– А ведь еще даже не полдень! – патетически произнес он, и дверь за ним захлопнулась.

Несколько мгновений Джейми смотрел ему вслед, а потом снова медленно опустился на пол и расхохотался так, что к глазам подступили слезы.

– А ведь еще даже не полдень! – повторил он, утирая слезы со щек. – Ох, Джорджи, Джорджи!

Джейми раскачивался взад-вперед, обхватив колени руками. Я и сама не удержалась от смеха, хотя и была несколько обеспокоена.

– Чего бы мне совсем не хотелось, так это доставлять тебе неприятности, – сказала я. – Он еще вернется?

Джейми шмыгнул носом и небрежно вытер лицо краем рубашки.

– Да, надо думать. Он живет как раз напротив, в переулке Уикем. Я схожу к нему и… и объясню, – сказал он, посмотрел на меня и добавил: – Правда, Господь знает как!

С минуту казалось, что он вот-вот рассмеется снова, однако ему удалось справиться с этим порывом и встать.

– У тебя найдутся еще штаны? – спросила я, взяв брошенные штаны и разложив их на прилавке для просушки.

– Ну да, есть наверху. Подожди, я сейчас.

Джейми запустил длинную руку в ящик под стойкой, извлек аккуратную табличку с надписью «Вышел», повесил ее снаружи на дверь и, задвинув засов, повернулся ко мне.

– Ты поднимешься со мной наверх? – спросил он, согнув руку в приглашающем жесте, и в его глазах блеснула лукавая искорка. – Если не считаешь это безнравственным.

– Почему бы и нет? – откликнулась я. Смех искрился в моей крови, играя, словно шампанское. – Мы ведь женаты!

Верхний этаж был поделен лестничной площадкой на две комнаты, а прямо от площадки отходил маленький чуланчик. Задняя комната служила кладовкой для хранения всякой всячины, связанной с печатным делом. Дверь была распахнута, и я увидела деревянные ящики, наполненные книгами, связки памфлетов, аккуратно перевязанные бечевкой, бочонки со спиртом и порошковыми чернилами, а также кучу старинного на вид оборудования, каковое я сочла запасными частями печатного пресса.

Передняя комната по скудности обстановки походила на монашескую келью – там были комод с глиняным подсвечником, умывальник, табурет и узкая койка, при виде которой я облегченно вздохнула, только сейчас поняв, что до сих пор сдерживала дыхание. Судя по виду этой похожей на походную кровати, он спал один.

Беглый осмотр подтвердил, что в комнате не было никаких признаков присутствия женщины, и сердце мое снова забилось в нормальном ритме. Очевидно, что здесь никто не жил, кроме Джейми. Он отодвинул занавеску, отгораживавшую угол комнаты, и стал виден ряд крючков, на которых висели всего пара рубашек, камзол, длинный жилет скромного серого цвета и штаны, за которыми мы и явились.

Заправляя рубашку в штаны, Джейми стоял ко мне спиной, и я заметила напряженность в линии его плеч, да и сама ощущала некоторую скованность. Удивляться не приходилось: эта встреча стала потрясением для нас обоих, и прошло слишком мало времени, чтобы мы успели справиться с робостью и смущением. Джейми повернулся ко мне. Его лицо все еще хранило следы истерического смеха и слез. Не сомневаюсь, что мое тоже.

– Очень рад видеть тебя снова, Клэр, – нежно произнес Джейми. – Я думал, что никогда… ну…

Он слегка передернул плечами, как будто полотняная рубашка вдруг стала ему тесна, и посмотрел на меня в упор.

– Ребенок? – прозвучал вопрос.

Все, что чувствовал Джейми, ясно отражалось на его лице: надежда, отчаянный страх и попытка скрыть и то и другое.

Я улыбнулась ему и протянула руку.

– Подойди сюда.

Я долго думала о том, что захватить с собой, если мое путешествие сквозь камни удастся. Учитывая предыдущее столкновение с обвинениями в колдовстве, мною была проявлена максимальная осторожность, но одну вещь я просто не могла не взять с собой, невзирая на нежелательные последствия, попадись она на глаза не тому человеку.

Усадив Джейми рядом с собой на койку, я выудила из кармана маленький прямоугольный пакет, старательно сложенный мною в Бостоне, развернула водонепроницаемую обертку и сунула содержимое ему в руки.

– Вот, смотри.

Он взял их у меня осторожно, как человек, имеющий дело с неизвестной и, возможно, опасной субстанцией, и его большие руки словно бы заключили фотографии в живую оберегающую рамку. В обрамлении его пальцев красовалось круглое личико новорожденной Брианны: крохотные кулачки лежат поверх одеяльца, раскосые глазки закрыты от утомления новообретенным существованием, маленький ротик приоткрыт во сне.

Я подняла глаза на его потрясенное лицо. Он держал снимки близко к груди, не двигаясь, широко раскрыв глаза, и вид у него был такой, будто его поразила в сердце стрела из арбалета, – да так оно, похоже, и было.

– Твоя дочь посылает тебе это, – сказала я, повернула его лицо к себе и нежно поцеловала в губы.

Поцелуй вывел его из транса – он моргнул, и лицо снова ожило.

– Моя… она… – Его голос осип от волнения. – Дочь. Моя дочь. Она… знает?

– Знает. Посмотри на остальные.

Я взяла первую фотографию из его ладоней, открыв снимок Брианны, основательно перемазанной сахарной глазурью от первого подаренного ей на день рождения торта. Демонстрируя в торжествующей улыбке все четыре зуба, она воинственно размахивала над головой зайцем.

У Джейми вырвался легкий непонятный звук, и его пальцы разжались. Я подхватила маленькую пачку фотографий и стала давать ему по одной.

Двухлетняя Брианна, пампушечка в зимнем комбинезончике: круглые раскрасневшиеся щечки, тонкие прядки, выбившиеся из-под капюшона.

Бри в четыре года – профессиональный глянцевый снимок. Девочка сидит, закинув лодыжку одной ноги на колено другой, спокойно и горделиво улыбаясь фотографу.

А вот гордая пятилетняя обладательница первой коробки для завтрака, дожидающаяся автобуса, который отвезет ее в детский садик.

– Представляешь, она ни за что не хотела, чтобы я сопровождала ее: «поеду одна», и все тут. Она очень храбрая, ничего не боится…

Задыхаясь от волнения, я объясняла, растолковывала, показывала фотографии, которые одна за другой выпадали из его рук и соскальзывали на пол, когда он хватался за очередной снимок.

– О господи! – воскликнул Джейми, увидев фотографию, на которой десятилетняя Бри сидела на полу в кухне, обняв Смоуки, громадного ньюфаундленда.

Это была цветная фотография, и волосы дочери отливали мерцающей медью на фоне лоснящейся черной шерсти пса.

Его руки так сильно тряслись, что он не мог удержать снимки и оставшиеся мне пришлось показывать ему самой.

Подросшая Бри, со смехом взирающая на связку пойманных ею рыбин, или она же, запечатленная в момент раздумья, загорелая и взлохмаченная, опирающаяся на рукоять топора, которым колола поленья для растопки. Я подбирала снимки так, чтобы они отражали разнообразие ее настроений, но лицо везде было одним и тем же: длинный нос и широкий рот, высокие, широкие, плоские, как у викинга, скулы и чуть раскосые глаза. То была более утонченная версия ее отца, человека, который сидел на койке рядом со мной, беззвучно шевеля губами и не замечая катившихся по щекам слез.

Джейми простер руку над фотографиями, лишь слегка касаясь глянцевых поверхностей дрожащими пальцами, повернулся и медленно, с невероятным изяществом падающего высокого дерева подался ко мне и уткнулся лицом в плечо, сотрясаясь от беззвучных рыданий.

Я прижала его к своей груди, крепко обняв широкие трясущиеся плечи, и мои слезы падали на его волосы, оставляя маленькие темные пятна на рыжей гриве. Прижимаясь щекой к его макушке, я тихо приговаривала что-то бессвязное, как будто он был Брианной. Про себя я подумала, что это сродни хирургической операции – больно, но необходимо.

– Как ее зовут?

Джейми наконец поднял лицо, вытер нос тыльной стороной ладони и бережно, будто они могли рассыпаться от его прикосновения, поднял снимки.

– Как ты ее назвала?

– Брианна, – гордо ответила я.

– Брианна? – повторил он и нахмурился. – Какое ужасное имя для юной девушки!

Я отпрянула, словно от удара.

– Вовсе оно не ужасное! Это красивое имя, и, кроме того, ты сам велел мне назвать ее так! Почему это вдруг оно ужасное?

Он заморгал.

– Я велел тебе назвать ее так?

– Ну конечно! Когда мы… когда мы… в последний раз, когда я видела тебя… в нашу последнюю встречу…

Я плотно сжала губы, чтобы не расплакаться снова, но быстро совладала с собой и добавила:

– Ты велел мне назвать ребенка в честь твоего отца. Его ведь звали Брайан – Бриан, верно?

– Ох, ну да. – На его лице проступала улыбка. – Ты права, было такое. Правда, я-то думал, что родится мальчик.

– И ты жалеешь, что она не мальчик?

Я бросила на него сердитый взгляд и начала было собирать разбросанные фотографии, но он удержал меня за запястья.

– Нет, – сказал он. – Нет, я не жалею. Конечно нет! – Его губы слегка дернулись. – Но не стану отрицать, что она явилась для меня чертовским потрясением. Как и ты, англичаночка.

Несколько мгновений я сидела неподвижно, глядя на него. Казалось бы, у меня имелся не один месяц, чтобы ко всему подготовиться, но это ни в коей мере не избавило от слабости в коленях и ощущения скрученного в узел желудка. Джейми же был застигнут моим появлением врасплох и, разумеется, ошарашен – удивляться тут нечему. На его месте у любого бы голова пошла кругом.

– Ты сожалеешь, что я появилась? – вырвалось у меня. – Ты… ты хочешь, чтобы я ушла?

Его руки сжали мои плечи так сильно, что я пискнула. Поняв, что он причинил мне боль, Джейми чуть ослабил хватку, но не выпустил меня из своих крепких объятий. Похоже, мое предположение поразило его настолько, что он побледнел и смог заговорить лишь после того, как сделал шумный, глубокий вдох.

– Нет. – Его ответ прозвучал почти спокойно. – Нет, ничего такого я не хочу.

Это было сказано твердо и решительно.

Завладев моей рукой, он собрал с пола фотографии, положил себе на колени и уставился на них, склонив голову, так что его лица не было видно.

– Брианна, – тихо произнес он. – Ты неправильно произносишь это имя, англичаночка. Надо говорить Брина.

Джейми произнес то же имя на горский лад, так что первый слог был подчеркнут, а второй едва произнесен. Брина.

– Брина? – переспросила я.

Он кивнул, не отрывая глаз от снимков.

– Ага, хотя можно и по-твоему – Брианна. Это красивое имя.

– Рада, что оно тебе нравится, – сказала я.

Джейми поднял глаза и встретился со мной взглядом, в уголках его губ притаилась улыбка.

– Расскажи мне о ней.

Его указательный палец обводил пухленькие черты малышки в зимнем комбинезоне.

– Какой она была совсем малюткой? Какое первое слово произнесла, когда научилась говорить?

Его рука привлекла меня ближе, и я примостилась рядом с ним. Он был большой, основательный, и от него пахло чистым полотном и чернилами – это не считая теплого мужского запаха, возбуждающе знакомого.

– «Собака», – сказала я. – Это было первое ее слово. Второе было «Нет!».

Он расплылся в улыбке.

– Ага, это они усваивают быстрее всего. Значит, она любит собак? – Он разложил снимки веером, как карты, ища фотографию со Смоуки. – Какой чудесный пес рядом с ней! Что это за порода?

– Ньюфаундленд. – Я быстро перебрала карточки. – Вот еще один снимок, где она со щенком, которого подарил ей один из моих друзей.

Смутный серый дневной свет начал тускнеть, и по крыше уже некоторое время барабанил дождь, прежде чем наш разговор был прерван яростным утробным урчанием, донесшимся из-под отороченного кружевами лифа моего платья от Джессики Гуттенберг. После того как я умяла последний сэндвич с арахисовым маслом, прошло уже немало времени.

– Проголодалась, англичаночка? – спросил Джейми совсем некстати, по моему мнению.

– Вообще-то да, раз уж ты заговорил об этом. Ты по-прежнему хранишь съестные припасы в верхнем ящике?

Когда мы только что поженились, я обзавелась привычкой держать небольшие порции съестного под рукой, и в верхнем ящике комода у нас обычно хранились булочки, маленькие пирожки и кусочки сыра.

Он рассмеялся и потянулся.

– Ага, как и прежде. Правда, сейчас там мало чего найдется, разве что пара черствых лепешек. Давай лучше я тебя отведу в таверну и…

Радость, которой светилось его лицо, когда он разглядывал фотографии Брианны, неожиданно сменилась тревогой. Он бросил быстрый взгляд на окно, за которым мягкий багрянистый цвет начал заменяться бледно-серым, и тревога ощутимо усилилась.

– Таверна! Господи! Я и позабыл про мистера Уиллоби!

Он вскочил на ноги и, порывшись, достал пару свежих чулок, прежде чем я успела что-нибудь сказать. Подойдя с чулками в одной руке и парой лепешек в другой, он кинул лепешки мне на колени и, усевшись на табурет, торопливо натянул чулки.

– Кто такой этот мистер Уиллоби?

Я вгрызлась в лепешку, рассыпая крошки.

– Проклятье! – сказал он скорее себе, чем мне. – Я обещал встретиться с ним в полдень, но это совершенно вылетело у меня из головы! Сейчас, должно быть, уже часа четыре!

– Да. Совсем недавно я слышала бой курантов.

– Проклятье! – повторил Джейми.

Всунув ноги в туфли с оловянными пряжками, он поднялся, сорвал с крючка камзол и рванулся к выходу, но у двери задержался.

– Ты пойдешь со мной? – с беспокойством спросил он.

– Меня не остановили бы и дикие кони, – заверила я, облизала пальцы, встала и накинула плащ.

Глава 25

Дом удовольствий

– Кто такой мистер Уиллоби? – снова спросила я, когда мы остановились под аркой тупика Карфакс, всматриваясь в мощеную улицу.

– Э-э… он мой партнер, – ответил Джейми, бросив на меня опасливый взгляд. – Лучше надень капюшон: льет как из ведра.

Дождь и вправду шел сильный: с арки над головой низвергался прямо-таки водопад. Вода бурлила в сточных канавах, очищая город от нечистот и мусора. Я глубоко вдохнула свежий, насыщенный влагой воздух, чувствуя себя окрыленной этим безумным вечером и, главное, близостью моего Джейми, такого высокого и сильного. Вот он, рядом со мной. Я нашла его. И что бы ни таилось впереди неизвестного, это по большому счету не имело значения. Я чувствовала себя неустрашимой и неуязвимой – все мне по плечу и море по колено.

Я взяла его за руку и стиснула ее, он взглянул на меня и улыбнулся, пожав в ответ мою.

– Куда мы идем?

– На «Край света».

Рев воды затруднял разговор. Не говоря больше ни слова, Джейми взял меня под локоть, чтобы помочь перебраться через мокрые камни мостовой, и мы устремились вниз по крутому склону Королевской Мили.

К счастью, таверна под названием «Край света» находилась всего в ста ярдах, и, несмотря на сильный дождь, мой плащ почти не промок к тому моменту, когда мы поднырнули под низкую дверную перемычку и оказались в узком переднем холле.

Теплый задымленный главный зал – приятная возможность укрыться от непогоды – был набит битком. На скамьях вдоль стен притулились несколько женщин, но бо́льшую часть посетителей составляли мужчины. В такой час люди с достатком уже отдыхали дома, и лишь несколько добротно одетых купцов засиделись в таверне. В основном же здесь коротали время солдаты, докеры, ремесленники и подмастерья, а иногда попадались на глаза колоритные забулдыги.

При нашем появлении посетители подняли головы. Послышались приветственные возгласы, все завозились и заерзали, чтобы освободить место за одним из длинных столов. Очевидно, Джейми хорошо знали в «Краю света». Несколько любопытных взглядов досталось и мне, но никто ничего не сказал. Я поплотнее завернулась в плащ и последовала за Джейми через толчею таверны.

– Нет, хозяюшка, мы долго не засидимся, – сказал он девице, поспешившей ему навстречу с радушной улыбкой. – Я ведь по делу пришел, ради встречи.

Девушка выкатила глаза.

– А не поздновато ли для встречи? – промолвила она с сильным шотландским акцентом. – Он уже спустился вниз.

– Ну да, я опоздал, – виновато признался Джейми. – Я… у меня было… дело, которое меня задержало.

Девушка с любопытством посмотрела на меня и, пожав плечами, одарила Джейми улыбкой, отчего на ее щеках образовались очаровательные ямочки.

– О, это не беда, сэр. Гарри прихватил с собой жбанчик бренди и с тех пор сюда носу не казал.

– Бренди, говоришь? – В голосе Джейми слышалось смирение. – Надеюсь, он еще не заснул?

С этими словами он извлек из кармана маленький кошелек и опустил в подставленную руку девушки несколько монет.

– Наверное, нет, – добродушно ответила она, сунув деньги в карман. – Я слыхала, как он пел некоторое время назад. Спасибо, сэр!

Джейми кивнул и, наклонив голову, чтобы не стукнуться о косяк двери, прошел в заднее помещение, подав мне знак следовать за ним. Позади питейного зала находилась крохотная кухонька с очагом, на котором булькал котелок с неким варевом, судя по восхитительному запаху – устричной похлебкой. У меня слюнки потекли – очень хотелось надеяться, что свои дела с мистером Уиллоби мы будем улаживать за ужином.

Полная женщина, чьи лиф и юбка были перепачканы сажей, стояла на коленях у очага, подкладывая в огонь плашки. Она подняла глаза на Джейми и, не сделав попытки подняться, ограничилась кивком.

Помахав в ответ рукой, он направился в угол, к маленькой деревянной дверце, поднял засов и распахнул ее. За ней виднелась темная лестница, ведущая вниз, очевидно в недра земли, где эльфы добывали алмазы.

Плечи Джейми заслонили проем, не позволяя разглядеть, что находится внутри. Лишь когда он вышел на открытое пространство подвала, я увидела массивные дубовые стропила и ряд огромных бочек, стоявших на длинном дощатом поддоне вдоль каменной стены.

Подножие лестницы освещал лишь один-единственный фонарь. Подвал был в тенях, и его пещеристые глубины казались совершенно пустынными. Я прислушалась, но не уловила никаких звуков, кроме пробивавшегося сверху приглушенного гомона таверны. И уж конечно, никакого пения.

– Ты уверен, что он здесь, внизу?

Я наклонилась и стала всматриваться в промежутки между бочками, полагая, что перебравший бренди мистер Уиллоби мог забиться в какое-нибудь укромное местечко, чтобы проспаться.

– Ну да, наверняка здесь. Нажрался, чертов содомит, и прячется. Знает, что я терпеть не могу, когда он заливает глаза в питейных заведениях.

Это заявление побудило меня удивленно поднять бровь, но Джейми уже отправился шарить по темным углам, что-то сердито бурча себе под нос. Подвал был просторным и темным, и скоро я потеряла Джейми из виду и лишь слышала, как он осторожно передвигается во мраке. Оставшись в одиночестве в круге света от лестничного фонаря, я с интересом огляделась по сторонам.

Помимо ряда бочек там были деревянные ящики, составленные ближе к центру помещения, возле странного фрагмента стены, частично разделявшей подвал. Высота ее составляла футов пять, и она уходила в темноту.

Двадцать лет назад, когда мы были в Эдинбурге с его высочеством принцем Чарльзом, мне доводилось слышать о такой особенности местных подвалов, но одно дело – слышать, а другое – увидеть воочию. Передо мной находилось то, что осталось от стены, сооруженной отцами города после злосчастной битвы на поле Флодден в тысяча пятьсот тринадцатом году. Придя к выводу – и не без оснований, – что соседство с англичанами, населявшими земли на юге, не сулит ничего хорошего, они построили оборонительную стену, обозначавшую границу города и цивилизованного шотландского мира. Отсюда и название «Край света». В конце концов укрепления разрушились, старинная таверна множество раз перестраивалась, но сохранила свое историческое имя.

– Чертов старый содомит! – Джейми появился из теней с хмурой физиономией и приставшей к волосам паутиной. – Должно быть, он где-то за стеной.

Повернувшись, он приложил руки ко рту и выкрикнул какую-то невразумительную тарабарщину, не похожую даже на гэльский язык. Я с сомнением засунула палец в ухо, гадая, не сказалось ли прохождение через камни на моем слухе.

Уловив краем глаза какое-то движение, я вскинула голову и успела увидеть, как с вершины старой стены слетел какой-то странный голубой шар, ударивший Джейми прямо между лопатками.

Он свалился на пол с пугающим глухим стуком, и я метнулась к нему.

– Джейми! Ты в порядке?

Распростертая ничком фигура извергла ряд грубых гэльских ругательств, после чего медленно села, потирая изрядно ушибленный о каменный пол лоб. Голубой шар тем временем развернулся, превратившись в очень маленького китайца, который подпрыгнул в воздух и, совершив несколько головокружительных кульбитов, с торжествующим видом приземлился на ноги.

– Чертова блоха!

Джейми встал, осторожно вытер ободранные ладони о камзол, стремительным движением схватил китайца за шиворот и оторвал его ноги от пола.

– Пошли, – приказал он, переместив человечка к подножию лестницы. – Нам надо идти, да поскорее.

В ответ на это действие одетый в голубое коротышка обмяк и осел на ступеньке, словно мешок с тряпьем.

– С ним все в порядке, когда он трезв, – виновато пояснил мне Джейми, взваливая китайца на плечо. – Пропойца, каких свет не видывал.

– Да уж, охотно верю. И где ты только его откопал?

Я последовала за Джейми наверх, зачарованно глядя на то, как коса мистера Уиллоби болтается, словно метроном, взад-вперед на фоне серого шерстяного плаща Джейми.

– На пристани.

Но не успел он углубиться в объяснения, как дверь наверху открылась и мы вернулись на кухню таверны. Полногрудая хозяйка при нашем появлении двинулась навстречу, ее пухлые щеки надулись от возмущения.

– Ну вот что, мистер Малькольм, – начала она с негодующим видом, – вы, конечно, знаете, что вам здесь рады и что я не из тех женщин, которые поднимают шум по пустякам, потому что, когда содержишь питейное заведение, поневоле всякого насмотришься. Но я и раньше говорила вам, что этот ваш желтый коротышка не…

– Ага, ну раз уж вы заговорили об этом, миссис Паттерсон, то вот! – перебил ее Джейми.

Он полез в карман и достал монету, которую с поклоном вручил дородной трактирщице.

– Поверьте, я искренне благодарен вам за ваше терпение. Этого больше не повторится. Надеюсь, – добавил он себе под нос, после чего нахлобучил шляпу, снова поклонился миссис Паттерсон и поднырнул под низкую притолоку в питейный зал.

Наше вторичное появление снова не осталось без внимания, но на сей раз неблагожелательного. Люди замолчали, стали бросать неодобрительные взгляды, а иные приглушенно забормотали ругательства. Выходит, мистер Уиллоби среди завсегдатаев любовью не пользовался.

Джейми пробрался сквозь толпу, которая неохотно расступалась. Я изо всех сил поспешала за ним, стараясь не встречаться ни с кем взглядами и, главное, не дышать глубоко. Я уже давно отвыкла от миазмов восемнадцатого века, и вонь от множества находившихся в ограниченном пространстве немытых тел действовала угнетающе.

Однако около двери мы столкнулись с проблемой в лице миловидной пухленькой молодой женщины, платье которой, почти столь же тусклых цветов, как одежда трактирщицы, отличалось куда более глубоким вырезом, благодаря чему мне не составило труда догадаться о роде ее занятий. Она увлеченно болтала о чем-то с парой подмастерьев, но, когда мы проходили мимо, вскинула глаза и вдруг с истошным воплем вскочила на ноги, опрокинув кружку с элем.

– Это он! – заорала женщина, указывая на Джейми дрожащим пальцем. – Вот он, поганый мерзавец!

Ее спутники с интересом уставились на Джейми, тем более что молодая особа двинулась вперед, тыча пальцем в воздух на манер хорового дирижера. Похоже, перед тем как пролить эль на стол, она влила не одну кружку себе в глотку.

– Он самый! Чертов недоносок, о котором я вам говорила, который проделал со мной эту гадость.

Вся толпа взирала на эту сцену с нескрываемым любопытством, да и я тоже, поскольку уже поняла, что гневные обличения девицы относятся не к Джейми, а к его ноше.

– Негодяй! – орала она, обращаясь к скрытому под голубыми шелковыми штанами заду мистера Уиллоби. – Проходимец! Чертов забулдыга!

Праведный гнев девицы передался ее спутникам – один из них, рослый и крепкий малый, вскочил из-за стола, сжав кулаки и явно нарываясь на драку, и пьяным голосом проорал:

– Ага, Мэгги, это и есть тот самый гаденыш? Давай я пырну его ножом, а?

– Не пытайся, парень, – посоветовал ему Джейми, переместив свою ношу для лучшего равновесия. – Лучше сядь да пей свое пойло, а мы пойдем своей дорогой.

– Фу-ты ну-ты! Да ты никак сводник этого поганого клопа? – Глумливо усмехаясь, парень повернул красную, пьяную физиономию в мою сторону. – По крайней мере, твоя другая шлюха не желтая – вы только поглядите на нее!

Он протянул пятерню и ухватил меня за плащ, выставив на обозрение низкий вырез лифа Джессики Гуттенберг.

– По мне, так она выглядит вполне розовой, – заявил его приятель с явным одобрением. – Интересно, она вся такая?

Не успела я двинуться, как он зацепил пальцем за край кружев. Не рассчитанная на суровые условия восемнадцатого века тонкая ткань разорвалась, открыв взору немало розовой плоти.

– Оставь ее, сукин сын! – крикнул Джейми, разворачиваясь к нему. Глаза его засверкали, свободная рука угрожающе сжалась в кулак. – Кого это ты обзываешь, поганая рожа?

Первый юнец, не в состоянии выбраться из-за стола, вспрыгнул на столешницу и бросился на Джейми, который ловко увернулся, благодаря чему нападавший вмазался физиономией в стену. В то же мгновение Джейми стремительно шагнул к другому подмастерью и залепил ему кулаком в челюсть. Парень обмяк, а Джейми схватил меня за руку и потащил прочь из таверны.

– Сматываемся! – прохрипел он, одновременно перекидывая бесчувственное тело китайца так, чтобы было удобнее его нести. – Сейчас эти уроды очухаются и пустятся в погоню.

Так оно и вышло: донесшиеся сзади крики свидетельствовали о том, что из трактира вывалила шумная драчливая компания. Не теряя времени, Джейми свернул в первый же отходивший от Королевской Мили узкий темный проулок. Шлепая по жидкой грязи, мы нырнули под арку, что вывела нас на другую извилистую улочку с обшарпанными деревянными стенами и проходившую, казалось, через самое чрево Эдинбурга. Чуть погодя мы свернули за угол, во внутренний дворик, где остановились, чтобы перевести дух.

– Что… такого… он натворил? – спросила я, тяжело дыша.

Мне трудно было представить, чтобы этот маленький китаец мог причинить какой-то вред разбитной молодой шлюхе вроде Мэгги. Судя по виду, она могла прибить его, как муху.

– Ну, видишь ли, это все ноги, – объяснил Джейми, бросив на мистера Уиллоби взгляд, в котором раздражение мешалось с покорностью неизбежному.

– Ноги?

Я машинально взглянула на крохотные ноги китайца, миниатюрные ступни, обутые в черные атласные туфли с войлочными подошвами.

– Да не его ноги, – буркнул Джейми, перехватив мой взгляд. – Ноги женщин.

– Каких женщин? – спросила я.

– Ну, до сих пор это были только шлюхи, – сказал он, бросив взгляд в сторону арки, откуда могли появиться преследователи. – Правда, трудно сказать, что еще может взбрести ему в голову. Но не стоит судить беднягу слишком уж строго: что с него взять, с язычника-то?

– Понятно, – сказала я, хотя пока еще ничего не поняла. – Но что…

– Вон они! – Мой вопрос прервал крик, донесшийся с дальнего конца улочки.

– Черт, а я-то надеялся, что они отстали. Бежим! Вот сюда!

Мы снова сорвались с места, выбежали по кривому проулку обратно на Королевскую Милю, взбежали вверх по склону и снова свернули в боковой проход. Позади нас, на главной улице, звучали крики погони. Джейми схватил меня за руку и втащил в открытый проем, за которым находился двор, полный бочек, свертков и ящиков. Лихорадочно оглядевшись по сторонам, он сунул вялое тело мистера Уиллоби в большую бочку, наполненную мусором. Замешкавшись лишь для того, чтобы прикрыть голову китайца куском парусины, Джейми затащил меня за нагруженную ящиками подводу и заставил присесть рядом с ним.

Я тяжело дышала от непривычного напряжения, и сердце колотилось от страха. Лицо Джейми раскраснелось от холода и спешки, волосы основательно растрепались, но он почти не запыхался.

– Неужели ты все время так и живешь? – спросила я, прижав руку к груди в тщетном усилии унять сердцебиение.

– Не совсем, – ответил он, опасливо следя поверх борта подводы за преследователями.

Тяжелый топот эхом отдавался от стен, но он удалялся, звучал все глуше и наконец растворился в тишине, нарушаемой лишь равномерным стуком дождя по ящикам.

– Слава богу, пробежали мимо. Но нам лучше посидеть здесь еще немного – убедиться, что они не вернутся.

Он поставил на землю ящик, чтобы я могла сесть, снял с телеги еще один для себя и уселся, вздыхая и причесывая пятерней упавшие на лицо волосы.

– Прости, англичаночка, – сказал Джейми с кривой улыбкой. – Никак не думал, что это обернется такими…

– Приключениями? – закончила я за него и, улыбаясь в ответ, достала носовой платок, чтобы стереть пот с лица. – Да ладно, все в порядке.

Я взглянула на большую бочку, которая трепыхалась и шуршала, свидетельствуя о возвращении мистера Уиллоби в более или менее сознательное состояние.

– Э-э… так что там насчет ног?

– Он рассказал мне о своем пристрастии к выпивке, понимаешь, – ответил он, бросив взгляд на бочку, в которой находился его товарищ. – Оно бы и не беда, но стоит ему принять лишнюю каплю, как речь у него непременно заходит о женских ногах и обо всех ужасных вещах, которые он хочет делать с ними.

– А что ужасного можно сделать с ногами? – заинтересовалась я. – По моему разумению, тут особо не развернешься.

– Это ты не развернешься, а он – еще как! – буркнул Джейми. – Но мне, знаешь ли, не хотелось бы говорить об этом на улице.

Из недр стоявшей позади нас бочки донеслось нечто похожее на пение. Конечно, судить было трудно, но мне показалось, что в этих певучих фразах заключена какая-то просьба.

– Заткнись, ты, чертов дождевой червяк! – рявкнул Джейми. – Еще одно слово – и я сам пройдусь по твоей проклятой физиономии! Посмотрим, как тебе это понравится.

Послышался пьяный смех, и бочка затихла.

– Он что, хочет, чтобы кто-то прошелся по его лицу? – спросила я.

– Ага. Ты, – коротко ответил Джейми. Он виновато пожал плечами, и его щеки покраснели еще больше. – У меня не было времени рассказать ему, кто ты такая.

– А он говорит по-английски?

– Ну да, чуточку, но когда он говорит, его мало кто понимает. Я с ним общаюсь в основном по-китайски.

Я уставилась на Джейми.

– Ты что, знаешь китайский?

Он пожал плечами и с легкой улыбкой наклонил голову.

– Ну, вообще-то я знаю его примерно так же, как мистер Уиллоби знает английский. Правда, избытка других собеседников у него не наблюдается, вот ему и приходится мириться со мной.

Мое сердце выказало признаки возвращения к нормальному ритму. Я прислонилась к тележному борту и накинула капюшон, чтобы укрыться от моросящего дождя.

– А с чего это вдруг его зовут Уиллоби? – спросила я.

Мне было любопытно узнать о китайце, но еще интереснее понять, что связывает с ним почтенного эдинбургского печатника. Но у меня пока не было уверенности в своем праве выспрашивать у Джейми подробности его жизни. В конце концов, я только, можно сказать, вернулась с того света, во всяком случае из иного мира, и вряд ли могла требовать от Джейми немедленного отчета обо всех прожитых годах.

Джейми потер рукой переносицу.

– Ну да, конечно. Вообще-то его зовут И Тьен Чо. Он говорит, это значит «Склоняющийся перед небом».

– Понятно, шотландцам этакое имечко не выговорить, – сообразила я, поскольку знала местных жителей и ничуть не была удивлена их нежеланием вдаваться в тонкости неведомого наречия.

Джейми с его способностью к языкам представлял собой генетическую аномалию.

Он улыбнулся, белые зубы блеснули в сгущавшейся темноте.

– Ну, не совсем так. Выговорить-то они, может быть, и выговорят, да только тогда получится слово, которое по-гэльски означает… короче говоря, грубое слово. Вот мне и показалось, что Уиллоби будет лучше.

– Понятно, – сказала я, решив, что допытываться насчет точного значения гэльского «грубого слова» сейчас, пожалуй, не стоит.

Я оглянулась через плечо – кажется, все было спокойно. Джейми заметил этот жест и, кивнув, поднялся.

– Да, теперь можно двигаться. Парни уже вернулись в трактир.

– А разве на обратном пути нам не придется идти мимо «Края света»? Или можно пробраться закоулками?

Признаться, ни тот ни другой вариант не радовал. Встречаться с пьяными драчунами не хотелось, но и ковылять в сумерках по грязным, заваленным мусором закоулкам Эдинбурга – тоже.

– Н-нет. Мы не будем возвращаться в печатную мастерскую.

Я не видела его лица, но прозвучало это как-то натянуто, и меня опять уколола тревога. Видимо, у него есть жилье где-то в городе. Его каморка при типографии явно представляла собой нечто вроде монашеской кельи, но вдруг у него имеется целый дом – семейный дом? В печатной мастерской мы не успели толком поговорить ни о чем, кроме Брианны, и я не имела ни малейшего представления ни о том, чем он занимался все прошедшие двадцать лет, ни о том, чем занимается сейчас.

Успокаивало лишь то, что, увидев меня, Джейми обрадовался – и это мягко говоря. Что же до мрачной задумчивости, то она, скорее всего, была связана не со мной, а с его перебравшим приятелем.

Он склонился над бочкой и говорил что-то на китайском с шотландским акцентом. То были едва ли не самые странные и забавные звуки из когда-либо мною слышанных, что-то вроде писка настраиваемой волынки.

Что именно говорил Джейми, оставалось для меня загадкой, но мистер Уиллоби отвечал на это весьма бойко, перемежая мелодичное чириканье с хихиканьем и фырканьем. Наконец маленький китаец выбрался из бочки: его миниатюрная фигурка четко обрисовалась в свете дальнего уличного фонаря. Он с удивительной ловкостью спрыгнул с края бочки и тут же распростерся передо мной на земле.

Памятуя о том, что говорил Джейми насчет ног и всего такого, я быстро отступила на шаг, но Джейми успокаивающе положил мне руку на плечо.

– Все в порядке, англичаночка. Он всего лишь хочет извиниться за то, что ранее отнесся к тебе без должной почтительности.

– О да!

С сомнением посмотрев на мистера Уиллоби, бормотавшего что-то, уткнувшись лицом в землю, и понятия не имея, как мне следовало бы поступить в соответствии с правилами китайского этикета, я наклонилась и погладила его по голове. Очевидно, это интуитивное действие оказалось правильным, потому что он вскочил на ноги и кланялся мне до тех пор, пока потерявший терпение Джейми не велел ему остановиться. По завершении этих китайских церемоний мы направились назад, к Королевской Миле.

Здание, к которому привел нас Джейми, скромно притулилось в маленьком тупике чуть выше церкви Пушечных Врат, примерно в четверти мили над дворцом Холируд. Увидев светившиеся внизу, у ворот дворца, фонари, я слегка поежилась: на раннем, победном этапе карьеры Карла Стюарта мы прожили с ним в этом дворце почти пять недель. В его стенах умер дядя Джейми, Колум Маккензи.

На стук Джейми дверь открылась, и все мысли о прошлом исчезли. Женщина, которая стояла, всматриваясь в нас со свечой в руке, была маленькой, темноволосой и элегантной. Увидев Джейми, она с радостным криком бросилась к нему и расцеловала в обе щеки. У меня оборвалось сердце, но потом я услышала, как Джейми назвал ее «мадам Жанна». По моему разумению, ни к жене, ни к любовнице так не обращаются.

Но все-таки было в этой женщине нечто, вызывавшее у меня беспокойство. По всей видимости, она была француженкой, но по-английски говорила хорошо, что, впрочем, не представляло собой ничего особенного для Эдинбурга, морского порта и вообще космополитического города. Платье ее при всей скромности фасона было ладно скроено и сшито из дорогого, тяжелого шелка, а пудры и румян на лице было куда больше, чем у обычной шотландской горожанки. Но беспокоило не это, а то, что смотрела она на меня с нескрываемой неприязнью.

– Месье Фрэзер, – сказала она, коснувшись плеча Джейми с собственническим видом, который мне вовсе не понравился, – можно мне переговорить с вами с глазу на глаз?

Джейми, передавший свой плащ быстро появившейся служанке, бросил на меня быстрый взгляд и сразу понял, что к чему.

– Конечно, мадам Жанна, – любезно ответил он и, протянув руку, привлек меня к себе. – Но сначала позвольте мне представить вам мою жену, мадам Фрэзер.

Мое сердце замерло на момент, потом забилось вновь так громко, что его стук был, наверное, слышен всем находившимся в маленькой прихожей. Джейми встретился со мной взглядом и улыбнулся, крепко сжав мои пальцы.

– Вашу… жену? – Трудно было сказать, какое чувство превалировало в выражении лица мадам Жанны – изумление или ужас. – Но, месье Фрэзер… вы привели ее сюда? Я думала… женщина… этого уже более чем достаточно, чтобы оскорбить наших собственных jeune filles, молодых девушек. Это нехорошо… но чтобы жена…

Она некрасиво разинула рот, открыв взгляду несколько порченых зубов. Но в следующее мгновение она совладала с собой и слегка поклонилась в попытке проявить учтивость.

– Bonsoir… мадам. Добрый вечер.

– Уверена, более чем добрый, – вежливо ответила я.

– Моя комната готова, мадам? – спросил Джейми и, не дожидаясь ответа, пошел к лестнице, увлекая меня за собой. – Мы проведем там ночь.

Он оглянулся на мистера Уиллоби, который, зайдя следом за нами, сразу же примостился на полу с мечтательным выражением на маленьком плоском лице, в то время как с его промокшей одежды стекала вода.

– Э-э…

Взглянув на мадам Жанну, Джейми махнул рукой в сторону мистера Уиллоби и вопросительно поднял брови. Та уставилась на китайца, как будто недоумевая, откуда он взялся, потом пришла в себя и хлопнула в ладоши, призывая служанку.

– Полин, узнай, пожалуйста, свободна ли мадемуазель Джози, – распорядилась она. – А потом принеси воды и свежие полотенца для месье Фрэзера и его… жены.

Последнее слово было произнесено таким тоном, будто она до сих пор не могла поверить услышанному.

– О, и вот еще что, если вы будете так добры, мадам. – Джейми перегнулся через перила, глядя на нее сверху с широкой улыбкой. – Моей жене потребуется чистая одежда, у нее случилось досадное происшествие. Вы смогли бы раздобыть что-нибудь подходящее к утру? Благодарю вас, мадам Жанна. Bonsoir!

Я молча последовала за ним по четырем пролетам винтовой лестницы на верхний этаж дома, ошалевая от кружившихся в голове мыслей. Тот парень в пабе обозвал его сводником. Тогда я не обратила внимания на это определение, ведь подобное слово не могло иметь отношения к Джейми Фрэзеру.

«Точнее, – поправилась я, глядя на обтянутые темно-серой саржей камзола широченные плечи, – к тому Джейми Фрэзеру, которого я когда-то знала. Но что мне известно об этом человеке?»

Трудно сказать, что я рассчитывала увидеть, но комната оказалась самой обыкновенной, маленькой и чистой, хотя последнее обстоятельство, если вдуматься, можно было счесть необычным. Обстановку составляли табурет, простая кровать и комод, на котором стояли тазик, кувшин и глиняный подсвечник со свечой из пчелиного воска. Ее Джейми зажег от маленькой свечки, которую принес с собой.

Стянув свой мокрый камзол, он небрежно бросил его на табурет, потом сел на кровать, чтобы снять мокрые башмаки.

– Господи, – сказал он, – я умираю с голоду. Надеюсь, повариха еще не легла спать.

– Джейми… – начала было я.

– Сними свой плащ, англичаночка, – сказал он, заметив, что я продолжаю стоять, прислонившись к двери. – Ты промокла до нитки.

– Да. В общем… да. Но сначала… э-э… Джейми, почему это вдруг у тебя имеется постоянная комната в борделе? – вырвалось у меня.

Он потер подбородок со слегка смущенным видом.

– Прости, англичаночка. Конечно, мне не стоило приводить тебя сюда, но это единственное место, где, как я подумал, мы могли быстро привести в порядок твой наряд, не говоря уж о возможности получить горячий ужин. И кроме того, мне надо было поместить мистера Уиллоби туда, где он не попал бы в большую беду, и раз уж мы сюда пришли… что ж, – он бросил взгляд на кровать, – эта постель куда удобнее, чем моя койка в печатной мастерской. Но может быть, это была неудачная идея. Мы можем уйти, если тебе кажется, что это не…

– Я не возражаю, – перебила я его. – Вопрос в том, почему у тебя есть собственная комната в борделе. Неужели ты такой хороший клиент, что…

– Клиент?

Он уставился на меня, подняв брови.

– Здесь? Господи, англичаночка, за кого ты меня принимаешь?

– Черт меня побери, если я это знаю, – сказала я. – Потому и спрашиваю. Ты ответишь на мой вопрос?

На миг он уставился на свои обтянутые чулками ноги, поводил пальцами по полу, поднял голову, посмотрел на меня и спокойно ответил:

– Пожалуй. Я не клиент Жанны, но она моя клиентка, и хорошая. Она держит для меня комнату, потому что я часто допоздна бываю в отлучке по делам, и почему бы мне не иметь места, куда я могу заявиться когда угодно и где мне будут обеспечены еда, постель и уединение? Эта комната – часть моей договоренности с ней.

Я слушала, затаив дыхание, и лишь теперь облегченно выдохнула.

– Ладно. Тогда задам следующий вопрос: какое дело может связывать хозяйку борделя с печатником?

В моей голове промелькнула нелепая мысль, что он, может быть, печатает рекламные плакаты ее заведения, но, разумеется, я тут же ее отбросила.

– Что ж, – медленно произнес он. – Нет, я думаю, это не вопрос.

– Нет?

– Нет.

Одним плавным движением он встал с кровати и оказался так близко от меня, что я могла заглянуть ему в лицо. У меня вдруг возник порыв отступить на шаг, и если он остался неосуществленным, то главным образом оттого, что отступать было некуда.

– Настоящий вопрос, англичаночка, состоит в том, почему ты вернулась?

– Ага, конечно, легче задавать вопросы мне, чем отвечать самому. – Мои ладони плотно прижались к шероховатому дереву двери. – Ну а как ты думаешь, почему я вернулась?

– Я не знаю.

Мягкий шотландский говор звучал невозмутимо, но я даже в полумраке видела, как бьется пульс над открытым воротом его рубахи.

– Ты вернулась, чтобы снова стать моей женой? Или только затем, чтобы рассказать мне о дочери?

Неожиданно, словно осознав, что такая близость меня нервирует, Джейми отвернулся и двинулся к окну, где поскрипывали на ветру ставни.

– Ты мать моего ребенка, англичаночка, и за одно это я обязан тебе – за знание того, что моя жизнь была не напрасной и что мой ребенок в безопасности.

Он повернулся и посмотрел на меня. В голубых глазах застыло напряжение.

– Но прошло много времени с тех пор, как мы с тобой были вместе. Потом у тебя была своя жизнь, а у меня здесь – своя. Ты ничего не знаешь о том, что я делал или кем был. И вот теперь ты вернулась. Потому что захотела или потому что почувствовала себя обязанной?

У меня перехватило горло, но я посмотрела прямо в глаза Джейми.

– Я вернулась теперь, потому что раньше… раньше я думала, что ты умер. Я думала, что ты погиб при Куллодене.

Джейми уставился на подоконник и подобрал с него какую-то щепочку.

– Ну понятно… Что ж… я и должен был умереть. – Он невесело улыбнулся, пристально изучая щепочку. – Приложил к этому уйму стараний. – Он снова посмотрел на меня. – А как ты узнала, что я не умер? Или где я нахожусь, если на то пошло?

– Мне помогли. Молодой историк Роджер Уэйкфилд нашел архивные записи, он проследил каждый твой шаг до Эдинбурга. И, увидев имя А. Малькольм, я поняла… подумала, что… это можешь быть ты.

Мои объяснения были невнятными, но время для подробностей можно будет найти и позже.

– Ага, понятно. И потом ты пришла. Но все же… почему?

Несколько мгновений я смотрела на него молча. Джейми, словно ему стало трудно дышать, а может быть, просто ради того, чтобы чем-то себя занять, нашарил засов и наполовину распахнул ставни, заполнив комнату шумом падающей воды и холодным, свежим запахом дождя.

– Ты пытаешься намекнуть мне, что не хочешь, чтобы я осталась? – вырвалось у меня. – Потому что если… я хочу сказать, мне понятно, что жизнь твоя теперь… может быть, у тебя… другие узы…

Невероятно обострившееся восприятие позволяло мне улавливать едва слышные звуки, доносившиеся с нижнего этажа, и это несмотря на шум дождя и оглушительный стук собственного сердца. Мои ладони вспотели, и я тайком вытерла их о юбку.

Джейми отвернулся от окна и уставился на меня.

– Господи! – вздохнул он. – Да чтобы мне вдруг захотелось расстаться с тобой? – Его лицо было бледным, а глаза неестественно блестели. – Я страстно желал тебя двадцать лет, англичаночка. Боже мой, неужели ты этого не понимаешь?

Ветерок забросил выбившиеся пряди волос ему на лицо, и Джейми раздраженно откинул их назад.

– Но я не тот человек, которого ты знала двадцать лет назад, верно? – Он отвернулся, с досадой махнув рукой. – Сейчас мы знаем друг друга хуже, чем тогда, когда поженились.

– Ты хочешь, чтобы я ушла?

Кровь гулко стучала у меня в висках.

– Нет!

Он стремительно развернулся ко мне и крепко схватил за плечи, отчего я непроизвольно отпрянула.

– Нет, – проговорил он более спокойно. – Я не хочу, чтобы ты ушла. Я уже сказал тебе это, и сказал честно. Но… я должен знать.

Джейми опустил голову, но по выражению его лица было понятно, насколько важен для него этот вопрос.

– Я нужен тебе? – прошептал он. – Англичаночка, ты примешь меня? Ты готова рискнуть и принять человека, которым я являюсь, ради человека, которого ты знаешь по общему прошлому?

Я ощутила мощную волну облегчения, смешанного со страхом. Она пробежала от его руки по моему плечу и к кончикам пальцев ног, снимая напряжение.

– Немного поздно спрашивать об этом, – сказала я и, потянувшись, коснулась его щеки, где начинала пробиваться щетина, ощущавшаяся под моими пальцами не колючей, а мягкой, словно плюш. – Потому что я уже рискнула всем, что у меня было. Но кем бы ты ни был теперь, Джейми Фрэзер, – да. Да, я хочу быть с тобой.

Пламя свечи голубым светом отражалось в его глазах, когда он протянул ко мне руки. Я молча ступила в его объятия и уткнулась ему лицом в грудь, наслаждаясь возможностью ощущать рядом это большое, сильное тело. Настоящее – после стольких лет тоски по призраку, которого я не могла коснуться.

Спустя мгновение Джейми высвободился, нежно коснулся моей щеки и улыбнулся.

– Ты все-таки чертовски храбрая, англичаночка. Впрочем, так было всегда.

Я попробовала улыбнуться ему в ответ, но губы дрожали.

– А как насчет тебя? Откуда тебе знать, какая я? Ты ведь тоже не знаешь, чем я занималась последние двадцать лет. Может быть, я такой ужасный человек, что тебе и не вообразить!

Его глаза засветились от лукавства.

– Конечно, все возможно, англичаночка. Дело, однако, в том, что меня это не волнует.

Некоторое время я молча смотрела на него, потом вздохнула так глубоко, что, кажется, несколько швов на моем платье лопнули, и сказала:

– Меня тоже.

Казалось нелепым смущаться чего-то наедине с ним, но меня не оставляла робость. Приключения сегодняшнего вечера и его слова, обращенные ко мне, открыли пропасть реальности – эти двадцать лет, которые мы провели в разлуке, зияли между нами провалом, за которым лежало неизвестное будущее. Теперь мы заново начнем узнавать друг друга, чтобы понять, станем ли снова единой плотью, которой были когда-то.

Возникшую напряженность прервал стук в дверь. Миниатюрная служанка принесла поднос с ужином: холодное мясо, горячий бульон, теплые овсяные лепешки с маслом. Она сноровисто разожгла очаг и ушла, пожелав нам доброго вечера.

Ели мы медленно, говорили осторожно, только на нейтральные темы. Я рассказала ему, как добиралась от Крэгна-Дун до Инвернесса, и насмешила его рассказом о мистере Грэме и мастере Джорджи. Он, в свою очередь, рассказал мне о мистере Уиллоби, о том, как нашел мертвецки пьяного и умиравшего с голоду китайца, валявшегося за штабелем бочек на причале Бернтисленда, одного из портов неподалеку от Эдинбурга.

Мы ничего не говорили о себе, но, пока ужинали, меня все больше начинало смущать его тело. Невозможно было не смотреть на изящные длинные кисти рук, когда он наливал вино и резал мясо, не замечать его мощного торса под рубашкой или четкой линии шеи и плеч, когда он наклонялся, чтобы поднять упавшую салфетку. Пару раз мне показалось, что его взгляд задерживается на мне таким же образом – что-то вроде алчного, но нерешительного желания, – но всякий раз он быстро отводил глаза, прикрывая их так, что о его чувствах и стремлениях мне оставалось только гадать. Когда ужин закончился, главной в обеих наших головах осталась одна и та же мысль. Иначе, наверное, и быть не могло, учитывая место, в котором мы оказались. Меня неожиданно проняла дрожь, дрожь страха и предвкушения.

Наконец Джейми осушил свой бокал с вином и посмотрел на меня в упор.

– Ты…

Он сбился, заметно покраснел, но, встретившись со мной взглядом, продолжил:

– Ты ляжешь со мной в постель? То есть, – поспешно добавил он, – холодно, а мы оба промокли и…

– И здесь нет никаких стульев, – закончила я за него. – Хорошо.

Я повернулась к кровати, ощущая странную смесь возбуждения и нерешительности. Мое дыхание сделалось хриплым.

Он быстро стянул с себя штаны и чулки, потом поднял на меня глаза.

– Прости, англичаночка, я должен был подумать о том, что тебе потребуется помощь с твоими кружевами.

Значит, ему нечасто случалось раздевать женщин. Прежде чем мне удалось отогнать эту приятную мысль, лукавая улыбка тронула мои губы.

– Дело не в кружевах, – пробормотала я, – но если бы ты помог мне расстегнуть платье сзади…

Я отложила в сторону плащ и повернулась к нему спиной, подняв волосы, чтобы показать верхний край платья.

Последовало озадаченное молчание. Потом я почувствовала, как палец медленно заскользил вниз по ложбинке моей спины.

– Что это? – спросил Джейми с удивлением в голосе.

– Это называется молния, – ответила я. – Видишь сверху маленький язычок? Возьмись за него и потяни вниз.

Зубчики молнии расходились с приглушенным треском, освобождая меня от творения Джессики Гуттенберг. Я подняла руки, выпростав их из рукавов, а когда платье тяжело упало к моим ногам, я быстро, пока не растеряла всю храбрость, повернулась лицом к Джейми.

Это неожиданное появление куколки из кокона заставило его отпрянуть. Потом, моргнув, он уставился на меня.

Я стояла перед ним без ничего, на мне были только туфли и шелковые розовые чулки с подвязками. Захотелось подхватить с пола платье и прикрыться, но мне удалось справиться с этим порывом. Я выпрямилась, вскинула голову и стала ждать.

Джейми не промолвил ни слова. Его глаза блеснули в свете свечи, когда он слегка мотнул головой, но он по-прежнему ловко умел скрывать свои мысли за непроницаемой маской.

– Ты скажешь что-нибудь или так и будешь молчать? – не выдержав, спросила я дрожащим голосом.

Джейми открыл рот, но не смог произнести ни слова, лишь медленно покачивал головой.

– Господи, – прошептал он наконец. – Клэр, ты самая красивая женщина, которую я когда-либо видел.

– Тебя подводит зрение, – заявила я убежденно. – Это, наверное, глаукома: для катаракты ты слишком молод.

Эти слова вызвали у него нервный смешок, а потом до меня дошло, что он на самом деле ослеплен: в его глазах, даже когда он улыбался, блестела влага. Проморгавшись, Джейми протянул руку.

– Глаза у меня, как и были, ястребиные, – уверенно сказал он. – Иди ко мне.

Я нерешительно взяла его за руку и переступила через упавшее платье, покинув это ненадежное прибежище. Сидя на кровати, он нежно привлек меня к себе, так что я оказалась стоящей между его коленями, коснулся поцелуями обеих моих грудей и положил голову между ними, дыша теплом на мою обнаженную кожу.

– Твоя грудь бела, как слоновая кость, – тихо произнес он с сильным горским акцентом, всегда проскакивавшим в речи Джейми в моменты сильного волнения.

Он поднял руку и взял одну грудь в свою ладонь. Его загорелые пальцы темнели на фоне бледного свечения моего тела.

– Даже просто видеть их, такие полные и округлые… Господи, я мог бы вечно держать здесь голову. Но коснуться тебя, моя англичаночка… Тебя, с кожей, подобной белому бархату, и нежными линиями тела…

Джейми умолк. Его рука медленно двинулась по изгибам талии и бедра к выпуклости ягодиц.

– Боже мой, – прошептал он, – я не могу не смотреть на тебя, англичаночка, не могу отнять от тебя руки, не могу не находиться рядом с тобой, не могу не желать тебя.

Джейми поднял голову и поцеловал меня в область сердца. Его рука скользнула по мягкой выпуклости живота, слегка касаясь небольших отметин, оставшихся там после рождения Брианны.

– Тебя это правда не смущает? – нерешительно спросила я, проводя пальцами по своему животу.

Ответом была улыбка, тронутая тенью печали. Немного поколебавшись, Джейми задрал свою рубашку.

– А тебя?

Шрам проходил от середины бедра почти до паха – рваный белесый рубец в восемь дюймов длиной. Не удержавшись, я ахнула и опустилась на колени рядом с ним.

Моя рука легла на его бедро и крепко обхватила ногу, как будто я могла удержать его теперь – если не смогла удержать тогда. Под моими пальцами ощущалась медленная пульсация крови в артерии, проходившей всего в дюйме от ужасного, грубо зарубцевавшегося шрама.

– Это не пугает тебя, не отвращает тебя, англичаночка? – спросил он, положив руку мне на голову.

Я посмотрела ему в лицо.

– Конечно нет!

– Ну-ну.

Он потянулся и коснулся моего живота, удерживая при этом мой взгляд.

– И если ты носишь шрамы собственных сражений, – тихо добавил Джейми, – то и меня они не беспокоят.

Он поднял меня на кровать, уложил рядом с собой и наклонился, чтобы поцеловать. Я сбросила туфли и подтянула ноги, ощущая его тепло через рубашку. Моя рука нашарила пуговицу у ворота, чтобы расстегнуть ее.

– Я хочу увидеть тебя.

– Ну, англичаночка, смотреть особо не на что, – неуверенно рассмеялся Джейми. – Но все, что там есть, все твое, если тебе угодно.

Он стянул рубашку через голову, бросил ее на пол, а потом откинулся, опершись на ладони, чтобы продемонстрировать свое тело.

Не знаю сама, чего я ожидала, но при виде его обнаженного тела у меня захватило дух. Он по-прежнему был прекрасно сложен и, будучи высокого роста и худощав, не выглядел костлявым благодаря прекрасной, рельефной мускулатуре. Кожа его поблескивала в свете свечи, словно это сияние исходило от него самого.

Конечно, он изменился, но не разительно, впечатление было такое, будто его основательно подкоптили в печи. Казалось, мускулатура чуточку уплотнилась, да и кожа сильнее обтягивала кости, но в результате Джейми лишь выглядел еще более крепко сбитым. Неуклюжим верзилой он никогда не был, но теперь не осталось и намека на юношескую нескладность.

Его кожа слегка потемнела, приобрела золотистый оттенок, переходивший в бронзовый на лице и горле, но светлевший в нижней части тела, доходя на внутренней стороне бедер до чисто-белого, с голубоватым узором вен. Паховые волосы топорщились каштановым кустиком, и было совершенно очевидно, что Джейми не солгал: он действительно хотел меня, очень хотел.

Наши глаза встретились, и он неожиданно усмехнулся.

– Когда-то я обещал тебе, англичаночка, что всегда буду с тобой честным.

Я рассмеялась, чувствуя, как слезы щиплют глаза, и в то же время во мне всколыхнулось смущение.

– Я тоже.

Стоило мне нерешительно потянуться к нему, а ему взять меня за руку, и я вздрогнула от соприкосновения с его силой и живым теплом, но потом потянула его к себе. Он встал, и мы оказались лицом к лицу.

И замерли в неловкой растерянности, наслаждаясь ощущением друг друга. Да и могло ли быть иначе? Комната была совсем маленькой, и вся ее атмосфера пропиталась энергией наших чувств, столь сильной, что она была почти видимой. И одновременно у меня возникла пугающая пустота в желудке, какая бывает, когда оказываешься на вершине «американских горок».

– Ты так же боишься, как и я? – прозвучал мой голос, как мне показалось, слегка хрипловатый.

Джейми внимательно оглядел меня и поднял бровь.

– Вот уж не думал, что смогу тебя бояться. Но ты покрылась гусиной кожей. Тебе страшно, англичаночка, или просто холодно?

– И то и другое, – ответила я, и Джейми рассмеялся.

– Тогда иди сюда, – сказал он, отпуская мою руку и наклоняясь, чтобы откинуть одеяло.

Когда он скользнул под одеяло рядом со мной, я продолжала дрожать и жар его тела стал для меня сущим потрясением.

– Господи, да ты ничуточки не замерз! – вырвалось у меня, когда я, инстинктивно потянувшись навстречу теплу, прижалась к его груди.

Он неуверенно рассмеялся.

– Нет, не замерз. Наверное, я должен бояться, а?

Он нежно обнял меня, и я коснулась его груди, ощущая, как сотни крохотных бугорков гусиной кожи возникают под кончиками моих пальцев среди курчавых рыжих волос.

– Когда мы боялись друг друга раньше, в нашу свадебную ночь, – прошептала я, – ты держал меня за руки. Ты сказал, что будет легче, если мы соприкоснемся.

Кончиком пальца я нащупала его сосок, и Джейми издал слабое восклицание.

– Да, говорил, – выдохнул он. – Господи, коснись меня снова, вот так…

Неожиданно он сильнее прижал меня к себе.

– Коснись меня, – снова тихо попросил он, – и позволь мне коснуться тебя, моя англичаночка.

Его рука заскользила по моему телу, и моя грудь оказалась в его ладони. Я продолжала дрожать, но теперь дрожал и Джейми.

– Когда мы поженились, – прошептал он, обдавая мою щеку теплым дыханием, – и я увидел тебя там, такую красивую в белом платье, я ни о чем не мог думать, кроме как о том, что, когда мы останемся наедине, я смогу разобрать твои кружева и ты, нагая, окажешься рядом со мной в постели.

– А сейчас ты хочешь меня? – прошептала я и поцеловала загорелую плоть в ложбинке над ключицей.

Кожа была солоноватой, волосы пахли древесным дымом, в целом же от него исходил возбуждающий запах настоящего мужчины.

Ответом стало резкое движение, заставившее меня ощутить животом прикосновение затвердевшего мужского начала.

Страх и желание прижали меня к нему. Груди мои набухли от возбуждения, жар в промежности побуждал открыть себя для него. Но таким же сильным, как страсть, было простое желание принадлежать ему, дать ему возможность полностью овладеть мною, чтобы я, забывшись, избавилась от своих сомнений.

Дрожь в руках, сжимавших мои ягодицы, непроизвольное подергивание его бедер – все выдавало желание, и я мысленно призывала его сделать это со мной поскорее, не церемонясь и не деликатничая.

Но произнести это вслух было невозможно, и на его лице читались похожие мысли. Для того чтобы подобные слова могли прозвучать между нами, было слишком рано – и слишком поздно.

Однако у нас имелся другой, свой язык, и мое тело сразу вспомнило его. Обхватив и сжав его ягодицы, так же как он сжимал мои, я страстно подалась к нему, подставляя губы для поцелуя в тот же самый момент, когда он резко наклонился, чтобы поцеловать меня.

И в результате я так основательно приложилась носом к его лбу, что у меня вышибло слезу. Я откатилась от него, пискнув и ухватившись за лицо.

– Ой!

– Господи, Клэр, я сделал тебе больно?

Сморгнув слезы, я увидела его встревоженное лицо, склонившееся надо мной.

– Нет, – жалобно сказала я. – Только мне кажется, что у меня сломан нос.

– Вовсе не сломан. – Он осторожно погладил мою переносицу. – Когда нос ломается, раздается противный хруст, да и кровь течет, как из зарезанной свиньи. Все в порядке.

Я осторожно потрогала под ноздрями, но он был прав. Крови не было и в помине, да и боль быстро прошла. Поняв это, я одновременно поняла и другое: что он лежит на мне и его затвердевшая плоть почти касается меня.

Ни он, ни я не шевелились, только дышали. Потом его грудь расширилась, когда он глубоко вздохнул, протянул руку и, замкнув в хватку своих пальцев оба моих запястья, поднял их над головой, так что мое тело беспомощно изогнулось под ним.

– Дай мне свои губы, англичаночка, – прошептал Джейми, склоняясь ко мне.

Его голова загородила свечу, и, когда его губы коснулись моих, я не видела ничего, кроме смутного свечения и темноты его плоти. Прикосновение, сначала нежное, становилось все более настойчивым и жарким. Слегка охнув, я открылась ему; его язык искал мой.

Я укусила его за губу, и он удивленно вздрогнул.

– Джейми, – прошептала я прямо в его губы, отделенные от моих лишь теплым дыханием. – Джейми!

И это было все, что я могла сказать, ибо мои бедра подались навстречу его желанию, а потом снова и снова. Я повернула голову и впилась зубами в его плечо.

Джейми издал горловой звук и вошел в меня, глубоко и с силой. Изгибаясь под ним, я вскрикнула, как девственница в свою первую ночь.

– Не останавливайся! – вырвалось у меня. – Ради бога, не останавливайся!

Его тело услышало меня и ответило на том же языке: он сильнее стиснул мои запястья, а его толчки сделались еще неистовее, еще мощнее, всякий раз проникая в самую глубь моего лона.

Потом он выпустил мои руки, упал на меня, придавив своей тяжестью к постели, и крепко сжал мои бедра, удерживая меня неподвижной.

Я пискнула, завертелась под ним, и он укусил меня в шею.

– Лежи смирно, – сказал он мне на ухо.

Я послушалась по той простой причине, что не могла и шелохнуться. Мы прижимались друг к другу так тесно, что, дрожа, не могли разобрать, чья это дрожь, а чувствуя биение сердца о ребра, я не знала, мое это сердце или его.

Так продолжалось, пока его движения в моем лоне не пробудили во мне конвульсию, и я, лежа под ним, почувствовала, как мои спазмы вызывают в нем отклик, побуждая присоединиться ко мне.

Тяжело дыша, Джейми приподнялся на обеих руках, выгнув спину и откинув голову. Глаза его были закрыты. Очень медленно он наклонил голову, открыл глаза и посмотрел на меня с невыразимой нежностью. Его щека в свете свечи поблескивала от влаги – может быть, от пота, а может быть, и от слез.

– О Клэр, – прошептал Джейми. – О господи, Клэр.

Все его тело содрогнулось, из горла вырвался похожий на рыдание стон, волосы упали на лицо, и его семя излилось в меня так, что каждое содрогание пребывающей во мне плоти рождало глубинный отклик всего моего существа.

Когда все кончилось, Джейми некоторое время удерживал себя надо мной, неподвижный, как камень, а потом не упал, но бережно опустился на меня и, расслабившись, замер.

Наконец я пошевелилась, выходя из глубокого ступора удовлетворения, и приложила руку к его груди, ощущая медленное, мощное биение сердца.

– Сдается мне, это похоже на езду на велосипеде, – прошептала я.

Моя голова мирно покоилась в изгибе его плеча, пальцы лениво играли с рыже-золотистыми курчавыми волосами, которыми густо поросла его грудь.

– А ты знаешь, что у тебя стало гораздо больше волос на груди, чем раньше?

– Нет, – сонно пробормотал он. – Я их обычно не считаю. А что, эти твои, которые на вело… сипедах, они все с волосатой грудью?

Это застало меня врасплох, и я рассмеялась.

– Нет, необязательно. Я просто хотела сказать, что мы, похоже, вспомнили, как это правильно делается.

Джейми приоткрыл один глаз и задумчиво посмотрел на меня.

– Ну, англичаночка, чтобы забыть об этом, нужно совсем спятить, – сказал он. – Может быть, у меня и не хватает практики, но я пока не утратил всех своих способностей.

Долгое время мы просто лежали рядом, ощущая дыхание, каждое шевеление, любую мельчайшую смену положения наших тел. Благо они прекрасно приладились одно к другому: моя голова уютно вписалась в ямку его плеча, а его большое тело ощущалось под моей рукой как некая территория одновременно и чужая, и знакомая, и ожидающая открытия заново.

Здание было основательным, и звуки непогоды снаружи заглушались шумами изнутри. То и дело под нами были смутно слышны звуки шагов или голосов, негромкий мужской смех или более высокий голос женщины, звучащий с профессиональным кокетством.

Слыша все это, Джейми смущенно заворочался.

– Наверное, мне все же стоило отвести тебя в таверну, – сказал он. – Это просто…

– Все в порядке, – заверила я его. – Хотя должна сказать, если я и думала о том, куда ты затащишь меня при встрече, бордель был последним местом, которое могло бы прийти мне в голову.

Я заколебалась, но любопытство взяло верх.

– Ты… э-э… не являешься владельцем этого заведения, а, Джейми?

Он слегка отпрянул, уставившись на меня.

– Я? Господи боже, англичаночка, кто я, по-твоему?

– Да откуда мне знать? – резко произнесла я. – Сам посуди, сначала, при нашей встрече, ты падаешь в обморок, а как только я поднимаю тебя на ноги, тащишься в таверну, где подвергаешься нападению тамошних завсегдатаев и улепетываешь от них через весь Эдинбург в компании странного китайца. А завершаются все эти дивные похождения в борделе, хозяйка которого, не могу не заметить, похоже, с тобой очень даже на дружеской ноге.

Кончики его ушей порозовели: казалось, в нем происходит внутренняя борьба между смехом и негодованием.

– Потом ты раздеваешься, заявляешь, что ты страшный человек с отвратительным прошлым, и тащишь меня в постель. И что, по-твоему, я должна о тебе думать?

Смех победил.

– Что ж, я не святой, англичаночка, – сказал он. – Но и не сводник.

– Рада это слышать, – сказала я и после затянувшейся паузы добавила: – Так у тебя есть намерение рассказать мне, кто ты есть на самом деле, или я должна сама перебирать все возможные версии, пока не докопаюсь до истины?

– О, вот это интересно, – откликнулся Джейми, которого это предложение явно позабавило. – И какова твоя лучшая догадка?

Я внимательно оглядела его. Он развалился среди вздыбленных простыней, закинув руку за голову и ухмыляясь.

– Ну что ж, прежде всего, бьюсь об заклад, что никакой ты не печатник.

Ухмылка стала шире.

– С чего ты это взяла?

Я бесцеремонно ткнула его в ребра.

– Ты в слишком хорошей физической форме. У большинства мужчин за сорок отрастает животик, а у тебя нет ни одной лишней унции жира.

– Это в основном потому, что мне некому готовить, – грустно сказал Джейми. – Когда все время питаешься в трактирах, особо не разжиреешь. К счастью, ты, похоже, питаешься регулярно.

Он фамильярно похлопал меня по заду и со смехом увернулся, когда я шлепнула его по руке.

– Не заговаривай мне зубы, – проворчала я. – Во всяком случае, такие мускулы, как у тебя, не заработаешь, трудясь как проклятый у печатного станка.

Джейми насмешливо поднял бровь.

– А ты когда-нибудь этим занималась, англичаночка?

– Нет. – Я задумчиво нахмурилась. – Надеюсь, ты не промышляешь разбоем на большой дороге?

– Нет, – ответил он, ухмыляясь еще шире. – Попробуй угадать еще раз.

– Мошенничество?

– Нет.

– Что ж, уж конечно, не похищение с целью выкупа, – сказала я и начала загибать пальцы, перечисляя возможности. – Мелкое воровство? Нет. Пиратство? Нет, ты не мог этим заниматься, если не справился со своей морской болезнью. Ростовщичество? Вряд ли.

Я опустила руку и уставилась на него.

– Вообще-то в прежние времена, помнится, ты был изменником, но едва ли это хороший способ зарабатывать на жизнь.

– О, я по-прежнему изменник, – заверил он меня. – Как раз недавно меня обвинили.

– Недавно?

– Я провел несколько лет в тюрьме за измену, – сказал он, довольно хмуро. – За участие в восстании. Но это было некоторое время назад.

– Да, мне это известно.

Его глаза расширились.

– Ты знала об этом?

– И об этом, и еще кое о чем, – сказала я. – Расскажу потом, время будет. Но давай оставим это на будущее и вернемся к заданному вопросу: чем ты зарабатываешь на жизнь теперь?

– Я печатник, – сказал он, улыбаясь.

– И изменник?

– И изменник, – подтвердил Джейми. – За последние два года меня шесть раз арестовывали за подстрекательство к мятежу и дважды налагали арест на мое имущество, но суд ничего не смог доказать.

– И что будет с тобой, если в следующий раз они все-таки докажут?

– О, – ответил он беззаботно, махнув свободной рукой в воздухе, – позорный столб. Порка. Тюремное заключение. Ссылка в колонии. Все в таком духе. Едва ли меня повесят.

– Какое облегчение, – сухо сказала я, чувствуя себя слегка опустошенной.

Признаться, собираясь к нему, я не особо задавалась вопросом, какой может быть его жизнь, и теперь была захвачена врасплох.

– Я ведь предупреждал тебя, – сказал он, больше не поддразнивая; его темно-голубые глаза были серьезными и настороженными.

– Предупреждал, – согласилась я и глубоко вдохнула.

– Теперь ты хочешь уйти?

Его пальцы вцепились в складку стеганого одеяла и напряглись так, что на фоне загорелой кожи выступили побелевшие костяшки.

– Нет, – улыбнулась я как можно безмятежнее. – Не для того я возвращалась, чтобы переспать с тобой один раз и отправиться восвояси. Мое намерение состоит в том, чтобы остаться с тобой, если, конечно, ты меня примешь, – заключила я не совсем уверенно.

– Если я тебя приму!

Джейми с шумом выдохнул, сел на кровати, скрестив ноги, и взял мои руки в свои.

– Я не могу даже описать, что я почувствовал, когда коснулся тебя сегодня, англичаночка, и понял, что ты настоящая, – сказал он, и я увидела в его глазах жар, пробуждавший во мне ответную страсть. – Найти тебя снова, а потом потерять тебя…

Джейми умолк, и я увидела движение его кадыка, когда он тяжело сглотнул.

Я слегка коснулась его лица, обведя пальцем линию скул и подбородка, и, улыбаясь, сказала:

– Нет, больше ты меня не потеряешь. Никогда. – Я пригладила и убрала за ухо выбившуюся рыжую прядь. – Даже если я узнаю, что ты был двоеженцем и напивался вдрызг в общественных местах, это ничего не изменит.

Джейми резко дернулся, и я от неожиданности опустила руку.

– В чем дело?

– Ну… – начал он и остановился, поджал губы и бросил на меня быстрый взгляд. – Просто…

– Просто что? Есть что-то такое, чего ты мне не рассказал?

– Ну, вообще-то печатание подстрекательских памфлетов совсем не прибыльное занятие, – признался Джейми.

– Полагаю, так оно и есть, – буркнула я, и сердце мое снова забилось сильнее в ожидании перспективы дальнейших откровений. – Чем еще ты занимаешься?

– Как тебе сказать? Контрабандой, – виновато сказал он. – Это позволяет прокормиться.

– Контрабандой? – Я вытаращила глаза. – И что же ты перевозишь контрабандой?

– Главным образом виски, но теперь бывает, что и ром, немного французских вин и батист.

– Вот оно что! – вырвалось у меня. Все части головоломки встали на свои места: и Уиллоби, и эдинбургские доки, и наше нынешнее местонахождение. – Вот какова твоя связь с этим местом, то, что ты имел в виду, сказав, что это мадам Жанна твоя клиентка?

– Именно, – кивнул он. – Мы прекрасно сотрудничаем: когда из Франции прибывает вино, его свозят в один из здешних подвалов. Часть вина мы напрямую продаем Жанне для нужд ее заведения, а остальное она хранит, пока мы не забираем, чтобы переправить дальше.

– Хм. И как часть этой договоренности… – осторожно произнесла я, – ты… э-э…

Голубые глаза сузились.

– Нет, англичаночка, все не так, как ты думаешь, – отрезал Джейми.

– Неужели? – произнесла я, стараясь не выдать своего чрезвычайного удовлетворения. – И о чем же я думаю?

– Ты думала, не пользуюсь ли я здесь порой своей партнерской долей, а?

Он поднял на меня бровь.

– Ну, думала, – призналась я. – Правда, меня это не касается.

– Значит, не касается?

Джейми поднял обе рыжие брови и взял меня за плечи, привлекая к себе.

– Не касается? – повторил он чуть позже, хотя на сей раз ему, похоже, недоставало дыхания.

– Да. – У меня тоже перехватило дух, и ответ мой прозвучал сдавленно. – И ты не…

– Нет. Иди ко мне.

Он заключил меня в объятия и привлек к себе. Память тела отличается от памяти разума: размышляя, гадая, сомневаясь и беспокоясь, я была неловкой и неуклюжей, а стоило обо всем этом забыть, как тело само стало с готовностью отзываться на все, словно никакой двадцатилетней разлуки не было и в помине.

– На этот раз мне было страшнее, чем в нашу брачную ночь, – пробормотала я, не сводя глаз с медленной сильной пульсации в ложбинке его горла.

– Правда? – Его рука обхватила меня сильнее. – Я внушаю тебе страх, англичаночка?

– Нет. – Я приложила пальцы к ритмично бьющейся жилке, вдыхая терпкий запах его кожи. – Просто… в первый раз… я не думала, что это будет навсегда. Тогда я собиралась уйти.

Джейми хмыкнул. Пот поблескивал в маленькой ложбинке в центре его груди.

– Так ведь ты и ушла. Но вернулась, – заметил он. – Ты здесь, и важнее этого ничего нет.

Я приподняла голову, чтобы посмотреть на него. Его глаза были зажмурены, как у кота, ресницы имели тот поразительный цвет, который так хорошо запомнился, потому что часто мне снился: темно-каштановые на кончиках, они приобретали все более светлый рыжий оттенок, становясь у корней почти белыми.

– О чем ты думал, когда мы лежали вместе в первый раз? – спросила я.

Темно-голубые глаза медленно открылись и остановились на мне.

– Это всегда было для меня навсегда, англичаночка, – просто сказал он.

Некоторое время спустя мы заснули в объятиях друг друга под звук дождя, который тихо стучал по ставням, добавляясь к обычным для такого рода заведений звукам, доносившимся снизу.

Ночь выдалась беспокойной. Слишком усталая, я бы с радостью погрузилась в крепкий сон, но боялась, что Джейми исчезнет, да и он, похоже, боялся того же. Так мы и лежали, прижавшись, в полудреме: близость друг друга не давала нам уснуть по-настоящему. Я ощущала каждый его вдох, каждое шевеление, и он, без сомнения, чувствовал то же самое.

В полудреме мы поворачивались и двигались вместе, все время соприкасаясь, словно в замедленном сонном танце, молча заново постигая язык наших тел. Где-то в тишине самой глубокой ночи он повернулся ко мне, а я к нему, и мы с величайшей нежностью занялись любовью. В конце концов мы замерли в безмолвном восторге от взаимного постижения наших тайн.

Нежная, как мотылек, порхающий в темноте, моя рука скользнула по его ноге, коснулась глубокого шрама, и пальцы, пробежав по всей длине невидимого рубца, остановились в его конце с невысказанным вопросом. Как?

Джейми вздохнул и положил руку поверх моей.

– Куллоден, – прошептал он.

Смерть. Тщета. И ужасное расставание, которое отняло меня у него.

– Никогда тебя не покину, – прошептала я. – Больше никогда.

Его голова повернулась на подушке, черты терялись в темноте, а губы дотронулись до моих легонько, словно прикосновение крылышка насекомого. Он перевернулся на спину, его рука тяжело покоилась на моем бедре, удерживая меня вблизи.

Некоторое время спустя я почувствовала, как он снова переместился и чуть сдвинул одеяло. Мое предплечье обдуло прохладным ветерком, крохотные волоски приподнялись, а потом снова улеглись под теплым прикосновением руки Джейми. Я открыла глаза и увидела, что он повернулся на бок и рассматривает мою руку, лежащую поверх стеганого одеяла. Белую неподвижную руку, которой смутное предрассветное марево придавало сероватый оттенок.

– Опиши ее мне, – прошептал он, наклонив голову и поглаживая в темноте мои пальцы, касающиеся его тела. – Какая она? Можешь ты сказать, что у нее от меня, что от тебя? Руки, например, они похожи на твои, Клэр, или на мои? Опиши так, чтобы я смог ее увидеть.

Его рука легла на одеяло рядом с моей. Красивая, сильная рука с длинными, ровными пальцами, плоскими сочленениями и аккуратно подстриженными ногтями.

– Больше на мои, – прозвучал мой хрипловатый со сна, едва покрывающий шум дождя голос.

На нижнем этаже все давно стихло.

Для наглядности я подняла руку, расставив пальцы.

– У нее длинные изящные руки, как у меня, но больше, чем мои, шире, однако с глубоким изгибом рядом с запястьем, вот здесь. Пульс у нее прощупывается там же, где и у тебя, на этом самом месте.

Я коснулась жилки, проступавшей там, где запястье соединялось с кистью руки. Джейми не шевелился, и я могла ощущать его сердечный ритм кончиком пальца.

– Ногти ее больше похожи на твои, не овальные, как у меня, а квадратные. Зато мизинец правой руки кривоват. – Я продемонстрировала свой. – У моей матери был такой же, мне дядя Лэмберт рассказывал.

Моя мать умерла, когда мне было пять лет, и никаких внятных воспоминаний о ней у меня, разумеется, не сохранилось, но вид этого пальца всякий раз непременно наводил на мысли о ней, как случилось и сейчас. Я положила руку с кривым пальцем на его руку, потом поднесла ее к его лицу.

– Вот эта линия у Брианны такая же, – тихо сказала я, проводя пальцем по рельефному изгибу от виска к щеке. – Глаза точно твои, так же как ресницы и брови. Фрэзеровский нос. Ее рот больше похож на мой, с полной нижней губой, но широкий, как у тебя. Подбородок заостренный, на мой лад, но сильнее. Она крупная девушка – почти шесть футов ростом.

Ощутив его удивление, я слегка ткнула его коленом в колено.

– У нее длинные ноги, как у тебя, но очень женственные.

– А есть у нее эта маленькая голубая жилка вот тут? – Его рука коснулась моего лица, большой палец нежно провел по виску. – И ушки, как крохотные крылышки, а, англичаночка?

– Она сетовала на свои уши, говорила, что они торчат.

Неожиданно я почувствовала, как мои глаза защипало от слез – таково было воздействие вызванного мной к жизни образа Брианны.

– Они проткнуты. Ты не возражаешь, правда? – зачастила я, чтобы не расплакаться. – А Фрэнк был против, он говорил, что это смотрится дешево и что ей не следует протыкать уши, но она хотела это сделать, и я ей разрешила, когда ей было шестнадцать. У меня уши были проколоты, и мне казалось несправедливым сказать, что ей нельзя, когда мне можно, и все ее подружки проткнули, а я не хотела… не хотела…

– Ты была права, – сказал Джейми, прервав торопливый, чуть ли не истерический словесный поток. – Ты поступила правильно, – повторил он тихо, но твердо, обняв меня покрепче. – Ты была чудесной матерью, я знаю это.

Я снова заплакала, совершенно беззвучно, трясясь в его объятиях. Джейми нежно поглаживал меня по спине, повторяя снова и снова:

– Ты поступила хорошо. Ты поступила правильно.

И спустя некоторое время слезы иссякли.

– Ты подарила мне ребенка, mo nighean donn, – тихо промолвил он, зарывшись губами в облачко моих волос. – Мы всегда будем вместе. Она в безопасности, а мы, ты и я, теперь никогда не разлучимся.

Джейми слегка коснулся меня губами и опустил голову на подушку рядом со мной.

– Брианна, – прошептал он на свой странный горский манер, словно вбирая ее имя в себя, после чего глубоко, счастливо вздохнул и заснул.

В следующий миг сон одолел и меня. Последнее, что я видела, был его широкий, нежный рот, расслабленный в сонной полуулыбке.

Глава 26

Завтрак блудницы

За долгие годы совмещения обязанностей матери и врача у меня выработалась способность даже после самого крепкого сна просыпаться мгновенно, без перехода. Так я проснулась и сейчас, тотчас осознав, что лежу на изношенных полотняных простынях, слышу стук падающих с кровли капель и ощущаю теплый запах тела Джейми, смешивающийся с прохладным свежим воздухом, проникающим через щель ставень надо мной.

Самого Джейми в постели не было; то, что место рядом со мной опустело, я поняла, даже не протягивая руки и не открывая глаз. А когда поблизости раздался негромкий, будто кто-то старался двигаться потише, звук, я повернула голову на подушке в ту сторону и открыла глаза.

Комната была наполнена серым светом, который вымывал краски из всего, оставляя лишь бледные очертания фигуры, явственно видимой в полумраке. Силуэт выделялся на фоне темноты комнаты, цельный и четкий, словно выгравированный в воздухе. Джейми стоял обнаженный, спиной ко мне, перед ночным горшком, который он только что вытащил из-под умывальника.

Я восхитилась совершенной формой его ягодиц с маленькой мускульной впадиной на каждой, таких уязвимых сейчас. Ложбинка его позвоночника пружинила в глубоком гладком изгибе от бедер к плечам. Когда он пошевелился, рубцы на спине засветились серебром, и у меня перехватило дыхание.

Джейми повернулся. Он выглядел спокойным, погруженным в свои мысли, но, увидев, что я смотрю на него, встрепенулся.

Я улыбнулась, но промолчала, поскольку не нашла нужных слов, и просто продолжала смотреть на него. А он на меня, с той же улыбкой на губах. Так же молча Джейми направился ко мне и присел на кровать; матрас сместился под тяжестью его тела. Раскрытая ладонь легла на стеганое одеяло, и я без колебаний вложила в нее свою руку.

– Хорошо спал? – задала я дурацкий вопрос.

Улыбка на его лице стала шире.

– Нет, – ответил он – А ты?

– Нет.

Несмотря на прохладу в комнате, я даже на расстоянии ощущала жар его тела.

– Неужели ты не замерз?

– Нет.

Мы снова замолчали, но не могли оторвать глаз друг от друга. Я внимательно оглядела его в усиливающемся свете, сравнивая воспоминания с реальностью. Узкий клинок раннего солнечного луча прорезал щель ставень, осветив отливавшую полированной бронзой прядь волос, позолотив изгиб его плеча и гладкий плоский живот. Джейми показался мне чуть более крупным, чем я помнила, и чертовски, невероятно близким.

– Ты больше, чем я помнила, – нарушила я молчание.

Он наклонил голову набок, весело глядя на меня.

– А ты, как мне кажется, чуточку поменьше.

Его пальцы ласково сомкнулись вокруг моего запястья. Во рту у меня пересохло. Я облизала губы.

– Давным-давно ты спросил меня, знаю ли я, что между нами, – напомнила я.

Он остановил на мне взгляд, глаза его были такими темными, что казались почти черными в утреннем сумраке.

– Я помню, – тихо сказал он, сжав мои пальцы. – Что это – когда я касаюсь тебя, когда ты лежишь со мной.

– Я сказала, что не знаю.

– Я тоже не знал.

Улыбка его слегка поблекла, но не исчезла, а затаилась в уголках губ.

– И по-прежнему не знаю, – сказала я. – Но…

– Но это по-прежнему там, – закончил он за меня, и улыбка засветилась в его глазах. – Верно?

Так оно и было. Я по-прежнему ощущала его, как могла бы ощущать зажженную шашку динамита в непосредственной близости от себя, но характер нашей с ним связи претерпел изменение. Мы заснули как единая плоть, соединенные любовью ребенка, которого сделали, а проснулись как два человека, связанные чем-то другим.

– Да. Это… это ведь не только благодаря Брианне, как ты думаешь?

Нажим на мои пальцы усилился.

– Хочу ли я тебя только потому, что ты мать моего ребенка? – Джейми недоверчиво выгнул рыжую бровь. – Ну конечно же нет. Это не значит, что я не испытываю благодарности, – поспешно добавил он. – Но нет, дело не в этом.

Наклонив голову, Джейми внимательно присмотрелся ко мне. Солнце освещало его узкую переносицу и поблескивало на ресницах.

– Нет, – повторил он. – Думаю, что я мог бы разглядывать тебя часами, англичаночка, отмечать, в чем ты изменилась, а в чем осталась прежней. Примечать всякие мелочи вроде изгиба твоего подбородка, – он нежно коснулся упомянутой части моего лица, обхватил своей большой ладонью мой затылок и большим пальцем погладил мочку моего уха, – или ушей. Уж они-то не изменились. И твои волосы. Помнишь, я назвал тебя mo nighean donn? Моя каштановая головка.

Его голос звучал чуть громче шепота, пальцы перебирали мои кудри.

– Боюсь, в этом отношении перемены все же произошли.

Седина меня пока что не одолела, но кое-где обычный светло-каштановый цвет моих волос приобрел более светлый, мягко-золотистый оттенок, а кое-где уже попадались и редкие серебристые прядки.

– Как буковое дерево в дождь, – сказал он с улыбкой и пригладил локон указательным пальцем, – и капли скатываются с листьев на кору.

Я в ответ погладила его бедро, касаясь длинного, тянущегося вниз шрама.

– Как жаль, что меня тогда не было, чтобы позаботиться о тебе, – печально сказала я. – Это было самое страшное в моей жизни – то, что я оставила тебя, зная… что тебя убьют.

Это слово мне удалось выговорить с превеликим трудом.

– В общем, я приложил к этому все возможные усилия, – произнес Джейми с кривой ухмылкой, вызвавшей у меня, невзирая на драматизм темы, невольный смешок. – И если не преуспел, то это не моя вина. – Он бесстрастно взглянул на проходивший по бедру длинный рубец. – Да и не того англичанина с багинетом.

Я приподнялась на локте и прищурилась, глядя на шрам.

– Это след от штыка?

– Ну да. Парень вспорол мне ногу штыком, а потом рана загноилась.

– Знаю, мы нашли журнал лорда Мелтона, который отпустил тебя домой с поля боя. Он думал, что ты не доберешься.

Моя рука сжала его колено, словно чтобы убедиться, что он на самом деле здесь и действительно жив.

Джейми хмыкнул.

– Вообще-то у него имелись на то все основания. Когда меня вытащили из повозки в Лаллиброхе, я был почти покойником.

При этом воспоминании его лицо помрачнело.

– Господи, порой мне снится та повозка, и я просыпаюсь среди ночи. Путь продолжался два дня, и меня бросало то в жар, то в холод, а иногда одновременно и то и другое. Я был завален сеном, оно кололо мне глаза, уши, протыкало рубашку. Повсюду, поедая меня заживо, скакали блохи, а с ногой на каждой колдобине творилось такое, что уж точно смерть показалась бы избавлением. Дорога к тому же была очень ухабистой, – задумчиво добавил он.

– Это ужасно, – проговорила я, осознавая, что данное слово совсем не подходит.

Джейми хмыкнул.

– Ага. Если мне и удалось выдержать, то лишь благодаря тому, что я все время воображал, как расквитаюсь с Мелтоном, попадись он снова на моем пути, за то, что он меня не расстрелял.

Я рассмеялась, и он посмотрел на меня с кривой улыбкой.

– Я смеюсь вовсе не потому, что мне смешно, – пояснила я. – Дело в том, что иначе мне было бы не удержать слез, а сейчас, когда все закончилось, плакать совсем не хочется.

– Понимаю.

Джейми стиснул мою руку. Я глубоко вздохнула.

– Я… я не оглядывалась назад. Хотя могла, наверное, раньше выяснить, что произошло.

Я закусила губу: это признание показалось предательством.

– Но это не значит, будто я пыталась… будто хотела… забыть. Я не могла забыть тебя, ты не должен так думать. Никогда. Но я…

– Да не изводи ты себя так, англичаночка, – перебил меня Джейми, нежно поглаживая мою руку. – Я понимаю, что ты хочешь сказать. Если на то пошло, я и сам стараюсь не оглядываться назад.

– Но случись мне оглянуться, – пробормотала я, уставившись вниз на гладкую зернистость полотна, – случись так, может быть, и наша встреча состоялась бы раньше.

Эти слова повисли в воздухе между нами как напоминание о горьких годах утраты и разлуки. Наконец Джейми глубоко вздохнул, взял меня за подбородок и приподнял мою голову, чтобы видеть лицо.

– Раньше, говоришь? Неужели ты оставила бы дочку без матери? И что было бы хорошего, вернись ты сразу после Куллодена, когда я не мог позаботиться о тебе и корил бы себя за то, что ты страдаешь из-за меня? А вдруг мне пришлось бы увидеть, как ты умираешь с голоду или от недуга, и знать, что убил тебя не кто иной, как я?

Джейми вопросительно поднял бровь, потом покачал головой.

– Нет. Я велел тебе уходить и сказал, чтобы ты забыла. Неужто я стал бы винить тебя за то, что ты меня послушалась, англичаночка? Ну уж нет!

– Но у нас могло бы быть больше времени! – возразила я. – Мы могли бы…

Он остановил меня, наклонившись и прикоснувшись губами к моим губам. Его рот был теплым и очень нежным, и лишь щетина на щеках и подбородке слегка царапала мне кожу.

Свет усиливался, делая ярче краски его лица. Оно отсвечивало бронзой, медная щетина вспыхивала искорками. У него вырвался глубокий вздох.

– Ну, могли бы. Но думать об этом не стоит. – Он заглянул мне в глаза и просто сказал: – Я не могу жить и оглядываться назад, англичаночка. Если у нас не будет ничего, кроме прошлой ночи и нынешнего утра, этого уже достаточно.

– Для меня – нет! – возразила я, и он рассмеялся.

– Да ты, смотрю, ненасытная!

– Да уж какая есть, – ответила я.

Напряжение спало, и это позволило мне вернуть свое внимание к шраму на его ноге, чтобы отвлечься от мучительных размышлений об утраченном времени и упущенных возможностях.

– Ты начал рассказывать мне о том, откуда он у тебя взялся.

– Ага.

Он слегка откинулся и, прищурившись, посмотрел на тонкую белую отметину, начинавшуюся в верхней части бедра.

– В общем, это все Дженни, моя сестра, помнишь?

Разумеется, я помнила Дженни, маленькую, чуть ли не по пояс брату, темненькую, в то время как он был огненно-рыжим, но ничуть ему не уступавшую в упрямстве.

– Она сказала, что не допустит, чтобы я умер, – произнес Джейми со смущенной улыбкой. – И, представь себе, не допустила. Похоже, что мое мнение ее вообще не интересовало, во всяком случае, она не потрудилась ни о чем меня спросить.

– Это похоже на Дженни.

Одна лишь мысль о золовке приятно согрела меня. Все-таки Джейми не остался один, чего я так боялась. Дженни Муррей ради спасения брата сразилась бы с самим дьяволом, да так, похоже, и сделала.

– Она пичкала меня снадобьями, сбивающими жар, прикладывала к ноге припарки, да только ничего не помогало. Наоборот, становилось все хуже и хуже. Нога распухла, рана воняла, а потом стала чернеть и гнить, и, чтобы сохранить жизнь, мне уже собирались отнять ногу.

Он рассказывал об этом совершенно обыденным тоном, а мне при одной этой мысли стало не по себе.

– Но этого не произошло, – заметила я, борясь со слабостью. – Кстати, почему?

Джейми почесал нос и пятерней убрал назад упавшие на лицо волосы.

– Вмешался Айен. Не разрешил резать, и все тут. Сказал, что сам он, может быть, и смирился с потерей ноги, но хватит в семье и одного калеки, а я и так потерял слишком много.

Джейми посмотрел на меня, и в этом взгляде отразились все его утраты. Мне подумалось, что Айен, возможно, был прав.

– Ну так вот, после этого Дженни велела трем арендаторам держать меня покрепче, кухонным ножом срезала с ноги все гнилое мясо, до кости, и промыла рану кипятком, – Господи боже мой! – вырвалось у меня.

При виде ужаса на моем лице Джейми улыбнулся.

– Как ни странно, это помогло.

Я тяжело сглотнула, ощутив во рту вкус желчи.

– Господи! Ты же мог остаться калекой на всю жизнь!

– Так или иначе, Дженни, как смогла, очистила рану и зашила ее. Она сказала, что не допустит, чтобы я умер, не допустит, чтобы я остался калекой, и не допустит, чтобы я лежал днями напролет, жалея себя и…

Он пожал плечами.

– Да что там говорить. К тому времени, когда Дженни закончила перечислять, чего еще она не допустит, мне ничего не оставалось, кроме как пойти на поправку.

Я эхом отозвалась на его смех, а его улыбка при этом воспоминании сделалась еще шире.

– Когда я смог вставать, она велела Айену, как стемнеет, выводить меня из дому и заставлять ходить. Господи, какое зрелище мы, должно быть, представляли! Он со своей деревянной ногой и я с палкой ковыляли по дороге, как пара хромых журавлей!

Я рассмеялась снова, но мне пришлось сморгнуть слезы: эта картина – две высокие прихрамывающие фигуры, которые упорно, превозмогая боль, бредут в темноте, опираясь друг на друга для поддержки, – трогала за душу.

– Ты ведь некоторое время жил в пещере, верно? Мы нашли историю об этом.

У него удивленно поднялись брови.

– Историю об этом? Обо мне, ты хочешь сказать?

– Да. Видишь ли, ты, можно сказать, стал легендой горной Шотландии. Или станешь в будущем.

– Легендой? Из-за того, что жил в пещере? – Он выглядел польщенным и смущенным одновременно. – А ты не находишь, что раздувать из этого целую историю довольно глупо?

– Ну так ведь в этой истории есть и более драматичные эпизоды. Например, то, как ты договорился, чтобы тебя выдали англичанам, а объявленная за твою поимку награда досталась семье. Ты очень рисковал!

Кончик его носа порозовел, он слегка смутился.

– Ну, – проговорил он неловко, – я не думал, что тюрьма будет очень страшной, а учитывая все остальное…

– Какая, к черту, тюрьма? Ты прекрасно знал, что тебя запросто могли вздернуть! Но все равно поступил по-своему!

Я старалась говорить спокойно, хотя мне хотелось хорошенько его встряхнуть. Глупо, конечно, было злиться на него задним числом, но это оказалось сильнее меня.

Джейми пожал плечами:

– Я должен был что-то делать, не сидеть же в этой пещере до конца дней! И если англичане оказались такими дураками, что готовы были выложить хорошие деньги за мое вшивое тело, что ж, ведь нет же такого закона, который мешал бы воспользоваться их дуростью, верно?

Один уголок его рта дернулся вверх, и я разрывалась между желанием поцеловать его и закатить оплеуху. А в результате, не сделав ни того ни другого, села в постели и стала разбирать пальцами спутавшиеся волосы.

– Кто в этом деле был больший дурак, это еще вопрос. Но при всем при том обязана сообщить, что твоя дочь тобой гордится.

– Гордится? Правда?

У него был такой изумленный вид, что, глядя на него, я при всей своей злости рассмеялась.

– Ну да, конечно. Ты ведь настоящий герой!

Это повергло его в полное замешательство.

– Я? Да ты что!

Джейми запустил в волосы пятерню, как поступал всегда, размышляя или тревожась.

– Нет, – медленно произнес он, – никакого героизма там не было и в помине. Просто… я не мог больше это выносить. Видеть, как все они голодают, и не иметь возможности позаботиться о них – о Дженни, Айене и детях, об арендаторах и их семьях. – Он беспомощно посмотрел на меня. – Мне действительно было все равно, повесят меня англичане или нет. Я считал это маловероятным, исходя из твоих рассказов, но даже знай я наверняка, что все закончится виселицей, итог был бы точно таким же. Но это не было смелостью. Отнюдь. Мне просто ничего другого не оставалось.

Он с расстроенным видом взмахнул руками и отвернулся.

– Понятно, – тихо сказала я.

Джейми стоял у шифоньера, все еще обнаженный, и при моих словах повернулся вполоборота, серьезно глядя на меня.

– Значит, ты поняла?

– Мне ли тебя не знать, Джейми Фрэзер, – отчеканила я с такой уверенностью, какой еще не испытывала с момента прохода через камни.

– Значит, ты поняла? – повторил он, но уже с улыбкой в голосе.

– Думаю, да.

Улыбка на его губах стала шире, и он открыл было рот, чтобы ответить, но не успел: раздался стук в дверь.

– Надеюсь, англичаночка, это не констебль, а горничная с завтраком. И мы ведь женаты, верно?

Одна из рыжих бровей лукаво приподнялась.

– Но даже если так, не следует ли тебе что-нибудь надеть? – спросила я, когда Джейми потянулся к дверной ручке.

– Вряд ли в этом доме можно смутить кого-то наготой, – отозвался он, ухмыляясь и окидывая себя взглядом, но все же небрежно повязал на чресла взятое с умывальника холщовое полотенце.

Узрев в проеме высокую мужскую фигуру, я мигом зарылась с головой под одеяло. Конечно, то была чисто паническая, а потому совершенно бессмысленная реакция. Окажись это и вправду эдинбургский констебль, было бы бессмысленно пытаться спрятаться под парой стеганых одеял. Но тут посетитель заговорил, и я порадовалась тому, что меня, слава богу, не видно.

– Джейми?

Голос прозвучал удивленно. Хотя я не слышала его двадцать лет, но сразу узнала, а потому украдкой приподняла краешек одеяла и выглянула.

– Ну конечно, это я, – произнес Джейми не без ехидства. – Неужто у тебя нет глаз, приятель?

Он завел своего зятя Айена в комнату и закрыл дверь.

– Я достаточно хорошо тебя вижу, – проворчал Айен. – Просто я не знаю, верить ли своим глазам!

В его гладких каштановых волосах виднелись седые нити, и лицо было изборождено морщинами многолетних тяжких трудов. Но Джо Абернэти был прав: с первыми же словами новый образ слился со старым. Именно этого Айена Муррея я и знала.

– Я пришел сюда, потому что малый из печатной мастерской сказал мне, что прошлой ночью тебя там не было, а это тот самый адрес, на который Дженни шлет тебе письма, – пояснил Айен, обводя комнату недоверчивым взглядом, словно ожидая, что из-за шкафа кто-нибудь выскочит. Его глаза остановились на зяте, который небрежно поправлял самодельную набедренную повязку. – Вот уж где я никак не ожидал увидеть тебя, Джейми, так это в таком месте. Я не был уверен, даже когда… леди внизу ответила утвердительно, но потом…

– Это не то, что ты думаешь, Айен, – кратко возразил Джейми.

– Ах не то? А Дженни, бедняжка, переживает, что ты заболеешь, так долго обходясь без женщины! – хмыкнул Айен. – Придется ей рассказать, что о твоем благополучии не стоит беспокоиться. А где же тогда мой сын? Уж не внизу ли, с одной из проституток?

– Твой сын? – искренне удивился Джейми. – Который?

Айен уставился на Джейми, и гнев на его вытянутом, несколько простоватом лице сменился тревогой.

– Он не у тебя? Айена здесь не было?

– Айена-младшего? Бог с тобой, приятель, неужели ты думаешь, что я способен привести в бордель четырнадцатилетнего парнишку?

Айен открыл рот и тут же закрыл его, усевшись на табурет.

– По правде говоря, Джейми, я не могу сказать, на что ты способен, а на что нет. – Он посмотрел на своего зятя и упрямо повторил: – Когда-то мог. Но теперь не могу.

– Что ты хочешь этим сказать?

Лицо Джейми покраснело от гнева.

Айен бросил взгляд на постель и отвел глаза. Краска с лица Джейми не схлынула, но я заметила, как подергивается уголок его рта. Он отвесил зятю вычурный поклон.

– Прошу прощения, Айен, я забыл о своих манерах. Позволь представить тебя моей спутнице.

Шагнув к кровати, Джейми потянул за край одеяла.

– Нет! – воскликнул Айен, вскочив на ноги и судорожно переводя глаза на пол, на платяной шкаф – куда угодно, лишь бы не глядеть на кровать.

– Что же ты не приветствуешь мою жену, Айен? – спросил Джейми.

– Жену? – Айен воззрился на Джейми с неподдельным ужасом. – Ты женат на проститутке? – прокаркал он.

– Не слишком удачный выбор слов, – заметила я.

Услышав мой голос, Айен резко повернулся ко мне.

– Привет, – сказала я, весело помахав ему рукой из своего гнездышка. – Давненько не виделись, правда?

Мне всегда казалось, что описания того безумного ужаса, который испытывают люди при встрече с призраками, сильно грешат преувеличениями, но в свете того, как реагировали не самые, в общем-то, трусливые мужчины, впервые столкнувшись с фактом моего возвращения, это мнение пришлось подкорректировать. Джейми грохнулся в обморок, а у Айена только что волосы не встали дыбом. Выглядел он перепуганным насмерть.

Вылупив глаза, бедняга открывал и закрывал рот, издавая негромкий, дрожащий звук, который, похоже, изрядно забавлял Джейми.

– Ага, надеюсь, это научит тебя впредь не думать и не говорить обо мне дурно, – с явным удовлетворением заявил он, но, сжалившись над дрожавшим зятем, щедро плеснул ему бренди и протянул стакан.

– Не судите да не судимы будете, а?

Мне показалось, что Айен расплескал часть напитка на штаны, но поднести стакан к губам и проглотить содержимое ему все же удалось.

– Что… – Он смотрел на меня, тяжело дыша, расширенными глазами. – Как…

– Это долгая история, – сказала я, взглянув на Джейми.

Он кивнул. В последние сутки нам было о чем подумать кроме того, как объяснять мое появление людям. Мне, во всяком случае, казалось, что с объяснениями можно и повременить.

– По-моему, я не знаю Айена-младшего. Он пропал? – вежливо спросила я.

Айен-старший машинально кивнул, не отрывая от меня глаз.

– В прошлую пятницу тайком улизнул из дома, – ответил зять Джейми все еще дрожащим голосом. – Оставил записку о том, что отправился к своему дяде.

Айен сделал еще один большой глоток бренди, закашлялся, поморгал, вытер глаза и выпрямился, глядя на меня.

– И это, понимаешь, не в первый раз, – сказал он, обращаясь ко мне.

Похоже, он начал приходить в себя, видя, что я существо из плоти и крови и не выказываю намерения раствориться в воздухе или сунуть голову под мышку и разгуливать таким образом, на манер горских привидений. Джейми сел на кровать рядом со мной, взяв меня за руку.

– Я не видел Айена-младшего с тех пор, как полгода назад отправил его с Фергюсом домой, – проговорил Джейми, которому передалась обеспокоенность зятя. – Ты уверен, что парнишка собирался именно ко мне?

– Что-то я не знаю никаких других его дядей… – ворчливо ответил Айен, допил остаток бренди и поставил стакан.

– С Фергюсом? – перебила я. – Значит, с Фергюсом все в порядке?

Я искренне обрадовалась, услышав о сироте-французе, которого Джейми когда-то нанял в Париже как карманного воришку и привез в Шотландию в качестве слуги.

Отвлекшись от своих мыслей, Джейми посмотрел на меня.

– О да! Теперь Фергюс, можно сказать, красавец-мужчина. Малость изменился, конечно. – На его лицо набежала легкая тень, сменившаяся улыбкой, как только Джейми сжал мою руку. – Он будет вне себя от радости, англичаночка, когда снова тебя увидит.

Айен, явно не испытывавший интереса к Фергюсу, встал и начал вышагивать по натертому до блеска деревянному полу.

– Он не взял лошадь, – пробормотал Айен. – Стало быть, и грабить его не из-за чего.

Он повернулся к Джейми.

– Как ты добирался в прошлый раз, когда привел парнишку сюда? Сушей, в обход лимана или переправлялся на лодке?

Джейми потер подбородок и задумчиво наморщил лоб.

– Я тогда приходил в Лаллиброх не за ним. Они с Фергюсом перебрались через перевал Кэрриарик и встретили меня как раз над Лох-Лагганом. Потом мы спустились через Струан и Уим и… Да, я вспомнил. Мы не хотели пересекать земли Кэмпбелла и потому направились на восток и перебрались через Форт возле Донибристла.

– Ты думаешь, он проделал тот же путь снова? – спросил Айен. – Это ведь единственный путь, который ему известен?

Джейми с сомнением покачал головой.

– Может быть. Но он знает, что побережье опасно.

Айен снова принялся расхаживать по комнате, сцепив руки за спиной.

– Ох и трепку же я ему задам! Он и ходить-то едва ли сможет, не говоря уже о том, что на всю жизнь отучится убегать из дома!

Айен, поджав губы, сокрушенно качал головой, и мне было ясно, что Айен-младший являлся для своего отца источником постоянной головой боли.

– Ты думаешь, маленький дуралей заречется проделывать такие штуки? – Джейми хмыкнул, но не без сочувствия. – Разве перспектива порки когда-нибудь удерживала тебя хоть от какой-то проказы, ежели она уже взбрела тебе в голову?

Айен перестал мотаться из стороны в сторону и, вздохнув, снова сел на табурет.

– Нет, – честно признался он, – но я думаю, это служило облегчением для моего отца.

Его лицо нехотя расплылось в улыбке, а Джейми рассмеялся.

– С ним все обойдется, – уверенно заявил Джейми. Он встал, потянулся за штанами, и полотенце свалилось на пол. – Я поспрашиваю о нем там и тут. Если он в Эдинбурге, то к ночи мы будем об этом знать.

– Я пойду с тобой, – сказал Айен, покосившись на постель, и поспешно встал.

Мне показалось, что по лицу Джейми промелькнула тень сомнения, но потом он кивнул и стал натягивать рубашку.

– Ладно, – сказал он, когда его голова просунулась в ворот, взглянул на меня, нахмурился и добавил: – Боюсь, тебе придется остаться здесь, англичаночка.

– Наверное, – сухо подтвердила я. – Хотя бы потому, что у меня нет никакой одежды. Служанка, которая принесла нам ужин, забрала мое платье, но ничего не принесла взамен.

Кустистые брови Айена взметнулись до линии волос надо лбом, но Джейми лишь кивнул.

– Я напомню Жанне, когда буду выходить. – Он наморщил лоб в задумчивости. – На это может потребоваться некоторое время. Есть кое-что… в общем, у меня есть дело, которым нужно заняться.

Он сжал мою руку и посмотрел на меня, выражение его лица смягчилось.

– Мне не хочется оставлять тебя, – ласково произнес Джейми. – Но приходится. Ты ведь дождешься меня, правда?

– Не беспокойся, – заверила я его и махнула рукой на льняное полотенце, которое он только что сбросил. – Вряд ли я пойду куда-нибудь в таком виде.

Их шаги затихли на лестнице, смешавшись с наполнявшими дом утренними шумами. По строгим шотландским меркам Эдинбурга бордель просыпался поздно и вяло. Время от времени я слышала внизу приглушенный глухой стук открывавшихся ставень, а потом крик: «Поберегись!» – и плеск выливаемых на улицу помоев.

Снизу, из холла, доносились голоса, хлопанье входной двери. Казалось, что само здание потягивается и зевает с потрескиванием балок, скрипом ступеней и неожиданными выдохами теплого воздуха из незажженного очага – следствие того, что где-то внизу разожгли огонь в камине.

Уступая сонливости и удовлетворенной усталости, я опустилась на подушки. В некоторых местах ощущалась легкая, вполне терпимая, даже приятная боль, и пусть мне не хотелось отпускать Джейми, нельзя было отрицать, что вовсе не плохо побыть одной, чтобы поразмышлять над сложившимися обстоятельствами и ходом событий.

В каком-то отношении я чувствовала себя человеком, которому вручили запечатанную шкатулку с давно утраченным сокровищем. Я могла ощущать его вес, размеры и радоваться тому, что обладаю им, но не знала, что именно хранится внутри.

Мне страстно хотелось узнать, что делал, говорил, о чем думал Джейми и каким он был все то время, которое мы провели в разлуке. Конечно, я понимала, что, если он пережил Куллоден, у него была своя жизнь, и, зная Джейми Фрэзера, я не сомневалась, что она вряд ли была простой. Но понимать что-то абстрактно, в теории, и столкнуться с тем же на практике – это далеко не одно и то же.

Слишком долго он был запечатлен в моей памяти четко и ярко, но статично, неизменно, как стрекоза, сохранившаяся в янтаре. Лишь потом, благодаря исследованиям Роджера, мне удалось как будто заглянуть в замочную скважину и подсмотреть какие-то новые факты, и крылышки этой стрекозы стали приподниматься под разными углами, словно на кадрах движущегося изображения. Теперь время возобновило для нас свой бег, а стрекоза перелетала с места на место с такой прытью, что мне удавалось отследить лишь мелькание крыльев.

На множество вопросов ответов у меня пока не было: о его семье в Лаллиброхе, сестре Дженни и ее детях. Айен, слава богу, был жив и здоров, но пережили ли жестокое опустошение горной Шотландии, уцелели ли остальные члены семьи и арендаторы? А если уцелели, то почему Джейми не в родовом гнезде, а здесь, в Эдинбурге?

Кстати, если они живы, как мы объясним им мое неожиданное появление? Я закусила губу, стараясь придумать хоть что-то правдоподобное. Все зависит от того, что Джейми рассказал им, когда я пропала после Куллодена. По-видимому, не было нужды выдумывать какую-то причину моего исчезновения, можно было попросту предположить, что я погибла в неразберихе после восстания. Кого могла удивить еще одна жертва, умершая от голода или зверски убитая в какой-нибудь горной долине.

Впрочем, подумала я, эту проблему можно будет решить, когда она встанет во весь рост. Сейчас меня куда больше интересовал размах и степень риска, которому подвергался Джейми, занимаясь своей не слишком поощряемой законом деятельностью. Конечно, я знала, что в горной Шотландии контрабанда считалась столь же традиционным занятием, как кража скота, и не была сопряжена с особой опасностью. Другое дело – подстрекательство, особенно если его могут вменить якобиту, ранее уже осуждавшемуся за государственную измену.

Вероятно, именно поэтому он взял себе другое имя, по крайней мере, это было одной из причин. Несмотря на возбужденное состояние, в котором я находилась, когда мы явились в бордель, я заметила, что мадам Жанна обращалась к Джейми по его настоящему имени. Стало быть, он занимался контрабандой под собственным именем, а вот свою печатную деятельность – как легальную, так и нелегальную – осуществлял под псевдонимом Алекс Малькольм.

За проведенные нами вместе краткие ночные часы мне удалось увидеть и услышать достаточно для уверенности в том, что Джейми Фрэзер, которого я знала, существует по-прежнему. Сколько других людей скрывается в нем теперь, предстояло выяснить.

Мои размышления прервал робкий стук в дверь.

«Ага, вот и завтрак, – подумала я, чувствуя, что голодна как волк. – Очень вовремя».

– Войдите, – сказала я и села в кровати, подложив под спину подушку.

Дверь открылась очень медленно и после довольно длинной паузы. Подобно улитке, высовывающей рожки из раковины после града, в образовавшуюся щель просунулась голова. Она была увенчана плохо подстриженной копной темно-каштановых волос, таких густых, что они выступом нависали над парой больших ушей. Правда, лицо под этим «гнездом» оказалось довольно симпатичным, а карие, нежные и огромные, как у оленя, глаза, взгляд которых остановился на мне с выражением интереса и робости, и вовсе чарующе прекрасными.

Некоторое время мы с обладателем кудлатой головы молча рассматривали друг друга.

– Вы… женщина мистера Малькольма? – спросила голова.

– Пожалуй, можно сказать и так, – осторожно ответила я.

На горничную с завтраком этот малый явно не походил, да и едва ли являлся служащим этого заведения: не похоже, чтобы здесь держали молодых парней. К тому же лицо его показалось мне смутно знакомым, хоть я и была уверена, что никогда раньше его не видела.

– А ты кто такой? – осведомилась я, натянув одеяло на грудь.

Голова подумала некоторое время и ответила с такой же осторожностью:

– Айен Муррей.

– Айен Муррей?

Я чуть не подскочила, резко выпрямилась и лишь в последний момент успела подхватить одеяло.

– А ну заходи! – велела я тоном, не терпящим возражений. – Если ты тот, о ком я думаю, то почему не находишься там, где должен быть, и что делаешь тут?

Айен испугался и, судя по выражению лица, вознамерился улизнуть.

– Стой! – крикнула я, спуская с кровати обнаженную ногу, при виде которой и без того огромные карие глаза сделались еще больше.

Парнишка замер.

– Заходи, кому сказано.

Моя нога неспешно убралась под одеяло, а он так же медленно просочился в комнату.

Он был долговязым, как неоперившийся журавль, ростом где-то в шесть футов при весе не больше девяти стоунов. Теперь, когда я узнала, кто он, сходство его с отцом стало очевидным, а бледную кожу он унаследовал от матери. Когда до него неожиданно дошло, что он стоит рядом с постелью, в которой лежит обнаженная женщина, к его щекам прилила кровь.

– Я… э-э… искал моего… мистера Малькольма то есть, – пробормотал он, не отрывая глаз от половиц под ногами.

– Если ты имеешь в виду своего дядю Джейми, то его здесь нет, – сказала я.

– Нет. Ну да, наверное.

По-видимому, ему никак не удавалось придумать, что к этому добавить, и он продолжал сверлить взглядом пол, неловко отставив одну ногу так, будто собирался подогнуть ее под себя на манер длинноногой болотной птицы, на которую так походил.

– А вы знаете, где… – начал он, подняв глаза, но стоило мне мельком попасть в поле его зрения, как он снова покраснел и умолк.

– Он ищет тебя. С твоим отцом, – добавила я. – Они ушли отсюда около получаса назад.

Он вскинул голову на тощей шее, вытаращив глаза.

– Мой отец? – ахнул парнишка. – Мой отец был здесь? Вы его знаете?

– Как не знать! – не раздумывая, ответила я. – Знаю, и довольно давно.

Хотя Айен и доводился Джейми племянником, он ни в малейшей степени не обладал дядюшкиным умением скрывать свои мысли. Все, о чем он думал, отражалось на его лице, и по тому, как менялось выражение, мне не составляло труда прочесть все его мысли. Потрясение, вызванное вестью о том, что его отец в Эдинбурге, сменилось чем-то вроде ужаса, когда он узнал, что его отец давно знаком с женщиной, род занятий которой не внушает почтения, и, наконец, нарастающим возмущением, вызванным тем, что юноша увидел своего отца с неожиданной стороны.

– Э-э… – сказала я, слегка встревожившись. – Это не то, что ты подумал. Я имею в виду, твой отец и я… на самом деле твой дядя и я…

Я старалась придумать лучшее объяснение сложившейся ситуации, не дав себе увязнуть еще глубже, когда Айен вдруг резко повернулся и направился к двери.

– Постой! – окликнула я его.

Он остановился, но не обернулся. Его хорошо отмытые уши торчали, как крохотные розовые крылышки, просвечивая на утреннем солнце.

– Сколько тебе лет? – спросила я.

Он посмотрел на меня с видом оскорбленного достоинства.

– Через три недели будет пятнадцать, – проворчал парнишка, снова заливаясь румянцем. – Не беспокойтесь, я достаточно взрослый, чтобы знать… что это за место.

Он дернул голову в мою сторону в неловкой попытке изобразить вежливый поклон.

– Я не хотел вас обидеть, мэм. Если дядя Джейми… то есть… – Малец пытался подыскать нужные слова, понял, что не получается, и выпалил: – Очень приятно было познакомиться с вами, мэм.

Он повернулся и выскочил за дверь, хлопнув ею с такой силой, что чуть не зашаталась стена.

Я откинулась на подушки, давясь от смеха. Интересно, что Айен-старший собирается сказать своему сыну при встрече? Размышления об этом заставили меня задуматься и о том, что же привело Айена-младшего, искавшего своего отца, именно сюда. Очевидно, он знал, где вероятнее всего можно найти дядю, но, судя по робкой манере держаться, никогда прежде в борделе не бывал.

Может быть, он получил эту информацию от Джорджи в печатной мастерской? Вряд ли. Но если так, значит, он узнал о связи своего дяди с этим местом из какого-то другого источника. И скорее всего, от самого Джейми.

Правда, в этом случае, рассудила я, Джейми уже знал, что его племянник в Эдинбурге, и тогда непонятно, почему он делал вид, будто не видел парнишку? Джейми с Айеном вместе росли, они старые друзья, и если задуманное Джейми стоит того, чтобы обмануть Айена, значит, это нечто серьезное.

Однако обдумать этот вопрос как следует мне не удалось: в дверь снова постучали.

– Войдите, – сказала я, разгладив одеяла в ожидании того, что на них поставят поднос с завтраком.

Поэтому, когда дверь отворилась, мой взгляд держался на уровне примерно пяти футов от пола, где, по моим прикидкам, должна была появиться голова горничной. Увы, как и в прошлый раз, когда мне пришлось поднять глаза примерно на фут, чтобы увидеть лицо Айена-младшего, мой расчет оказался неверным. Только теперь глаза потребовалось опустить.

– Какого черта тебе тут надо? – потребовала я ответа у мистера Уиллоби, который мало того что был коротышкой, так еще и проследовал в комнату на четвереньках.

Я села, поспешно подобрала ноги и завернулась не только в простыню, но и в одеяло.

В ответ китаец продвинулся на расстояние фута от кровати и с громким стуком ударил лбом об пол. И тут же повторил это действие, произведя ужасный звук, похожий на тот, которым сопровождается удар топора по дыне.

– А ну-ка прекрати это безобразие! – воскликнула я, предвидя его намерение приложиться к полу в третий раз.

– Тысяча извинений, – изрек китаец, сев на пятки и уставив на меня моргающие глазенки.

Вид у него был весьма помятый, и красная отметина на лбу, на том месте, которым он бился об пол, не добавляла благообразия его облику. Вряд ли он собирался проделывать это тысячу раз, но вообще-то кто его знает. Очевидно, у него было жуткое похмелье: для него и одна-то попытка была мучительна.

– Все в порядке, – сказала я, осторожно придвигаясь к стене. – Извиняться не за что.

– Да, извинение, – не унимался он. – Дзей-ми говорить – жена. Очень почтенная госпожа. Первая жена, не вонючая проститутка.

– Большое спасибо, – сказала я. – Дзей-ми? Ты имеешь в виду Джейми? Джейми Фрэзера?

Маленький человек кивнул, к очевидному ущербу для своей головы. Он схватился за нее обеими руками и закрыл глаза, которые тут же исчезли в складках щек.

– Дзей-ми передавать извинение самой почтенной первой жене. И Тьен Чо – самый покорный слуга.

Он низко поклонился, продолжая держаться за голову.

– И Тьен Чо, – повторил он, открыв глаза и постучав себя по груди, давая понять, что это его имя.

Видимо, на тот случай, чтобы я не перепутала его с кем-то другим из числа самых покорных слуг в окрестностях.

– Все в порядке, – сказала я. – Приятно познакомиться.

Ободренный, он распростерся передо мной ниц.

– И Тьен Чо слуга госпожи, – сказал он. – Первая жена, пожалуйста, пройти по покорному слуге, если хочет.

– Ха, – холодно сказала я. – Рассказывали мне про тебя, наслышана. Пройти по тебе, как же! Черта с два, не дождешься!

В узких щелках блеснули черные глаза, и китаец хихикнул так заразительно, что я и сама не удержалась от смеха. Он снова сел, пригладив шипы жестких черных волос, торчавших дыбом, как иглы дикобраза.

– Моя омыть первой жены? – предложил он с широкой улыбкой.

– Ничего ты не «омыть», – заявила я. – Если ты и вправду хочешь принести пользу, так сходи и скажи кому-нибудь, чтобы мне принесли завтрак. Нет, постой, – сказала я, передумав. – Сперва расскажи, где ты познакомился с Джейми. Если ты не против, – добавила я вежливо.

Мистер Уиллоби сел на пятки, слегка тряся головой.

– Доки, – сказал он. – Два год назад. Моя прибыть из Китай, далеко, никакой еды. Прятался бочка, – объяснил он, изобразив руками обод, чтобы дать наглядное представление о своем средстве транспортировки.

– Значит, за место ты не платил?

– Торговый корабль, – кивнул он. – На причалах здесь воровать еду. Воровать бренди однажды ночью, напился до полусмерть. Очень холодно спать, умереть скоро, но Дзейми находить.

Он снова ткнул себя пальцем в грудь.

– Покорный слуга Дзей-ми. Покорный слуга первой жены.

Он поклонился мне, рискованно раскачиваясь при этом, но каким-то чудом ухитрился выпрямиться, не упав.

– Похоже, что бренди и есть твоя погибель, – заметила я. – Прости, у меня нет ничего, чтобы дать тебе для твоей головы; на данный момент у меня нет с собой никаких лекарств.

– О нет, моя жалеть не надо, – заверил он меня. – Моя иметь здоровые яйца.

– Как это здорово, – пробормотала я, пытаясь сообразить, то ли это очередная попытка покушения на мои ноги, то ли он просто слишком пьян, чтобы разбираться в основах анатомии.

А может быть, в китайской философии есть какая-то связь между головой и половыми органами? На всякий случай я огляделась по сторонам в поисках предмета, который мог бы послужить оружием, если у него появится намерение залезть ко мне в постель.

Но китаец полез в глубины мешковатого рукава из синего шелка и с видом фокусника извлек маленький мешочек из белого шелка. Он перевернул его, и ему на ладонь упало два шарика. Они были больше, чем те, что использовались для игры в шарики, но меньше бейсбольных мячиков, то есть на самом деле размером со средние мужские яички. Правда, гораздо тверже, поскольку были сделаны из какого-то полированного камня зеленоватого цвета.

– Здоровые яйца, – пояснил мистер Уиллоби, перекатывая их на ладони.

Они издавали приятные щелкающие звуки.

– Полосатый жадеит, из Кантон, – сказал он. – Самый лучший из здоровые яйца.

– Вот как? – До меня наконец дошло. – Здоровые – в смысле, дающие здоровье, полезные, да?

Он энергично закивал, потом резко остановился со слабым стоном, а после паузы раскрыл ладонь и стал перекатывать шарики туда-сюда, удерживая их в беспрерывном вращении умелыми движениями пальцев.

– Все тело – одна часть, рука – все части, – сказал китаец, слегка касаясь пальцем другой руки различных точек на раскрытой ладони. – Голова там, желудок там, печень там. Шарики вертеться, делают все не болеть.

– Что ж, пожалуй, они такие же портативные, как «алказельцер», – сказала я.

Возможно, именно упоминание о желудке и заставило мой собственный желудок издать в этот момент громкое урчание.

– Первая жена хочет есть, – заметил мистер Уиллоби.

– Весьма проницательно с твоей стороны, – ответила я. – Я действительно хочу есть. Ты мог бы сходить и сказать кому-нибудь об этом?

Он моментально засунул оздоровительные шарики обратно в мешочек и, пружинисто вскочив на ноги, поклонился.

– Покорный слуга идти сейчас, – сказал он и пошел, довольно сильно врезавшись при выходе в дверной косяк.

«Это становится нелепо», – подумалось мне.

Насчет успеха миссии посланного за едой мистера Уиллоби у меня имелись большие сомнения – если он не расшибет башку, свалившись с лестницы, то это, учитывая его состояние, уже будет хорошо.

Мне пришло в голову, что хватит уже сидеть в обнаженном виде, принимая визитеров из внешнего мира, пора действовать. Я встала и, старательно завернувшись в одеяло, вышла в коридор.

На этаже было безлюдно. Кроме нашей комнаты здесь имелись еще две, а подняв голову, я увидела сверху стропила. Значит, мы на чердачном этаже: скорее всего, соседние комнаты занимают слуги, которые сейчас находятся внизу.

Я услышала слабые звуки, просачивавшиеся вверх по лестничному колодцу. Поднималось и что-то еще – запах жарившейся колбасы. Громкое бурчание сообщило мне, что от желудка это не укрылось, и мои внутренности сочли поедание одного сэндвича с арахисовым маслом и миски супа за сутки совершенно недостаточным.

Подоткнув верхние края одеяла на манер саронга так, чтобы была прикрыта грудь, и подхватив волочившийся нижний край, я последовала на запах еды.

Звяканье, бряцание, чавканье – короче говоря, звуки, сопровождающие процесс поглощения пищи, исходили из-за закрытой двери на первом этаже над цокольным уровнем. Я распахнула дверь и оказалась в конце длинного помещения, оборудованного как столовая.

Вокруг стола сидели женщины, два с лишним десятка. Некоторые были одеты полностью, но большая часть явилась в дезабилье, что делало мое одеяло не столь уж нескромным нарядом. Женщина в конце стола увидела, что я маячу в дверном проеме, и дружелюбно поманила меня, подвинувшись, чтобы освободить место на краю длинной скамьи.

– Ты, наверное, новая девушка? – спросила она, оглядывая меня с откровенным интересом. – Вообще-то ты постарше, чем обычно берет мадам, – она предпочитает, чтобы нашим девушкам было не больше двадцати пяти лет. Но ничего, – поспешила заверить она, – выглядишь ты совсем неплохо. Не сомневаюсь, у тебя все будет хорошо.

– Чистая кожа и симпатичное лицо, – заметила темноволосая леди напротив, оглядывая меня с видом человека, оценивающего лошадь. – И сиськи тоже, насколько могу судить.

Она слегка вытянула шею, присматриваясь, насколько позволяло одеяло, к ложбинке между моих грудей.

– Мадам не нравится, когда мы берем покрывала с кроватей, – попеняла моя первая знакомая. – Если у тебя пока нет ничего приличного, носи свою сорочку.

– Ага, будь с одеялом поосторожнее, – посоветовала темноволосая девушка, продолжая внимательно меня рассматривать. – За пятна на постельном белье мадам делает вычеты.

– А как тебя зовут, дорогуша? – спросила невысокая, довольно пухленькая девушка с круглым дружелюбным лицом. – Мы все тут с тобой болтаем, а сами даже не представились. Я Доркас, это Пегги. – Она показала пальцем на темноволосую, а потом указала через стол на светленькую женщину рядом со мной. – А это Молли.

– Меня зовут Клэр, – сказала я с улыбкой и подтянула одеяло повыше.

Пока у меня не было четкого представления, как лучше объяснить девицам, что я не новенькая из их числа, но на данный момент эта проблема явно отступала перед желанием позавтракать.

Очевидно, угадав мою нужду, дружелюбная Доркас достала из буфета, стоящего за ее спиной, деревянную тарелку для меня и подтолкнула ко мне большое блюдо с колбасами. Еда была хорошо приготовлена и в любом случае показалась бы вкусной, а уж для умирающей с голоду, как я, и вовсе была амброзией.

«Куда лучше, чем завтраки в кафетерии больницы», – подумала я, зачерпнув очередную порцию жареного картофеля.

– Нарвалась на любителя грубостей, да?

Молли кивнула на мою грудь, и я, взглянув вниз, с ужасом заметила выступавший над краем одеяла большой красный кровоподтек. Собственную шею я видеть не могла, но направление заинтересованного взгляда Молли дало ясно понять, что ощущавшееся мною легкое покалывание свидетельствовало о наличии следов укусов.

– И нос у тебя тоже малость припух, – сказала Пегги, окидывая меня придирчивым взглядом.

Она потянулась через стол, не обращая внимания на то, что при этом движении ее легкая рубашонка сползла с плеч чуть ли не до талии.

– Делал тебе больно, да? Есть такие любители, но у нас им воли не дают. Если клиент позволяет себе распускать руки или что-то в этом роде, кричи погромче. Мадам не позволяет гостям обижать девушек: стоит завизжать, и Бруно будет тут как тут.

– Бруно? – слабым голосом переспросила я.

– Привратник, – пояснила Доркас, деловито отправляя в рот яйцо. – Здоровенный, как медведь, поэтому мы прозвали его Бруно. А как его зовут на самом деле? – спросила она, обращаясь ко всем девицам разом. – Гораций?

– Теобальд, – поправила ее Молли и отвернулась, чтобы позвать служанку в конце комнаты. – Джейни, принеси еще эля, ладно? Новая девушка его не пробовала! Ага, Пегги права, – сказала она, снова повернувшись ко мне. Едва ли ее можно было назвать хорошенькой, не считая приятной формы рта, но зато в ней подкупало приветливое выражение. – Конечно, если клиенту просто охота поиграть, изобразить насильника или что-то в этом роде, Бруно звать не надо. Спугнешь хорошего гостя, а возмещать убытки придется тебе. Но если он разошелся не на шутку и ясно, что тут щипками да шлепками не обойдется, ори во всю глотку. По ночам Бруно никогда не отлучается далеко. О, а вот и эль, – добавила она, взяв большую оловянную кружку у служанки и со стуком поставив ее на стол передо мной.

– Да ничего страшного, – заключила Доркас, закончив осмотр видимых повреждений на моем теле. – Только малость натерто между ног, а? – добавила она с проницательной ухмылкой.

– Ой, смотрите, она краснеет, – сказала Молли, хихикая от восторга. – Тебе ведь наше ремесло в новинку, правда?

Мне ничего не оставалось, кроме как отпить большущий глоток эля, благо он оказался темным, насыщенным и весьма радовал своим вкусом, а ободок кружки очень удачно закрывал значительную часть моего лица.

– Не переживай, ничего страшного. – Молли ласково погладила меня по руке. – После завтрака я покажу тебе, где находятся кадки. Отмочишь свою мохнатку в теплой воде, и к ночи она у тебя будет как новенькая.

– Не забудь показать ей и кувшины, – вставила Доркас. – С настоями душистых трав, – пояснила она мне. – Будешь залезать в лохань, плесни туда из кувшина. Мадам требует, чтобы от нас хорошо пахло.

– Приличным мужчинам нравятся чистенькие девушки, а кого устроит и грязнуля, тот идет в порт – там дешевле, – проговорила Пегги в нос, имитируя сильный французский акцент мадам Жанны.

Девицы за столом покатились со смеху, но разом умолкли, когда помянутая хозяйка неожиданно появилась из двери в дальнем конце комнаты.

Мадам Жанна беспокойно хмурилась и выглядела слишком озабоченной, чтобы заметить прерванное веселье.

– Тсс! – шепнула Молли, увидев хозяйку. – Ранний клиент. Вот уж чего на дух не переношу, так это когда черт приносит их сразу после завтрака. Так и несварение заработать недолго.

– Не переживай, Молли, им придется заняться Клэр, – сказала Пегги, отбрасывая за спину свою темную косу. – Самая новенькая берет тех, кого никто не хочет, такой у нас порядок, – сообщила она мне.

– Сунь ему палец в задницу, – посоветовала мне Доркас. – Лучший способ отделаться поскорее: этаким манером он быстро кончит. А я, если хочешь, приберегу для тебя лепешку.

– Э-э… спасибо, – промямлила я.

Именно в этот момент взгляд мадам Жанны остановился на мне и рот ее сложился в испуганное «O!».

– Что вы тут делаете? – прошипела она, бросаясь ко мне и хватая за руку.

– Ем, – сказала я, вовсе не желая, чтобы кто-то прерывал этот процесс.

Я высвободила руку и взяла свою кружку с элем.

– Merde![9] – воскликнула мадам. – Неужели никто не принес вам утром еды?

– Нет, – ответила я. – И одежды тоже.

Я жестом указала на одеяло, которое в настоящий момент так и норовило свалиться.

– Nez de Cleopatre![10] – гневно воскликнула она и обвела помещение пламенеющим взглядом. – Немедленно прикажу выпороть эту никчемную горничную! Тысяча извинений, мадам!

– Все в порядке, – милостиво промолвила я, ощущая на себе изумленные взгляды соседок по столу. – Завтрак был чудесный, и знакомство с этими молодыми леди доставило мне удовольствие. Большое спасибо.

Я встала и даже изобразила поклон, настолько изящный, насколько это позволял мой своеобразный наряд, который приходилось придерживать.

– Итак, мадам, как насчет моего платья?

Под взволнованное тарахтение мадам Жанны, беспрестанно извинявшейся за причиненные неудобства, включая завтрак в неподобающей компании, и выражавшей надежду, что я не стану жаловаться на это месье Фрэзеру, я неловко поднялась еще на два пролета лестницы и попала в маленькую комнатку, уставленную вешалками с женскими нарядами на различных стадиях готовности. По углам громоздились рулоны тканей.

– Минуточку, пожалуйста, – сказала мадам Жанна и с глубоким поклоном оставила меня в компании портновского манекена, из груди которого торчало множество булавок.

Очевидно, именно здесь обшивали обитательниц заведения. Волоча нижний край одеяла, я обошла помещение, отметив несколько весьма специфических нарядов из чрезвычайно тонкой, полупрозрачной материи и искусно скроенных платьев, отличавшихся впечатляюще низкими вырезами. Однако там имелись и более пристойные образцы, например различные варианты платья-рубашки. Одну из таких вещиц я сняла с крючка и примерила.

Она была сшита из тонкого хлопка с низким присборенным воротом и вышивкой в форме ладоней, помещенных под грудью, на бедрах и ягодицах, то есть на тех соблазнительных местах, где стремятся оказаться мужские руки. У платья не успели подшить подол, но в любом случае этот наряд обеспечивал мне гораздо больше свободы движения, чем одеяло.

Потом из соседней комнаты донеслись голоса: по всей видимости, мадам выговаривала Бруно – во всяком случае, так можно было предположить по рокочущему мужскому басу.

– Мне дела нет, что натворила сестра этой несчастной девушки, – говорила она. – Ты что, не понял, что жена месье Джейми осталась голой и голодной…

– А вы уверены, что она его жена? – спросил глубокий мужской голос. – Я слышал…

– Я тоже. Но если он говорит, что эта женщина его жена, я не собираюсь подвергать его слова сомнению, – отрезала мадам. – Так вот, что касается этой несчастной Мадлен…

– Это не ее вина, мадам, – перебил Бруно. – Разве вы не слышали новость сегодняшнего утра? Насчет Изверга?

Мадам тихо ахнула.

– Нет! Неужели снова?!

– Да, – мрачно ответил Бруно. – Всего в нескольких дверях отсюда, над трактиром «Зеленая сова». Девушка была сестрой Мадлен, священник принес эту новость как раз перед завтраком. Так что сами понимаете…

– Да, я понимаю.

Голос мадам звучал так, словно ей не хватало дыхания, и слегка дрожал.

– Да, конечно. Конечно. И способ… тот же самый?

– Да, мадам. Топорик или какой-то большой нож.

Вышибала понизил голос, как делают люди, когда рассказывают о чем-то страшном.

– Священник рассказал мне, что голова была полностью отсечена. Тело находилось неподалеку от двери ее комнаты, а голова…

Он заговорил еще тише, почти шепотом:

– Ее голова находилась на каминной доске, смотрела в комнату. Хозяин заведения, когда это увидел, грохнулся в обморок.

Тяжелый глухой стук из соседней комнаты навел на мысль о том, что с мадам Жанной приключилось то же самое. Да и у меня, признаться, мурашки побежали по коже и колени задрожали. Значит, опасения Джейми в связи с тем, что он поместил меня в публичный дом, вполне обоснованны.

В любом случае, теперь я была одета, пусть и не полностью, а потому решительно вошла в соседнюю комнату, маленькую гостиную, где и увидела мадам Жанну полулежащей на диване, тогда как плотный, крепкий и очень расстроенный мужчина сидел у ее ног на подушечке, какие обычно подкладывают под колени.

Увидев меня, мадам вскинулась.

– Мадам Фрэзер! О, прошу прощения. Мне не хотелось заставлять вас ждать, но я получила… – она запнулась, подыскивая выражение поделикатнее, – ужасную новость.

– Да уж, новость и вправду жуткая, – согласилась я. – Расскажите, что это за Изверг?

– Вы слышали?

И без того бледное лицо мадам стало совсем белым, она заломила руки.

– Что он скажет? Он впадет в ярость! – простонала она.

– Кто? – спросила я. – Джейми или Изверг?

– Ваш муж. – Она рассеянно огляделась по сторонам. – Когда он узнает, что его женой так постыдно пренебрегли, оставили без внимания, приняли за fille de joie[11] и выставили на… на…

– Мне кажется, по этому поводу у него особых возражений не будет, – отмахнулась я. – Но мне бы хотелось побольше узнать об Изверге.

– Вот как?

Тяжелые брови Бруно поднялись. Он был крупным мужчиной с покатыми плечами и длинными руками, которые делали его похожим на гориллу; сходство еще больше усиливалось низким лбом и срезанным подбородком. Короче говоря, самый подходящий тип для вышибалы в борделе.

Здоровяк бросил взгляд на хозяйку в ожидании указаний, но та, покосившись на маленькие эмалированные часы на каминной доске, вскочила на ноги с испуганным восклицанием:

– Проклятье! Я должна идти!

Торопливо помахав мне рукой, мадам Жанна выбежала из комнаты, оставив нас с Бруно удивленно смотрящими ей вслед.

– О да, – проговорил он, очнувшись. – За всеми делами мы совсем забыли: это прибывает в десять часов.

Эмалированные часики показывали четверть одиннадцатого. Чем бы ни было «это», я надеялась, что оно подождет.

– Изверг, – напомнила я ему.

Как и большинству людей, Бруно не терпелось выложить все кровавые подробности. Из дальнейшего разговора выяснилось, что Изверг представлял собой ранний, эдинбургский вариант позднейшего лондонского Джека Потрошителя. Он тоже специализировался на девушках легкого поведения, которых убивал холодным оружием с тяжелым режущим или рубящим лезвием. В некоторых случаях тела были расчленены – «повреждены», как сказал Бруно, понизив голос.

Убийства – всего восемь – происходили в течение последних двух лет. За единственным исключением, женщины, которых убивали в их собственных комнатах, жили одни. Две были убиты в борделях. В чем, как я и предполагала, заключалась основная причина волнения мадам.

– И что это за исключение? – спросила я.

Бруно перекрестился.

– Монахиня, – прошептал он, по-видимому до сих пор испытывая потрясение. – Французская сестра милосердия. Сестру, высадившуюся на берег в Эдинбурге с группой монахинь, державших путь в Лондон, похитили с пристани, так что никто из спутниц в суматохе не заметил ее отсутствия. К тому времени, когда ее обнаружили в одном из переулков Эдинбурга после наступления ночи, было слишком поздно.

– Ее изнасиловали? – уточнила я по клинической привычке.

– Не знаю, – буркнул Бруно, поднимаясь на ноги.

Его широкие покатые плечи поникли от усталости. Наверное, он дежурил всю ночь и сейчас ему пора было на боковую.

– Извините меня, мадам, – проговорил он официальным тоном, поклонился и вышел.

Я села на маленькую бархатную кушетку, чувствуя себя слегка ошеломленной. Честно говоря, мне раньше и в голову не приходило, что в борделях в дневное время происходит такое множество разнообразных событий.

В дверь неожиданно забарабанили, да так, словно кто-то решил достучаться до меня с помощью молотка. Я встала, чтобы открыть, но дверь уже распахнулась, и в комнату решительно вошел стройный мужчина с властными манерами, с порога заговоривший так торопливо и с таким сильным акцентом, что я не смогла его понять.

– Вы ищете мадам Жанну? – быстро сказала я, когда он остановился, чтобы перевести дух перед следующей тирадой.

Нежданный гость был молодым человеком лет тридцати, стройным и поразительно красивым, с густыми черными волосами и бровями. Из-под этих бровей на меня воззрились сердитые глаза, но стоило мужчине присмотреться как следует, и в нем произошла разительная перемена. Брови поднялись, черные глаза сделались огромными, а лицо побледнело.

– Миледи? – воскликнул он и, бросившись на колени, уткнулся лицом в мою рубашку на уровне промежности.

– Отпустите! – воскликнула я, отталкивая его. – Я здесь не работаю. Отпусти, говорю!

– Миледи! – с надрывом повторил он. – Миледи! Вы вернулись! Чудо! Господь вернул вас!

Он с улыбкой поднял на меня глаза, слезы струились по его лицу. У него были большие белые идеальные зубы. Неожиданно во мне всколыхнулись воспоминания, позволившие узнать в этом решительном красавце мальчика.

– Фергюс! – вскричала я. – Фергюс, это действительно ты! Встань, ради бога, и дай мне посмотреть на тебя!

Он поднялся на ноги и тут же заключил меня в крепкие объятия. Так же поступила и я, в радостном волнении похлопывая его по спине. Ему было лет десять, когда я видела его в последний раз, как раз накануне Куллодена. Теперь он стал мужчиной, и его бородка царапала мою щеку.

– Я подумал, что вижу призрак! – воскликнул он. – Значит, это правда вы?

– Да, это я, – заверила я его.

– Вы видели милорда? – спросил он возбужденно. – Он знает, что вы здесь?

– Да.

– O!

Фергюс моргнул и отступил на полшага, как будто что-то пришло ему в голову.

– Но… но как же…

Он умолк, явно смутившись.

– «Как же» насчет чего?

– Вот ты где! Что ты здесь делаешь, Фергюс?

Высокая фигура Джейми неожиданно показалась в дверях. При виде моего украшенного своеобразной вышивкой наряда его глаза расширились.

– Где твоя одежда? – спросил он, но тут же махнул рукой. – Впрочем, не важно, сейчас не до того. Идем, Фергюс: в восемнадцатом проходе разливают бренди, и акцизные чиновники уже у меня на хвосте!

Сапоги загрохотали по деревянной лестнице, и я снова осталась одна.

У меня, разумеется, не было уверенности в том, что мне так уж надо спешить за ними, но любопытство взяло верх над благоразумием. После быстрого визита в швейную комнату в поисках более основательного прикрытия я торопливо спустилась вниз, завернутая в большую, наполовину расшитую розовыми штокрозами шаль.

Разумеется, в прошлую ночь у меня не было возможности составить полное представление о плане и расположении здания, но по характеру доносившихся снаружи шумов мне не составило труда догадаться, с какой стороны находится главная улица. Я предположила, что упомянутый Джейми проход расположен с другой стороны, хотя уверенности в этом, конечно, не было и быть не могло. Архитектура Эдинбурга отличалась обилием крыльев, флигелей, всякого рода пристроек, а также странными изгибами стен – все это способствовало использованию каждого дюйма пространства.

Остановившись у подножия лестницы и ловя как ориентир звуки катящихся бочонков, я вдруг почувствовала, что на мои голые ноги повеяло сквозняком, а повернувшись, увидела, что кухонная дверь открылась и в проеме стоит человек.

Похоже, он удивился не меньше меня, но, присмотревшись, улыбнулся и, шагнув вперед, крепко взял меня за локоть.

– И тебе доброго утра, моя дорогая. Вот уж не ожидал увидеть, чтобы в такую рань какая-то из вас, леди, была на ногах и здесь.

– Ну, вы, наверное, знаете поговорку: «Кто рано ложится, тот рано встает», – сказала я, стараясь высвободить руку.

Он рассмеялся, выставив напоказ узкую челюсть со скверными зубами.

– Нет, а где так говорят?

– Так говорят в Америке, если на то пошло, – ответила я, неожиданно сообразив, что Бенджамин Франклин, даже если его и публикуют в настоящее время, вероятно, не имеет широкого круга читателей в Эдинбурге.

– Да ты, я вижу, шутница, цыпочка, – хмыкнул он. – Она небось отправила тебя вниз, чтобы отвлекать внимание.

– Нет. А кто это «она»?

– Мадам, конечно, – сказал он, оглядевшись по сторонам. – А где она?

– Понятия не имею, – ответила я. – Отпустите!

Вместо этого он усилил хватку, вцепившись пальцами в верхнюю часть моей руки, склонился поближе и, обдав несвежим дыханием, доверительно прошептал:

– Есть шанс заполучить денежки, цыпка. За захваченную контрабанду выплачивается награда, процент от стоимости изъятого товара. Никто не узнает, кроме тебя и меня. – Он слегка ткнул пальцами мне под грудь, отчего сорочка натянулась и под тонким хлопком обрисовался сосок. – Ну, цыпочка, что скажешь?

Я уставилась на него.

«Акцизные чиновники у меня на хвосте», – сказал Джейми. Должно быть, это один из них, служитель короны, которому поручено предотвращать контрабанду и задерживать контрабандистов. Что там говорил Джейми? Позорный столб, ссылка, порка, тюремное заключение – он перечислял все эти кары небрежно, словно речь шла о пустяках.

– О чем вы говорите? – спросила я, притворяясь, что озадачена его словами. – И в последний раз говорю вам, отпустите меня!

«Вряд ли он здесь один, – подумала я. – Сколько их еще в здании?»

– Да, пожалуйста, отпусти ее, – произнес голос у меня за спиной.

Таможенник оглянулся, и я увидела, что глаза его расширились. Мистер Уиллоби стоял на второй лестнице в своей помятой голубой пижаме, крепко держа обеими руками большой пистолет. Он вежливо кивал чиновнику.

– Это не вонючая проститутка, – объяснил он, моргая, словно сова. – А почтенная жена.

Сборщик акцизов, явно удивленный неожиданным появлением китайца, переводил взгляд с меня на мистера Уиллоби и обратно.

– Жена? – недоверчиво переспросил он. – Ты говоришь, что она твоя жена?

Мистер Уиллоби, очевидно, понял только одно, хорошо знакомое ему слово и с весьма удовлетворенным видом кивнул.

– Жена, – сказал он снова. – Пожалуйста, отпустить ее.

Его глаза, налитые кровью, сузились в щелочки, и если не чиновнику, то мне было ясно, что ярость затопила их почти до краев.

Служащий, однако, привлек меня к себе и хмуро воззрился на мистера Уиллоби.

– Послушай… – начал он, но дальше этого не продвинулся, потому что китаец, очевидно решив, что честно предупредил, поднял пистолет и нажал на курок.

Раздался громкий выстрел, еще более громкий пронзительный крик, должно быть мой, и лестничную площадку заволокло серым пороховым дымом. Сборщик акцизов отступил назад с чрезвычайно удивленным лицом, на его одежде проступила и стала расширяться красная розетка крови. Движимая порывом, я прыгнула вперед, схватила раненого под мышки и, не дав упасть, бережно опустила на половицы лестничной площадки. Обитательницы дома, привлеченные выстрелом, высыпали на верхнюю лестничную площадку, тараторя и восклицая. Снизу донеслись поспешные шаги: кто-то поднимался, перепрыгивая через две ступеньки.

Это был Фергюс с пистолетом в руке, видимо явившийся через дверь подвала.

– Миледи! – охнул он, увидев, что я сижу в углу, держа на коленях тело чиновника. – Что вы наделали?

– Я? – вырвалось у меня возмущенное восклицание. – Я-то как раз ничего не сделала. Это китаец, любимчик Джейми.

Я кивком указала на лестницу, где мистер Уиллоби, небрежно положив пистолет у ног, сидел на ступеньке и рассматривал сцену внизу с весьма благодушным и удовлетворенным видом.

Фергюс быстро произнес по-французски что-то не вполне переводимое, но явно нелицеприятное по отношению к мистеру Уиллоби. Он пересек лестничную площадку и схватил маленького китайца за плечо. И тут я увидела, что рука, которую он протянул, заканчивается не кистью, а крючком из поблескивающего темного металла.

– Фергюс!

Я была настолько потрясена этим зрелищем, что прекратила свои попытки остановить кровотечение из раны чиновника, перевязывая ее моей шалью.

– Что… что… – У меня никак не получался связный вопрос.

– Что? – спросил он, в свою очередь взглянув на меня, а потом, проследив мой взгляд, пожал плечами: – Ах, это! Ох уж мне эти англичане! Не беспокойтесь об этом, миледи, у нас нет времени. А ты, каналья, отправляйся вниз!

Основательно встряхнув мистера Уиллоби, он стащил его по лестнице и запихнул в подвальную дверь, придав ускорение пинком. Послышалась серия глухих ударов, наводивших на мысль о том, что китаец катится вниз по лестнице; видимо, акробатические способности отказали ему или же он не успел ими воспользоваться.

Фергюс присел на корточки рядом со мной и поднял за волосы голову раненого.

– Сколько с тобой приспешников? – требовательно спросил он. – Говори мне быстро, свинья, а не то я перережу тебе горло!

Судя по очевидным признакам, это была излишняя угроза. Глаза человека уже стекленели. Собрав последние силы, он скривил уголки рта и на последнем издыхании прошептал:

– Я увижу… как ты… горишь… в аду.

Кривая улыбка так и запечатлелась на его лице в момент смертной агонии: он закашлялся, извергнул вместе с кашлем поразительное количество ярко-красной пенистой крови и умер у меня на коленях.

Снизу снова донесся торопливый топот. Джейми ворвался через дверь подвала и едва успел остановиться, чуть не запнувшись о ноги умершего. Он скользнул взглядом по мертвому телу и с испуганным изумлением уставился на меня.

– Господи, англичаночка, что ты натворила?

– Это не она, а желтая блоха, – вмешался Фергюс, избавив меня от необходимости объясняться. Он сунул пистолет за пояс и предложил мне руку – настоящую. – Идемте, миледи, вы должны спуститься вниз!

Джейми опередил его, склонившись надо мной.

– Я тут управлюсь, – сказал он и мотнул головой в сторону переднего холла. – Посторожи там, Фергюс. Сигнал обычный, и держи свой пистолет спрятанным, пока не потребуется.

Фергюс кивнул и моментально исчез за дверью.

Джейми удалось кое-как замотать труп в шаль, и, когда он забрал его у меня, я с трудом поднялась на ноги, испытывая огромное облегчение, несмотря на то что спереди мое одеяние насквозь пропиталось кровью и прочими, не самыми приятными субстанциями.

– По-моему, он умер! – донесся сверху испуганный голос.

Подняв голову, я увидела на верхней площадке с дюжину проституток, взиравших на происходящее с высоты, словно херувимы с небес.

– А ну по комнатам! – рявкнул Джейми.

Девицы завизжали, встрепенулись и разлетелись, как испуганные голубки.

Джейми оглядел лестничную площадку, ища следы происшествия, но их, к счастью, не осталось: все впитали шаль и моя рубашонка.

– Идем, – сказал он.

На лестнице царил полумрак, а у входа в подвал и вовсе стояла кромешная тьма. Я остановилась внизу, поджидая Джейми. Мертвец был не худеньким, и Джейми тяжело дышал, когда спустился ко мне.

– К дальней стороне! – отрывисто велел он. – Там ложная стена. Держись за мою руку.

После того как дверь наверху закрылась, я вообще ничего не видела, но Джейми, к счастью, прекрасно ориентировался здесь и без света. Он безошибочно повел меня мимо каких-то громоздких штуковин, на которые меня угораздило-таки несколько раз наткнуться, и наконец остановился. Уловив запах сырого камня, я протянула руку и нащупала перед собой шероховатую стену.

Джейми что-то громко произнес по-гэльски. Очевидно, это был гэльский эквивалент «Сезам, откройся», ибо после короткой паузы раздался рокочущий шум и в темноте передо мной показалась слабая светящаяся линия. Линия превратилась в щель, а потом участок стены повернулся на петлях и открылся, словно дверь. Собственно говоря, это и была дверь, деревянная, но облицованная накладным камнем и замаскированная под кусок стены.

– Господи, англичаночка, ты в порядке?

Подвал, казалось, был освещен свечами, во всяком случае, теперь мрак не был полным: то здесь, то там виднелись колышущиеся огоньки.

– Немного холодно, – ответила я, стараясь не стучать зубами. – И одежда в крови, а в остальном – да, все в полном порядке.

– Жанна! – позвал Джейми, и одна из темных фигур в дальнем конце подвала подошла к нам, преобразовавшись из расплывчатой тени в мадам, с виду весьма обеспокоенную.

Джейми вкратце обрисовал ей ситуацию, и беспокойство женщины заметно усилилось.

– Horreur! Ужас! – воскликнула она. – Убит? В моем заведении? При свидетелях!

– Увы, боюсь, что так, – невозмутимо сказал Джейми. – Я распоряжусь насчет этого. Но вам пока лучше подняться. Возможно, он был не один. Что делать дальше, вам потом скажут.

В его голосе звучала спокойная уверенность. Вдобавок он сжал ее руку, и это прикосновение ее успокоило. Во всяком случае, она повернулась, чтобы уйти.

– Да, и вот еще что, Жанна, – окликнул ее Джейми. – Может быть, все-таки кто-нибудь принесет наконец одежду для моей жены? Если за всеми делами для нее не успели ничего приготовить, так у Дафны, по-моему, тот же размер.

– Одежду?

Мадам Жанна прищурилась, пытаясь разглядеть меня в тени. Чтобы помочь, я вышла на свет, демонстрируя результаты моей встречи со сборщиком акцизов.

Мадам Жанна моргнула пару раз, перекрестилась и исчезла сквозь потайную дверь, захлопнувшуюся за ней с приглушенным стуком.

Я начала дрожать, но не столько от пережитого, сколько от холода. В конце концов, ни к крови, ни к смерти мне было не привыкать, и все сегодняшние события чем-то напоминали скверное субботнее дежурство в приемном покое скорой помощи.

– Идем, англичаночка, мы тебя отмоем, – сказал Джейми, мягко положив мне руку пониже спины.

Его прикосновение подействовало на меня, как на мадам Жанну. Мне сразу стало легче, хотя опасения еще оставались.

– Отмоешь? Уж не в бренди ли выкупаешь?

Он тихо рассмеялся.

– Нет, в воде. Я могу предложить тебе ванну, правда, боюсь, что она будет холодная.

Да уж, холодно было очень.

– От-откуда берется эта вода? – спросила я, дрожа и стуча зубами от холода. – С ледника?

Вода вытекала из вделанной в стену трубы, закупоренной отнюдь не гигиеничного вида деревянной затычкой, обернутой в ветхое тряпье.

Отдернув руку из-под холодной струи, я вытерла ее о рубашку, благо та была уже в таком состоянии, что беспокоиться не приходилось.

Джейми, ловко подставлявший под струю большую деревянную лохань, покачал головой:

– С крыши, вот откуда. Там установлен бак для сбора дождевой воды. Сбоку здания проходит труба для сточной воды, а труба от бака спрятана у нее внутри.

Это было сказано с такой забавной гордостью, что я рассмеялась.

– Ну и устройство! А для чего вы используете эту воду?

– Чтобы разбавлять спирт, – объяснил он и жестом указал на дальнюю сторону помещения, где среди большого количества бочонков и кадок суетились темные фигуры. – К нам поступает крепчайший, выдержанный в бочках спирт. Чем напиток крепче, тем меньше места он занимает и тем легче его перевозить. Здесь мы разбавляем его чистой водой и разливаем для продажи в питейные заведения.

Он вставил на место затычку и стал толкать большую лохань по каменному полу.

– Вот, займись собой здесь, подальше от трубы. А то люди работают, и им может потребоваться вода.

Один из этих людей как раз подошел, но лишь скользнул по мне любопытным взглядом, кивнул Джейми и подставил под струю свой бочонок.

Укрывшись позади наспех сооруженной ширмы из пустых бочек, я с сомнением всматривалась в глубины моей импровизированной ванны. Рядом в лужице воска горела одна-единственная свеча, и поблескивавшая в ее дрожащем свете вода казалась черной и бездонной. Я разделась, сильно дрожа и думая о том, что от горячей воды и современного водопровода было гораздо легче отказываться, когда они имелись под рукой.

Джейми пошарил в своем рукаве и вытащил большой носовой платок, на который взглянул с сомнением.

– Ну что ж, возможно, он будет почище твоей рубашки, – сказал он, пожав плечами, вручил платок мне и, извинившись, отправился на другой конец помещения руководить шедшей там работой.

Вода была холоднющей, как и сам подвал, а когда я осторожно принялась оттирать себя смоченной в ней тряпицей, по животу и бедрам, вызывая приступы дрожи, стали стекать ледяные струйки.

Не способствовали комфорту и мысли о том, что могло происходить наверху. Мало было холодной воды, так к этому добавлялся и холодок страха. Возможно, на данный момент, пока ложная стена укрывала нас от таможенных и акцизных служак, мы и могли чувствовать себя в относительной безопасности, но, если фокус со стеной раскроется, наше положение окажется безнадежным. Из этого помещения нет иного выхода, кроме как через дверь в ложной стене, и если в этой стене пробить брешь, нас схватят с поличным, причем не только с большим количеством контрабандного бренди, но еще и со свежим трупом – телом убитого служителя короны.

И уж во всяком случае, исчезновение государственного служащего неминуемо повлечет за собой энергичные поиски. Мне воображались толпы представителей власти, заполнивших бордель и допрашивающих девиц, чтобы в результате получить от них детальное описание и меня, и Джейми, и мистера Уиллоби. Я невольно бросила взгляд в дальний угол, где лежал покрытый окровавленной шалью мертвец.

Китайца нигде не было видно, не иначе как присосался к бочонку с бренди и отключился.

– На, англичаночка. Выпей, а то того и гляди язык откусишь – зубы-то как стучат!

Джейми, словно пес-спасатель из обители Святого Бернарда, появился в моем углу с кружкой бренди.

Чтобы не расплескать напиток, мне пришлось бросить тряпицу и взять кружку обеими руками, однако выпивка пошла на пользу: огненная струйка протекла по горлу, и упавший в желудок горячий уголек стал распространять изгибающиеся щупальца тепла по моим окоченевшим конечностям.

– Господи, так лучше, – сказала я, прервавшись, чтобы набрать воздуха. – Это и есть неразбавленный спирт?

– Что ты, он бы тебя убил! Правда, этот напиток будет малость покрепче того, что мы продаем. Допивай его, заканчивай с мытьем и что-нибудь на себя накинь.

Джейми забрал из моей руки кружку, которую сменил мокрый носовой платок. Завершая холодное омовение, я краем глаза посматривала на него. Он тоже смотрел на меня, но морщил при этом лоб – похоже, текущие дела не давали ему покоя. Я предполагала, что его жизнь непроста, но теперь поняла, что мое присутствие, несомненно, существенно ее осложняет. И я многое бы отдала, чтобы узнать, о чем он думает.

– О чем ты думаешь, Джейми? – спросила я, когда стирала с бедер последние пятна.

Вода под ногами, растревоженная моими движениями, искрилась в свете свечи, словно темная кровь, смытая с моего тела, добавила ей живого блеска.

Джейми поднял на меня взгляд: морщины на лбу разгладились, глаза прояснились.

– О том, как ты прекрасна, англичаночка, – тихо ответил он.

– Ну, если считать, что лучшее украшение женщины – гусиная кожа, то так оно и есть, – язвительно ответила я, переступив край лохани и потянувшись за кружкой.

Джейми неожиданно ухмыльнулся, блеснув белыми зубами.

– Видимо, ты разговариваешь с единственным мужчиной в Шотландии, у которого при виде ощипанной гусыни вскакивает шишка.

Страх, напряжение, а тут еще и смех. Я прыснула, чуть не поперхнувшись бренди.

Джейми быстро стащил с себя камзол и обернул вокруг меня, крепко прижав к себе. Я дрожала, кашляла и задыхалась.

– Трудно пройти мимо ларька торговца домашней птицей и остаться порядочным, – прошептал он мне на ухо, быстро растирая сквозь ткань мою спину. – Тише, англичаночка, помолчи. Все будет прекрасно.

Я прильнула к нему, вся дрожа.

– Прости. Со мной и так все хорошо, но в случившемся есть и моя вина. Мистер Уиллоби пристрелил того акцизного соглядатая, потому что ему показалось, будто он ко мне пристает.

Джейми хмыкнул.

– Из этого не следует, будто ты виновата, – сухо возразил он. – Во-первых, неспроста же китайцу это померещилось, а во-вторых, ты за него отвечать не можешь. Ему не впервой отмачивать в пьяном виде такое, что все только за голову хватаются. Когда он примет на грудь, ему море по колено.

Неожиданно выражение лица Джейми изменилось: до него дошел смысл моих слов.

– Подожди, ты, кажется, сказала «акцизный соглядатай».

– Да, а что?

Он не ответил, но выпустил мои плечи и развернулся на каблуках, схватив при этом свечу со стола. Чтобы не остаться в темноте, я последовала за ним в угол, где под шалью лежал труп.

– Подержи-ка.

Джейми бесцеремонно сунул мне в руку свечу, опустился на колени и откинул заляпанную кровью ткань, которая прикрывала лицо.

Мертвых тел мне довелось видеть немало, и это зрелище меня не шокировало, но и ничего приятного в нем тоже не было. Глаза закатились вверх под полузакрытыми веками. Глядя на отвисшую челюсть мертвеца и его восковое лицо, Джейми нахмурился и пробормотал что-то себе под нос.

– Что-то не так?

Мне казалось, что я уже никогда не согреюсь, но в добротном и плотном камзоле Джейми сохранились остатки его собственного тепла, поэтому дрожь утихла.

– Это не сборщик акцизов, – сказал Джейми, продолжая хмуриться. – Я знаю всех акцизных служащих округа, а также всех таможенников и мытарей, но этого малого никогда не видел.

Морщась, он откинул окровавленную шаль и принялся тщательно обыскивать труп.

Добычу составили маленький перочинный ножик и книжица, обернутая в красную бумагу.

– «Новый Завет», – прочитала я не без удивления.

Джейми кивнул.

– Да, чиновник ты или нет, но довольно странно брать с собой Евангелие, когда идешь к девкам.

Он вытер маленькую книжицу о шаль, довольно бережно прикрыл лицо покойного складками ткани и, поднявшись на ноги, покачал головой.

– Больше в его карманах ничего не было. Любой таможенный или акцизный чиновник всегда имеет при себе грамоту, подтверждающую полномочия: без нее у него нет права ни обыскивать помещения, ни налагать арест на товары. – Он вопросительно взглянул на меня. – А с чего ты вообще взяла, будто он из акцизной службы?

Поплотнее запахивая на себе камзол Джейми, я старалась припомнить, что именно сказал мне тот человек на лестнице.

– Он предположил, что меня послали отвлечь внимание, спросил, где находится мадам, а потом заговорил о назначенной награде, да-да, о проценте от стоимости конфискованного товара, сказал, что никто об этом не узнает, кроме него и меня, – добавила я. – Поэтому у меня возникло естественное предположение: это акцизный чиновник или кто-то в этом роде. Ну а затем явился мистер Уиллоби и стало не до догадок.

Джейми кивнул все еще с озадаченным видом.

– Понятно. Правда, я понятия не имею, кто он такой, но хорошо уже то, что он не королевский чиновник. Поначалу я испугался, подумал, что-то разладилось, но вроде все в порядке.

– Разладилось?

Он улыбнулся.

– Англичаночка, у меня есть договоренность с главным таможенным надзирателем этого округа.

Я уставилась на него, открыв рот.

– Договоренность?

Он пожал плечами и сказал с легким раздражением:

– Ну, я его подмазал, если хочешь напрямую.

– Несомненно, это стандартная деловая процедура, – сказала я, стараясь быть тактичной.

Уголок его рта слегка дернулся.

– Ну да. Так или иначе, между сэром Персивалем Тернером и мной достигнуто, можно сказать, понимание, и понятно, что появление здесь кого-то из его служащих было бы для меня тревожным сигналом.

– Ладно, – сказала я, медленно утрясая в сознании все малопонятные события утра и стараясь сложить из них целостную картину. – Но что в таком случае ты имел в виду, сказав Фергюсу, что акцизные чиновники у тебя на хвосте? И почему все носятся и суетятся, словно переполошившиеся куры в курятнике?

– А, это.

Он улыбнулся и взял меня за руку, заставив отвернуться от тела у наших ног.

– В общем, как я тебе и говорил, существует договоренность, и в эту договоренность входит то, что сэр Персиваль должен удовлетворять запросы своих хозяев в Лондоне, время от времени посылая им отчеты о захвате достаточного количества контрабанды. Таким образом, нам приходится учитывать не только свои, но и чиновничьи интересы. Уолли и парни доставили с побережья две подводы, одну с самым лучшим бренди, а другую со старыми бочками, заполненными прокисшим вином, в которое мы долили несколько анкеров дешевого пойла, только чтобы придать ему соответствующий дух. Сегодня утром я, как и было запланировано, встретил их у границы города, и мы въехали внутрь таким манером, чтобы непременно попасться на глаза таможенному надзирателю, который в это время как будто случайно выехал на объезд с отрядом драгун. Дальше все происходит по плану: мы пускаемся в бегство, они за нами по пятам, шум, погоня и все такое. Ну а в нужном месте подвода с настоящим товаром сворачивает в незаметный проулок, а дрянное пойло Уолли бросает, еще некоторое время поскакав для виду сломя голову. Сам смывается, добыча достается драгунам. Представь себе, как здорово это будет выглядеть в отчете.

Джейми ухмыльнулся и с важным видом произнес:

– Контрабандисты ускользнули, несмотря на усердное преследование, но доблестным солдатам его величества удалось захватить целую подводу контрабандного спиртного, оценивающуюся в шестьдесят фунтов десять шиллингов. Поняла, в чем тут фокус?

– Пожалуй, – ответила я. – Значит, ты должен был доставить качественный товар в десять. Мадам Жанна сказала…

– Ну да, – кивнул Джейми, нахмурившись. – Ровно в десять она должна была оставить открытой дверь подвала и установить на место дощатый скат: времени на разгрузку у нас в обрез. Мне пришлось дважды сделать круг, чтобы не привести драгун прямо к ее заведению, ведь простые солдаты не в курсе договоренностей, так что нам все равно надо быть начеку.

– Боюсь, мадам отвлекли неприятные новости, – пояснила я, вспомнив об Изверге, и рассказала Джейми все, что слышала.

– Бедная девушка, – вздохнул он.

Я поежилась, вспоминая рассказ Бруно, и придвинулась к Джейми. Он обнял меня, рассеянно поцеловал в лоб и снова взглянул на прикрытое шалью тело.

– Ну что ж, кто бы ни был этот невезучий малый, но раз он не чиновник, маловероятно, что у него там, наверху, сообщники. Но нам в любом случае желательно убраться отсюда поскорее.

– Это хорошая мысль.

Камзол Джейми был мне до колен, но под ним-то я оставалась голой и, замечая, какие взгляды бросают на меня украдкой с другого конца подвала, чувствовала себя не совсем уютно.

– А мы вернемся в печатную мастерскую?

С учетом всего случившегося мне как-то не хотелось пользоваться гостеприимством мадам Жанны больше, чем необходимо.

– Может быть, ненадолго. Мне надо подумать, – рассеянно ответил Джейми.

Наморщив лоб, он крепко прижал меня к себе, отпустил и принялся расхаживать по подвалу, задумчиво глядя на камни под ногами.

– Э-э… куда ты спровадил Айена?

Он поднял глаза с непонимающим видом, потом его лицо прояснилось.

– А, Айена. Я оставил его наводить справки в тавернах над рыночной площадью. Нужно не забыть встретиться с ним попозже, – пробормотал он, словно бы делая мысленную заметку.

– Кстати, я видела и Айена-младшего, – заметила я как бы между прочим, провоцируя его на разговор.

Джейми удивился:

– Он что, приходил сюда?

– Приходил. Искал тебя – примерно четверть часа спустя после того, как ты ушел.

– Слава Богу за Его маленькие милости! – Он запустил пятерню в волосы с шутливо-озабоченным видом. – Мне чертовски трудно было объяснить Айену, зачем его сын потащился сюда.

– Ты знаешь, что он здесь делает? – с любопытством спросила я.

– Не знаю! Он должен был… ладно, оставим это. Сейчас не до того.

Джейми снова задумался, но потом вдруг спросил:

– А он – я про Айена-младшего, – уходя от тебя, сказал, куда направляется?

Я покачала головой, подобрав вокруг себя камзол. Джейми кивнул со вздохом и снова стал медленно прохаживаться.

Я уселась на перевернутую лохань, глядя на него и удивляясь тому, что, несмотря на все эти неудобства и всю эту опасную кутерьму, чувствую себя по-идиотски счастливой просто оттого, что нахожусь рядом с ним. Понимая, что толку от меня никакого быть не может, я просто завернулась поплотнее в камзол и предалась самому приятному занятию, какое могла найти для себя на данный момент, – любовалась Джейми. А то ведь в этой суматохе у меня еще не было возможности как следует к нему присмотреться.

Несмотря на озабоченность, он двигался с уверенной грацией меченосца, человека, настолько владеющего своим телом, что для этого не требовалось никаких сознательных усилий. Когда отблеск фонаря падал на шевелюру Джейми, игра света и теней делала ее золотистой с темными полосками, словно тигриная шкура.

Я уловила слабое движение, когда двумя пальцами правой руки он поскреб ткань штанов, и на меня накатила волна эмоций: прошло столько лет, а этот жест остался неизменным. Прежде я тысячу раз видела, как он делал это, размышляя, и теперь почувствовала себя так, словно вся наша разлука уместилась между восходом и заходом солнца.

Как будто уловив мою мысль, он остановился и улыбнулся мне.

– Ты согрелась, англичаночка?

– Нет, но это не важно. – Я встала с лохани и, взяв его под руку, принялась прохаживаться рядом с ним. – Что-нибудь надумал?

Он невесело рассмеялся.

– Нет. Меня одолевает примерно полудюжина вопросов одновременно, и с половиной из них я ничего не могу поделать. Например, выяснить, находится ли Айен-младший там, где должен.

Я уставилась на него.

– А где, по-твоему, он должен находиться?

– Он должен быть в печатной мастерской, – сказал Джейми с некоторым нажимом. – Но сегодня утром он должен был находиться с Уолли, а его там не было.

– С Уолли? То есть, надо понимать, когда его отец явился с известием о побеге мальчишки из дому, для тебя это была никакая не новость?

Он потер пальцем нос, усмехаясь и досадуя.

– Ну да, я обещал мальчишке, что ничего не скажу его отцу, пока ему самому не представится случай объясниться. Правда, это объяснение вряд ли спасет его задницу, – добавил он.

Юный Айен, как и сказал его отец, явился в Эдинбург, чтобы присоединиться к своему дяде, не потрудившись заручиться согласием родителей. Джейми довольно скоро обнаружил это упущение, но решил не отсылать племянника одного обратно в Лаллиброх, а отвезти его туда самому у него не было времени.

– Не то чтобы он сам не мог о себе позаботиться, – пояснил Джейми с усмешкой, победившей-таки в борьбе выражений на его лице. – Он славный и способный парнишка. Просто… ну, в общем, ты понимаешь, как это бывает: какие-то события просто происходят вокруг некоторых людей, так что они вроде бы и не имеют к этому никакого отношения.

– Теперь, когда ты заговорил об этом, да, понимаю. Похоже, я сама как раз из них.

Эти слова насмешили Джейми.

– Господи, ты права, англичаночка! Может быть, именно поэтому я так люблю Айена-младшего: он напоминает мне тебя.

– А мне – тебя, – парировала я.

Джейми хмыкнул.

– Господи, если Дженни услышит, что ее сынок отирался возле дома с подобной репутацией, она меня калекой сделает. Одна надежда, что у маленького пройдохи по возвращении домой хватит ума держать рот на замке.

– Главное, чтобы он вернулся, – заметила я, подумав о долговязом, не достигшем еще пятнадцатилетия подростке, предоставленном самому себе в Эдинбурге среди контрабандистов, пьяниц, проституток, продажных таможенников.

А тут еще и орудующий топором Изверг!

– Хорошо еще, что он не девушка, – сказала я, вспомнив об убийце. – Юноши, кажется, Изверга не интересуют.

– Ага, но полно других типов, которых они очень даже интересуют, – кисло отозвался Джейми. – Да уж, когда у меня на руках и ты, и Айен-младший, мне очень повезет, если я не поседею как лунь, прежде чем выберусь из этого вонючего подвала.

– Я-то тут при чем? – В моем голосе прозвучало искреннее удивление. – Тебе нет нужды беспокоиться за меня.

– Разве?

Он опустил руку и воззрился на меня не без суровости.

– Мне не нужно беспокоиться о тебе? Это ты сказала? Господи! Я оставляю тебя мирно лежащей в постели дожидаться завтрака, а меньше чем час спустя нахожу внизу, в рубашке девицы из веселого дома, с трупом на коленях! И сейчас ты стоишь передо мной, голая, как яйцо, а пятнадцать человек вон там гадают, кто ты вообще такая. И как, по-твоему, я должен объяснить им твое появление?

Он раздраженно запустил пальцы в свою шевелюру.

– Кровоточащие раны Христовы! А через два дня мне, хоть удавись, нужно отправиться к побережью, и я не могу оставить тебя в Эдинбурге, поскольку тут шастают изверги с топориками и половина людей, которые тебя видели, считают, что ты проститутка, и… и…

Шнурок, собиравший его волосы в хвост, лопнул, не выдержав энергичных движений, и шевелюра распушились, как львиная грива. Я рассмеялась. Еще мгновение его взгляд оставался хмурым, но потом Джейми ухмыльнулся.

– Ну да ладно, что уж там. Попробую как-нибудь со всем этим справиться.

– Уверена, ты справишься, – заявила я и приподнялась на цыпочки, чтобы убрать его волосы за уши.

Под действием той же силы, что вызывает взаимное притяжение противоположных полюсов магнита, Джейми наклонил голову и поцеловал меня.

– Я позабыл.

– О чем позабыл?

Сквозь тонкую рубашку я чувствовала его теплую спину.

– Обо всем. – Джейми говорил очень тихо, прижав губы к моим волосам. – О радости. О страхе. Больше всего о страхе.

Он убрал мои кудри от своего носа.

– Я очень долго не испытывал страха, англичаночка, – пояснил Джейми. – Но теперь, похоже, начинаю бояться. Потому что теперь мне есть что терять.

Чуть подавшись назад, я подняла на него взгляд. Его руки крепко обнимали меня за талию, глаза были темны – бездонная вода в сумраке. Но через секунду выражение его лица изменилось, и он быстро поцеловал меня в лоб.

– Идем, англичаночка, – сказал Джейми, взяв меня за руку. – Я скажу людям, что ты моя жена. С остальным можно подождать.

Глава 27

В огне

Вырез у платья был чуть ниже, чем необходимо, и оно было тесновато в груди, но в целом сидело неплохо.

– И откуда тебе было известно, что у Дафны нужный размер? – спросила я, зачерпывая ложкой суп.

– Когда я сказал тебе, что не спал со здешними девушками, я не соврал, – осторожно ответил Джейми. – Но не припоминаю, чтоб я утверждал, будто не смотрел на них.

Он хотел подмигнуть, но, поскольку какой-то врожденный тик не позволял ему делать это одним глазом, моргнул обоими. Это сделало его похожим на большую взъерошенную рыжую сову, и я рассмеялась.

– Однако тебе этот наряд идет гораздо больше, чем Дафне, – заявил Джейми, одобрительно взглянув на мою грудь, и подозвал служанку, несшую блюдо со свежими лепешками.

Процветание трактира Моубрея зиждилось на обедах. В отличие от питейных заведений вроде «Края света» с их уютной дымной атмосферой эта таверна, размещавшаяся в элегантном строении с наружной лестницей, ведущей в просторный зал на втором этаже, предлагала меню, рассчитанное на вкусы состоятельных торговцев и королевских чиновников.

– Кто ты на данный момент? – поинтересовалась я. – Если мне не послышалось, мадам Жанна называла тебя «месье Фрэзер» – значит ли это, что на публике ты Фрэзер?

Он покачал головой, кроша лепешку в миску с супом.

– Нет, на данный момент я Сони Малькольм, печатник и издатель.

– Сони? Это уменьшительное от Александра? По-моему, Сэнди, «песочник», подошло бы гораздо лучше, особенно с учетом твоей шевелюры.

Правда, тут же мысленно поправилась я, все же его волосы не песочного цвета. Они похожи на волосы Бри – очень густые, слегка волнистые и вобравшие в себя целую смесь оттенков рыжего и золотистого: медь и корица, каштан и янтарь, рыжий, чалый, кирпичный – все перемешано.

Неожиданно на меня накатила волна тоски по Бри, причем одновременно с желанием растрепать волосы Джейми и, запустив в них руки, ощутить на пальцах мягкие пряди, а под ладонями округлость его головы. Желание было столь острым, что у меня перехватило дыхание, и я склонила голову над устричной похлебкой.

Джейми ничего не заметил; он добавил себе в миску добрый шмат сливочного масла, покачав при этом головой.

– Сони – так говорят в горах, – сообщил он мне. – И на островах тоже. А Сэнди – такое прозвище чаще можно услышать в низинах или от невежественных англичан.

Он повел бровью, улыбнулся и поднес ко рту ложку, полную густой ароматной похлебки.

– Ладно, – сказала я. – Наверное, сейчас важнее определиться, кто же все-таки я.

В конце концов до него дошло. Его большая нога чуточку подтолкнула под столом мою, и Джейми, улыбнувшись, грубовато сказал:

– Ты моя жена, англичаночка, вот и весь сказ. Всегда и везде. Независимо от того, кем могу быть я, ты – моя жена.

Я почувствовала, как мое лицо зарделось от удовольствия, и увидела, что воспоминания о прошлой ночи отразились и на Джейми: кончики его ушей слегка порозовели.

– Тебе не кажется, что в этой похлебке слишком много перца? – спросила я, проглотив очередную ложку. – Ты уверен, Джейми?

– Ага, – сказал он. – Да, я уверен, – поправился он. – А с перцем все нормально. Люблю, знаешь ли, все остренькое.

Носок его башмака снова ткнул меня в лодыжку.

– Значит, я миссис Малькольм, – сказала я, пробуя это имя на языке.

Само слово «миссис» вызывало у меня нелепое волнение, словно у юной невесты, впервые идущей под венец. Мой взгляд машинально скользнул по серебряному кольцу на безымянном пальце правой руки.

Джейми заметил это и поднял свою кружку.

– За миссис Малькольм, – тихо произнес он, и у меня снова перехватило дыхание.

Потом Джейми поставил кружку и взял мою руку в свою, такую большую и теплую, что ее жар быстро распространился по моим пальцам. Серебряное кольцо, ощущавшееся отдельно от моей плоти, согрелось еще быстрее.

– Сохранять и беречь, – сказал он с улыбкой.

– Отныне и навеки, – отозвалась я, не обращая внимания на то, что мы привлекаем к себе заинтересованные взгляды других посетителей.

Джейми наклонил голову и прижал губы к тыльной стороне моей ладони, что уже не просто заинтересовало зевак, а заставило их вытаращиться.

Сидевший на другом конце зала священник строго нахмурился и сказал что-то своим соседям по столу, которые тотчас повернулись и уставились на нас. Один из них был пожилым коротышкой, а вот другой, к немалому моему удивлению, оказался мистером Уоллесом, моим спутником по поездке на дилижансе из Инвернесса.

– Наверху есть номера, – прошептал Джейми.

В его голубых глазах плясали шальные искорки, лишив меня всякого интереса к мистеру Уоллесу.

– Это любопытно, – рассеянно произнесла я. – Ты не доел свою похлебку.

– К черту похлебку.

– Вот идет служанка с элем.

– Пусть идет к дьяволу.

Острые белые зубы мягко сомкнулись на моей руке, отчего я слегка дернулась.

– На тебя люди смотрят.

– Ну и пусть, раз им выпала такая прекрасная возможность.

Его язык легонько щекотал мои пальцы.

– Сюда идет человек в зеленом.

– К черту… – начал Джейми, но тут тень подошедшего упала на стол.

– Добрый день, мистер Малькольм, – сказал незнакомец с вежливым поклоном. – Надеюсь, я вам не помешал.

– Напротив, помешали, – возразил Джейми, выпрямившись, но не выпустив моей руки, и холодно воззрился визитера. – Мне кажется, я не знаю вас, сэр?

Джентльмен, неброско одетый англичанин лет тридцати пяти, ничуть не смутившись столь откровенным недружелюбием, поклонился снова.

– Я действительно пока не имел удовольствия быть знакомым с вами, сэр, – почтительно сказал он. – Однако мой господин попросил меня приветствовать вас и спросить, не окажете ли вы и ваша спутница любезность выпить с ним немного вина.

Крохотная пауза перед словом «спутница» была почти неуловима, но Джейми заметил ее. Его глаза сузились.

– Мы с женой, – произнес он точно с такой же паузой перед словом «жена», – в данный момент заняты. Если ваш господин желает поговорить со мной…

– Сэр, меня послал к вам сэр Персиваль Тернер, – быстро вставил секретарь (потому что наверняка это был секретарь).

Несмотря на хорошее воспитание, он не удержался и слегка повел бровью, как человек, который упоминает значительное имя.

– Ну что ж, – сухо ответил Джейми. – При всем моем почтении к сэру Персивалю в настоящее время я очень занят. Может быть, вы передадите ему мои сожаления?

Он поклонился с учтивостью настолько демонстративной, что она почти граничила с грубостью, и повернулся к подошедшему спиной. Секретарь застыл, потом быстро развернулся и торопливо зашагал между столиками, направляясь к двери в дальнем конце зала.

– На чем мы остановились? – спохватился Джейми. – Да, конечно: к черту джентльменов в зеленом. Так вот, насчет номеров…

– И как ты собираешься объяснить людям мое появление? – спросила я.

Он поднял бровь.

– Что объяснить? – Он смерил меня взглядом. – Почему я должен что-то насчет тебя объяснять? Руки-ноги у тебя на месте, ты не заразная, не горбатая, не беззубая, не хромая…

– Ты знаешь, что я имею в виду, – сказала я, пнув его под столом.

Леди, сидевшая рядом со стеной, тронула локтем своего спутника и указала на нас расширенными глазами. Я встретила ее взгляд и беззаботно улыбнулась.

– Ну знаю. – Джейми тоже улыбнулся. – Просто со всем, что на меня с утра навалилось, включая фокусы мистера Уиллоби и все прочее, у меня не было возможности об этом подумать. Может быть, мне просто сказать…

– Мой дорогой друг, стало быть, вы женаты! Превосходная новость! Просто великолепная! Мои искренние поздравления, и могу я – смею ли я надеяться? – что я первый, кто преподнесет мои поздравления и наилучшие пожелания вашей даме?

Маленький пожилой джентльмен в аккуратном парике, тяжело опиравшийся на трость с позолоченным набалдашником, одарил нас радушной улыбкой. Это был тот самый человек, который сидел с мистером Уоллесом и священником.

– Я уверен, что вы простите меня за недостаточную учтивость, проявленную посланным мною Джонсоном. Беда в том, что злосчастная немощь затрудняет мои собственные передвижения, но, конечно же, знай мы, что вы обрели супружеское счастье, никто не посмел бы вас тревожить.

При появлении этого господина Джейми встал и выдвинул для него стул.

– Вы присоединитесь к нам, сэр Персиваль?

– О нет, конечно! Я не смею мешать вашему вновь обретенному счастью, мой дорогой сэр. По правде говоря, я не имел представления…

Продолжая говорить, он опустился на предложенный стул и поморщился, вытягивая ногу под столом.

– Я мученик подагры, моя дорогая, – признался сэр Персиваль, наклонившись ко мне так близко, что я ощутила неприятное старческое дыхание, перебившее аромат грушанки, исходивший от тонкого полотна его сорочки.

Мне подумалось, что, даже несмотря на дыхание, этот, в общем-то, симпатичный немолодой господин не похож на продажного взяточника, но ведь внешность обманчива. Всего четыре часа назад меня саму приняли за проститутку.

Со всей возможной учтивостью Джейми заказал вина и терпеливо выслушивал многословные излияния сэра Персиваля.

– Это большая удача, что я встретил вас, мой молодой друг, – сказал наш собеседник, покончив наконец со своими цветистыми комплиментами, и положил маленькую руку с ухоженными ногтями на руку Джейми. – У меня как раз появилась необходимость кое-что вам сказать. Вообще-то я послал записку в типографию, но мой посланец не застал вас там.

Джейми вопросительно взглянул на Персиваля.

– Да, – продолжил тот. – Кажется, вы говорили мне – несколько недель назад, я уж не помню, по какому случаю, – о своем намерении отправиться по делам на север, чтобы приобрести новый печатный станок или что-то в этом роде?

Я подумала, что у сэра Персиваля, хотя он и не молод, весьма привлекательное лицо: породистое, с большими добродушными голубыми глазами.

– Да, это так, сэр, – вежливо ответил Джейми. – Мистер Маклеод из Перта предложил мне взглянуть на новые текстовые шрифты, которые только-только начали использовать.

– Именно, текстовые шрифты.

Сэр Персиваль прервался, чтобы достать из кармана табакерку, симпатичную золотую вещицу с зеленой эмалью и херувимами на крышечке.

– Но знаете, я бы не советовал вам предпринимать поездку на север именно сейчас, – сказал он, открыв коробочку и сосредоточившись на ее содержимом. – Уж поверьте старику, ради вашего же блага не советовал бы. Погода обещает испортиться, и это вряд ли подойдет миссис Малькольм.

Улыбнувшись мне, как престарелый ангел, он вдохнул большую щепотку нюхательного табака и замер, держа наготове полотняный носовой платок.

– Я весьма благодарен вам за совет, сэр Персиваль, – проговорил Джейми, с невозмутимым спокойствием потягивая вино. – Надо думать, о предстоящих на севере штормах вас известили ваши агенты?

Сэр Персиваль чихнул: звук получился негромким и аккуратным, словно его издала простуженная мышка. Он вообще напоминает белую мышь, подумала я, видя, как изящно вытирает старик свой острый розовый нос.

– Совершенно верно, – подтвердил он, убрав носовой платок и благодушно глядя на Джейми. – Поэтому я как друг, особо пекущийся о вашем благополучии и принимающий все ваши дела близко к сердцу, весьма настоятельно рекомендовал бы вам остаться в Эдинбурге. В конце концов, – добавил он, обратив свет своей благожелательности на меня, – теперь вы, безусловно, имеете достаточный стимул для того, чтобы задержаться дома. Ну что ж, молодые люди, извините, но мне нужно идти. Да и не пристало мне, старику, мешать вам, отрывая, можно сказать, от свадебного завтрака.

Сэр Персиваль поднялся с помощью мгновенно подскочившего Джонсона и, постукивая по полу тросточкой с позолоченным набалдашником, заковылял прочь.

– По-моему, он славный старикан, – заметила я, когда он отошел достаточно далеко.

Джейми хмыкнул.

– Трухлявый, как изъеденная червями доска, – возразил он, поднял свой стакан и осушил его. – Мне, признаться, казалось, что старые люди должны быть другими. То есть я хочу сказать, Судный день для них ближе, чем для молодых, и такому человеку, как сэр Персиваль, не стоило бы об этом забывать. Но куда там, похоже, встреча с дьяволом его ничуть не страшит.

– Наверное, он такой же, как все, – цинично сказала я. – Большинство людей думают, что будут жить вечно.

Джейми рассмеялся, а вместе со смехом к нему вернулся и недавний настрой.

– Да, это верно, – сказал он, придвигая ко мне бокал с вином. – Теперь, когда ты здесь, я в этом тем более убежден. Давай-ка, mo nighean, допивай, и пойдем наверх.

– Post coitum omne animalium triste est[12], – произнесла я с закрытыми глазами.

Теплая тяжесть на моей груди никак не отреагировала, если не считать тихого дыхания. Правда, тут же я почувствовала что-то вроде подземной вибрации, каковую истолковала как смешок.

– Витиевато высказываешься, англичаночка, – сонно сказал Джейми. – Надеюсь, эта мысль принадлежит не тебе?

– Нет.

Я убрала его влажные яркие волосы со лба, и он с довольным сопением уткнулся лицом в ямку у моего плеча.

В качестве любовного гнездышка номера у Моубрея оставляли желать лучшего, однако кушетка, то есть относительно мягкая горизонтальная поверхность, здесь имелась, а это, если уж на то пошло, было единственно необходимым. Я поняла, что далеко еще не перешла рубеж желания предаваться плотским утехам, но была уже не столь молода, чтобы с упоением делать это на голом полу.

– Я не знаю, кто это сказал, наверное, какой-то древний философ. Эта цитата приводилась в одном из моих учебников по медицине, в главе о репродуктивной системе человека.

На сей раз вибрация обрела звучание: это и вправду был смех.

– Похоже, ты не зря брала свои уроки, англичаночка.

Его рука скользнула по моему боку, медленно просунулась под ягодицу и слегка стиснула ее, что сопровождалось удовлетворенным вздохом.

– Признаться, пока не сделаюсь, так сказать, triste, ни о чем думать не могу, – пробормотал он.

– Я тоже, – отозвалась я в тон ему, проводя пальцем по завитку рыжих волос. – Что и навело меня на эту мысль. А вот насчет побуждений древнего философа… Тут остается только гадать.

– Наверное, это зависит от того, с какими именно animalium он имел дело, – заметил Джейми. – Может быть, им просто никто не увлекся, но он, наверное, испробовал немалое количество, раз пришел к столь обобщающему выводу.

Он крепко держался за свой якорь, пока приливы моего смеха мягко покачивали его вверх и вниз.

– Заметь, что собаки, когда совокупляются, иногда выглядят чуточку по-овечьи.

– Мм… А как же тогда выглядят овцы?

– Ну, овцы в любой ситуации выглядят как овцы – я имею в виду особей женского пола.

– Вот как? А что насчет баранов?

– О, они выглядят весьма неприглядно. Вывешивают языки, так что изо рта капает слюна, закатывают глаза да еще и издают пренеприятные звуки. Как вообще большинство животных мужского пола, да?

Кожей плеча я почувствовала, как изогнулись в улыбке его губы. Он снова стиснул мою ягодицу, и я мягко потянула за ухо, ближайшее к этой шаловливой руке.

– Я не заметила, чтобы у тебя свисал язык. Да и никаких особо неприятных звуков не слышала.

– Вообще-то вот так, с ходу, мне никакого такого звука не придумать, – признался Джейми. – Может, в следующий раз у меня получится лучше.

Мы рассмеялись, а потом притихли, прислушиваясь к дыханию друг друга.

– Джейми, – прошептала я, нежно поглаживая его затылок, – думаю, я никогда не была так счастлива.

Он перекатился на бок, осторожно переместив свой вес так, чтобы не придавить меня, и повернулся ко мне.

– Так же, как и я, моя англичаночка, – произнес он и припал к моим губам долгим поцелуем.

Через некоторое время Джейми чуть отстранился.

– Это ведь не просто постельное удовольствие, понимаешь?

Его глаза смотрели на меня, нежно-голубые, как теплое тропическое море.

– Понимаю, – ответила я, коснувшись его щеки. – Не просто.

– Снова быть с тобой, говорить с тобой, знать, что я могу говорить, что думаю, не опасаясь за свои слова, не скрывая своих мыслей! Господи, англичаночка, Всевышнему ведомо, что я одержимый страстью юноша и не могу оторвать от тебя руки… или что-то другое, – добавил он, усмехнувшись, – но даже этого мне было бы мало, не имей я еще и счастья делить с тобой все, что у меня на душе и сердце.

– Без тебя было одиноко, – прошептала я. – Так одиноко.

– И мне. – Джейми посмотрел вниз, опустив длинные темные ресницы, и продолжил: – Хотя врать не буду, монашеской жизни я не вел. Бывало, когда становилось совсем невмоготу, когда просто сходил с ума…

Я прижала пальцы к его губам, чтобы остановить его.

– Так ведь и я не без греха. Фрэнк…

Его рука мягко прижалась к моим губам. Мы молча смотрели друг на друга, и я чувствовала, как под моей рукой расцветает его улыбка, а под его рукой – моя.

Я убрала палец с его губ.

– Это не имеет значения, – сказал Джейми и тоже убрал свою руку.

– Не имеет значения, – эхом отозвалась я, обводя пальцем линию его губ. – Поэтому лучше поделись тем, что у тебя на сердце, если есть время.

Он бросил взгляд на окно, чтобы по свету определить время: в пять часов нам предстояло встретиться в типографии с Айеном-старшим, узнать, как обстоят дела с поисками его сына, – и с сожалением скатился с меня в сторону.

– Пара часов у нас еще есть, так что можно не спешить. Одевайся, а я велю принести вина и печенья.

Подобная перспектива меня восхитила. Мне вообще казалось, что с тех пор, как я нашла Джейми, у меня пробудился волчий аппетит: есть хотелось чертовски и постоянно. Я села и начала рыться в куче разбросанной по полу одежды, ища корсет, который требовало платье с низким вырезом.

– Я ничуть не огорчен, но, пожалуй, действительно чувствую некоторую неловкость, – признался Джейми, засовывая длинные ровные пальцы ног в шелковый чулок. – Или, по крайней мере, должен бы.

– Почему так?

– Да потому, что я предаюсь здесь с тобой райским наслаждениям, запивая их вином и заедая печеньем, а бедняга Айен топчет мостовые Эдинбурга, переживая за сына.

– Ты и сам беспокоишься за юного Айена? – спросила я, занимаясь шнуровкой.

Он слегка нахмурился, натягивая второй чулок.

– Не столько беспокоюсь за него, сколько боюсь, что он может не объявиться до завтрашнего дня.

– А что произойдет завтра? – спросила я и тут же вспомнила встречу с сэром Персивалем Тернером. – О, твоя поездка на север – она ведь намечена на завтра?

Он кивнул.

– Да, в бухте Муллин намечена встреча; луна в ущербе, и ночь будет темной. Люггер из Франции с грузом вина и батиста.

– И сэр Персиваль предупреждал тебя о том, чтобы ты в этой встрече не участвовал.

– Похоже на то. Что случилось, я пока сказать не могу, выясню позже. То ли ожидается инспекционный визит какого-нибудь высокого чина из таможенной службы, то ли он прослышал о какой-то деятельности на побережье, которая сама по себе к нам отношения не имеет, но навредить может.

Он пожал плечами и закончил с последней подвязкой.

Положив руки на колени ладонями вверх, Джейми медленно сжал их в кулаки. Левый кулак сомкнулся без промедления, крепкий, твердый, готовый к драке. С правым дело шло медленнее, а до конца так и не дошло. Средний, кривой палец не укладывался рядом с указательным, а безымянный не сгибался вовсе. Он торчал прямо, из-за чего и мизинец оставался под неловким углом к нему.

Джейми перевел взгляд с рук на меня и улыбнулся.

– Вспоминаешь ту ночь, когда ты вправляла мне руку?

– Иногда, в самые кошмарные моменты.

Ночка была из тех, что не забудешь – просто невозможно забыть. Мне удалось сбежать из тюрьмы Уэнтуорт и избежать смертного приговора, но помешать Черному Джеку Рэндоллу подвергнуть Джейми пыткам и искалечить его я не успела.

Подняв его правую руку, я положила ее к себе на колено, тяжелую, теплую и неподвижную, и он не возражал, когда я ощупывала каждый палец, осторожно потягивая его, чтобы растянуть сухожилия, и сгибая, чтобы определить диапазон гибкости сочленений.

– Это была моя первая ортопедическая операция, – усмехнулась я.

– И много ты провела таких операций с тех пор? – спросил он, с любопытством глядя на меня.

– Да, несколько. Поскольку стала хирургом, только, – пришлось мне поспешно пояснить, – не в том значении, которое имеет это слово здесь, сейчас. В мое время хирурги не рвут зубы и не пускают кровь. Они ближе к тем, кого вы называете врачами или лекарями, просто врач – понятие более широкое, а хирург – это одна из особых врачебных специализаций.

– Ага, значит, ты у меня особая? – усмехнулся Джейми. – Впрочем, что удивительного, ты всегда была такой.

Искалеченные пальцы скользнули в мою ладонь, и большой палец погладил мои костяшки.

– Так что же за особый лекарь этот ваш хирург?

Я задумалась, пытаясь сообразить, как лучше объяснить.

– Ну, если ты меня поймешь… В общем, это врач, который старается добиться лечебного эффекта… с помощью ножа.

Эта мысль заставила его скривиться.

– Надо же, какое милое противоречие. Но для тебя в самый раз, англичаночка.

– Правда? – удивилась я.

Он кивнул, не отрывая глаз от моего лица. Я видела, как он пристально изучает меня, и гадала, что же он видит. Хотя что тут было гадать? Вспотевшая и раскрасневшаяся после занятий любовью, с растрепанными волосами.

– Ты никогда не была прелестнее, англичаночка, – заявил Джейми, и улыбка его сделалась еще шире, а когда я подняла руку, чтобы поправить волосы, перехватил ее и нежно поцеловал. – Оставь свои кудри как есть. Так вот, – продолжил он, удерживая мои руки в своих и окидывая меня взглядом, – если как следует задуматься, то этот нож и есть твоя суть. Он вложен в ножны, прекрасные, великолепно сработанные ножны. – Его палец прогулялся по линии моих губ, спровоцировав улыбку. – Но внутри сокрыта закаленная сталь. И думаю, коварное острое лезвие.

Я удивилась:

– Коварное?

– Но не бессердечное, – заверил Джейми. Его взгляд остановился на моем лице, внимательный и любопытный, губ коснулась улыбка. – Нет, это тебе не свойственно. Но ты можешь быть безжалостно сильной, англичаночка, когда это тебе нужно.

– Могу, – подтвердила я с кривой улыбкой.

– Я замечал это в тебе и раньше. – Его голос стал тише, а хватка, наоборот, усилилась. – Но мне кажется, что теперь в тебе этого гораздо больше, чем когда мы были моложе. Тебе это часто требовалось с тех пор?

Я поняла вдруг, почему он чувствует это так отчетливо, тогда как Фрэнк не видел вообще.

– В тебе это тоже есть, – сказала я. – И тебе это требовалось. Часто.

Мои пальцы непроизвольно коснулись извилистого шрама, пересекавшего его средний палец.

Джейми кивнул.

– Я часто размышлял, – произнес он так тихо, что я едва расслышала. – Размышлял, могу ли я призвать это лезвие себе на службу и снова безопасно убрать его в ножны, ибо мне случалось видеть многих людей, чьи души от таких призывов дубели, а сверкающая сталь превращалась в тусклое железо. И я часто задумывался, хозяин ли я своей души или стал рабом собственного клинка? Я думал об этом снова и снова, – продолжил он, глядя на наши соединенные руки, – думал о том, что слишком часто обнажал свой клинок и провел так много времени в служении раздорам и распрям, что уже не гожусь для человеческого общения.

Меня так и подмывало ляпнуть что-нибудь, но я сдержала порыв, закусив губу. От Джейми это не укрылось, и он улыбнулся.

– Я и подумать не мог, что когда-нибудь буду снова смеяться в постели с женщиной, – признался он. – Или что вообще приду к женщине, разве что как животное, ослепленное грубой потребностью.

В его голосе прозвучала нотка горечи.

Я подняла его руку и поцеловала маленький шрам на ее тыльной стороне.

– Для меня невозможно представить тебя зверем, – сказала я.

Мне хотелось, чтобы это прозвучало как шутка, но, когда он посмотрел на меня, лицо его смягчилось и ответ прозвучал серьезно:

– Я знаю это, англичаночка. И именно то, что ты не представляешь меня таким, внушает мне надежду. И все же, может быть…

Он не закончил фразу, внимательно глядя на меня.

– В тебе есть это – сила. У тебя есть это, и есть душа. Так что, может быть, будет спасена и моя.

Я не знала, что можно на это сказать, поэтому промолчала и некоторое время лишь держала его руку, нежно поглаживая скрюченные пальцы и большие, твердые костяшки. Это была рука воина. Но теперь он не был воином.

Перевернув его руку, я положила ее на свое колено ладонью вверх и медленно обвела кончиком пальца глубокие линии, вздымающиеся бугорки и крохотную букву «С»[13] у основания большого пальца – метку, означавшую, что он мой.

– Одна моя знакомая старая особа из горной Шотландии, помнится, утверждала, что линии на ладони не предсказывают судьбу, а, напротив, отображают ее.

– И что, это правда?

Его пальцы слегка дернулись, но ладонь лежала спокойно и открыто.

– Не знаю. Она говорила, что человек рождается с одними линиями, но они меняются с ходом его жизни в зависимости от того, что он за человек и какие совершает поступки.

По правде говоря, в хиромантии я ничего не смыслила, но обратила внимание на глубокую, проходящую от запястья к середине ладони линию с несколькими ответвлениями.

– Видимо, это именно та, которую называют линией жизни, – предположила я. – Видишь, сколько развилок? Наверное, это значит, что ты много раз менял свою жизнь, принимал множество решений, многократно вставал перед выбором.

Он хмыкнул, но скорее удивленно, чем насмешливо.

– Вот оно как? Что ж, это вполне справедливо.

Джейми склонился над моим коленом и всмотрелся в свою ладонь.

– Первая развилка – это, должно быть, встреча с Джеком Рэндоллом, а вторая – с тобой. Видишь, они расположены очень близко.

– Ну да. – Я медленно провела пальцем вдоль линии, отчего его пальцы задергались, как от щекотки. – А Куллоден – та, другая?

– Может быть. – Но желания вспоминать Куллоден у него, похоже, не было, и он указал на следующую линию: – А вот это – когда я отправился в тюрьму и снова вернулся и прибыл в Эдинбург.

– И стал печатником. Но как же все-таки тебя угораздило сделаться печатником? Честное слово, понять не могу, что тебя к этому подтолкнуло.

Джейми широко улыбнулся.

– Ну, в общем-то, все произошло случайно.

Начать с того, что он просто подыскивал легальное занятие, которое могло бы послужить хорошим прикрытием для его основной деятельности – контрабанды. Провернув выгодную сделку и получив внушительную сумму наличными, Джейми решил завести собственное дело, причем такое, чтобы оно было связано с лошадьми, повозками и требовало наличия какого-нибудь, пусть скромного, помещения для временного складирования товаров. Прежде всего, разумеется, на ум приходила контора извозчиков, однако эта идея была отвергнута, поскольку не один он был такой сообразительный и перевозчики грузов находились под особо пристальным наблюдением таможни. Точно так же пришлось отказаться и от идеи приобретения трактира или постоялого двора. Этот вариант казался привлекательным, поскольку среди большого количества поставляющихся в заведение припасов можно скрыть что угодно. Но опять же сборщики налогов и таможенники паразитировали на подобных заведениях, как блохи на собаках.

– Ну вот, а потом мне потребовалось кое-что напечатать, я зашел в типографию, и тут к ней, громыхая, подъехал фургон, груженный коробками с бумагой да бочонками со спиртом для разведения чернильного порошка. «Да это же то, что надо!» – осенило меня. Ни одной акцизной крысе и в голову не придет сунуться в типографию!

Только после приобретения типографии в тупике Карфакс, найма Джорджи для работы с печатным станком и поступления первых заказов на объявления, памфлеты, фолио и книги ему пришло в голову, что новый род занятий открывает и иные, более широкие возможности.

– Был такой малый по имени Том Гейдж, – пояснил Джейми.

Оживленно ведя рассказ, он даже отнял у меня руку, чтобы жестикулировать, и порой по ходу воодушевленного повествования взлохмачивал себе волосы.

– Он привозил небольшие заказы на разные товары, совершенно невинные, ничего особенного, но частенько задерживался потолковать со мной и Джорджи, хотя наверняка видел, что в печатном деле я разбираюсь хуже, чем он. – Джейми криво усмехнулся. – Да, в печатном деле я не дока, но зато разбираюсь в людях.

Было очевидно, что, узнав по легкому акценту в Александре Малькольме горца, этот человек принялся осторожно выяснять его взгляды, словно между делом упоминая тех или иных знакомых, якобитские пристрастия которых обернулись для них неприятностями, выискивая ниточки, ведущие к общим знакомым, – короче говоря, всячески искал подход.

И нашел: в конечном счете печатник предложил ему привозить то, что ему нужно, дав слово, что никакие королевские соглядатаи ничего не узнают.

– И он доверился тебе?

Собственно говоря, это был не вопрос. Единственным человеком, который доверился Джейми по ошибке, был Карл Стюарт, да и то это была ошибка Джейми.

– Да.

Так началось это сотрудничество, сначала сугубо деловое, затем переросшее в дружбу. Джейми печатал все, поставлявшееся маленькой группой Гейджа, состоявшей из радикальных политических писателей: от резких, но остававшихся в рамках закона статей до листовок и памфлетов такого содержания, что для авторов это было чревато тюрьмой, а то и виселицей.

– Обычно, отпечатав тираж, мы шли обмыть это событие в таверну. Я познакомился с несколькими друзьями Тома, и в конце концов Том предложил мне написать небольшую статейку. Ничего, кроме смеха, это у меня не вызвало. Я сказал, что с моим-то почерком, прежде чем мне удастся накорябать этот опус, все мы умрем, причем от старости, а не потому, что будем повешены. Во время разговора я стоял у станка и машинально, не думая, делал набор левой рукой. Том уставился на меня и, указав на наборную доску и мою руку, зашелся от смеха, причем хохотал так, что в конце концов сел на пол.

Джейми вытянул руки перед собой, бесстрастно их рассматривая. Он сжал одну кисть в кулак и медленно поднес его к лицу, так что под рукавом рубашки вздулись мускулы.

– Я достаточно здоров, – сказал он. – И если повезет, пробуду таковым еще долго – но не вечно, англичаночка. Мне много раз доводилось орудовать палашом и кинжалом, но для каждого воина приходит день, когда силы его покидают.

Джейми покачал головой и потянулся к валявшемуся на полу камзолу.

– Это я взял в тот день на память о Томасе Гейдже.

Он вложил в мою руку предметы, которые вынул из кармана, – прохладные, твердые на ощупь, маленькие продолговатые свинцовые литеры. Мне не было нужды ощупывать кончики, чтобы понять, что это за буквы.

– Q. E. D., – произнесла я.

– Англичане забрали у меня палаш и кинжал, – тихо сказал он и дотронулся пальцем до кусочков свинца, лежавших на моей ладони. – Но Том Гейдж дал мне иное оружие, и я думаю, что не сложу его до смертного часа.

Без четверти пять мы, пребывая в превосходном настроении после нескольких порций переперченной устричной похлебки и распитой на двоих в перерывах между актами «тесного общения» бутылки доброго вина, рука об руку спускались по мостовой Королевской Мили.

Город вокруг нас светился, как будто разделяя наше счастье. Эдинбург окутывала дымка, которой предстояло пролиться дождем, но сейчас лучи заходящего солнца окрашивали облака золотым, розовым и красным, а влажная патина на мостовой блестела так, что даже серые камни зданий смягчались и струились отраженным светом, вторя свечению, разогревавшему мои щеки и сиявшему в глазах Джейми, когда он смотрел на меня.

Мы пребывали в эйфории и были так поглощены друг другом, что прошло несколько минут, прежде чем я почувствовала: что-то неладно. Сначала шедший позади человек, видимо раздраженный нашими шатаниями из стороны в сторону, резко обогнул нас, но, оказавшись передо мной, столь же резко остановился. Я чуть не налетела на него, поскользнулась, и у меня слетела туфля.

Он вскинул голову, уставился на небо и устремился вперед чуть ли не бегом.

– Что это с ним? – удивилась я и наклонилась, чтобы надеть туфлю.

Неожиданно я заметила, что все прохожие вокруг нас остановились, тоже подняли глаза, а потом побежали вдоль по улице.

– Как ты думаешь… – начала я, но, обернувшись к Джейми, обнаружила, что он напряженно смотрит вверх.

Я тоже подняла глаза, и мне не потребовалось много времени, чтобы сообразить: красное зарево на облаках интенсивнее, чем это свойственно закату, для которого к тому же вовсе не характерны всполохи.

– Пожар, – сказал Джейми. – Господи, по-моему, в нашей стороне.

В этот самый миг кто-то заорал: «Пожар!» – и вся толпа на улице бегом устремилась вперед, словно стая обезумевших леммингов, стремящихся броситься в костер.

Лишь несколько более здравомыслящих горожан тоже с криками «Пожар!» помчались в обратном направлении, видимо чтобы поставить в известность ту городскую службу, которая исполняла здесь роль пожарного департамента.

Джейми тоже бросился вперед, таща меня за руку, а поскольку туфельку я надеть не успела, то некоторое время мне пришлось прыгать на одной ноге. Долго так продолжаться не могло, и, чтобы не останавливаться, я скинула и вторую и побежала дальше, скользя и ударяясь пальцами о мокрые, холодные камни мостовой.

Пожар бушевал не просто в нашей стороне, но в самом тупике Карфакс. Устье этого тупика было запружено возбужденными зеваками, толкавшимися и вытягивавшими шею в попытке что-нибудь разглядеть и без конца задававшими друг другу бессвязные вопросы. Из прохода со стороны тупика тянуло жаром, Джейми, не колеблясь, ринулся в толпу, силой прокладывая путь. Стараясь не отставать, я проталкивалась следом, орудуя локтями и не видя перед собой ничего, кроме его широкой спины.

Мы выбрались из толчеи, и я увидела, как плотные клубы серого дыма выкатываются из обоих нижних окон типографии. А над всем этим поднимался, перекрывая людские голоса, шум пламени, будто разговаривающего с самим собой.

С отчаянным криком «Мой станок!» Джейми бросился к дому и пинком распахнул дверь. Облако дыма вырвалось из открытого входа и поглотило его, как голодный зверь. Встречная волна дыма заставила Джейми пошатнуться, он опустился на колени и на четвереньках стал пробираться внутрь.

Вдохновившись его примером, несколько человек из толпы побежали по ступенькам печатной мастерской и тоже исчезли в наполненном дымом строении. Жар был настолько интенсивным, что поднятый им ветер трепал юбку вокруг моих ног, а о том, как его могут выносить находящиеся внутри люди, страшно было и подумать.

Позади снова раздались крики: прибыла городская стража. Пожар, похоже, был этим людям не в диковину. Они мигом сбросили с себя красные, как вино, мундиры и устремились в атаку на огонь: разбили окна и начали выплескивать туда воду из ведер. Тем временем прибывала и толпа: к зевакам присоединились жители верхних этажей соседних домов, опасавшиеся, что огонь перекинется на их жилища, и выводившие от греха подальше на улицу своих возбужденных детишек.

Ребята с ведрами, спору нет, вели себя храбро и действовали энергично, но в их успех мне верилось слабо. Я как раз металась взад-вперед по тротуару, пытаясь разглядеть, что творится внутри, когда в окно, едва не пришибив одного из пожарной команды, вылетел лоток со свинцовым типографским шрифтом. Он грохнулся на камни, литеры разлетелись, и какие-то мальчишки мигом бросились к ним, чтобы набить карманы, но их отогнали возмущенные соседи. Одна пухленькая особа в фартуке совершила рискованный бросок к тяжеленному лотку и оттащила к обочине, где присела над ним, словно наседка над кладкой. Правда, прежде чем ее спутники успели собрать рассыпавшийся шрифт, им пришлось отступить назад под градом предметов, которые посыпались из обоих окон: летело всевозможное типографское оборудование, включая емкости с краской, иные из которых разбивались о камни, оставляя кляксы, сливавшиеся с лужами воды.

Вдохновленный сквозняком из распахнутых окон и двери, голос огня перешел от трескучего шепота к удовлетворенному реву. Из-за того что невозможно было лить воду через окна, потому что из них выкидывали всякие предметы, предводитель городской стражи крикнул что-то своим людям и, прикрыв нос намоченным в воде носовым платком, пригнулся и вбежал в здание. С полдюжины подчиненных последовали за ним.

Остальные борцы с огнем сменили тактику: теперь ведра с водой быстро передавались по цепочке от ближайшей колонки с ручным насосом, а пустые просто скатывались к ней вниз по склону. Эдинбург выстроен в основном из камня, но большинство домов здесь расположено впритык, причем в каждом множество каминов и дымоходов. В такой ситуации пожары, надо полагать, вряд ли являлись редким явлением.

Подтверждением тому послужил снова поднявшийся шум. Толпа, как Красное море перед народом Моисея, расступалась, давая дорогу пожарной машине, которую тащили не лошади, а взявшиеся за постромки люди – громоздкая бочка с конской упряжкой не смогла бы маневрировать в извилистых, узких улочках. Чудо пожарной техники восемнадцатого века сверкало полированными латунными боками, отражая всполохи пламени.

Жар между тем становился все сильнее. Даже мне на расстоянии было трудно вдыхать горячий воздух, так что же говорить о Джейми! Сколько еще продержится он в этом аду, не угорев от дыма и не угодив под обрушение кровли?

– Иисус, Мария и Иосиф!

Неожиданно рядом со мной появился Айен, ухитрившийся протиснуться сквозь толпу, невзирая на деревянную ногу. Он схватился за мою руку, чтобы сохранить равновесие, когда очередной град предметов вынудил людей вокруг нас отшатнуться.

– Где Джейми? – прокричал Айен мне в ухо.

– Внутри! – прокричала я ему в ответ.

У двери печатной мастерской вдруг возникли суматоха и возня, сопровождавшиеся криками, заглушившими на время рев пламени. Сначала под клубящимся шатром валившего из двери дыма были видны лишь тяжело ступающие ноги, но потом на виду оказались шестеро мужчин – Джейми в их числе, – с трудом тащившие тяжеленную махину печатного пресса. Опустив свою ношу перед входом, они развернулись и снова бросились в горящее здание.

Однако походило на то, что дальнейшие действия были уже бесполезны: изнутри донеся грохот, и все окна верхнего этажа внезапно осветились пляшущими языками пламени. Люди, находившиеся внутри, начали покидать здание: почерневшие от сажи, они выходили, шатаясь, задыхаясь и кашляя, а иные и вовсе выбирались на четвереньках. Команда изо всех сил налегала на помпу латунной бочки, но хотя вода била из шланга мощной струей, на огонь это не производило ни малейшего впечатления.

Рука Айена стиснула мою, словно челюсти капкана.

– Айен! – неожиданно заорал он так громко, что перекрыл и рев пожара, и гомон толпы.

Я проследила за его взглядом и увидела в окне второго этажа почти призрачную фигуру: вроде бы человек ухватился за оконный переплет, но потом пропал из виду. То ли упал, то ли его заволокло дымом.

Душа моя ушла в пятки. Конечно, никакой уверенности в том, что это именно юный Айен, не было и быть не могло… Но вдруг? Айен-старший не стал тратить время на догадки, а рванулся к горящему зданию со всей быстротой, на какую был способен со своей деревянной ногой.

– Постой! – крикнула я и побежала за ним вслед.

Джейми опирался на печатный станок, грудь его вздымалась: еще не отдышавшись, он благодарил своих помощников.

– Джейми!

Я схватила его за рукав, бесцеремонно оторвав от краснолицего цирюльника, который возбужденно вытирал измазанные в саже руки о свой фартук, оставляя длинные черные полоски среди подтеков засохшего мыла и капель крови.

– Там, наверху! – крикнула я, указывая рукой. – Там Айен-младший!

Джейми отступил назад, вытирая рукавом закопченное лицо, и растерянно уставился на верхние окна. Ничего, кроме дыма да языков бьющегося о стекло пламени, видно не было.

Здравомыслящие люди в толпе попытались удержать Айена-старшего, но он оттолкнул их. Напрасно капитан стражи взывал к его разуму, указывая, что лестница уже обрушилась, а следом может рухнуть и крыша.

Даром что худощавый да хромой, Айен был жилистым малым, закаленным жизнью в горах, да и отцовское отчаяние придавало ему сил, так что, несмотря на численное преимущество стражников – в основном отставных солдат, – он дюйм за дюймом продвигался вперед, навстречу огненному зеву двери, вовлекая в это движение других.

Джейми сделал глубокий вдох, вобрав в опаленные легкие как можно больше воздуху, и тоже взбежал по ступенькам, обхватил Айена за пояс и стал оттаскивать назад.

– Назад, приятель! – прохрипел он. – Ни черта у тебя не выйдет: лестница-то уже обрушилась.

Он огляделся по сторонам, увидел меня и резко отшвырнул Айена назад так, что тот угодил в мои объятия.

– Попридержи старого, пока я добираюсь до малого.

С этими словами он повернулся и устремился вверх по ступенькам соседнего здания, прокладывая себе путь через толпу завсегдатаев шоколадной лавки цокольного этажа, возбужденно высыпавших на мостовую прямо с оловянными кружками в руках.

По примеру Джейми я крепко обхватила Айена за пояс и не выпускала, пока он дергался, порываясь последовать за Джейми. Правда, потом Айен перестал вырываться и обмяк, лишь сердце его бешено колотилось прямо под моей щекой.

– Не переживай, – прошептала я, даже не зная, слышит ли он. – Джейми справится, он его вытащит. Вот увидишь, обязательно вытащит.

Айен молчал, может, и вправду меня не слышал, и лишь хрипло, тяжело дышал. Когда я убрала руки с его пояса, он остался на месте и даже не шелохнулся, но стоило мне встать рядом, он схватился за мою руку и крепко сжал ее. Признаться, до боли, но я и не подумала отнимать ее.

По прошествии не более чем минуты окно над шоколадной лавкой раскрылось и оттуда появились голова и плечи Джейми; рыжие волосы светились, словно отбившийся от основного огня язычок пламени. Он выбрался на подоконник, присел на корточки и осторожно повернулся, пока не оказался лицом к зданию.

Приподнявшись на цыпочки, Джейми ухватился за водосточный желоб, шедший вдоль края крыши, и стал подтягиваться на руках, одновременно ища пальцами ног опору в щелях между скрепленными раствором камнями фасада. Наконец, издав надсадный звук, который был слышен даже внизу, он перевалился через край крыши и пропал за скатом.

Человек не столь высокого роста ни за что не смог бы проделать это, как, конечно же, не смог бы и Айен с его деревянной ногой. Айен, к слову, бубнил что-то себе под нос, наверное, молитву, – понять было невозможно, потому что челюсти его были сведены, а лицо напряжено от страха.

– За каким чертом его понесло наверх? – подумала я, не осознавая, что произнесла это вслух, пока стоявший рядом со мной цирюльник, прикрывая ладонью глаза, не ответил:

– Так ведь на крыше типографии есть люк, мэм. Будьте уверены, мистер Малькольм хочет забраться с крыши на верхний этаж. Там ведь вроде бы кто-то остался, никак его подмастерье.

– Нет! – отрезал Айен, услышав его слова. – Там мой сын!

Цирюльник под хмурым взглядом Айена отпрянул и неловко пробормотал извинения, но тут толпа взревела. На крыше появились две человеческие фигуры, и Айен, выпустив мою руку, рванулся вперед.

Джейми поддерживал рукой юного Айена, сложившегося чуть ли не пополам и шатавшегося от удушливого дыма, но и сам еле плелся. Было очевидно, что ни тому ни другому самостоятельно с крыши не спуститься.

Но тут Джейми углядел в толпе Айена-старшего, сложил руки рупором и громко крикнул:

– Веревку!

Слава богу, веревка оказалась под рукой: городская стража была снабжена всем необходимым. Один из стражников достал моток, но Айен тут же выхватил его и, оставив этого достойного человека растерянно моргать, повернулся лицом к дому.

При виде своего зятя Джейми ухмыльнулся, сверкнув на фоне закопченной физиономии белыми зубами, а Айен ухмыльнулся в ответ. И то сказать: сколько раз эти двое бросали друг другу веревку, когда появлялась надобность что-то поднять или спустить с высоты.

Толпа подалась назад, когда Айен широко размахнулся. Тяжелый моток взлетел по плавной параболе, разматываясь на лету, и угодил в подставленную руку Джейми с точностью шмеля, садящегося на цветок. Джейми подтянул болтающийся хвост и на миг исчез, чтобы обвязать веревку вокруг основания дымовой трубы.

Далее все было проделано быстро: две закопченные фигуры благополучно приземлились на мостовую. Юный Айен с веревкой, обхватывающей грудь и пропущенной под мышками, мгновение стоял прямо, но, как оказалось, лишь потому, что его удерживало натяжение веревки. Едва оно ослабло, как колени его подкосились и он осел на мостовую.

– Ты в порядке? Скажи что-нибудь!

Отец упал на колени рядом с сыном, судорожно пытаясь развязать веревку на его груди и одновременно приподнять лежавшую на камнях голову.

Джейми опирался о перила шоколадной лавки, отчаянно кашляя и отхаркиваясь, с черным от копоти лицом, но целый и невредимый. Я села по другую сторону от Айена-младшего и положила его голову себе на колени, не зная, плакать мне при виде этого бедолаги или смеяться.

Во время утреннего визита он показался мне пусть не красавцем, но миловидным парнишкой, отчасти унаследовавшим привлекательность своего отца. Теперь волосы с одной стороны головы превратились в опаленную щетину, а кожа под черными разводами сажи была розовой, как у молочного поросенка, только что снятого с вертела.

Я нащупала на тонкой шее пульс, оказавшийся, к моему облегчению, ровным. Дыхание мальчика было хриплым и прерывистым, но этому не приходилось удивляться: оставалось только надеяться, что у него не обожжены легкие. Бедняга заходился в затяжном кашле, его худощавое тело сотрясалось у меня на коленях.

– С ним все в порядке?

Айен непроизвольно подхватил сына и перевел в сидячее положение, но голова парнишки бессильно болталась туда-сюда, и спустя миг он повалился мне на руки.

– Думаю, да, но пока трудно сказать с уверенностью.

Парнишку продолжал мучить кашель, и он еще не вполне пришел в себя. Я прижимала его к себе, баюкая, будто огромного младенца, и поглаживала его содрогавшуюся спину.

– Он в порядке? – спросил Джейми, присевший на корточки рядом со мной.

Наглотавшись дыма, он так охрип, что я с трудом узнала его голос.

– Надеюсь, что да. А как ты? У тебя вид, как у Малькольма Экс[14], – сказала я, всматриваясь в него поверх обмякшего плеча юного Айена.

– Правда? – Он с удивленным видом приложил руку к своему лицу и успокаивающе улыбнулся. – Не могу сказать, как я выгляжу, но пока что я никакой не экс-Малькольм, а вполне нынешний, всего лишь малость опаленный по краям.

– Назад, назад! – Ко мне подскочил капитан стражи со взъерошенной седой бородой и дернул меня за рукав. – Отойдите, мэм, крыша вот-вот рухнет!

Так оно и случилось; пока мы пробирались к безопасному месту, крыша печатной мастерской упала и наблюдавшая толпа ахнула, когда на фоне темневшего неба ярким фейерверком взметнулся огромный фонтан искр.

И, словно обидевшись на этот вызов, небеса ответили на выброс жара и пепла дробью дождя, тяжело забарабанившего по крышам и камням мостовой. Жители Эдинбурга заголосили и, как напуганные тараканы, стали разбегаться по окрестным зданиям, предоставив природной стихии завершить работу, с которой не справилась пожарная бочка.

Мы с Айеном-старшим и его сыном дожидались Джейми. Щедро раздав деньги страже и другим помощникам и договорившись о том, чтобы его станок, а также все спасенные инструменты и материалы временно поместили в сарай, принадлежавший цирюльнику, Джейми устало побрел к нам.

– Как малый? – спросил он, вытирая рукой лицо.

Дождь усилился, и воздействие его струй на вымазанную сажей физиономию привело к весьма живописным результатам. Когда Айен взглянул на Джейми, то страх, тревога и гнев на его лице несколько потеснились, дав место кривой усмешке.

– Он выглядит немногим лучше, чем ты сам, приятель. Но, думаю, справится. Помоги нам.

Бормоча по-гэльски ласковые слова, больше подходящие для младенцев, Айен склонился над сыном, который сидел на каменном бордюре, раскачиваясь туда-сюда, как цапля на сильном ветру.

К тому времени, когда мы добрались до заведения мадам Жанны, Айен-младший уже самостоятельно переставлял ноги, хотя идти мог, лишь тяжело опираясь на отца с одной стороны и дядюшку – с другой. Бруно, распахнув дверь, вытаращил глаза и покатился со смеху.

По правде сказать, было от чего. Мы с Джейми оба босые, насквозь промокшие, а он вдобавок закопченный и в драной, обгоревшей одежде. Айен-старший с темными мокрыми волосами, лезшими ему в глаза, был похож на крысу-утопленницу с деревянной ногой.

Правда, в центре внимания оказался Айен-младший. С опаленной шевелюрой, опухшим красным лицом, похожим на клюв носом и моргающими глазами без ресниц он весьма смахивал на птенца какой-то экзотической птицы – может быть, только что вылупившегося фламинго. Лицу его краснеть было уже некуда, но вот задняя часть шеи побагровела, поскольку бедняге пришлось шествовать по дому в сопровождении заливистого смеха высыпавших из своих комнат девиц.

Наконец мы благополучно добрались до маленькой комнатки наверху, и едва дверь за нами затворилась, как Айен-старший сурово воззрился на своего незадачливого отпрыска.

– Значит, жить будешь, негодник? – требовательно спросил он.

– Да, сэр, – прохрипел бедолага, хотя, судя по его виду, можно было ожидать и отрицательный ответ.

– Хорошо, – хмуро сказал его отец. – Хочешь объясниться, или мне просто отходить тебя ремнем сейчас и не тратить наше с тобой время попусту?

– Ну не можешь же ты вот так взять и выдрать ремнем человека, у которого только что выгорели брови, Айен, – хрипло заметил Джейми, налив из стоявшего на столе графина стакан портера. – Это было бы не гуманно.

Он ухмыльнулся племяннику и вручил ему стакан. Парнишка жадно принялся пить.

– Ну ладно. Может, и не стоит, – согласился Айен, оглядев сына.

Уголок его рта невольно дернулся: больно уж жалкое зрелище являл собой парнишка. И чрезвычайно потешное.

– Но имей в виду, это не значит, что тебе не достанется по заднице потом, – предупредил он, – и это помимо того, что захочет сделать с тобой твоя мать, когда увидит твою физиономию. Ну а пока, парень, можешь расслабиться.

Не особо полагаясь на это великодушное высказывание, юноша промолчал, разумно ища прибежища в стакане с портером.

Я и сама выпила с удовольствием. Теперь мне стало понятно, почему жители Эдинбурга бросились врассыпную, едва пошел дождь. Попробуй-ка, промокнув до нитки, обсушиться в сыром каменном доме, не имея смены одежды и никакого источника тепла, кроме маленького очага.

Оттягивая липнущий к груди мокрый корсаж, я поймала заинтересованный взгляд Айена-младшего и с сожалением поняла, что, пока мальчишка в комнате, снять его мне не придется. Джейми, похоже, уже изрядно разбаловал мальца. Оставалось прибегнуть к последнему средству, и я залпом допила портер, ощущая разливающееся внутри тепло.

– Ну что, парень, чувствуешь себя достаточно хорошо, чтобы поговорить?

Джейми уселся рядом с Айеном на подушечку напротив племянника.

– Да, пожалуй, – осторожно прохрипел парнишка, прокашлялся, как лягушка-бык, и повторил более решительно: – Да, я могу.

– Хорошо. Так вот. Во-первых, как ты оказался в печатной мастерской? И во-вторых, как вышло, что там случился пожар?

Юноша помолчал, сделал очередной глоток портера для храбрости и сказал:

– Это я его устроил.

Джейми и Айен выпрямились, ошеломленные его признанием. Джейми, по-видимому, усомнился в правильности своего утверждения относительно нецелесообразности порки юнцов со сгоревшими бровями, но с явным усилием взял себя в руки и просто спросил:

– Зачем?

Мальчик сделал еще глоток портера, закашлялся, снова приложился к стакану, очевидно подыскивая слова.

– Ну, – неуверенно произнес он, – там был человек…

И замолчал.

– Человек, – терпеливо подсказал Джейми, когда его племянник выказал признаки неожиданно наступившей глухоты и немоты. – Какой человек?

Юный Айен с глубоко несчастным видом сжал бокал в ладонях.

– Отвечай своему дяде сию же минуту, щенок! – рявкнул его отец. – Иначе я наплюю на все и всыплю тебе прямо сейчас!

Вот так, чередуя угрозы с подсказками, эти двое выжали-таки из парнишки более или менее связный рассказ.

В то утро Айен-младший, как и было велено, явился в трактир для встречи с Уолли, который должен был появиться там после того, как примет подводу с бренди и загрузит на другую ложную приманку – бочки с прокисшим вином.

– Велено? – перебил Айен сына. – Кто велел тебе?

– Я, – сказал Джейми, прежде чем юноша успел что-то вымолвить, и поднял руку, призывая зятя к молчанию. – Айен, если хочешь, мы это с тобой обсудим, но попозже. Сейчас для нас важнее узнать, что произошло сегодня.

Айен нахмурился и уже открыл рот, чтобы возразить, но передумал и кивком велел сыну продолжать.

– В общем, я был голоден, – сказал парнишка, потупившись.

– А когда ты не голоден? – произнесли его отец и дядя в один голос.

Они переглянулись, фыркнули от смеха, и напряженная атмосфера в комнате слегка разрядилась.

– Значит, ты пошел в таверну, чтобы перекусить, – сказал Джейми. – Все правильно, малый, в этом нет ничего плохого. И что случилось, когда ты там был?

Именно там, как выяснилось, он и увидел того человека. Маленький, похожий на крысу тип с косичкой моряка и слепой на один глаз. Он разговаривал с трактирщиком.

– Он спрашивал о тебе, дядя Джейми, – продолжил юноша, чей рассказ по мере поступления в организм портера становился все спокойнее. – Называл твое настоящее имя.

Джейми удивленно вскинулся.

– Джейми Фрэзер, ты хочешь сказать?

Юный Айен кивнул, потягивая портер.

– Ага. Но он знал и другое твое имя – Джейми Рой, я имею в виду.

– Джейми Рой?

Айен вперил в зятя недоумевающий взгляд, и тот с досадой пожал плечами.

– Под этим именем меня знают на пристани. Господи, Айен, ты ведь знаешь, чем я занимаюсь!

– Ну знаю, но я не думал, что ты впутал в свои делишки мальца! – возмущенно сказал Айен и снова переключился на сына: – Продолжай, парень. Я больше не буду тебя перебивать.

Моряк спросил хозяина таверны, как бы старому морскому волку, оказавшемуся на мели и подыскивающему себе работу, найти некоего Джейми Фрэзера, который, по слухам, имеет нужду в способных людях. Когда хозяин сделал вид, что не знает этого имени, моряк наклонился поближе, толкнул монету через стол и, понизив голос, спросил, не знакомо ли ему в таком случае имя Джейми Рой.

Хозяин притворился, будто глух, как змея, и моряк вскоре покинул трактир, но Айен-младший увязался за ним следом.

– Я подумал, что, может быть, не помешает узнать, кто он такой и что замышляет, – объяснил он, моргая.

– Тебе следовало бы оставить у трактирщика сообщение для Уолли, – сказал Джейми. – Впрочем, что сделано, то сделано. И куда этот тип отправился?

«Тип» зашагал по дороге весьма резвым шагом, но не настолько быстро, чтобы здоровый юноша не мог следовать за ним на безопасном расстоянии. Отличный ходок, моряк покрыл расстояние в пять миль до Эдинбурга менее чем за час и прибыл в таверну «Зеленая сова». Юный Айен следовал за ним. От этой гонки у него в горле пересохло.

Услышав знакомое название, я встрепенулась, но промолчала, не желая прерывать рассказ.

– Там было полно народу, – сообщил парнишка. – Утром что-то случилось, и все об этом говорили, но всякий раз затыкались, когда видели меня. В общем, там было то же самое.

Он прервал рассказ, чтобы прокашляться и прочистить горло.

– Моряк заказал выпивку – бренди, потом спросил хозяина, не знаком ли он с поставщиком бренди по имени Джейми Рой или Джейми Фрэзер.

– Так и спросил? – уточнил Джейми.

Он внимательно смотрел на племянника, но я видела, что в его голове идет напряженная мыслительная работа, отчего на лбу между густыми бровями залегла маленькая морщинка.

Человек методично обходил таверны одну за другой, повсюду сопровождаемый своей «тенью», и в каждом заведении заказывал бренди и повторял свой вопрос.

– Должно быть, у него на редкость крепкая голова, раз он пил так много, причем не пьянея, – заметил Айен.

Сын покачал головой.

– Да ничего он не пил, только прикидывался.

Его отец поцокал языком, потрясенный таким возмутительным переводом добра, но рыжие брови Джейми поднялись еще выше.

– А пригубливал ли он хоть раз? – резко спросил он.

– Ага. В «Собаке и ружье» и еще в «Синем кабане». Но именно что только пригубливал и всегда уходил, не допив. В других местах он не пил вообще, а мы заходили в пять заведений, прежде чем…

Он не закончил фразы и отпил еще.

Лицо Джейми претерпело поразительную трансформацию. Выражение хмурого недоумения сменилось полнейшей растерянностью, но вскоре озарилось пониманием.

– Вот оно что, – тихо пробормотал он. – Ну да…

Его внимание вернулось к племяннику.

– И что случилось потом, а, малый?

Юный Айен снова понурился и сглотнул так тяжело, что было видно, как ком прокатился вниз по его длинной тонкой шее.

– В общем, от Керса до Эдинбурга не ближний свет, и, когда столько топаешь, в горле пересыхает…

Его отец и дядя обменялись понимающими взглядами.

– Ты выпил слишком много, – констатировал Джейми.

– Откуда же было мне знать, что он собирался обойти столько таверн, верно? – воскликнул парнишка, пытаясь оправдаться, и его уши порозовели.

– Ну конечно, парень, – добродушно сказал Джейми, не желая переходить к обвинениям. – И на сколько тебя хватило?

Как выяснилось, хватило его примерно до середины Королевской Мили, где Айен-младший под совокупным воздействием раннего пробуждения, усталости от пятимильной пешей прогулки и примерно двух кварт эля задремал в уголке, а проснувшись примерно час спустя, обнаружил, что объект его преследования исчез.

– Поэтому я пришел сюда, – объяснил он. – Я подумал, что дядя Джейми должен узнать об этом. Но его здесь не было.

Мальчик взглянул на меня, и его уши порозовели еще больше.

– А почему ты решил, что он должен быть здесь?

Айен-старший одарил своего отпрыска убийственным взглядом, а потом перевел его на зятя. Гнев, закипавший в нем с утра, но до сего момента остававшийся под контролем, прорвался.

– Ты – грязный распутник, Джейми Фрэзер, раз у тебя хватило наглости привести моего сына в вертеп греха!

– Не тебе это говорить, папа!

Малец вскочил на ноги и, хотя его немного шатало, выпрямился и решительно сжал вытянутые по бокам руки в костистые кулаки.

– Не мне? Что ты этим хочешь сказать, щенок? – воскликнул Айен, и глаза его расширились от ярости.

– Я хочу сказать, что ты чертов лицемер! – хрипло выкрикнул его сын. – Читаешь нам с Майклом проповеди о чистоте и сохранении верности одной женщине, а сам все время тайком шастаешь по городу, выискивая шлюх!

– Что?!

Лицо Айена побагровело. Я с тревогой посмотрела на Джейми, который, похоже, находил в этой ситуации что-то забавное.

– Ты – чертов лицемер!

Юный Айен торжествующе выпалил это обвинение, ненадолго умолк, словно стараясь придумать еще одно, но когда снова открыл рот, дело ограничилось отрыжкой.

– Мальчик изрядно пьян, – сказала я Джейми.

Он взял графин с портером, посмотрел, сколько там осталось, и поставил графин на место.

– Ты права, – сказал он. – Я заметил бы раньше, если бы не его плачевное состояние.

Старший Айен пьян не был, но выглядел так же, как сын: багровая физиономия, выпученные глаза и напряженные мускулы шеи.

– Какого хрена ты хочешь этим сказать, щенок? – взревел он и угрожающе двинулся к своему отпрыску, который попятился и, наткнувшись на кушетку, неожиданно на нее шлепнулся.

– Вот что! – выкрикнул парнишка и, чтобы не оставалось сомнений, ткнул пальцем в мою сторону. – Ты обманывал мою мать с этой вонючей шлюхой!

Айен отвесил сыну затрещину, отчего тот растянулся на кровати.

– Ну ты и болван! – возмутился отец. – Да как у тебя язык повернулся сказать такое о твоей тетушке Клэр, не говоря уже обо мне и твоей матери!

– Тетушке?

Юный Айен уставился на меня с подушек, разинув рот, и стал похож на птенца, просящего еды. Я не выдержала и расхохоталась.

– Ты ушел раньше, чем я успела тебе представиться сегодня утром, – сказала я.

– Но ты же умерла, – ляпнул он.

– Пока нет, – заверила я его. – И еще поживу, если не подхвачу горячку, оттого что сижу здесь в мокром платье.

Мальчик уставился на меня округлившимися глазами, в которых промелькнуло восхищение.

– Старухи в Лаллиброхе поговаривали, будто ты ведьма, Белая Дама, а может быть, даже фея. Когда дядя Джейми вернулся домой после Куллодена без тебя, пошли слухи, что, возможно, ты вернулась обратно к феям, откуда и явилась. Это правда? Ты живешь в сумраке?

Мы с Джейми переглянулись, и он закатил глаза к потолку.

– Нет, – сказала я. – Я… э-э… я…

– После Куллодена она сбежала во Францию, – неожиданно и весьма уверенно заявил Айен. – Она думала, что твой дядя Джейми убит в сражении, поэтому и уехала к своим родственникам во Францию. А поскольку принадлежала к числу близких друзей принца, то не могла вернуться в Шотландию, не подвергая себя серьезной опасности. Но как только она узнала, что ее муж вовсе не умер, она тут же села на корабль и приехала, чтобы найти его.

У Айена-младшего отвисла челюсть. У меня тоже.

– Д-да, – подтвердила я, опомнившись. – Именно так все и было.

Парнишка переводил большие сияющие глаза с меня на дядю.

– Значит, ты вернулась к нему! – счастливо воскликнул он. – Господи, как это романтично!

Обстановка несколько разрядилась. Правда, Айен-старший еще хмурился, но и его взгляд смягчился, когда он посмотрел на нас с Джейми.

– Ну да, – проворчал он со скупой улыбкой. – Наверное, так оно и есть.

– Я-то думал, что такого рода помощь мне придется оказывать ему только годика через два-три, – заметил Джейми, опытной рукой держа голову племянника, в то время как тот мучительно отрыгивал в плевательницу, которую держала я.

– Да чего уж там, он всегда норовил забежать вперед, – махнул рукой Айен-старший. – Научился ходить раньше, чем стоять, и вечно совался в огонь, котлы с кипятком, свинарники да коровники.

Он погладил тощую спину.

– Потерпи, малец.

Еще немного – и обессилевшего парнишку уложили на кушетку, где он должен был под строгим приглядом дяди и отца приходить в себя от воздействия дыма, эмоций и слишком большого количества портера.

– И где, спрашивается, этот чертов чай, за которым я посылал?

Джейми раздраженно потянулся к колокольчику, но я остановила его. Можно было предположить, что после утреннего переполоха внутренний распорядок борделя еще не восстановился.

– Не трудись, – сказала я. – Я спущусь, заодно и чай принесу.

Взяв плевательницу и держа ее перед собой на расстоянии вытянутой руки, я вышла, слыша позади увещевания Айена-старшего:

– Послушай, дурачок…

Найти дорогу на кухню и получить все, что требовалось, удалось без труда. Я надеялась, что Джейми и Айен дадут парнишке несколько минут передышки. И он отдохнет, и я не пропущу ничего из его рассказа.

Но видимо, что-то важное все-таки прозвучало в мое отсутствие, потому что, когда я вернулась, в маленькой комнатке снова повисло облачко напряженности и Айен-младший, подняв глаза, быстро отвел их в сторону, чтобы избежать моего взгляда. Джейми пребывал в своем обычном невозмутимом состоянии, но Айен-старший выглядел почти таким же смущенным и огорченным, как и его сын. Он поспешил мне навстречу, забрал у меня поднос, бормоча слова благодарности, но тоже явно не хотел встречаться со мной взглядом.

Я взглянула на Джейми, вопросительно подняв бровь, а он слегка улыбнулся и пожал плечами. Я ответила тем же и взяла с подноса одну из мисок.

– Хлеб и молоко, – объявила я, и Айен-младший заметно повеселел. – Горячий чай. – Я вручила чайник его отцу. – Виски, – сказала я, дав бутылку Джейми. – И холодный чай для примочек от ожогов.

Я подняла крышку с последней миски, в которой в холодном чае намокали салфетки.

– Холодный чай? – Джейми поднял рыжие брови. – Неужели у поварихи не было масла?

– Смазывать ожоги маслом бесполезно, – последовало мое компетентное объяснение. – Для этого хорош сок алоэ или подорожника, но у поварихи ничего подобного не нашлось. Холодный чай – это лучшее средство, которое у нас есть под рукой.

Я сделала примочки для покрытых волдырями рук и плеч Айена и осторожно промокнула его багровое лицо намоченными в холодной заварке салфетками, в то время как Джейми и Айен-старший наслаждались горячим чаем и виски. Наконец все утряслось и можно было дослушать рассказ парнишки.

– Так вот, – начал он, – я немножко побродил по городу, пытался придумать, что лучше всего предпринять. И наконец, когда в голове слегка прояснилось, я рассудил, что если человек, за которым я следил, обходил трактиры в нижней части главной улицы, то, поднявшись наверх, я, может быть, отыщу его следы.

– Это была удачная мысль, – сказал Джейми, и Айен тоже кивнул с одобрением; его лицо немного просветлело.

– Ты нашел его?

Юный Айен кивнул и отхлебнул молока.

– Нашел.

Ему пришлось пройти по Королевской Миле почти до самого дворца Холируд, всюду справляясь о человеке с косичкой, но тщетно. У Пушечных ворот мальчик совсем было отчаялся, но тут неожиданно наткнулся на подозрительного коротышку в распивочной холирудской пивоварни.

Очевидно, сюда моряк зашел не за сведениями, а передохнуть, поскольку сидел, непринужденно потягивая пиво. Юный Айен шмыгнул за коновязь во дворе и притаился там. Объект его наблюдения заплатил по счету и неторопливо отправился дальше.

– Больше по трактирам он не ходил, – сообщил Айен-младший, вытирая упавшую с подбородка каплю молока. – Он двинулся прямо к тупику Карфакс, к печатной мастерской.

Джейми пробормотал что-то по-гэльски себе под нос.

– Вот как? И что потом?

– Ну, он, конечно, увидел, что мастерская закрыта: дверь была на замке. Он посмотрел наверх, эдак оценивающе, как будто собирался забраться в окно. Но потом огляделся по сторонам: кругом сновали люди, особенно много было любителей сладкого – двери шоколадной лавки то и дело открывались и закрывались. Он постоял, размышляя, на крыльце и повернул к выходу из тупика. Мне пришлось нырнуть в швейную мастерскую на углу, чтобы он меня не увидел.

Человек остановился у входа в тупик, потом, приняв решение, повернул направо, прошел несколько шагов и исчез в маленьком проулке.

– Я знал, что в задней части тупика есть проулок, ведущий на задний двор, – продолжил парнишка, – поэтому мигом смекнул, что у него на уме.

– В задней части тупика имеется маленький хозяйственный дворик, – пояснил Джейми, заметив мое недоумение. – Туда выходят черные лестницы некоторых домов. В том числе и задняя дверь типографии.

Юный Айен кивнул, поставив пустую миску.

– Ага. Я подумал, что он, наверное, решил забраться туда. И вспомнил о новых памфлетах.

Джейми слегка побледнел.

– Господи…

– Памфлеты? – Айен-старший вопросительно поднял брови. – Что это за памфлеты?

– Новая печатная продукция для мистера Гейджа, – пояснил его сын.

Его отец по-прежнему ничего не понимал. Я тоже.

– Политические памфлеты, – без обиняков пояснил Джейми. – Содержат доводы в пользу отмены последнего закона о гербовом сборе с призывом к гражданскому сопротивлению, вплоть до насильственных действий. Тираж – пять тысяч экземпляров – был только что отпечатан и сложен стопками в задней комнатушке. Гейдж должен был зайти и забрать их завтра утром.

– Боже! – выдохнул Айен, побледневший больше, чем Джейми, на которого он смотрел с изумлением и ужасом. – Ты что, совсем ума лишился? У тебя вся спина в шрамах, на указе о твоем помиловании еще не высохли чернила, а ты уже связался с Томом Гейджем и его бунтарским обществом! И вдобавок впутал в это моего сына!

Голос его дрожал от гнева, он вскочил и сжал кулаки.

– Как ты мог поступить так, Джейми, как? Разве мало мы все уже претерпели из-за тебя? И пока шла война, и потом. Господи, я-то думал, что с тебя уже хватит всего этого: тюрем, крови и насилия.

– Хватит! – лаконично ответил Джейми. – Я не вхожу в группу Гейджа. Но я печатник, это мой заработок. Он платит за памфлеты, я их печатаю, вот и все.

Айен вскинул руки в крайнем раздражении.

– Ну да! И это будет играть существенную роль, когда агенты короны арестуют тебя и отвезут в Лондон, чтобы повесить! Если бы у тебя нашли эти бумаги…

Пораженный неожиданной мыслью, он остановился и повернулся к сыну.

– Так вот оно что? – спросил он. – Ты знал, что там находятся памфлеты, и потому устроил поджог?

Юный Айен кивнул серьезно, как молодая сова.

– Ни унести, ни спрятать я их не мог. Шутка ли, пять тысяч штук. Пять тысяч! Этот человек – моряк – разбил заднее окно и тянулся к дверной ручке.

Айен-старший повернулся к Джейми и яростно воскликнул:

– Пошел ты к черту! Будь ты проклят, Джейми Фрэзер, со своим упрямством и безрассудством! Сначала спутался с якобитами, теперь с этими чертовыми бунтовщиками!

Джейми вспыхнул, потом его лицо помрачнело. Он резко поставил стакан, расплескав чай по столешнице.

– Можно подумать, будто это я подбил Стюарта начать войну, а не делал все возможное, чтобы его остановить. И разве не я пострадал в первую очередь, лишившись в этой борьбе всего? Всего, Айен! Земли, свободы, жены – в попытке спасти всех нас.

Говоря это, он мельком взглянул на меня, и в этом быстром взгляде отразилось все, чего стоили ему последние двадцать лет.

Он снова повернулся к Айену, насупил брови, и голос его посуровел.

– А что касается того, во что я обошелся твоей семье, то ты, кажется, только в прибытке, Айен. Лаллиброх теперь принадлежит Джейми-младшему. Твоему сыну, не моему!

Айен дернулся.

– Я никогда не просил… – начал он.

– Верно, ты не просил. Я не обвиняю тебя, боже упаси! Но факт налицо: Лаллиброх больше не мой. Мой отец оставил его мне, и я прилагал все силы – заботился о земле и арендаторах. И ты помогал мне, Айен. – Его голос слегка смягчился. – Я не справился бы без тебя и Дженни. Я не жалею о том, что отдал его Джейми, иначе было нельзя. Но все же…

Он отвернулся, склонив голову, полотняная рубашка туго натянулась на широких плечах.

Я боялась шелохнуться или заговорить, но уловила взгляд Айена-младшего, исполненный бесконечного огорчения, положила руку на его костлявое плечо и ощутила ровное биение пульса под выступающей ключицей. Он накрыл мою руку своей большой ладонью и крепко сжал пальцы.

Джейми снова повернулся к зятю, стараясь держать под контролем себя и свой голос.

– Я клянусь тебе, Айен, я делал все, чтобы не подвергать парня опасности: держал его в стороне от самых серьезных дел, не допускал, чтобы его видели на берегу, не выпускал с Фергюсом в море, как он ни просился. – Он взглянул на парнишку, и на лице появилось странное выражение, в котором смешались любовь и раздражение. – Я не приманивал его к себе, Айен, а, напротив, уговаривал вернуться домой.

– Но и не прогонял его! – Лицо Айена было уже не таким красным, но его обычно мягкие карие глаза оставались суженными от гнева. – И даже весточки домой не послал! Ради бога, Джейми, его мать за этот месяц ни одной ночи не спала спокойно!

Джейми крепко сжал губы.

– Ну… – Он ронял слова по одному. – Да… не послал. Я…

Он снова взглянул на племянника и передернул плечами, будто рубашка вдруг стала ему слишком тесна.

– Не послал, – повторил Джейми. – Я хотел сам отвезти его домой.

– Он достаточно взрослый, чтобы ходить самостоятельно, – заметил Айен. – Сюда небось сам добрался, верно?

– Верно. – Джейми быстро отвернулся, взял чашку и стал вертеть ее между ладонями. – Нет, я собирался отвезти его сам, чтобы попросить разрешения у тебя и Дженни на то, чтобы малый пожил у меня некоторое время.

Айен издал саркастический смешок.

– Вот оно что! Попросить разрешения на то, чтобы его повесили или отправили в тюрьму заодно с тобой?

Джейми вскинул глаза, полыхнувшие гневом.

– Ты прекрасно знаешь, что я постарался бы уберечь его от любой беды, потому что люблю этого малого, как родного сына!

– Прекрасно знаю! – отозвался Айен, глядя Джейми в глаза. – Но он не твой сын. Он мой сын.

Джейми долго молчал, выдерживая его взгляд, потом протянул руку и бережно поставил чашку на стол.

– Ага, – тихо произнес он. – Твой.

Айен постоял несколько мгновений, тяжело дыша, потом медленно провел рукой по лбу, убирая назад густые темные волосы.

– Вот и ладно.

Он пару раз глубоко вздохнул и повернулся к сыну.

– Пойдем. Я снял комнату у Холлидея.

Костлявые пальцы юноши еще крепче сжали мою руку.

Он не двинулся с места.

– Нет, отец. – Голос его дрожал, и он крепко зажмурился, чтобы не заплакать. – Я не пойду с тобой.

Айен страшно побледнел, а на скулах проступили темно-красные пятна, словно кто-то ударил его по щекам.

– Значит, вот как?

Айен-младший кивнул.

– Я… я пойду с тобой утром, отец. Я вернусь с тобой домой. Но не сейчас.

Айен долго молча смотрел на сына. Плечи его поникли, напряженное тело обмякло.

– Понятно, – тихо произнес он. – Ну что ж. Ладно.

Не говоря больше ни слова, он повернулся и вышел, очень осторожно закрыв за собой дверь. Я слышала глухой стук деревянной ноги на каждой ступеньке, пока он спускался по лестнице. Недолгое шарканье по полу гостиной, голос Бруно, прощавшегося с ним, и звук закрывающейся входной двери. В комнате воцарилась тишина, нарушавшаяся лишь потрескиванием огня в очаге за моей спиной.

Плечо парнишки дрожало под моей рукой: он беззвучно плакал.

Джейми медленно подошел и сел рядом с ним, его лицо было полно тревоги.

– Айен, мальчик мой… Бога ради, тебе не следовало это делать.

– У меня не было другого выхода.

Парнишка втянул воздух, засопел, и я поняла, что он сдерживал дыхание. Его обожженное и искаженное мукой лицо повернулось к дяде.

– Я не хотел причинять боль отцу, – сказал он. – Я не хотел!

Джейми рассеянно погладил его колено.

– Я знаю, дружок. Но говорить ему такие вещи…

– Я не мог сказать ему то, что мне придется сказать тебе, дядя Джейми!

Джейми поднял глаза: его насторожил тон племянника.

– Сказать мне? О чем?

– Об этом человеке. Человеке с косичкой.

– И что о нем?

Юный Айен облизал губы, собираясь с духом.

– Кажется, я убил его, – прошептал он.

Пораженный Джейми посмотрел на меня, потом снова на племянника.

– Как?

– В общем… я немножко наврал, – начал Айен дрожащим голосом. У него на глазах выступили слезы, но он смахнул их и продолжил: – Когда я зашел в печатную мастерскую – у меня был ключ, который ты мне дал, – этот человек уже был там.

Моряк находился в самой задней каморке. Там хранились стопки только что напечатанных заказов, запасы свежих чернил, промокательной бумаги, которая использовалась для очистки печатного станка, и маленький кузнечный горн, где изношенные отливки литер переплавлялись в свежие.

– Он хватал памфлеты из стопки и совал за пазуху, – сказал Айен, сглатывая. – Увидев такое, я, ясное дело, крикнул, чтобы он прекратил, и тогда этот тип наставил на меня пистолет.

И выстрелил, но, к счастью, промазал и лишь напугал Айена. Тогда незваный гость бросился на парнишку, чтобы ударить его рукояткой.

– У меня не было времени ни бежать, ни думать, – продолжал Айен, отпустив наконец мою руку и сжав собственное колено. – Я схватил первое, что подвернулось под руку, и запустил в него.

Этим предметом оказался медный черпак с длинной ручкой для разливки расплавленного свинца по литерным формам. Топливо основательно прогорело, но горн еще оставался раскаленным, и обжигающие брызги расплавленного свинца полетели в лицо моряка.

– Господи, как же он заорал!

Юноша конвульсивно содрогнулся, и я, обойдя кушетку, села с ним рядом, взяв за руки.

Моряк, схватившись за физиономию, повалился навзничь и опрокинул горн, рассыпав уголья.

– Так и начался пожар, – сказал Айен. – Я пытался его погасить, но огонь перекинулся на кипу чистой бумаги, совершенно неожиданно что-то полыхнуло мне в лицо, и показалось, будто горит вся комната.

– Бочонки с типографской краской, наверное, – пробормотал Джейми.

Чернильный порошок растворяется в спирту. Скользящие стопки пылающей бумаги рассыпались между Айеном и задней дверью, пламя разгоралось все сильнее, помещение заполнялось клубами черного дыма. Ослепленный моряк, вопивший как банши, барахтался на полу где-то между мальчиком и спасительной дверью в переднее помещение типографии.

– Я… я не мог заставить себя коснуться его, столкнуть с пути, – признался Айен и снова задрожал.

Окончательно потеряв голову, мальчик побежал вверх по лестнице, но оказался в ловушке, поскольку, когда задняя каморка заполыхала, словно очаг, лестничный проем превратился в дымоход и стал стремительно заполняться едким, удушающим дымом.

– А почему ты не подумал о том, чтобы выбраться на крышу через люк? – спросил Джейми.

Юный Айен сокрушенно замотал головой.

– Я не знал, что он там есть.

– А зачем, кстати, он там устроен? – полюбопытствовала я.

Джейми слегка улыбнулся.

– На случай нужды. Только у глупой лисы есть всего один выход из норы. Правда, признаюсь, велев сделать люк, я думал вовсе не о пожаре.

Он покачал головой и вернулся к расспросам.

– Так ты думаешь, этому человеку не удалось выбраться из огня?

– Думаю, нет. А значит, он погиб. И получается, что это я его убил. Ну не мог я признаться папе, что стал уби… уби…

Он снова заплакал, не в силах выговорить страшное слово.

– Никакой ты не убийца, Айен, – уверенно заявил Джейми. – Кончай хныкать, ты не сделал ничего плохого. Ничего, слышишь меня?

Мальчик кивнул, но его худенькое тело продолжала бить дрожь, да и поток слез не иссякал. Я обняла его, положила его голову себе на плечо и стала поглаживать по спине, успокаивая, словно маленького ребенка, и тихо приговаривая слова утешения.

Ощущение было странное: ростом Айен был со взрослого мужчину, но кости еще не обросли мускулами, и, если закрыть глаза, могло показаться, будто я обнимаю скелет. Уткнувшись мне в грудь, он продолжал что-то бормотать, всхлипывая, и разобрать удавалось лишь отдельные слова:

– …смертный грех… обречен гореть в аду… не мог сказать папе… боялся… не могу идти домой…

Джейми вопросительно посмотрел на меня, но я лишь беспомощно пожала плечами, разглаживая густые волосы на затылке парнишки.

Наконец Джейми не выдержал и, взяв юношу за плечи, развернул к себе.

– Послушай, Айен, – сказал он. – Нет, посмотри, посмотри на меня!

С большим усилием мальчик поднял голову и уставился на дядю покрасневшими, полными слез глазами.

– Так вот. – Джейми взял руки племянника и слегка сжал их. – Во-первых, убить человека, который пытался убить тебя, не грех. Церковь разрешает убить, если нет другого выхода, защищая себя, свою семью или свою страну. Так что ты не совершил смертного греха и ты не проклят.

– Правда?

Айен засопел и утер лицо рукавом.

– Нет, ты не проклят. – В глазах Джейми промелькнул едва уловимый намек на улыбку. – Утром мы вместе пойдем к отцу Хейсу, и ты исповедаешься. Вот увидишь, он скажет тебе то же самое, что я, и отпустит грехи.

– О!

В этом восклицании прозвучало глубокое облегчение, и худые плечи Айена-младшего расправились, как будто с них свалилась тяжесть.

Джейми снова погладил племянника по колену.

– Во-вторых, тебе не нужно бояться рассказать отцу.

– Нет?

Если слова Джейми насчет греха были без колебаний приняты его племянником на веру, то к последнему утверждению он, похоже, отнесся со скептицизмом.

– Ну, я не говорю, что он не расстроится, – добавил Джейми честно. – По правде сказать, седины у него прибавится, это уж как пить дать. Но он поймет. Он тебя не выгонит и не лишит наследства, если ты этого боишься.

– Ты думаешь, он поймет?

Мальчик посмотрел на Джейми глазами, в которых надежда боролась с сомнением.

– Я… я думал… он… Мой отец убивал когда-нибудь? – неожиданно спросил он.

Джейми моргнул, захваченный этим вопросом врасплох.

– В общем, – медленно произнес он, – думаю, что в битвах ему участвовать доводилось, но вот насчет того, убил он кого или нет, по правде говоря, не знаю. – Он взглянул на племянника с некоторым смущением. – Понимаешь, мужчины не больно-то распространяются на сей счет. Ну, не считая похвальбы перепившейся солдатни.

Айен кивнул, усваивая услышанное, но тут же снова зашмыгал носом. Джейми, полезший было в рукав за платком, вдруг вскинул глаза. До него дошло.

– Так вот почему ты решил рассказать мне, а не отцу? Потому что ты знал, что раньше я убивал людей?

Его племянник кивнул, всматриваясь в лицо Джейми с доверием и тревогой.

– Ага. Я подумал… я подумал, что, может быть, ты знаешь, что надо делать.

– Вот оно что.

Джейми сделал глубокий вдох и посмотрел на меня.

– Ну…

Его плечи напряглись и расправились, и я поняла, что он принял на себя бремя, которое возложил на него племянник.

– Вот что тебе нужно, – сказал он. – Во-первых, спросить себя, был ли у тебя выбор. Его у тебя не было, так что можешь успокоиться. Потом пойди к исповеди, если можешь. Если нет – соверши добрый старый акт покаяния. Когда речь идет не о смертном грехе, этого вполне достаточно. При этом, заметь, – горячо заверил он, – вины на тебе нет, но, поскольку ты искренне сожалеешь о произошедшем, покаяние поможет тебе облегчить душу. Ты оказался под тяжестью свалившейся на тебя суровой необходимости, такое порой случается, и тут уж ничего не поделаешь. А потом помолись о душе того, кого ты убил, чтобы она обрела упокоение и не преследовала тебя. Ты знаешь молитву, которая называется «За упокой души»? Прочитай ее на досуге, а в бою, когда времени нет, читай «Вверение души»: «Деснице Твоей, Иисус Христос, Царь града небесного, вверяю душу сию. Аминь!»

– «Деснице Твоей, Иисус Христос, Царь града небесного, вверяю душу сию. Аминь!» – повторил еле слышно юноша, медленно кивнул и спросил: – Ну хорошо, а что потом?

Джейми протянул руку и с великой нежностью коснулся щеки племянника.

– А потом ты просто будешь жить с этим дальше. Вот и все.

Глава 28

Страж доблести

– Ты думаешь, что человек, которого выслеживал Айен-младший, имеет какое-то отношение к предупреждению сэра Персиваля?

Я сняла салфетку с подноса с ужином, который только что принесли, и одобрительно принюхалась: со времени похлебки у Моубрея прошло немало времени.

Джейми кивнул, взяв что-то вроде горячего пирожка, начиненного неизвестно чем.

– Я бы удивился, окажись это не так, – сухо сказал он. – Есть немало желающих устроить мне неприятности, но я не могу себе представить, чтобы они шайками бродили по всему Эдинбургу. – Он откусил и энергично стал жевать, качая головой. – Ладно, тут все ясно и не о чем особо беспокоиться.

– Разве? – Я надкусила свой пирожок, потом откусила побольше. – Очень вкусно. Что это?

Джейми положил пирожок, прищурился, приглядываясь к начинке.

– Голубь с трюфелями.

И засунул его в рот целиком.

– Нет. – Он сделал паузу, чтобы проглотить кусок, и повторил уже более отчетливо: – Нет, скорее всего, в этом замешан контрабандист-конкурент. Существуют две шайки, с которыми у меня время от времени возникают разногласия.

Он махнул рукой, рассыпав крошки, и потянулся за очередным пирожком.

– Судя по тому, как вел себя этот человек – принюхивался к бренди, но почти не пробовал его, – возможно, это был дегустатор, человек, способный по запаху определить, где было сделано вино, а по вкусу – в каком году его разлили в бутылки. Весьма полезный малый, – задумчиво добавил он, – и удивительно, что такого специалиста пустили по моему следу.

К ужину было подано вино. Я налила бокал и провела им у себя под носом.

– Он сумел выследить тебя – именно тебя – с помощью бренди?

– Более или менее. Ты помнишь моего кузена Джареда?

– Конечно помню. Хочешь сказать, он до сих пор жив?

После бойни при Куллодене и того, что за ней последовало, было приятно услышать, что Джаред, состоятельный шотландский эмигрант с процветающим винным бизнесом в Париже, по-прежнему среди живых, а не среди мертвых.

– Я думаю, избавиться от него можно, только запихав в бочонок и бросив в Сену, – сказал Джейми, блеснув зубами, которые на фоне запачканного сажей лица казались ослепительно белыми. – Так что старина не только жив, но и наслаждается жизнью. А откуда, по-твоему, я получаю французский бренди, который привожу в Шотландию?

Очевидный ответ был «Франция», но я воздержалась от озвучивания такого простого варианта.

– От Джареда, я полагаю?

Джейми кивнул; рот был заполнен очередным пирожком.

– Эй!

Он наклонился вперед и выхватил тарелку из цепкой хватки племянника.

– Такая тяжелая пища не для нынешнего состояния твоего желудка, – сказал Джейми, хмурясь.

Он проглотил еду, облизал губы и добавил:

– Я попрошу, чтобы тебе принесли еще хлеба и молока.

– Но, дядя, – возразил парнишка, алчно взирая на аппетитные пирожки, – я страшно проголодался.

Похоже, сняв бремя со своей души, он воспрянул и телом, что выразилось в волчьем аппетите.

Джейми посмотрел на племянника и вздохнул.

– Ну ладно. Тебя точно не вырвет на меня?

– Нет, дядя, – последовал смиренный ответ.

– Хорошо.

Джейми пододвинул тарелку к мальчику и вернулся к своему объяснению.

– Джаред посылает мне в основном второсортную продукцию своих виноградников в Мозеле, сохраняя лучшее для продажи во Франции, где могут определить разницу.

– Значит, то, что ты ввозишь в Шотландию, не поддается определению?

Он пожал плечами и потянулся за вином.

– Поддается, но для этого нужен «нос», то есть дегустатор. А Айен видел, как тот малый пробовал бренди в «Собаке и ружье» и «Синем кабане», то есть в тех трактирах, которые покупают бренди исключительно у меня. Я работаю и с другими заведениями, но у них имеются поставщики и кроме меня. В любом случае, как я и говорил, меня не очень волнует то, что кто-то разыскивает по тавернам Джейми Роя.

Джейми поднял бокал с вином и поводил им у себя под носом, поморщился и выпил.

– Нет, – сказал он, поставив бокал, – что меня беспокоит, так это то, что этот человек добрался до типографии. Ибо я принял изрядные меры предосторожности, чтобы те люди, которые видят Джейми Роя на пристани в Бернтис-ленде, нигде и никак не пересекались с теми, кто имеет дело с печатником, мистером Александром Малькольмом.

Я сдвинула брови, пытаясь разобраться.

– Но сэр Персиваль называл тебя Малькольм, и он знает, что ты контрабандист, – возразила я.

Джейми терпеливо кивнул.

– Да, в портовом городе, таком как Эдинбург, контрабандой промышляет половина населения. Конечно, англичаночка, сэр Персиваль прекрасно знает, что я контрабандист, но понятия не имеет, что я Джейми Рой, не говоря уже о Джейми Фрэзере. Он думает, что я провожу мимо таможни шелк и бархат из Голландии – потому что именно за это я ему плачу.

Он усмехнулся.

– Сэр Персиваль знает толк в тканях, а его леди и подавно, но ему невдомек, что я проворачиваю делишки еще и со спиртным, тем более в таких масштабах. Иначе он захотел бы иметь гораздо больше, чем перепадает ему сейчас.

– А не мог ли рассказать моряку о тебе кто-то из владельцев трактиров? Они наверняка видели тебя.

Он запустил руку в волосы и взъерошил их, как всегда делал в задумчивости.

– Ну да, они видели меня, – медленно произнес он, – но только как посетителя. Дела с трактирщиками ведет Фергюс, а Фергюс осторожен и никогда и близко не подходит к печатной мастерской. Мы всегда встречаемся здесь, в обстановке, не вызывающей подозрений. – Он посмотрел на меня с ухмылкой. – Никто не спрашивает, зачем мужчина посещает бордель.

– Возможно ли это? – спросила я, пораженная неожиданной мыслью. – Любой человек может прийти сюда без вопросов. Мог ли моряк, за которым следил Айен, увидеть тебя здесь? Тебя и Фергюса? Или узнать твое описание от одной из девушек? В конце концов, ты не самый неприметный мужчина, которого я когда-либо видела.

Да уж, таковым он точно не был. Рыжих, конечно, в Эдинбурге попадалось немало, но редкий из них мог сравниться с Джейми ростом, не говоря уже об осанке и выправке, по которым и без оружия безошибочно узнавался бывалый воин.

– Это весьма дельная мысль, англичаночка, – сказал Джейми, одобрительно кивнув. – Узнать, был ли здесь недавно моряк с косичкой, достаточно легко: я попрошу Жанну поспрашивать у девушек.

Он встал и потянулся, едва не задев руками потолок.

– А потом, англичаночка, может быть, мы ляжем спать? – предложил он, игриво подмигнув. – А то денек сегодня выпал какой-то сумасшедший: не одно, так другое.

– Пожалуй, – ответила я с улыбкой.

Жанна, вызванная для расспросов, пришла вместе с Фергюсом, который открыл перед мадам дверь с легкой фамильярностью брата или кузена. Неудивительно, что он чувствовал себя здесь как дома, подумала я: парень родился в парижском борделе и там же провел первые десять лет жизни, ночуя в чулане под лестницей, а днем обчищая на улицах карманы, чтобы заработать на жизнь.

– Бренди ушел, – доложил он Джейми. – Я продал его Макалпину, немного снизив цену, к сожалению, милорд. Но мне показалось, что лучше не жадничать и сбыть товар побыстрее.

– Правильно, сбагрить, чтобы место не засветить, – кивнул Джейми. – А что ты сделал с телом?

Фергюс улыбнулся. Худощавое лицо и залихватский темный чуб придавали ему определенно пиратский вид.

– Наш незваный гость тоже отправился в трактир Макалпина, милорд, соответствующим образом замаскированный.

– Каким образом? – поинтересовалась я.

«Пират» с ухмылкой обернулся ко мне. Фергюс оказался весьма привлекательным молодым человеком, несмотря на крюк, заменявший ему кисть руки.

– В качестве бочки с мятным ликером, миледи, – ответил он.

– Сдается мне, вряд ли кто-нибудь в Эдинбурге пил мятный ликер последние сто лет, – заметила мадам Жанна. – Язычники шотландцы не привыкли к употреблению цивилизованных напитков. Я никогда не видела клиента, который заказывал бы что-нибудь, кроме виски, пива или бренди.

– Вот именно, мадам, – с готовностью подхватил Фергюс. – Но нам ведь не нужно, чтобы в заведении мистера Макалпина слишком спешили открыть именно эту бочку, верно?

– Несомненно, рано или поздно кто-нибудь заглянет туда, – заговорила я. – И…

– Вот именно, миледи, – сказал Фергюс, почтительно мне поклонившись. – Мятный ликер – напиток крепкий, с высоким содержанием спирта. Подвал трактира – всего лишь временное пристанище на пути путешествия нашего неизвестного друга к его вечному покою. Завтра он отправится на пристань, а оттуда куда-нибудь в дальние края. Просто я не хотел захламлять этим негодным товаром кладовки мадам Жанны.

Жанна произнесла по-французски какие-то слова в адрес святой Агнессы (какие именно, мне так и не удалось понять), но потом пожала плечами и направилась к двери.

– Я завтра же расспрошу наших девушек о моряке, месье, но в свободное время, когда они будут отдыхать. Потому что сейчас…

– Кстати, об отдыхе, – перебил ее Фергюс. – Мадемуазель Софи, случайно, не свободна сегодня вечером?

Мадам одарила его ироническим взглядом.

– Поскольку Софи видела, как месье сюда заходит, я склонна предположить, что она позаботилась о том, чтобы быть для него доступной. – Мадам покосилась на юного Айена, валявшегося на подушках, словно пугало, из которого вытряхнули всю торчавшую солому, и добавила: – Возможно, стоит позаботиться и об отдыхе этого юного джентльмена?

– О да! – Джейми оценивающе посмотрел на племянника. – Пожалуй, можно будет поставить топчан в моей комнате.

– Нет уж! – выпалил мальчик. – Тебе ведь надо побыть со своей женой, правда, дядя?

– Что? – непонимающе воззрился на него Джейми.

– Ну, то есть… – Айен заколебался, взглянул на меня и поспешно отвел глаза. – Ты, наверное, захочешь… э-э… ммфм?

Уроженец гор, он сумел вложить в последний звук поразительное богатство подразумеваемого смысла.

Джейми с силой потер костяшками пальцев верхнюю губу.

– Что ж, это весьма предусмотрительно с твоей стороны, Айен, – сказал он, и его голос слегка дрогнул от сдерживаемого смеха. – И я польщен тем, что ты столь высокого мнения о моих мужских достоинствах, раз после такого дня считаешь меня способным не только спать. Но сдается мне, я мог бы воздержаться от удовлетворения своих плотских желаний на одну ночь. Хоть я и люблю твою тетю, – добавил он, послав мне улыбку.

– Но Бруно сказал, что в заведении сегодня нет наплыва посетителей, – вмешался Фергюс, с недоумением оглядевшись по сторонам. – Почему бы парнишке не…

– Потому что ему всего лишь четырнадцать! – негодующе воскликнул Джейми.

– Мне почти пятнадцать! – поправил его юный Айен, выглядевший весьма заинтересованным.

– Этого, безусловно, достаточно, – заявил Фергюс, бросая взгляд на мадам Жанну в ожидании поддержки. – Твои братья были не старше, когда я привел их сюда в первый раз, и они вели себя достойно.

Джейми вытаращился на своего подопечного.

– Что-о?

– Ну, кому-то же надо было, – раздраженно ответил Фергюс. – Обычно это отец юноши, но, понятно, месье им не является… Со всем уважением к твоему достопочтенному отцу, конечно, – добавил он, обратившись к Айену, который кивнул в ответ, как механическая игрушка. – Это должен сделать человек опытный, понимаешь? Итак, – он повернулся к мадам Жанне с видом гурмана, советующегося с официантом по поводу карты вин, – как вы думаете, Доркас или Пенелопа?

– Нет-нет, – сказала она, решительно качая головой, – это должна быть вторая Мэри, точно. Маленькая.

– А, та, что с желтыми волосами? Да, пожалуй, вы правы, – одобрительно кивнул Фергюс. – Тогда позовите ее.

Жанна ушла раньше, чем Джейми успел что-либо возразить.

– Но… но… мальчик не может… – начал он.

– Нет, могу, – вдруг возразил юный Айен. – Во всяком случае, я думаю, что могу.

Казалось невозможным, чтобы его лицо покраснело еще больше, но уши теперь буквально светились багровым огнем возбуждения, а все пережитое в этот день, похоже, уже забылось.

– Но этого… того самого… я не могу разрешить тебе…

Джейми осекся, постоял, хмуро глядя на племянника, и развел руками, признавая свое поражение.

– И что я скажу твоей матери? – спросил он, когда за его спиной открылась дверь.

На пороге стояла очень маленькая юная девушка, пухленькая и нежная, как куропатка, в сорочке из голубого шелка, ее круглое милое личико сияло под облачком желтых волос. При виде ее юный Айен застыл, едва дыша.

Когда наконец ему оставалось или набрать воздуха в грудь, или умереть от удушья, он глубоко вздохнул, повернулся к Джейми и с благостной улыбкой сказал:

– Ну что ж, дядя Джейми, на твоем месте…

Его голос воспарил неожиданным сопрано, и парнишка остановился и прокашлялся, чтобы вернуться к почтенному баритону.

– …я бы не стал ей говорить. Спокойной ночи, тетушка, – сказал он и целеустремленно двинулся вперед.

– Никак не могу решить, убить Фергюса или поблагодарить его, – проворчал Джейми, сидя на кровати в нашей чердачной каморке и медленно расстегивая рубашку.

Я повесила мокрое платье на стул и опустилась перед ним на колени, чтобы расстегнуть коленные пряжки его штанов.

– По-моему, он хотел Айену добра.

– Ага, на свой чертов распутный французский лад.

Джейми потянулся к затылку, чтобы распустить головную повязку. Заплетать волосы в косу перед нашим выходом из трактира он не стал и лишь убрал их со лба, так что они падали ему на плечи, окаймляя широкие скулы и длинный прямой нос. С такой прической он был похож на одного из свирепых итальянских ангелов эпохи Возрождения.

– Это архангел Михаил изгнал Адама и Еву из Эдемского сада? – спросила я, стягивая с него чулки.

Джейми усмехнулся.

– Неужели я похож на стража добродетели? А Фергюс – на коварного змея? – Он наклонился и поднял меня за локти. – Вставай, англичаночка. Тебе вовсе незачем прислуживать мне, стоя на коленях.

– Нет ничего унизительного в том, чтобы помочь близкому человеку, у которого выдался весьма нелегкий день, даже если ему не пришлось никого убить, – ответила я, заставив его встать вместе со мной.

На руках его вздулись волдыри, а на щеке осталась полоска сажи.

– Мм…

Я обхватила его за талию, чтобы помочь с поясом штанов, но Джейми удержал мои руки на месте и на миг прижался щекой к моей макушке.

– Знаешь, я был не совсем честен с племянником, – сказал он.

– Вот как? Мне показалось, что ты прекрасно обошелся с ним. По крайней мере, после разговора с тобой он воспрянул духом.

– Надеюсь на это. И может быть, молитвы и тому подобное помогут. Во всяком случае, не повредят. Но я не все ему рассказал.

– Чего?

Я наклонилась, мягко коснувшись его губ своими. От него пахло дымом и по́том.

– Когда у мужчины после убийства болит душа, он чаще всего ищет утешения в женщине. В своей, если она у него есть, а если нет – в той, какую найдет. Ибо она способна на то, что самому ему не под силу, – исцелить его.

Мои пальцы нащупали шнур и распустили узел.

– Вот почему ты отпустил его со второй Мэри?

Он пожал плечами, позволил штанам упасть и переступил через них.

– Я не мог остановить его. И думаю, что поступил правильно, когда не стал ему мешать, пусть он еще и очень юн. – Джейми криво улыбнулся и добавил: – Уж по крайней мере, нынешней ночью парнишке будет не до страхов и терзаний.

– Я так не думаю. А как насчет тебя?

Я стянула через голову рубашку.

– Меня?

Он устремил на меня взгляд, подняв брови. Запачканная сажей полотняная рубашка свободно свисала с его плеч.

Я взглянула на постель позади него.

– Понимаю, конечно, ты сегодня никого не убил, но не хочешь ли, случайно, тоже… хм?

Я встретилась с ним взглядом.

По его лицу расплылась улыбка, и всякое сходство с Михаилом, суровым стражем добродетели, исчезло. Он поднял одно плечо, потом другое, и рубашка соскользнула на пол.

– Думаю, что да, – проурчал Джейми. – Но ты уж будь сегодня со мной помягче, ладно?

Глава 29

Последняя жертва Куллодена

Утром, когда Джейми и Айен отбыли, как предполагалось, благочестиво отмаливать грехи, я тоже вышла на улицу и, приобретя у торговца плетеную корзину, направила стопы в ближайшую аптеку. Пора было обзавестись лечебными снадобьями: ход последних событий наводил на мысль, что они в любой момент могут мне понадобиться.

Аптекарская лавка Хью совершенно не изменилась за время английской оккупации, шотландского восстания и падения Стюарта, и мое сердце восторженно забилось, когда, войдя в дверь, я вдохнула насыщенные знакомые запахи нюхательной соли, перечной мяты, миндального масла и аниса.

За прилавком, как и прежде, стоял не кто иной, как Хью. Только этот Хью был гораздо моложе того средних лет мужчины, с которым мне доводилось иметь дело лет двадцать назад, когда я посещала эту лавку, получая в придачу к целебным травам и патентованным средствам от всех болезней и последние новости, касающиеся военных дел.

Младший Хью, конечно, меня не знал, но любезно взялся помочь найти нужные травы среди множества аккуратно расставленных по полкам флаконов и склянок. Большая часть снадобий из моего списка – розмарин, пижма, ноготки – относилась к широко распространенным и вопросов не вызывала. Но некоторые пункты заставили молодого Хью задумчиво поднять рыжие брови и обвести ряды полок неуверенным взглядом.

В лавке находился еще один покупатель, рядом с прилавком, где по заказу смешивали бодрящие напитки, измельчали компоненты и составляли лекарственные смеси. Он с явным нетерпением вышагивал взад-вперед, сцепив руки за спиной.

Подойдя к прилавку, посетитель рявкнул в спину мистера Хью:

– Сколько еще?

– Я не могу сказать вот так сразу, преподобный, – виновато ответил аптекарь. – Луиза же сказала, что его нужно прокипятить.

Фыркнув в ответ, рослый узкоплечий мужчина снова принялся мерить шагами помещение, время от времени с нетерпением поглядывая на дверь, ведущую в заднюю комнату, где, надо полагать, и работала невидимая Луиза. Человек показался мне смутно знакомым, но сосредоточиться и вспомнить, где я видела его раньше, было некогда.

Мистер Хью с сомнением щурился, просматривая полученный от меня список.

– Аконит, – пробормотал он. – Аконит. И что же это такое, интересно?

– С одной стороны, это яд, – ответила я.

У мистера Хью моментально отвисла челюсть.

– А с другой – лекарство, – заверила я аптекаря. – Но пользоваться им нужно с осторожностью. Можно применять наружно, при ревматизме, а употребленный внутрь в малых дозах, он замедляет сердцебиение. Очень помогает при некоторых проблемах с сердцем, но при правильной дозировке.

– Правда? – моргая, спросил мистер Хью и повернулся к своим полкам с весьма растерянным видом. – Может быть, вы… э-э… знаете, как он пахнет?

Приняв это за приглашение, я зашла за прилавок и начала просматривать склянки. На всех баночках были аккуратно наклеены этикетки, правда, кое-какие давно выцвели, а их края отстали.

– Боюсь, что пока я не настолько поднаторел по части снадобий, как мой отец, – сказал молодой мистер Хью, стоя рядом со мной. – Он меня малость подучил, но год назад скоропостижно отошел в мир иной, и я боюсь, что здесь есть средства, назначение которых мне неизвестно.

– Ну, вот это хорошо помогает при кашле, – сказала я, взяв склянку с девясилом, и бросила взгляд на нетерпеливого преподобного, который достал носовой платок и, прикрыв рот и нос, астматически захрипел. – Особенно при сухом кашле.

Скользя взглядом по заставленным аптечными емкостями полкам, я отметила аккуратность и отсутствие пыли, но, к сожалению, не могла сообразить, по какой системе осуществлена расстановка снадобий: по свойствам, в алфавитном порядке или как-то еще. И была ли тут вообще какая-то система? Может быть, старый Хью просто помнил, где у него что стоит? Я закрыла глаза и попыталась вспомнить свой последний визит в эту аптеку.

К моему удивлению, картинка легко всплыла в памяти. Тогда я приходила за наперстянкой, чтобы приготовить настой для Алекса Рэндолла, младшего брата Черного Джека Рэндолла и прапрадеда Фрэнка в шестом поколении. Бедный юноша: он уже двадцать лет как умер, хотя прожил достаточно долго и оставил сына. Я почувствовала невольное любопытство, вспомнив о сыне Алекса и его жене, которая была моей подругой, но отогнала эту мысль прочь и вернулась к образу мистера Хью, который тогда привстал на цыпочки, чтобы дотянуться до верхней полки по правую руку.

– Вот.

И конечно, моя рука остановилась рядом со склянкой с этикеткой «Наперстянка». С одной стороны от нее стояла баночка с наклейкой «Хвощ», с другой – «Корень ландыша». Я заколебалась, глядя на них и мысленно перечисляя возможности применения этих трав. Да, все это сердечные средства. Если в аптеке есть аконит, он должен быть где-то поблизости.

Так оно и оказалось. Я быстро нашла его в горшочке с этикеткой «Бабушкино зелье».

– Будьте с этим осторожны, – предостерегла я, передавая сосуд мистеру Хью. – Капнете на кожу, и она тут же онемеет. Может быть, лучше перелить зелье в стеклянную бутылочку?

Большая часть купленных мною трав была завернута в марлю или в бумажные кулечки, но молодой мистер Хью кивнул в ответ на мое предложение и отправился в заднюю комнату, неся перед собой сосуд в вытянутых руках, словно опасаясь, как бы он не взорвался.

– Похоже, что вы знаете о лекарствах гораздо больше, чем этот малый, – произнес глубокий, хриплый голос позади меня.

– Наверное, у меня несколько больше опыта, чем у него.

Я повернулась и, увидев опершегося на прилавок и смотревшего на меня бледно-голубыми глазами из-под густых бровей священника, вспомнила, где я его видела: днем раньше, у Моубрея. Он, скорее всего, не узнал меня, может быть потому, что мой плащ скрывал платье Дафны. Я заметила, что многие мужчины обращают относительно мало внимания на лицо женщины в декольте, что и не удивительно. Но в священнослужителе такая черта заслуживает сожаления.

Пастор прокашлялся.

– Хм. Может быть, вы знаете и как справляться с нервными расстройствами?

– А какого типа нервное расстройство?

Он поджал губы и нахмурился, будто не был уверен, можно ли мне довериться. Верхняя губа его выдавалась вперед и нависала, как совиный клюв, а нижняя, более толстая, оттопыривалась.

– Ну… это сложный случай. Но если говорить в общем, – он внимательно посмотрел на меня, – что бы вы посоветовали для лечения… своего рода… припадков?

– Эпилептических припадков? Когда человек падает и дергается?

Он покачал головой, отчего стала видна покрасневшая полоска на шее, натертой высоким и жестким белым воротничком.

– Нет, другой тип припадка. Когда человек вопит и таращится.

– Простите?

– Не одновременно, – поспешно пояснил священник. – Сначала одно, потом другое. Или, точнее, одно сменяется другим. Поначалу она ничего не делает, только дни напролет молча таращится на все. А потом вдруг ни с того ни с сего начинает вопить так, что может разбудить мертвых.

Ну что ж, это, по крайней мере, объясняло и утомленный вид пастора, и его раздражительность.

Я постучала пальцем по прилавку, соображая.

– Сразу трудно сказать, стоило бы сначала взглянуть на больную.

Священник облизал нижнюю губу.

– А не могли бы вы зайти и осмотреть ее? Это недалеко, – добавил он довольно сухо.

Судя по всему, просительный тон был не в его характере, но необходимость заставляла этого человека поступать против своих привычек.

– Сейчас, к сожалению, не могу, – ответила я. – Мне нужно встретить моего мужа. Но может быть, ближе к вечеру…

– В два часа, – тут же сказал он. – Дом Хендерсона в тупике Кэррубера. Меня зовут Кэмпбелл, преподобный Арчибальд Кэмпбелл.

В этот момент занавеска между торговым помещением и задней комнатой колыхнулась, оттуда появился мистер Хью с двумя бутылочками и вручил по одной каждому из нас.

Преподобный, нашаривая в кармане монету, покосился на свою склянку с подозрением.

– Что ж, вот твои деньги, – буркнул он, бросив монету на прилавок. – И будем надеяться, что ты дал мне нужное снадобье, а не яд, о котором говорила эта леди.

Занавеска снова зашуршала, и из-за нее, провожая взглядом удалявшегося священника, выглянула женщина.

– Скатертью дорога, – проворчала она. – Полпенса за часовую работу и сверх всего еще и оскорбление. Господь мог бы выбрать себе слугу и получше, что тут еще скажешь.

– Вы знаете его? – спросила я.

Мне было любопытно, располагает ли Луиза какой-нибудь полезной информацией относительно больной жены.

– Не могу сказать, что хорошо его знаю. – Луиза глядела на меня с неприкрытым любопытством. – Он один из священников Свободной церкви, который проповедует на углу у Маркет-кросс, убеждает людей, что добрые дела не имеют никакого значения и что для спасения нужно лишь крепко держаться за Иисуса, будто наш Господь – это ярмарочный борец!

Она презрительно фыркнула и перекрестилась, ограждая себя от этой еретической заразы.

– Меня удивляет, что люди, вроде преподобного Кэмпбелла, приходят в нашу аптеку, учитывая то, как он относится к папистам, – возмущенно продолжила Луиза. – Но может быть, мадам, вы сами принадлежите к Свободной церкви, не в обиду вам будь сказано?

– Нет, я католичка… э-э… и к тому же папистка, – заверила я ее. – Я лишь хотела узнать, знаете ли вы что-нибудь о жене преподобного и о ее состоянии.

Покачав головой, Луиза повернулась, чтобы заняться новым покупателем.

– Нет, я никогда не видела эту леди. Но что бы с ней ни было, – добавила она, хмуро взглянув на дверь, – я уверена, что жизнь с ним ее состояния не улучшит!

День выдался прохладный, но ясный, и над приходским садом, как напоминание о пожаре, еще витал слабый дым. Мы с Джейми сидели на скамейке у стены и, ловя скудные лучи зимнего солнца, дожидались, когда Айен закончит свою исповедь.

– Слушай, это ты рассказал Айену-старшему байку о том, что я двадцать лет отсиживалась во Франции?

– Ну да. Конечно, Айен – человек опытный и вряд ли в это поверит, но сама история правдоподобнее любой другой, а он верный друг и не станет настаивать на объяснениях.

– На мой взгляд, она сгодится для общего потребления, – согласилась я. – Но может быть, тебе стоило бы рассказать ее и сэру Персивалю, вместо того чтобы морочить ему голову сказкой о том, будто мы с тобой новобрачные?

Он решительно покачал головой.

– Ну уж нет. К примеру, сэр Персиваль не имеет представления о моем настоящем имени, хотя я готов побиться об заклад, он знает, что меня зовут не Малькольм. Мне вовсе не нужно, чтобы он каким бы то ни было образом связывал меня с Куллоденом. С другой стороны, история вроде той, что я сообщил Айену, вызвала бы куда больше толков, чем новость о женитьбе какого-то печатника.

– Впервые паутину хитростей сплетая, – произнесла я нараспев, – сколь путана она, себе не представляем.

Его голубые глаза блеснули, уголки рта слегка приподнялись.

– Это дело наживное, англичаночка, тут главное практика. Вот поживешь со мной некоторое время и сама убедишься, что выпускать из задницы шелковую нить да плести паутину – дело вовсе не мудреное.

Я прыснула.

– Хотела бы я посмотреть, как ты это делаешь.

– Ты уже видела.

Он встал и вытянул шею, пытаясь заглянуть через стену в приходской сад.

– Чертовски надолго он там застрял, – заметил Джейми, усевшись снова. – И откуда у парнишки, которому нет еще и пятнадцати, столько грехов, чтобы так долго исповедоваться?

– После вчерашнего дня и ночи ему есть что рассказать. Полагаю, многое тут зависит и от того, какой интерес проявит отец Хейс к подробностям, – добавила я, вспомнив свой завтрак с проститутками.

– И он находится там все это время?

– Э-э… нет.

Кончики ушей Джейми стали заметно розовее в утреннем свете.

– Мне… э-э… пришлось пойти первым. Подать пример, понимаешь?

– Неудивительно, что на это ушло время, – дразня, сказала я. – И как давно ты не был на исповеди?

– Я сказал отцу Хейсу, что шесть месяцев.

– И это правда?

– Нет, но я подумал, что если он даст мне отпущение грехов за воровство, драки и богохульство, то почему бы заодно и не отпустить такой грешок, как мелкая ложь.

– Что, никакого блуда или нечистых мыслей?

– Конечно нет, – серьезно ответил он. – Любые плотские помыслы не греховны, если ты помышляешь о законной, венчанной жене. Они становятся нечистыми, только если ты думаешь о других леди.

– Понятия не имела, что, оказывается, целью моего возвращения было спасение твоей души. Но так приятно принести пользу.

Он рассмеялся, наклонился и поцеловал меня от всего сердца.

– Интересно, сойдет ли это за индульгенцию? – сказал он, оторвавшись, чтобы набрать воздуха. – А ведь должно бы. Это гораздо лучше помогает человеку спастись от адского пламени, чем перебирание четок. Кстати, – добавил он, порывшись в кармане и достав деревянные четки довольно жеваного вида, – напомни мне, что я должен найти время и принести сегодня покаяние. Я уже собирался начать, но тут как раз объявилась ты.

– И сколько раз ты хотел прочесть «Аве Мария»? – спросила я, теребя пальцами бусинки.

Как оказалось, первое впечатление – что они жеваные – меня не обмануло. На большинстве бусинок сохранились отчетливые следы маленьких зубов.

– В прошлом году я повстречал одного еврея, – сказал Джейми, оставив мой вопрос без внимания. – Натурфилософа, который объехал весь свет шесть раз. Он рассказал мне, что и по мусульманскому, и по иудейскому учению плотская близость жены и мужа почитается актом добродетели. Интересно, имеет ли это какое-то отношение к тому, что и иудеи, и мусульмане совершают обрезание? Я так и не спросил его об этом: побоялся, что он сочтет мой вопрос неделикатным.

– По-моему, наличие крайней плоти едва ли способно существенно повлиять на такого рода добродетель, – заверила я его.

– Ну и хорошо, – сказал он и поцеловал меня снова.

– А что приключилось с твоими четками? – спросила я, подняв упавшую в траву нитку бус. – Похоже, что тут не обошлось без крыс.

– Это не крысы, – сказал он. – Дети.

– Какие дети?

– О, да мало ли какие. – Он пожал плечами и засунул четки обратно в карман. – Юному Джейми уже три года, а Мэгги и Кити по два. Маленький Майкл только что женился, но его жена уже на сносях.

На фоне светившего за спиной солнца его лицо казалось темным, поэтому, когда он улыбнулся, зубы сверкнули неправдоподобной белизной.

– Ты не забыла, что ты уже семикратно двоюродная тетушка?

– Семикратно двоюродная? – переспросила я, пошатнувшись.

– Ну да, а я такой же дядюшка, – добродушно пояснил он, – и не считаю это большим испытанием, разве что отнятые от груди детки, как только у них начинают резаться зубки, грызут все подряд, включая мои четки. Да, и еще приходится откликаться на «дядьку».

Порой двадцать лет казались не мгновением, а очень долгим временем.

– Стало быть, мне предстоит откликаться на «тетку»?

– О нет, – заверил он меня. – Они все будут звать тебя «двоюродная тетушка Клэр» и относиться к тебе с огромным уважением.

– Большое спасибо, – пробурчала я, освежив в памяти картины из жизни гериатрического отделения больницы.

Джейми рассмеялся и с легкостью на сердце, несомненно возникшей благодаря только что полученному отпущению грехов, обнял меня за талию и посадил на колени.

– Никогда раньше не видел двоюродной тетушки с такой прелестной задницей, – одобрительно сказал он, легонько покачивая меня на коленях и щекоча сзади мою шею своим дыханием.

Я слегка вскрикнула, когда он легонько куснул меня за ухо.

– Что случилось, тетушка? – послышался у меня за спиной полный участия голос Айена-младшего.

Джейми непроизвольно вздрогнул, чуть было не сбросив меня с колен, но потом крепче сжал мою талию.

– Все в порядке, – сказал он. – Просто твоя тетя увидела паука.

– Где? – спросил юный Айен, с интересом заглядывая за скамейку.

– Вон там.

Джейми встал, поставил меня на ноги и указал на ближнюю липу. И точно: между двумя изогнутыми ветками поблескивала от влаги паутина. Сама паучиха сидела посередине, круглая, как вишенка, с красочным желто-зеленым узором на спине.

– Я рассказывал твоей тетушке, – сказал Джейми, пока Айен восхищенно рассматривал паутину, – о моем знакомом еврее, прирожденном философе. Вроде бы он занимался изучением пауков и прибыл в Эдинбург, чтобы сделать доклад в Королевском обществе, несмотря на то что он иудей.

– Правда? И он много чего рассказал тебе о пауках? – с интересом спросил парнишка.

– Гораздо больше, чем я хотел знать, – ответил Джейми племяннику. – Мне, например, казалось, что говорить за ужином о пауках, которые откладывают яйца в гусеницах, чтобы паучата вылуплялись и пожирали бедное животное заживо, как-то неуместно. Впрочем, он сообщил одну вещь, которая показалась очень интересной.

Джейми прищурился, легонько подул на паутину, и паучиха резво убежала в укрытие.

– Он сказал, что пауки плетут два типа нитей, и если у вас есть линзы и вы можете заставить паука сидеть неподвижно, пока смотрите, то можно увидеть два места, откуда появляется шелк. Он называл их «прядильными органами». Суть в том, что одни нити клейкие и, если насекомое коснется такой паутины, ему конец. А другие нити сухие, вроде шелковых, но гораздо тоньше.

Паучиха вылезла из укрытия и стала продвигаться к центру своей паутины.

– Видишь, куда она идет? – Джейми указал на паутину с множеством растяжек, поддерживавших замысловатую узорчатую сеть. – Эти нити, тянущиеся по радиусу от краев до центра, сухие, так что паук может разгуливать по ним туда-сюда, ничем не рискуя. Зато остальная часть паутины, во всяком случае большая часть, клейкая. И если внимательно понаблюдать за пауком достаточно долго, то увидишь, что он ходит только по сухим нитям, потому что, вздумай он ползать по клейким, прилип бы сам.

– Правда?

Айен завороженно дунул на паутину, пристально наблюдая, как легко и проворно ускользнула паучиха от опасности по проверенной, надежной нити.

– Сдается мне, что для плетущих паутину есть своя мораль, – вполголоса проговорил Джейми. – «Будь уверен в том, что хорошо знаешь, какие из твоих нитей клейкие».

– Сдается мне, что это срабатывает еще лучше, если ты настолько удачлив, что при необходимости можешь как по волшебству вызвать ручного паука, – сухо сказала я.

Джейми рассмеялся и взял меня за руку.

– Дело не в удаче, англичаночка. Дело в бдительности. Айен, ты идешь?

– Ага.

Парнишка с явной неохотой оторвался от созерцания паутины и последовал за нами к воротам церковного двора.

– Ой, дядя Джейми, я хотел спросить, можно мне взять твои четки? – сказал он, когда мы вышли на каменную мостовую Королевской Мили. – Священник наложил на меня епитимью, пятидесятикратное чтение молитвы, а я боюсь сбиться со счета, ведь пальцев на руках не хватит.

– Конечно. – Джейми остановился и сунул руку в карман. – Только обязательно верни.

Юный Айен ухмыльнулся.

– Ладно. Наверное, они тебе и самому понадобятся, дядя Джейми. Священник сказал, что у дяди грехов выше головы, – поделился со мной отрок, подмигнув лишенным ресниц глазом, – и велел мне не брать с него пример.

– Ммфм, – промычал Джейми и с преувеличенным интересом стал изучать дорогу, оценивая скорость ручной тележки, катившейся вниз по крутому склону.

Поутру он побрился, и щеки его испускали розовое сияние.

– А сколько десятков раз велели прочесть молитву тебе? – полюбопытствовала я.

– Восемьдесят пять, – пробурчал он, и краски на свежевыбритых щеках еще добавилось.

Айен замер в благоговейном ужасе.

– А как давно ты был на исповеди, дядя? – осторожно поинтересовался он.

– Давно, – отрезал Джейми. – Идем!

После обеда Джейми должен был встретиться с неким мистером Хардингом, представителем страхового общества «Рука в руку», где было застраховано имущество типографии. Им предстояло осмотреть пепелище и определить размер ущерба.

– Ты не понадобишься мне, парнишка, – успокоил он Айена-младшего, который, судя по виду, не горел желанием снова оказаться на месте происшествия и пережить заново все страхи. – Иди лучше со своей тетушкой к этой безумной женщине. Не знаю, как это у тебя получается? – обратился он ко мне. – Ты в городе меньше двух дней, а все больные на мили вокруг уже хватаются за твой подол.

– Так уж и все, – недовольно отозвалась я. – Всего-то одна женщина, да и ту я пока еще не видела.

– Ну ладно. По крайней мере, сумасшествие не заразно. Я надеюсь.

Он чмокнул меня, по-дружески похлопал племянника по плечу и повернулся, чтобы идти.

– Пригляди за тетушкой, Айен.

– Хочешь пойти с ним, Айен? – спросила я. – Я и одна справлюсь, если ты…

– О нет, тетушка! – Он повернулся ко мне со смущенным видом. – Может, я бы туда и сходил, да вот все думаю: а ну как они что-нибудь отыщут? В пепле?

– Тело, ты имеешь в виду, – без обиняков заявила я, понимая, что вероятность обнаружения останков и побудила Джейми отправить племянника со мной.

Парнишка кивнул; чувствовалось, что ему не по себе.

– Ну, не знаю, – честно призналась я. – Скорее всего, после такого пожара вряд ли хоть что-нибудь обнаружат. А если и обнаружат – тебе переживать нечего. Твой дядя знает, что делать.

– Да, это уж точно.

Он просиял, воодушевленный верой в способность дяди найти выход из любого положения. Я тоже улыбнулась и не без удивления поняла, что и сама питаю ту же веру. Будь то пьяный китаец, коррумпированные агенты таможни или мистер Хардинг из страхового общества «Рука в руку», у меня не было никаких сомнений в том, что Джейми справится.

– Ну, тогда идем, – предложила я, услышав звон колокола церкви у Пушечных ворот. – Как раз пора.

Несмотря на наложенную отцом Хейсом епитимью, на лице Айена то и дело появлялось мечтательно-блаженное выражение, пока мы поднимались вверх по склону Королевской Мили к жилищу Хендерсона в тупике Кэррубера.

То была тихая, но по меркам Эдинбурга роскошная гостиница с узорчатым ковром на лестнице и цветными витражами в окнах, выходящих на улицу. Мне показалось, что столь дорогие апартаменты не очень-то подходят для скромного священника, но ведь я мало знала о служителях Свободной церкви; возможно, они не принимают обета бедности, как католические клирики.

Мальчишка проводил нас на третий этаж. Дверь открыла плотно сбитая женщина в фартуке, с озабоченным лицом. Мне показалось, что ей лет двадцать пять, хотя она уже лишилась нескольких передних зубов.

– Вы будете та леди, которая должна прийти, как сказал преподобный? – спросила она.

Я кивнула. Ее хмурый взгляд чуть смягчился, и дверь распахнулась пошире.

– Мистеру Кэмпбеллу пришлось выйти, – сообщила компаньонка, растягивая слова на манер жителей равнин, – но он велел передать, что будет признателен за любой совет, способный облегчить участь его сестры.

Значит, это его сестра, не жена.

– Что ж, я постараюсь сделать все, что в моих силах, – заверила я. – Где я могу увидеть мисс Кэмпбелл?

Компаньонка, представившаяся как Нелли Коуден, попросила Айена остаться в гостиной, а меня проводила в спальню.

Мисс Кэмпбелл, как и рассказывал преподобный, «таращилась». Ее бледно-голубые глаза были широко раскрыты, но, похоже, она ни на что не смотрела и не обратила на нас никакого внимания.

Она сидела в широком, низком уютном кресле спиной к огню. В комнате царил полумрак, неяркий свет падал сзади, и черты ее лица расплывались в темноте. Подойдя ближе, я увидела, что лицо у нее округлое, не слишком четко очерченное, с маленьким курносым носом, двойным подбородком, полными, но вялыми отвисающими губами. Мягкие, по-детски тонкие каштановые волосы были аккуратно причесаны.

– Мисс Кэмпбелл! – осторожно окликнула я ее.

Реакции не последовало. Сидящая в кресле женщина оставалась совершенно неподвижной. Глаза ее, правда, моргали, но с меньшей частотой, чем в норме.

– Когда она в таком состоянии, она никому не отвечает, – сказала за моей спиной Нелли Коуден. Она покачала головой, вытерла руки о фартук и сокрушенно подтвердила: – Ни словечка.

– И как давно это с ней?

Я взяла вялую пухлую руку и пощупала пульс. Пульс был медленный и достаточно сильный.

– Ну, в этот раз вот уже два дня. – Заинтересовавшись, мисс Коуден подалась вперед, всматриваясь в лицо своей подопечной. – Обычно такое состояние длится с неделю, а то и поболе. Однажды это продолжалось тринадцать дней.

Медленно двигаясь – хотя мисс Кэмпбелл не казалась встревоженной, – я начала осматривать неподвижную пациентку, задавая по ходу дела вопросы компаньонке. Мисс Коуден сообщила, что мисс Маргарет Кэмпбелл тридцать семь лет. Она единственная родственница преподобного Арчибальда Кэмпбелла, с которым проживает последние двадцать лет, со времени смерти их родителей.

– А что провоцирует это состояние? Вы знаете?

Мисс Коуден покачала головой.

– Не могу сказать, мэм. Ничего такого не происходит. То есть мисс Кэмпбелл смеется, разговаривает, кушает. Все вроде бы нормально, а потом раз – и началось!

Компаньонка щелкнула пальцами, наклонилась и щелкнула снова под носом у мисс Кэмпбелл.

– Видите? – сказала она. – Можно провести через комнату шесть трубачей, и она их даже не заметит.

Для меня было очевидно, что недуг мисс Кэмпбелл имеет не физическую, а психическую природу, но я все равно произвела осмотр, настолько полный, насколько можно было это сделать, не раздевая неподвижную пациентку.

– Но это ничего, гораздо хуже бывает, когда она выходит из этого состояния, – сообщила мне мисс Коуден, присев на корточки рядом со мной, когда я опустилась на колени, чтобы проверить подошвенные рефлексы мисс Кэмпбелл.

Ее ноги, освобожденные от туфель и чулок, были влажными и испускали затхлый запах.

Я решительно провела ногтем по подошве каждой ступни, проверяя рефлекс Бабинского, который мог бы свидетельствовать о наличии органического поражения мозга. Но нет, пальцы ног согнулись в соответствии с нормой.

– А что происходит потом? Крики, вопли, о которых упоминал преподобный? – Я поднялась на ноги. – Пожалуйста, принесите зажженную свечу.

– Ага, крики да вопли, они самые.

Мисс Коуден поспешила исполнить мою просьбу и зажгла от очага вощеный фитилек.

– Она кричит что-то ужасное, кричит и кричит до изнеможения. Потом засыпает, спит сутки напролет, беспробудно, – и просыпается как ни в чем не бывало.

– И она в порядке, когда просыпается? – спросила я, медленно поводя горящей свечой в нескольких дюймах от глаз пациентки.

Зрачки сузились в автоматической реакции на свет, но радужная оболочка осталась неподвижной. Я испытывала непреодолимое желание взяться за надежную рукоятку офтальмоскопа, чтобы проверить сетчатку, но, увы, такой возможности не было.

– Ну, не сказать чтобы в полном порядке, – медленно произнесла мисс Коуден.

Я посмотрела на нее, и она пожала массивными плечами, натянувшими полотно ее платья.

– Головкой страдает, бедняжка, – сообщила она обыденным тоном. – Почитай, уже двадцатый год.

– Но ведь вы, наверное, заботились о ней не все это время?

– О нет! Мистер Кэмпбелл нанимал женщину ухаживать за ней, еще там, где они жили, в Бэрнтисленде, но та женщина была немолода и не хотела покидать свой дом. Приняв предложение миссионерского общества отправиться в Вест-Индию, преподобный стал подыскивать для своей бедной сестры компаньонку. Женщину с крепким здоровьем и хорошим характером, которая была бы не против путешествия. Вот. Я и подошла.

В подтверждение своих добродетелей мисс Коуден одарила меня беззубой улыбкой.

– В Вест-Индию? Он хочет посадить мисс Кэмпбелл на корабль, отправляющийся в Вест-Индию?

Я была потрясена, потому что знала: подобное путешествие было бы нелегким испытанием и для совершенно здоровой женщины. Впрочем, следующая мысль была о том, что, пожалуй, Маргарет с легкостью перенесет плавание, если будет, как сейчас, пребывать в трансе. Не исключено, что она его просто не заметит.

– Он подумал, что перемена климата пойдет ей на пользу, – пояснила мисс Коуден. – Решил увезти ее подальше от Шотландии и всех этих ужасных воспоминаний. Давно надо было это сделать, вот что я вам скажу.

– А что это за ужасные воспоминания? – спросила я и по блеску глаз компаньонки поняла, что попала в точку: той не терпелось посплетничать.

Завершив осмотр, я уже пришла к выводу, что существенные отклонения от нормы в физическом состоянии пациентки связаны исключительно с малой подвижностью и неправильным питанием, но имелся шанс, что рассказ о прошлом прольет свет на истоки ее нынешнего душевного состояния. А значит, поможет найти способ лечения.

– Что ж, – начала Нелли, отходя к столу, где на подносе стояли графин и несколько бокалов, – это всего лишь то, что рассказывала мне Тилли Лоусон, которая долгое время приглядывала за мисс Кэмпбелл, но она клялась, что это правда, а она достойная женщина. Не хотите ли глоточек ликера, мэм, чтобы почтить гостеприимство преподобного?

Стул, на котором сидела мисс Кэмпбелл, был единственным в комнате, так что мы с мисс Коуден устроились рядышком на кровати и, поглядывая на молчаливую фигуру перед нами, стали потягивать черносмородиновый ликер. Попутно компаньонка поведала мне историю Маргарет Кэмпбелл.

Маргарет Кэмпбелл родилась в Бэрнтисленде, не более чем в пяти милях от Эдинбурга, за заливом Ферт-оф-Форт. В сорок пятом году, когда Карл Стюарт вступил в Эдинбург, чтобы вернуть себе трон отца, ей было семнадцать лет.

– Ее отец, конечно, был роялистом, а вот брат записался в правительственный полк, выступивший на север, против мятежников, – рассказывала мисс Коуден. – Но Маргарет – другое дело: она была за Красавчика принца Чарли и за горцев, которые последовали за Стюартом.

Особенно за одного из них, хотя мисс Коуден не знала его имени. Но должно быть, это был прекрасный человек, ибо мисс Маргарет тайком бегала на встречи с ним и пересказывала ему все, что узнавала из разговоров отца и его друзей, обсуждавших письма от брата.

Ну а потом, после победы при Фолкирке, доставшейся слишком высокой ценой, последовало отступление. Слухи шли впереди отступавшей армии принца, порождая панику и отчаяние. Неудивительно, что встревоженная этими вестями мисс Маргарет одной холодной мартовской ночью покинула отчий дом и отправилась на поиски человека, которого любила.

В дальнейшем рассказчица уверена не была – осталось неизвестным, то ли Маргарет нашла этого человека, но он отверг ее, то ли они так и не встретились, но вынужденная повернуть обратно от пустоши Куллодена девушка на следующий день после злосчастной для шотландцев битвы попала в руки английских солдат.

– Ужас, что они сделали с ней, – сказала мисс Коуден, понизив голос, как будто фигура в кресле могла слышать. – Ужасно! Английские солдаты, опьяненные злобой и жаждой крови, и не подумали поинтересоваться, кто она и кого поддерживала ее семья. По выговору они поняли, что она шотландка, и этого им хватило.

Ее бросили в канаву с ледяной водой, приняв за умершую, и она, конечно же, умерла бы, не окажись рядом прятавшихся в кустах бродячих цыган.

– Порой, хоть это и не по-христиански, мне кажется, что не стоило им ее спасать, – прошептала мисс Коуден. – Не случись этого, невинная душа отправилась бы прямиком к Богу, а так…

Неловким жестом женщина указала на молчаливую фигуру и допила содержимое своего бокала.

Маргарет выжила, но словно бы онемела. Немного оправившись, она стала странствовать с цыганами-лудильщиками, двинувшимися, чтобы избежать грабежей и мародерства, на юг. Однажды, когда она сидела во дворе питейного заведения с миской для медяков, в то время как цыгане пели и плясали, развлекая посетителей, ее увидел брат. Полк, в котором он служил, остановился там на привал по пути к своим казармам в Эдинбурге.

Она узнала его, а он ее, и потрясение от их встречи вернуло бедняжке голос, но, увы, не рассудок. Он, конечно, отвез ее домой, но она все время как будто пребывала в прошлом – где-то в том времени, когда еще не отправилась на встречу с горцем. Ее отец к тому времени уже скончался от инфлюэнцы, а матушка, по словам Тилли Лоусон, умерла от потрясения, которое испытала, увидев, что стало с ее дочерью. Однако не исключено, что ее тоже скосила инфлюэнца – в тот год было поветрие.

Вся эта история ожесточила Арчибальда Кэмпбелла и против шотландских горцев, и против английской армии, и он вышел в отставку. После смерти родителей Арчибальд оказался довольно обеспеченным человеком, но на руках у него была беспомощная больная сестра.

– Он не мог жениться, – пояснила мисс Коуден, – ибо какая женщина захотела бы взвалить на себя такую обузу?

Она кивнула в сторону очага.

Видимо, все это побудило мистера Кэмпбелла обратиться к Богу. Он стал священником, а поскольку ни бросить сестру, ни жить с ней в заточении в фамильной усадьбе не мог, то нанял для ухода за Маргарет женщину, приобрел экипаж и стал разъезжать по окрестностям с проповедями. Иногда он брал в эти поездки и ее.

Проповеди Кэмпбелла пользовались успехом, он приобрел некоторую известность, и Пресвитерианское миссионерское общество обратилось к нему с предложением отправиться с миссией на Барбадос и Ямайку, чтобы открывать там новые церкви и сеять Слово Божие. Молитва подсказала ему ответ, после чего он продал родовое имение и перевез сестру в Эдинбург, где сейчас занимается приготовлениями к путешествию.

Я снова взглянула на фигуру у огня. Нагретый воздух от очага шевелил юбку вокруг ее ног, но в остальном она была неподвижна, как статуя.

– Что ж, – сказала я со вздохом, – боюсь, что мало чем могу ей помочь. Но оставлю вам несколько рецептов – предписаний, я имею в виду, – чтобы по ним до вашего отъезда в аптеке изготовили снадобья.

Если они не помогут, то и не повредят, рассудила я, составляя короткий список ингредиентов. Пупавка, хмель, пижма и вербена с хорошей щепоткой перечной мяты как успокаивающее средство. Чай из плодов шиповника, чтобы помочь скорректировать небольшой витаминный дефицит – признаками такового служили кровоточащие десны и бледное, одутловатое лицо.

– Когда вы доберетесь до Вест-Индии, – сказала я, вручив мисс Коуден листок бумаги, – вы должны проследить за тем, чтобы она ела больше фруктов: апельсинов, грейпфрутов и особенно лимонов. Вы тоже должны их есть, – добавила я.

На широком лице компаньонки появилось откровенно недоверчивое выражение. Вряд ли она ела что-нибудь из овощей, кроме лука и картофеля, не говоря уже о фруктах. Наверняка больше налегала на кашу.

Преподобный Кэмпбелл все не возвращался, а никакой серьезной причины дожидаться его у меня не было. Попрощавшись с мисс Кэмпбелл, я открыла дверь спальни и увидела за ней Айена-младшего.

– Ой! – удивился он. – А я как раз пошел искать вас, тетушка. Уже почти полчетвертого, и дядя Джейми сказал…

– Джейми!

Голос прозвучал за моей спиной, из кресла рядом с камином.

Мы с мисс Коуден развернулись и увидели, что мисс Кэмпбелл сидит совершенно прямо, глаза еще широко открыты, но сфокусированы. Они были устремлены на дверь, и, когда Айен появился в проеме, мисс Кэмпбелл закричала.

* * *

Пребывая после этого случая в некоторой растерянности, мы с парнишкой с облегчением отбыли в уже воспринимавшийся нами как привычное убежище бордель. Бруно приветствовал нас как своих и препроводил в заднюю гостиную, где мы застали Джейми и Фергюса, занятых серьезным разговором.

– Верно, мы не доверяем сэру Персивалю, – откровенно сказал Джейми, откинувшись в кресле и вытянув ноги. – И в сложившейся ситуации я не могу с тобой не согласиться: тут имела место ловушка, подстроенная акцизной службой. Два дня – так он говорил. Насчет бухты Муллена.

Он заметил нас с Айеном и чуть приподнялся, приглашая нас сесть.

– Значит, это скалы под Балкарресом? – спросил Фергюс.

Джейми задумался, медленно барабаня по столу двумя негнущимися пальцами правой руки.

– Нет, – сказал он наконец. – Пусть это будет Арброут, чуть ниже аббатства. Ладно?

– Ладно.

Фергюс отодвинул полупустую тарелку с овсяными лепешками, которыми он угощался, и встал.

– Я сообщу кому надо, милорд. Арброут, через четыре дня.

Кивнув мне, он накинул на плечи плащ и вышел.

– Это контрабанда, дядя? – живо поинтересовался Айен. – Ожидается французский люггер?

Он взял лепешку и вгрызся в нее, разбрасывая крошки по столу.

Глаза Джейми были затуманены раздумьем, но они прояснились, когда он посмотрел на племянника.

– Ну да. И ты, приятель, не имеешь к этому никакого отношения.

– Но я мог бы помочь, – возразил мальчик. – Тебе же потребуется человек, чтобы подержать мулов!

– После всего того, что твой отец сказал тебе и мне вчера, дорогой племянничек? – Джейми поднял брови. – Господи, малый, ну и короткая же у тебя память!

Айен слегка смутился и, чтобы скрыть свое состояние, взял еще одну лепешку. А поскольку это на какое-то время заставило его замолчать, я не преминула воспользоваться случаем и влезть со своими вопросами.

– Ты собираешься в Арброут, чтобы встретить французское судно, которое доставит контрабандное спиртное? А ты не думаешь, что это опасно после предупреждения сэра Персиваля?

Джейми удивленно взглянул на меня, но ответил вполне терпеливо:

– Нет. Сэр Персиваль предупреждал меня, что известно о встрече, намеченной через два дня. Она должна была состояться в бухте Муллен, но не состоится. Однако на сей случай у меня имеется договоренность с Джаредом и его капитанами: в случае срыва по какой-либо причине любой намеченной встречи люггер отойдет от берега и причалит снова следующей ночью, но уже в другом месте. На случай отмены второй встречи у нас есть договоренность насчет третьей.

– Но если сэр Персиваль знает о первой встрече, разве он не узнает о других? – не унималась я.

Джейми покачал головой и налил себе в чашку вина. Он спросил меня глазами, не хочу ли и я выпить, но я отказалась.

– Нет, – ответил он на мой вопрос, отпивая вино маленькими глотками. – Места встреч, все три, оговариваются между мной и Джаредом в отдельном письме, которое вкладывается в особом, запечатанном пакете в другое письмо, адресованное Жанне. Прочитав письмо, я сжигаю его. Люди, которые помогают встретить люггер, будут, конечно, знать о первом пункте. Я полагаю, один из них и допустил утечку, – добавил он, хмуро глядя в свою чашку. – Но никто – даже Фергюс – не знает о двух других пунктах, пока нам не потребуется использовать какой-то из них. Все участники узнают об операции перед самым ее началом, так что риск минимален.

– Но раз это не опасно, дядя, то почему тебе не взять меня с собой? – воскликнул Айен. – Я никому не помешаю!

Джейми бросил на племянника недовольный взгляд.

– Ну хорошо, – буркнул он. – Ты поедешь со мной в Арброут, но ты и твоя тетушка останетесь в придорожной гостинице над аббатством, пока мы не закончим. Мне нужно отвезти этого малого домой в Лаллиброх, Клэр, – пояснил он, повернувшись ко мне. – И уладить дела с его родителями, насколько это возможно.

Старший Айен покинул номера Холлидея утром, еще до прихода Джейми и Айена-младшего. Записки он не оставил, но, скорее всего, отправился домой.

– Ты ведь не против этой поездки? Я бы не стал спрашивать об этом, но ты только что вернулась после своего путешествия из Инвернесса. – Он встретился со мной взглядом и заговорщически улыбнулся. – А мне необходимо отвезти парня туда как можно скорее.

– Я вовсе не против, – заверила я его. – Буду рада повидаться с Дженни и остальными твоими родичами.

– Но, дядя, – встрял Айен, – а как же насчет…

– Помолчи! – отрезал Джейми. – Все будет зависеть от тебя, парень. А сейчас больше ни слова, ладно?

Парнишка явно обиделся и заел обиду еще одной лепешкой, которую отправил в рот, демонстрируя, что подчиняется и намерен держать язык за зубами.

Джейми расслабился и улыбнулся мне.

– Ну что ж, а как прошел твой визит к той сумасшедшей?

– Очень интересный случай, – ответила я. – Джейми, ты знаешь кого-нибудь по имени Кэмпбелл?

– Три-четыре сотни, не больше, – с улыбкой ответил он. – А ты имеешь в виду какого-то конкретного Кэмпбелла?

– Сразу двух.

И я поведала ему историю Арчибальда Кэмпбелла и его сестры Маргарет в том виде, в каком преподнесла ее мне Нелли Коуден.

Джейми выслушал меня, вздохнул, и лицо его омрачилось воспоминаниями, отчего он сразу стал выглядеть старше.

– Это не самая ужасная вещь, которую я слышал о том, что происходило после Куллодена, – сказал он. – Но я, мне кажется, подожди…

Он остановился и посмотрел на меня. Глаза его сузились в размышлении.

– Маргарет Кэмпбелл. Маргарет. Милая миниатюрная девушка росточком примерно со вторую Мэри? С мягкими, как перышко крапивника, каштановыми волосами и нежным личиком?

– Вероятно, такой она и была двадцать лет назад, – ответила я, вспоминая неподвижную рыхлую фигуру, сидевшую у огня. – А что, выходит, ты ее знаешь?

– Думаю, что да.

Он наморщил лоб и посмотрел вниз на стол, проведя произвольную линию через рассыпанные крошки.

– Ну да, если не ошибаюсь, она была возлюбленной Эвана Камерона. Ты помнишь Эвана?

– Конечно.

Эван был высоким красивым весельчаком, который работал с Джейми в Холируде, собирая по крупицам разведывательные данные, просачивавшиеся через Англию.

– А что стало с Эваном? Или мне не стоило спрашивать? – добавила я, увидев, что на лицо Джейми набежала тень.

– Англичане расстреляли его, – тихо ответил он. – Два дня спустя после Куллодена.

Он закрыл глаза, потом открыл и устало улыбнулся.

– Что ж, да благословит Господь преподобного Арчи Кэмпбелла. Я слышал о нем пару раз во время восстания. Люди говорили, он был стойким и смелым солдатом. И я думаю, что теперь ему, бедняге, требуется вся его стойкость.

Он посидел несколько мгновений, потом решительно встал и похлопал по своему плащу, откуда донеслось звяканье.

– К счастью, страховка позволит мне рассчитаться с заказчиками, и кое-что еще останется. И вот что, англичаночка, перед тобой стоит важная задача – найти портниху, которая за два дня сумеет смастерить тебе приличное платье. Подозреваю, что Дафна захочет получить свой наряд обратно, а везти тебя в Лаллиброх в голом виде мне как-то неловко.

Глава 30

Место встречи

Главным моим развлечением по дороге на север, в Арброут, было наблюдать за тем, как дядюшка и племянник стараются переупрямить один другого. Будучи хорошо знакома по личному опыту с упрямством как с одной из основных фамильных черт Фрэзеров, я не могла не признать, что юный Айен, даже лишь наполовину являясь Фрэзером, наделен этим качеством в полной мере. Либо гены Фрэзеров брали верх, либо Мурреи были из того же теста.

Имея возможность много лет наблюдать Брианну, я составила об этом собственное мнение, но держала его при себе, просто получая удовольствие от этого поединка характеров, в котором Джейми в кои-то веки встретил достойного соперника. К тому времени, когда мы проехали Бальфур, вид у него был затравленный.

Это состязание, в котором никто не хотел дать слабину, продолжалось до раннего вечера четвертого дня, когда, добравшись до Арброута, мы обнаружили, что гостиницы, в которой Джейми собирался оставить нас с Айеном, больше не существует. На ее месте торчала наполовину обрушившаяся каменная стена да обгорелые остатки стропил. Положение усугублялось тем, что по дороге на несколько миль в каждую сторону другого пристанища не имелось.

Некоторое время Джейми молча смотрел на груду камней. Было совершенно очевидно, что он не может оставить нас посреди пустой размытой дороги. Разумеется, это дошло и до Айена, но, хотя парнишка дрожал от возбуждения, у него хватило благоразумия не напирать на дядю, пытаясь извлечь выгоду из сложившихся обстоятельств.

– Ну ладно, – решился наконец Джейми. – Ты пойдешь. Но только до края утеса. Слышишь, Айен? Твое дело – присматривать за тетушкой.

– Я слышу, дядя Джейми, – отозвался племянник с притворным смирением.

Я поймала взгляд Джейми, поняла, что если Айену предстоит присматривать за тетей, то и ей не помешает присмотреть за парнем, и, пряча улыбку, послушно кивнула.

Остальные люди прибыли к месту встречи своевременно, и к наступлению темноты все собрались на утесе. Вроде бы один-два человека показались мне знакомыми, но вообще-то в такой тьме все представлялись не более чем серыми тенями. Прошло всего два дня после новолуния, и крохотный серебряный полумесяц, висевший над горизонтом, давал немногим больше света, чем свечка в подвале борделя. Люди не представлялись, имен никто не называл. Здороваясь, все лишь хмыкали и бормотали что-то невнятное.

Однако кое-кого не распознать было невозможно. Когда на дороге появилась громыхающая, запряженная мулами повозка, на козлах сидели двое – Фергюс и маленький человечек, которым мог быть только мистер Уиллоби, не попадавшийся мне на глаза с тех пор, как пристрелил в борделе таинственного незнакомца.

– Надеюсь, что сегодня он без пистолета, – прошептала я.

– Кто? – спросил Джейми, щурясь из-за сгущающегося мрака. – А, китаец? Нет, пистолетов нет ни у кого из них.

Прежде чем я успела спросить почему, он направился к подводе, чтобы помочь развернуть ее: сразу после погрузки контрабандного товара ей, не теряя ни минуты, следовало отбыть в Эдинбург. Айен протиснулся вперед, и я, памятуя о своих опекунских обязанностях, последовала за ним.

Мистер Уиллоби встал на цыпочки, пошарил в повозке и вытащил странного вида фонарь с отверстием на верхушке и съемными металлическими боковинами.

– Это что, потайной фонарь? – восхищенно спросила я.

– Он самый, – с важным видом ответил Айен. – Мы держим боковины опущенными, пока не увидим сигнал с корабля. – Он потянулся к фонарю. – Дай-ка его мне. Я умею сигналить.

Мистер Уиллоби покачал головой и вырвал фонарь из цепкой хватки мальчика.

– Слишком высокий, слишком молодой, – сказал китаец. – Дзейми так говорить, – добавил он, как будто это решало вопрос раз и навсегда.

– Что? – возмутился Айен. – Что ты этим хочешь сказать? «Слишком высокий, слишком молодой»… ты, малень…

– Он имеет в виду, – прозвучал позади нас невозмутимый голос, – что тот, кто держит фонарь, представляет собой прекрасную мишень, если к нам нагрянут визитеры. Мистер Уиллоби любезно взял риск на себя, поскольку он самый маленький из нас и в него труднее всего попасть. А ты малый долговязый, будешь хорошо заметен на фоне неба. Да и рассудительности у тебя по молодости лет маловато. Так что уж будь добр, не встревай.

Джейми легонько хлопнул племянника по уху, прошел дальше, опустился на колени рядом с мистером Уиллоби и что-то тихо сказал по-китайски, на что Уиллоби отреагировал коротким смешком. Китаец открыл боковую сторону фонаря, посветив Джейми на сложенные чашечкой руки. Дважды прозвучал резкий щелчок, и я уловила вспышку искр, высеченных из кремня.

Это был безлюдный участок побережья, что и не удивительно, ибо такова значительная часть диких, скалистых берегов Шотландии. Мне трудно было представить, где здесь может причалить французское судно. Никакой бухточкой или заливом тут даже не пахло, разве что торчавший утес закрывал изгиб береговой линии, не позволяя просматривать его с дороги.

Скудный свет нарождающейся луны позволял все же видеть, как прибой набегает на береговую полоску. Да, это, конечно, было совсем не похоже на ухоженный туристический пляж: камни, пятна песка, галька да выброшенные морем водоросли. Наверное, ковылять здесь с бочонком на плечах не самое приятное занятие. Зато тут полно расщелин, куда в случае чего можно спрятать товар.

Неожиданно рядом со мной появилась еще одна фигура.

– Все готово, сэр, – послышался тихий голос. – Наверху, в скалах.

– Хорошо, Джой.

Внезапная вспышка осветила профиль Джейми, напряженно присматривавшегося к только что зажженному фитилю. Он затаил дыхание, дождался, когда пламя упорядочилось и усилилось, подпитываясь маслом из емкости фонаря, выдохнул и аккуратно опустил металлическую боковину.

– Вот и хорошо, – сказал Джейми, вставая. Он посмотрел на звезды, светившие над вершиной южного утеса, и определил по ним время: – Почти девять часов. Они скоро будут. Помни, Джой, без моего сигнала никто ни с места!

– Да, сэр.

Это прозвучало довольно небрежно. Видимо, такие напутствия были делом привычным, и Джой, надо думать, удивился, когда Джейми схватил его за руку:

– Проследи за этим! Повтори всем и каждому, чтобы никто с места не двинулся, пока я не подам сигнал.

– Да, сэр, – повторил Джой, но уже более серьезным тоном, после чего отступил и бесшумно растворился в ночи.

– Что-нибудь не так? – повысив голос ровно настолько, чтобы меня не заглушал прибой, спросила я.

Побережье и утесы казались совершенно безлюдными, но мрачный облик этого места и специфическое ремесло моих спутников призывали к осторожности.

Джейми покачал головой, и я подумала, как же он был прав насчет юного Айена. Его собственный темный силуэт отчетливо вырисовывался на чуть более бледном фоне ночного неба.

– Сам не знаю, – неуверенно пробормотал он. – Скажи мне, англичаночка, ты чуешь что-нибудь?

Удивившись вопросу, я все же принюхалась, задержала на миг дыхание и резко выдохнула. С берега тянуло гниющими водорослями, от фонаря – горящим маслом, а от Айена с его возбуждением и страхом – едким запахом пота.

– По-моему, ничего необычного, – сказала я. – А ты?

В темноте было видно, как он пожал плечами.

– Сейчас ничего. Но мгновение назад я готов был поклясться, что уловил запах пороха.

– А я ничего не чую, – заявил Айен ломким от волнения голосом и, смутившись, прокашлялся. – И потом, Уилли Маклеод и Алек Хейс осмотрели все окрестные скалы. Все чисто.

– Ну ладно, – сказал Джейми, но по голосу было ясно, что беспокойство его не покинуло.

Он повернулся к парнишке и крепко взял его за плечо.

– Вот что, Айен, поручаю тетю твоим заботам. Вы вдвоем вернетесь к кустам утесника. Держитесь подальше от фургона. Если что-нибудь случится…

Малец попытался возразить, но Джейми так сжал свои пальцы, что тот, тихо буркнув, отступил, потирая плечо.

– Если что-нибудь случится, – повторил Джейми с нажимом, – ты должен забрать тетушку и прямиком отправиться в Лаллиброх. Не мешкая.

– Но… – начала я.

– Дядя! – воскликнул Айен.

– Делай как велено! – сурово произнес Джейми и отвернулся, давая понять, что разговор окончен.

Юноша поник, однако распоряжение выполнил: уныло побрел вверх по тропе и добрался вместе со мной до зарослей утесника. Там он сумел найти маленький выступ, с которого открывался вид на воду.

– Ага, отсюда можно посмотреть, – обрадовался он.

Посмотреть-то было можно, но только почти ничего не было видно, кроме плещущейся внизу воды да обрывающихся к ней скал, напоминающих стенки разбитой чаши, наполненной тьмой. Один раз мне удалось увидеть, как лунный луч блеснул на металлической пряжке, и уловить движение, в целом же люди внизу были совершенно невидимы.

Я прищурилась, стараясь определить местонахождение мистера Уиллоби с его фонарем, но, не увидев и признака света, пришла к выводу, что он, должно быть, стоит позади фонаря, загораживая его от взглядов со стороны утеса.

Неожиданно Айен напрягся.

– Кто-то идет! – прошептал он. – Быстро прячься за меня!

Отважно встав передо мной, он сунул руку под рубашку и достал пистолет; несмотря на темноту, я различила слабый блеск ствола. Айен пригнулся, напряженно всматриваясь во мрак и держа перед собой пистолет обеими руками.

– Не стреляй, ради бога! – прошипела я ему в ухо.

Я не решилась схватить парнишку за руку из опасения, что это приведет к непроизвольному выстрелу, но меня пугало, что он выстрелит сам и поднимется шум.

– Весьма признателен тебе за то, что ты так рьяно охраняешь тетушку, – раздался из темноты ироничный голос Джейми. – Но будь любезен, не снеси мне башку!

Айен опустил пистолет со вздохом, который мог выражать как облегчение, так и разочарование. Кусты утесника задрожали, и Джейми оказался перед нами, отряхивая колючки с плаща.

– Неужто никто не сказал тебе, что нельзя приходить вооруженным? – мягко спросил Джейми, как будто его интерес был сугубо теоретическим. – Видишь ли, за попытку вооруженного сопротивления служащим королевской таможни полагается виселица, – пояснил он, обернувшись ко мне. – Никто из наших людей не вооружен, у нас нет с собой даже рыбацких ножей, на тот случай если нас задержат.

– Фергюс сказал, что меня не повесят, потому что у меня еще не выросла борода, – смущенно пояснил Айен. – Только сошлют, так он сказал.

Джейми присвистнул с досадой.

– Ну да, и я уверен, что твоя матушка очень обрадовалась бы, узнав, что тебя отправили в колонии, даже если Фергюс прав! – Он протянул руку. – Отдай мне пистолет, дурачок. И вообще, откуда ты его взял? К тому же уже заряженный. Нет, не случайно я учуял запах пороха. Тебе повезло, что он не разрядился у тебя за поясом и не отстрелил ту штуковину, что болтается между ног.

Прежде чем племянник успел ответить, я вскрикнула, махнув рукой на море:

– Смотри!

Французское судно казалось пятнышком на поверхности моря, но его паруса бледно светились, отражая холодный блеск звезд. Двухмачтовый кеч медленно проплыл мимо утеса, остановился и замер, безмолвный, как одно из разбросанных по небосклону облаков. Джейми не смотрел на судно, его взгляд был устремлен вниз, на ту точку, где за грудой камней обрушившегося скального фасада начиналась полоска песка. Там появилась крохотная точка света. Фонарь мистера Уиллоби.

По влажным скалам метнулась вспышка света и пропала. Айен сжал мою руку. Мы ждали, затаив дыхание. На счет «тридцать» другая вспышка осветила пену на песке, и парнишка сжал мою руку еще сильнее.

– Что это было? – спросила я.

– Ты о чем?

Джейми смотрел не на меня, а в море, на корабль.

– При вспышке света мне показалось, будто я увидела на берегу что-то полузарытое в песке. Оно было похоже на…

Последовала третья вспышка, и на корабле зажегся ответный свет – голубой фонарь свисал с мачты, отражаясь в темной воде.

Возбуждение вытеснило из моей головы оставшееся непонятым видение – что-то вроде присыпанного песком, небрежно брошенного вороха одежды. На корабле произошло какое-то движение, и наших ушей достиг слабый всплеск: бочку сбросили за борт.

– Скоро прилив, – шепнул Джейми мне на ухо. – Через несколько минут он выбросит бочонки на берег.

Это решало проблему швартовки под разгрузку. Но как же тогда осуществляется оплата? Я уже собиралась спросить, когда внизу неожиданно раздался крик и началась суматоха.

Джейми моментально сорвался с места и понесся через заросли, Айен и я припустили за ним. Разглядеть что-либо толком было невозможно, но на берегу, судя по всему, возникла драка. Темные фигуры сталкивались, катались по песку, а когда среди доносившихся снизу криков мне удалось расслышать «Именем короля!», в моих жилах застыла кровь.

– Стража!

Айен тоже это услышал.

У Джейми вырвалось грубое гэльское ругательство, а потом он откинул назад голову и прокричал так, что каждое его слово было хорошо слышно внизу:

– Эйрих иллеан! Суас ам биррах из тейх! – И по-английски для меня и Айена: – Уходите! Уходите!

Шум усилился, к крикам добавился грохот падающих камней. Вдруг из утесника метнулась темная фигура, пронеслась ниже меня по склону и скрылась во тьме. Следом, отставая всего на несколько футов, проскочила другая.

Из темноты внизу донесся истошный вопль, такой пронзительный, что он заглушил все прочие шумы.

– Это Уиллоби! – воскликнул Айен. – Они схватили его!

Проигнорировав приказ Джейми уходить, мы подались вперед, всматриваясь в завесу утесника. Потайной фонарь, похоже, выпал из рук китайца, а поскольку оставался зажженным и с открытой боковиной, он, словно прожектор, осветил пляж с вырытыми в песке неглубокими ямами, где и прятались таможенники. Там сцепились две темные фигуры: та, что поменьше, отчаянно отбивалась ногами в воздухе, потому что более рослый противник оторвал ее от земли.

– Я его выручу!

Юный Айен рванулся вперед, но Джейми схватил его за шиворот.

– Делай то, что тебе велено: позаботься о безопасности моей жены!

Тяжело дыша, мальчик обернулся ко мне, но выполнить указание дядюшки было не так-то просто: я никуда не собиралась, а настаивать на своем Джейми было некогда. Он повернулся, взбежал на вершину утеса, остановился в нескольких ярдах от нас и, припав на одно колено, положил ствол пистолета на левое предплечье, тщательно прицеливаясь.

Звук выстрела среди всей этой суматохи прозвучал как простой щелчок, но зато его результаты оказались более чем впечатляющими. Фонарь взорвался дождем горящего масла, отчего побережье мигом погрузилось во тьму и крики стихли.

Правда, воцарившаяся тишина в считаные секунды сменилась истошным ревом, в котором смешались боль и негодование. Мои глаза, ослепленные вспышкой фонаря, быстро приспособились, и я разглядела еще одно свечение – несколько маленьких язычков пламени хаотично двигались вверх и вниз. Когда же зрение прояснилось окончательно, я увидела, что эти язычки образовались на рукаве человека, обрызганного горящим маслом. Человек приплясывал и вопил, тщетно пытаясь сбить огонь.

Кусты утесника яростно затряслись, когда Джейми нырнул в них и пропал из виду, устремившись вниз по склону.

– Джейми!

Мой крик привел в чувство Айена, который встрепенулся и потащил меня прочь с такой силой, что едва не свалил с ног.

– Идем, тетя! Они вот-вот будут здесь!

Вот уж тут парень был стопроцентно прав: крики раздавались все ближе – видимо, люди поднимались по скалам. Мне оставалось лишь подобрать юбку и поспешить за Айеном со всей возможной в таком мраке скоростью.

Я понятия не имела, куда мы направляемся, но вот парнишка, похоже, следовал полученным на этот случай указаниям. Он снял камзол, и белое пятно его рубашки, призрачно маячившее впереди, среди поросли ольхи и берез, служило мне ориентиром.

– Где мы? – спросила я, нагнав его и идя рядом, когда он замедлил шаг на берегу крохотной речушки.

– Там впереди дорога на Арброут, – ответил Айен.

Как и я, он тяжело дышал, рубашка была в чем-то перепачкана.

– Сразу станет легче идти. Ты в порядке, тетя? Может, мне перенести тебя на ту сторону?

Я вежливо отказалась от этого любезного предложения, про себя отметив, что наверняка вешу не меньше его, сняла туфли и чулки и по колено в воде перешла речушку, ощущая, как ледяная грязь забивается между пальцами ног.

Оказавшись на другом берегу, я так дрожала от холода, что пришлось принять-таки предложение Айена и накинуть его камзол, тем более что мальчику, возбужденному и разгоряченному этим рывком, он явно не требовался. А меня кроме ноябрьского стылого ветра холодил еще и страх.

Тяжело дыша, мы вышли на дорогу, и пронизывающий ветер подул нам в лицо. Мой нос и губы моментально онемели, волосы мигом растрепались. Однако этот же ветер сослужил добрую службу, донеся звуки голосов откуда-то спереди. Еще немного – и мы вышли бы прямо на говоривших.

– Есть сигнал с утеса? – спросил низкий мужской голос.

Айен остановился настолько резко, что я уткнулась в него.

– Пока нет, – прозвучал ответ. – Мне показалось, будто оттуда донесся небольшой шум, но ведь ветер переменился.

– Ну так полезай снова на дерево, шевели задницей, увалень! – раздраженно произнес первый. – Если кто-нибудь из этих сукиных детей улизнет с берега, мы перехватим их тут. Небось лучше, если награда достанется нам, а не тем содомитам, что на берегу.

– Холодно, – проворчал второй голос. – Торчи тут, на ветру, пока не промерзнешь до самых костей. Лучше бы сидеть в засаде в аббатстве – там, по крайней мере, тепло.

Айен впился пальцами в мою руку, и я попробовала высвободиться, опасаясь появления синяков, но он даже не заметил моих попыток.

– Тепло-то тепло, но и меньше шансов выловить жирную рыбину, – последовало возражение. – А пятьдесят фунтов – это тебе не шутка.

– Ладно, – согласился второй голос. – Только вот не знаю, как нам углядеть рыжие волосы в темноте?

– Главное – не пропустить их, Оуки, а уж с волосами как-нибудь разберемся.

Юный Айен наконец вышел из транса, и мне удалось стянуть его с дороги в кусты.

– Что они имели в виду насчет засады в аббатстве? – спросила я, как только мы вышли за пределы слышимости наблюдателей. – Ты знаешь?

Парнишка энергично закивал.

– Думаю, да, тетя. Должно быть, это Арброутское аббатство. Это ведь место встречи, да?

– Место встречи?

– На тот случай, если что-то пойдет не так, – пояснил он. – Тогда каждый спасается как может, а потом все должны будут собраться в аббатстве.

– Что ж, хуже уже некуда, – заметила я. – Что там крикнул твой дядя, когда появились таможенники?

Айен стоял вполоборота, прислушиваясь к звукам с дороги, но теперь бледный овал его лица снова обратился ко мне.

– «Наверх, парни! Через утес и бегом!»

– Разумный совет, – сухо сказала я. – Если они ему последовали, то большинству людей наверняка удалось скрыться.

– За исключением дяди Джейми и мистера Уиллоби.

Айен нервно провел рукой по волосам; это так напомнило мне Джейми, что я чуть не попросила его прекратить. Я глубоко вздохнула.

– Ну, им мы сейчас помочь не можем. Зато остальным людям, если они направляются в аббатство…

– Ага, – перебил он, – вот это я и пытался решить: сделать ли мне так, как велел дядя Джейми, и отвезти тебя в Лаллиброх, или поспешить в аббатство и предупредить остальных.

– Поспеши в аббатство, – сказала я, – и поскорее.

– Я бы и рад, но мне не хочется оставлять тебя здесь одну, тетя, да и дядя Джейми сказал…

– Конечно, приказы надо выполнять, Айен, но всего не предусмотришь, и иногда приходится принимать самостоятельные решения, – уверенно заявила я, тактично умолчав о том, что на самом деле решение было принято за него мною. – Эта дорога ведет в аббатство?

– Ну да. До аббатства не более мили с четвертью.

Он переминался с ноги на ногу – так ему не терпелось поскорее отправиться в путь.

– Хорошо. Двигай в аббатство, но лучше в обход. А я, наоборот, пойду прямо по дороге. Возможно, мне удастся отвлечь стражников и тебе легче будет добраться. Встретимся в аббатстве. Постой! Забери-ка свой камзол.

Камзол я сняла неохотно: ощущение было такое, будто обрывается теплая дружеская связь. И то сказать: как только мальчик отбудет, я останусь совершенно одна в холодной темноте шотландской ночи.

– Айен…

Я взяла его за руку, чтобы задержать еще хоть на миг.

– Да?

– Будь осторожен, ладно?

Повинуясь порыву, я привстала на цыпочки и поцеловала его в холодную щеку. От удивления у него слегка расширились глаза, но он ничего не сказал, лишь улыбнулся и ушел. Отведенная с пути ветка ольхи со щелчком вернулась на место.

Было очень холодно. И тихо, если не считать тоскливого посвиста ветра да отдаленного шума прибоя. Поплотнее завернувшись в шаль, чтобы унять дрожь, я зашагала к дороге, размышляя, не следует ли мне производить какие-нибудь звуки при продвижении. Если я не обозначу свое присутствие, на меня могут напасть без предупреждения люди, сидящие в засаде: услышав шаги, но не видя меня, они подумают, что к ним приближается кто-то из сбежавших контрабандистов.

С другой стороны, если я пойду неспешно, напевая песенку, чтобы показать, что я безобидная женщина, они просто затаятся в укрытии, не желая выдавать свое присутствие. А мне требовалось как раз обратное.

Колебания были недолгими. Я нагнулась, подобрала с обочины камень, вышла на дорогу и, дрожа еще пуще, чем раньше, зашагала вперед. Молча.

Глава 31

Луна контрабандистов

Ветер раскачивал кусты и деревья по обочинам, что приглушало звук моих шагов по дороге, как, впрочем, и возможные голоса или движения тех, кто притаился в засаде. С праздника Самхейн – Дня всех святых – прошло менее двух недель, и в такую бурную ночь очень легко было поверить, что злобные призраки вольно разгуливают по земле.

Правда, тот, кто внезапно накинулся на меня сзади, зажав ладонью рот, никак не являлся бесплотным духом и наверняка напугал бы меня до паралича, не будь я готова именно к подобному повороту событий. Сердце мое, конечно, все равно екнуло, я судорожно дернулась, но это не помешало мне оказать сопротивление.

Нападавший схватил меня слева, придавив мою левую руку к боку и зажав мне рот. Зато моя правая рука осталась свободной. Я ударила его каблуком по колену, он покачнулся, а я наклонилась вперед и, резко выпрямившись, приложилась камнем к его голове.

Удар, хоть и торопливый, получился достаточно сильным: человек удивленно хрюкнул и ослабил хватку. Я же, напротив, активизировала сопротивление: пиналась, трепыхалась, а когда его рука соскользнула с моих губ, вонзила зубы в палец и укусила как можно сильнее.

«Челюстные мускулы проходят от сагиттального гребня на вершине черепа к вставке нижней челюсти, – всплыли в моей памяти строки из “Анатомии” Грея. – Это позволяет зубам при сжатии челюстей развивать значительное давление. В среднем сила сжатия человеческих челюстей составляет около трехсот фунтов!»

Не знаю уж, удалось ли мне превзойти средние показатели, но эффекта я добилась. Нападавший судорожно дергался, пытаясь высвободить палец из беспощадного капкана моих зубов.

Естественно, ему пришлось ослабить хватку, и, как только мои ноги коснулись земли, я разжала зубы, резко развернулась и ударила его коленом между ног.

Возможность двинуть мужчину ногой в промежность как средство женской самообороны весьма переоценивается. То есть если попадешь куда надо, результат очень даже впечатляет, только вот выполнить этот прием гораздо труднее, чем можно подумать, особенно когда на тебе длинная тяжелая юбка. К тому же мужчины весьма озабочены сохранностью своих уязвимых гениталий и инстинктивно оберегают эти драгоценные места от любых посягательств.

Однако в данном случае нападавший никак не ожидал, что сам подвергнется нападению, да еще и расставил ноги для лучшего равновесия, так что мой удар достиг цели. Бедняга с противным звуком втянул воздух, сложился пополам и свалился на дорогу.

– Это ты, англичаночка? – донесся из темноты шепот.

Я подскочила, как вспугнутая газель, и непроизвольно вскрикнула.

Во второй раз за несколько минут мне прикрыли рот ладонью.

– Ради бога, англичаночка! – шепнул Джейми мне в ухо. – Это я.

Я не укусила его, хотя искушение было, и сильное.

– Поняла, – процедила я сквозь зубы, когда он выпустил меня. – Кто тот другой тип, который схватил меня?

– Фергюс, я полагаю.

Аморфная темная фигура, лежавшая на дороге, слабо стонала.

– Это ты, Фергюс? – шепотом спросил Джейми и, получив в ответ утвердительное мычание, наклонился и помог французу встать на ноги.

– Не шуми! – шепотом сказала я. – Впереди засада!

– Правда? – произнес Джейми обычным голосом. – Но сдается мне, никого не заинтересует, даже если мы чуток пошумим.

Он помолчал, как будто ожидая отклика, но ему ответил лишь свист ветра в кронах рябин. Тогда Джейми взял меня за руку и выкрикнул в ночь:

– Маклеод! Риберн!

– Слышим, Рой, – отозвался из кустов слегка раздраженный голос. – Мы здесь. И Иннес, и Мелдрум, верно?

– Ага, я тут.

Тихо переговариваясь, из-за кустов и деревьев появились еще несколько человек.

– …четыре, пять, шесть, – сосчитал Джейми. – А где Хейс и Гордон?

– Я видел, как Гордон заходил в воду, – сказал один из пришедших. – Он собирался обойти мыс. Скорее всего, Хейс и Кеннеди тоже. Не похоже, чтобы их сцапали.

– Очень хорошо, – сказал Джейми. – Итак, англичаночка, что там насчет засады?

Учитывая, что ни Оуки, ни его товарищ здесь так и не появились, я начинала чувствовать себя дура дурой, однако все равно сочла нужным рассказать ему, что слышали мы с Айеном.

– Вот как? – заинтересовался Джейми. – Ты уже можешь стоять, Фергюс? Можешь? Молодец, парень. Тогда давайте проверим. Мелдрум, у тебя есть с собой кремень?

Через несколько мгновений Джейми с маленьким факелом в руке, мужественно сопротивляющимся попыткам ветра задуть его, двинулся по дороге и скрылся за поворотом. Контрабандисты и я ожидали в напряженном молчании, готовые либо бежать, либо кинуться ему на помощь, но шума засады не было. Казалось, прошла вечность, прежде чем раздался голос Джейми.

– Идите все сюда, – позвал он спокойно и собранно.

Джейми стоял посреди дороги, рядом с большой ольхой. Свет факела окружал его мерцающим кругом, и поначалу я не увидела ничего, кроме его самого. Потом человек, стоявший рядом со мной, ахнул, а у другого вырвалось испуганное восклицание.

В смутном свете проявилось еще одно лицо, висевшее в воздухе позади левого плеча Джейми. Ужасное, налитое кровью лицо, черное в факельном свете, с выпученными глазами и высунутым языком. Ветер ворошил светлые, как сухая солома, волосы.

Я едва сдержала крик.

– Ты была права, англичаночка, – сказал Джейми. – Это действительно был служащий короны.

Он бросил на землю какой-то предмет, шлепнувшийся с негромким стуком.

– Ордер, – сказал он, кивнув на этот предмет. – Малого звали Томас Оуки. Кто-нибудь его знает?

– Только не таким, каков он сейчас, – прошептал кто-то рядом со мной. – Господи, его не узнала бы и родная мать!

Люди нервно кашляли, что-то бормотали, переминаясь с ноги на ногу. Всем, и мне в том числе, явно хотелось убраться оттуда поскорее.

– В общем, так, – сказал Джейми, призвав всех к вниманию. – Груз потерян, а значит, дележа не будет. Кому нужно, я могу дать денег, чтобы продержаться первое время. Приготовьтесь к тому, что работать на побережье нам некоторое время не придется.

Один или два человека неохотно выступили вперед, чтобы получить деньги, но остальные контрабандисты тихо растаяли в ночи. Не прошло и нескольких минут, как остались только Фергюс, все еще бледный, но держащийся на ногах, Джейми и я.

– Боже мой! – прошептал Фергюс, глядя на повешенного. – И кто же это сделал?

– Я. Во всяком случае, слух пойдет именно такой.

Джейми посмотрел вверх. Колеблющийся свет факела подчеркивал суровое выражение его лица.

– Не стоит здесь задерживаться, вы согласны?

– А как насчет Айена? – спросила я. – Он отправился в аббатство, чтобы предупредить вас!

– В аббатство? – встревожился Джейми. – Я пришел с той стороны, но его не встретил. В какую сторону он пошел, англичаночка?

– Туда. – Я указала направление.

Фергюс издал слабый звук, который при желании можно было принять за смешок.

– Аббатство находится в другой стороне, – пояснил Джейми веселым голосом. – Идемте же. Мы перехватим его, когда он поймет свою ошибку и повернет обратно.

– Постойте, – сказал Фергюс, подняв руку.

Из кустов донесся тихий шорох и голос Айена.

– Дядя Джейми?

– Да, Айен. Он самый.

Парнишка выпутался из веток с прицепившимися к волосам листьями.

– Я увидел свет и подумал, что нужно вернуться посмотреть, в порядке ли тетя Клэр, – пояснил он, глядя расширенными от возбуждения глазами. – Дядя Джейми, вам нельзя здесь оставаться, да еще со светом, – тут рыщет стража.

Джейми обнял племянника за плечи и повернул его, чтобы тот не увидел висельника на ольхе.

– Не волнуйся, Айен, – произнес он бесстрастно, – их здесь уже нет. Ушли.

Факел зашипел, когда Джейми загасил его, ткнув в мокрые кусты. Из темноты прозвучал его спокойный голос:

– Идемте. Мистер Уиллоби ждет нас на дороге с лошадьми. К рассвету мы будем уже в горах.

Часть седьмая

Возвращение домой

Глава 32

Возвращение блудного сына

Путь из Арброута в Лаллиброх верхом занял четыре дня, и разговоров за это время велось мало. Юный Айен и Джейми были поглощены своими мыслями, вероятно по разным причинам. Я тоже всю дорогу размышляла, и не только о недавнем прошлом, но и о ближайшем будущем.

Должно быть, Айен рассказал обо мне сестре Джейми, Дженни. Как, интересно, она воспримет мое возвращение?

Вообще-то Дженни Муррей была мне почти сестрой и уж точно самой близкой подругой. В силу обстоятельств большинство моих друзей за последние пятнадцать лет являлись мужчинами: других женщин-врачей в клинике не было, а естественная дистанция между дипломированными специалистами и обслуживающим персоналом препятствовала сближению с санитарками и сестрами. Что же касается женщин из окружения Фрэнка, то это были в основном секретари деканатов и жены университетских преподавателей.

Более существенным являлось, однако, то, что из всех людей на свете Дженни была единственной, кто любил Джейми не меньше – если не больше, – чем я. Мне не терпелось увидеть ее снова. Но как она воспримет маловразумительную историю моего бегства во Францию и возвращения по прошествии стольких лет?

Проехать по узкой тропе можно было лишь гуськом, и моя гнедая лошадь послушно остановилась вслед за каурым конем Джейми, а потом, после недолгой заминки, свернула за ним к наполовину скрытой от глаз ольшаником прогалине.

У ее края высилась серая скала, густо поросшие мхом и лишайником трещины и выступы которой придавали ей сходство с бородавчатой, заросшей щетиной физиономией древнего старца. С нескрываемым вздохом облегчения – ведь мы находились в седле с рассвета – юный Айен соскользнул с пони.

– Уф! – произнес он, откровенно потирая ягодицы. – Всю задницу отсидел.

– Я тоже, – откликнулась я, делая то же самое. – Правда, отсидеть все же лучше, чем стереть до крови.

Непривычные к долгой верховой езде, мы с парнишкой, особенно поначалу, здорово намучились. Стыдно признаться, но в первый вечер у меня так затекло тело, что Джейми пришлось снять меня с лошади и отнести на постоялый двор. Что его основательно позабавило.

– И как только это получается у дяди Джейми? – пробормотал Айен. – У него что, шкура на заду дубленая?

– Не проверяла, – рассеянно отозвалась я. – Куда же он подевался?

Его каурый конь, уже стреноженный, пощипывал траву под дубом, самого же Джейми и след простыл.

Мы с Айеном растерянно переглянулись, я пожала плечами, направилась к скале, где по камням стекала тонкая струйка воды, набрала ее в подставленные чашечкой ладони и с наслаждением выпила. Несмотря на осеннюю прохладу, от которой зарумянились щеки и даже онемел нос, в горле у меня пересохло.

Эта крохотная узкая горная долина, невидимая с дороги, была типична для большинства ландшафтов горной Шотландии. Кажущиеся лишенными растительности суровые утесы и вересковые пустоши хранили множество тайн. Не будучи знаком с местностью, человек мог пройти в нескольких дюймах от оленя, куропатки или прячущегося человека, ничего не заметив. Неудивительно, что многие из тех, кто после Куллодена бежал в вересковые пустоши, сумели ускользнуть. Знание потаенных мест сделало их невидимыми и неуловимыми для слепых глаз и неуклюжих ног англичан, гнавшихся за ними.

Утолив жажду, я отвернулась от скалы и чуть не налетела на Джейми, который вырос передо мной как из-под земли. Он засовывал в карман металлическую коробочку с кресалом, трутом и кремнем, а от его плаща исходил слабый запах пороха. Бросив на траву маленькую обгорелую щепку, Джейми ногой затер ее в пыль.

– Ты откуда взялся? – спросила я, заморгав при этом видении. – И где был?

– В той маленькой пещере, – пояснил он, ткнув указательным пальцем себе за спину. – Хотел посмотреть, наведывался ли туда кто-нибудь.

– Ну и как?

Приглядевшись повнимательнее, я увидела обнажение породы, скрывавшее вход в пещеру. Он был неотличим от множества других глубоких расщелин, и заметить его, не зная, где и что искать, представлялось практически невозможным.

– Были гости, – ответил он и сдвинул брови, размышляя о чем-то. – Там есть древесный уголь, смешанный с землей, – кто-то разводил костер.

– Как ты думаешь, кто это был? – спросила я, огибая скальный выступ и просовывая голову в темный зев.

Ничего, кроме темноты, увидеть не удалось. Кто мог найти это место и зачем кому-то понадобилось разводить там огонь?

А не мог ли кто-то из представителей власти, заинтересовавшись контрабандной деятельностью Джейми, проследить его связи до самого Лаллиброха? Не пахнет ли это преследованием и засадой? Я невольно оглянулась, но не увидела ничего, кроме ольховых деревьев; сухие листья шелестели на осеннем ветерке.

– Не знаю, – рассеянно обронил он. – Охотник, наверное: здесь вокруг разбросаны кости куропатки.

Судя по всему, его не волновала личность неизвестного, и я успокоилась, поддавшись ощущению безопасности, которое дарила горная Шотландия. Отсюда и Эдинбург, и бухточка контрабандистов, и все недавние приключения казались такими далекими.

Юный Айен, завороженный открытием невидимой пещеры, исчез в расщелине, а через некоторое время вынырнул оттуда, стряхивая с волос паутину.

– Она похожа на пещеру Клуни, дядя? – спросил он с горящим взглядом.

– Не такая большая, Айен, – ответил Джейми с улыбкой. – В эту бедному Клуни было бы не протиснуться. Он ведь дородный был, вдвое шире меня в обхвате.

Джейми сокрушенно прикоснулся к груди в том месте, где была оторвана пуговица. Узкий вход оказался тесноват даже для него.

– О каком Клуни вы говорите? – спросила я, стряхивая с рук последние капли ледяной воды и засовывая ладони под мышки, чтобы согреть.

– О Клуни Макферсоне, – ответил Джейми.

Он наклонился и побрызгал холодной водой себе в лицо. Подняв голову, сморгнул искрящиеся капельки с ресниц и улыбнулся мне.

– Весьма бесхитростный малый, этот Клуни. Англичане сожгли его дом, но сам Клуни ускользнул. В пещере неподалеку он устроил уютную каморку, а вход прикрыл загородкой из переплетенных ивовых ветвей, обмазанных глиной. По слухам, можно было стоять в трех футах от него и не заподозрить, что там находится пещера, если, конечно, Клуни не курил в этот момент свою трубку.

– Принц Карл тоже скрывался там какое-то время, когда за ним охотились англичане, – сообщил мне юный Айен. – Он прожил у Клуни несколько дней. Английские ублюдки все вокруг перерыли, но так и не нашли ни его высочество, ни Клуни!

– Иди сюда и помойся, Айен, – велел Джейми довольно суровым тоном, отчего парнишка заморгал. – Не можешь же ты явиться к родителям весь в грязи!

Айен вздохнул, но послушно подставил руки под струйку воды и с оханьем принялся плескать ее на лицо, которое, строго говоря, было не таким уж грязным, хоть долгое путешествие и оставило на нем некоторые следы.

Я повернулась к Джейми, который с рассеянным видом наблюдал за племянником. Размышлял ли он о сложностях предстоящей встречи в Лаллиброхе или возвращался мыслями в Эдинбург к обугленным остаткам его печатной мастерской и мертвецу в подвале борделя? А может, унесся помыслами еще дальше, к Карлу Эдуарду Стюарту и дням восстания?

– Что ты рассказываешь своим племянницам и племянникам о Карле? – тихо спросила я под фырканье Айена.

Взгляд Джейми стал осмысленным и остановился на мне. Значит, я была права. Его глаза слегка потеплели, и легкая улыбка отметила успех моего умения читать мысли, но потом и тепло, и улыбка исчезли.

– Я никогда о нем не говорю, – тихо ответил он, повернулся и пошел ловить лошадей.

Три часа спустя мы проехали последние из продуваемых ветрами перевалов и двинулись по последнему склону вниз, к Лаллиброху. Джейми, ехавший первым, придержал коня и подождал нас с Айеном.

– Ну вот и дом, – сказал он, бросил на меня взгляд и улыбнулся. – Многое изменилось, верно?

Я покачала головой в восхищении.

С этого расстояния дом казался совершенно не изменившимся: то же безупречное трехэтажное строение из белого камня, выделявшееся на фоне множества неказистых пристроек и расстилавшихся вокруг бурых в это время года полей. На маленьком холме позади дома виднелись руины древней круглой каменной башни – Брох, – в честь которой и получила свое название усадьба.

Однако, присмотревшись, я все же заметила перемены, коснувшиеся в основном пристроек. Джейми рассказал мне, что спустя год после Куллодена английские солдаты сожгли голубятню и часовню; эти места до сих пор были пусты. Проломленный участок стены, отделяющей огород, заложили новыми камнями, и эта заплата выделялась цветом, а новое хозяйственное строение из камня и бревен, судя по самодовольно рассевшимся на краю крыши упитанным пернатым, служило и голубятней.

Куст шиповника, посаженный у стены дома матерью Джейми, Элен, теперь основательно разросся, стал пышным, и последние листья с него, похоже, опали совсем недавно.

Струйка дыма поднималась из западной трубы, и ветерок с моря сносил ее к югу. Перед моим внутренним взором вдруг предстал горящий очаг в гостиной и его отблески, играющие на четко очерченном лице Дженни, читающей вечерней порой вслух роман или стихи, в то время как Джейми и Айен слушают вполуха, не прерывая шахматной партии. Сколько таких тихих вечеров провели мы в этом доме: дети уже уложены в кроватки, а я или записываю у секретера из розового дерева рецепты семейных снадобий, или занимаюсь штопкой да починкой – работой, которой не бывает конца.

– Мы с тобой снова будем жить здесь, как ты думаешь? – спросила я Джейми, стараясь, чтобы это не прозвучало тоскливо.

Дом в Лаллиброхе я могла назвать своим с бо́льшим основанием, чем любое другое место на свете, но так было давно. И с той поры многое изменилось.

Джейми ответил не сразу, помолчал, собрал в руке поводья и покачал головой.

– Не знаю, англичаночка. Хотелось бы, конечно, но… Все зависит от того, как обернется дело.

Он смотрел на дом, слегка хмурясь.

– Все нормально. Будем ли мы жить в Эдинбурге или даже во Франции, все будет хорошо, Джейми. – Я ободряюще коснулась его руки. – Пока мы вместе.

Его лицо просветлело. Он взял мою руку, поднес к губам и нежно поцеловал.

– Пока ты со мной, англичаночка, я и сам готов жить где угодно.

Мы сидели, глядя в глаза друг другу, пока громкий настойчивый кашель не напомнил нам о присутствии Айена-младшего. Парнишка трепетно относился к нашему праву на уединение, очень боялся смутить нас, застав в объятиях друг друга, и на всех привалах предупреждал нас о своем приближении, с треском проламываясь сквозь кусты или подавая голос.

Джейми ухмыльнулся, сжал мою руку, прежде чем отпустить ее, и обернулся к племяннику.

– Мы почти на месте, Айен, – сказал он, когда мальчик направил к нам своего пони. – Доберемся еще до ужина, если дождя не будет, – добавил он и прищурился, оценивая облака, медленно проплывавшие над горами Монадлиат.

– Ммфм, – промычал Айен, явно не воодушевленный этой перспективой.

Я посмотрела на него с пониманием и процитировала:

– «Дом там, где нас, когда бы ни пришли, не могут не принять»[15].

– Ага, – буркнул с кривой усмешкой Айен, – как раз этого-то, тетушка, я и боюсь.

Джейми подмигнул Айену с весьма серьезным видом, видимо желая приободрить его.

– Не расстраивайся, Айен. Помнишь историю про блудного сына? Твоя мать будет рада твоему благополучному возвращению.

Юный Айен бросил на него взгляд, полный глубокого разочарования.

– Если ты воображаешь, что в мою честь зарежут жирного тельца, дядя Джейми, выходит, ты знаешь мою матушку далеко не так хорошо, как тебе кажется. – Он помолчал, пожевал нижнюю губу и выпрямился в седле с глубоким вздохом. – Уж лучше поскорее с этим покончить.

– Неужели родители отнесутся к нему сурово? – спросила я, глядя, как Айен осторожно спускается по каменистому склону.

Джейми пожал плечами.

– Они, конечно, простят его, но сначала, надо думать, зададут изрядную взбучку. А вот мне, боюсь, этим не отделаться. Сдается мне, Дженни с Айеном отнесутся ко мне еще строже, чем к своему отпрыску.

Он тронул коня и начал спускаться по склону.

– Поехали, англичаночка. Лучше поскорее с этим покончить, верно?

Я не знала, какой прием ждет нас в Лаллиброхе, но начало ободряло. Как и в любой из предыдущих приездов, нас встретил заливистый лай стаи разномастных собак, выбежавших навстречу из-за изгородей, – сначала тревожный, потом радостный.

Юный Айен опустил поводья и, соскользнув в меховое море радушного приема, присел на корточки, чтобы приветствовать собак, прыгавших в надежде лизнуть его в лицо. Потом он встал, улыбаясь и держа на руках подросшего щенка.

– Посмотри, тетушка, это Джоки, – продемонстрировал парнишка вертлявое бело-коричневое тельце. – Он мой, мне его отец подарил.

– Славный песик, – сказала я Джоки, почесав его за отвислыми ушками.

Пес залаял и восторженно завертелся, пытаясь облизать меня и Айена одновременно.

– Ты же весь будешь в собачьей шерсти, Айен, – с явным неодобрением произнес высокий голос.

Оторвав взгляд от щенка, я увидела появившуюся у обочины высокую стройную девушку лет семнадцати.

– А у тебя вся юбка в репьях! – не полез за словом в карман парнишка, развернувшись навстречу говорившей.

Девушка качнула копной темно-каштановых кудрей и наклонилась, чтобы отряхнуть домотканую юбку, к которой действительно прицепилось множество колючек.

– А вот отец говорит, что такому, как ты, собаку доверить нельзя, – тут же нанесла она ответный удар. – Умчался невесть куда, а щенка бросил.

Удар достиг цели: юный Айен погрустнел.

– Вообще-то, – начал оправдываться он, – я хотел взять Джоки с собой, но побоялся: как-то он приживется в городе? – Он крепко обнял щенка, уткнув подбородок между мохнатыми ушами. – Джоки заметно подрос, наверное, хорошо ел?

– Пришла приветствовать нас, юная Джанет? Вот и хорошо, – прозвучал за моей спиной голос Джейми, любезный, но с какой-то ехидной ноткой.

Девушка вскинула на него глаза и покраснела.

– Дядя Джейми! Ой, и…

Она перевела взгляд на меня и опустила голову, покраснев еще сильнее.

– А это твоя тетя Клэр. – Крепко взяв меня под локоть, Джейми кивнул в сторону девушки: – Когда ты жила здесь, англичаночка, Джанет еще и на свете не было. Твоя матушка дома, я полагаю? – добавил он, обратившись к Джанет.

Девушка кивнула, не отрывая зачарованного взгляда от моего лица. Я наклонилась в седле и с улыбкой протянула ей руку.

– Рада с тобой познакомиться.

Некоторое время девушка растерянно молчала, но, вспомнив о хороших манерах, присела в реверансе и осторожно, словно боясь сделать что-то не так, взяла мою руку. Я пожала ее ладошку, и она успокоилась, обнаружив, что я живая женщина из плоти и крови.

– Э-э… я так рада, мэм, – пролепетала она.

– Мама с папой очень сердиты, Джен?

Юный Айен опустил щенка на землю к ногам девушки, выведя ее из транса. Она посмотрела на младшего брата со смешанным выражением раздражения и сочувствия.

– А как же иначе, дуралей? Мама боялась, что ты наткнулся на вепря в лесу или тебя увели цыгане. Она почти не спала с тех пор, как узнала, куда тебя понесло, – добавила она, хмуро глядя на брата.

Айен опустил глаза и плотно сжал губы, предпочитая промолчать.

Девушка подошла ближе и с неодобрением сняла влажные желтые листья, приставшие к рукавам его плаща. Хотя она была высокой, брат превосходил ее ростом на добрых шесть дюймов и выглядел рядом с ней особенно долговязым, костлявым и неловким. Сходство между ними ограничивалось насыщенным цветом волос и чем-то едва уловимым в выражении лиц.

– Ну у тебя и видок, Айен! Ты что, спал не раздеваясь?

– Разумеется, – раздраженно ответил он. – А ты думаешь, я убежал, прихватив с собой ночную рубашку, и переодевался в нее каждую ночь на пустоши?

Видимо, представив себе эту примечательную картину, девушка фыркнула.

– Ну ладно, олух, – сказала она, сжалившись над ним. – Пойдем со мной в буфетную, мы тебя почистим и причешем, прежде чем ты предстанешь перед отцом и матушкой.

Парнишка нахмурился, повернулся и посмотрел на меня с недоумением и досадой.

– И почему всем кажется, что, если почиститься, это поможет? – вопросил он ломким от напряжения голосом.

Джейми ухмыльнулся и, спешившись, похлопал его по плечу, подняв маленькое облачко пыли.

– Во всяком случае, это еще никому не повредило, Айен. Отправляйся с Джен. По моему разумению, лучше будет, если твоим родителям не придется иметь дело со множеством вопросов сразу. А прежде всего они захотят увидеть твою тетушку.

Хмыкнув и угрюмо кивнув в знак согласия, юный Айен нехотя направился в обход дома в сопровождении своей решительно настроенной сестры.

– Что ты такое ел? – спросила она на ходу. – У тебя грязь над губой.

– Это не грязь, это усы! – яростно прошипел он и быстро оглянулся, чтобы посмотреть, слышали ли мы с Джейми этот обмен репликами.

Джанет застыла на месте, вглядываясь в его физиономию.

– Усы? – произнесла она громко и недоверчиво. – У тебя?

– Пошли!

Он схватил сестру за локоть и втолкнул в калитку.

Джейми зарылся лицом в мою юбку. Случайному наблюдателю могло показаться, что он отвязывает седельные сумки, но на самом деле его плечи тряслись от беззвучного смеха. Я и сама с трудом удержалась, чтобы не расхохотаться.

– Все в порядке, они ушли, – сказала я, пытаясь отдышаться.

Джейми оторвал от моей юбки раскрасневшуюся физиономию и промокнул глаза подолом.

– «Усы? У тебя?» – прохрипел он, подражая племяннице, и мы оба покатились со смеху. – Господи, как же она похожа на свою мать! Именно это сказала мне Дженни и именно таким тоном, когда застала меня бреющимся в первый раз. Я чуть было не перерезал себе горло.

Он снова вытер глаза и нежно провел ладонью по густой мягкой щетине, которая покрывала его щеки каштановой дымкой.

– Хочешь пойти и побриться до встречи с Дженни и Айеном? – спросила я, но Джейми покачал головой.

– Нет, – сказал он, пригладив растрепавшиеся волосы. – Мальчишка, в общем-то, прав: чистота и аккуратность тут не помогут.

Должно быть, они услышали лай собак: когда мы зашли, Айен и Дженни находились в гостиной. Она сидела на кушетке и вязала шерстяные чулки, а он стоял у огня в простом коричневом камзоле и штанах, грея свои икры. Поднос с маленькими пирожными и бутылочкой эля домашнего приготовления был выставлен на стол явно к нашему прибытию.

Все выглядело так уютно, так по-домашнему, что стоило мне войти в комнату, как я забыла про усталость. Айен обернулся сразу, как мы вошли, неловко, но с улыбкой, однако я смотрела на Дженни.

Она тоже смотрела на меня широко раскрытыми глазами, обернувшись с кушетки к двери. Сначала мне показалось, что Дженни изменилась до неузнаваемости, потом – что она совершенно не изменилась. Все те же черные кудри, густые и блестящие, но теперь обильно подернутые сверкающими серебряными нитями. И лицо то же: широкие, высокие скулы, сильные челюсти и длинный нос, как у Джейми. Собственно говоря, первое мое впечатление было вызвано игрой света и тени, на какой-то миг заставившей углубиться до старческих морщинки вокруг глаз и рта. Уже в следующий момент они разгладились и исчезли, словно на объемной изменяющейся картинке.

На нашу первую встречу в борделе Айен отреагировал так, будто увидел привидение. Дженни повела себя почти так же: слегка прищурилась, приоткрыла рот, но в остальном, даже когда я направилась к ней, выражение ее лица не изменилось.

Джейми стоял позади, поддерживая меня под локоть, который он, когда мы дошли до кушетки, стиснул и отпустил. Ощущение было таким, будто меня представляют ко двору, и я поймала себя на том, что вот-вот сделаю реверанс.

– Мы дома, Дженни, – сказал мой муж и успокаивающе положил руку мне на спину.

Дженни быстро взглянула на брата, потом снова воззрилась на меня.

– Значит, это ты, Клэр?

Ее голос был тихим, неуверенным – знакомым, но не сильным голосом той женщины, которую я помнила.

– Да, это я. – Я улыбнулась и протянула ей руки. – Рада видеть тебя снова, Дженни.

Она недоверчиво взяла мои руки в свои, потом сдавила их посильнее и вскочила на ноги.

– Господи, это же ты! – выдохнула она и внезапно превратилась в ту самую женщину, которую я знала, с живыми, сверкающими от любопытства темно-голубыми глазами.

– Ну конечно она, – грубовато буркнул Джейми. – Ведь Айен рассказал тебе. Не думаешь же ты, что он лгал?

– Ты почти не изменилась, – сказала она, не обращая внимания на брата и с удивлением прикасаясь к моему лицу. – Твои волосы чуть светлее, но, боже мой, ты выглядишь так же!

Ее пальцы были прохладными, от рук пахло травами, джемом из красной смородины и чуть-чуть нашатырем и ланолином – из-за окрашенной шерсти, ее вязания.

Этот давно забытый запах пробудил столько счастливых воспоминаний, что на мои глаза навернулись слезы.

Дженни увидела это и прижала меня к себе, так что мое лицо уткнулось в ее макушку. Ростом она была куда ниже меня и хрупкого телосложения, но у меня, как и прежде, возникло ощущение уюта, безопасности и поддержки, словно у маленькой девочки в материнских объятиях.

Дженни отпустила меня и со смехом отступила назад.

– Господи, ты даже пахнешь, как тогда! – воскликнула она, и я тоже рассмеялась.

Подошел Айен, он наклонился и осторожно обнял меня, скользнув губами по моей щеке. От него слегка пахло сухим сеном, капустными листьями и немного торфяным дымом, перебивавшим его собственный мужской запах.

– Приятно видеть тебя снова, Клэр, – сказал он.

Его добрые карие глаза улыбнулись мне, и ощущение того, что я вернулась домой, усилилось. Он слегка неловко отступил назад.

– Может, вы перекусите?

Муж Дженни жестом указал на поднос.

Я заколебалась, зато Джейми проворно двинулся к столу.

– Перекусить не помешает, Айен, спасибо тебе, – сказал он. – А ты как, Клэр?

Бокалы были наполнены, выпечка разобрана, и вскоре мы уже сидели вокруг огня, набивая рты и обмениваясь любезностями. Однако, несмотря на внешнюю сердечность, я ощущала подспудную напряженность, не связанную с моим неожиданным появлением.

Джейми, сидевший рядом со мной на дубовой скамье, отпил лишь глоток эля, да и лепешка лежала нетронутой на его колене, и мне было понятно, что он воздерживался от угощения не потому, что сыт, а потому, что сестра и зять не приветствовали его родственными объятиями.

От меня не укрылось быстрое переглядывание Джейми с Айеном и куда более долгие, хотя совершенно непонятные взгляды, которыми Джейми обменялся с сестрой. Сама я, сознавая, что во многих отношениях являюсь здесь чужой, присматривалась к происходящему из-под полуопущенных ресниц, но заметила, что сидевший справа от меня Джейми нервно постукивал двумя негнущимися пальцами правой руки о свое бедро.

Разговор, поначалу оживленный, но беспредметный, быстро сошел на нет, и в комнате повисло неловкое молчание. Сквозь слабое потрескивание торфа в очаге я услышала шаги в направлении кухни, но никакой беготни, криков и детского смеха, наполнявших этот дом прежде, не было и в помине.

– Как поживают твои дети? – спросила я Дженни, чтобы нарушить молчание, и по ее лицу тут же поняла, что нечаянно затронула больной вопрос.

– О, с ними все хорошо, – с запинкой ответила она. – Все живы-здоровы. И внуки тоже, – добавила Дженни и при мысли о них неожиданно улыбнулась.

– Сейчас почти все в доме у Джейми-младшего, – вступил в разговор Айен, отвечая на мой вопрос. – На прошлой неделе его жена опять родила, так что три девочки отправились немного помочь. А Майкл сейчас в Инвернессе, поехал, чтобы доставить сюда посылку из Франции.

Последовал еще один быстрый обмен взглядами, на сей раз между Айеном и Джейми. Джейми слегка наклонил голову, на что Айен ответил совсем уже едва заметным кивком.

«Ну и что все это значит?» – возник у меня резонный вопрос.

Эту комнату буквально пронизывали перекрестные потоки эмоций, так что хотелось подняться и призвать всех к порядку, чтобы разрядить напряжение.

Очевидно, Джейми чувствовал то же самое. Он прокашлялся, посмотрел на Айена в упор и обратился к главному пункту в повестке дня, сказав:

– Мы привезли парня с собой.

Айен глубоко вздохнул, его длинное простоватое лицо посуровело.

– Вот оно, значит, как?

Налет шутливости, предшествующий этому моменту, испарился, словно утренняя роса.

Я почувствовала, что Джейми приготовился защищать племянника.

– У тебя вырос славный парень, Айен, – сказал он.

– Так ли? – отозвалась на это Дженни, ее тонкие черные брови сдвинулись. – Тебе ведь невдомек, как он ведет себя дома. Наверное, с тобой он ведет себя по-другому, а, Джейми?

Тон ее речи был явно обвинительным, и Джейми напрягся.

– Оно, может, и любезно с твоей стороны говорить в его защиту, – вставил Айен, холодно кивнув в сторону зятя. – Но я думаю, что лучше нам послушать его самого, ежели ты, конечно, не против. Он наверху?

У Джейми дернулся уголок рта, и ответ прозвучал уклончиво:

– Кажется, он пошел в посудомоечную, привести себя в порядок перед встречей с вами.

Его правая рука скользнула вниз и предостерегающе прижалась к моей ноге. Он не заикнулся о встрече с Джанет, и я поняла, что та тайком ускользнула от остальных, то ли чтобы хоть одним глазком взглянуть на пресловутую тетушку Клэр, то ли чтобы предложить помощь своему брату.

Я опустила веки, показав ему, что поняла. В столь напряженной ситуации не стоило упоминать еще и о девушке.

Постукивая деревянной ногой, Айен прошел по коридору в мойку при кухне и скоро вернулся обратно, мрачно подталкивая перед собой своего отпрыска.

Блудный сын выглядел презентабельно настолько, насколько таковым могли его сделать мыло, вода и бритва. Его худые щеки были выскоблены до красноты, волосы лежали на вороте мокрыми прядками, большая часть пыли из плаща была выбита, а рубашка застегнута до самого горла. Привести в порядок опаленную половину головы было бы затруднительно, но зато другая была причесана так, что аккуратнее некуда. Шарфа у него не имелось, одна штанина была разорвана, однако с учетом всех обстоятельств он выглядел так, будто ожидал, что его расстреляют на месте.

– Мама, – выдавил он из себя, неловко склоняя голову перед матерью.

– Айен, – тихо произнесла она, и он поднял на нее глаза, явно удивленный нежностью тона.

Легкая улыбка тронула ее губы, когда она увидела лицо сына.

– Я рада, что ты благополучно вернулся домой, – сказала Дженни.

Лицо мальчика неожиданно прояснилось, словно он только что услышал, как расстрельному взводу зачитали отмену приговора. Потом он заметил взгляд отца, снова напрягся и, понурившись, уставился в половицы.

Старший Айен хмыкнул. Он держался столь строго и сурово, что больше походил на преподобного Кэмпбелла, чем на того компанейского малого, которого я знала раньше.

– Так вот, парень, если тебе есть что сказать, я готов выслушать.

– Ну… я… – Парнишка с несчастным видом умолк, не закончив фразы, прокашлялся и попытался еще раз: – Ну… ничего особенного, правда, отец.

– Посмотри на меня! – резко сказал Айен.

Его сын нехотя поднял голову и посмотрел на отца, но его взгляд все время ускользал в сторону, как будто боялся задерживаться слишком долго на суровом отцовском лице.

– А ты знаешь, что ты сделал со своей матерью? – заявил Айен-старший. – Исчез и оставил ее гадать, жив ли ты? Пропал, не сказав никому ни словечка, и духу твоего не было в течение трех дней, пока Джо Фрэзер не принес письмо, которое ты оставил. Ты вообще можешь себе представить, каково ей было эти три дня?

Либо выражение лица Айена, либо его слова, по-видимому, оказали сильное воздействие на заблудшего отпрыска. Парнишка снова опустил голову, уставившись в пол.

– Я думал, что Джо принесет письмо раньше, – пробормотал он.

– Ага, это твое письмо! – По мере того как Айен говорил, лицо его багровело все больше. – Ну и письмо, с позволения сказать! Как вам это понравится: «Уехал в Эдинбург»? Ни тебе «прости», ни «благослови», ни «весточку пришлю». «Уехал в Эдинбург», вот и весь сказ.

Айен-младший вскинул голову, гневно сверкнув глазами.

– Это неправда! Я написал: «Не беспокойтесь обо мне» и «Любящий Айен». Написал! Разве нет, мама?

В первый раз он посмотрел на Дженни, умоляя взглядом о помощи.

Пока говорил ее муж, лицо Дженни оставалось неподвижным и строгим, но теперь оно смягчилось, и полные губы даже тронул намек на улыбку.

– Писал, Айен, писал, – тихо сказала она. – Это, конечно, хорошо, но я все равно беспокоилась, как же иначе?

Айен опустил глаза, и я увидела, как на его худеньком горле перекатилось адамово яблоко.

– Прости, мама, – сказал он едва слышно. – Я… я не хотел…

Слова замерли у него на губах. Дженни невольно протянула к нему руку, но муж метнул на нее взгляд, и она уронила руку на колени.

– Дело в том, что, – произнес отец с расстановкой, четко выговаривая каждое слово, – что это не в первый раз. Правильно я говорю?

Мальчик не ответил, но слегка дернул головой, что можно было истолковать как согласие. Айен-старший сделал шаг к сыну. Хотя они были почти одного роста, различия между ними бросались в глаза. Отец, тоже высокий и худощавый, был мускулист и, несмотря на деревянную ногу, силен. Его сын по сравнению с ним казался неуклюжим, долговязым, неоперившимся птенцом.

– Нет, нельзя сказать, что ты не имел представления о том, что делаешь, или что тебе никогда не говорили об опасностях, или не запрещали уезжать за пределы Брох-Мордхи, как нельзя сказать, будто ты не знал о том, что мы будем беспокоиться, а? Ты знал все это – и все равно сбежал.

Столь безжалостный и точный анализ его поведения заставил незадачливого искателя приключений вздрогнуть, но никакой словесной реакции с его стороны не последовало.

– Смотри на меня, парень, когда я с тобой говорю!

Парнишка медленно поднял голову с видом унылого смирения: он уже проходил через такого рода разбирательства и полагал, что знает, чем все закончится.

– Я даже не буду расспрашивать твоего дядю о том, чем ты занимался в Эдинбурге, – продолжил Айен. – Хочется верить, что ты хоть там не проявил себя таким законченным остолопом, как здесь. Но это не меняет того факта, что ты ослушался отца и разбил сердце матери.

Дженни двинулась было снова, как будто собиралась заговорить, но резкое движение руки Айена ее остановило.

– А что я говорил тебе в прошлый раз, сын мой? Что я сказал, когда выпорол тебя? Ну-ка, напомни, Айен!

На щеках юного Айена выступили желваки, но его рот упорно оставался плотно закрытым.

– Кому сказано, говори!

Айен-старший стукнул рукой по столу. Парнишка непроизвольно моргнул и съежился. Лопатки сошлись вместе, а потом раздвинулись, словно он не знал, что в данной ситуации лучше: сделаться как можно меньше или, наоборот, больше. Он сильно сглотнул и снова моргнул.

– Ты сказал… ты сказал, что в следующий раз снимешь с меня шкуру.

На последнем слове его голос постыдно дал петуха.

Айен неодобрительно покачал головой.

– Ага. А я-то думал, тебе хватило ума понять, что следующего раза быть не должно, но тут, видать, ошибочка вышла. – Он тяжело вздохнул. – Я очень недоволен тобой, Айен, и это правда.

Дернув головой, отец указал на дверь.

– Ступай на улицу. Увидимся у калитки, скоро.

Шаркающие шаги изгнанного парнишки стихли в коридоре, и в гостиной повисло тягостное молчание. Я сидела, опустив голову и не отрывая глаз от сложенных на коленях рук. Джейми рядом со мной медленно и глубоко вздохнул, собираясь с духом.

– Айен, – осторожно обратился Джейми к своему зятю, – я думаю, тебе не стоит так поступать.

Айен обернулся к Джейми, все еще сердито хмурясь.

– Ты о порке, которую я хочу задать этому негоднику? А ты-то, скажи на милость, какое имеешь к этому отношение?

Скулы Джейми напряглись, но голос остался спокойным.

– Ну да, конечно, Айен твой сын и тебе решать, как его наказывать и за что. Но убегал-то парень ко мне, и, может быть, ты позволишь мне рассказать, что он делал и как себя проявил?

– Как он себя проявил? – воскликнула неожиданно воспрявшая Дженни. Разбираться с сыном она предоставила мужу, но, когда в дело встрял еще и брат, не смогла остаться в стороне. – Славно, вот как он себя проявил: сбежал тайком, ночью, как вор! Ты это имеешь в виду? Или то, что он спутался с преступниками и рисковал своей шеей из-за бочонка бренди?

Айен резким жестом велел ей замолчать, нахмурился, но все-таки кивнул Джейми:

– Говори.

– Спутался с преступниками вроде меня? – резко спросил Джейми у сестры.

Их глаза, одинаково голубые, встретились, и никто не захотел отвести взгляд.

– А ты знаешь, Дженни, откуда берутся деньги, на которые все здесь едят, пьют и которые позволяют вести хозяйство, не давая крыше обрушиться на голову? Думаешь, это доход от печатания псалмов в Эдинбурге?

– Откуда мне знать! – вспылила его сестра. – Разве я спрашивала тебя, чем ты занимаешься?

– Не спрашивала! – рявкнул Джейми. – Наверное, ты предпочла бы не знать это, но ведь ты знаешь, верно?

– И ты винишь меня за то, чем тебе приходится заниматься? Разве это моя вина, что у меня есть дети, которых нужно кормить?

В отличие от покрасневшего брата Дженни, разъярившись, мертвенно побледнела.

Мой муж с трудом держал себя в руках.

– Тебя никто ни в чем не винит. Но по-твоему, справедливо упрекать меня в том, что мы с Айеном не можем содержать семью, работая на земле?

Дженни тоже еле сдерживалась, чтобы не выйти из себя.

– Нет, – сказала она. – Ты делаешь то, что должен, Джейми. Ты прекрасно знаешь, что я не имела в виду тебя, когда упомянула о преступниках, но…

– Значит, ты имеешь в виду людей, которые работают на меня? Я делаю то же самое, Дженни. Если они преступники, кто же тогда я?

В глазах его горела обида.

– Ты мой брат, – лаконично ответила она, – хотя это далеко не всегда меня радует. Да пропади ты пропадом, Джейми Фрэзер, прекрасно ведь знаешь, что я не хотела ссориться по поводу того, чем ты считаешь нужным заниматься! Если ты разбойничаешь на дорогах или содержишь публичный дом в Эдинбурге, значит, ничего другого не остается. Но из этого не следует, будто я хочу, чтобы ты впутывал в свои дела моего сына!

Глаза Джейми слегка прищурились при упоминании о публичном доме в Эдинбурге, и он метнул быстрый обвиняющий взгляд на зятя, который лишь покачал головой – яростный натиск жены ошеломил и его.

– Я тут ни при чем, – сказал он. – Сама проведала, ты ведь ее знаешь.

Джейми глубоко вздохнул и снова повернулся к Дженни, очевидно решив быть благоразумным.

– Да, я все понимаю. Но с чего ты взяла, что со мной мальчик подвергается опасности? Господь с тобой, Дженни. Я люблю его, как собственного сына!

– Да? – Дженни не скрывала скептицизма. – Надо думать, именно поэтому ты подбил его к побегу из дома, а потом держал при себе, даже не послав нам весточки о том, что он у тебя.

Джейми хватило ума смущенно потупиться.

– Ну да. Прости за это, – пробормотал он. – Я хотел… – Он раздраженно махнул рукой. – В общем, неважно, что я там хотел. Мне следовало послать сообщение, а я этого не сделал. Тут только моя вина. Но что касается подначки к побегу из дому…

– Нет, я не думаю, что ты подбивал парня, – перебил его Айен. – Во всяком случае, напрямую.

Гнев уже исчез с его продолговатого лица, остались лишь усталость и легкая печаль. Убывающий вечерний свет подчеркивал его худобу, впалые щеки и выступающие кости.

– Просто малый любит тебя, Джейми, – проговорил он тихо. – Я вижу, как он смотрит на тебя, когда ты приезжаешь, и как рассказывает о том, что ты делаешь. Я вижу его лицо. Ему кажется, что ты живешь восхитительной, полной приключений жизнью и все это так далеко от обыденности. Не то что выгребать козье дерьмо из матушкиного огорода.

Джейми улыбнулся зятю в ответ и расправил плечи.

– Что ж, это нормально для его возраста. Мы с тобой тоже были такими…

– Хочет он того или нет, но от приключений того рода, с какими его можешь познакомить ты, мальчику лучше держаться подальше, – резко перебила его Дженни, качая головой и неодобрительно глядя на брата. – Сдается мне, что добрый Господь охраняет твою жизнь, иначе бы ты уже десять раз умер.

– Это вполне возможно. Наверное, у Него есть свои соображения насчет того, для чего меня хранить.

Джейми с улыбкой посмотрел на меня и завладел моей рукой. Дженни тоже бросила на меня взгляд и с непроницаемым видом вернулась к теме разговора.

– Что ж, может, оно и так, – сказала она. – Но я не могу сказать, что это справедливо в отношении юного Айена.

Она снова посмотрела на Джейми, но на сей раз выражение ее лица немного смягчилось.

– Я ничего не знаю о твоем образе жизни, Джейми, зато я достаточно хорошо знаю тебя и могу сказать, что это не тот образ жизни, который годится для моего мальчика.

– Ммфм, – изрек Джейми, потер рукой заросшую щетиной челюсть и попробовал снова: – Ладно, я ведь не к тому, чтобы он жил как я. Просто в последнюю неделю он вел себя как взрослый мужчина, вот в чем дело. Поэтому мне кажется, что было бы неправильно сечь его как мальчишку.

Дженни презрительно подняла брови.

– Надо же, он уже и мужчина, а? В его-то детские годы. Джейми, ему всего четырнадцать!

Несмотря на раздражение, Джейми улыбнулся.

– Дженни, я сам в четырнадцать лет уже был мужчиной, – тихо сказал он.

Она фыркнула, но в глазах ее неожиданно блеснули слезы.

– Это ты так думал. – Дженни встала и резко отвернулась в сторону, моргая. – Я прекрасно помню тебя в ту пору, – сказала она, стоя лицом к книжной полке и даже ухватившись за нее, словно чтобы удержаться на ногах. – Ты был красивым мальчиком, Джейми, когда отправился с Дугалом в свою первую вылазку, прямо как картинка со сверкающим клинком на бедре. Мне было шестнадцать, я думала, что краше никого и быть не может: такой высокий, прямой, ловко сидишь в седле. Помню и твое возвращение: явился весь в грязи, физиономия расцарапана, оттого что навернулся в куст ежевики, а Дугал все расхваливал тебя отцу, какой ты герой. Получил палашом плашмя по голове и даже не пикнул.

Совладав-таки со своим лицом, Дженни снова повернулась к брату.

– Так что, это и значит быть мужчиной?

Джейми посмотрел на нее с лукавством.

– Ну и это, но и нечто большее.

– Правда? – произнесла она еще более сухо. – Интересно, что именно? Способность переспать с девушкой? Или убить человека?

Я всегда считала, что Джанет Фрэзер обладала удивительной, прямо-таки мистической прозорливостью, во всяком случае, когда дело касалось брата. Похоже, однако, что этот ее талант распространялся и на сына.

Выражение лица Джейми не изменилось, но румянец на нем загустел.

Глядя на Джейми, она медленно покачала головой.

– Нет, Айен-младший еще не мужчина. А вот ты – мужчина, братец, и ты знаешь, в чем тут разница.

Айен, некоторое время завороженно наблюдавший за парочкой Фрэзеров, высекавших друг из друга искры, прокашлялся.

– И долго еще будем толочь воду в ступе? – проворчал он. – Между прочим, малец уже четверть часа дожидается порки. Заслужил ли он ее и стоит ли его драть – это другой вопрос, но мучить парня ожиданием в любом случае негоже.

– А что, Айен, ты и вправду считаешь, что должен его высечь? – предпринял последнюю попытку Джейми, обратившись к зятю.

– Ну, – медленно произнес Айен, – я честно сказал малому, что он заслужил порку, и он сам знает: это чистая правда. Что заслужил – то и получи. Но вовсе не обязательно, чтобы это делал я.

В его глазах промелькнуло веселье. Он полез в ящик буфета, достал кожаную плеть и вручил Джейми.

– Вот. Тебе, как говорится, и плетка в руки.

– Мне? – испуганно вскричал Джейми, пытаясь вернуть плеть не обращавшему внимания на его потуги зятю. – Ты что? Я не могу!

– А я думаю, что можешь, – спокойно возразил Айен. – Ты часто говорил, что любишь его как сына. – Он склонил голову набок, и, хотя выражение его лица осталось мягким, карие глаза были непроницаемы. – Что ж, я скажу тебе, Джейми: не так-то легко быть его отцом, лучше всего тебе пойти и не мешкая выяснить это.

Джейми долго смотрел на Айена, потом перевел взгляд на сестру. Она подняла брови, заставив его опустить глаза.

– Ты заслужил это не меньше, чем он, Джейми. Так что иди.

Джейми плотно сжал губы, его ноздри побелели. Не сказав больше ни слова, он развернулся и вышел. Прозвучали удаляющиеся шаги, потом в дальнем конце коридора хлопнула дверь.

Дженни бросила быстрый взгляд на Айена, еще более быстрый на меня и отвернулась к окну. Мы с Айеном подошли и остановились у нее за спиной. Снаружи быстро темнело, но света еще хватало, чтобы различить бедолагу Айена-младшего, маявшегося, подпирая калитку ярдах в двадцати от дома.

Оглядевшись по сторонам при звуке шагов, он увидел приближавшегося дядю и распрямился от удивления.

– Дядя Джейми! – И тут его взгляд упал на плетку. – Ты… ты будешь пороть меня?

Вечер был тихим, и я услышала, как Джейми резко выдохнул сквозь зубы.

– Наверное, придется, – сказал он откровенно. – Но сперва я должен попросить у тебя прощения, Айен.

– У меня? – Юноша определенно растерялся: как-то не привык он к тому, чтобы взрослые просили у него прощения, особенно перед тем, как отходить плеткой. – Не нужно, дядя Джейми.

Рослый дядюшка прислонился к калитке рядом с юнцом.

– Нужно. Я вел себя неправильно, позволяя тебе оставаться в Эдинбурге, и, наверное, не должен был рассказывать тебе всякие истории, которые и навели тебя на мысль о побеге. Я брал тебя в такие места, куда не следовало, подвергал тебя опасности и причинил твоим родителям больше беспокойства, чем мог бы ты сам. Вот за это, Айен, я и прошу меня простить.

– О! – Не находя слов, Айен взлохматил волосы. – Ну это… да, конечно… прощаю, дядя.

– Спасибо, племянник.

Они постояли молча. Айен вздохнул и расправил плечи.

– Ну тогда, наверное, лучше не тянуть?

– Пожалуй, – отозвался Джейми с той же неохотой, что и его племянник, и я услышала, как Айен-старший слегка хмыкнул, то ли негодуя, то ли забавляясь.

Смирившись с неизбежным, парнишка повернулся к калитке, Джейми последовал его примеру.

Темнело быстро, и на таком расстоянии мы уже различали лишь темные очертания их фигур, но зато голоса были слышны хорошо.

Джейми стоял за спиной племянника, переминаясь с ноги на ногу, как будто не зная, что делать дальше.

– Мм… И сколько твой отец…

– Обычно десять, дядя, – ответил Айен через плечо, уже сбросив камзол и взявшись за ремень. – Двенадцать – это когда очень плохо, а пятнадцать – когда совсем ужасно.

– Ну и как, по-твоему, было на сей раз: плохо или очень плохо?

Парнишка издал невеселый смешок.

– Если отец тебе велит это сделать, дядя Джейми, это вообще ужасно, но я согласен на «очень плохо». Давай сойдемся на двенадцати.

Айен-старший, стоя у моего локтя, снова хмыкнул, на сей раз с неким удовлетворением.

– Честный малый, – заметил он.

– Ну ладно, – сказал Джейми, сделал вдох и отвел руку назад, однако наказуемый прервал его:

– Подожди, дядя. Я еще не совсем готов.

Джейми растерялся.

– Э-э… ты уверен? По-моему, это не обязательно.

– Уверен. Отец говорит, что только девчонок секут в юбках, а уж мужчине если достается, то по голой заднице.

– Ему, конечно, виднее, – пробормотал Джейми. – Теперь готов?

Когда необходимые приготовления были закончены, Джейми отступил назад и размахнулся. Послышался громкий шлепок, и Дженни поморщилась, сочувствуя сыну. Юноша же лишь резко вдохнул, а всю дальнейшую экзекуцию выдержал, не издав ни звука, хотя я сама слегка побледнела.

Наконец Джейми опустил плетку, вытер лоб и протянул руку опиравшемуся на забор Айену.

– Все в порядке, парень?

Парнишка выпрямился несколько скованно и натянул штаны.

– Да, дядя. Спасибо.

Голос его звучал чуток хрипловато, но спокойно и не дрожал. Айен взял протянутую руку Джейми, но тот, вместо того чтобы повести племянника к дому, всунул ему в свободную руку плетку.

– Твоя очередь, – заявил он, подходя к забору и наклоняясь.

Юный Айен был поражен, так же как и все мы, находившиеся в доме.

– Ты что, дядя?

– Теперь твоя очередь, – твердо повторил Джейми. – Я наказал тебя, а ты должен наказать меня.

– Но я не могу, дядя!

Мальчик пребывал в полном ошеломлении, словно ему предложили совершить нечто немыслимое.

– Можешь, – сказал Джейми. Он выпрямился и посмотрел племяннику в глаза. – Ты слышал, что я сказал, когда попросил у тебя прощения?

Айен обалдело кивнул.

– Вот и хорошо. Ты виноват – и я виноват; ты совершал неправильные поступки – и я тоже; ты наказан – значит, по справедливости, нужно наказать и меня. Мне, знаешь ли, мало было радости тебя стегать, но, похоже, нам обоим придется через это пройти. Дошло? Вот и хорошо.

Джейми спустил штаны, задрал рубаху и снова наклонился, схватившись за верхнюю жердь ограды. Айен стоял будто парализованный, рука с плеткой бессильно повисла, и Джейми пришлось приказать:

– Давай!

Таким стальным голосом он распоряжался при проведении контрабандных операций, и не послушаться его было невозможно. Айен робко отступил на шаг и вполсилы взмахнул плеткой. Послышался слабый шлепок.

– Этот не в счет, – решительно заявил Джейми. – Послушай, приятель, мне тоже было нелегко сделать это для тебя. Так что уж давай постарайся как надо.

Тоненькая фигурка с неожиданной решительностью расправила плечи, кожаная плетка со свистом рассекла воздух. Раздался новый, на сей раз звонкий шлепок, фигура у изгороди удивленно ойкнула, а Дженни, кажется, издала сдавленный смешок.

Джейми прокашлялся.

– Ну, это то, что надо. Давай заканчивай.

Мы услышали, как юный Айен, бормоча, отсчитывает удары, но Джейми лишь один раз, после девятого удара, приглушенно чертыхнулся.

Все в доме вздохнули с облегчением, когда Джейми распрямился и заправил рубашку в штаны.

– Спасибо, Айен, – как положено сказал он, потер ладонью зад и покачал головой. – Да, парень, рука-то у тебя, я гляжу, что надо.

– У тебя тоже, дядя, – отозвался Айен таким же сдержанным тоном.

Некоторое время они, теперь почти невидимые в темноте, стояли, посмеиваясь и потирая свои зады, а потом Джейми обнял племянника за плечи и развернул в сторону дома.

– Мне как-то не хочется, чтобы пришлось делать это снова. Думаю, и тебе тоже.

– Договорились, дядя Джейми.

Дверь в конце коридора отворилась. Дженни и Айен-старший, переглянувшись, повернулись к входу, чтобы приветствовать блудных родичей.

Глава 33

Клад

– Ты похож на бабуина, – заметила я.

– Вот как? А кто это такой?

Несмотря на морозный ноябрьский воздух, проникавший через полуоткрытое окно, Джейми бросил свою рубашку на кучку остальной одежды. Совершенно обнаженный, он вальяжно потянулся, выгнув спину, отчего суставы слегка хрустнули, и уперся кулаками в прокопченные потолочные балки над головой.

– Господи, как хорошо, что не надо опять залезать в седло!

– Угу. Не говоря уж о возможности спать на настоящей кровати, а не в сыром вереске.

Я перекатилась, нежась в тепле тяжелых стеганых одеял и расслабляя натруженные мышцы на мягчайшей перине, набитой гусиным пухом.

– Так ты расскажешь мне, что это за бабуин такой? – осведомился Джейми. – Или делаешь свои замечания просто так, ради развлечения?

Он повернулся, взял из умывальника размочаленный ивовый прутик и принялся чистить зубы. При виде этого я улыбнулась: пусть у меня не было никаких других заслуг, но благодаря мне все Фрэзеры и Мурреи содержали свои зубы в порядке. В отличие от подавляющего большинства современников, шотландских горцев, да и англичан тоже.

– Бабуин, – сказала я, наслаждаясь созерцанием игры мышц на его мускулистой спине, – это очень большая обезьяна с красным задом.

Джейми фыркнул от смеха, чуть не поперхнувшись ивовым прутиком.

– Что ж, – сказал он, вынув его изо рта, – с твоими замечаниями не поспоришь.

Он ухмыльнулся мне, показав великолепные белые зубы, и отбросил прутик в сторону.

– Надо же, я уже добрых тридцать лет плетки не нюхал и совсем забыл, – он осторожно прикоснулся к своей все еще горевшей заднице, – каково это.

– А вот Айен-младший говорил, что твоя задница, наверное, задубела от езды верхом, как седельная кожа, – весело сказала я. – Это пошло на пользу, как думаешь?

– Определенно, – ответил Джейми и улегся в постель рядом со мной.

Его тело было твердым и холодным, как мрамор, и я пискнула, но не стала противиться, когда он решительно прижал меня к груди.

– Надо же, какая ты теплая! Давай-ка сюда, поближе.

Он просунул свои ледяные ноги между моими и, обхватив мои груди ладонями, издал вздох чистого удовлетворения. Я расслабилась рядом с ним, чувствуя, как благодаря перетеканию тепла сквозь тонкий хлопок одолженной мне Дженни сорочки наши с ним температуры начинают выравниваться. Огонь в камине полыхал вовсю, но разогнать холод он не мог. Согревая друг друга, можно было добиться куда большего эффекта.

– Ну вот, дело того стоило, – заявил Джейми. – Я мог отколошматить парня до полусмерти – отец пару раз так с ним и поступал – и не добился бы этим ничего, разве что укрепил его решимость удрать из дома при первой возможности. Но теперь малый предпочтет прогуляться по горячим угольям, чем снова предпринять что-то подобное.

Джейми говорил с уверенностью, и мне подумалось, что он прав. Юный Айен со смущенным видом принял прощение своих родителей в форме поцелуя от матери и быстрого крепкого объятия от отца, а потом отправился в постель с пригоршней печенья, наверняка обдумывать любопытные последствия непослушания.

Джейми тоже получил отпущение с поцелуями, и я заподозрила, что это для него важнее, чем результативность его действий по отношению к племяннику.

– По крайней мере, Дженни и Айен больше на тебя не сердятся, – сказала я.

– Да. По правде говоря, они не так уж сильно сердились, просто не знали, что делать с малым, – пояснил он. – Они уже воспитали двух сыновей, и Джейми-младший, и Майкл – оба славные ребята, но они больше похожи на Айена по всем повадкам. Юный Айен тоже достаточно спокойный малый, но он гораздо больше похож на мать. И меня.

– Фрэзеры упрямы, а?

Этот клановый принцип я усвоила первым делом, когда познакомилась с Джейми, и весь мой последующий опыт только подтверждал эту мысль.

Он негромко хохотнул.

– Пожалуй, что так. Может, Айен-младший и похож на Муррея, но он настоящий Фрэзер, это точно. А на такого упрямца кричать без толку, и бить его бесполезно – это лишь укрепляет его решимость.

– Буду иметь это в виду, – рассеянно отозвалась я.

Одна его рука поглаживала мое бедро, мало-помалу прокладывая путь по ночной рубашке вверх. Внутренняя печь Джейми уже разожглась, и его крепкие, жавшиеся к моим голые ноги вполне согрелись. Одно колено осторожно проталкивалось между моими бедрами, раздвигая их. Я в ответ чуть сжала его ягодицы.

– Доркас рассказала мне, что есть джентльмены, готовые платить в борделе хорошие деньги за то, чтобы их отшлепали. Она говорит, что они находят это… возбуждающим.

Джейми хмыкнул, напрягая ягодицы, потом расслабился, когда я легонько погладила их.

– Наверное, так оно и есть. Доркас всяко виднее, но сам я этого не понимаю. Есть множество гораздо более приятных способов помочь штуковине встать, если уж на то пошло. С другой стороны, – добавил он, – справедливости ради стоит сказать, что, когда это делает не отец или там племянник, а смазливая девчонка, оно может восприниматься по-другому.

– Возможно. Может, мне стоит как-нибудь попробовать?

Впадина на его горле находилась прямо перед моим лицом, и я видела едва заметный белый треугольник шрама прямо над ключицей. Я прижалась губами к пульсировавшей там жилке, и он вздрогнул, хотя ни ему, ни мне уже не было холодно.

– Нет, – сказал он, слегка задыхаясь.

Его рука зашарила у ворота моей сорочки, развязывая ленты. Он перекатился на спину, неожиданно подняв меня над собой, как будто я вообще ничего не весила. Быстрое движение пальца – и сорочка спала с моих плеч, а соски напряглись, как только их коснулся холодный воздух.

Он улыбнулся мне, наполовину прикрыв веками казавшиеся чуть более раскосыми, чем обычно, глаза, тепло его ладоней окружило мою грудь.

– Я ведь сказал, что могу придумать более приятные способы.

Свеча оплыла и погасла, огонь в очаге горел слабо, в затуманенное окно смотрели бледные ноябрьские звезды. Было сумрачно, но мои глаза уже приспособились настолько, что я без труда различала все детали обстановки: кувшин из толстого белого фарфора, тазик, вообще-то синий, но в звездном свете казавшийся черным, кучка одежды Джейми на табурете у постели.

Джейми тоже был отчетливо виден: покрывала отброшены назад, мускулистая грудь слабо поблескивала. Вне себя от восхищения, я любовалась завитками темно-каштановых волос, спиралью поднимавшихся над бледной, свежей кожей, и непроизвольно, не в силах оторваться, обводила пальцами линию ребер.

– Это так хорошо, – мечтательно произнесла я. – Замечательно иметь под рукой мужское тело, к которому можно прикасаться.

– Значит, тебе оно все еще нравится? – смущенно спросил он, польщенный и словами, и лаской.

Его рука обняла меня за плечи.

Я промычала нечто утвердительное. Может быть, нехватка этого и не осознавалась мной слишком остро, но, получив все это в свое распоряжение, я смогла в полной мере насладиться радостью той сонной интимности, в которой мужское тело становится столь же доступным тебе, как твое собственное, словно его очертания и фактура стали продолжением тебя самой.

Я пробежала рукой по плоскому животу, по гладкому выступу тазовой кости и мускулистой выпуклости бедра. Отблески догорающего огня упали на ярко-золотистый пушок на руках и ногах и заиграли в каштановой гуще между его бедрами.

– Господи, ты чудесное волосатое создание, – сказала я. – Даже там.

Моя рука скользнула вниз, и он послушно развел ноги, позволяя прикасаться к густым пружинистым кудряшкам в складке ягодиц.

– Слава богу, никому еще не пришло в голову охотиться за моей шкурой, – добродушно пробормотал Джейми. Он решительно обхватил одной рукой мой зад, поглаживая по округлой выпуклости большим пальцем, а другую руку закинул за голову, лениво скользя взглядом по всей длине моего тела. – Но ты, англичаночка, стоишь ошкуривания еще меньше, чем я.

– Надеюсь, что так.

Я слегка передвинулась, чтобы, когда его теплая рука переместилась на мою обнаженную спину, полнее воспринимать его касания.

– Ты когда-нибудь видела гладкую ветку, которая долгое время пробыла в спокойной воде? – спросил он, и его палец легонько пробежался вверх по моему позвоночнику, оставляя за собой рябь гусиной кожи. – На ней крохотные пузырьки, сотни, тысячи и миллионы. Она выглядит так, как будто покрыта мехом или серебристым инеем.

Его пальцы гладили мои ребра, руки, спину, и крохотные волоски поднимались повсюду, откликаясь на прикосновения.

– Вот так выглядишь и ты, моя англичаночка, – сказал он почти шепотом. – Вся гладкая, обнаженная, облитая серебром.

Некоторое время мы лежали неподвижно, слушая, как стучат снаружи дождевые капли. Холодный осенний воздух дрейфовал по комнате, смешиваясь с дымным теплом огня. Джейми перекатился на бок, отвернувшись от меня, и натянул одеяла, чтобы накрыть нас.

Я свернулась калачиком позади него, аккуратно всунув свои согнутые колени в его подколенные выемки. Теперь очаг тускло горел позади меня, отбрасывая блики на гладкую округлость его плеча и смутно освещая спину. Я видела едва различимые линии шрамов, тонкие серебряные полоски, вросшие в плоть. Когда-то я знала эти шрамы так, что могла провести по любому пальцем по памяти, с закрытыми глазами. Но теперь появился новый, незнакомый мне тонкий диагональный разрез в форме полумесяца – след бурного прошлого, к которому я не была причастна.

Я коснулась полумесяца, проведя по нему подушечкой пальца.

– Может, никто не норовил добыть твою шкуру, но за самим-то тобой охотились?

Джейми слабо пожал плечами.

– Бывало время от времени.

– А сейчас? – спросила я.

Он сделал несколько медленных вдохов, прежде чем ответить:

– Скорее, да. Пожалуй, что так.

Мои пальцы снова заскользили по диагональному порезу, старому, хорошо зажившему, но когда-то глубокому, а потому ощущавшемуся как плотный, жесткий рубец.

– Ты знаешь кто?

– Нет. – Он помолчал, его рука накрыла мою, лежавшую на его животе. – Но кажется, я знаю почему.

В доме было очень тихо. Поскольку почти все дети и внуки отбыли, здесь оставались лишь слуги в дальних каморках позади кухни, Айен с Дженни в своей комнате в дальнем конце коридора и Айен-младший где-то наверху. Все спали. Мы словно оказались одни на краю света, а Эдинбург и бухточка контрабандистов остались где-то очень далеко.

– Ты помнишь, как после падения Стирлинга, незадолго до Куллодена, неожиданно появились слухи о золоте, которое прислали из Франции?

– От Людовика? Да. Но он его не посылал. – Слова Джейми вызвали в моей памяти те короткие и отчаянные дни дерзкого возвышения и стремительного падения Карла Стюарта, когда слухи были главной темой разговоров. – Все судачили обо всем: насчет золота из Франции, кораблей из Испании, оружия из Голландии, но на самом деле за этим ничего не стояло.

– О, кое-что оказалось правдой, и, хотя Людовик тут был ни при чем, этого тогда никто не знал.

И Джейми рассказал мне о своей встрече с умирающим Дунканом Керром и последних словах бродяги, произнесенных шепотом в чердачной каморке постоялого двора, под бдительным взглядом английского офицера.

– Дункан был в лихорадке, но оставался в здравом уме. Он знал, что умирает, узнал меня, а поскольку это был для него единственный шанс поделиться тайной с человеком, которому он мог довериться, он рассказал мне все.

– О белых колдуньях и тюленях? – повторила я. – Должна признаться, что для меня это тарабарщина. А ты его понял?

– Ну, не вполне, – признал Джейми.

Он повернулся ко мне и слегка нахмурился.

– У меня нет ни малейшего представления о том, что это за белая колдунья. Поначалу я подумал, что он имел в виду тебя, англичаночка, у меня сердце чуть было не остановилось, когда он ее помянул.

Джейми печально улыбнулся, и его рука сжала мою.

– Я было подумал, что вдруг что-то пошло не так. Может быть, ты не смогла вернуться к Фрэнку и месту, откуда пришла; может быть, ты каким-то образом в конце концов оказалась во Франции; может быть, ты находишься именно там, – короче говоря, моя голова наполнилась всяческими фантазиями.

– Жаль, что это не было правдой, – прошептала я.

Он криво улыбнулся мне, но покачал головой.

– При том, что я находился в тюрьме? А Брианне было… сколько? Лет десять? Нет, англичаночка, не стоит тратить время на пустые сожаления. Главное, теперь ты со мной и никогда больше меня не покинешь.

Он нежно поцеловал меня в лоб и продолжил свой рассказ.

– Я понятия не имел, откуда взялось это золото, но из слов Дункана понял, где оно находится и почему там оказалось. Послал за ним не кто иной, как принц, собственной персоной. Что же до тюленей…

Он приподнял голову и кивнул в сторону окна, где розовый куст отбрасывал тени на стекло.

– Когда моя мать убежала из Леоха, народ поговаривал, что ее сманил огромный тюлень, который будто бы сбросил шкуру и стал ходить по суше, как человек. И он был на него похож, да.

Джейми улыбнулся и запустил руку в свои густые волосы, вспоминая.

– Волосы у него были густыми, как мои, но черными, как гагат. Они поблескивали на свету, словно влажные, и двигался он быстро и плавно, как тюлень в воде.

Джейми повел плечами, отгоняя накатившие не к месту воспоминания.

– Так вот. Когда Дункан Керр произнес имя Элен, я понял, что он имел в виду мою мать, как знак того, что он знал мое имя и мою семью, знал, кто я. Это было доказательство того, что он не бредит, какими бы странными ни казались его слова. И, зная это…

Он снова пожал плечами.

– Англичанин сказал мне, где они нашли Дункана. Близ побережья. Там сотни пустынных островков и скал вдоль всего берега, но тюлени живут только в одном месте, на краю земель Маккензи, близ Койгаха.

– И ты отправился туда?

– Ну да.

Он глубоко вздохнул, его свободная рука переместилась к моей талии.

– Я бы не стал сбегать из тюрьмы, если бы не подумал, что это могло иметь отношение к тебе, англичаночка.

Побег не был сопряжен с какими-то особыми трудностями. Заключенных выводили наружу маленькими группами, чтобы добывать торф, служивший в тюрьме топливом, или выламывать, обтесывать и катать камни, предназначавшиеся для ремонта стен.

Человеку, для которого вересковая пустошь – родной дом, скрыться ничего не стоило. Он оторвался от работы и свернул к травянистому холму, развязывая штаны, как будто для того, чтобы справить нужду. Стражники вежливо отвернулась, а когда посмотрели снова, то не увидели ничего, кроме вереска. Джейми Фрэзера и след простыл.

– Видишь, ускользнуть было совсем нетрудно, но люди редко это делали, – пояснил он. – Никто из них не был родом из окрестностей Ардсмура, да и будь люди местными, им было бы непросто найти убежище.

Солдаты герцога Камберлендского отменно выполнили свою работу. Как сказал один современник, оценивший позже достижения герцога: «Он превратил край в пустыню и заявил, что установил там мир». Подобный способ умиротворения привел к тому, что некоторые районы горной Шотландии полностью обезлюдели: мужчин перебили, заточили в тюрьмы или отправили в ссылку, посевы и дома сожгли, а женщины и дети или были обращены в рабство, или разбежались кто куда, ища спасения. Любой убежавший из Ардсмура заключенный недолго продержался бы один, без родичей или клана, к которому можно обратиться за помощью.

Джейми понимал, что очень скоро английский командир сообразит, куда он направился, и организует погоню. С другой стороны, в этой отдаленной части королевства настоящих дорог не было, и привычный к такой местности человек, будучи пешим, имел преимущество перед конными чужаками.

Сбежав из-под стражи во второй половине дня, он, ориентируясь по звездам, шел всю ночь и добрался до побережья на рассвете.

– Понимаешь, я знал, где лежбище тюленей, это место хорошо известно Маккензи, и мне даже довелось побывать там до этого, с Дугалом.

Прилив был высоким, и тюлени по большей части находились в воде, охотились за крабами и рыбой среди плавающих водорослей, но темные пятна их помета и очертания некоторых, видимо отлынивающих от охоты, бездельников выделяли среди прочих три островка, расположенных рядком у горловины маленькой бухты, охраняемой скалистым мысом.

Как понял Джейми из слов Дункана, клад находился на третьем острове, самом удаленном, то есть почти в миле от берега. Проплыть такое расстояние – не пустяк даже для самого крепкого мужчины, а его силы были подорваны тяжелым тюремным трудом, не говоря уже о том, что в дороге он устал и изголодался. Неудивительно, что на вершине утеса Джейми размышлял о том, стоит ли это сокровище – если оно там вообще имеется – того, чтобы рисковать из-за него жизнью.

– Скала была вся расколота и разрушена. Когда я подошел слишком близко к краю, осколки выпадали прямо из-под моих ног, плюхаясь с обрыва в воду. Я не представлял себе, каким образом я сумею спуститься к воде, не говоря уже о том, чтобы добраться до островка. Но потом я вспомнил, что говорил Дункан о башне Элен, – рассказывал Джейми.

Его взгляд был сосредоточен сейчас на том далеком берегу, где обломки крошащейся скалы рушились в пенящиеся волны.

«Башня» была там, маленький гранитный шпиль, который торчал не более чем в пяти футах от острия мыса. Но ниже этого шпиля, в камнях, находилась расщелина, узкая, но тянувшаяся на все восемьдесят футов от вершины утеса до его подножия, что давало возможность подняться и спуститься. Задача была нелегкой, но для решительного и целеустремленного человека осуществимой.

От основания башенки Элен до третьего островка – более четверти мили колыхавшейся зеленой воды. Раздевшись, он перекрестился и, поручив душу попечению своей преставившейся матери, нырнул в волны.

Продвижение было медленным и трудным, порой волны захлестывали его с головой и он задыхался. Вообще-то Шотландия край приморский, но Джейми вырос в глубине суши и плавать ему доводилось в спокойных водах озер да речушек, где водилась форель.

Здесь же пловец столкнулся с морскими волнами – они плескали в лицо соленой водой, сбивая дыхание. Ему казалось, что он плывет уже не один час, а выпрыгивая с усилием из воды и озираясь, он видел все тот же утес, с которого спустился, только почему-то не позади, а справа.

– Короче говоря, – со вздохом сказал Джейми, – по всему выходило, что вместе с приливом придет конец и мне. По той простой причине, что плавания в обратную сторону мне нипочем не выдержать. Два дня у меня не было ни крошки во рту, и сил уже не оставалось.

Поняв это, Джейми перестал грести, а просто лег на спину, отдавшись на волю волн, и стал воскрешать в кружившейся от напряжения голове слова старой кельтской молитвы о спасении утопающих.

Он умолк и молчал довольно долго. Я даже подумала, может быть, что-то не так. Но наконец Джейми вздохнул и смущенно заговорил:

– Ты подумаешь, что я рехнулся, англичаночка. Я никому об этом не рассказывал – даже Дженни. Но представь себе, прямо посреди молитвы я услышал матушкин голос. – Он неуверенно пожал плечами. – Может быть, все дело в том, что я думал о ней, когда покидал берег. И все же…

Он умолк, а я коснулась его лица и тихо спросила:

– Что она сказала?

– Она сказала: «Иди ко мне, Джейми, мой мальчик».

Он сделал глубокий вдох и медленно выпустил воздух.

– Я слышал ее совершенно ясно, но ничего не видел, там никого не было, даже тюленей. Мне даже подумалось, что она обращается ко мне с небес и зовет туда, а усталость была такая, что смерть уже не пугала, но я собрался с силами и погреб в ту сторону, откуда донесся ее голос. Решил для себя: вот сделаю десять гребков и остановлюсь, чтобы отдохнуть. Или утонуть.

Но на восьмом гребке его подхватило течение.

– Впечатление было такое, будто кто-то поддержал меня, – пояснил Джейми, и в его голосе даже сейчас слышалось удивление. – Вода, и подо мной, и вокруг, стала чуть теплее, и она несла меня в нужном направлении. Сама несла, мне только и нужно было, что держать голову над поверхностью.

Сильное течение, вившееся между мысом и островами, вынесло его к третьему островку. Всего несколько гребков – и он оказался на суше.

Остров представлял собой гранитную скалу, потрескавшуюся, как все древние скалы Шотландии, заляпанную водорослями и тюленьим пометом, но Джейми был так же благодарен судьбе, как потерпевший кораблекрушение моряк, попавший на дивный тропический остров с пальмами и белоснежными песчаными пляжами. Правда, выбравшись на сушу, он растянулся на камнях и бог знает сколько времени лежал в полудреме, приходя в себя.

– Потом мне шибануло в нос жутким запахом дохлой рыбы, и надо мной что-то нависло. Я мигом поднялся на колени и увидел здоровенного тюленя-самца, мокрого и лоснящегося. Его черные глаза таращились на меня в упор с расстояния не более ярда.

Не будучи ни рыбаком, ни моряком, Джейми, однако, слышал рассказы бывалых людей и знал, что самцы тюленей могут быть опасны, особенно когда защищают от вторжения свои лежбища. Глядя на открытую пасть, полную острых крючковатых зубов, и валики плотного жира, опоясывавшие огромное тело, Джейми не мог не признать правдивость этих матросских баек.

– Этот зверюга весил более двадцати стоунов, англичаночка, – сказал он. – Если у него и не было намерения сорвать плоть с моих костей, ему все равно ничего не стоило одним толчком сбросить меня в море, подмять под себя и утопить.

– Но он этого не сделал, – заметила я. – Что случилось?

Он рассмеялся.

– Наверное, я настолько ошалел от усталости, что не нашел ничего лучше, как сказать: «Все хорошо, это я».

– Здорово! И что ответил тюлень?

Джейми пожал плечами.

– Он присмотрелся ко мне – ты знаешь, у тюленей взгляд почти немигающий, а когда кто-то долго смотрит на тебя немигающим взглядом, это чертовски нервирует, – вроде как хмыкнул и соскользнул со скалы в воду.

Оставшись единственным обитателем крохотного островка, Джейми некоторое время сидел, ничего не соображая, а восстановив силы и мыслительные способности, начал методично обшаривать расщелины. Остров был невелик, но ему не сразу удалось найти щель в камне, которая вела в широкую полость, расположенную на фут ниже скальной поверхности. Она находилась в центре островка, и если затапливалась, то разве что в самые сильные шторма. Во всяком случае, песок, устилавший дно каверны, был сухим.

– Ну, не томи меня, – сказала я, ткнув его в живот, – там было французское золото?

– И было и не было, англичаночка, – ответил он. – Я ведь и вправду раскатал губу на золото Людовика, которого, по слухам, было на тридцать тысяч фунтов. Можешь себе представить, сколько места заняла бы такая уйма монет? Но нет, в этой каверне я нашел только шкатулку менее фута длиной да маленький кожаный кошель. Правда, в шкатулке действительно было золото и серебро тоже.

Да, самое настоящее. В деревянной шкатулке находилось двести пять монет, золотых и серебряных, некоторые в таком прекрасном состоянии, словно их только что отчеканили, другие же были затерты до невозможности разобрать изображение.

– Древние монеты, англичаночка.

– Древние? Что ты имеешь в виду? Очень старые?

– Греческие, саксонские и римские. Действительно очень старые.

Мы лежали молча, глядя друг на друга в сумрачном свете.

– Невероятно, – сказала я наконец. – Это, спору нет, сокровище, но не…

– Но явно не то, которое мог бы послать на содержание армии Людовик, – закончил за меня Джейми. – Нет, этот клад не имел отношения ни к королю Франции, ни к его министрам.

– А как насчет мешочка? – спросила я. – Что было в найденном тобой кошельке?

– Камни, англичаночка. Драгоценные камни. Бриллианты, жемчуга, изумруды и сапфиры. Немного, но прекрасно ограненные и довольно крупные.

Джейми улыбнулся несколько мрачновато.

Итак, он сидел на камне под тусклым серым небом и вертел в руках монеты и драгоценные камни, пребывая в растерянности. Через некоторое время ему показалось, что за ним следят. Он поднял глаза и увидел, что окружен любопытными тюленями. Начался отлив, самки вернулись с рыбалки, и двадцать пар круглых черных глаз настороженно разглядывали его. Огромный черный самец, осмелевший в присутствии своего гарема, тоже вернулся. Он громко лаял, угрожающе мотал головой и наступал на Джейми. С каждым разом его скользившая на ластах по мокрым камням трехсотфунтовая туша оказывалась все ближе.

– Тогда я решил, что лучше всего мне убраться, – сказал Джейми. – В конце концов, я нашел то, за чем пришел, и что мне тут было еще делать? Шкатулку и кошель я положил туда, где они лежали: возможности отнести их на берег у меня не было, да хоть бы и была, что с того? Поэтому я положил их обратно и ползком спустился в воду, стуча зубами от холода.

Несколько гребков – и течение подхватило его и понесло к суше. Как и большинство такого рода прибрежных водоворотов, оно было круговым и довольно скоро вынесло пловца к подножию утеса, где он выбрался на берег, оделся и заснул в гнезде из сухих водорослей.

Он умолк, и я увидела, что он смотрит сквозь меня.

– Я проснулся на рассвете, – тихо продолжил Джейми. – Поверь, англичаночка, я видел немало рассветов, но такой увидел впервые. Я чувствовал вращение земли, а мое дыхание смешивалось с дыханием ветра. Казалось, что у меня не было ни кожи, ни костей: все заменил пребывавший прямо во мне свет восходящего солнца.

Его взгляд перестал блуждать в пространстве и вернулся ко мне.

– Потом солнце поднялось еще выше, – сказал он уже обыденным тоном, – и когда оно согрело меня достаточно, чтобы я мог встать, я поднялся и направился в глубь суши, в сторону дороги, чтобы встретиться с англичанами.

– Но почему ты вернулся? Ты был свободен! У тебя были деньги и…

– И на что бы я потратил эти деньги, англичаночка? – спросил он. – Зашел бы в пастушью хижину и предложил хозяину золотой динарий или маленький изумруд?

Видя мое негодование, Джейми улыбнулся и покачал головой.

– Нет, – сказал он мягко. – Мне ничего не оставалось, кроме как вернуться обратно. Да, конечно, какое-то время я мог бы скрываться в вереске, пусть даже полуголый и умирающий с голоду, но они бы неустанно охотились за мной, англичаночка. Для них я был не просто беглым преступником, а человеком, который мог проникнуть в тайну французского золота. Да они перевернули бы вверх дном каждую хижину в окрестностях Ардсмура, думая, что я могу найти там прибежище. А уж если англичане выходят на охоту, то держись, – добавил он угрюмо. – Ты видела обшивку в передней?

Да, я заметила эту дубовую панель, покореженную и выщербленную тяжелыми ударами.

– Мы оставили ее такой на память, – сказал он. – Чтобы показывать детям и рассказывать им, каковы англичане.

Подавляемая ненависть в его голосе поразила меня до глубины души, но, по правде сказать, зная о «подвигах» английской армии в горной Шотландии, возразить было нечего. Поэтому я промолчала, а Джейми продолжил:

– Так вот, англичаночка, мне вовсе не хотелось привлекать к жителям окрестностей Ардсмура подобное внимание. – Его рука сжала мою, и едва заметная улыбка тронула губы. – К тому же если бы меня не поймали, охота, скорее всего, снова добралась бы до Лаллиброха. И если я не хотел подвергать опасности жителей Ардсмура, то уж тем более должен был подумать о своих близких. Кроме того…

Джейми умолк, по-видимому пытаясь найти нужные слова.

– Я вынужден был вернуться в тюрьму, – произнес он медленно. – Ради людей, если не ради чего другого.

– Ради заключенных? – удивилась я. – Что, там сидел кто-то из Лаллиброха?

Он покачал головой. Маленькая вертикальная морщинка, которая появлялась между бровями, когда он задумывался, была видна даже при свете звезд.

– Нет. Там были люди со всей горной Шотландии, почти из всех кланов. Всего по несколько человек из каждого клана, зачастую всякая шушера. Но они тем более нуждались в вожде.

– И ты стал для них этим вождем? – спросила я, сдерживая желание разгладить эту морщинку пальцами.

– За неимением лучшего, – ответил Джейми с легкой улыбкой.

Он, привыкший мыслить себя одним целым с семьей и арендаторами, которые поддерживали его на протяжении семи лет, оказался оторванным от них, столкнулся вместо этого с одиночеством и безнадежностью, убивающими человека даже вернее, чем грязь, сырость и холод тюрьмы.

Но, оказавшись в такой ситуации, он не только не пал духом сам, но и сделался примером и опорой для других, превратил разномастный сброд уцелевших после Куллодена в сплоченную группу, какой этим людям нужно было стать, чтобы выжить в Ардсмуре. Где уговорами, а где, если требовалось, и силой он подвигнул их к тому, чтобы забыть клановые раздоры. Они объединились, и он стал их вождем.

– Они стали моим кланом, – тихо сказал Джейми. – И они помогли мне выжить.

Но потом их отправили на подневольные работы в заморские земли. И он не сумел спасти их.

– Ты сделал для них все, что мог. Но теперь это позади, – прошептала я.

Мы долго лежали в объятиях друг друга, прислушиваясь к негромким звукам дома. В отличие от вечной суеты борделя тихие скрипы и вздохи говорили о спокойствии, домашнем уюте и безопасности. В первый раз мы по-настоящему остались наедине, когда нам ничего не грозило и ничто не отвлекало нас друг от друга.

Теперь у нас было время. Время, чтобы рассказать остальную часть истории о золоте, узнать, что он с ним сделал, выяснить, что случилось с заключенными Ардсмура, поразмыслить о сожжении печатной мастерской, об одноглазом моряке юного Айена, о встрече с таможенниками его величества на берегу у Арброута и решить, что делать дальше. Но поскольку время было, не было никакой нужды говорить обо всем этом прямо сейчас.

Последний брикет торфа развалился в очаге на шипящие красные комья. Я придвинулась поближе к Джейми, уткнулась лицом в его шею. От него пахло травой, по́том и чуть-чуть бренди.

Откликаясь на мое движение, он переместился так, что наши обнаженные тела соприкоснулись по всей длине.

– Что, опять? – удивленно пробормотала я. – Люди в твоем возрасте не должны делать это так часто.

Он мягко куснул меня за мочку уха.

– Но ведь ты тоже делаешь это, англичаночка. А ты старше меня.

– Это другое дело, – сказала я, тихо охнув, когда он неожиданно взгромоздился на меня и его плечи загородили звездный свет в окошке. – Я женщина.

– Не будь ты женщиной, англичаночка, – заявил он, принимаясь за дело, – я бы ничего подобного и не затевал. А сейчас помолчи.

Я проснулась на рассвете под скрип тершегося об окно розового куста и приглушенный стук и звяканье, доносившиеся снизу, где на кухне готовился завтрак. Осторожно, чтобы не разбудить Джейми, я выбралась из кровати и, с дрожью ступая по ледяным половицам, потянулась за первым подвернувшимся под руку одеянием.

Закутавшись в рубашку Джейми, я опустилась на колени перед очагом и принялась за нелегкое дело разведения огня, сожалея о том, что не додумалась включить в список захваченных с собой нужных мелочей безопасные спички. Конечно, сухие щепки занимаются и от искр, высекаемых кресалом из кремня, только вот, как правило, не с первой попытки. И не со второй. И не…

Где-то на двенадцатой попытке мое упорство было-таки вознаграждено: комок пакли, служивший мне вместо трута, чуть задымился и появился крохотный, но быстро разгоравшийся огонек. Быстро, но осторожно я сунула паклю в шалашик из прутиков и щепочек, сооруженный загодя, чтобы порыв холодного ветра не задул огонь.

Накануне я оставила окно приоткрытым, чтобы не задохнуться от дыма: торфяные лепешки горели жарко, но тускло и отчаянно дымили, свидетельством чему были закопченные балки над головой. И даже сейчас, несмотря на холод, я думала, что свежий воздух нам не повредит, по крайней мере пока я как следует не разожгу огонь.

Оконное стекло по краям прихватило легким морозцем – зима была не за горами. Воздух был такой свежий и морозный, что я, прежде чем закрыть окно, сделала несколько жадных глотков, вдыхая запахи прошлогодней листвы, высушенных яблок, холодной земли и влажной, сочной травы. Вид снаружи поражал своей графической четкостью: каменные стены и темные сосны, словно начерченные пером на фоне серого облачного утра.

Потом мое внимание привлекло движение на вершине холма, где проходила разбитая дорога на деревушку Брох-Мордха. Один за другим три маленьких горных пони поднялись на гребень холма и начали спускаться по склону к усадьбе.

Наездники были слишком далеко, и я не могла разглядеть их лиц, зато по раздувавшимся юбкам сразу поняла, что все три верховых – женщины. Может быть, это девушки Мэгги, Китти и Джанет, возвращавшиеся из дома Джейми-младшего. Мой Джейми будет рад их увидеть.

Я решила, что, пока часть утра еще остается в нашем распоряжении, по-настоящему отогреться можно только под одеялом. Закрыв окно, я достала из корзины несколько торфяных кирпичиков, подбросила их в очаг, чтобы дать пищу разгоревшемуся огню, сбросила рубашку и скользнула в восхитительное тепло нагретой постели.

Джейми, ощутив холодок моего тела, перекатился ко мне, сонно потерся лицом о мое плечо и пробормотал:

– Хорошо спала, англичаночка?

– Лучше не бывает, – заверила я, коварно прислоняя свой замерзший зад к его теплым бедрам. – А ты?

– Ммм. – Он ответил блаженным стоном, стиснув меня в объятиях. – Мне снились дьявольские сны.

– Какие именно?

– Главным образом голые женщины, – проурчал он и легонько укусил меня за плечо. – А еще еда.

У него заурчало в животе – естественный отклик на доносившийся из кухни запах выпечки и жареного бекона.

– Смотри не перепутай одно с другим, – предостерегла я, отдергивая плечо за пределы досягаемости его зубов.

– Не бойся. Я пока еще в состоянии отличить нежную пухленькую девицу от соленой ветчины. Хотя, спору нет, определенное сходство тут налицо.

Он схватил мои ягодицы обеими руками и стиснул, отчего я вскрикнула и ударила его пятками по голеням.

– Зверюга!

– Ага, значит, зверюга? – рассмеялся Джейми. – Ну что ж, так тому и быть.

Зарычав, он нырнул под одеяло и принялся пощипывать и покусывать внутреннюю поверхность моих бедер, игнорируя мой писк и попытки побить его по спине и плечам.

В процессе этой возни одеяло сползло на пол, открыв взору копну рыжих волос поверх моих бедер.

– Возможно, разница еще меньше, чем мне казалось, – сообщил Джейми, высунув голову, чтобы набрать воздуха. – Я тут попробовал: ты и точно на вкус солоноватая. Что ты…

Его прервал неожиданный стук двери. Она резко распахнулась, ударилась о стену, а когда мы, встрепенувшись, обернулись, то обнаружили на пороге юную незнакомую мне девушку пятнадцати-шестнадцати лет с длинными светлыми волосами и большими голубыми глазами. Глаза эти, расширенные от потрясения и ужаса, смотрели прямо на меня. Ее взгляд медленно переместился с моих спутанных волос на обнаженную грудь и вниз по голому телу, пока не наткнулся на Джейми, который лежал распростертый между моими бедрами, побледневший и потрясенный не меньше ее.

– Папа! – воскликнула она с глубочайшим возмущением. – Кто эта женщина?

Глава 34

Папа

– Папа? – растерянно повторила я за ней. – Папа?!

Когда дверь открылась, Джейми обратился в камень.

Теперь он рывком выпрямился, схватил упавшее одеяло, убрал с лица беспорядочно разметавшиеся волосы и сердито взглянул на девушку.

– Какого дьявола ты тут делаешь? – проревел он.

Рыжебородый, обнаженный и хриплый от ярости, Джейми представлял собой внушительное зрелище, и девушка на миг растерялась и отпрянула, но тут же совладала с собой, вздернула подбородок и ответила ему таким же сердитым взглядом.

– Я здесь с мамой!

Пожалуй, она не добилась бы большего эффекта и пальнув Джейми прямиком в сердце. Он содрогнулся, и вся краска напрочь сошла с его лица.

Правда, в следующий миг, когда на деревянной лестнице зазвучали быстрые шаги, он вновь покраснел. Джейми соскочил с постели, поспешно бросив одеяло в мою сторону, и схватил свои штаны. Он едва успел их натянуть, когда в комнату стремительно влетела еще одна женщина. Она резко остановилась, словно наткнувшись на прозрачную стену, и уставилась расширенными глазами на кровать.

– Это правда! – вскричала женщина и повернулась к Джейми, вцепившись в полы своего плаща. – Это правда! Это та самая англичанка, ведьма! Как ты мог так поступить со мной, Джейми Фрэзер?

– Успокойся, Лаогера! – отрезал он. – Я пока еще ничего не сделал!

Я села, прислонилась к стене, закуталась в одеяло и уставилась на них. Я узнала ее, только когда он назвал ее имя. Двадцать с лишним лет назад Лаогера Маккензи была стройной шестнадцатилетней девушкой с кожей как розовые лепестки и волосами лунного цвета, пылавшей яростной – и безответной – страстью к Джейми Фрэзеру. Очевидно, с тех пор кое-что изменилось.

Ей было около сорока, и она утратила стройность, значительно округлившись. Кожа все еще оставалась нежной, но увяла и растянулась на пухлых, а сейчас еще и раскрасневшихся от ярости щеках. Пряди пепельных волос выбивались из-под ее респектабельного белого чепца. Правда, бледно-голубые глаза остались теми же и снова взирали на меня с той же ненавистью, которую я видела в них когда-то давно.

– Он мой! – прошипела она и топнула ногой. – Убирайся обратно в ад, откуда ты явилась, и оставь его мне! Убирайся, я сказала!

Поскольку я не выказала намерения последовать ее указаниям, она огляделась по сторонам, очевидно, в поисках оружия и, сочтя таковым кувшин с голубой полоской, схватила его и размахнулась, чтобы запустить им в меня. Но тут Джейми ловко выхватил сей метательный снаряд из ее руки, поставил на место и схватил ее за плечо так сильно, что она пискнула.

Он повернулся к ней и бесцеремонно толкнул к двери.

– Спускайся вниз. Я поговорю с тобой потом, Лаогера.

– Ты поговоришь со мной? Поговоришь со мной! – воскликнула она и с искаженным от ярости лицом вцепилась ногтями в его лицо и расцарапала щеку от глаза до подбородка.

Джейми зарычал, схватил ее за запястье, подтащил к двери, вытолкал в коридор, захлопнул за ней дверь и повернул ключ.

Когда он снова повернулся ко мне, я сидела на краешке кровати и дрожащими руками натягивала чулки.

– Я могу объяснить тебе это, Клэр, – сказал он.

– Я т-так н-не думаю, – отозвалась я.

Губы мои, как, впрочем, и все остальное, онемели, слова выговаривались с трудом. Не поднимая глаз, я пыталась – и тщетно – приладить подвязки.

– Послушай меня! – взревел он и обрушил кулак на стол с такой силой, что я подскочила, вскинула голову и увидела, что он навис надо мной.

С растрепанной рыжей гривой, небритым подбородком, обнаженной грудью и расцарапанной физиономией он выглядел как совершающий разорительный набег викинг. Впрочем, я тут же отвернулась и принялась рыться в простынях, ища свою сорочку.

В дверь с той стороны начали барабанить, а когда эта суматоха привлекла внимание обитателей дома, к стуку добавились еще и крики.

– Ты лучше ступай и объясни все это своей дочери, – гневно предложила я.

– Она не моя дочь!

– Вот как? – Я просунула голову в ворот сорочки и уставилась на него. – И ты, как я полагаю, не женат на Лаогере?

– Я женат на тебе, черт возьми! – взревел он, снова ударив кулаком по столу.

– А мне так не кажется!

Неожиданно я снова почувствовала, что в комнате очень холодно. Мои негнущиеся пальцы не могли справиться с завязками корсета, так что в конце концов я отбросила его в сторону и встала, чтобы надеть платье. Но оно находилось по другую сторону комнаты, позади Джейми.

– Мне нужно мое платье.

– Ты никуда не уйдешь, англичаночка. Пока не…

– Не называй меня так! – воскликнула я, удивив нас обоих.

Он воззрился на меня, потом кивнул.

– Ладно, – тихо ответил Джейми, взглянул на сотрясающуюся от стука дверь, сделал глубокий вдох и выпрямился, расправив плечи. – Я пойду и все улажу. Потом мы поговорим, мы вдвоем. Оставайся здесь, англ… Клэр.

Джейми схватил рубашку, натянул ее через голову, отворил дверь и, выйдя в неожиданно притихший коридор, закрыл ее за собой.

Мне удалось-таки взять платье, но на этом я сломалась и плюхнулась на постель, дрожа и комкая зеленую шерстяную ткань, лежащую у меня на коленях.

Переварить все случившееся у меня никак не получалось, все мысли вращались вокруг одного основного факта: Джейми женат! Женат на Лаогере. У него есть семья. И при этом он пускал слезу по Брианне!

– О Бри! – произнесла я вслух. – О господи, Бри!

И тут меня прорвало: я разрыдалась и от потрясения, и от тоски по Брианне. С логикой тут было плоховато, но мне все это виделось предательством по отношению к ней, ко мне… И даже к Лаогере.

Впрочем, одной только мысли о Лаогере хватило, чтобы потрясение и растерянность мигом обернулись яростью. От злости я принялась энергично вытирать слезы колючей зеленой шерстью.

Будь он проклят! Как он смел? Ладно, сама женитьба: я была готова – хотя и боялась этого – к тому, что, считая меня умершей, он свяжет себя новыми узами. Но одно дело – просто жениться, а другое – на этой женщине, этой злобной, подлой маленькой стерве, пытавшейся убить меня в замке Леох… Правда, он, скорее всего, этого не знал, тут же подсказал мне еле слышный голос рассудка.

– Что ж, ему следовало это знать! – заявила я вслух, споря сама с собой.

Да чтоб ему в ад провалиться, если он вообще мог с ней спутаться!

Горючие слезы, ручейки обиды и злости, струились по моему лицу, заодно текло и из носа. Я потянулась за носовым платком, не нашла его и в отчаянии высморкалась в уголок простыни.

Она пахла Джейми. Хуже того, от нее пахло нами обоими: на ней сохранился слабый запах нашего наслаждения. Да что там простыня: на внутренней стороне моего бедра остался след его укуса, там даже покалывало. Вне себя от злости, я изо всех сил хлопнула по этому месту ладонью, чтобы ничего не чувствовать.

– Лжец! – воскликнула я и, схватив кувшин, которым порывалась запустить в меня Лаогера, швырнула его в дверь. Он со стуком ударился о косяк и разлетелся на мелкие осколки.

Я стояла посреди комнаты, прислушиваясь. Было тихо. Снизу не доносилось ни звука, никто не спешил выяснить, что тут за грохот. Ну конечно, им не до меня! Все только и думают, как успокоить свою драгоценную Лаогеру.

Интересно, они жили здесь, в Лаллиброхе? Я вспомнила, как Джейми отвел Фергюса в сторонку и послал его вперед, скорее всего для того, чтобы предупредить Айена и Дженни о нашем прибытии. И вероятно, чтобы спрятать Лаогеру к моему приезду.

Бога ради, а Айен с Дженни, они-то что обо всем этом думали? Не могли же они не знать о Лаогере! И тем не менее приняли меня вчера вечером как ни в чем не бывало. Но если Лаогеру отослали, почему она вернулась? Черт, от одной этой мысли у меня началась пульсирующая боль в висках.

Однако выходка с кувшином дала моему гневу некоторую разрядку, пальцы перестали дрожать, и я смогла, отшвырнув пинком в угол чертов корсет, натянуть через голову зеленое платье.

Нужно отсюда убираться. Это была единственная более или менее связная мысль, появившаяся в моей голове, и я уцепилась за нее. Убираться. Невозможно оставаться в одном доме с Лаогерой и ее детьми. Кстати, сколько их? В конце концов, они принадлежат к этому миру, а я нет.

На сей раз мне удалось справиться с подвязками и шнуровкой лифа, застегнуть все бесчисленные крючки, а также найти туфли. Одна оказалась под умывальником, другая – рядом с массивным дубовым шкафом: я небрежно разбросала их накануне, стремясь поскорее забраться в манящую постель и оказаться в теплых объятиях Джейми.

Я поежилась. Огонь снова догорел, из окна тянуло холодом. Я почувствовала, что продрогла до костей.

Некоторое время ушло на напрасные поиски плаща, оставленного мной, как вспомнилось потом, внизу, в гостиной. Будучи слишком раздражена, чтобы искать невесть куда завалившийся гребень, я принялась приводить волосы в порядок пальцами, и мои кудри, наэлектризованные при надевании шерстяного платья, затрещали. Отдельные пряди пристали к лицу, и я раздраженно их отбросила.

Ну вот, готова. Во всяком случае, насколько это возможно. Я задержалась для того, чтобы последний раз оглядеться по сторонам, и тут услышала шаги по лестнице.

Не быстрые и легкие, как до того, а тяжелые и медленные. Я сразу поняла, что это Джейми и что он не горит желанием видеть меня.

Прекрасно. Я тоже не хотела его видеть. Лучше уйти сразу, без разговоров. Да и о чем тут разговаривать?

Когда дверь отворилась, я попятилась и продолжала отступать, не осознавая этого, пока не ударилась ногами о кровать и, потеряв равновесие, села. Джейми остановился на пороге, глядя на меня сверху вниз.

Он побрился. Это было первое, что я заметила. Подобно Айену-младшему днем раньше, он наспех побрился, зачесал волосы назад и привел себя в порядок перед неприятным разговором. Видимо, эти мысли нашли отражение на моем лице, потому что Джейми едва заметно улыбнулся, потер свежевыбритый подбородок и спросил:

– Как думаешь, это поможет?

Я облизала сухие губы, но не ответила. Джейми вздохнул и ответил сам:

– Наверное, нет.

Он вошел в комнату, закрыл дверь, неловко постоял и двинулся к кровати, протянув ко мне руку.

– Клэр…

– Не прикасайся ко мне!

Я вскочила на ноги и постаралась обогнуть его, чтобы пройти к двери. Руку Джейми опустил, но, шагнув, встал передо мной, загородив мне дорогу.

– Неужели ты не позволишь мне объяснить, Клэр?

– Сдается мне, что объяснения запоздали, – произнесла я, стараясь, чтобы мои слова прозвучали холодно и презрительно.

К сожалению, мой голос дрогнул.

Джейми захлопнул позади себя дверь.

– Ты никогда раньше не была неразумной, – тихо сказал он.

– Не говори мне, какой я была раньше!

Слезы слишком близко подступили к глазам, и я закусила губу, чтобы не заплакать.

– Ладно.

Его лицо было очень бледным, отчего царапины, нанесенные Лаогерой, выделялись особенно отчетливо, тремя красными линиями.

– Я не хотел жить с ней, – сказал он. – Она и девочки живут в Балриггане, близ Брох-Мордхи.

Джейми пристально наблюдал за мной, но я ничего не сказала. Он слегка пожал плечами, поправляя рубашку, и продолжил:

– Наш брак был большой ошибкой.

– Ага, но чтобы понять, что это ошибка, тебе потребовалось некоторое время, достаточное, чтобы прижить двоих детей! – не сдержалась я.

Он плотно сжал губы.

– Девочки не мои. Лаогера была вдовой с двумя детьми, когда я на ней женился.

– Вот как?

Вообще-то особой разницы тут не было, но я все равно почувствовала облегчение: выходит, Брианна – единственный ребенок Джейми. Истинное дитя его сердца, даже если…

– Я давно живу отдельно от них, в Эдинбурге, а им только высылаю деньги, но…

– Тебе нет нужды мне рассказывать, – перебила я. – Можно подумать, будто это так важно. Пропусти меня, пожалуйста, я ухожу.

Густые рыжие брови взметнулись.

– Куда уходишь?

– Обратно. Прочь. Я не знаю. Пропусти меня!

– Ты никуда не уйдешь, – решительно сказал он.

– Ты не можешь остановить меня!

Он потянулся и схватил меня за руки.

– Могу, – сказал он.

Он и вправду мог: я яростно задергалась, но хватка у него была железной.

– Отпусти меня сейчас же!

– Нет, не отпущу!

Джейми хмуро взглянул на меня, и я вдруг поняла, что, несмотря на внешнее спокойствие, он расстроен так же сильно, как и я. Он с трудом сглотнул, пытаясь контролировать свой голос.

– Я не отпущу тебя, пока не объясню, почему…

– Да что там объяснять? – гневно заявила я. – Ты снова женился! Чего еще?

Краска залила его лицо. Кончики ушей покраснели – верный признак надвигающегося гнева.

– А разве ты жила как монахиня эти двадцать лет? – требовательно спросил он, слегка тряхнув меня.

– Нет! – бросила я ему в лицо, и он слегка вздрогнул. – Нет, черт тебя побери! И думаю, ты тоже не был монахом.

– Тогда… – начал он, но я слишком разозлилась, чтобы слушать дальше.

– Ты солгал мне!

– Я никогда тебе не лгал!

У него заходили желваки на щеках, как бывало, когда он злился по-настоящему.

– Ты лгал, мерзавец! Ты знаешь это! Отпусти!

Я пнула его по голени так сильно, что у меня онемели пальцы ног. Он охнул от боли, но не отпустил меня, а, наоборот, сжал еще крепче, отчего я вскрикнула.

– Я никогда не говорил тебе…

– Да, не говорил! Но все равно лгал! Ты дал мне понять, что не женат, что не было никого, что ты… что ты…

Я задыхалась от ярости, и мне через слово приходилось переводить дух.

– Ты должен был сказать мне, как только я вернулась! Почему не сказал?

Его хватка ослабла, и мне удалось вырваться. Он сделал шаг в мою сторону, его глаза сверкали от гнева, но я, ничуть не испугавшись, замахнулась кулаком и ударила его в грудь.

– Почему? – закричала я, ударяя его снова и снова. – Почему, почему, почему?

– Потому что я боялся!

Он схватил меня за запястья, швырнул на кровать и встал надо мной, сжав кулаки и тяжело дыша.

– Потому что я трус! Я не мог сказать тебе, потому что боялся, что ты бросишь меня. И пусть это не по-мужски, но я подумал, что мне этого не вынести!

– Не по-мужски? С двумя женами? Ха!

На миг мне показалось, что он даст мне пощечину – рука уже поднялась, – но потом он сжал открытую ладонь в кулак.

– По-мужски ли это – хотеть тебя так сильно, что ничто другое не имеет значения? Видеть тебя и знать, что я готов пожертвовать честью, семьей, самой жизнью, чтобы быть с тобой, хотя ты и оставила меня!

– И ты имеешь наглость говорить мне такие вещи? – От злости мой голос превратился в свистящий шепот. – Ты винишь меня?

Джейми замер, лишь грудь его бурно вздымалась, словно ему не хватало воздуха.

– Нет. Нет, я не могу винить тебя. – Он отвернулся и невидящим взглядом уставился в сторону. – Как это могло быть твоей виной? Ты хотела остаться со мной, умереть со мной.

– Да, вот такая я была дура! Ты отослал меня, ты заставил меня уйти! И теперь пытаешься меня в этом обвинить!

Он снова повернулся ко мне с почерневшими от отчаяния глазами.

– Я был вынужден отослать тебя! У меня не было другого выхода. Ради ребенка!

Его взгляд непроизвольно переместился на крючок, на котором висел его плащ с фотографиями Брианны в кармане. Джейми судорожно вздохнул и с видимым усилием взял себя в руки.

– Нет, – сказал он гораздо более спокойно. – Я не могу сожалеть об этом, невзирая на цену. Я бы отдал свою жизнь за нее и за тебя. Даже если бы это стоило мне сердца и души… – Опять прерывистый вздох и попытка совладать с эмоциями. – Нет, я не могу винить тебя за то, что ты ушла.

– Однако ты винишь меня за то, что я вернулась.

Джейми потряс головой, как будто чтобы прояснить мысли.

– Нет, господи! – Он так сжал обе мои руки, что кости хрустнули. – Ты понимаешь, каково это – двадцать лет жить без сердца? Жить получеловеком и приучать себя довольствоваться теми крохами, которые остались, заполняя трещины тем строительным раствором, который оказался под рукой?

– Понимаю ли? – эхом отозвалась я, пытаясь высвободиться, но без особого успеха. – Да, мерзавец, прекрасно понимаю! А ты думал, что я вернулась к Фрэнку и с тех пор жила счастливо?

Я пнула его изо всех сил. Он вздрогнул, но не выпустил меня.

– Порой я надеялся на это, – процедил Джейми сквозь зубы. – А порой я видел его с тобой, днем и ночью, лежащего рядом с тобой, пользующегося твоим телом, берущего твоего ребенка. Моего ребенка! И, господи, я готов был убить тебя за это!

Неожиданно он выпустил мои руки, развернулся и с силой ударил кулаком в стенку дубового шкафа, пробив дыру. Это был впечатляющий удар: мебель была очень прочной. Надо полагать, он основательно сбил костяшки, но без колебаний саданул по дубовым доскам другим кулаком, словно это было лицо Фрэнка. Или мое.

– Ага, вот, значит, что ты воображал, – холодно сказала я, когда он отступил, тяжело дыша. – Ну а мне и воображать не нужно: Лаогера сама ко мне заявилась.

– Мне нет дела до Лаогеры и никогда не было!

– Негодяй! – вырвалось у меня. – Значит, ты берешь в жены ненужную тебе женщину и готов избавиться от нее, как только…

– Заткнись! Придержи язык! – взревел Джейми, обрушивая удар на умывальник. Глаза его метали молнии. – Я чувствовал кое-что по отношению к ней. Да, может быть, я ветреный ловелас, но если бы ничего не чувствовал, был бы бессердечным зверем.

– Ты должен был сказать мне!

– А если бы сказал?

Он схватил меня за руку и рывком поставил перед собой, глаза в глаза.

– Ты бы развернулась и ушла, молча. А после того, как я снова увидел тебя, говорю тебе, я был готов даже на гораздо худшее, чем ложь, лишь бы только удержать тебя!

Он крепко прижал меня к себе и поцеловал долго и сильно. Мои колени обмякли, и я попыталась укрепить их, вызвав в памяти гневные глаза Лаогеры и визгливый звук ее голоса, эхом отдававшийся в моих ушах: «Он мой!»

– Это бессмысленно, – отрезала я и отстранилась.

Ярость была подобна опьянению, но отрезвление – черный, головокружительный водоворот – наступило быстро. У меня закружилась голова, и я с трудом сохранила равновесие.

– Ничего не соображаю. Я ухожу.

Нетвердым шагом я двинулась к двери, но Джейми схватил меня за талию и оттащил обратно.

Он развернул меня к себе и поцеловал снова, так сильно, что я ощутила во рту ртутный привкус крови. Это была не любовь, даже не желание, но слепая страсть, твердая решимость обладать мной. Он покончил с разговорами.

Я тоже.

Я откинулась назад и ударила его по лицу, причем не ладонью, а изогнутыми пальцами, чтобы как следует расцарапать физиономию.

Джейми отпрянул, но тут же схватил меня за волосы и снова впился в мои губы, не обращая внимания на все мои лихорадочные пинки и удары.

Он закусил мою нижнюю губу, а когда я, задыхаясь, открыла рот, всунул язык, крадя и дыхание, и слова.

После чего бросил меня на кровать, где часом раньше мы лежали и смеялись, и придавил меня всей тяжестью своего тела.

Он был очень возбужден.

Я тоже.

«Моя, – сказал он, не произнеся ни слова. – Моя!»

Я отбивалась от него с безграничной яростью и не без навыков, но мое тело вторило в ответ: «Твоя. И будь ты проклят за это!»

Я не почувствовала, как он сорвал мое платье, но почувствовала жар его тела на моей обнаженной груди сквозь тонкое полотно его рубашки, длинный, твердый мускул его бедра, напрягшийся, прижавшись к моему. Чтобы спустить штаны, ему пришлось выпустить мою руку, и я полоснула его ногтями – розовые отметины протянулись от уха до груди.

В своем безумии мы были готовы убить друг друга, подпитываемые яростью проведенных в разлуке лет: моей – за то, что он отослал меня, его – за то, что я ушла; моей – за Лаогеру, его – за Фрэнка.

– Мерзавка! – задыхаясь, шипел он. – Развратница!

– Будь ты проклят!

Я запустила руку в его длинные волосы и дернула изо всех сил. Мы скатились на пол, сцепившись, выкрикивая или выдыхая бессвязные слова и ругательства.

Я не слышала, как открылась дверь. Я ничего не слышала, хотя нас, должно быть, окликали, и не раз. Слепая и глухая, я не ощущала ничего, кроме Джейми, пока нас не окатили ледяной водой. Результат был как от удара электрическим током. Джейми замер. Вся краска сошла с его лица, бледная кожа обтянула кости.

Я лежала в ошеломлении. Капельки воды стекали с кончиков его волос на меня. Позади него я увидела Дженни. Ее лицо было таким же бледным, как у брата, в руках она держала пустую кастрюлю.

– Прекратите немедленно! – приказала она, гневно сверкая глазами. – Как ты мог, Джейми? Бесишься тут, громишь все, как дикий зверь, и плевать тебе, что тебя слышит весь дом!

Джейми неуклюже, словно медведь, сполз с меня. Дженни схватила одеяло с кровати и набросила его на меня.

Стоя на четвереньках, Джейми затряс головой, как собака, отчего во все стороны полетели брызги. Потом очень медленно поднялся на ноги и натянул порванные штаны.

– Тебе не стыдно? – воскликнула потрясенная Дженни.

Джейми стоял, глядя на нее так, будто никогда не видел такого существа, и пытался сообразить, кто она. Вода с мокрых волос капала на его обнаженную грудь.

– Да, – ответил он наконец довольно спокойно. – Стыдно.

Вид у него был ошалелый. Он закрыл глаза, содрогнулся всем телом, молча повернулся и вышел.

Глава 35

Бегство из Эдема

Дженни присела со мной на кровать, издавая всхлипывания, вызванные то ли сочувствием ко мне, то ли собственным потрясением. Я смутно различала маячившие в дверях фигуры, наверное слуг, но мне было не до них.

– Я найду тебе что-нибудь, чтобы одеться, – прошептала она, взбивая подушку и укладывая меня на нее. – И может быть, тебе стоит капельку выпить. Как ты?

– Где Джейми?

Дженни бросила на меня быстрый взгляд, в котором сочувствие мешалось с любопытством.

– Не бойся, я больше не пущу его к тебе, – решительно заявила она, но потом поджала губы и нахмурилась, подтыкая под меня одеяло. – Как он мог дойти до такого?

– Он не виноват, то есть сто раз виноват, но не в этом! – Я пробежала рукой по спутанным волосам, отражавшим мое смятение. – Я сама виновата не меньше, чем он. Это мы оба. Он… я…

Я уронила руку, не в силах что-либо объяснить. Наверное, со стороны я выглядела ужасно: поцарапанная, дрожащая, с опухшими, искусанными губами.

– Понятно, – только и сказала Дженни.

Она бросила на меня долгий оценивающий взгляд, и мне показалось, что ей и вправду все понятно. Говорить о недавних событиях не хотелось, и она почувствовала это, потому что некоторое время молчала, потом тихо отдала распоряжение кому-то в коридоре и походила по комнате, наводя порядок. Я заметила, как она замерла, увидев дырки в стенке шкафа, затем наклонилась и подняла большие осколки разбитого кувшина.

Когда она сложила их в тазик, внизу хлопнула дверь парадного входа. Дженни подошла к окну и отодвинула занавеску.

– Это Джейми, – сказала она, взглянув на меня и опустив занавеску. – На холм двинул. Когда у него проблемы, он каждый раз туда тащится. Или туда, или напивается с Айеном. Лучше уж на холм.

Я хмыкнула.

– Да, думаю, что у него на самом деле проблемы.

В коридоре прозвучали легкие шаги, и появилась Джанет, осторожно несшая поднос с печеньем, виски и водой. Вид у нее был напуганный.

– Ты… ты в порядке, тетя? – осторожно спросила она, поставив поднос.

– В порядке, – заверила я ее, сев прямо и взявшись за графин с виски.

Дженни окинула меня быстрым взглядом, погладила дочку по руке и повернулась к двери.

– Побудь с тетей, – велела она. – Я пойду поищу платье.

Джанет послушно кивнула и села на табурет возле кровати, наблюдая за мной.

Слегка перекусив, я почувствовала себя гораздо сильнее физически. Внутренне я совершенно онемела, последние события казались похожими на сон, только вот этот проклятый «сон» четко запечатлелся в сознании. Я могла припомнить все до мельчайших деталей: голубые воланы на платье дочери Лаогеры, крохотные лопнувшие сосудики на щеках самой Лаогеры, неровно обрезанный ноготь на безымянном пальце Джейми.

– Ты знаешь, где Лаогера? – спросила я Джанет.

Девочка смотрела вниз, разглядывая свои руки. Услышав мой вопрос, она подняла голову и заморгала.

– Конечно, тетя, – с готовностью ответила она. – Лаогера, Марсали и Джоан отправились обратно в Балригган, туда, где они живут. Дядя Джейми велел им уехать.

– Велел, значит, – без выражения произнесла я.

Джанет закусила губу, теребя руками фартук. Неожиданно она подняла на меня глаза.

– Тетя, я так сожалею!

Ее теплые, карие, как у отца, глаза быстро наполнялись слезами.

– Все в порядке, – сказала я, не имея ни малейшего представления о том, что она имела в виду, но стараясь ее успокоить.

– Но это же я! – выпалила она с совершенно несчастным видом, но твердой решимостью признаться. – Это я… я сказала Лаогере, что вы здесь. Потому она и явилась.

– О!

«Тогда понятно», – подумала я, допила виски и осторожно поставила стакан обратно на поднос.

– Я не думала… у меня и в мыслях не было устроить такой скандал, правда. Я не знала, что ты… что она…

– Все в порядке, – сказала я снова. – Одна из нас рано или поздно узнала бы обо всем. – Хотя это было уже не важно, я посмотрела на нее с некоторым любопытством. – Слушай, но зачем ты вообще рассказала ей об этом?

В это время на лестнице послышались шаги, и девушка, оглянувшись через плечо, наклонилась ко мне поближе.

– Мне велела мама, – прошептала она, встала и поспешно вышла из комнаты, разойдясь с матерью в дверях.

Расспрашивать Дженни я не стала. Она раздобыла мне платье из гардероба одной из старших дочерей и молча помогла одеться. Лишь уже обувшись и причесавшись, я обратилась к ней:

– Мне нужно уехать. Прямо сейчас.

Дженни не стала возражать. Она окинула меня взглядом, оценивая мое состояние, и кивнула. Темные ресницы прикрыли раскосые голубые глаза, так похожие на глаза ее брата.

– Я думаю, что это лучше всего, – тихо сказала она.

Поздним утром я покинула Лаллиброх, наверное, в последний раз. На поясе у меня висел кинжал для защиты, хотя маловероятно, чтобы он мне понадобился. Запаса еды и эля в седельных сумках должно было хватить на дорогу до каменного круга. Я подумывала забрать из плаща Джейми фотографии Брианны, но после минутного колебания оставила их. Она принадлежала ему навсегда, даже без меня.

Был холодный осенний день, серый рассвет обещал моросящий дождь, и это обещание уже начинало исполняться. Никого не было видно вблизи дома, когда Дженни вывела лошадь из конюшни и подержала уздечку, чтобы я могла сесть верхом.

Я надвинула капюшон плаща пониже и кивнула ей. В прошлый раз мы прощались со слезами и объятиями, как сестры. Теперь же она отпустила поводья и отступила назад, когда я разворачивала лошадь в сторону дороги.

– Бог в помощь! – услышала я за спиной ее напутствие.

Но не ответила и не оглянулась.

Я находилась в пути почти весь день, не разбирая, куда еду, обращая внимание только на общее направление и предоставив мерину самому выбирать себе дорогу через горные перевалы.

Лишь когда стало темнеть, я остановилась, стреножила коня, чтобы пощипал травку, прилегла, завернувшись в плащ, и почти сразу провалилась в сон: бодрствовать было страшно из-за неизбежных воспоминаний и мыслей. Беспамятство сна было единственным моим прибежищем: даже зная, что оно лишь временное и ничего не решает, я цеплялась за его серый покой до последней возможности.

Только голод вынудил меня на следующий день вернуться к действительности. На протяжении всего предыдущего дня я не делала привалов, чтобы перекусить, и утром двинулась дальше, не позавтракав, но к полудню желудок начал громко протестовать, так что мне поневоле пришлось остановиться в узкой долине близ журчащего ручейка и достать припасы, которые Дженни сунула мне в седельную сумку.

Там были овсяные лепешки, эль и несколько маленьких свежеиспеченных хлебцев, разрезанных пополам и начиненных овечьим сыром и домашними соленьями. Сэндвичи горной Шотландии, еда пастухов и воинов, характерные для Лаллиброха, как арахисовое масло для Бостона. То, что мои похождения заканчиваются одним из них, очень даже символично.

Я съела сэндвич, выпила бутылочку эля и снова запрыгнула в седло, направив лошадь на северо-восток. К сожалению, еда не только подкрепила тело, но и обострила чувства, и на смену отупению пришло отчаяние. Настроение мое, и с самого-то начала неважное, по мере того как я поднималась все выше и выше, падало все ниже и ниже.

Коню дорога была в охотку, а вот мне – нет. Во второй половине дня я почувствовала, что просто не в состоянии продолжать путь, свернула в рощицу, чтобы ни меня, ни коня не было видно с дороги, стреножила животное, а сама поплелась еще глубже в заросли, пока не набрела на разукрашенный зелеными пятнами мха ствол упавшей осины.

На него я и уселась, опершись локтями о колени и уронив голову на руки. У меня болели решительно все суставы. Не от напряжения предыдущего дня, не от усталости, не от долгой езды верхом. Просто от горя.

Важную часть моей жизни составляли рассудительность и самоограничение. Ценой некоторых усилий мне удалось освоить искусство врачевания, подразумевающее способность отдавать и заботиться, но я всегда останавливалась, не доходя до того опасного момента, где было бы отдано слишком много. Ради эффективности мне пришлось научиться отстраненности и неучастию.

Жизнь с Фрэнком научила меня уравновешенности, при которой привязанность и уважение не переходят незримой границы, отделяющей их от страсти. Конечно, Брианна была исключением. Любовь к ребенку вообще не может быть свободной; с первых признаков движения в чреве возникает привязанность столь мощная, сколь и безоглядная, неукротимая, как процесс самого рождения. Но при всей силе этого чувства оно всегда под контролем, ибо родитель несет ответственность за дитя, будучи защитником, охранителем и попечителем. Пусть родительская любовь и могучая страсть, но никогда не безответственная.

Всегда, всегда мне приходилось уравновешивать сострадание мудростью, любовь – рассудительностью, человечность – суровостью.

Только с Джейми я отдала все, что имела, рискнула всем. Я отбросила осторожность, рассудительность и мудрость, а также удобства и ограничения сделанной с таким трудом карьеры. Я не принесла ему ничего, кроме самой себя, была с ним никем, кроме самой себя, подарила ему душу и тело, дала ему увидеть себя обнаженной, доверилась ему, чтобы он познал меня целиком и потакал моим слабостям. Потому что когда-то он это делал.

Я боялась, что он не сможет этого снова. Или не захочет. А потом познала те немногие дни совершенной радости, полагая, что в одну реку можно войти дважды и былое может повториться. Я была вольна любить его и думать, что он любил с искренностью, под стать моей.

Горячие слезы текли по лицу и просачивались между пальцами. Я оплакивала Джейми и себя, какой я была с ним.

«Знаешь, – прошептал его голос, – что это значит, снова сказать “Я люблю тебя”, и сказать искренне?»

Я знала. И, сидя под соснами, уронив голову на руки, знала теперь и другое – что этого мне уже не дано.

Погруженная в печальные раздумья, я не услышала приближающихся шагов. И лишь когда поблизости хрустнула под ногой ветка, я, словно всполошившийся фазан, вскочила и развернулась на звук – с сердцем в пятках и кинжалом в руке.

Человек отпрянул от обнаженного клинка, явно перепугавшись не меньше меня.

– Какого черта ты тут делаешь? – требовательно спросила я, прижав свободную руку к груди.

Сердце стучало, будто литавра, и я была уверена, что побледнела, как и мой преследователь.

– Господи, тетя Клэр! Где ты научилась так орудовать ножом? Ты меня до смерти напугала.

Юный Айен провел ладонью по лбу.

– Ты тоже меня напугал, – заверила я его, пытаясь вернуть кинжал в ножны.

Эта операция оказалась слишком сложной для моих дрожащих рук. Колени подгибались, и я тяжело опустилась на ствол осины, положив нож на бедро.

– Повторяю, – сказала я, стараясь овладеть собой, – что ты здесь делаешь?

На самом деле ни что он здесь делает, ни почему заявился, не было для меня никаким секретом. Просто мне требовалось время, чтобы оправиться от испуга и обрести способность действовать уверенно.

Юный Айен закусил губу, огляделся по сторонам и по моему разрешающему кивку неловко присел на ствол рядом со мной.

– Меня послал дядя Джейми… – начал он, и дальше я слушать не стала.

Пусть у меня тряслись руки, пусть подгибались колени, но я встала, заткнула кинжал за пояс и отвернулась.

– Постой, тетя! Пожалуйста!

Он схватил меня за руку, но я вырвалась, отстранившись от него.

– Мне это не интересно, – сказала я, отбрасывая ногой листья папоротника. – Отправляйся домой, мальчик. Мне есть куда идти.

Во всяком случае, я на это надеялась.

– Но это не то, что ты думаешь! – Не в состоянии помешать мне уйти с прогалины, он последовал за мной, выкладывая на ходу свои доводы. – Ты нужна ему, тетя, правда нужна! Ты должна вернуться со мной!

Я подошла к лошади и нагнулась, чтобы расстреножить ее.

– Тетя Клэр! Неужели ты не выслушаешь меня?

Долговязый малый смотрел на меня поверх седла, стоя по другую сторону лошади, и был чертовски похож на своего отца. То же добродушное лицо, напряженное от беспокойства.

– Нет, – отрезала я, засунула конские путы в седельную сумку, вставила ногу в стремя и поднялась в седло, широко взмахнув юбками, включая нижнюю.

Увы, мое величественное отбытие оказалось существенно затруднено тем фактом, что Айен ухватил мерина под уздцы.

– Отпусти, – произнесла я тоном, не допускающим возражений.

– Нет, пока ты не выслушаешь меня, – твердо заявил он.

Лицо у него было хмурое, губы упрямо сжаты, карие глаза блестели. Я бросила на него сердитый взгляд. Пусть долговязый и тощий, он был жилистым, на отцовский манер, а стало быть, сильным. Особого выбора у меня не было: если я не хочу пустить коня вскачь и сбить мальца с ног, придется его выслушать.

Ну ладно, решила я. Черта лысого это поможет его дядюшке, но я, так и быть, выслушаю.

– Говори, – сказала я, призвав на помощь все свое терпение.

Он набрал воздуха, с опаской глядя на меня, выдохнул, да так, что затрепетали мягкие каштановые волосы над лбом, и, расправив плечи, заговорил.

– В общем, – начал он, растеряв всю уверенность. – Это… я… он…

Я тихо зарычала от раздражения.

– Вот что, приятель, начни сначала. Только не устраивай из этого песни и пляски, ладно?

Парнишка кивнул, сосредоточенно закусил верхнюю губу и начал:

– После того как ты уехала, а дядя Джейми вернулся, в доме поднялся такой тарарам – сущий ад.

– Наверняка так оно и было, – сказала я, но невольно почувствовала, как во мне просыпается любопытство, которое я попыталась скрыть, изобразив на лице полнейшее безразличие.

– Я никогда не видел дядю Джейми в такой ярости, – сказал Айен, внимательно глядя на мое лицо. – Да и маму тоже. Ох они и схлестнулись, просто жуть. Отец попытался утихомирить их, но они как будто и не слышали. Дядя Джейми назвал маму чертовкой, лезущей не в свое дело, и еще… множеством нехороших слов, – добавил он, покраснев.

– Ему не следовало сердиться на Дженни, – сказала я. – Она лишь пыталась помочь, я думаю.

Мне было неприятно сознавать, что причина всего этого раздора – я. Дженни была главной опорой Джейми еще с детства, с кончины их матери. Неужели не будет конца тому ущербу, который я причинила своим возвращением?

К моему удивлению, сын Дженни улыбнулся:

– Ну так ведь не он один знает крепкие словечки. Моя матушка не тот человек, который смиренно сносит оскорбления, сама знаешь. Так что дядюшке Джейми тоже изрядно досталось.

Вспоминая этот эпизод, Айен слегка вздрогнул.

– Я думал, они друг друга покалечат: матушка пошла на дядю Джейми с железной сковородкой, а он выхватил ее и выкинул в кухонное окно. Распугал кур во дворе, – добавил он с едва заметной ухмылкой.

– Поменьше о курах, мальчик, – сказала я, холодно глядя на него с высоты седла. – Давай выкладывай, мне пора в путь.

– Так вот, дядя Джейми сбил книжную полку в гостиной. Я не думаю, что он сделал это нарочно, – поспешно добавил Айен, – просто был взбешен и ничего перед собой не видел – и вышел в дверь. Отец высунул голову в окно и спросил, куда дядя направился, и он сказал, что будет искать тебя.

– Тогда почему же здесь ты, а не он?

Я слегка подалась вперед, не спуская глаз с его руки на поводьях: если его пальцы чуть ослабнут, мне, возможно, удастся выхватить поводья.

Юный Айен вздохнул.

– В общем, когда дядя Джейми выезжал на своей лошади, тетя… э-э… то есть его… – Он покраснел с совершенно несчастным видом. – Лаогера. Она… спустилась с холма и явилась в палисадник.

На этом месте я отбросила попытки притвориться, будто мне все равно.

– Что же случилось?

Он нахмурился.

– Произошло что-то ужасное, но я мало что слышал, тетя. Лаогера… она не умеет драться, как моя матушка и дядя Джейми. Она просто плачет да завывает. Матушка говорит «сопли распускает». Но вышло не совсем так.

– Ммфм, – промычала я. – А как?

Лаогера соскользнула со своего пони, схватила Джейми за ногу и, по словам Айена, стащила его с седла, после чего плюхнулась в лужу посреди двора, хватая Джейми за колени, и тут уж завыла в голос, как это у нее в обычае.

Лишенный возможности убежать, Джейми рывком поднял Лаогеру на ноги, перекинул ее через плечо и понес в дом и вверх по лестнице, не обращая внимания на перепуганные взгляды семьи и слуг.

– Отлично, – сказала я с трудом, потому что оказалось, что у меня стиснуты зубы, и пришлось приложить усилие, чтобы их разжать. – Значит, он послал тебя за мной, потому что слишком занят со своей женой? Мерзавец! Он думает, что может послать кого-то за мной, чтобы вернуть обратно, как шлюху, потому что у самого у него руки, видишь ли, заняты женой. Но ее ему мало, ему двоих подавай, да? Наглец, эгоист, распутник… шотландец! – выпалила я худшее, что пришло на ум.

Костяшки моей руки, вцепившейся в край седла, побелели, и я, уже не думая об учтивости, ухватилась за поводья.

– Пусти!

– Но, тетя Клэр, все не так!

– Что еще не так?

Отчаяние в голосе парнишки, пытавшегося что-то донести до меня, не могло не тронуть.

– Дядя Джейми остался не затем, чтобы ухаживать за Лаогерой!

– Тогда почему он послал тебя?

Айен сделал глубокий вдох, с новой силой ухватившись за мои поводья.

– Она выстрелила в него. Дядя послал меня за тобой, потому что он умирает.

– Если ты солгал мне, Айен Муррей, – повторила я в двенадцатый раз, – ты будешь жалеть об этом до конца своих дней, каковые будут недолгими!

Чтобы он услышал меня, мне пришлось повысить голос: поднявшийся ветер свистел в ушах, трепал мои волосы, плотно прижимал юбки к ногам. Сама погода прониклась драматизмом момента: огромные черные тучи наползли на горные перевалы, клубясь над утесами, словно морская пена, а отдаленный гром рокотал, как прибой, набегающий на плотный прибрежный песок.

Айен, которому ветер сбивал дыхание, лишь покачал наклоненной вперед головой. Он шел пешком, ведя обоих коней под уздцы по узкой коварной тропке на краю небольшого озерца. Я машинально бросила взгляд на свое запястье, но часов «Ролекс» там, увы, не было.

Тучи затягивали западную половину неба. Было трудно сказать, где находилось солнце, но верхний край мрачных, брюхатых облаков светился белой с золотистым оттенком каймой. Определить время по солнцу в таких условиях было затруднительно, но мне казалось, что сейчас еще не вечер.

Лаллиброх находился в нескольких часах езды; я сомневалась, что мы успеем добраться туда до наступления темноты. Следовало признаться, что, направляясь к Крэг-на-Дун, я не слишком спешила: чтобы добраться до лесочка, где меня настиг Айен-младший, мне потребовалось почти два дня, а вот ему на погоню – только один. Правда, он примерно представлял себе, куда я могу направиться, а поскольку сам подковал лошадь, на которой я ехала, то легко узнавал заметные на глинистых проплешинах среди вереска следы копыт.

Два дня с моего отъезда и один – или больше – на обратный путь. Значит, три дня с тех пор, как был подстрелен Джейми.

Подробностей от Айена удалось выведать не много: он свою задачу выполнил и в дальнейших разговорах смысла не видел, поскольку стремился как можно скорее вернуться в Лаллиброх.

Правда, он сказал, что Джейми ранен в левую руку, но пуля попала еще и в бок, что уже гораздо хуже. Когда парнишка уезжал, Джейми был в сознании, но у него начинался жар. В ответ же на вопросы о возможных последствиях шока, серьезности горячки или применявшихся способах лечения юный Айен только пожимал плечами.

Так что, может быть, Джейми умирает, а может быть, и нет. Это не тот довод, на который я могла бы купиться, как прекрасно понимал и сам Джейми. У меня даже мелькнула мысль, не мог ли он сам выстрелить в себя, сочтя это способом вынудить меня вернуться. Другие не годились: наш последний разговор наверняка оставил его в сомнении относительно перспективности попытки догнать меня и уговорить или вернуть силой.

Пошел дождь, мои ресницы и щеки сделались мокрыми, словно из-за слез. Миновав болотистый участок, юный Айен снова сел верхом, направляясь к последнему перевалу перед Лаллиброхом.

Да уж, Джейми хватило бы хитрости, чтобы придумать такой план, и, безусловно, смелости, чтобы его осуществить. С другой стороны, я никогда не знала за ним безрассудства. Он нередко смело шел на риск (тут мне пришло на ум, что, увы, одним из таких рискованных поступков была его женитьба на мне), но всегда учитывал возможную цену и был готов ее заплатить. Неужели он решил, что ради моего возвращения в Лаллиброх стоит рискнуть жизнью? Это казалось далеким от какой-либо логики, а логике Джейми Фрэзер был весьма привержен.

Я натянула капюшон плаща пониже, чтобы усиливавшийся ливень не попадал на лицо. Плечи и бедра Айена были темны от влаги, дождь стекал с опущенных полей его шляпы, но он сидел в седле прямо, не обращая внимания на непогоду со стойкостью истинного шотландца.

Ладно. Допустим, Джейми не стрелял в себя. Тогда стреляли ли в него вообще? Возможно, он просто сочинил эту историю и отправил своего племянника ко мне? Все, конечно, возможно, да только не тот из юного Айена актер, чтобы ему удалось так убедительно преподнести мне эту ложь.

Я пожала плечами, отчего спереди под плащ затек холодный ручеек, и стала настраивать себя на то, чтобы не гадать попусту, а дождаться приезда на место. Годы медицинской практики научили меня не поддаваться предчувствиям; каждый случай по-своему уникален, и такой же должна быть моя реакция. Правда, одно дело – профессиональная реакция, а другое – личные чувства, держать которые под контролем гораздо труднее.

Каждый раз, покидая Лаллиброх, я думала, что никогда туда не вернусь. И вот я снова здесь. Я уже дважды покидала Джейми, уверенная, что больше никогда его не увижу. Однако я возвращаюсь к нему, как прикормленный голубь на свою голубятню.

– Я скажу тебе одну вещь, Джейми Фрэзер, – проворчала я себе под нос. – Если ты не будешь стоять одной ногой в могиле, когда я до тебя доберусь, ты об этом пожалеешь!

Глава 36

Практическая и прикладная магия

Промокшие до нитки, мы добрались до усадьбы уже через несколько часов после наступления темноты. В доме было тихо и темно, не считая двух тускло освещенных окон внизу, в гостиной. Одна из собак предупреждающе залаяла, но Айен шикнул, она быстро и осторожно обнюхала мое стремя и черно-белым пятнышком скрылась в темноте двора.

Когда юный Айен провел меня в холл, дверь в гостиную открылась и оттуда выглянула осунувшаяся от беспокойства Дженни. Увидев сына, она выскочила в прихожую с радостью, тут же, впрочем, сменившейся праведным материнским гневом.

– Ах ты негодник! – принялась выговаривать она чаду. – Где тебя носило все это время? Мы тут с отцом с ума сходили! – Она с тревогой оглядела его. – У тебя все нормально?

Когда он кивнул, Дженни снова поджала губы.

– Ну ладно. Тебе это припомнится, парень, обещаю! И где же все-таки тебя черти носили?

Долговязый, нескладный и насквозь промокший Айен-младший больше всего походил сейчас на пугало, но своей высокой фигурой полностью загораживал меня от глаз матери. Вместо ответа на упреки Дженни он лишь неловко пожал плечами и отступил в сторону, оставив меня лицом к лицу со своей удивленной матерью.

Похоже, мое возвращение смутило ее даже больше, чем воскрешение из мертвых, во всяком случае, голубые, чуть раскосые, как у брата, глаза округлились так, что превратились в плошки. Долгое время Дженни молча смотрела на меня, потом ее взгляд снова переместился на сына.

– Кукушонок, – сказала она почти обыденным тоном. – Вот ты кто, парень, – здоровенный кукушонок в гнезде. Господь ведает, чьим сыном ты должен был стать, но не моим.

Юный Айен густо покраснел, опустив глаза, и тыльной стороной ладони убрал с лица слипшиеся мокрые волосы.

– Я… в общем, я просто… – начал он, глядя на свои сапоги. – Я не мог…

– Ой, только не надо сейчас никаких оправданий! – отрезала его мать. – Иди наверх и ложись в постель, твой отец разберется с тобой утром.

Айен беспомощно взглянул на дверь гостиной, потом на меня. Он снова пожал плечами, посмотрел на промокшую шляпу в его руках, как будто удивляясь, как она там оказалась, и медленно побрел по коридору.

Дженни осталась стоять, не сводя с меня глаз, пока обитая дверь с мягким стуком не затворилась за юношей. Лицо ее осунулось от тревог и бессонницы последних дней, черты обострились. Все еще стройная и прямая, она заметно сдала – выглядела на свои годы, и даже старше.

– Итак, ты вернулась, – бесцветным голосом констатировала Дженни.

Не видя смысла отвечать на очевидное, я кивнула. В доме было тихо и полно теней, прихожую освещал лишь тройной подсвечник, стоявший на столе.

– Не тревожься сейчас на этот счет, – сказала я тихо, чтобы не будоражить спящий дом. В конце концов, сейчас по-настоящему важно было только одно. – Где Джейми?

Немного помедлив, она кивнула, согласившись на данный момент с моим присутствием, и махнула рукой в сторону двери в гостиную.

– Там.

Я направилась было к двери, но остановилась, кое о чем вспомнив.

– Где Лаогера?

– Ушла, – ответила Дженни без всякого выражения.

Я кивнула и вошла в гостиную, тихо, но решительно закрыв за собой дверь.

Слишком длинный, чтобы его можно было уложить на диван, Джейми лежал на походной койке, разложенной перед огнем. Он спал или находился в беспамятстве: темный, четко очерченный на фоне света от тлеющих угольков профиль был неподвижен.

Однако он определенно не был мертв, по крайней мере пока. Как только мои глаза привыкли к сумрачному свету очага, я увидела, как медленно поднимается и опускается его грудь под одеялом. Графин с водой и бутылка с бренди стояли на маленьком столике рядом с кроватью. На спинку мягкого стула у огня была наброшена шаль: там, приглядывая за братом, сидела Дженни.

Похоже, сейчас спешить было некуда. Я развязала тесемки у ворота плаща и разложила промокшее одеяние на спинке стула, взяв взамен шаль. Руки замерзли, и я сунула их себе под мышки, чтобы немного согреть, прежде чем коснуться его.

Когда я все же решилась положить ладонь на его лоб, то чуть было не отдернула ее. Лоб был горячим, как только что выстреливший пистолет, и под моим прикосновением Джейми тут же начал метаться и стонать. Да уж, жар у него был, и нешуточный. Некоторое время я стояла и смотрела на него сверху вниз, потом осторожно подвинулась к кровати и села на стул Дженни. Было сомнительно, чтобы с такой температурой он проспал долго, и будить больного без необходимости, просто чтобы осмотреть его, не хотелось.

Вода с моего плаща капала на пол, и мне вдруг вспомнилось старое шотландское поверье о «смертной капели». Будто бы, если в доме кому-то предстоит умереть, восприимчивые к подобным вещам люди слышат звук капающей воды.

Я подумала, что у меня, слава богу, нет такого интереса к сверхъестественному, и тут же усмехнулась. Мне ли говорить такое, после всех этих путешествий сквозь трещины во времени? Усмешка пошла на пользу, позволив избавиться от вызванного мыслью о «смертной капели» озноба.

Впрочем, мне и без всякой мистики было не по себе. Совсем недавно я несла бдение у другого смертного ложа, размышляя о смерти и тщете брака. Мысли, возникшие в лесу, не оставляли меня во время поспешного возвращения в Лаллиброх и всплывали теперь независимо от моего желания.

Чувство долга подтолкнуло Фрэнка к его решению – принять меня в качестве своей жены и воспитать Брианну как собственную дочь. Чувство долга и нежелание отказаться от ответственности, которую он счел своей. Что ж, здесь, передо мной, лежал еще один достойный человек.

Лаогера и ее дочери, Дженни и ее семья, пленные шотландцы, контрабандисты, мистер Уиллоби и Джорджи, Фергюс и арендаторы – сколько обязательств взвалил на свои плечи Джейми за те годы, которые мы провели в разлуке?

Смерть Фрэнка освободила меня от одного из моих несомненных обязательств, выросшая Брианна – от другого, а администрация больницы помогла перерезать последнюю по-настоящему важную нить, привязывавшую меня к той жизни. Но у меня было время на то, чтобы с помощью Джо Абернэти решительно освободиться от более мелких обязательств, снять с себя и делегировать свои полномочия.

А вот Джейми заранее предупрежден не был. Подготовиться к моему повторному появлению, принять какие-то решения или уладить конфликты он не мог. А он не из тех, кто отказывается от своих обязательств даже ради любви.

Да, он солгал мне. Не смог поверить, что я вникну в его обстоятельства, что поддержу его. Или решил, что брошу его. Он боялся. Ну а я, я ведь тоже боялась, что он предпочтет не меня, столкнувшись с необходимостью выбирать между любовью двадцатилетней давности и нынешней семьей. Поэтому я сбежала. Устремилась к Крэг-на-Дун со всей скоростью и решимостью обреченного на казнь, приближающегося к ступенькам эшафота. И ничто не могло меня вернуть, кроме надежды на то, что меня остановит Джейми.

Верно, угрызения совести и уязвленная гордость пришпоривали меня, но стоило Айену-младшему сказать: «Он умирает», как все это показалось ерундой.

Брак с Джейми был для меня подобен повороту ключа в сложном замке, когда каждое движение приводит к перемещению замысловатых внутренних защелок. Бри тоже могла поворачивать этот ключ, приблизившись к тому, чтобы отпереть мои двери, но последний щелчок был отложен до того момента, когда я вошла в печатную мастерскую в Эдинбурге. Теперь дверь была полуотворена, свет неведомого будущего сиял сквозь щель. Но чтобы открыть ее полностью, требовалось больше сил, чем имелось у меня одной.

Я смотрела, как вздымается и опадает его грудь, любовалась игрой света и тени на сильных, четких линиях его лица, понимая, что на самом деле ничто между нами не имеет значения, кроме того факта, что мы оба живы. И вот я здесь. Снова. И в какую бы цену это ни обошлось ему или мне, я остаюсь.

Джейми открыл глаза, но я заметила это, лишь когда он заговорил.

– Значит, ты вернулась, – прозвучал тихий голос. – Я знал, что ты вернешься.

Я открыла рот, чтобы ответить, но он продолжал говорить, впившись взглядом в мое лицо; его расширенные зрачки уподобились озерцам темноты.

– Любовь моя, – произнес он почти шепотом. – Господи, как ты прекрасна с этими золотыми глазами, с такими мягкими, пышными волосами!

Он провел языком по пересохшим губам.

– Я знал, что ты простишь меня, англичаночка, когда узнаешь.

Когда узнаю? Мои брови поднялись, но я промолчала. Пусть уж лучше говорит он.

– Я так боялся потерять тебя снова, mo chridhe, – прошептал Джейми. – Так боялся. Я никого не любил, кроме тебя, моя англичаночка, с того дня, как увидел тебя. Но я не мог… я не мог вынести…

Его голос поплыл, превратившись в невнятное бормотание, глаза снова закрылись, и темные ресницы легли на высокие скулы.

Я сидела неподвижно, размышляя, что делать дальше, но внезапно его глаза открылись снова. Тяжелые и сонные от лихорадки, они искали мое лицо.

– Это долго не продлится, англичаночка, – сказал он, как будто успокаивая меня; уголок его рта дрогнул в попытке улыбнуться. – Недолго. Потом я коснусь тебя снова. Мне очень хочется коснуться тебя.

– О Джейми!

Движимая порывом нежности, я провела рукой по его пылающей щеке.

Глаза Джейми мгновенно широко распахнулись от потрясения, и он рывком сел в постели, а поскольку это растревожило его рану, он издал душераздирающий вопль.

– Господи Боже мой, Иисус Господь Всемогущий! – простонал он, схватившись за свою больную руку. – Ты настоящая! Чертов, хренов, вонючий, свинячий ад! Господи Иисусе!

– Что с тобой? – спросила я довольно глупо.

Тем временем сверху донеся приглушенный толстыми половицами стук и топот: дикий крик Джейми всполошил обитателей Лаллиброха, и они повскакали с кроватей, чтобы выяснить, в чем дело.

Дженни просунула голову в дверь гостиной, вытаращив глаза. Джейми увидел ее и крикнул: «Убирайся отсюда!» – а потом снова издал мучительный стон.

– Бо-оже, – процедил он сквозь стиснутые зубы. – Что, ради святого имени Господа, ты здесь делаешь, англичаночка?

– Что ты этим хочешь сказать? – удивилась я. – Ты сам послал за мной, вот я и пришла.

Он разжал челюсти и осторожно ослабил хватку на своей левой руке. Поскольку последовавшее за этим ощущение оказалось неудовлетворительным, он тут же снова обхватил больную руку и произнес что-то по-французски, упоминая репродуктивные органы разнообразных святых и животных.

– Ради бога, ложись! – сказала я и, взяв за плечи, уложила его на подушки, не без тревоги отметив, как натянулась на костях разгоряченная кожа.

– Я думал, что ты привиделась мне в горячке, пока не ощутил твое прикосновение, – произнес он, тяжело дыша. – Какого дьявола ты появилась здесь, выскочив, как чертик, у моей постели и испугав меня до смерти?

Он поморщился от боли.

– Господи, такое ощущение, что моя чертова рука отвалится у плеча. Ох, да пропади оно пропадом! – воскликнул он, когда я решительно отцепила пальцы его правой руки от левой.

– Разве ты не посылал Айена-младшего сказать мне, что умираешь? – спросила я, ловко закатывая рукав его ночной рубашки.

Рука выше локтя была замотана огромной повязкой, и я потянула за конец полотняной полоски.

– Я? Нет! Ой, больно!

– Будет еще больнее, прежде чем я с тобой закончу, – сказала я, осторожно разматывая тряпицу. – Ты хочешь сказать, что этот маленький прохвост отправился за мной по собственной инициативе? А ты, стало быть, не хотел, чтобы я вернулась?

– Чтобы ты вернулась? Нет! Чтобы ты вернулась ко мне только из жалости, какую можно испытывать и по отношению к собаке в сточной канаве? Черта с два! Наоборот, я запретил этому негоднику отправляться за тобой!

Он яростно сверкал глазами, сдвинув рыжие брови.

– Я врач, а не ветеринар, – холодно сказала я. – И если ты не хотел, чтобы я вернулась, то что ты тут такое молол раньше, пока не сообразил, что я не видение? Ладно, закуси одеяло или что-нибудь: я собираюсь заняться раной.

Вместо этого он закусил губу и не издал ни звука, только резко втянул воздух через нос. Слабое освещение не позволяло судить о цвете его лица, но глаза закрылись, а на лбу выступили мелкие бусинки пота.

Я отвернулась и полезла в ящик стола Дженни, где хранились свечи. Для того чтобы что-то сделать, мне требовалось больше света.

– Очевидно, парнишка сказал мне, что ты умираешь, только чтобы привести меня сюда. Надо думать, он решил, что иначе я не вернусь.

Свечи оказались на месте, прекрасные свечи из пчелиного воска, из ульев Лаллиброха.

– Как бы то ни было, я действительно умираю, – раздался за моей спиной его голос, сухой и ровный, несмотря на сбивчивое дыхание.

Я обернулась к нему в некотором недоумении. Его глаза остановились на моем лице совершенно спокойно. Боль в руке чуть уменьшилась, но дышал он по-прежнему неровно, и глаза были тяжелыми и яркими от жара. Я ответила не сразу: зажгла найденные свечи, вставила их в большие канделябры, использовавшиеся по торжественным случаям, и пять дополнительных огоньков осветили комнату так, будто в ней собрались давать прием. Не расположенная к пустым разговорам, я склонилась над постелью.

– Давай-ка посмотрим.

Сама рана представляла собой рваную темную дыру с коростой по краям и голубоватым налетом. Когда я надавила на плоть по обе стороны от раневого отверстия, оно расширилось и выступило некоторое количество гноя. Джейми беспокойно пошевелился, ощущая, как кончики моих пальцев мягко, но настойчиво прощупывают его мышцу.

– Ну, инфекция, приятель, у тебя имеется, но дело зашло не так уж далеко, – сказала я. – Твой племянник говорил о второй ране, в боку. Пуля пробила руку или был еще один выстрел?

– Пробила руку. Дженни извлекла пулю из моего бока. Но там рана пустяковая, примерно в дюйм.

Говорил он отрывисто, коротко, губы между фразами непроизвольно сжимались.

– Давай-ка посмотрим, куда она прошла.

Джейми очень медленно отвел свою руку от бока, и я поняла, что любое движение для него чрезвычайно болезненно. Выходная рана находилась как раз над локтевым суставом, на внутренней стороне плеча, но не прямо напротив входной раны – пуля отклонилась.

– Попала в кость, – констатировала я, стараясь не представлять себе, каково это по ощущениям. – Ты не знаешь, кость не сломана? Я не хочу тормошить тебя больше, чем это необходимо.

– Спасибо за милосердие, – проговорил Джейми, пытаясь улыбнуться, хотя мышцы лица плохо ему повиновались. – По-моему, кость не сломана. Я ломал ключицу и руку раньше, а сейчас ничего похожего. Хотя болит сильно.

– Да уж, надо думать. – Я осторожно прощупала его бицепс. – Как далеко вверх распространяется боль?

Он бросил взгляд на раненую руку.

– Такое ощущение, будто в руку мне засадили раскаленную кочергу, но не в кость. Однако сейчас у меня болит не только рука, а и весь бок горит.

Он снова облизал губы и смущенно попросил:

– Ты не дашь мне глоток бренди? А то знаешь, каждый стук сердца отдается.

Я налила в чашку воды из графина и поднесла к его губам. Он поднял брови, но жадно выпил, уронил голову на подушку и некоторое время глубоко дышал, закрыв глаза. Потом уставился на меня.

– Дважды в жизни меня чуть не прикончила лихорадка, но эта, скорее всего, прикончит. Я бы не стал посылать за тобой, но… я рад, что ты здесь.

Он остановился, чтобы перевести дух.

– Я… хотел сказать тебе, что мне жаль. И попрощаться с тобой как полагается. Я бы не стал просить тебя остаться до конца, но… может, ты побудешь со мной… самую малость?

Его правая рука была плотно прижата к матрасу. Заметно было, что он изо всех сил старается, чтобы ни в голосе, ни во взгляде не проскользнули нотки мольбы, превращая его слова в обычную просьбу, в которой может быть отказано.

Осторожно, чтобы не потревожить рану, я присела на кровать рядом с ним. Свет очага освещал одну сторону его лица, посверкивая на золотисто-рыжей щетине бородки, выхватывая там и сям маленькие проблески серебра, оставляя другую сторону лица в тени. Он встретился со мной взглядом, не моргая. Мне хотелось надеяться, что желание, так хорошо читаемое на его лице, не столь заметно на моем собственном.

Я осторожно погладила его по щеке, ощутив колючую щетину.

– Побыть я, конечно, побуду. Но имей в виду: ты не умрешь.

Джейми поднял одну бровь.

– Ты исцелила меня от одной страшной лихорадки, прибегнув к тому, что мне и по сию пору кажется колдовством. Следующую мою лихорадку переборола Дженни, главным образом благодаря простому упорству. Не исключаю, что такие женщины, как ты и она, способны вытянуть меня и на сей раз, хотя не уверен, что так уж хочу проходить через это испытание. Лучше уж мне умереть, и дело с концом, если ты не против.

– Неблагодарный, – сказала я. – Трус.

Раздираемая досадой и нежностью, я встала и сунула руку в глубокий карман юбки. Там находился один предмет, с которым я никогда не расставалась, зная о превратностях путешествия.

Я положила на стол маленький плоский контейнер и открыла его.

– Сколь бы сильным ни было искушение, – сообщила я Джейми, – умереть тебе на сей раз не удастся. Не позволю, и все.

На стол с легким клацаньем лег извлеченный из контейнера сверток из серой фланели, а когда он был развернут, взору предстал поблескивающий набор шприцов. Рядом, в контейнере, я нашарила маленькую склянку с таблетками пенициллина.

– Что это, во имя Господа, такое? – спросил Джейми, с интересом глядя на шприцы. – Эти штуковины кажутся чертовски острыми.

Я промолчала, занявшись растворением пенициллиновых таблеток в склянке со стерильной водой: выбрала стеклянную емкость, вставила иглу и проткнула резиновую пленку, затягивавшую срез. Подняв шприц на свет, я медленно оттянула назад поршень, наблюдая, как густая белая жидкость заполняет полость шприца, и следя, чтобы внутрь не попали воздушные пузырьки. Набрав лекарство, я слегка нажала на поршень, выдавив из кончика иглы капельку жидкости.

– Перевернись на здоровый бок, – велела я, повернувшись к Джейми, – и подними рубашку.

Он посмотрел на иглу в моей руке с явным подозрением, но нехотя подчинился. Я с одобрением оглядела поле деятельности.

– Твоя попа не сильно не изменилась за двадцать лет, – заметила я, восхитившись мускулистыми изгибами.

– Как и твоя, – любезно ответил он, – но я не настаиваю, чтобы ты ее обнажала. А что, на тебя накатил неожиданный приступ вожделения?

– Ну, не прямо сейчас, – бесстрастно ответила я, протирая участок кожи тряпочкой, намоченной в бренди.

– Бренди что надо, спору нет, – проворчал Джейми, глядя через плечо, – но я больше привык употреблять его с другого конца.

– Это лучшее спиртовое средство, какое есть под рукой. Не двигайся и расслабься.

Я ловко вколола иглу и, нажав на поршень, медленно ввела лекарство. Джейми ойкнул и потер уколотое место.

– Ничего страшного, пощиплет и пройдет, – утешила его я и плеснула в чашку на дюйм бренди. – Вот теперь можешь и выпить, но только капельку.

Он осушил чашку без возражений, проследил взглядом за тем, как я заворачиваю набор шприцов, и сказал:

– Я-то думал, что ваша сестра ведьма, когда колдует, тычет булавки в восковых кукол, а оказывается, их можно втыкать и в живых людей.

– Это не булавка, это шприц для подкожных инъекций.

– Ну да, колдовской инструмент, конечно, колдовским словом и называется, но по ощущениям было похоже, как если бы мне вбили в ягодицу гвоздь. Кстати, не будешь ли ты любезна объяснить, каким образом, тыча булавками мне в задницу, ты рассчитываешь помочь моей руке?

Прежде чем ответить, я сделала глубокий вздох.

– Помнишь, я как-то рассказывала тебе о микробах?

Судя по взгляду, он ничего не помнил.

– О таких мелких тварях, настолько крохотных, что их даже не видно, – напомнила я. – Они могут попасть в твое тело с плохой пищей, грязной водой или через открытую рану, и если это случается, то они могут вызвать у тебя болезнь.

Он уставился на меня с интересом.

– Ты хочешь сказать, что в мою руку залезли эти самые микробы? Точно тебе говорю, их там чертова прорва!

Я пощелкала пальцем по маленькой плоской коробочке.

– Лекарство, которое я только что ввела в твою задницу, убивает микробов. Я буду делать уколы каждые четыре часа до этого же времени завтрашнего дня, а потом посмотрим, как у тебя дела.

Я умолкла. Джейми смотрел на меня, качая головой.

– Ты понял? – спросила я.

Он медленно кивнул.

– Понял. Мне следовало не мешать им и позволить сжечь тебя двадцать лет назад.

Глава 37

Что есть в имени

Сделав укол, я уложила Джейми поудобнее, а сама села рядом, позволив ему держать меня за руку. Вскоре он уснул и, расслабившись во сне, выпустил мои пальцы.

У его постели я и провела весь остаток ночи, порой впадая в дрему, но пробуждаясь по тем внутренним часам, которые есть у всех врачей, приноравливающихся к специфическому ритму смены дежурств. Еще два укола, последний на рассвете, когда жар уже заметно спал. Конечно, температура еще оставалась высокой, кожа горячей, но лихорадка его уже не изводила. Ему полегчало, это явствовало хотя бы из того, что на последний укол он отреагировал лишь слабым бурчанием и уснул, тихо ругнувшись, когда ненароком потревожил руку.

– Чертовым микробам восемнадцатого столетия не устоять перед пенициллином, – сообщила я спящему. – Никакого сопротивления. Даже будь у тебя сифилис, мы бы и его извели!

«И что потом?» – задумалась я, когда потащилась на кухню за горячим чаем.

Странная женщина, то ли кухарка, то ли горничная, разводила огонь в печи, чтобы испечь хлеб: тесто для него уже поднялось. Увидев меня, она, похоже, не удивилась: освободила небольшое пространство, где я могла бы сесть, принесла мне чай и свежие крендели и, пожелав доброго утра, вернулась к своей работе.

Очевидно, Дженни сообщила прислуге о моем присутствии. Но примирилась ли она сама с этим фактом? У меня на сей счет имелись сомнения: Дженни явно хотела, чтобы я убралась, и вовсе не обрадовалась моему возвращению. Ну что ж, если я решу остаться, мне предстоит получить некоторые разъяснения насчет Лаогеры как от Джейми, так и от его сестры. А я уже решила остаться.

Я поблагодарила кухарку и, взяв с собой чашку свежезаваренного чая, вернулась в гостиную ждать пробуждения Джейми.

Люди, проходившие в течение утра мимо двери, то и дело останавливались заглянуть внутрь, но стоило мне поднять глаза, торопливо продолжали путь. Наконец перед самым полуднем Джейми выказал признаки пробуждения: зашевелился, вздохнул, застонал, когда это движение потревожило раненую руку, и снова затих.

Я дала ему какое-то время, чтобы он понял, что я нахожусь рядом, но его глаза оставались закрытыми. Однако он не спал: тело было слегка напряжено, а не расслаблено в дреме. Для меня, всю ночь видевшей его спящим, разница была очевидной.

– Ладно, – сказала я, устраиваясь поудобнее за пределами его досягаемости. – Теперь можно и послушать.

Между каштановыми ресницами появилась голубая щелочка, но тут же исчезла снова.

– Мм? – произнес он, делая вид, что медленно просыпается.

– Перестань притворяться, меня не проведешь. Видно ведь, что ты проснулся. Открой глаза и расскажи мне про Лаогеру.

Голубые глаза открылись и остановились на мне с выражением неудовольствия.

– Ты не боишься, что я снова заболею? – осведомился он. – Говорят, больных волновать нельзя, это ухудшает их состояние.

– Ничего страшного, твой лекарь сидит рядом, возле кровати. Если тебя прихватит, будь спокоен: я знаю, что делать.

– Вот этого я и боюсь. – Его прищуренный взгляд перебежал на маленький контейнер с лекарствами и шприцами, лежащий на столе. – Моя задница чувствует себя так, будто я уселся на куст утесника без штанов.

– Хорошо, – удовлетворенно сказала я. – Через час ты получишь еще порцию. А сейчас валяй рассказывай.

Джейми поджал губы, но потом, вздохнув, расслабился. Он с усилием приподнялся и оперся на подушки здоровой рукой. Я не стала ему помогать.

– Ладно, – сказал он наконец, глядя вниз и выводя пальцем звездочки на краю одеяла. – В общем, это было, когда я вернулся из Англии.

Он вернулся из Озерного края, перевалив через протяженную каменную стену, что отделяет Англию от Шотландии и на широкой спине которой в древности собирались на торжища и вершили суд жители границ.

– Там есть камень, который отмечает границу, может быть, ты знаешь, это такой древний камень, он и с виду-то похож на рубежный знак.

Джейми взглянул на меня вопросительно, и я кивнула. Я действительно знала его, огромный менгир высотой футов в десять. В мое время кто-то вырезал на одной его грани «Англия», а на другой стороне – «Шотландия».

Там Джейми остановился передохнуть, как останавливались тысячи путников на протяжении многих лет. Позади оставалось прошлое: тюрьма, изгнание, унижение, а впереди, за зелеными равнинами, виднелись окутанные туманом далекие утесы горной Шотландии.

Джейми взъерошил волосы здоровой рукой, как делал всегда, когда погружался в раздумье, отчего на макушке затопорщились маленькие яркие завитки.

– Тебе не понять, каково это – так долго жить среди чужих.

– Неужели? – язвительно заметила я.

Джейми удивленно посмотрел на меня и улыбнулся, опустив глаза на покрывало.

– Ну, может быть, тут я ошибся – тебе это понятно. Но ты изменилась, разве нет? Хоть ты и стараешься сохранить воспоминания о доме и о том, кто ты, – ты изменилась. Не стала чужой – ты никогда не станешь ею, даже если бы захотела, – но ты не такая, какой была.

Я подумала о себе, молча стоявшей рядом с Фрэнком, скучавшей в ярком водовороте университетских вечеринок, возившей детскую коляску по чопорным паркам Бостона, играющей в бридж и беседующей с другими женами и матерями, которые говорили на чужом языке домохозяек среднего класса. Чужая, вот уж точно!

– Да, – согласилась я. – Понимаю. Продолжай.

Джейми вздохнул, почесал нос указательным пальцем.

– Итак, я возвратился. – Он поднял глаза и слабо улыбнулся. – Что ты там сказала Айену-младшему? «Дом там, где нас, когда бы ни пришли, не могут не принять»?

– Именно, – сказала я. – Это цитата из поэта по фамилии Фрост. Но что ты этим хочешь сказать? Уж конечно, твоя семья была рада снова тебя увидеть!

Джейми нахмурился, перебирая пальцами одеяло.

– Так-то оно так, – медленно произнес он. – Не в этом дело. Я не хочу сказать, будто они дали мне почувствовать, что я нежеланный гость, вовсе нет. Но меня так долго не было! Майкл, маленькая Джанет и Айен даже не помнили меня. – Он печально улыбнулся. – Правда, до них доходили слухи. Когда я вошел на кухню, они вжались в стену и уставились на меня круглыми глазами.

Он слегка подался вперед, стремясь донести до меня свои чувства.

– Понимаешь, когда я прятался в той пещере, было совсем другое дело. Дома я не жил, и они редко видели меня, но я всегда был рядом, я всегда был частью семьи. Я наблюдал за ними, я знал, когда им голодно или холодно, или когда заболевали козы, или выдавался неурожай, даже когда меняли кухонную дверь. Потом я отправился в тюрьму, – совсем другим тоном сказал он. – А из тюрьмы в Англию. Конечно, я писал им, а они мне, но это не одно и то же – увидеть на бумаге несколько накорябанных слов, рассказывающих о том, что происходило несколько месяцев назад. А когда я вернулся…

Джейми пожал плечами, поморщившись, оттого что это движение потревожило его руку.

– Все изменилось. Айен спрашивал меня, что я думаю об огораживании старого пастбища Кирби, но я знал, что он уже велел своему сыну этим заняться. Я бродил по полям, и народ смотрел на меня с подозрением, считая чужаком. А когда меня узнавали, то у них глаза округлялись, будто они увидели привидение.

Он замолчал и посмотрел в окно, где посаженный его матерью розовый куст терся ветками о стекло.

– Впрочем, наверное, я и был привидением, если ты понимаешь, о чем я.

– Может быть, – сказала я.

По стеклу стекали капли дождя, такие же серые, как небо.

– Такое чувство, будто твои связи с землей оборваны, – быстро сказала я. – Плывешь через комнаты, не ощущая своих шагов. Слышишь, что люди обращаются к тебе, и не понимаешь, что они говорят. Я помню это – так было до того, как родилась Бри.

Правда, у меня тогда сохранялась одна связь, якорь, крепивший меня к жизни, – мой ребенок.

Джейми молча кивнул, не глядя на меня. В очаге шипел и потрескивал торф, от которого пахло горной Шотландией, а по дому распространялся теплый, уютный запах пекущегося хлеба.

– Я был здесь, – тихо сказал он, – но не дома.

А ведь даже я ощущала здесь притяжение – притяжение дома, семьи, самого этого места. Я, с детства не знавшая, что такое дом, чувствовала желание осесть здесь и остаться навсегда, надежно, тысячей нитей врасти в эту уютную повседневность, в эту привязывающую к себе землю. Каково же было ему, выросшему здесь, вскормленному этой землей, вернуться и почувствовать, что он лишился корней?

– И думаю, я был одинок, – тихо произнес Джейми.

Он откинулся на подушку и закрыл глаза.

– И я так думаю, – проговорила я, стараясь, чтобы в моем голосе не прозвучала нотка сочувствия или осуждения.

В одиночестве я и сама знала толк.

Джейми открыл глаза и посмотрел на меня со щемящей откровенностью.

– Да, это тоже имело значение, – сказал он. – Не первостепенное, но имело.

Дженни то исподволь, то прямо, то мягко, то настойчиво пыталась его женить. Она знакомила его и с симпатичными вдовушками, и с добронравными девицами, но поначалу без толку. И только осознав свою отчужденность и отчаянно желая ощутить привычное единение, он начал к ней прислушиваться.

– Лаогера была замужем за Хью Маккензи, одним из арендаторов Колума, – продолжал он. – Однако Хью был убит при Куллодене, и два года спустя Лаогера вышла замуж за Саймона Маккимми из клана Фрэзеров. Две девочки – Марсали и Джоан – его дочери. Англичане арестовали его несколько лет спустя и отправили в тюрьму в Эдинбурге.

Он уставился на темные балки потолка над головой.

– У него был хороший дом и собственность, стоящая того, чтобы ее отобрать. Этого оказалось достаточно, чтобы представить горца изменником, неважно, сражался он открыто за Стюартов или нет.

Голос его становился хриплым, и он прокашлялся.

– Саймону повезло меньше, чем мне. Он умер в тюрьме до суда. Корона пыталась наложить руку на всю его собственность, но Нед Гоуэн отправился в Эдинбург, выступил на процессе в защиту Лаогеры и сумел-таки отстоять главный дом и немного денег под тем предлогом, что это неотчуждаемая вдовья доля.

– Нед Гоуэн? – произнесла я с приятным удивлением. – Неужели он до сих пор жив?

Именно Нед Гоуэн, маленький пожилой адвокат, который консультировал клан Маккензи по юридическим вопросам, двадцать лет назад спас меня от сожжения на костре. Мне он уже тогда казался совсем древним. Джейми улыбнулся, заметив мою радость.

– О да! Черта с два он помрет, разве что кто-нибудь грохнет его топором по голове. Старина Нед выглядит точно так же, как выглядел всегда, хотя ему уже за семьдесят.

– Он по-прежнему живет в замке Леох?

Джейми кивнул, взял со стола графин с водой, сделал глоток и поставил графин обратно.

– В том, что от него осталось. Правда, в последние годы он много времени провел в разъездах, защищая обвиненных в государственной измене и участвуя в судебных тяжбах по возвращению собственности.

Джейми горько улыбнулся.

– Есть поговорка: «После войны первыми появляются вороны, поедающие плоть, а за ними законники, подбирающие кости». – Он непроизвольно потянулся к своему левому плечу, массируя его. – Но поговорка поговоркой, а Нед, несмотря на свою профессию, славный малый. Он мотается то в Инвернесс, то в Эдинбург, иногда даже в Лондон или Париж. И порой по пути заворачивает сюда передохнуть.

Именно Нед Гоуэн, вернувшись из Балриггана в Эдинбург, упомянул Дженни о Лаогере. Дженни навострила уши, расспросила его о подробностях и, сочтя их удовлетворительными, сразу же послала в Балригган Лаогере и двум ее дочерям приглашение в Лаллиброх на предстоящие вскоре новогодние праздники.

* * *

В тот вечер дом сиял огнями, во всех окнах горели свечи, лестницы и двери украшали ветки падуба и плюща. После Куллодена волынщиков в горной Шотландии поубавилось, но по случаю праздника волынщика все же нашли, как и скрипача, так что над лестницей витала музыка, смешиваясь с головокружительными запахами ромового пунша, сливового пирога, миндальных пирожных и савойского печенья.

Джейми спустился поздно и чувствовал себя не вполне уверенно. Многих из гостей он не видел почти десять лет и, по правде говоря, не горел желанием встретиться с ними снова, чувствуя, что изменился и отдалился от них. Однако Дженни справила ему новую рубашку, вычистила и починила плащ, гладко причесала и заплела его волосы, и у него просто не было предлога, чтобы не спуститься к шумной компании и не оценить угощение.

– Мистер Фрэзер?

Пегги Гиббонс заметила его первой и, ничуть не смущаясь, поспешила к нему через комнату с сияющим лицом и распростертыми объятиями. Захваченный врасплох, он крепко обнял ее в ответ и моментально был окружен маленькой толпой женщин, которые восклицали, поднимали маленьких детей, родившихся после его отъезда, целовали его в щеки и гладили по рукам.

Мужчины вели себя более сдержанно, ограничиваясь грубоватыми приветствиями или хлопками по спине, пока Джейми проходил через комнаты, но в конце концов он удрал от этого общего внимания в кабинет лэрда.

Когда-то здесь был кабинет его отца, потом его собственный, а в годы его отсутствия здесь обосновался управлявший делами имения зять. Гроссбухи, реестры и счета были аккуратно сложены на краю обшарпанного письменного стола. Он провел пальцем по кожаным корешкам, ощущая удовольствие от прикосновения. В этих бумагах отражалось все: посевы и урожаи, бережные, осмотрительные покупки и приобретения, медленные приращения и неизбежные траты, составлявшие ритм жизни арендаторов Лаллиброха.

На маленькой книжной полке он нашел деревянную змейку, оставленную им здесь перед отправкой в тюрьму, как и многое другое, представлявшее ценность. Например, иконку, вырезанную из вишневого дерева, подарок его старшего брата, умершего в детстве. Он сидел на стуле за письменным столом, поглаживая основательно потертые изгибы змейки, когда дверь в кабинет открылась.

– Джейми? – произнесла она, застенчиво стоя на пороге.

Он не потрудился зажечь лампу в кабинете, и ее силуэт очерчивали лишь горевшие в коридоре свечи. Ореол светлых волос, распущенных, как у девушки, делал лицо почти невидимым.

– Может быть, ты помнишь меня? – спросила она, не решаясь войти в комнату без приглашения.

– Да, – сказал он, помолчав. – Да, конечно помню.

– Там музыка, – заметила она.

Так оно и было: из большой гостиной доносилось пиликанье скрипки, топот ног и бравые восклицания. Судя по всему, веселье было в разгаре. После такого гулянья многие гости под утро заснут прямо на полу.

– Твоя сестра говорит, что ты прекрасно танцуешь, – сказала она, все еще робко, но не без настойчивости.

– Да я невесть сколько времени не танцевал, – неуверенно возразил Джейми, вдруг почувствовав, что при звуках музыки ноги сами стали проситься в пляс.

– Это «Вереск, вот моя постель». Знаешь эту мелодию? Может быть, пойдем посмотрим, все ли ты забыл?

Она протянула ему маленькую изящную руку. Джейми встал, принял предложенную руку и сделал первые шаги в поисках себя.

* * *

– Это было здесь, – сказал он, обведя взглядом комнату, где мы сидели. – Дженни распорядилась убрать всю мебель, кроме одного стола с едой и виски. Скрипач стоял там, у окна. Молодая луна светила над его плечом.

Он кивнул в сторону окошка, в которое скребся куст, и на лице его промелькнул мимолетный отблеск того Нового года. Меня это неприятно кольнуло.

– Мы танцевали всю ночь напролет, иногда с другими, но главным образом друг с другом. А уже на рассвете многие отправились по народному обычаю гадать. Мы тоже пошли. Ты знаешь этот обычай: одинокие женщины закрывают глаза, кружатся, а когда открывают, то первое, что они увидят, должно рассказать им о суженом.

Было много смеха, когда гости, подогретые виски и танцами, толкались у двери. Лаогера держалась позади, раскрасневшаяся и смеющаяся, сказав, что это игра для юных девиц, а не для матроны тридцати четырех лет. Но остальные настаивали, и она предприняла попытку. Развернулась три раза по часовой стрелке и, открыв дверь, вышла на холодный утренний свет и завертелась снова. И когда она открыла глаза, полные ожидания, они остановились на лице Джейми.

– В общем… она была вдовой с двумя детьми. Ей нужен был муж, это ясно. Мне нужно было… что-то.

Джейми уставился на очаг, на красную массу торфа, дающую тепло, но совсем мало света.

– Я подумал и решил, что мы могли бы помочь друг другу.

Они тихо поженились в Балриггане, и он перевез туда свои немногочисленные пожитки. А меньше чем через год уехал оттуда и отправился в Эдинбург.

– А что же случилось? – спросила я с любопытством.

Джейми беспомощно поднял на меня глаза.

– Не могу сказать. Не то чтобы было так уж плохо, просто ничего не складывалось. – Он устало потер рукой лоб. – Наверное, в этом была моя вина. Я все время как-то ее разочаровывал. Бывало, за ужином ни с того ни с сего глаза ее наполняются слезами, она, рыдая, выходит из-за стола, а я остаюсь сидеть, гадая, что на сей раз сделал не так.

Он сжал кулак на покрывале, потом напряжение его отпустило.

– Господи, я никогда не знал, что сделать для нее или что сказать! Что бы я ни говорил, все было не так. И бывали дни – да что там дни, недели! – когда она не разговаривала со мной, отворачивалась, когда я подходил к ней, и стояла, уставившись в окно, пока я не уходил снова.

Его пальцы пробежались по параллельным царапинам на лице и шее. Теперь они почти зажили, но следы моих ногтей были все еще заметны на его светлой коже. Он покосился на меня.

– Ты никогда не поступала так со мной, англичаночка.

– Это не мой стиль, – согласилась я с улыбкой. – Если я сержусь на тебя, ты, черт возьми, по крайней мере знаешь почему.

Он хмыкнул и снова прилег на подушки. Некоторое время мы оба молчали. Потом, глядя в потолок, он сказал:

– Я думал, что не хочу ничего знать, как это было – с Фрэнком, я имею в виду. Наверное, я был не прав.

– Могу рассказать тебе обо всем, что ты захочешь узнать, – сказала я. – Но не сейчас. Пока твоя очередь.

– Она боялась меня, – тихо проговорил он после долгого молчания. – Я пытался быть с ней деликатным… Господи, да просто из кожи вон лез, делая все, что, по моему разумению, могло понравиться женщине! Но все без толку.

Его голова беспомощно повернулась, оставив вмятину в перьевой подушке.

– Может быть, дело было в Хью, а может быть, в Саймоне. Я знал их обоих, и они были хорошими людьми, но никто не знает, что происходит на супружеском ложе. Может быть, причина заключалась в вынашивании и родах: не всем женщинам это дается легко. Так или иначе, несмотря на все мои потуги, что-то во мне ее задевало или ранило. Стоило к ней прикоснуться, как она вздрагивала с болью и страхом в глазах.

Вокруг его закрытых глаз разбегались грустные морщинки, и я порывисто взяла его за руку.

Он мягко сжал мою ладонь и открыл глаза.

– Вот почему в конце концов я ушел, – тихо сказал он. – Я просто не мог больше этого выносить.

Я молча держала его руку, положив палец на пульс и считая удары. Пульс, к счастью, был медленным и равномерным.

Джейми поерзал в кровати, двинул плечами и тут же сморщился.

– Рука очень болит? – спросила я.

– Немножко.

Я наклонилась над ним, коснулась лба. Он был очень теплым, но жара не было. Между густыми рыжими бровями залегла морщинка, и я разгладила ее.

– Голова болит?

– Да.

– Пойду заварю тебе чая из ивовой коры.

Я хотела встать, но он удержал меня.

– Мне не нужен чай. Зато мне полегчало бы, будь у меня возможность положить голову тебе на колени, чтобы ты потерла мне виски. Немножко, а?

Голубые глаза смотрели на меня, прозрачные, как весеннее небо.

– Ты мне зубы не заговаривай, Джейми Фрэзер, все равно я не забуду о следующем уколе.

Тем не менее я уже отодвинула стул и села на кровать рядом с Джейми.

Он удовлетворенно заурчал, когда я уложила его голову себе на колени и принялась поглаживать ее, потирая ему виски, убирая назад густую волнистую массу его волос. Его шея сзади была мокрой, и я убрала оттуда волосы, тихо подула и увидела, как по коже побежали пупырышки.

– Ой, как приятно, – пробормотал он.

Вопреки недавнему решению не прикасаться к нему иначе как в медицинских целях, пока между нами все не утрясется, я поймала себя на том, что мои руки сами собой поглаживают четкие рельефные изгибы его шеи и плеч, ища твердые узлы позвоночника и широкие плоские крылья лопаток.

Мои ладони ощущали его крепкое тело, бедром я чувствовала теплое дыхание, и, когда пришло время переложить его обратно на подушку и взяться за ампулу с пенициллином, мне пришлось призвать на помощь всю силу воли.

– Ладно, – сказала я, откинув простыню и потянувшись к подолу его рубашки. – Быстрый укольчик, и ты…

Я задрала рубашку и охнула.

– Джейми! – вырвалось у меня. – Ты с ума сошел! В твоем состоянии…

– Наверное, ты права, – покладисто согласился он и свернулся на манер креветки, опустив темные ресницы. – Но ведь может же человек помечтать?

В ту ночь я не пошла спать наверх, так и осталась у него. Мы мало говорили, просто лежали бок о бок на узкой кровати, почти не шевелясь, чтобы не тревожить его раненую руку. В доме царила тишина, все улеглись спать, и не было слышно никаких звуков, кроме потрескивания огня, вздохов ветра и царапанья розового куста Элен об окно, настойчивого, как требование любви.

– А ты знаешь? – тихо сказал Джейми где-то уже в черные предрассветные часы. – Знаешь, каково это, иметь с кем-то дело таким образом? Делать все, что в твоих силах, и так и не понять, в чем твоя ошибка?

– Да, – ответила я, вспомнив о Фрэнке. – Да, знаю.

– Я так и думал, что ты знаешь.

Он помолчал и легонько коснулся моих волос.

– А потом… – прошептал он, – потом обрести снова полноту жизни. Стать свободным во всем – в словах, в поступках – и знать, что все это правильно.

– Говорить «я люблю тебя» от всего сердца, – прошептала я в темноту.

– Ага, – отозвался он едва слышно. – Говорить это.

Его рука замерла, и я, сама не зная, как это получилось, прильнула к нему, удобно примостившись головой во впадине его плеча.

– Столько лет, – сказал он, – так долго я был не самим собой, а столь разными людьми. – Он слегка шевельнулся, и крахмальное полотно его ночной рубашки захрустело. – Я был дядей детям Дженни, братом ей и Айену. Милордом для Фергюса и сэром для моих арендаторов. Макдью для каторжников Ардсмура и Маккензи для других слуг в Хэлуотере. Потом Малькольмом-печатником и Джейми Роем в доках.

Он медленно провел рукой по моим волосам с шепчущим, как дуновение ветра снаружи, звуком.

– Но здесь, – произнес он так тихо, что я едва услышала, – здесь, в темноте, с тобой… у меня нет никакого имени.

Я подняла к нему лицо и поймала губами его теплое дыхание.

– Я люблю тебя.

Мне не требовалось добавлять, насколько искренни были эти слова.

Глава 38

Встреча с адвокатом

Как я и предвидела, микробы восемнадцатого столетия не могли и мечтать потягаться с антибиотиками века двадцатого. Лихорадка Джейми практически сошла на нет в течение суток, а в следующие два дня пошло на убыль и воспаление раны: осталось лишь небольшое покраснение по краям да при нажатии выделялось немного гноя.

На четвертый день, удостоверившись, что он пошел на поправку, я наложила легкую повязку с целебной мазью и поднялась к себе, чтобы умыться, переодеться и привести себя в порядок. Оба Айена, старший и младший, Джанет и слуги на протяжении последних нескольких дней время от времени заглядывали в комнату посмотреть, как дела у Джейми. Подозрительно, что Дженни не принимала в этом никакого участия, но было очевидно, что уж она-то полностью в курсе всего, что происходит в ее доме. Я не сообщила о своем намерении подняться наверх, однако, когда открыла дверь в мою спальню, у умывальника стоял большой кувшин с горячей водой, от которой шел пар, а рядом лежал свежий кусок мыла.

Я взяла его и принюхалась. Это было душистое французское мыло с запахом ландыша, и это являлось деликатным указанием на мое положение в доме. Почетная гостья – несомненно, но не член семьи, потому что все домашние обходятся обычным грубым мылом из жира и щелочи.

– Ладно, – пробормотала я, взбивая мыльную пену. – Поживем – увидим.

Когда спустя полчаса я, глядя в зеркало, укладывала волосы, снизу донеслись звуки – похоже, кто-то прибыл, причем, если судить по шуму, не один человек. Выйдя на лестницу, я первым делом увидела внизу сновавших между передней и кухней детей, а среди них нескольких незнакомых взрослых, с любопытством взиравших на меня, пока я спускалась.

Войдя в гостиную, я увидела, что походную койку убрали, а Джейми, выбритый и в свежей ночной рубашке, аккуратно уложен на диван, под одеяло. Со всех сторон его облепили детишки, четверо или пятеро. Командовали этой компанией Джанет, Айен-младший и улыбчивый молодой человек – судя по форме носа, один из Фрэзеров, – но в остальном имевший мало общего с крохотным малышом, которого я видела в Лаллиброхе двадцать лет назад.

– Вот она! – радостно воскликнул Джейми при моем появлении, и все в комнате повернулись, чтобы посмотреть на меня: выражения их лиц варьировали от приветливого удивления до благоговейного трепета. – Ты помнишь Джейми-младшего? – спросил Джейми-старший, кивнув на рослого, широкоплечего молодого человека с кудрявыми черными волосами и шевелящимся свертком в руках.

– Помню кудряшки, – с улыбкой сказала я. – Остальное немножко изменилось.

Джейми-младший ухмыльнулся с высоты своего роста.

– Я хорошо помню тебя, тетя, – произнес он бархатистым, словно хорошо выдержанный эль, голосом. – Ты держала меня на коленях и играла в «Десять поросят» с пальцами моих ног.

– Вполне возможно, – сказала я, глядя на него снизу вверх с легким испугом.

Бывает, что между двадцатью и сорока годами некоторые люди внешне особо не меняются, но вот между четырьмя и двадцатью четырьмя они меняются довольно заметно.

– Может, попробуешь поиграть с маленьким Бенджамином? – с улыбкой предложил Джейми-младший. – Глядишь, тетя, вспомнишь былые навыки.

Он наклонился и передал сверток мне в руки.

Очень круглая мордашка смотрела на меня с обычным для младенцев несколько одурманенным видом. Перебравшись с отцовских рук на мои, Бенджамин, похоже, слегка растерялся, но никаких возражений не последовало. Напротив, он очень широко открыл маленький розовый ротик, засунул туда кулачок и начал задумчиво его грызть.

Маленький светловолосый мальчик в домотканых штанах, сидевший на колене Джейми, уставился на меня в изумлении.

– Кто это, дядюшка? – спросил он громким шепотом.

– Это твоя двоюродная тетя Клэр, – серьезно ответил Джейми. – Ты ведь слышал о ней, правда?

– Да, – сказала маленький мальчик, энергично кивая. – Она такая же старая, как бабушка?

– Даже старше, – заверил его Джейми, серьезно кивнув в ответ.

Мальчуган воззрился на меня и снова повернулся к Джейми с лукавой усмешкой.

– Все шутишь, дядюшка, да? Она совсем не такая старая, как бабушка! Сравнил тоже: да у нее ни единого седого волоска нету!

– Спасибо, милое дитя!

Я от всей души улыбнулась славному мальчугану.

– А ты уверен, что это точно наша двоюродная тетя Клэр? – развивал тему мальчик, поглядывая на меня с недоверием. – Мама говорила, что двоюродная тетя Клэр вроде как ведьма, а эта леди на ведьму вовсе не похожа. Сам посмотри, у нее даже ни одной бородавки на носу нету.

– Спасибо, – сказала я снова, но уже более сухо. – А как тебя зовут?

Он неожиданно застеснялся и уткнулся головой в рукав Джейми, отказываясь говорить.

– Это Энгюс Уолтер Эдвин Муррей Кармайкл, – ответил за него Джейми, взъерошив шелковистые светлые волосы. – Старший сын Мэгги, которого чаще называют просто Уолли.

– А мы зовем его Сморкалкой, – сообщила мне маленькая рыжеволосая девчушка, стоявшая рядом со мной. – Потому что он вечно шмыгает носом и без носового платка ему никуда.

Энгюс Уолтер мигом оторвался от дядюшкиной рубашки, глаза его сверкали, рожица от злости покраснела, как свекла.

– Все ты врешь, врунья! – закричал он. – А ну, признавайся, что врешь!

Впрочем, дожидаться признания он не стал и бросился на девочку с кулаками, однако дядюшка удержал его за ворот.

– Девочек бить нельзя, – рассудительно сказал ему Джейми. – Это не по-мужски.

– А обзываться можно? Она ведь сказала, что я сопливый! Ну и как ее после этого не поколотить?

– Да, такие замечания не очень-то украшают юную леди, мисс Абигейл, – строго сказал Джейми маленькой девочке. – Лучше попроси у кузена прощения.

– Да ведь он… – попыталась возразить Абигейл, но, наткнувшись на строгий взгляд Джейми, опустила глаза, покраснела и смущенно пробормотала: – Прости, Уолли.

Поначалу Уолли не казался расположенным считать это полноценной компенсацией за нанесенное оскорбление, но обещание дяди рассказать ему историю пересилило жажду отмщения.

– Расскажи историю о водяном и всаднике! – воскликнул мой рыжеволосый знакомый, протолкнувшись вперед, чтобы ничего не пропустить.

– Нет, лучше про игру в шахматы с дьяволом, – потребовал кто-то из детишек.

Джейми явно был для них своего рода магнитом: два мальчика дергали за его покрывало, тогда как крохотная девчушка с каштановыми волосами вскарабкалась на диван возле его головы и старательно заплетала пряди его волос.

– Вот так будет мило, дядюшка, – сказала она, не принимая участия в граде посыпавшихся предложений.

– Раз я обещал Уолли, значит, ему и выбирать, какую историю слушать, – твердо заявил Джейми.

Он вытащил из-под подушки чистый носовой платок и поднес его к носу Уолли, который и в самом деле выглядел далеко не презентабельно.

– Высморкайся, – велел он тихо и уже громче добавил: – А потом скажи мне, какую историю ты хочешь услышать.

Уолли покорно высморкался и сказал:

– Дядюшка, пожалуйста, про святую Бригитту и гусей.

Глаза Джейми отыскали меня.

– Хорошо, – сказал он, помолчав. – Так вот. Все вы знаете, что дикие гуси создают пары на всю жизнь. Если убить взрослого гуся на охоте, нужно обязательно подождать, потому что подруга обязательно явится, чтобы оплакать его. И тогда придется убить и ее, иначе она будет до самой своей смерти скорбеть по нему, оглашая небеса тоскливыми криками.

Маленький Бенджамин заворочался у меня на руках. Джейми улыбнулся мне и снова переключил внимание на Уолли, вцепившегося в колено своего двоюродного дядюшки.

– Так вот, – продолжил он, – давным-давно, столько сотен лет назад, что и вообразить-то трудно, святая Бригитта вместе с благословенным Михаилом впервые ступила на камни горной Шотландии…

Как раз в этот момент маленький Бенджамин запищал с явным намерением присосаться к лифу моего платья. Возможности удовлетворить его аппетит у меня не было, молодой Джейми со своими родичами куда-то запропастился, и после бесплодных попыток успокоить малыша, потряхивая и покачивая, я отправилась на поиски его матери, так и не узнав, чем закончилась история.

Я нашла эту леди на кухне в большой компании девушек и женщин и, вручив ей отпрыска, провела там некоторое время, представляясь незнакомым дамам и в свою очередь выслушивая представления и приветствия. То есть участвуя в тех ритуальных действах, с помощью которых женщины оценивают друг друга. Все дамы держались весьма дружелюбно, очевидно, уже слышали обо мне, во всяком случае, мне не удалось заметить и намека на чье-либо удивление фактом возвращения первой жены Джейми то ли с того света, то ли из Франции, в зависимости от преподнесенной версии.

Правда, были все же весьма странные подводные течения, обращавшие на себя внимание. Например, все тщательно избегали задавать мне вопросы. В другом месте это могло бы показаться обычной вежливостью, но только не в горной Шотландии, где любопытство никогда не считалось пороком и жительницы которой славились умением вытряхнуть из любого чужака всю его подноготную при первом же знакомстве.

И хотя ко мне отнеслись с чрезвычайной любезностью и доброжелательностью, нельзя было не заметить и быстрых взглядов искоса, и переглядываний за моей спиной, и тихих обменов репликами на гэльском.

Но самым странным было отсутствие Дженни. Она была подлинной душой Лаллиброха; насколько мне помнилось, дом всегда был пронизан ее присутствием, и все в нем вращалось вокруг нее, как планеты вращаются вокруг Солнца. Трудно было поверить, чтобы она могла покинуть свою кухню, когда в доме собралось так много гостей.

Обычно она наполняла собой весь дом, как аромат свежих сосновых ветвей, разбросанных в задней кладовке. Только вот сейчас хвойный запах витал в воздухе, а Дженни не было.

Она избегала меня с той ночи, когда я вернулась с Айеном-младшим, что в данных обстоятельствах было естественно. Я тоже не стремилась к общению с ней. Мы обе понимали, что рано или поздно придется объясниться, но пока ни она, ни я к этому не стремились.

На кухне было тепло и уютно. Слишком тепло. Мешанина запахов: сушившихся тканей, горячего крахмала, мокрых пеленок, пота, жарившихся в лярде овсяных лепешек и пекшегося хлеба – кружила голову. Поэтому, когда Кэтрин заикнулась о том, что нужен кувшин со сливками для ячменных лепешек, я ухватилась за возможность отлучиться и вызвалась принести его из кладовой для молочных продуктов.

После толкотни разгоряченных тел на кухне холодный влажный воздух приятно освежал, и я, прежде чем отправиться в молочную кладовку, постояла минутку, дожидаясь, пока выветрятся впитавшиеся в волосы и нижние юбки кухонные запахи. Кладовка находилась на некотором расстоянии от главного дома, рядом с сараем для дойки, который примыкал к двум маленьким загонам для овец и коз. В горной Шотландии держали и коров, но только ради мяса: коровье молоко считалось пригодным только для инвалидов.

Выйдя из молочной кладовки, я с удивлением увидела Фергюса – он стоял, привалившись к изгороди загона, и задумчиво смотрел на мохнатые спины овец. Я не ожидала увидеть его здесь и понятия не имела, знает ли Джейми о том, что он вернулся.

Племенные мериносы Дженни, привыкшие есть с руки и куда более избалованные, чем кто-либо из ее внуков, увидев меня, с блеянием устремились к ограде в надежде на лакомый кусочек. Поднятый ими шум заставил Фергюса оглянуться. Он увидел меня, помахал без особого энтузиазма рукой и что-то крикнул, но из-за шума слов было не разобрать.

Рядом с загоном находился ларь с подмороженной капустой. Я вытащила большой вялый зеленый кочан и стала, отдирая листья, совать их в жующие рты, чтобы восстановить тишину.

Баран, огромное шерстистое существо по имени Хьюи, с причиндалами, болтавшимися чуть ли не на уровне земли, учуяв еду, принялся бесцеремонно проталкиваться вперед. Фергюс, к тому времени подошедший ко мне, взял целый кочан и изо всех сил запустил им в барана.

Бросок вышел метким: кочан отскочил от мохнатой спины, баран негодующе заблеял и с видом оскорбленного достоинства потрусил прочь. Овечки поплелись за раскачивающимися гениталиями вожака, сопровождая это недовольным блеющим хором.

Фергюс недоброжелательно посмотрел им вслед.

– Никчемные, шумные, вонючие животные, – буркнул он, и я подумала, что со стороны человека, на котором чулки и шарф из овечьей шерсти, это явная неблагодарность.

– Приятно встретить тебя снова, Фергюс, – сказала я, не обращая внимания на его настроение. – А Джейми знает, что ты вернулся?

Меня также интересовало, насколько сам Фергюс – если он только что прибыл в Лаллиброх – осведомлен о недавних событиях.

– Нет еще, – равнодушно отозвался француз. – Наверное, стоит ему доложиться.

Однако он не поспешил в дом с докладом, а продолжал топтаться возле загона. Что-то его явно грызло. Неужели он не справился с поручением?

– Как дела у мистера Гейджа, все в порядке? – спросила я.

Фергюс непонимающе воззрился на меня, но потом его худощавое лицо оживилось.

– О да! Милорд был прав. Я отправился с Гейджем предупредить остальных, а потом мы вместе пошли в таверну, где им предстояло встретиться. И конечно, там сидела в засаде целая орава переодетых таможенников. Чтоб им дожидаться удачи столько же, сколько их приятелю в бочке, ха-ха!

Впрочем, в следующий миг веселье сошло на нет, глаза потухли и раздался тяжелый вздох.

– Но ждать, что нам заплатят за памфлеты, теперь, конечно, не приходится. И хотя печатный станок удалось спасти, одному Господу ведомо, когда дела милорда снова придут в порядок.

Он говорил с такой печалью, что я удивилась.

– Но ты ведь не занят в печатном деле, верно?

Он дернул плечом.

– Ну да, миледи, сам я в нем не занят, но милорд был достаточно добр и позволил мне вложить в печатное дело часть моей доли прибылей от бренди. Со временем я стал бы полноправным партнером.

– Понятно, – с сочувствием сказала я. – Тебе нужны деньги? Может быть, я могу…

Он бросил на меня удивленный взгляд, а потом улыбнулся, обнажив идеальные белые зубы.

– Спасибо, миледи, но нет. Мои нужды невелики, и на них мне вполне хватает.

Он погладил боковой карман своего плаща, который обнадеживающе забренчал. Фергюс немного помолчал, засунув руки глубоко в карманы.

– Нет, тут другое, миледи, – медленно произнес он. – Печатное дело – это ведь уважаемое занятие.

– Наверное, – сказала я, слегка озадаченная.

Фергюс уловил мой тон и уныло усмехнулся.

– Трудность, миледи, состоит в том, что, хотя доход контрабандиста вполне позволяет ему содержать семью, жених с такой профессией едва ли придется по вкусу родителям уважаемой юной леди.

– Вот оно что, – протянула я. Дело стало проясняться. – Ты хочешь жениться? На уважаемой юной леди?

Он кивнул слегка смущенно.

– Да, мадам. Но ее мать ко мне не благоволит.

Честно говоря, учитывая все обстоятельства, я отлично понимала позицию матери юной леди. Со своей привлекательной внешностью и энергией Фергюс вполне мог завоевать сердце юной девушки, но у него отсутствовало многое из того, что, с точки зрения консервативных шотландских родителей, должен иметь жених. Например, собственность, легальный доход, левая рука и родовое имя.

Кроме того, если в горной Шотландии контрабанда, угон скота и другие формы, можно сказать, коммунистического перераспределения ценностей имели долгую и почтенную историю, француз неизбежно смотрел на это иначе. И сколько бы времени Фергюс ни проживал в Лаллиброхе, душа у него оставалась такой же французской, как собор Парижской Богоматери. Ему, как и мне, суждено было всегда оставаться чужаком.

– Вот будь я совладельцем почтенного и прибыльного печатного дела, то, может быть, добрая леди и согласилась бы счесть меня подходящим женихом, – пояснил Фергюс. – Но в данной ситуации…

Он покачал головой.

Я сочувственно погладила его по руке.

– Не переживай из-за этого. Мы обязательно что-нибудь придумаем. Джейми знает об этой девушке? Я уверена, что он с удовольствием замолвит за тебя словечко ее матери.

К моему удивлению, француз переполошился.

– О нет, миледи! Пожалуйста, ничего ему не говорите – у него и без этого хлопот невпроворот!

По большому счету это утверждение соответствовало действительности, только вот удивляла его странная горячность. Однако я согласилась ничего не говорить Джейми. У меня замерзли ноги от стояния на холодной земле, и я предложила ему зайти внутрь.

– Может быть, чуть позже, миледи, – сказал он. – Сейчас я, пожалуй, неподходящая компания даже для овец.

С тяжелым вздохом Фергюс повернулся и понуро побрел к голубятне.

К моему удивлению, Дженни обнаружилась в гостиной с Джейми. Она пришла с улицы: щеки и кончик длинного прямого носа порозовели от холода, а от одежды еще пахло зимой.

– Я послала Айена-младшего оседлать Донаса, – сказала она и нахмурилась, глядя на брата. – Ты в состоянии сам дойти до конюшни или подвести лошадь к крыльцу?

Джейми уставился на нее, ничего не понимая.

– Ходить я могу и сам дойду, куда потребуется, но сейчас никуда идти не собираюсь.

– А разве я не говорила тебе, что он приедет? – спросила Дженни. – Эмиас Кетрик заезжал к нам прошлым вечером и сказал, что Хобарт только что выехал из Кинуоллиса и сегодня собирается заехать к нам. – Она бросила взгляд на эмалированные часы, стоявшие на каминной доске. – Если он выехал после завтрака, то не пройдет и часа, как будет здесь.

Джейми нахмурился и задумчиво посмотрел на сестру, откинув голову на спинку дивана.

– Я уже говорил тебе, Дженни, что не боюсь Хобарта Маккензи, – отрывисто произнес он. – Будь я проклят, если собираюсь бежать от него!

Подняв брови, Дженни холодно взглянула на брата.

– Вот как? Ты и Лаогеры не боялся, и смотри, куда это тебя завело!

Она кивнула на его перевязанную руку.

Джейми поморщился.

– Что ж, тут ты права, – признал он. – С другой стороны, Дженни, ты знаешь, что огнестрельного оружия в горной Шотландии осталось меньше, чем у курицы зубов. Маловероятно, чтобы Хобарт собирался приехать и попросить у меня мой собственный пистолет, чтобы меня же и застрелить.

– Сдается мне, он и утруждать себя не станет, просто войдет и перережет тебе глотку, как глупому гусаку, каковым ты и являешься! – парировала Дженни.

Джейми рассмеялся, а она надулась. Я уловила момент, чтобы вмешаться:

– Кто такой этот Хобарт Маккензи и почему он хочет зарезать тебя, как гуся?

Джейми повернул ко мне голову, в его глазах плясали искорки смеха.

– Хобарт – брат Лаогеры, англичаночка, – пояснил он. – А вот кто кого зарежет…

– Лаогера послала за ним в Кинуоллис, где он живет, – перебила его Дженни, – и рассказала ему… обо всем этом.

Она описала рукой круг, который, видимо, вмещал Джейми, меня и всю ситуацию в целом.

– И теперь все переполошились, вообразив, что Хобарт собирается учинить здесь смертоубийство, защищая честь своей сестры, – пояснил Джейми.

Ему эта мысль почему-то казалась забавной. А вот мне она такой не представлялась. Дженни тоже.

– Ты не беспокоишься из-за этого Хобарта? – спросила я.

– Конечно нет, – ответил он с раздражением и повернулся к сестре. – Ради бога, Дженни, ты ведь знаешь Хобарта Маккензи! Этому малому и поросенка не зарезать, не отхватив кусок собственной ноги.

Дженни смерила брата взглядом, очевидно оценивая его способность защититься от некомпетентного забойщика свиней, и неохотно признала, что Джейми с ним сладит даже одной рукой.

– Ммфм… А если он сюда заявится и ты убьешь его, что тогда?

– Тогда он умрет, я полагаю, – сухо ответил Джейми.

– И тебя повесят за убийство, – парировала она, – или ты пустишься в бега, а вся родня Лаогеры будет гоняться за тобой. Хочешь положить начало кровной вражде?

Джейми, прищурившись, посмотрел на сестру, отчего сходство между ними стало еще очевиднее.

– Чего я хочу, – сказал он с преувеличенным терпением, – так это позавтракать. Ты собираешься меня накормить или хочешь подождать, чтобы я похудел от голода и ты могла спрятать меня в убежище священника, пока Хобарт не уедет?

Раздражение на тонко вылепленном лице Дженни боролось с юмором. Борьба была упорной, но – обычное дело для Фрэзеров – юмор победил.

– А это мысль, – сказала она, блеснув зубами в мимолетной улыбке. – Если бы я могла оттащить твою упрямую тушу так далеко, то и сама огрела бы тебя дубинкой.

Она покачала головой и вздохнула.

– Ладно, Джейми, поступай как знаешь. Только постарайся не испортить мой славный турецкий ковер, ладно?

Джейми посмотрел на нее и ухмыльнулся.

– Обещаю, Дженни. Никакого кровопролития в гостиной.

Она хмыкнула.

– Болван, – беззлобно констатировала она. – Я пришлю Джанет с твоей кашей.

С этими словами Дженни, взмахнув юбками, удалилась.

– Она помянула Донаса? – пробормотала я, изумленно глядя ей вслед. – Не может быть, чтобы это была та самая лошадь, которую ты взял из Леоха!

– Ох, ну что ты! – Джейми откинул голову, посмотрев на меня с улыбкой. – Это внук Донаса, один из его внуков. Мы даем это прозвище гнедым жеребятам в его честь.

Я бережно прощупала по всей длине раненую руку.

– Больно? – спросила я, увидев, как он поморщился, когда я нажала в нескольких дюймах выше раны.

Прогресс был налицо: еще вчера зона воспаления начиналась выше.

– Терпимо. – Джейми вынул руку из перевязи и, морщась, попытался осторожно ее выпрямить. – Терпимо, но вряд ли смогу пройтись колесом.

Я рассмеялась.

– Лучше не пробуй. Слушай, ты только не сердись, но этот Хобарт… Ты правда считаешь, что он не…

– Правда, – решительно заявил он. – Но если и ошибаюсь, то все равно хочу сперва позавтракать. Неохота, знаешь ли, быть убитым на пустой желудок.

Я снова рассмеялась, немного успокоившись.

– Ладно, схожу и принесу тебе завтрак, – пообещала я, но, уже выйдя в холл, заметила за окном движение и остановилась посмотреть.

Дженни в плаще с надвинутым от холода капюшоне направлялась к сараю, стоящему выше по склону холма. Поддавшись неожиданному порыву, я сорвала со стоячей вешалки свой плащ и побежала за ней. Мне необходимо было поговорить с Дженни Муррей, а тут представлялась прекрасная возможность застать ее одну.

Я нагнала ее как раз перед сараем. Услышав мои шаги, Дженни обернулась, быстро огляделась по сторонам и, убедившись, что мы одни и разговора не избежать, расправила плечи под шерстяным плащом и подняла голову, встретившись со мной взглядом.

– Я решила, что мне стоит сказать Айену-младшему, чтобы он расседлал лошадь, – спокойно произнесла она. – А потом мне нужно спуститься в погреб за репчатым луком. Ты пойдешь со мной?

– Пойду.

Кутаясь на зимнем ветру в плащ, я последовала за ней в конюшню. Там по сравнению со стужей на дворе было тепло, но сумрачно: в воздухе висел здоровый запах лошадей, сена и навоза. Я задержалась у входа, выжидая, когда глаза приспособятся к полумраку, а Дженни, чьи легкие шаги отдавались от каменного пола, уверенно направилась вперед.

Юный Айен лежал на куче свежей соломы. Услышав шаги, он встрепенулся, сел и заморгал.

Дженни перевела взгляд с сына на стойло, где мирно жевал сено гнедой конь, не обремененный ни седлом, ни уздой.

– Разве я не велела тебе подготовить Донаса? – спросила она сына тоном, не сулившим ничего хорошего.

Айен со смущенным видом почесал голову и поднялся на ноги.

– Да, велела, – сказал он. – Но я подумал, что не стоит тратить время на то, чтобы оседлать его, если все равно придется расседлывать.

Дженни уставилась на него.

– Вот оно что? И откуда у тебя такая уверенность, что он не понадобится?

Парнишка пожал плечами и улыбнулся.

– Мама, ты не хуже меня знаешь, что дядя Джейми ни от кого не побежит, тем более от дяди Хобарта. Разве нет? – добродушно спросил он.

Дженни посмотрела на сына и вздохнула. Потом невольная улыбка осветила ее лицо, и она, протянув руку, убрала густые растрепавшиеся волосы с его лица.

– Да, сынок, знаю.

Ее рука задержалась у его румяной щеки.

– Тогда иди в дом и позавтракай второй раз со своим дядей, – сказала она. – Мы с твоей тетушкой сходим в погреб. Но если объявится Хобарт Маккензи, тут же извести меня, хорошо?

– Немедленно сообщу, мама, – пообещал он и припустил к дому, подгоняемый мыслью о еде.

Дженни посмотрела вслед сыну, двигавшемуся с неуклюжей грацией молодого голенастого журавля, и покачала головой. На губах ее все еще играла улыбка.

– Славный парень, – прошептала она, но, вспомнив нынешние обстоятельства, решительно повернулась ко мне. – Ну, идем. Ты ведь, наверное, хочешь потолковать со мной, да?

Не проронив больше ни слова, мы добрались до тихого убежища в погребе. Это было маленькое помещение, наполненное острым запахом свисавших с потолка длинных косиц лука и чеснока, пряным ароматом сушеных яблок и влажным, землистым духом картофеля, разложенного на устилавших полки комковатых коричневых одеялах.

– Ты помнишь, как присоветовала мне посадить картошку? – спросила Дженни, легко проведя рукой поверх клубней. – Полезный был совет: не одну и не две зимы после Куллодена мы пережили только благодаря урожаю картофеля.

Конечно, я все помнила. Тогда, перед расставанием, мы стояли рядом холодной осенней ночью. Она собиралась вернуться к новорожденному ребенку, а я уезжала искать Джейми, объявленного в горах вне закона. Я нашла его и спасла, а возможно, спасла и Лаллиброх. А она взамен пыталась отдать и Джейми, и семейный очаг Лаогере.

– Почему? – тихо спросила я, обращаясь к макушке ее склоненной головы.

Ее руки действовали как отлаженный часовой механизм: срывали луковицу с длинной висящей косички, обламывали жесткие увядшие стебли и отправляли головку в корзину.

– Почему ты это сделала? – повторила я свой вопрос и тоже сорвала луковицу с косички, но не положила в корзину, а стала перекатывать в руках, как бейсбольный мяч, слыша, как шелуха шуршит между ладонями.

– Почему я это сделала?

Дженни уже полностью овладела своим голосом, и только человек, очень хорошо ее знавший, мог уловить в нем напряженные нотки. Но я-то знала ее отлично, во всяком случае раньше.

– Ты хочешь знать, почему я устроила брак между моим братом и Лаогерой? – Она быстро вскинула глаза, вопросительно выгнув гладкие черные брови, и снова склонилась к косичке с луком. – Ты права, без моего настояния он нипочем бы на это не решился.

– Значит, это ты заставила его жениться.

Ветер расшатывал дверь подвала, отчего маленькие комочки земли сыпались на резные каменные ступеньки.

– Он был одинок, – тихо сказала она. – Так одинок. Мне тяжело было видеть его в таком состоянии. Таким несчастным, так долго оплакивающим тебя.

– Я думала, что он умер! – тихо сказала я, ответив на невысказанное обвинение.

– Он был все равно что мертв, – резко бросила Дженни, подняла голову и вздохнула, отбросив назад прядь темных волос. – Ну, может быть, ты и вправду не знала, что он жив: многие умерли после Куллодена. А уж он-то точно был уверен, что больше тебя не увидит. Но его не убили, лишь ранили, правда, раненой оказалась не только его нога. И когда он вернулся домой из Англии…

Она покачала головой и потянулась за очередной луковицей.

– С виду-то он был цел и невредим, но не… – Дженни посмотрела на меня в упор раскосыми голубыми глазами, так напоминавшими глаза ее брата. – Он не из тех людей, которые могут спать одни.

– Согласна, – ответила я. – Но вышло так, что мы все-таки остались живы, мы оба. И пусть не скоро, но это выяснилось. Зачем ты послала за Лаогерой, когда мы вернулись с твоим сыном?

Дженни ответила не сразу, знай себе отрывала луковицы и бросала в корзину одну за другой.

– Ты мне нравилась, – призналась она так тихо, что я еле ее услышала. – Может быть, я любила тебя, когда ты жила здесь с Джейми, раньше.

– Ты мне тоже нравилась, – сказала я так же тихо. – Тогда почему?

Ее руки наконец замерли и сжались в кулаки.

– Когда Айен сказал мне, что ты вернулась, – медленно произнесла она, не отрывая глаз от луковиц, – ты представить не можешь, как я обрадовалось. Мне хотелось поскорее увидеть тебя, узнать, как ты жила все это время…

Она остановилась, вопросительно подняв брови. Я не ответила, и Дженни продолжила:

– Но потом я испугалась.

Она отвела глаза, занавешенные густой бахромой черных ресниц.

– Знаешь, я видела тебя, – сказала она, все еще глядя куда-то в неведомую даль. – Когда он венчался с Лаогерой и они стояли у алтаря, ты была там с ними, стояла слева от него, между ним и Лаогерой. И я поняла, что ты заберешь его обратно.

У меня, признаться, зашевелились волосы на затылке. Дженни же это воспоминание заставило побледнеть. Она присела на бочку, полы плаща веером улеглись вокруг нее, как цветок.

– Я не рождена с пророческим даром, и я не из тех, кому постоянно ниспосылаются видения. Со мной раньше никогда такого не бывало и, надеюсь, никогда впредь не будет. Но я видела тебя так же ясно, как вижу сейчас, и настолько перепугалась, что мне пришлось выйти из церкви прямо посередине церемонии.

Дженни сглотнула, глядя на меня в упор.

– Я не знаю, кто ты, – сказала она тихо. – Или… или… что. Нам неведомо, каков твой род и где твоя родина. Я никогда не спрашивала тебя, верно? Джейми выбрал тебя, и этого было достаточно. Но потом ты исчезла, и, когда прошло столько времени, я подумала, что он забыл тебя достаточно, чтобы жениться снова и обрести счастье.

– Однако он его не обрел, – полувопросительно сказала я, в надежде, что Дженни мне не возразит.

И она оправдала мою надежду, покачав головой.

– Не обрел. Но Джейми верный человек. Неважно, что было между ним и Лаогерой, но если он принес обет и стал ее мужем, то уже не мог ее бросить, что бы там между ними ни происходило. И неважно, что большую часть времени он проводил в Эдинбурге. Я знала, что он все равно будет возвращаться домой – сюда, в горную Шотландию. Но потом появилась ты.

Ее руки неподвижно лежали на коленях – редкое зрелище. Они были изящной формы, с длинными ловкими пальцами, но натруженными, и под тонкой белой кожей проступали голубые вены.

– А знаешь, – сказала она, не поднимая глаз, – я ведь никогда в жизни не уезжала дальше десяти миль от Лаллиброха.

– Правда? – удивилась я.

Дженни медленно кивнула и снова посмотрела на меня.

– А ты очень много путешествовала, как я понимаю.

Ее взгляд изучал мое лицо в поисках подсказок.

– Да.

Дженни кивнула, как будто в подтверждение своим мыслям, и проговорила почти шепотом:

– Ты исчезнешь снова. Я знаю, ты опять исчезнешь. Ты не здешняя, не то что Лаогера или я. И он уедет с тобой. И я больше никогда его не увижу.

Она на миг закрыла глаза и снова открыла, глядя на меня из-под тонких темных бровей.

– Вот почему я подумала, что если ты узнаешь о Лаогере, то сразу уедешь, как ты и сделала, – добавила она с легкой гримасой, – а Джейми останется. Но ты вернулась. – Она беспомощно пожала плечами. – И тут я поняла, что все бесполезно, он привязан к тебе, к добру или к худу. Ты и есть его жена. И если ты исчезнешь снова, он отправится с тобой.

Я попыталась найти слова, чтобы успокоить ее:

– Но я не уеду. Я больше никуда не уеду. Я хочу остаться здесь, с ним. Навсегда.

Я положила руку на ее предплечье, и она слегка напряглась, но потом и сама положила руку поверх моей ладони. Рука была холодной, да и кончик ее длинного прямого носа покраснел.

– Насчет видений люди болтают разное, толком-то кто в этом разбирается? Одни говорят, что раз что-то привиделось, так это рок и от судьбы никуда не денешься, другие – что нет, это лишь предостережение, то, что может произойти, а может и нет. А ты сама как думаешь?

Она взглянула на меня искоса, с любопытством.

Я глубоко вздохнула, от запаха лука защипало в носу.

– Не знаю, – призналась я дрогнувшим голосом. – Раньше мне всегда казалось, что ход событий можно изменить, если располагаешь нужными знаниями. Но теперь… я не знаю, – тихо закончила я, вспомнив о Куллодене.

Дженни наблюдала за мной, в полумраке ее темно-голубые глаза казались почти черными. Интересно, как много рассказал ей Джейми и о чем она догадалась сама?

– В любом случае необходимо попытаться, – уверенно заявила Дженни. – Нельзя же вот так просто взять да отступиться.

Не зная, кого именно она имела в виду, я покачала головой.

– Ты права. Попытаться в любом случае необходимо.

Мы смущенно улыбнулись друг другу.

– Ты хорошо позаботишься о нем? – вдруг спросила Дженни. – Даже если уедешь, ты позаботишься, да?

Я пожала ее холодные пальцы, ощущая кости ее руки, показавшиеся неожиданно легкими и хрупкими.

– Да.

– Тогда все в порядке, – сказала она и пожала мне руку в ответ.

Некоторое время мы сидели молча, держась за руки, но потом дверь наверху распахнулась, впустив в подвал порыв ветра и холодные брызги дождя.

– Мама!

В проеме появилась голова Айена-младшего с горящими от возбуждения глазами.

– Приехал Хобарт Маккензи! Отец сказал, чтобы ты быстро шла домой!

Дженни вскочила на ноги, едва не забыв корзинку с луком.

– Значит, он все-таки приехал? – с тревогой спросила она. – Наверное, с тесаком или, упаси бог, с пистолетом.

Айен покачал головой, его темные волосы растрепались на ветру.

– Нет, мама, – ответил парнишка, – все гораздо хуже. Он привез адвоката!

Едва ли кто-либо годился на роль воплощенного мщения меньше, чем Хобарт Маккензи. Низкорослый, хрупкого сложения мужчина лет тридцати, с прикрытыми белесыми ресницами бледно-голубыми слезящимися глазами и какими-то смазанными чертами лица, начиная с покатого лба и кончая срезанным подбородком, казалось так и норовившим ускользнуть в складки его галстука.

Когда мы вошли, он приглаживал волосы перед зеркалом в прихожей, рядом, на столике, висел завитой парик. Завидев нас, Хобарт беспокойно заморгал, схватил парик, напялил на голову и поклонился.

– Миссис Дженни, – произнес он.

Его маленькие кроличьи глазки метнулись в моем направлении, в сторону, потом обратно, как будто он надеялся, что на самом деле меня там нет, но очень боялся, что я все-таки здесь.

Дженни перевела взгляд с него на меня, глубоко вздохнула и взяла быка за рога.

– Мистер Маккензи, – сказала она, присев в реверансе, – позвольте мне представить вам мою невестку Клэр. Клэр, это мистер Хобарт Маккензи из Кинуоллиса.

У бедняги отвисла челюсть и выпучились глаза. Я хотела было протянуть ему руку, но передумала. Интересно, что посоветовала бы в такой ситуации Эмили Пост?[16] Но поскольку ее не было, мне пришлось импровизировать.

– Приятно познакомиться, – произнесла я с улыбкой как можно сердечнее.

Маккензи вконец смутился, замялся, неловко кивнул и кое-как промямлил:

– Э-э… ваш слуга… мэм.

К счастью, в этот момент дверь в гостиную открылась, и я, оглянувшись и увидев маленькую аккуратную фигурку на пороге, не сдержала восторженного возгласа.

– Нед! Нед Гоуэн!

Это действительно был Нед Гоуэн, пожилой эдинбургский адвокат, который некогда спас меня от сожжения. Он заметно постарел и так сморщился, что стал похож на одно из сушеных яблок, которые я видела в подвале. Однако яркие, умные черные глаза остались прежними, и они сразу впились в меня.

– Моя дорогая! – воскликнул он, просияв, и порывисто устремился вперед, галантно подхватил мою руку и с поклоном прижал к своим сморщенным губам. – Я слышал, что вы…

– Что привело вас сюда?

– Счастлив увидеть вас снова!

– Я так рада снова встретиться с вами, но…

Хобарт Маккензи прервал этот восторженный обмен любезностями, деликатно кашлянув. Мистер Гоуэн озадаченно посмотрел на него, затем кивнул.

– Ах да, конечно. Сначала дело, моя дорогая, – сказал он, отвесив мне галантный поклон, – а потом, если захотите, я с величайшим удовольствием послушаю рассказ о ваших приключениях.

– А… я постараюсь, – сказала я, подумав, насколько упорно он будет настаивать на моем рассказе.

– Чудесно, чудесно.

Он обвел взглядом холл, не пропустив своими зоркими маленькими глазками Хобарта и Дженни, которая повесила свой плащ и остановилась у зеркала, приглаживая волосы.

– Мистер Фрэзер и мистер Муррей уже в гостиной. Мистер Маккензи, если вы и дамы согласитесь присоединиться к нам, мы сумеем быстро уладить ваши дела и перейти к более приятным вопросам. Вы позволите, моя дорогая?

Он с поклоном предложил мне согнутую в локте руку.

Джейми по-прежнему полулежал на диване и примерно в том же состоянии, то есть живой. Дети ушли, за исключением одного круглолицего малыша, который так и уснул, примостившись у него на коленях. Волосы Джейми были заплетены в несколько маленьких косичек с веселенькими шелковыми ленточками, что придавало ему неуместно праздничный вид.

– Ты выглядишь как Трусливый Лев из страны Оз, – шепнула я ему, усаживаясь на подушечку для ног рядом с диваном.

Мне не верилось, что Хобарт Маккензи способен на какую-нибудь отчаянную выходку, но на всякий случай хотелось находиться поближе к Джейми.

Он с удивленным видом приложил руку к голове.

– Трусливый Лев?

– Тихо, – шикнула я. – Потом расскажу.

Все остальные расположились в гостиной. Дженни села рядом с Айеном на двухместном кресле, а Хобарт и мистер Гоуэн устроились на бархатных стульях.

– Все в сборе? – осведомился мистер Гоуэн, обведя взглядом комнату. – Все заинтересованные стороны присутствуют? Превосходно. Что ж, начать с того, что я должен заявить о собственном интересе и полномочиях. Я присутствую здесь в качестве адвоката мистера Хобарта Маккензи, представляющего интересы миссис Джеймс Фрэзер.

Он увидел, как я вскинула глаза, и уточнил:

– То есть второй миссис Джеймс Фрэзер, урожденной Лаогеры Маккензи. Это понятно?

Он вопросительно взглянул на Джейми, и тот кивнул.

– Да.

– Хорошо.

Мистер Гоуэн взял со стоявшего рядом столика бокал и сделал крохотный глоток.

– Мои клиенты, Маккензи, приняли мое предложение искать законный выход из запутанной ситуации, возникшей, как я понимаю, из-за неожиданного и непредвиденного – хотя, конечно, совершенно счастливого и удачного, – добавил он, поклонившись мне, – возвращения первой миссис Фрэзер.

Он с укором посмотрел на Джейми.

– Вынужден с сожалением сообщить, мой дорогой молодой друг, что в юридическом смысле вы ухитрились оказаться в весьма затруднительном положении.

Джейми поднял бровь и посмотрел на сестру.

– Не в первый раз, – сухо заметил он. – О каких трудностях идет речь?

– Ну, начать с того, что, – бодро произнес мистер Гоуэн, и его искрящиеся черные глазки погрузились в сеточки морщинок, когда он улыбнулся мне, – первая миссис Фрэзер будет совершенно вправе начать гражданскую тяжбу против адюльтера и преступной внебрачной связи, наказание за которую включает…

Джейми оглянулся на меня, блеснув голубыми глазами.

– Эта возможность меня особо не беспокоит, – сказал он юристу. – Что еще?

Нед Гоуэн с готовностью кивнул и поднял тощую руку, загибая пальцы по мере того, как перечислял свои пункты.

– При всем уважении ко второй миссис Фрэзер – урожденной Лаогере Маккензи – вы могли бы, конечно, быть обвиненным в двоеженстве, обмане, введении в заблуждение – c обдуманным намерением или нет, это отдельный вопрос, – преступном заблуждении, – он радостно загнул четвертый палец, – и…

Некоторое время Джейми терпеливо слушал, но в конце концов перебил адвоката.

– Нед, – мягко осведомился он, – чего хочет эта чертова женщина?

Маленький адвокат моргнул за очками, опустил руку и воздел глаза к балкам над головой.

– В общем, главное желание леди, как оно было выражено, – осторожно ответил он, – увидеть вас оскопленным и расчлененным на рыночной площади в Брох-Мордхе, а вашу голову – насаженной на кол над ее воротами.

Джейми пожал плечами и поморщился, потому что это движение потревожило раненую руку.

– Понятно, – сказал он, скривив губы.

Улыбка собрала морщинки у старческих губ Неда.

– Я был обязан информировать миссис… то есть эту леди, – поправился он, взглянув на меня и кашлянув, – что ее возможности по сравнению с желаниями несколько ограниченны.

– Надеюсь, – сухо сказал Джейми. – Но я полагаю, основная идея в том, что она не жаждет моего возвращения в качестве мужа?

– Вот уж точно, – неожиданно вставил Хобарт. – В качестве корма для ворон – возможно, но не в качестве мужа!

Нед бросил на своего клиента холодный взгляд.

– Будьте добры, сэр, предоставьте мне поиски достойного выхода из сложившегося затруднительного положения. Иначе за что вы мне платите?

Адвокат снова повернулся к Джейми, исполненный осознания своего профессионального достоинства.

– Хотя мисс Маккензи не требует возобновления брачного статуса – действие, которое было бы невозможно в любом случае, – справедливо заметил он, – если только ты не хочешь развестись с нынешней миссис Фрэзер и жениться повторно…

– Нет, я не хочу этого делать, – торопливо заверил его Джейми, посмотрев на меня.

– Что ж, – невозмутимо продолжил Нед. – Я бы посоветовал моим клиентам по возможности избежать излишних расходов и огласки… – он покосился в сторону Хобарта, который торопливо кивнул, – каковые неизбежно сопряжены с открытым судебным процессом и последующим обнародованием фактов. Поскольку дело обстоит так…

– Сколько? – прервал Джейми.

– Мистер Фрэзер! – Нед Гоуэн выглядел шокированным. – Я пока не упоминал о характере денежного урегулирования…

– Только потому, что ты слишком наслаждался собой, старый плут, – заявил Джейми, раздраженный, о чем свидетельствовали покрасневшие скулы, но и немало позабавленный. – Давай перейдем к этому, а?

Нед Гоуэн церемонно поклонился.

– Что ж, вы должны понять, – начал он, – что успешно проведенная тяжба, основанная на упомянутых выше обвинениях, может привести к тому, что мисс Маккензи и ее брат нанесут вам существенный ущерб. Весьма существенный, – добавил он с легким адвокатским злорадством от этой перспективы. – В конце концов, мисс Маккензи не только подверглась публичному унижению и насмешкам, повлекшим за собой душевное расстройство, но ей также угрожает потеря главного источника поддержки…

– Ей не угрожает ничего подобного, – возразил Джейми. – Я сказал ей, что буду поддерживать впредь и ее, и девочек! Кто я вообще такой, по ее мнению?

Нед посмотрел на Хобарта, и тот покачал головой:

– Ее мнения на твой счет тебе лучше не знать. Я, честно говоря, сам подивился тому, что она знает такие слова. Но ты действительно согласен платить?

Джейми раздраженно кивнул, запустив здоровую руку в волосы.

– Да, согласен.

– Только пока она не выйдет замуж снова.

Все головы с удивлением повернулись к Дженни, которая решительно кивнула Неду Гоуэну:

– Если Джейми женат на Клэр, брак между ним и Лаогерой не имеет силы, так?

Адвокат кивнул.

– Это правда, миссис Муррей.

– Ну что ж, – сказала Дженни решительно. – Она вольна выйти замуж снова. И если она это сделает, мой брат не должен будет обеспечивать ее содержание.

– Превосходное замечание, миссис Муррей.

Нед Гоуэн взял перо и старательно застрочил.

– В общем, мы делаем успехи, – объявил он, снова положив перо и лучезарно улыбнувшись всей компании. – Теперь необходимо обсудить следующий пункт…

Час спустя графин с виски опустел, листы бумаги на столе были исписаны убористым почерком Неда Гоуэна, и все присутствующие до крайности утомились, за исключением самого адвоката, подвижного и ясноглазого, как всегда.

– Превосходно, превосходно, – повторил он, собирая листы и аккуратно их укладывая. – Итак, основные пункты достигнутого соглашения таковы: мистер Фрэзер согласен выплатить мисс Маккензи сумму в пятьсот фунтов в компенсацию за причиненные обиду, страдания и лишение супружеского ложа.

На этом месте Джейми хмыкнул, но Нед сделал вид, что не услышал, и продолжил свой синопсис.

– И кроме того, согласен выплачивать ей содержание в размере сто фунтов в год до тех пор, пока вышеупомянутая мисс Маккензи не выйдет замуж снова, что станет основанием для прекращения упомянутых выплат. Мистер Фрэзер согласен также обеспечить приданое для каждой из дочерей мисс Маккензи в размере трехсот фунтов сверх ранее перечисленных сумм и со своей стороны согласен не выдвигать обвинение против мисс Маккензи за нападение с намерением совершить убийство. Взамен мисс Маккензи освобождает мистера Фрэзера от всех прочих притязаний. Мистер Фрэзер, понятно ли это вам и согласны ли вы с прочитанным?

– Да, понятно и согласен, – ответил Джейми.

Он слишком долго находился в сидячем положении, отчего побледнел и на лбу, под линией волос, выступили капельки пота, но держался он прямо. А на его коленях, засунув большой палец в рот, по-прежнему спал ребенок.

– Превосходно, – снова сказал Нед.

Он поднялся, просиял и поклонился компании.

– Как говорит наш друг доктор Джон Арбутнот: «Закон – это бездонная яма». Но на данный момент не в большей степени, чем мой желудок. Правда ли, что этот восхитительный аромат указывает на готовящееся где-то поблизости седло барашка, миссис Дженни?

За столом по одну сторону от меня сидел Джейми, а по другую – Хобарт Маккензи, который теперь выглядел порозовевшим и успокоившимся. Мэри Макнаб принесла блюдо и по старинному обычаю поставила его перед Джейми. Ее взгляд задержался на нем. Джейми взял длинный кривой разделочный нож и здоровой рукой вежливо предложил его Хобарту.

– Будь добр, сделай это за меня, Хобарт.

– О нет! – отмахнулся тот. – Пусть лучше твоя жена разрежет его. Я не мастер орудовать ножом – еще палец себе отрежу. Ты ведь знаешь меня, Джейми, – добродушно добавил он.

Джейми бросил на своего бывшего зятя долгий взгляд поверх солонки.

– Вообще-то думал, что знаю, Хобарт, – сказал он. – Передай мне виски.

* * *

– Что нужно сделать, так это поскорее выдать ее замуж, – решила Дженни.

Ее дети и внуки удалились, Нед с Хобартом уехали в Кинуоллис, а мы вчетвером остались и вели беседу за бренди и сметанными лепешками в кабинете лэрда.

Джейми повернулся к сестре.

– Сватовство больше по твоей части, верно? – язвительно заметил он. – Уверен, ты сможешь подобрать подходящего человека, а то и двух, если пораскинешь мозгами.

– Пожалуй, смогу, – буркнула Дженни в тон ему.

Она была занята вышиванием. Игла протыкала полотняную ткань, поблескивая в свете лампы. Снаружи было слякотно, а в кабинете уютно: в камине потрескивал огонь, лампа разливала лужицу света по обшарпанному столу, заваленному бумагами и счетными книгами.

– И вот о чем еще стоит поразмыслить, – сказала она, не отрывая глаз от своей работы. – Где ты собираешься взять двенадцать сотен фунтов, Джейми?

Честно говоря, эта мысль уже посетила и меня. Страховые выплаты за печатную мастерскую явно недотягивали до этой суммы, и я сомневалась, чтобы доходы Джейми от контрабанды были столь велики. Ну а на Лаллиброх вообще рассчитывать не приходилось: земля в горной Шотландии позволяла лишь поддерживать существование, и даже несколько самых урожайных лет подряд приносили лишь незначительную прибыль.

– В общем, есть только один вариант, – сказал Айен, переводя взгляд со своей жены на зятя.

После небольшой паузы Джейми кивнул.

– Пожалуй, да, – нехотя согласился он и покосился на окно, где дождь косыми линиями бороздил стекло. – Правда, время года для этого не лучшее.

Айен пожал плечами и слегка подался вперед на своем стуле.

– Через неделю начнется весенний прилив.

Джейми озабоченно нахмурился.

– Ну да, конечно, но…

– Джейми, никто, кроме тебя, не имеет на это права, – перебил его Айен и с улыбкой пожал ему здоровую руку. – Для кого оно предназначалось, если не для сторонников принца Чарли, а? А ты был одним из них, хотел ты того или нет.

– Да, пожалуй, – ответил Джейми со вздохом и невеселой улыбкой. – В любом случае, похоже, это единственное, что я могу сделать.

Он явно хотел добавить что-то еще, и его сестра, знавшая Джейми даже лучше, чем я, оторвалась от работы и резко вскинула глаза.

– В чем дело, Джейми?

Он глубоко вздохнул.

– Я хочу взять с собой Айена-младшего, – сказал он.

– Нет, – отрезала она.

Игла застряла в ярко-алом, как капля крови, бутоне.

– Он уже взрослый, Дженни, – тихо сказал Джейми.

– Нет! – возразила она. – Ему всего пятнадцать; Майклу и Джейми обоим хотя бы по шестнадцать, и они крепче.

– Это верно, но плавает малыш Айен лучше любого из его братьев, – резонно заметил Айен, задумчиво сдвинув брови. – Так или иначе, кому-то из парней все равно придется отправиться с дядюшкой. – Он бросил взгляд на перевязанную руку зятя. – Из Джейми в его нынешнем состоянии пловец никудышный. Не Клэр же, в конце концов, плыть, – добавил он, улыбнувшись мне.

– Плыть? – искренне изумилась я. – Куда плыть?

Айен тоже на миг растерялся. Он поднял брови и воззрился на Джейми.

– Так ты ей не сказал?

Джейми покачал головой.

– Рассказал, но не все. – Он повернулся ко мне. – Речь идет о сокровище, англичаночка, о золоте тюленей.

Не в состоянии забрать клад с собой, Джейми оставил его в том же месте и вернулся в Ардсмур.

– В ту пору я не мог найти ему достойного применения, – пояснил он. – Дункан Керр поручил его моему попечению, но я не имел представления о том, кому оно принадлежит, кто его туда поместил и что с ним делать. «Белая колдунья» – вот все, что сказал Дункан, а для меня эти слова ничего не означали. Кроме тебя, англичаночка.

Однако, не собираясь распоряжаться кладом единолично, он чувствовал необходимость поделиться тайной с надежным человеком и поэтому отправил Дженни зашифрованное письмо, сообщая о местонахождении клада и его вероятном предназначении.

Тогда якобиты переживали нелегкие времена, и бежавшим во Францию, оставив свою землю и имущество, порой приходилось так же туго, как и оставшимся на родине, где за ними охотились англичане. Примерно в то же самое время Лаллиброх пережил два неурожайных года подряд, а в письмах из Франции соратники молили помочь им избежать голодной смерти.

– Нам нечего было послать. Мы здесь и сами были близки к тому, чтобы умереть от голода, – пояснил Айен. – Я послал весточку Джейми, и он рассудил, что использовать часть сокровища для помощи сторонникам Красавчика принца Чарли будет только справедливо.

– Скорее всего, золото спрятал кто-то из сторонников Стюартов, – вставил Джейми, подняв рыжую бровь и ухмыльнувшись. – Правда, отсылать его принцу я не стал.

– Хорошая мысль, – сухо прокомментировала я.

Любые деньги, отданные Карлу Стюарту, были бы пущены на ветер, растрачены в считаные недели, и всякий, кто знал принца так близко, как Джейми, прекрасно понимал это.

Айен взял своего старшего сына Джейми, пересек всю Шотландию и прибыл к тюленьей бухточке близ Когах. Опасаясь, как бы не просочился слух о кладе, отец и сын не стали нанимать рыбачью лодку: Джейми-младший сам доплыл до тюленьего островка. Он нашел клад на прежнем месте, прихватил две золотые монеты и три драгоценных камня, из тех, что поменьше, спрятал их в мешочке, надежно прикрепленном на шее, вернул остальное в тайник и снова переплыл пролив, добравшись до берега совершенно обессиленным.

Потом они направились в Инвернесс и сели на корабль, отплывавший во Францию, где их кузен, Джаред Фрэзер, успешный виноторговец, помог им тайно обменять монеты и драгоценные камни на наличность и взял на себя труд распределить ее среди нуждавшихся якобитов.

С тех пор Айен трижды совершал утомительные поездки на побережье с одним из своих сыновей и всякий раз забирал некую толику спрятанных сокровищ, чтобы помочь нуждающимся. Дважды деньги поступали друзьям во Франции, один раз они потребовались для того, чтобы купить семена на посев для Лаллиброха и обеспечить съестными припасами арендаторов на долгую зиму, когда не уродилась картошка.

О кладе знали только Дженни, Айен да два старших сына, Джейми и Майкл. Деревянная нога Айена не давала ему возможности плавать к островку тюленей, поэтому в поездку ему всегда приходилось брать одного из сыновей, которые таким образом как бы прошли посвящение, сделавшись причастными к семейной тайне. Теперь пришла очередь Айена-младшего.

– Нет, – повторила Дженни, но мне показалось, уже не так уверенно.

Айен задумчиво кивал.

– Ты возьмешь его и во Францию, Джейми?

Джейми кивнул.

– Да, в этом-то все и дело. Мне придется покинуть Лаллиброх и держаться подальше от Лаогеры, по крайней мере пока она не выйдет замуж.

Он снова переключил внимание на зятя.

– Я не рассказал тебе всего, что произошло в Эдинбурге, Айен, но, учитывая все события вкупе, мне лучше всего будет некоторое время держаться отсюда подальше.

Я молчала, пытаясь переварить эту новость. Ибо то, что Джейми решил покинуть Лаллиброх – и, похоже, вообще покинуть Шотландию, – для меня и вправду стало новостью.

– Так что же ты собираешься делать, Джейми?

Дженни отказалась от попытки притвориться, будто поглощена вышиванием, и села, сложив руки на коленях.

Ее брат потер нос. Вид у него был усталый, что и неудивительно: это был первый день с момента ранения, который он провел на ногах. По моему разумению, его давно следовало уложить в постель, но он настоял на том, чтобы остаться и провести эту встречу за столом, вместе со всеми.

– Что ж, – медленно произнес он, – Джаред не раз предлагал взять меня в свое дело. Может быть, я поживу во Франции с годик. И Айен-младший вполне мог бы поехать с нами и поучиться в Париже.

Дженни с Айеном переглянулись. То были особые взгляды, с помощью которых давно женатые супруги способны за одно мгновение сказать друг другу больше, чем можно выразить в длинной речи.

Наконец Дженни слегка наклонила голову в сторону. Айен улыбнулся и взял ее за руку.

– Все будет в порядке, mo nighean dubh, – нежно сказал он ей и повернулся к Джейми. – Ладно, бери его. В конце концов, для малого это хороший шанс.

– Ты уверен?

Хотя вопрос Джейми был обращен к Айену, на самом деле он предназначался сестре. Ее голубые глаза поблескивали в свете лампы, кончик носа слегка покраснел.

– Думаю, лучше всего будет, если мы предоставим ему свободу выбора, пока он еще признает за нами право давать ее или не давать, – сказала Дженни. Она твердо посмотрела на брата и на меня. – Но вы уж приглядите за ним как следует, ладно?

Глава 39

Потерянный и оплаканный ветром

Эта часть Шотландии была так же своеобразна, как зеленые долины и озера близ Лаллиброха или пустоши Северного Йоркшира. Здесь почти не было деревьев, только каменистые, поросшие вереском предгорья, переходящие в утесы, вздымающиеся к низкому небу, так что их вершины терялись в завесах тумана.

По мере нашего приближения к морскому побережью туман становился все гуще, появлялся все раньше и удерживался все дольше, медленно развеиваясь поутру. Нам удавалось ехать всего пару часов в сутки, около полудня, пока была хорошая видимость. Наше продвижение нельзя было назвать быстрым, однако никто по этому поводу не переживал, не считая Айена, который был вне себя от возбуждения и не мог дождаться, когда мы доберемся до места.

– Далеко ли от берега до острова тюленей? – спрашивал он в десятый раз.

– По моим прикидкам, четверть мили, – отвечал ему дядя.

– Мне четверть мили проплыть – раз плюнуть! – в десятый раз повторял Айен-младший, сжимая поводья и гордо вздернув голову.

– Ничуть в тебе не сомневаюсь, – терпеливо заверял его Джейми и косился на меня, скрывая улыбку. – Тем более что тебе и усилий прилагать не придется: течение само вынесет тебя прямо к острову.

Юноша кивал и погружался в молчание, но глаза горели от предвкушения.

Мыс над бухточкой был безлюдным и утопал в тумане. Наши голоса отдавались здесь странным эхом, отчего становилось жутковато, поэтому мы почти перестали разговаривать. Доносившийся снизу лай тюленей смешивался с шумом моря, создавая впечатление, будто над волнами перекликаются моряки. Джейми указал Айену на каменный дымоход башни Элен и, взяв с седла моток веревки, направился по каменистому мысу ко входу.

– Не снимай рубашку, пока не спустишься, – посоветовал он племяннику, повысив голос, чтобы перекрыть грохот волн. – Иначе камни разорвут твою спину в клочья.

Айен кивнул; веревку надежно обвязали вокруг его пояса, он нервно улыбнулся мне напоследок, сделал два неуверенных шага и начал спуск.

Джейми, закрепивший другой конец веревки у себя на поясе, осторожно выпускал ее здоровой рукой, страхуя Айена. Я же, опустившись на всякий случай на четвереньки, осторожно двинулась по каменистой площадке к осыпавшемуся краю, откуда можно было увидеть участок берега внизу.

Прошло немало времени, и вот наконец Айен, казавшийся сверху маленьким, как муравьишка, вылез из трубы. Он развязал веревку, внимательно огляделся по сторонам, увидел нас на вершине утеса и с энтузиазмом помахал. Я помахала в ответ, а Джейми лишь пробормотал себе под нос:

– Ладно, давай дальше.

Я почувствовала, как он напрягся рядом со мной, когда парнишка разделся по пояс, спустился по камням к воде и нырнул головой вперед в серо-голубые волны.

– Брр! – непроизвольно вырвалось у меня. – Вода, должно быть, ледяная!

– Это точно, – отозвался Джейми. – Айен прав: для купания это не лучшее время года.

Лицо его было бледным и сосредоточенным, но не из-за раненой руки, хотя, конечно, в его состоянии лучше было бы обойтись и без долгого путешествия, и без этих забав с веревкой. Джейми всячески пытался изобразить бодрую уверенность, но скрыть беспокойство у него не получалось. Ведь случись с мальчиком неладное, мы ничем не смогли бы ему помочь.

– Может быть, нам следовало подождать, пока рассеется туман? – спросила я скорее для того, чтобы отвлечь его, чем потому, что и вправду так думала.

– И то верно, только вот ждать пришлось бы до следующей Пасхи, – иронично заметил Джейми. – Хотя, конечно, бывают дни и пояснее сегодняшнего.

Три островка были видны с утеса лишь частично: их то и дело заволакивало туманом. Пока Айен преодолевал первые двадцать ярдов, я видела над водой его голову, но теперь он целиком скрылся в тумане.

– Как ты думаешь, с ним все в порядке?

Джейми наклонился, чтобы помочь мне встать. Ткань его плаща на ощупь была влажной и грубой из-за сырого тумана и мелких океанских брызг.

– Он справится. Парнишка прекрасный пловец, и плыть будет легко, когда его подхватит течение.

И все равно Джейми неотрывно всматривался в туман, словно мог усилием воли пронзить его завесу.

По совету Джейми Айен-младший рассчитал время спуска с учетом прилива, чтобы получить максимальную поддержку течения. Глядя с обрыва, я видела, как на прибрежной линии начинает вскипать пена.

– Вернется, наверное, часа через два, – ответил Джейми на мой невысказанный вопрос и, чтобы не таращиться зря в туман, неохотно отвернулся. – Черт, лучше бы я сам сплавал, и плевать на руку.

– И Джейми-младший, и Майкл с этим справлялись, – напомнила я.

Он грустно улыбнулся.

– Ну да. И Айен прекрасно справится. Просто гораздо легче самому взяться за опасное дело, чем ждать и беспокоиться, пока это делает кто-то другой.

– Ха! Теперь ты понимаешь, каково быть замужем за тобой?

– Наверное, – рассмеялся он. – Кроме того, было бы нечестно обмануть юного Айена, лишив его обещанного приключения. Ладно, давай уберемся из-под ветра.

Мы двинулись в глубь суши, подальше от осыпавшегося края утеса и сели ждать, используя лошадей как укрытие. Похоже, мохнатым горным пони непогода была нипочем: лошадки просто стояли вместе, опустив головы. Разговаривать на таком ветру было непросто, поэтому мы просто сидели рядышком, отвернувшись, как и лошади, от яростных порывов.

– Что это? – вдруг спросил Джейми и поднял голову, прислушиваясь.

– Что?

– Мне показалось, будто я услышал крики.

– Наверное, тюлени, – сказала я, но не успели эти слова слететь с моих губ, как он поднялся и зашагал к краю утеса.

Бухточка была полна клубящегося тумана, но ветер сдул часть завесы с тюленьего острова, ненадолго открыв его взгляду. Правда, никаких тюленей на нем не было.

Зато на покатом каменистом берегу островка стояла лодка. Причем не рыбачья, а длинная, остроносая, с одной парой весел.

А потом из глубины острова появился человек, несший под мышкой что-то подозрительно смахивавшее на описанную Джейми шкатулку. И пока я гадала, что бы это могло быть, еще один человек поднялся по склону и оказался в поле зрения.

И этот второй нес Айена-младшего. Полуобнаженное тело мальчика было небрежно перекинуто через плечо. Оно свешивалось головой вниз, руки вяло болтались, и это наводило на мысль, что мальчик либо без сознания, либо мертв.

– Айен!

Рука Джейми закрыла мой рот, прежде чем я успела крикнуть еще раз.

– Тихо!

Он потащил меня вниз, заставив присесть, чтобы нас не было видно. Мы беспомощно смотрели, как второй человек кинул Айена в лодку и взялся за планшир, чтобы стащить ее в воду. Было совершенно ясно, что у нас нет ни малейшего шанса спуститься вниз и добраться вплавь до острова, прежде чем они успеют уплыть. Но куда они поплывут?

– Откуда они взялись? – выдохнула я.

В бухте под скалой ничто больше не двигалось, кроме колыхавшихся на волнах бурых водорослей.

– С корабля. Это корабельная лодка.

Джейми тихо добавил что-то по-гэльски и, не сказав больше ни слова, направился к лошадям, вскочил на одну из них и поскакал сломя голову через мыс, прочь от бухточки.

Каменистый мыс был не самым удобным местом для скачек, и все же конские копыта годились на это лучше, чем мои ноги, поэтому я вскочила на другую лошадь и, не обращая внимания на протестующее ржание стреноженной лошадки Айена, помчалась следом.

До океанской стороны выступа было менее четверти мили, но казалось, что на преодоление этого расстояния ушла целая вечность. Впереди я видела Джейми с развевающимися на ветру волосами, а еще дальше, в море у берега, корабль.

На этом участке земля круто обрывалась в воду, и, хотя обрыв был не таким высоким, как утес у бухты, спуститься по нему верхом было невозможно. К тому времени, когда я остановилась, Джейми соскочил с лошади и направился по камням к воде.

Слева от него я видела огибающую мыс шлюпку.

Кто-то на корабле ждал ее появления, потому что со стороны судна донеслись восклицания и маленькие фигурки принялись быстро взбираться на реи.

Потом один из них заметил нас: на борту вдруг возникла суматоха, над перилами появились головы, крики умножились. Корабль был синий с широкой черной полосой вдоль борта. Эта полоса отмечала линию пушечных портов: я увидела, как передний из них открылся и оттуда высунулся черный глаз пушки.

– Джейми! – заорала я во всю мочь.

Он вскинул глаза, увидел, куда я указываю, и бросился плашмя на камни за миг до того, как пушка выстрелила.

Выстрел не показался мне таким уж громким, но над моей головой что-то просвистело. Я инстинктивно пригнулась: упавшее неподалеку ядро взметнуло фонтан мелких каменных осколков. Только тут до меня дошло, что я, сидящая верхом на лошади, куда как заметнее для пушкарей, чем прилепившийся к утесу Джейми.

Лошади, надо отдать им должное, осознали этот существенный факт первыми и, стоило им избавиться от незадачливых седоков, затрусили туда, где остался их стреноженный сородич. Я же кинулась к откосу, вместе с осыпью камушков соскользнула на несколько футов и вжалась в скальную расщелину.

Где-то над моей головой пролетело еще одно ядро, и я еще теснее прижалась к земле. Очевидно, люди на борту корабля остались довольны результатом последнего выстрела, ибо наступила относительная тишина.

Мое сердце стучало о ребра, а воздух вокруг был наполнен мелкой серой пылью, отчего першило в горле и неудержимо тянуло прокашляться. Рискнув оглянуться через плечо, я успела заметить, как шлюпку поднимают на борт корабля. Ни Айена, ни двух его пленителей нигде не было видно.

Пушечный порт бесшумно закрылся, якорный канат заскользил вверх, и корабль медленно повернулся в поисках ветра. Ветер был слабым, паруса почти не надувались, но парусник с каждым мигом быстрее и быстрее двинулся в открытое море и скоро растворился в затягивавшем горизонт густом тумане.

– Господи, – только и смог сказать Джейми, добравшись до меня и на миг сжав в объятиях. – Боже мой!

Отпустив меня, он повернулся и устремил взгляд в открытое море. Ничто не шевелилось, кроме щупалец медленно плывущего тумана. Казалось, весь мир погрузился в тишину: пушечный гром распугал чаек и буревестников, так что теперь не было слышно даже их криков.

Неподалеку, всего футах в трех от моего укрытия, ядро выбило в сером камне более светлое углубление.

– Что нам делать?

Признаться, я была так ошеломлена и раздавлена, что с трудом осознавала произошедшее. Трудно было поверить, что Айен, который меньше часа назад был с нами, исчез бесследно за пеленой тумана, словно служившей гранью между земным и загробным мирами.

В моем сознании заново прокручивались образы: туман, дрейфующий над очертаниями островка тюленей, неожиданное появление лодки, люди на скалах, тощее мальчишеское тело Айена – белая кожа, болтающиеся, как у куклы, руки. Я видела все с той ясностью, какая сопровождает трагедии; каждая деталь запечатлелась перед моим мысленным взором и появлялась снова и снова, все время с подспудной надеждой, что на этот раз что-то изменится.

Лицо Джейми осунулось и помрачнело, от носа до рта пролегли глубокие морщины.

– Не знаю, – сказал он. – Будь я проклят, я не знаю, что делать!

Он сжал кулаки и закрыл глаза, тяжело и хрипло дыша.

От этих слов мне стало еще страшнее. За короткое время, проведенное с ним после возвращения, я уже успела привыкнуть к тому, что Джейми всегда, даже в самой отчаянной ситуации, знает, что делать. То, что он признавался в бессилии, ужасало не меньше самой беды.

Ощущение беспомощности кружило вокруг меня, как туман. Каждый нерв кричал: «Сделай что-нибудь!»

Но что?

Я увидела полоску крови на его манжете: он разодрал руку, спускаясь по камням. Этому я могла помочь и как-то извращенно порадовалась, что хоть пустяк, но способна сделать.

– Ты порезался. – Я коснулась его раненой руки. – Давай я посмотрю и забинтую.

– Нет.

Он отвернулся, с напряженным лицом отчаянно вглядываясь в туман. Когда я потянулась к нему, он отпрянул:

– Нет, я сказал! Оставь как есть!

Я с трудом сглотнула и обхватила себя руками под плащом. Ветер, даже на мысе, стих, но холод и сырость никуда не делись.

Джейми небрежно отер руку о плащ, оставив на нем ржавое пятно. Он все еще смотрел на то место, где был корабль, потом закрыл глаза и крепко сжал губы. Спустя несколько мгновений он снова открыл глаза и повернулся ко мне, жестом попросив извинения за резкость.

– Думаю, мы должны поймать лошадей, – тихо сказал он. – Идем.

Мы молча брели обратно по каменистой почве, сами почти окаменевшие от потрясения. Лошадей я увидела издалека, они жались к своему стреноженному товарищу. Путь через мыс к берегу, казалось, занял у нас часы, но обратная дорога ощущалась как еще более долгая.

– Не думаю, что он умер, – произнесла я по прошествии времени, показавшегося мне годами, и нерешительно взяла его за руку, желая хоть как-то приободрить.

Впрочем, он едва ли заметил бы, даже тресни я ему по голове дубинкой, – брел себе и брел, понуро опустив голову.

– Нет, – сказал Джейми. – Нет, он не мертв: иначе они бы не забрали его.

– А они забрали его на борт корабля? – не унималась я. – Ты их видел?

Мне казалось, что для него лучше, если он будет говорить.

Джейми кивнул.

– Да, они переправили его на борт, я отчетливо это видел. Наверное, есть надежда, – пробормотал он как будто про себя. – Если они сразу не проломили ему голову, то, может быть, и в дальнейшем не станут этого делать.

Неожиданно вспомнив о моем присутствии, он обернулся и посмотрел на меня; глаза шарили по моему лицу.

– Ты в порядке, англичаночка?

Я перепачкалась, порвала одежду, кое-где поцарапалась, и колени дрожали от страха, но была цела.

– Со мной все в порядке.

Я снова взяла его за руку, и на сей раз Джейми не отстранился.

– Это хорошо, – тихо произнес он после долгого молчания, взял меня под руку, и мы двинулись дальше.

– У тебя есть догадки насчет того, кто они такие?

Мне пришлось слегка повысить голос, чтобы перекрыть плеск прибоя, но я хотела, чтобы он не переставал говорить и не уходил в себя.

Джейми покачал головой и задумался. Усилия, необходимые для продолжения разговора, постепенно выводили его из шокового состояния.

– Я слышал, как один из матросов перекликался с людьми в лодке по-французски. Правда, это ничего не доказывает – матросы всех наций служат на любых кораблях. И все же мне довелось повидать у причалов немало судов, и на торговый этот корабль не похож. И на английский тоже, хотя тут мне даже трудно сказать почему. Может быть, паруса расположены иначе?

– Он был синий, с черной полосой вокруг, – сказала я. – Это все, что я успела рассмотреть, прежде чем начали палить из пушки.

Возможно ли проследить путь корабля? Сама эта мысль вселила в меня надежду. Может, ситуация не столь безнадежна, как мне показалось поначалу? Если Айен жив и мы сумеем выяснить, куда направляется этот корабль…

– Ты видел на нем название? – спросила я.

– Название? – удивился Джейми. – На корабле?

– Разве на борту корабля обычно не написано его название?

Джейми был откровенно озадачен:

– Нет, а зачем?

– Чтобы было видно, что это за посудина! – раздраженно ответила я.

Захваченный врасплох моим тоном, он даже слегка улыбнулся.

– Ну понятно. Но я думаю, они не хотели, чтобы кто-то узнал, кто они такие, учитывая их промысел, – сухо сказал он.

Некоторое время мы молча шли рядом, размышляя, а потом у меня созрел вопрос.

– Но если на борту нет названия, каким образом корабли, не занимающиеся ничем незаконным, узнают один другого?

Джейми взглянул на меня, подняв бровь.

– Я же отличаю тебя от других женщин, – сказал он, – а у тебя на груди не значится твое имя.

– Нет даже буквы «А»[17], – буркнула я, но, заметив его недоумевающий взгляд, добавила: – Ты хочешь сказать, что корабли отличаются по внешнему виду и их не так уж много и поэтому ты можешь отличить один корабль от другого?

– Ну, не я, конечно, – честно признался он. – Я знаю несколько кораблей, на которых бывал, знаком с их капитанами, часто видел в порту или на рейде – эти, конечно, я различу. Но моряки – совсем другое дело. Они знают в лицо множество кораблей, как человек может помнить десятки, сотни знакомых.

– Ага, значит, возможность узнать, что за корабль забрал Айена, не исключена.

Джейми кивнул и взглянул на меня с любопытством.

– Думаю, да. Пока мы шли, я старался припомнить все, что можно, об этом корабле, чтобы рассказать Джареду. Он знает множество кораблей и еще больше капитанов – и, возможно, кто-то из его знакомых узнает по описанию синий трехмачтовый корабль, широкий в бимсе, с двенадцатью пушками и набычившимся ростром.

Мое сердце подскочило вверх.

– Значит, у тебя все-таки есть план?

– Я бы пока поостерегся называть это планом, – проворчал Джейми. – Просто это единственное, что приходит мне в голову.

Он вздохнул, пожал плечами и провел рукой по лицу, стирая крохотные капельки влаги, осевшие на его бровях и щеках и поблескивавшие, как слезы.

– Нужно отправляться в Инвернесс: лучшее, что я могу сделать, – это двигаться. Джаред будет ожидать нас в Гавре. Когда мы встретимся с ним, может быть, он сможет помочь нам выяснить, как называется синий корабль. А не исключено – и к чему он приписан. Да, – сухо добавил Джейми, упреждая мой вопрос, – корабли приписаны к портам, и если они не принадлежат к военному флоту, то совершают рейсы по определенному маршруту и имеют на борту бумаги для представления начальнику порта, где указано, куда они направляются.

Мне полегчало впервые с того момента, как Айен спустился с башни Элен.

– Если, конечно, это не пираты или каперы, – добавил Джейми, мгновенно охладив мое поднявшееся настроение.

– Ну а если это пираты?

– Тогда где их искать, известно одному Богу, но никак не мне, – лаконично ответил Джейми и больше ничего не говорил, пока мы не дошли до лошадей.

Они как ни в чем не бывало пощипывали травку рядом с башенкой, где мы оставили пони Айена. Тот тоже вел себя спокойно, делая вид, что находит жесткую морскую траву восхитительной.

Джейми фыркнул, обозвал их глупыми животными, достал кольцо веревки и дважды обмотал ее вокруг выступающего камня. Вручил мне конец, велев держать крепко, сбросил нижний конец в щель, снял плащ и обувь и начал спуск.

Некоторое время спустя он вернулся изрядно вспотевший, с маленьким свертком под мышкой: рубашка Айена-младшего, плащ, обувь и чулки, а также нож и маленький кожаный кошелек, в котором парнишка хранил те скудные ценности, какие у него были.

– Ты хочешь отвезти их домой, Дженни? – спросила я, живо представив себе, каковы будут чувства бедной матери.

Мне сделалось дурно от понимания того, что мое собственное чувство опустошения и утраты – ничто по сравнению с горем, ожидающим ее.

Лицо Джейми раскраснелось от подъема, но после моего вопроса кровь отхлынула от щек, руки напряглись на свертке.

– Ох, как же это? Как я поеду домой и расскажу сестре, что потерял ее младшего сына? Она не хотела отпускать его со мной, а я настоял. Сказал, что пригляжу за ним. И теперь он схвачен, может быть, мертв – и на память от него осталась только одежда. – Он сжал челюсти и судорожно сглотнул. – Лучше мне самому умереть.

Джейми опустился на колени, встряхнул одежду племянника, сложил в стопку, завернул в плащ и засунул в седельную сумку.

– Она понадобится Айену, когда мы найдем его, – сказала я, стараясь говорить убежденно.

Джейми посмотрел на меня, помолчал и кивнул.

– Да, – тихо произнес он. – Надеюсь, так оно и будет.

Было слишком поздно, чтобы пускаться в путь до Инвернесса. Солнце садилось, тусклое красноватое свечение подкрашивало сгущавшийся туман. Мы молча начали разбивать лагерь. В седельных сумках имелась холодная еда, но аппетита не было, а потому мы завернулись в плащи и легли, пристроившись в неглубоких выемках, которые Джейми выкопал в земле.

Но я не могла заснуть. Каменистая земля была жесткой, шум прибоя внизу сам по себе мог перебить сон, но главное, мои мысли были полны Айеном.

Сильно ли ему досталось? Обмякшее тело говорило о бессознательном состоянии, но крови видно не было. Вероятно, его просто ударили по голове. Но каково ему придется, когда бедняга, очнувшись, поймет, что его похитили и с каждый минутой увозят все дальше от дома и семьи?

И как мы вообще будем его искать? Когда Джейми в первый раз упомянул Джареда, у меня появилась надежда, но чем больше я об этом думала, тем призрачнее казались перспективы найти этот корабль, который мог теперь плыть в любом направлении, в любой порт мира. И сохранят ли Айену жизнь или, сочтя его обузой, выбросят за борт?

Мне казалось, будто я не сомкнула глаз, но, должно быть, я все же задремала, просто тревога преследовала меня и во сне. Я проснулась, дрожа от холода, а когда протянула руку, чтобы коснуться Джейми, его там не было. Он накрыл меня своим одеялом, но оно было плохой заменой теплу его тела.

Джейми сидел неподалеку спиной ко мне. Ветер, подувший с закатом со стороны берега, частично разогнал туман, месяц проливал сквозь облака достаточно света, и мне была отчетливо видна его сгорбившаяся фигура.

Поднявшись, я направилась к нему, плотно кутаясь в плащ. Гранитное крошево слегка хрустело под ногами, но эти звуки тонули в доносившихся снизу могучих вздохах моря. Джейми, видимо, услышал меня: он не обернулся, но и не выказал никаких признаков удивления, когда я опустилась рядом с ним.

Он сидел, поставив локти на колени и упершись подбородком в ладони. Широко открытые невидящие глаза уставились на темные воды бухты. Если тюлени и не спали, то в эту ночь они вели себя тихо.

– Ты как? – спросила я. – Чертовски холодно.

На Джейми не было ничего, кроме плаща, и в эти холодные предутренние часы на сыром морском воздухе его била мелкая дрожь.

– Все нормально, – пробурчал он, но прозвучало это неубедительно.

Я хмыкнула и присела рядом с ним на обломок гранита.

– Это не твоя вина, – сказала я после затянувшегося молчания.

– Тебе нужно пойти и поспать, англичаночка.

Голос был спокойным, но в нем сквозила безнадежность.

Я придвинулась ближе и обняла Джейми. Он хотел отстраниться, но я сильно дрожала и искала его тепла, поэтому заявила:

– Никуда я не пойду.

Он глубоко вздохнул и посадил меня к себе на колено, крепко обхватив меня под плащом. Мало-помалу дрожь отпустила.

– Что ты здесь делаешь? – спросила я наконец.

– Молюсь, – ответил он. – Вернее, пытаюсь молиться.

– Не буду тебе мешать.

Я сделала движение, чтобы уйти, но он крепче прижал меня к себе.

– Нет, останься, – сказал он, и мы прижались друг к другу еще теснее.

Я ощущала ухом тепло его дыхания. Он набрал воздуха, как будто собираясь заговорить, но выдохнул, так ничего и не сказав. Я повернулась и дотронулась до его лица.

– В чем дело, Джейми?

– Неужели это неправильно – то, что ты у меня есть? – прошептал он. Его лицо было белым, как кость, глаза в сумрачном свете казались черными дырами. – Я все время думаю: моя ли это вина? Неужели я сильно согрешил, желая тебя так горячо, нуждаясь в тебе больше, чем в самой жизни?

– А это так? – спросила я, обхватив его лицо ладонями. – И если это так, что тут может быть неправильного? Ведь я твоя жена.

Несмотря ни на что, от этого простого слова – «жена» – на душе у меня стало легче.

Он слегка повернул голову, так что его губы оказались прижатыми к моей ладони, а рука легла поверх моей. Пальцы у Джейми были холодными и твердыми, точно плавучее дерево, вымоченное в морской воде.

– Я убеждаю себя в этом. Господь дал тебя мне. Как я могу не любить тебя? И вместе с тем я все думаю и не могу остановиться.

Он посмотрел на меня, нахмурив лоб от беспокойства.

– Клад. Конечно, было правильно использовать его, когда возникала нужда накормить голодных или спасти людей в тюрьме. Но попытаться выкупить мою свободу – потратить его на то, чтобы я мог свободно жить с тобой в Лаллиброхе и не беспокоиться насчет Лаогеры, – наверное, это было грешное желание.

Я положила его руку на свою талию и привлекла его к себе. Ища успокоения, Джейми положил голову мне на плечо.

– Тихо, – сказала я ему, хотя он и так молчал. – Успокойся. Джейми, неужели ты когда-нибудь делал что-то исключительно для себя, не заботясь о ком-то еще?

Он осторожно провел рукой по моей спине, исследуя шов на корсаже. Его дыхание таило намек на улыбку.

– О, много, много раз, – прошептал он. – Когда я увидел тебя. Когда я взял тебя, не думая, хочешь ты меня или нет, есть ли тебе куда пойти, есть ли у тебя еще кто-то, чтобы любить.

– Дурачок, – прошептала я ему на ухо, баюкая его в своих объятиях. – Ты такой болван, Джейми Фрэзер. А как насчет Брианны? Это ведь не было неправильно?

– Да. – Пульс у него на шее забился сильнее. – Но теперь я забрал тебя у нее. Я люблю тебя и люблю Айена, как собственного сына. И мне приходит в голову, что, может быть, это непозволительно – иметь вас обоих.

– Джейми Фрэзер, – четко произнесла я, постаравшись вложить в голос как можно больше убежденности, – ты ужасный дурак.

Я загладила его волосы назад, убрав со лба и захватив в горсть густой хвост на загривке, и легонько потянула назад, чтобы заставить его смотреть на меня. В сумраке мое лицо, наверное, казалось ему таким же странным: бледные щеки и темные, как кровь, губы и глаза.

– Ты не вынуждал меня прийти к тебе, не отнимал меня у Брианны. Я пришла, потому что я хотела, потому что нуждалась в тебе так же, как и ты во мне. И то, что я здесь, не имеет никакого отношения к тому, что произошло. Мы женаты, пойми ты это! По любым законам, какие ни назови, – перед Богом, Нептуном или кем угодно!

– Нептуном? – переспросил он с весьма озадаченным видом.

– Успокойся. Сказано же тебе, же-на-ты, а в желании обладать своей женой и жить с ней никто не может усмотреть ничего дурного. Равно как и в любви к родному племяннику. С чего ты вообще взял, будто желать быть счастливым – грех? Кроме того, – добавила я, чуть отстранившись и окидывая его долгим взглядом, – что ты, черт возьми, мог поделать с тем фактом, что я взяла и вернулась?

Его грудь задрожала, но уже не от холода, а от сдерживаемого смеха.

– Ничего, кроме как взять тебя, пусть даже вместе с проклятием, – ответил Джейми, нежно целуя меня в лоб. – Любовь к тебе провела меня через ад, и не один раз, англичаночка, и я готов рискнуть снова.

– Ба, – усмехнулась я. – Ты никак воображаешь, будто любить тебя – это нежиться на постели из розовых лепестков?

Теперь он рассмеялся вслух.

– Нет, но, может быть, ты не против продолжать любить меня?

– Может быть, несмотря ни на что.

– Ты очень упрямая женщина, – заметил Джейми с улыбкой.

– Рыбак рыбака видит издалека, – отозвалась я, после чего мы довольно надолго замолчали.

Было очень рано, часа четыре утра. Время от времени облака расступались и выглядывал низко висевший месяц. Ветер менялся, туман в поворотный час между темнотой и рассветом начинал редеть. Откуда-то снизу донесся одинокий голос тюленя.

– Как думаешь, ты в силах отправиться в путь прямо сейчас, не дожидаясь рассвета? – неожиданно спросил Джейми. – Стоит убраться с мыса. По ровной дороге лошади могут ехать и в темноте.

Все мое тело болело от усталости, желудок сводило от голода, но, услышав эти слова, я встала, убрала волосы с лица и решительно сказала:

– Едем.

Часть восьмая

На воде

Глава 40

Я ухожу в море

– Ну разве что «Артемида».

Джаред захлопнул крышку портативного письменного стола и в задумчивости потер лоб. Кузену Джейми было за пятьдесят, когда я познакомилась с ним, а теперь – хорошо за семьдесят, но вытянутое лицо с курносым носом, щуплое телосложение и неутомимое трудолюбие остались прежними. Только волосы, когда-то гладкие, темные и густые, стали редкими и седыми и были небрежно перевязаны красной шелковой лентой.

– Это всего лишь средних размеров шлюп, команда человек в сорок, – пояснил он. – Но сезон уже на исходе, и вряд ли мы найдем что-то лучше. Все, кому нужно в Карибское море, отчалили уже месяц назад, да и «Артемида» давно ушла бы с конвоем на Ямайку, не задержись из-за ремонта.

– Мне главное – получить твой корабль и капитана, – сказал Джейми. – Тоннаж не имеет значения.

Джаред взглянул на кузена скептически.

– Ты так думаешь? Сдается мне, это только до тех пор, пока ты не окажешься в открытом море, где эта посудина будет болтаться как пробка. Позволь поинтересоваться, как ты выдержал переход через Ла-Манш на пакетботе, кузен?

Лицо Джейми, и без того осунувшееся и хмурое, от этого вопроса помрачнело еще пуще. Бедняга не только ничего не смыслил в морском деле, но и был подвержен морской болезни – она просто изводила его. Всю дорогу от Инвернесса до Гавра на него страшно было смотреть, хотя и плыть было всего ничего, и море оставалось спокойным. Да и сейчас, когда он вел эту беседу в портовом складе Джареда спустя шесть часов после прибытия, губы его оставались белыми, а под глазами не исчезли темные круги.

– Я справлюсь, – отрывисто сказал он.

Джаред посмотрел на него с сомнением, хорошо зная, чего ждать от подобного пассажира. Если Джейми становился зеленым, едва взойдя на корабль, стоящий на якоре у причала, то что говорить о двух-, а то и трехмесячном путешествии через Атлантику во чреве маленького, предоставленного воле волн суденышка. Признаться, зная Джейми, я и сама беспокоилась.

– Что ж, я думаю, тут ничем не поможешь, – сказал Джаред с тяжелым вздохом, будто откликаясь на мои мысли. – Ладно и то, – тут он улыбнулся мне, – что у тебя под рукой будет лекарь. Как я понимаю, дорогая, ты поплывешь с ним?

– Конечно. Сколько времени понадобится на подготовку корабля к отплытию? Я бы хотела найти хорошую аптеку, чтобы успеть пополнить свой медицинский сундучок.

Джаред сосредоточенно сжал губы.

– Даст бог, неделя, – сказал он. – «Артемида» сейчас в Бильбао, ей предстоит доставить груз дубленых испанских кож и меди из Италии – мы ожидаем ее здесь послезавтра, при попутном ветре. Капитан на рейс до Вест-Индии у меня пока не нанят. Хороший человек на примете есть, но, возможно, мне придется съездить за ним в Париж – два дня туда и два на обратный путь. Добавим день на то, чтобы заполнить бочки водой, запастись тем да этим – короче, можно будет отплыть в начале следующей недели.

– Как далеко до Вест-Индии? – спросил Джейми.

Во всем его облике угадывалось напряжение, которое ничуть не уменьшилось за время путешествия до Гавра. Он был натянут, как лук, и, скорее всего, останется таковым, пока не найдет племянника.

– Два месяца, если в сезон, – ответил Джаред, все еще слегка хмурясь. – Но вы припозднились на месяц, дело идет к зимним штормам, поэтому берите три, а то и больше.

Он мог бы сказать «если вообще доплывете», но бывший моряк был или слишком суеверен, или слишком тактичен, чтобы упомянуть о подобной возможности. Однако я заметила, как он украдкой постучал по дереву письменного стола.

Одна мысль не давала мне покоя: у нас не было четких доказательств того, что синий корабль держит курс на Вест-Индию. Мы располагали лишь записями, которые Джаред раздобыл у начальника порта Гавра, где было зафиксировано два визита этого корабля (уместно названного «Бруха», то есть по-испански «Ведьма») за последние пять лет, и каждый раз как порт приписки указывался Бридж-таун, на острове Барбадос.

– Расскажи-ка мне о нем еще – о корабле, который увез Айена-младшего, – попросил Джаред. – Какая у него была осадка? Высокая или низкая, как будто он тяжело нагружен для дальнего путешествия?

Джейми закрыл глаза, задумавшись, потом открыл их и кивнул.

– Нагружен изрядно, я мог бы в этом поклясться. Его пушечные порты не более чем в шести футах от воды.

Джаред удовлетворенно кивнул.

– Значит, он выходил из порта, а не приходил. Я разослал письма во все основные порты Франции, Португалии и Испании. Если повезет, они выяснят, откуда он отплыл, и тогда мы наверняка будем знать место назначения по бумагам. – Неожиданно он поджал тонкие губы. – Если только это не пират, плавающий с фальшивыми документами.

Старый виноторговец бережно отодвинул свой раскладной письменный стол, резное красное дерево которого приобрело от времени насыщенный темный оттенок, и встал, чтобы размяться.

– Так или иначе, это единственное, что можно сделать на данный момент. Давайте пойдем в дом: Матильда уже приготовила ужин. Завтра с утра я начну показывать и рассказывать тебе все, что нужно, а твоя жена тем временем поищет свои травы.

Было почти пять часов, и в это время года на улице уже царила полная темнота, но по распоряжению Джареда небольшое расстояние от склада до его дома мы преодолели в сопровождении двух крепких факельщиков с увесистыми дубинками. Гавр был процветающим портовым городом, и район пристани являлся опасным местом для ночных прогулок, особенно если ты известен как преуспевающий виноторговец.

Несмотря на усталость после плавания через Ла-Манш, гнетущую сырость, устойчивый, пропитавший весь Гавр запах рыбы и мучительный голод, я почувствовала, что настроение поднялось, когда мы следовали за факелами по темным, узким улочкам. Спасибо Джареду: у нас появилась надежда найти Айена.

Джаред согласился с Джейми в том, что если пираты с «Брухи» – пока я считала их таковыми – не убили Айена на месте, то, скорее всего, причинять ему вред они не станут. Здорового юношу любой расы можно продать в Вест-Индии в рабство или на подневольные работы. Цена достигает двухсот фунтов: деньги приличные и терять их никто не захочет. Они захотят избавиться от пленника с выгодой, а мы выясним, в какой порт они держат путь. Вернуть паренька будет не столь уж трудным делом.

Сильный порыв ветра и несколько холодных капель из нависавших облаков слегка остудили мой оптимизм, напомнив, что пусть найти Айена в Вест-Индии и не составит особого труда, но и «Брухе», и «Артемиде» нужно сперва добраться до островов. А зимние шторма только надвигались.

За ночь дождь усилился. Он настойчиво барабанил по черепичной крыше над нашими головами. Обычно я находила этот звук успокаивающим и усыпляющим, но в нынешних обстоятельствах тихий барабанный стук казался не мирным, а угрожающим.

Несмотря на сытный обед и превосходные вина, которые его сопровождали, я не могла уснуть. В голове у меня роились образы промокшей от дождя парусины и вздувающегося штормового моря. Но по крайней мере, моя патологическая бессонница не мешала никому другому: Джейми не поднялся со мной в спальню, а остался поговорить с Джаредом о приготовлениях к предстоящему путешествию.

Джаред готов был рискнуть кораблем и капитаном, чтобы помочь нам в поисках, но взамен Джейми должен был взять на себя роль суперкарго.

– Кого? – не поняла я, услышав это предложение.

– Суперкарго, – терпеливо пояснил Джаред. – Это человек, в обязанности которого входит проследить за погрузкой, размещением, доставкой и разгрузкой груза. Капитан и команда просто ведут корабль, куда им указано, груз не их забота, и нужен человек, который бы за него отвечал. В вопросах, касающихся сохранности груза, слово суперкарго может перевесить даже слово капитана.

На том и порешили. Хотя Джаред искренне желал помочь родичу и готов был даже понести убытки, он тем не менее попытался извлечь из этого вынужденного рейса выгоду. А потому быстро отдал распоряжения о принятии на борт в Бильбао и Гавре дополнительных грузов для доставки на Ямайку, с тем чтобы в обратный рейс «Артемида» могла загрузиться ромом, производимым на тамошней сахарной плантации Джареда.

Впрочем, в обратное путешествие можно было пуститься только после установления приемлемой погоды, в конце апреля или начале мая. На время между прибытием в феврале на Ямайку и возвращением в Шотландию в мае Джейми будет иметь в своем распоряжении «Артемиду» и ее команду, чтобы бывать на Барбадосе или на других островах в поисках Айена-младшего. Три месяца. Я надеялась, что этого времени хватит.

Безусловно, Джаред проявил щедрость и великодушие, однако для него, успешного французского виноторговца, потеря корабля стала бы пусть и огорчительной, но не разорительной утратой. Джаред рисковал маленькой частью своего состояния, а мы – собственной жизнью.

Ветер, похоже, начинал слабеть, он уже не завывал в дымоходе с такой силой. Поскольку сон все еще не шел ко мне, я выбралась из постели и, завернувшись в одеяло, подошла к окну.

Гонимые ветром по темно-серому небу плотные дождевые облака окаймляли свечение прятавшейся за ними луны, и все стекло было в полосках дождевой воды. Но просачивавшийся сквозь облака свет позволял разглядеть мачты кораблей, стоявших на причале менее чем в четверти мили отсюда. Они покачивались на воде. Паруса вздувались под напором порывистого ветра, в то время как тугие якорные канаты удерживали суда на месте. Через неделю я окажусь на борту одного из них.

Я не осмеливалась думать о том, как сложится моя судьба, если я найду Джейми и тем более если не найду. Я все-таки нашла его и за короткое время примерила на себя роль жены печатника среди политического и литературного миров Эдинбурга, потом опасное и непрочное существование спутницы контрабандиста и наконец простую, устоявшуюся жизнь на ферме в горной Шотландии, которую я знала раньше и любила.

И вот все эти возможности оказались отброшенными, и мне вновь предстояло неведомое будущее.

Странно, но почему-то это не столько расстраивало меня, сколько возбуждало. Я вела размеренную жизнь на протяжении двадцати лет, удерживаемая в равновесии привязанностью к Брианне, Фрэнку и моим пациентам. Теперь судьба и мои собственные поступки оторвали меня от всего этого, и казалось, будто я трепыхаюсь в прибое, отданная на милость стихий, силы которых куда как превосходят мои собственные.

Мое дыхание затуманило стекло, и я нарисовала на нем маленькое сердечко, как рисовала, бывало, в холодное утро для Брианны. Я вписывала в сердечко ее инициалы – B. E. R. – Брианна Элен Рэндолл. Интересно, будет ли она по-прежнему называть себя Рэндолл? Или теперь возьмет фамилию Фрэзер? Я заколебалась, но начертила внутри сердечка две буквы – «J» и «C».

Я все еще стояла перед окном, когда дверь открылась и вошел Джейми.

– Ты еще не спишь? – спросил он зачем-то.

– Дождь не давал мне уснуть.

Я подошла к нему и обняла, радуясь прикосновению к крепкому, теплому телу, рассеивающему холодный мрак ночи.

Он крепко обхватил меня, прижав щеку к моим волосам. От него слегка пахло морской болезнью, но гораздо сильнее свечным воском и чернилами.

– Ты писал? – спросила я.

Он с изумлением посмотрел на меня.

– Да, но как ты узнала об этом?

– От тебя пахнет чернилами.

Он улыбнулся, отступил назад и пробежал рукой по волосам.

– Ну и нюх же у тебя, англичаночка! Как у свиньи, ищущей трюфели.

– Что ж, спасибо за комплимент, – сказала я. – Что ты писал?

Улыбка исчезла с его лица, оставив напряжение и усталость.

– Письмо Дженни, – сказал он, подошел к столу, сбросил плащ и начал развязывать галстук и жабо. – Я не хотел писать, пока не увижу Джареда и не смогу рассказать ей, какие у нас планы и какие перспективы благополучно вернуть Айена.

Стягивая рубашку через голову, Джейми поморщился.

– Одному господу ведомо, что она сделает, когда получит его, и слава богу, что в это время я буду в море, – добавил он с кривой усмешкой.

Ему было непросто рассказать обо всем сестре, но когда он все же сделал это, я надеюсь, ему стало чуточку легче. Он сел, чтобы снять башмаки и чулки, и я подошла к нему сзади распустить собранные в хвост волосы.

– Я рад, что написал его, – сказал Джейми, вторя моим мыслям. – Страшно было до одури, в жизни ничего так не боялся.

– Ты написал ей правду?

Он пожал плечами.

– Я всегда всем говорил правду.

«Не считая меня», – подумала я, но вслух ничего не сказала, а принялась растирать его плечи, массируя узловатые мускулы.

– А что сделал Джаред с мистером Уиллоби? – спросила я, поскольку массаж навел меня на мысль о китайце.

Мистер Уиллоби сопровождал нас во время переправы через Ла-Манш и не отходил от Джейми ни на шаг, словно маленькая тень из голубого шелка. Джаред, видевший в порту всякое, ничуть китайцу не удивился, приветствовал его с серьезным видом и перекинулся с ним парой слов на мандаринском наречии, но вот его домоправительница отнеслась к необычному гостю с подозрением.

– Наверное, он пошел спать на конюшню. – Джейми зевнул и с удовольствием растянулся на постели. – Матильда сказала, что не привыкла держать в доме язычников и привыкать не собирается. Представляешь, она окропила кухню святой водой после того, как он там поужинал.

Подняв глаза, он заметил черневшее на фоне затуманенного стекла нарисованное мной сердечко и улыбнулся.

– Что это?

– Просто глупость, – сказала я.

Джейми потянулся и взял мою руку; подушечка его большого пальца ласкала маленький шрам у основания моего большого пальца, инициал «J», оставленный острием его ножа перед Куллоденом, перед нашим расставанием.

– Я не спрашивал, – сказал он, – хочешь ли ты отправиться со мной. Я мог бы оставить тебя здесь, Джаред оказал бы тебе радушный прием, хоть здесь, хоть в Париже. И ты могла бы вернуться в Лаллиброх, если бы захотела.

– Нет, ты не спрашивал, – подтвердила я. – Потому что, черт возьми, знал, каков будет ответ.

Мы переглянулись, улыбнулись друг другу, и в этой улыбке растворились и тревога, и усталость. Он наклонился – отчего волосы на макушке заискрились в свете свечей – и нежно поцеловал мою ладонь.

Ветер все еще посвистывал в трубе, струи дождя стекали по стеклу, как слезы по щекам, но это уже не имело значения. Теперь я могла заснуть.

* * *

К утру небо прояснилось. Оконные рамы кабинета Джареда дребезжали под напором резкого, холодного ветра, но проникнуть в уютную комнату холод не мог. Дом в Гавре был гораздо меньше, чем роскошная парижская резиденция дяди Джейми, но и это трехэтажное строение воплощало в себе идею солидности и комфорта.

Я вытянула ноги поближе к потрескивавшему огню и обмакнула перо в чернильницу. Я составляла список аптечки, всего того, что, по моим прикидкам, могло понадобиться во время двухмесячного морского путешествия. Важнейшим пунктом был чистый спирт, но как раз с ним дело обстояло просто: Джаред пообещал добыть для меня бочонок в Париже.

– Правда, нам лучше написать на бочонке что-то иное, – сказал он мне. – Иначе моряки выдуют весь спирт еще до того, как вы выйдете из порта.

«Очищенный лярд, – медленно выводила я, – зверобой, десять фунтов чеснока, тысячелистник».

Написав «огуречник», я, однако, покачала головой и вычеркнула его, заменив более старым названием, под которым его знали нынешние аптекари, – воловик.

Дело продвигалось медленно, хотя я еще в прошлый раз познакомилась с возможностями применения большинства распространенных лекарственных трав и даже многих не столь широко известных. Собственно говоря, у меня не было другого выхода, ведь современных лекарств в наличии не имелось. Впрочем, многие растительные средства были весьма эффективны. К удивлению – а то и испугу – коллег и наставников в Бостонской клинике, я использовала свой шотландский опыт в больнице для лечения пациентов двадцатого века, и не без успеха. Но конечно, я и сама не стала бы обрабатывать раны тысячелистником или окопником при наличии йода или бороться с системной инфекцией с помощью пузырчатки вместо пенициллина.

Многое с тех пор подзабылось, но по мере того, как я записывала названия лекарственных трав, вид и запах каждой из них воскрешался в памяти: темное, как битум, приятно пахнущее березовое масло; мята, с ее терпким ароматом; сладковатая пыльца ромашки; вяжущий горлец.

Сидевший за столом напротив меня Джейми с трудом заполнял правой рукой собственные списки: то и дело он останавливался, дотрагивался до заживавшей раны на левой руке и тихо чертыхался.

– Англичаночка, а лимонный сок в твоем списке есть? – поинтересовался он, подняв голову.

– Нет. А должен быть?

Он убрал прядь волос за ухо и нахмурился, глядя на листок, лежащий перед ним.

– Это как посмотреть. Обычно заказ на лимонный сок исходит от корабельного хирурга. На маленьких судах вроде «Артемиды» такового, как правило, нет и обеспечение съестными припасами выпадает на долю эконома. Другое дело, что эконома у нас тоже нет, равно как и времени, чтобы подобрать на эту должность надежного, ответственного человека, так что эти обязанности тоже придется исполнять мне.

– Что ж, если ты берешь на себя роли эконома и суперкарго, то уж я как-нибудь сойду за корабельного хирурга. И лимонный сок раздобуду.

– Спасибо.

Мы снова занялись писаниной и не отрывались от этого дела до тех пор, пока горничная Жозефина не явилась доложить, что к нам посетитель. Причем, судя по тому, как сморщился ее длинный нос, посетителя этого она не одобряла.

– Он ждет на пороге. Дворецкий пытался его прогнать, но он настаивает, что у него встреча с вами, месье Джеймс.

– Что за человек? – спросил Джейми.

Жозефина поджала губы, будто у нее и слов не находилось. Мне стало любопытно, и я решилась подойти к окну. Увы, высунув голову, я разглядела только верхушку очень пыльной черной шляпы с опущенными полями.

– С виду смахивает на бродячего торговца, на спине у него какой-то сверток, – сообщила я, высунувшись еще дальше и держась руками за подоконник.

Джейми оттащил меня назад, обняв за талию, и высунулся сам.

– О, это же тот меняла, о котором говорил Джаред! – воскликнул он. – Пригласи его сюда.

С красноречивым выражением лица Жозефина удалилась и вскоре вернулась с нескладным, долговязым юношей лет двадцати. Он был одет в откровенно старомодный плащ, широкие, без пряжек, штаны, болтающиеся вокруг тощих ног, свисающие чулки и самые дешевые деревянные сабо.

Грязная черная шляпа, вежливо снятая, открыла худощавое умное лицо, украшенное негустой каштановой бородкой. Поскольку бороду в Гавре не носил почти никто, кроме нескольких моряков, еврея в этом визитере можно было бы узнать даже без блестящей черной ермолки.

Юноша неловко поклонился мне, потом Джейми, одновременно возясь с лямками своей торбы.

– Мадам, – сказал он с быстрым кивком, отчего заплясали кудрявые локоны на его висках. – Месье. С вашей стороны очень любезно принять меня.

Он говорил по-французски странно, с напевной интонацией, поэтому было трудно следить за его речью.

Хотя я полностью поняла предубеждение Жозефины против этого визитера, но у него были такие большие и бесхитростные голубые глаза, что я невольно улыбнулась, невзирая на его непрезентабельный вид.

– Это мы должны быть благодарны тебе, – сказал Джейми. – Я не ожидал, что ты прибудешь так скоро. Мой кузен сказал, что тебя зовут Мейер?

Меняла кивнул, над жиденькой юношеской бородкой расцвела улыбка.

– Да, Мейер. Мне не составило труда: я уже находился в городе.

– И все же ты приехал из Франкфурта, верно? Неблизкий путь, – вежливо сказал Джейми.

Он улыбнулся, оглядев наряд Мейера, который выглядел так, словно был извлечен из мусорной кучи.

– И пыльный к тому же, – добавил он. – Хочешь вина?

Мейер смутился, но, открыв и закрыв рот несколько раз, кивнул в знак согласия.

Его смущение, однако, исчезло, стоило ему развязать торбу. Судя по внешнему виду, этот бесформенный мешок мог содержать в лучшем случае смену потрепанного белья или скудный походный обед, но когда его открыли, оказалось, что внутри находится деревянная рамка с ловко устроенными гнездами, где примостились крохотные кожаные мешочки.

Мейер достал сложенный квадратный кусок ткани, развернул его и торжественно расстелил на столе. Открывая один за другим мешочки, он стал бережно выкладывать блестящие кругляши на синий бархат.

– Aquilia Severa aureus, золотой орел Севе́ра[18], – произнес он, коснувшись маленькой монеты, которая отливала на бархате насыщенным блеском старинного золота. – А вот сестерций рода Кальпурниев[19].

Его голос звучал мягко, а руки то уверенно поглаживали край слегка потертой монеты, то покачивали ее на ладони, демонстрируя ее полновесность. Когда он поднял глаза, в них отражался блеск драгоценного металла.

– Месье Фрэзер сказал мне, что вы желаете осмотреть как можно больше греческих и римских раритетов. Конечно, я захватил не все, но у меня их немало. И я могу послать во Франкфурт за остальными, если пожелаете.

Джейми улыбнулся, покачав головой.

– Боюсь, что у нас нет времени, мистер Мейер. Мы…

– Просто Мейер, месье Фрэзер, – перебил молодой человек весьма учтиво, но с нажимом в голосе.

– Конечно. – Джейми слегка поклонился. – Я надеюсь, что мой кузен не ввел тебя в заблуждение. Я с радостью оплачу дорожные расходы, но сам не имею желания покупать что-то из твоих запасов… Мейер.

Брови молодого человека вопросительно поднялись.

– Что мне нужно, – медленно произнес Джейми, подавшись вперед и пристально всматриваясь в образцы, – так это сравнить твои монеты с теми, которые мне доводилось видеть, и, если увижу похожие, разузнать о них побольше. В частности, выяснить, не знаком ли ты или твои родные – сам-то ты для этого слишком молод – с тем, кто приобретал такие монеты двадцать лет назад.

Он с улыбкой поднял глаза на молодого еврея, который, естественно, пребывал в изумлении.

– Понимаю, что, наверное, хочу слишком многого, но мой кузен рекомендовал мне вашу семью как одну из немногих, занимающихся старинными монетами, и на данный момент самую знающую. А если ты сможешь свести меня с имеющими схожие интересы людьми в Вест-Индии, я буду весьма признателен.

Какое-то время Мейер смотрел на него, наклонив голову. Солнечный свет поблескивал на крохотных гагатовых бусинках, окаймлявших его ермолку. Было очевидно, что юноша весьма заинтригован, но он лишь сдержанно коснулся своей торбы и сказал:

– В ту пору монетами торговали мой отец и дядя, но у меня при себе реестр всех сделок и каталог монет, прошедших через наши руки за тридцать лет. Постараюсь помочь вам, чем смогу.

Он подвинул кусок бархата ближе к Джейми.

– Вы видите здесь что-то подобное монетам, которые вы помните?

Джейми внимательно изучил все кругляши и легонько щелкнул ногтем по серебряной монетке размером примерно с американский двадцатипятицентовик. По ободу были отчеканены три прыгающих дельфина, в центре – колесничий.

– Эта, – сказал он. – Таких было несколько. Были и с небольшими отличиями, но с дельфинами – точно.

Затем Джейми снова осмотрел монеты, взял истертый золотой диск с неразличимым профилем, потом серебряный, чуть побольше и в лучшем состоянии, с головой человека, изображенной анфас и в профиль.

– Эти, – сказал он. – Четырнадцать золотых и десять тех, что с двумя головами.

– Десять! – Яркие глаза Мейера расширились от изумления. – Я и подумать не мог, что их так много в Европе.

Джейми кивнул.

– Я совершенно уверен: я видел их близко, даже держал в руках.

– Это две головы Александра, – сказал Мейер, с почтением коснувшись профиля. – Монета действительно очень редкая: тетрадрахма, отчеканенная в память о сражении при Амфиполисе и об основании города на том месте, где находилось поле битвы.

Джейми внимательно слушал с легкой улыбкой на губах. Сам он не питал особого интереса к старинным монетам, но очень ценил людей, страстно увлеченных чем-либо.

Еще четверть часа, еще одна сверка с каталогом, и дело было завершено. К коллекции были добавлены четыре греческие драхмы, несколько маленьких золотых и серебряных монет и квинтинарий – римская монета из тяжелого золота.

Мейер опять полез в свою котомку и достал несколько страниц, свернутых в рулон и обвязанных ленточкой. Развязанные и расправленные на столе, они оказались покрыты убористыми еврейскими письменами, похожими на птичьи следы. Мейер медленно переворачивал страницы, время от времени хмыкал и возобновлял это занятие. Наконец он положил страницы на колено и, склонив голову набок, поднял глаза на Джейми.

– Наши сделки, естественно, осуществляются конфиденциально, месье, – сказал он, – и хотя я, конечно, могу сообщить вам, например, что мы продали такую-то и такую-то монету в таком-то и таком-то году, но я не могу назвать вам имя покупателя.

Он помолчал, размышляя, и продолжил:

– Монеты, соответствующие вашему описанию: три драхмы, две монеты с профилем Элагабала[20], одна с изображениями Александра и не меньше шести золотых рода Кальпурниев – были проданы нами в тысяча семьсот сорок пятом году.

Он снова задумался.

– Как правило, это все, что я сообщаю тем, кто интересуется. Однако в данном случае, месье, я случайно узнал, что покупатель этих монет умер. Собственно, он уже несколько лет как мертв. В общем, в данных обстоятельствах я не вижу…

Он пожал плечами, приняв решение.

– Покупателем был англичанин, месье. Его звали Кларенс Мэрилбоун, герцог Сандрингем.

– Сандрингем! – воскликнула я.

Мейер с любопытством посмотрел на меня, потом на Джейми, на лице которого не отразилось ничего, кроме вежливого интереса.

– Да, мадам, – подтвердил меняла. – Я знаю, что герцог умер, ибо он обладал обширной коллекцией старинных монет, которые мой дядя приобрел у его наследников в тысяча семьсот сорок шестом году. Эта сделка зафиксирована здесь.

Он слегка приподнял каталог и снова уронил его на стол.

Я тоже знала, что герцог Сандрингем мертв: крестный отец Джейми, Мурта, убил его темной ночью в марте тысяча семьсот сорок шестого года, незадолго до того, как битва при Куллодене положила конец якобитскому мятежу. Я вспомнила, как в последний раз видела лицо герцога: в его черных глазах застыло крайнее удивление.

Некоторое время взгляд Мейера перебегал с меня на Джейми и обратно.

– Я могу сказать вам также следующее: когда мой дядя купил коллекцию герцога после его смерти, в ней не было никаких тетрадрахм, – нерешительно добавил юноша.

– Да, – пробормотал Джейми. – Их и не должно было там быть.

Спохватившись, он встал и потянулся за графином, который стоял на буфете.

– Спасибо, Мейер, – сказал он официально. – А теперь давайте выпьем за тебя и твою полезную книжицу.

Через несколько минут Мейер опустился на колени и взялся за лямки своей потрепанной котомки. Маленький кошелек, наполненный серебряными ливрами, которые Джейми дал ему в уплату за консультацию, оттягивал карман менялы. Юноша встал, по очереди поклонился нам и нахлобучил свою неказистую шляпу.

– Всего доброго, мадам, – сказал он.

– И тебе того же, Мейер, – ответила я и нерешительно спросила: – Мейер – это твое единственное имя?

Что-то мелькнуло в его широких голубых глазах, но, взвалив тяжелый мешок себе на спину, он вежливо ответил:

– Да, мадам. Евреям Франкфурта не разрешено использовать родовые имена. – Он криво усмехнулся. – Удобства ради соседи называют нас в честь старого красного щита, который был нарисован на фасаде нашего дома много лет назад. Но помимо этого… Нет, мадам. У нас нет никакого имени.

Жозефина пришла, чтобы проводить нашего гостя на кухню, постаравшись идти впереди него на расстоянии нескольких шагов. Ее ноздри раздувались, словно унюхали что-то неприятное. Мейер, спотыкаясь, тащился следом за ней, его неуклюжие сабо постукивали по полированному полу.

Джейми расслабился в своем кресле, погрузившись, судя по отсутствующему взгляду, в глубокое раздумье.

Я услышала, как несколько минут спустя внизу со слабым хлопком закрылась дверь и сабо застучали по ступенькам.

Джейми тоже услышал это и повернулся к окну.

– Что ж, доброго пути тебе, Мейер Красный Щит, – с улыбкой промолвил он.

– Джейми, – сказала я, осененная неожиданной мыслью, – ты знаешь немецкий?

– А? Ну да, – рассеянно сказал он.

Его внимание все еще было приковано к окну и звукам снаружи.

– Как будет по-немецки «красный щит»? – спросила я.

Джейми посмотрел на меня с недоумением, потом его взгляд прояснился.

– Ротшильд, англичаночка, – ответил он. – А что?

– Просто подумалось, – пробормотала я и покосилась на окно, за которым стук деревянных башмаков давно растворился в звуках улицы. – Пожалуй, каждому нужно с чего-то начать.

– «Пятнадцать человек на сундук мертвеца, – пропела я. – Йо-хо-хо, и бутылка рома».

Джейми взглянул на меня с интересом.

– Это ты к чему?

– Ну, герцог-то мертвец, это факт. Как думаешь, мыс тюленей действительно принадлежал ему?

– Не могу утверждать наверняка, но это кажется весьма вероятным.

Два негнущихся пальца Джейми постучали по столу, отбивая неспешный ритм.

– Когда Джаред назвал мне Мейера, менялу, я подумал, что стоит навести справки, потому что, скорее всего, послал «Бруху» за кладом тот, кто его спрятал.

– Логичное рассуждение, – сказала я, – только вот если клад спрятал герцог, он никак не мог послать за ним корабль. Как думаешь, весь этот клад потянет на пятьдесят тысяч фунтов?

Джейми, прищурившись, посмотрел на свое отражение в закругленном боку графина. И видимо, чтобы поспособствовать мысли, налил себе стаканчик.

– Если исходить только из веса и чистоты металла, нет, не потянет. Но ты заметила цены, за которые были проданы некоторые монеты из каталога Мейера?

– Заметила.

– Целую тысячу фунтов стерлингов за плесневелый кругляшок! – произнес он с искренним удивлением.

– Я не назвала бы эти монеты плесневелыми, но мысль твоя понятна. Однако, – добавила я, отметая взмахом руки все прочее, – суть вопроса сводится к следующему: как ты думаешь, сокровище тюленей могло составлять пятьдесят тысяч фунтов, которые герцог обещал Стюартам?

В начале тысяча семьсот сорок четвертого года, когда Карл Стюарт находился во Франции, пытаясь убедить своего царственного кузена Людовика оказать ему поддержку, он получил от герцога Сандрингема зашифрованное предложение предоставить в его распоряжение сумму в пятьдесят тысяч фунтов. Этих денег хватило бы на то, чтобы нанять небольшую армию, вторгнуться в Англию и вернуть трон предков.

Оказалось ли это предложение именно тем фактором, который побудил принца отбросить колебания и предпринять свой обреченный поход? Зная его, нельзя исключить, что он впутался в это дело на спор с кем-нибудь из собутыльников или по подначке своей возлюбленной, которая послала к нему в Шотландию ни больше ни меньше как шесть союзников, две тысячи голландских палашей и несколько бочонков бренди для горских вождей.

В любом случае пятьдесят тысяч фунтов так и не были получены, поскольку герцог умер до того, как Карл добрался до Англии. В связи с этим мне порой не давал покоя вопрос, могли ли эти деньги, попади они к принцу, изменить ход истории. Иными словами, могло ли случиться, чтобы с их помощью Стюарт привел бы в порядок свою потрепанную армию, повел ее на Лондон и вернул себе трон отцов?

Если бы он получил их, якобитский мятеж мог оказаться успешным, Куллодена могло бы и не быть, я не вернулась бы через круг камней… и мы с Брианной, скорее всего, умерли бы при родах, а за все эти годы уже обратились в прах. Правда, двадцати лет достаточно, чтобы научить меня тщетности самого слова «если».

Джейми размышлял над моим вопросом, задумчиво потирая переносицу.

– Это возможно, – сказал он наконец. – Конечно, потребовалось бы найти хорошего покупателя на монеты и драгоценные камни. Ты знаешь, что на продажу таких вещей требуется время, а если тебе нужно поскорее от них избавиться, то получаешь гораздо меньше. Однако при наличии времени на поиски тех, кто готов дать настоящую цену, – да, клад мог бы стоить пятьдесят тысяч.

– Дункан Керр был якобитом, верно?

Джейми нахмурился и кивнул.

– Да. Да, все могло быть так, хотя это не самый удобный способ снабдить командующего деньгами, чтобы он мог расплатиться с войсками.

– Но зато монеты и камни занимают мало места, их легко доставить по назначению и в случае необходимости спрятать, – заметила я. – И для герцога, замыслившего измену и вступившего в переговоры со Стюартами, этот фактор мог показаться немаловажным. Представь себе транспортировку пятидесяти тысяч фунтов в обычных монетах, даже золотых. Для этого потребуются денежные ящики, экипажи, конвой – короче, много всякого, что привлекает внимание. Другое дело – послать через Ла-Манш одного человека с маленькой шкатулкой.

Джейми снова кивнул.

– Это верно. Как и то, что если ты известен как коллекционер подобных раритетов, то пополнение коллекции ни у кого подозрений не вызовет, а о ее стоимости непосвященному судить трудно. Никто не мешает тебе заменить редкости дешевыми поделками, а настоящие ценности отправить за море. Не надо иметь дело с банкирами, с платежными обязательствами, никто не проговорится.

Он с восхищением покачал головой.

– Это отличный план, кто бы ни был его автором. Но почему же тогда Дункан Керр пришел почти десять лет спустя после Куллодена? И что с ним случилось? Явился ли он для того, чтобы оставить клад на тюленьем острове или чтобы забрать его?

– И кто послал туда «Бруху» теперь? – закончила я за него и тоже покачала головой.

– Будь я проклят, если знаю. Может быть, герцог имел какого-то сообщника. Но если так, мы не знаем, кто это был.

Джейми вздохнул, встал, потянулся, разминаясь после долгого сидения, и бросил взгляд в окно, прикинув высоту солнца. Для него это был обычный способ определения времени, неважно, имелись под рукой часы или нет.

– Ну да ладно, в море у нас еще будет время для размышлений. Сейчас скоро полдень, а парижский дилижанс отходит в три часа.

* * *

Аптека на улице де Варенн исчезла, а на ее месте теснились таверна, ломбард и ювелирная лавка.

– Мэтр Раймон? – Ростовщик сдвинул седые брови. – Я слышал о нем, мадам, – он бросил на меня опасливый взгляд, наводивший на мысль о том, что слышанное им не вызывало восхищения, – но его нет уже несколько лет. Если вам нужна хорошая аптека, то рекомендую Краснера на площади Алоэ или, может быть, мадам Веррю неподалеку от Тюильри…

Он с интересом уставился на сопровождавшего меня мистера Уиллоби, потом перегнулся через прилавок и доверительно обратился ко мне:

– Может быть, вы заинтересованы в том, чтобы продать своего китайца, мадам? У меня есть клиент с ярко выраженным пристрастием к Востоку. Я мог бы договориться о хорошей цене для вас и взял бы за помощь не более обычного, смею вас заверить.

Тем временем мистер Уиллоби, который не говорил по-французски, с явным пренебрежением рассматривал разрисованный фазанами фарфоровый кувшин в китайском стиле.

– Спасибо за предложение, – сказала я, – но думаю, что нет. Пойду поищу Краснера.

В Гавре, портовом городе, кишевшем выходцами со всех концов света, мистер Уиллоби не привлекал к себе особого внимания, но здесь, в Париже, появление на улицах узкоглазого коротышки в стеганом жакете поверх голубой шелковой пижамы и с косой, обернутой, чтобы не болталась, несколько раз вокруг головы, вызывало оживленные комментарии. Но он оказался на удивление сведущим в целебных травах и медикаментах.

– Бай ей ай, – сказал он, взяв щепотку горчичных семян из открытой коробки в лавке Краснера. – Это хорошо для шеен-йен, почка.

– Верно, – удивленно сказала я. – Откуда ты об этом знаешь?

Он слегка повертел головой из стороны в сторону. Я уже успела узнать, что таким образом китаец выражает удовлетворение, если ему удается кого-нибудь удивить.

– Быть время, моя знать целители, – только и ответил он. Потом повернулся, указал на корзинку, содержимое которой походило на шарики сушеной грязи, и авторитетно заявил: – Шун-ю. Хорошо, очень хорошо очищать кровь, печенка он работать хорошо, нет сухая кожа, помогает видеть. Ваша покупать.

Я подошла поближе, чтобы рассмотреть «шун-ю», и обнаружила, что это невзрачные куски сушеного угря, скатанные в шарики и обмазанные глиной. Впрочем, цена была вполне приемлемой, и я добавила две эти непрезентабельные штуковины к содержимому корзинки, что висела у меня на руке.

Погода для начала декабря стояла теплая, и мы неспешно двинулись назад, к дому Джареда на улицу Тремулен. Улицы, залитые зимним солнечным светом, были яркими и оживленными из-за торговцев, попрошаек, проституток, продавщиц и прочих небогатых парижан, вовсю пользовавшихся временным потеплением.

На углу Северной улицы и Утиной аллеи я увидела нечто совершенно необычное: высокую, с покатыми плечами фигуру в черном сюртуке и круглой черной шляпе.

– Преподобный Кэмпбелл! – воскликнула я.

Услышав свое имя, священник развернулся и, узнав меня, снял шляпу и поклонился.

– Миссис Малькольм! – воскликнул он. – Как приятно видеть вас снова.

Но тут его взгляд остановился на мистере Уиллоби, и он неодобрительно прищурился.

– Э… это мистер Уиллоби, – представила я его. – Он… сотрудник моего мужа. Мистер Уиллоби, преподобный Арчибальд Кэмпбелл.

Преподобный Кэмпбелл и обычно-то выглядел весьма строго, но сейчас имел такой вид, будто позавтракал колючей проволокой и счел ее невкусной.

– Я думала, что вы собираетесь отплыть из Эдинбурга в Вест-Индию, – сказала я в надежде отвлечь его внимание от китайца.

Это сработало, его ледяной взгляд переместился на меня и слегка потеплел.

– Благодарю вас за внимание, мадам. Да, мои намерения не изменились. Однако сперва мне нужно завершить срочное дело во Франции. Я отплываю из Эдинбурга в четверг.

– А как поживает ваша сестра? – спросила я.

Он с неодобрением взглянул на мистера Уиллоби, сделал шаг в сторону и понизил голос:

– Ей немного лучше, благодарю вас. Средства, которые вы прописали, очень помогли. Она гораздо спокойнее и теперь спит по ночам. Позвольте еще раз поблагодарить вас за доброе участие.

– Рада за нее. Надеюсь, что морское путешествие ей не повредит.

Мы расстались с обычными добрыми пожеланиями, после чего я и Уиллоби продолжили путь по Северной улице к дому Джареда.

– Преподобный значить шибко благо-чесивая малый? – осведомился немного погодя мой спутник.

Как многим выходцам с Востока, ему не всегда удавалось выговорить звук «т», отчего слово «благочестивый» приобрело в его устах своеобразное звучание. Я утвердительно кивнула, бросив на китайца любопытствующий взгляд. Не просто же так он об этом спросил.

Уиллоби помолчал, поджал губы и хмыкнул.

– Эта преподобный совсем не благо-чесивая, нет.

– Это еще почему?

Он бросил на меня лукавый взгляд.

– Моя видеть эта преподобная у мадам Жанна. Здесь она говорить громко, там быть тихо-тихо. Шибко благо-чесивый, ха!

– Правда?

Я повернулась, чтобы посмотреть вслед священнику, но высокая фигура уже скрылась в толпе.

– Ходить к вонючий проститутки, – подчеркнул мистер Уиллоби, произведя для иллюстрации выразительный грубый жест в области своего паха.

– Поняла, – сказала я. – Что ж, плоть бывает слаба даже у священнослужителей Шотландской свободной церкви.

За ужином в тот вечер я упомянула, что видела преподобного, хотя и опустила замечания мистера Уиллоби относительно его мирских пристрастий.

– Нужно было спросить его, куда конкретно в Вест-Индии он направляется, – посетовала я. – Не то чтобы с ним было особо приятно иметь дело, но нам в тех краях любые знакомства не помешают.

Джаред, деловито поглощавший жаркое из телятины, остановился, чтобы проглотить, и сказал:

– На сей счет, моя дорогая, не беспокойтесь. Я составил для вас список лиц, которые могут быть полезны, и дал Джейми рекомендательные письма людям, которые непременно окажут вам помощь.

Он отрезал себе внушительного размера кусок телятины, обмакнул в лужицу винного соуса и стал жевать, задумчиво глядя на Джейми.

Наконец, очевидно придя к какому-то решению, он пригубил вина и непринужденным тоном произнес:

– Мы встречались на равнине, кузен.

Я недоуменно воззрилась на него, а Джейми после паузы ответил:

– И мы расстались на площади.

На узком лице Джареда расплылась широкая улыбка.

– О, вот это гарантия помощи. Я догадывался, но не был уверен и решил, что испытание того стоит. Где тебя посвятили?

– В тюрьме, – лаконично отозвался Джейми. – Инвернесская ложа, как понимаешь.

Джаред удовлетворенно кивнул.

– Прекрасно, это то, что надо. Ложи есть на Ямайке и Барбадосе. У меня заготовлены письма к тамошним мастерам. Но самая большая ложа находится на Тринидаде – в нее входит более двух тысяч членов. Если тебе понадобится серьезная помощь в поисках паренька, обращайся к ним. Рано или поздно все, происходящее на островах, становится известно ложе.

– Может быть, все-таки расскажете, о чем идет речь?

Джейми взглянул на меня и улыбнулся.

– О вольных каменщиках, англичаночка.

– Ты масон? – выпалила я. – Ты мне этого не говорил.

– Он и не должен был говорить, – резковато заметил Джаред. – Ритуалы вольных каменщиков тайные, они известны только посвященным. Я не смог бы дать Джейми рекомендаций для ложи Тринидада, если бы он уже не был одним из нас.

Разговор снова стал общим, когда Джейми и Джаред принялись обсуждать снабжение «Артемиды», но я помалкивала, сосредоточившись на телятине. Это происшествие, хоть и малозначительное, напомнило о том, как мало я, по существу, знаю о Джейми. А ведь когда-то я, наверное, сказала бы, что знаю его так хорошо, как один человек может знать другого.

Теперь тоже бывали моменты, когда мы говорили по душам, и я после любовных объятий засыпала на его плече, чувствуя, что его мысли и чувства для меня так же прозрачны, как хрусталь винных бокалов на столе у Джареда.

Но бывало, я неожиданно спотыкалась о какой-то неведомый мне эпизод из прошлого Джейми или он замирал с отсутствующим видом, вдруг оказавшись во власти того времени, когда меня не было с ним.

Тогда я чувствовала себя неуверенно и одиноко, балансируя на краю разделявшей нас пропасти.

Нога Джейми прижала мою под столом, и он, посмотрев на меня с затаенной улыбкой, приподнял бокал, как бы произнося тост. Я улыбнулась в ответ, немного успокоившись. Этот жест пробудил воспоминание о нашей брачной ночи, когда мы сидели рядом, пили маленькими глотками вино, чужие, боявшиеся друг друга, и между нами не было ничего, кроме брачного контракта и обещания быть честными друг с другом.

– Есть вещи, которые ты, может быть, не сможешь мне рассказать, – сказал тогда он. – Я не стану расспрашивать тебя. Но если ты все-таки решишь рассказать, пусть это будет только правда. Между нами нет ничего, кроме уважения, а во взаимном уважении всегда найдется место для личных секретов, но не для лжи.

Я сделала большой глоток, чувствуя, как заклубился в голове хмель и теплый прилив согрел мои щеки. Джейми сосредоточил на мне все свое внимание, игнорируя монолог Джареда о корабельных галетах и свечах. Его нога теснее прижалась к моей.

– Ага, я займусь этим утром, – сказал он в ответ на вопрос Джареда. – Но сейчас, кузен, я лучше пойду. День выдался нелегкий.

Он отодвинул стул, встал и протянул мне руку.

– Ты со мной, Клэр?

Я встала. Вино растеклось по моим жилам, наполняя тело теплом и слегка кружа голову. Наши взгляды встретились в полном понимании. Между нами снова существовало уважение, оставлявшее место для всех наших секретов, которыми можно будет поделиться в свое время.

Утром Джейми, мистер Уиллоби и Джаред отправились по своим делам, а у меня имелось собственное, которое я предпочитала сделать одна. Двадцать лет назад в Париже были два человека, которые много для меня значили. Мэтр Раймон, как выяснилось, умер, да и шансы застать в живых вторую особу были невелики, но я считала необходимым проверить эту возможность перед отплытием из Европы. Если у нас и был шанс увидеться, то, скорее всего, последний. С этой мыслью и с бьющимся сердцем я села в экипаж Джареда и велела кучеру вести меня в больницу «Обитель ангелов».

На маленьком кладбище, отведенном для женского монастыря, под сенью высокого собора, находилась могила. День стоял хмурый, с Сены тянуло зябкой сыростью, но окружающие кладбище стены защищали от ветра. От бледных известняковых плит разливался отраженный мягкий свет. Ветви облетевших деревьев выделялись на фоне неба изящным кружевом, а темно-зеленый, не боявшийся холода мох лелеял камни на своем мягком ложе.

Это было маленькое надгробие из нежного белого мрамора, увенчанное парой херувимских крыл, с высеченным на нем одним-единственным словом – «Вера».

Я стояла, глядя на него, пока у меня не затуманилось в глазах. Я принесла цветок, розовый тюльпан, который удалось раздобыть в декабрьском Париже лишь благодаря тому, что у Джареда была своя оранжерея. Я опустилась на колени и положила его на камень, погладив пальцем мягкий изгиб лепестка, как будто это была щека младенца.

– Я думала, что не заплачу, – произнесла я немного погодя и почувствовала на своей голове ладонь матери Хильдегард.

– Le Bon Dieu, Добрый Господь распоряжается делами так, как считает наилучшим, – сказала она тихо. – Но Он редко снисходит до того, чтобы объяснить Свое решение.

Я сделала глубокий вдох и вытерла щеки краем плаща.

– Правда, это было очень давно.

Я медленно поднялась на ноги и, повернувшись, увидела, что мать Хильдегард смотрит на меня с глубоким сочувствием и интересом.

– Я заметила, – медленно произнесла она, – что, если речь идет об отношении матерей к их детям, время не имеет значения. Его словно и нет. Сколько бы лет ни было ребенку, мать в мгновение ока может снова увидеть дитя таким, каким оно родилось, каким было, когда училось ходить, в любом возрасте в любое время, пусть это «дитя» давно выросло, повзрослело и имеет своих детей.

– Особенно когда они спят, – сказала я, снова взглянув на маленький белый камень. – Тогда ты всегда можешь увидеть младенца.

– Верно, – согласилась она. – Правда, глядя на тебя, я подумала, что у тебя есть и другие дети.

– Еще один ребенок. Но откуда вы, монахиня, столько знаете о матерях и детях?

Маленькие черные глаза проницательно смотрели из-под тяжелых надбровных дуг с поредевшими и совсем седыми бровями.

– Старухам не спится, – пожала она плечами. – Порой ночами я хожу по палатам. Бывает, больные разговаривают со мной.

С годами она несколько усохла, и некогда широкие плотные плечи стали хрупкими под черной саржей монашеской сутаны. Даже при этом она возвышалась над большинством монахинь, еще больше похожая на пугало, но, как всегда, производившая неотразимое впечатление. У нее появился посох, но держалась она прямо, походка оставалась решительной, а посох служил не столько для того, чтобы на него опираться, сколько для устрашения и вразумления бездельников.

Я высморкалась, и мы пошли по тропинке, ведущей к монастырю. Мне бросилось в глаза, что среди крупных могильных камней то тут, то там попадаются и другие маленькие камни.

– Это что, детские могилки? – удивленно спросила я.

– Дети монахинь, – небрежно пояснила матушка.

Я уставилась на нее в изумлении, и она пожала плечами, элегантная и сдержанная, как всегда.

– Такое случается, – сказала она и, пройдя еще несколько шагов, добавила: – Не часто, конечно.

Она обвела посохом кладбищенский участок.

– Это место отведено для сестер, нескольких благодетелей больницы и тех, кого они любили.

– Сестры или благодетели?

– Сестры. Эй ты, чурбан!

Мать Хильдегард резко остановилась, заметив санитара, праздно стоявшего у церковной стены и курившего трубку. Когда она принялась распекать его на изысканном придворном французском языке своей юности, я отступила назад и огляделась, озирая маленькое кладбище.

Возле дальней стены, но все еще на освященной земле находился ряд маленьких каменных табличек, на каждой было одно-единственное имя «Бутон». Под каждым именем – римская цифра от I до XV. Любимые собачки матери Хильдегард. Я посмотрела на ее нынешнего спутника, шестнадцатого носителя этого имени. Угольно-черный, кудрявый, как барашек, песик сидел у ее ног, уставившись круглыми глазами на проштрафившегося санитара, безмолвно поддерживая разнос, устроенный хозяйкой.

Сестры и те, кого они любили.

Стоило матери Хильдегард обернуться ко мне, как сердитое выражение мигом сменилось улыбкой, отчего ее лицо неожиданно обрело красоту.

– Я так рада, что ты пришла снова, ma chère, – сказала она. – Зайдем внутрь, я найду вещи, которые могут пригодиться тебе в твоем путешествии.

Нацепив посох на сгиб локтя, она использовала для поддержки мою руку, обхватив ее теплыми костлявыми пальцами, обтянутыми тонкой кожей. У меня возникло странное чувство, что не я поддерживаю ее, а наоборот.

Когда мы свернули в маленькую тисовую аллею, которая вела ко входу в больницу, я решилась.

– Я надеюсь, что вы не сочтете меня грубой, матушка, – нерешительно сказала я, – но есть один вопрос, который я хотела вам задать…

– Восемьдесят три, – тут же последовал ответ, сопровождаемый ухмылкой, продемонстрировавшей длинные желтые лошадиные зубы. – Всем интересно знать, – добродушно пояснила она, оглянулась на крохотное кладбище и подняла одно плечо в типичном галльском жесте. – Пока рано. Le Bon Dieu знает, как много еще осталось работы.

Глава 41

Мы ставим паруса

Серым холодным днем – других в декабре в Шотландии не бывает – «Артемида» причалила к мысу Ярости на северо-западном побережье.

Выглядывая из трактирного окошка, я всматривалась в плотный серый мрак, скрывавший прибрежные утесы. Здешний пейзаж вместе со всепроникающим запахом морских водорослей и столь громким прибоем, что он заглушал разговоры в маленьком кабачке у причала, служил удручающим напоминанием об острове тюленей. Айена-младшего захватили почти месяц назад. Теперь уже миновало Рождество, а мы все еще находились в Шотландии, не более чем в нескольких милях от тюленьего острова.

Джейми, несмотря на холодный дождь, не мог оставаться внутри, у огня, и нервно расхаживал вдоль пристани. Морское путешествие из Франции обратно в Шотландию он перенес не лучше, чем первую переправу через Ла-Манш, и я знала, что перспектива два или три месяца провести на борту «Артемиды» вызывала у него ужас. В то же самое время ему так не терпелось настичь похитителей, что любая задержка вызывала раздражение. Не раз, проснувшись посреди ночи, я обнаруживала, что он ушел бродить в одиночестве по улицам Гавра.

По иронии судьбы, эта последняя задержка произошла не без его участия. Мы пристали к мысу Ярости, чтобы забрать Фергюса, а с ним небольшую группу контрабандистов, за которыми Джейми послал француза, прежде чем мы отплыли в Гавр.

– Невозможно сказать, с чем мы столкнемся в Вест-Индии, англичаночка, – пояснил мне Джейми. – Я не собираюсь выступать против целого пиратского корабля в одиночку, а если дело дойдет до драки, то хотел бы сражаться рядом с людьми, которых знаю.

Контрабандисты, все как один, были людьми, привычными к морю – если не к большим кораблям, так хоть к лодкам, – и вполне годились для того, чтобы пополнить команду «Артемиды», поредевшую после окончания прошлого сезона и еще не укомплектованную полностью.

Мыс Ярости был маленьким портом и в это время года не слишком оживленным. Кроме «Артемиды» к деревянной пристани было пришвартовано лишь несколько рыбачьих лодок и кеч. Впрочем, имелся и маленький кабачок, где команда «Артемиды» весело проводила время в ожидании отплытия. Матросы, которым не хватило места внутри, сгрудились под навесами снаружи, и их товарищи передавали им через окна пенистые кружки с элем.

Джейми гулял по берегу и приходил только перекусить. Тогда он усаживался перед огнем, и от его промокшей одежды поднимались струйки пара, словно отражая его подавленное душевное состояние.

Фергюс запоздал. Похоже, что никто не возражал против ожидания, кроме Джейми и нанятого Джаредом капитана. Капитан Рейнс, плотный немолодой коротышка, большую часть времени проводил на палубе своего корабля, поглядывая одним глазом на барометр, а другим на затянутое тучами небо.

– Надо же, какое пахучее снадобье, англичаночка, – заметил Джейми во время одного из своих кратких визитов в пивную. – Что это?

– Свежий имбирь, – ответила я, подняв остаток корня, который измельчала в плошке. – У травников принято считать, что это лучшее средство от морской болезни.

– О, неужели?

Он поднял плошку, принюхался к содержимому и сильно чихнул, чем весьма потешил зевак. Я выхватила у него миску, пока он не рассыпал снадобье.

– Это тебе не нюхательный табак, – проворчала я. – Его не нюхать надо, а пить с чаем. Будешь принимать регулярно, и, надеюсь, это тебе поможет. Потому что в противном случае я не знаю, как ты перенесешь это плавание.

– Не беспокойтесь, миссис, – заверил меня один из опытных моряков, услышав наш разговор. – Новички на море, как правило, первые пару дней чувствуют себя не лучшим образом, это дело обычное. Но чаще всего все приходит в норму довольно скоро. На третий день они привыкают к качке и уже порхают по реям, будто жаворонки.

Я взглянула на Джейми, который явно не походил на птичку. Однако это замечание, судя по всему, внушило ему какую-то надежду, потому что он приободрился и помахал служанке, чтобы принесла бокал эля.

– Может быть, и так, – сказал он. – Джаред говорил то же самое: что морская болезнь обычно держится не дольше нескольких дней, при условии что море не очень бурное.

Он пригубил эль, а потом сделал еще глоток, уже побольше.

– Три дня я, пожалуй, выдержу.

Вечером второго дня мы увидели, как вдоль побережья в нашем направлении движутся шестеро всадников на косматых горных пони.

– Первым едет Риберн, – проговорил Джейми, щурясь, чтобы разглядеть их. – Вслед за ним Кеннеди, потом Иннес – у него нет левой руки, видишь? – и Мелдрум, а это Маклеод, они неразлучны. Кто же последний, Гордон или Фергюс?

– Должно быть, Гордон, – сказала я, присмотревшись через его плечо к приближавшимся всадникам, – потому что он слишком толстый, чтобы быть Фергюсом.

– И где же Фергюс, где его черти носят? – спросил Джейми Риберна, когда контрабандистов приветствовали, представили новым товарищам по команде и усадили за стол, где каждого ждали горячий ужин и желанный бокал.

Риберн, торопливо прожевав кусок пирога, пустился в объяснения.

– Ну, он, это, сказал, значит, что у него дело, а мне велел заняться покупкой лошадей да потолковать с Мелдрумом и Маклеодом, когда те, стало быть, прибудут. В ту-то пору их не было, они на лодке в море ходили и вернуться должны были через день-другой…

– Какое дело? – резко перебил его Джейми, но в ответ Риберн лишь пожал плечами.

Джейми буркнул что-то себе под нос по-гэльски, но от дальнейших комментариев воздержался и продолжил ужин.

Теперь команда собралась в полном составе, не считая Фергюса, и наутро начались приготовления к отплытию. Палуба превратилась в сцену какого-то безумного действа: люди сновали туда-сюда, выныривали из люков в совершенно неожиданных местах или сыпались со снастей, как дохлые мухи. Джейми стоял рядом со штурвалом и старался никому не мешать, хотя всякий раз, когда возникала надобность не в умении, а в физической силе, предлагал свою помощь. Однако по большей части он просто стоял, не отрывая глаз от проходившей вдоль берега дороги.

– Нам придется отплыть к середине дня, или мы пропустим прилив, – учтиво, но твердо сказал капитан Рейнс. – Через сутки погода переменится: барометр падает, да и моя шея, – он потер означенную часть тела, – говорит о том же.

Капитан кивком указал на небо, которое с утра успело сменить цвет с оловянного на свинцовый.

– У меня нет желания отплывать в шторм, и если в наши намерения входит добраться до Вест-Индии как можно скорее…

– Я понял, капитан, – перебил его Джейми. – Конечно, поступайте так, как считаете нужным.

Он отступил назад, чтобы дать пройти спешащему по делу матросу, и капитан тоже исчез, вернувшись к своим хлопотам.

День продолжался, Джейми казался собранным, как обычно, но я заметила, что негнущиеся пальцы постукивали по его бедру все чаще и чаще, единственный внешний признак беспокойства. И беспокоиться было отчего: Фергюс пробыл с ним двадцать лет, с того дня, когда Джейми нашел его в парижском борделе и нанял, чтобы перехватывать письма Карла Стюарта.

И более того: Фергюс жил в Лаллиброхе с тех пор, как родился Айен-младший. Для Фергюса этот мальчик стал младшим братом, а Джейми – почти отцом, которого Фергюс никогда не знал. Я не могла представить себе дело столь неотложное, чтобы оно оторвало юношу от Джейми. Не мог представить это и сам Джейми, и его пальцы бесконечно выбивали нервный ритм по дереву перил.

Потом пришло время, и Джейми нехотя отвернулся, оторвав взгляд от пустынного берега. Люки были задраены, лини свернуты в мотки, и несколько матросов прыгнули на берег, чтобы отдать швартовы – их было шесть, каждый толщиной с мое запястье.

Я сочувственно взяла Джейми за руку и предложила:

– Спускайся вниз. У меня есть спиртовка – заварю тебе горячего имбирного чая, а потом ты…

Звуки приближения галопирующей лошади эхом разнеслись вдоль берега: топот копыт о гравий опережал всадника.

– Вот он, чертов дуралей, – буркнул Джейми, хотя по всему было видно, какое огромное облегчение он испытал.

Повернувшись к капитану Рейнсу, Джейми вопросительно поднял бровь.

– Что, мы не пропустили прилив? Если так, то отчаливаем.

– Отдать швартовы! – гаркнул капитан.

Последний трос, удерживавший нас у причала, был откреплен, втянут на палубу и смотан. Натянулись ванты, взметнулись и развернулись над головой паруса, боцман метался по палубе, выкрикивая приказы голосом, напоминавшим скрежет ржавого железа.

– Он тронулся. Пришел в движенье! Под килем чудится живое напряженье![21] – восторженно процитировала я пришедшие на память строки, почувствовав, как палуба задрожала под моими ногами.

Корабль ожил: энергия всей команды, преобразованная мощью ловивших ветер парусов, хлынула в неодушевленный корпус.

– О господи! – глухо произнес Джейми, почувствовав то же самое.

Он схватился за поручень и закрыл глаза.

– Мистер Уиллоби говорит, что у него есть средство от морской болезни, – сказала я, с сочувствием глядя на него.

– Ха, – отозвался он, открыв глаза. – Я знаю, о чем толкует этот тип, и если он воображает, будто я ему позволю… Что за черт!

Я проследила за его взглядом, желая понять, что побудило его к такому высказыванию, и увидела на палубе Фергюса, как раз в этот миг помогавшего сойти со сходен девушке с развевающимися светлыми волосами. То была дочь Лаогеры – Марсали Маккензи.

Я и рта раскрыть не успела, как Джейми прошел мимо меня и направился к парочке.

– Это что еще за чертовщина, хотел бы я знать? – грозно произнес он, возвышаясь над ними не меньше чем на фут.

Я быстренько переместилась поближе, чтобы беготня и крики команды не мешали смотреть и слушать.

– Мы поженились, – объявил Фергюс, отважно заслонив собой Марсали.

Он выглядел одновременно и напуганным, и возбужденным, лицо под гривой черных волос побелело как мел.

– Поженились!

Руки Джейми сжались в кулаки, и Фергюс непроизвольно шагнул назад, чуть не наступив Марсали на ногу.

– Что значит «поженились»?

Я решила, что это риторический вопрос, но оказалось, что нет: Джейми в оценке ситуации явно опережал меня и сразу ухватил суть.

– Ты с ней спал? – спросил он напрямик.

Стоя сзади, я не могла видеть его лица, но догадалась, что оно выражает, хотя бы по тому, как изменилось лицо Фергюса.

Француз сделался на два оттенка бледнее и облизал губы.

– Э… нет, милорд, – сказал он как раз в тот момент, когда Марсали, сверкая глазами, выкрикнула:

– Да, спал!

Джейми окинул быстрым взглядом обоих, громко хмыкнул и отвернулся.

– Мистер Уоррен! – обратился он к корабельному штурману. – Будьте любезны, вернитесь к берегу.

Мистер Уоррен, отдававший очередной приказ, замер с открытым ртом и воззрился сперва на Джейми, потом – весьма пристально – на удалявшийся берег. За то недолгое время, что прошло с появления предполагаемых новобрачных, «Артемида» отошла в море более чем на тысячу ярдов и каменистые утесы проплывали мимо с нарастающей скоростью.

– Сдается мне, ему этого не сделать, – осторожно сказала я. – Мы едва успели отплыть с приливом.

К счастью, Джейми достаточно времени проводил в компании моряков, чтобы понять: прилив никого не ждет. Некоторое время он дышал сквозь зубы, потом кивком головы указал на лестницу, которая вела под палубу.

– Спускайтесь, оба.

Фергюс и Марсали сидели в моей каюте бок о бок на одной койке, крепко держась за руки.

Джейми махнул мне, чтобы я села на другую койку, и повернулся к парочке, уперши кулаки в бока.

– Итак, – прорычал он. – Что это за чушь насчет женитьбы?

– Это правда, милорд, – ответил Фергюс.

Он был очень бледен, но темные глаза светились от возбуждения. Здоровая рука сжимала руку Марсали, крюк лежал поперек его бедра.

– Вот как? – произнес Джейми весьма скептически. – И кто вас обвенчал?

Двое переглянулись, и Фергюс облизал губы, перед тем как ответить.

– Мы… мы заключили брачный контракт.

– В присутствии свидетелей, – вставила Марсали.

По контрасту с бледностью Фергюса, на ее щеках цвел румянец. Прекрасную кожу она унаследовала от матери, но вот упрямый подбородок явно достался ей от кого-то другого.

Девушка положила руку на грудь, и под тканью корсажа что-то хрустнуло.

– У меня есть контракт и подписи, здесь.

Джейми издал тихое рычание. По законам Шотландии мужчина и женщина действительно могли заключить договор перед свидетелями и их без венчания признавали мужем и женой.

– Ладно, – проворчал Джейми. – Но в брачную постель вы еще не ложились, а в глазах церкви договора недостаточно.

Он взглянул в кормовое окошко, где сквозь рваный туман как раз промелькнули удалявшиеся утесы, и кивнул, приняв решение.

– Мы сделаем остановку в Льюисе, чтобы напоследок запастись припасами. Там Марсали сойдет на берег, я пошлю двух матросов, и они проводят ее домой, к матери.

– Я ничего такого не сделаю! – сердито воскликнула Марсали и выпрямилась, буравя отчима взглядом. – Я поплыву с Фергюсом!

– Вот уж нет, девчонка! – отрезал Джейми. – Неужели у тебя нет ни любви, ни почтения к своей матери? Сбежать, не сказав ей ни слова, не оставив записки, бросить ее в таком волнении…

Марсали вздернула подбородок.

– Я оставила записку. Послала письмо из Инвернесса. В нем я написала, что вышла замуж за Фергюса и мы отплываем за море вместе с вами.

– Раны Христовы! Да она же вообразит, будто я знал о вашей затее!

Джейми выглядел не на шутку напуганным.

– Мы… я… попросил леди Лаогеру оказать мне честь и удостоить меня руки ее дочери, милорд, – вставил Фергюс. – В прошлом месяце, когда приезжал в Лаллиброх.

– Ага. Ладно, тебе нет нужды рассказывать мне, что она сказала, – сухо произнес Джейми, увидев румянец на щеках Фергюса. – Поскольку я догадываюсь, что общий ответ был «нет».

– Она сказала, что он бастард! – возмущенно заявила Марсали. – И преступник, и… и…

– Он и есть бастард и преступник, – заметил Джейми. – А еще калека без какой-либо собственности, что, я уверен, тоже известно твоей матери.

– А мне все равно! – Марсали схватила Фергюса за руку и посмотрела на него с пылкой любовью. – Он нужен мне.

Захваченный врасплох, Джейми потер пальцем губы, глубоко вздохнул и только потом возобновил наступление.

– Начать с того, – сказал он, – что ты слишком молода для замужества.

– Мне пятнадцать, я достаточно взрослая!

– Ага, а ему тридцать! – парировал Джейми и покачал головой. – Нет, девочка, прости, но я не могу позволить тебе сделать это. И помимо всего прочего, морское путешествие слишком опасно…

– Ты берешь ее!

Марсали презрительно мотнула головой в мою сторону.

– Оставь Клэр в покое, – невозмутимо сказал Джейми. – Она не твоя забота и…

– Вот как? Ты бросил мою мать ради этой английской шлюхи, сделал ее посмешищем всей округи, и это не моя забота? – Марсали вскочила и топнула ногой. – И тебе хватает наглости указывать мне, что я должна делать?

– Хватает, – сказал Джейми, с трудом сдерживая себя. – Мои личные дела не твоя забота!

– А мои – не твоя!

Встревоженный Фергюс встал, пытаясь успокоить девушку.

– Марсали, ma chère, ты не должна так говорить с милордом. Он всего лишь…

– Я буду говорить с ним, как хочу!

– Нет, не будешь!

Удивленная неожиданной суровостью в тоне возлюбленного, Марсали заморгала. Всего на пару дюймов выше своей новоиспеченной жены, француз обладал некой внутренней силой, позволявшей ему выглядеть значительнее, чем он был на самом деле.

– Нет, – произнес он более мягко. – Сядь, ma p’tite[22].

Фергюс усадил ее обратно на койку и остановился перед ней.

– Милорд для меня больше чем отец, – деликатно сказал он девушке. – Я тысячу раз обязан ему жизнью. И к тому же он твой отчим. Как бы ни относилась к нему твоя мать, он, несомненно, поддерживает и оберегает ее, тебя и твою сестру. Ты обязана, по крайней мере, уважать его.

Марсали закусила губу, глаза ее сверкали. Наконец она неловко повернула голову к Джейми.

– Прошу прощения, – пробормотала она, и обстановка стала чуть менее напряженной.

– Все в порядке, девочка, – хрипло произнес Джейми и вздохнул. – Но все равно, Марсали, мы должны отправить тебя обратно к матери.

– Я не поеду.

Девушка успокоилась, но подбородок по-прежнему был упрямо вздернут. Она бросила взгляд на Фергюса, потом на Джейми.

– Он говорит, что мы не спали вместе, но мы спали. Во всяком случае, я так скажу. Если меня отошлют домой, я всем заявлю, что он лишил меня невинности. Поэтому выбор простой: или я выхожу за него замуж, или окажусь опозоренной.

Ее тон был рассудительным и решительным. Джейми закрыл глаза.

– Да избавит меня Господь от женщин, – процедил он сквозь зубы, открыл глаза и хмуро посмотрел на нее. – Ладно! Женитесь, что с вами поделаешь. Но как следует, с венчанием. Мы найдем священника в Вест-Индии, когда сойдем на берег. А пока вы не сподобились благословения церкви, Фергюс не притронется к тебе. Понятно?

Он грозно взглянул на обоих.

– Да, милорд, – сказал Фергюс, сияя от радости. – Merci beaucoup![23]

Марсали сузила глаза, собираясь спорить, но вовремя смекнула, что Джейми ей не прошибить, а потому, покосившись на меня, скромно потупилась и пролепетала:

– Да, отец.

Суматоха вокруг бегства и женитьбы Фергюса хотя бы на время отвлекла Джейми от движения корабля, но этот эффект продлился недолго. Мой муж мрачнел, зеленел с каждым мгновением, но ни в какую не хотел уходить с палубы и спускаться вниз, пока побережье Шотландии оставалось на виду.

– Может быть, я уже больше не увижу родной земли, – хмуро сказал Джейми, когда я попыталась убедить его спуститься вниз и лечь, после того как его в очередной раз вырвало.

Он тяжело опирался на поручень и с тоской смотрел на остававшуюся позади невзрачную береговую линию.

– Нет, ты увидишь ее, – уверенно произнесла я. – Ты вернешься. Я не знаю когда, но знаю, что вернешься.

Он озадаченно взглянул на меня, но потом едва заметно улыбнулся.

– Ты видела мою могилу, – тихо сказал он. – Верно?

Я заколебалась, но он не казался расстроенным, и я кивнула.

– Все в порядке. – Он закрыл глаза, тяжело дыша. – Только не говори… не говори мне когда, если не против.

– При всем желании не могу, – ответила я. – Там не было никаких дат. Только твое имя. И мое.

– Твое?

Он вытаращил глаза.

Я снова кивнула, чувствуя, как при воспоминании о гранитной плите у меня встал ком в горле. То был так называемый брачный камень, высеченный таким образом, чтобы в сочетании с другим, парным, образовывать полную дугу. Я, конечно, видела только одну половину.

– На нем значились все твои имена. Поэтому я поняла, что это ты. А ниже было высечено: «Любящий муж Клэр». В то время я не поняла, что это значит, но теперь понимаю.

Он медленно кивнул, вбирая в себя услышанное.

– Понятно. Ну что ж, если я все же вернусь в Шотландию, причем в качестве твоего мужа, то вопрос «когда», пожалуй, не имеет особого значения. – Он слабо улыбнулся и добавил: – А еще это значит, что я обязательно найду Айена-младшего живым, потому что, говорю тебе, англичаночка, нога моя не ступит в Шотландию без него.

– Мы найдем его, – твердо сказала я, положила руку ему на плечо и стояла рядом, глядя, как Шотландия медленно исчезает вдали.

К вечеру скалы Шотландии скрылись в морском тумане, и продрогший до костей, белый как простыня Джейми позволил отвести себя вниз и уложить в постель. Именно в этот момент и обнаружились неожиданные последствия ультиматума, предъявленного им Фергюсу.

На корабле, не считая капитанской, были только две маленькие отдельные каюты, и коль скоро Фергюсу и Марсали было запрещено проживать в одной каюте до венчания, получалось, что Джейми придется делить каюту с Фергюсом, а мне с Марсали. Это весьма усложняло все предстоящее путешествие, причем по многим причинам.

Я надеялась, что морская болезнь утихнет, если Джейми не будет видеть, как медленно поднимается и опадает линия горизонта, но и тут мне не повезло.

– Опять? – спросил сонный Фергюс, приподнявшись на локте в своей койке посреди ночи. – Как он может? Он же весь день ничего не ел!

– Ты ему об этом скажи, – сказала я, стараясь не дышать носом, когда бочком продвигалась к двери с тазиком в руках, протискиваясь через крохотное тесное помещение.

Палуба качалась под моими непривычными ногами, и сохранять равновесие удавалось с трудом.

– Позвольте мне, миледи.

Фергюс сбросил с постели голые ноги, встал и, пошатнувшись, чуть не налетел на меня.

– Вы должны пойти и поспать, миледи, – сказал он, забрав у меня тазик. – Я позабочусь о нем, будьте уверены.

– В общем…

Мысль о сне, бесспорно, искушала. День выдался нелегкий.

– Иди, англичаночка, – пробормотал Джейми, чье покрытое потом лицо казалось призрачно-белым в свете масляной лампы. – Со мной все будет в порядке.

Разумеется, это утверждение представляло собой чистейшее вранье, но, с другой стороны, сомнительно, чтобы от моего присутствия была особая польза. То немногое, что требовалось, мог сделать и Фергюс, а средства от морской болезни все равно не существовало. Оставалось лишь надеться, что Джаред прав, и когда «Артемида» выйдет в Атлантику, где качает не так резко, недомогание пройдет само.

– Хорошо, – уступила я. – Может быть, утром тебе полегчает.

Джейми открыл один глаз, застонал и, дрожа, закрыл его снова.

– А может быть, я умру, – предположил он.

На этой радостной ноте я направилась в темный проход, где споткнулась о мистера Уиллоби, свернувшегося калачиком у двери каюты. Он крякнул от удивления, потом, увидев, что это всего лишь я, медленно поднялся на четвереньки и заполз в каюту, покачиваясь в такт с судном. Оставив без внимания недовольное восклицание Фергюса, китаец свернулся вокруг ножки стола и тут же снова погрузился в сон с выражением полного блаженства на маленьком круглом лице.

Моя собственная каюта находилась как раз напротив сходней, но я задержалась, чтобы подышать свежим воздухом, поступавшим с верхней палубы. Меня окружало невероятное разнообразие шумов: от скрипа и треска досок, щелканья парусов и завывания снастей наверху до слабого эха криков где-то на палубе.

Несмотря на шум и холодный воздух, хлынувшие из открытой двери, Марсали крепко спала, расположившись на одной из коек. Меня порадовало, что не нужно проводить с ней необходимую беседу. Но при этом я невольно ощутила сочувствие: что ни говори, а на свою брачную ночь у девчонки наверняка были другие планы.

Было холодно, и я, не раздеваясь, заползла на свою узкую койку и некоторое время лежала, прислушиваясь к доносившимся со всех сторон звукам. Всего в футе или двух над моей головой плескалась рассекаемая корпусом вода, но это, как ни странно, успокаивало. Под аккомпанемент песни ветра и приглушенные звуки рвоты, доносившиеся из каюты напротив, я мирно заснула.

На «Артемиде», как и положено на корабле, старались поддерживать чистоту, но когда на пространстве в восемьдесят футов длиной и двадцать пять шириной вместе с шестью тоннами грубо обработанных шкур, сорока двумя бочками серы и достаточным количеством листов меди и жести обитают тридцать две особи мужского и две – женского пола, о соблюдении всех правил гигиены говорить трудно.

На второй день я уже вспугнула крысу – маленькую, как сказал Фергюс, но все равно крысу! – в трюме, куда отправилась за своим большим ящиком со снадобьями, по ошибке помещенным туда во время погрузки. Ночью в моей каюте было слышно тихое шуршание, издаваемое, как выяснилось, когда зажгли светильник, несколькими дюжинами довольно крупных тараканов, мигом разбежавшихся по щелям.

Два гальюна по обе стороны от корабельного носа представляли собой крошечные дощатые кабинки с дыркой в полу, футах в восьми над волнами, так что пользователя могло в самый неподходящий момент окатить снизу морской водой. По моему предположению, конструктивные особенности отхожих мест способствовали распространению запоров в не меньшей степени, чем рацион, состоящий преимущественно из свиной солонины и галет.

Мистер Уоррен, штурман, гордо сообщил, что палубы драят каждое утро, металлические детали полируют и вообще все находится в полном порядке. Надо полагать, в подобных условиях трудно было требовать большего, однако никакая чистка палубы не могла повлиять на тот факт, что на весьма ограниченном пространстве размещались тридцать четыре человека, причем мылся из них только один.

Учитывая обстоятельства, я сильно удивилась, когда на второе утро в поисках кипятка открыла дверь камбуза.

Вместо ожидаемого привычного неряшливого полумрака моему взору предстали ряды сверкающих на солнце медных кастрюль и чанов, начищенных так, что казалось, будто они светятся изнутри. Я поморгала, привыкая к этому блеску, после чего смогла разглядеть встроенные в стенки камбуза надежные полки и шкафы, сработанные с расчетом на нешуточный шторм.

На полке выше кастрюль мелко подрагивали обернутые в войлок синие и зеленые стеклянные склянки со специями. Впечатляющий набор ножей, тесаков и вертелов позволил бы, возникни такая надобность, разделать и китовую тушу. На полке, подвешенной к переборке, стояли глиняные плошки и стеклянные стаканы, в которых были посажены срезанные верхушки репы – для получения зеленых побегов. Над огромным, тихо побулькивающим котлом поднимался благоухающий пар. А посреди всего этого безупречного великолепия стоял кок, вперивший в меня убийственный взгляд.

– Вон! – приказал он.

– Доброе утро, – сказала я как можно сердечнее. – Меня зовут Клэр Фрэзер.

– Вон! – повторил он тем же неумолимым тоном.

– Я миссис Фрэзер, жена суперкарго и на этот рейс корабельный врач, – четко произнесла я, глядя ему прямо в глаза. – Мне требуется шесть галлонов горячей воды для мытья головы.

Его маленькие яркие голубые глаза сделались еще меньше и ярче, черные зрачки нацелились на меня, как стволы пушек.

– Я Алоизий О’Шонесси Мерфи, – сказал он. – Корабельный кок. И я требую, чтобы ты убрала свои ноги с моей только что надраенной палубы. Я не позволяю женщинам соваться на мой камбуз.

Кок подтвердил свои слова гневным взглядом, брошенным из-под черного хлопкового платка, намотанного на его голову. Ростом он, пожалуй, уступал мне на пару дюймов, но с лихвой возмещал это, превосходя фута на три в обхвате: голова, похожая на пушечное ядро, сидела прямо на широченных борцовских плечах, а завершала весь этот впечатляющий ансамбль деревянная нога.

С достоинством отступив на шаг, я возобновила разговор из относительной безопасности коридора.

– В таком случае, – сказала я, – вы можете послать мне горячую воду с кухонным помощником.

– Могу, – подтвердил он. – А могу и не посылать.

С этими словами кок повернулся ко мне широкой спиной и принялся разделывать тесаком лежащую на колоде баранью тушу.

Пока я стояла в коридоре, слушая ритмичный стук тесака и размышляя, мистер Мерфи потянулся к полке со специями, не глядя ухватил склянку и посыпал немного содержимого на рубленое мясо. Воздух наполнился слабым ароматом шалфея, но его тут же перебил более острый запах лука – нарубленная небрежными взмахами тесака луковица тоже полетела в смесь. По всей видимости, команда «Артемиды» питалась не только солониной и сухарями. Я начала понимать, почему у капитана Рейнса столь цветущий вид.

Я опять просунула голову в дверь, однако сама предусмотрительно осталась снаружи.

– Кардамон, – прозвучал мой решительный голос. – Мускатный орех, целый, высушенный в этом году. Свежий экстракт аниса. Корень имбиря, два больших экземпляра без единого пятнышка.

Я сделала паузу. Мистер Мерфи перестал рубить, тесак неподвижно завис над колодой.

– И, – добавила я, – полдюжины целых ванильных бобов. С Цейлона.

Он медленно повернулся, вытерев руки о кожаный фартук. В отличие от его окружения фартук и прочая одежда не были безупречны.

У него было широкое румяное лицо с жесткими, словно колючий кустарник, бакенбардами песочного цвета, которые, когда он посмотрел на меня, слегка дрогнули, как усики какого-то большого насекомого. Он облизал поджатые губы.

– Шафран? – хрипло спросил он.

– Пол-унции, – отозвалась я, постаравшись ничем не выдать своего торжества.

Он глубоко вздохнул, в его маленьких голубых глазках засветилось вожделение.

– Там снаружи есть коврик, мэм. Вытрите ноги и заходите.

Ограниченная количеством горячей воды, которую сумел принести для меня Фергюс, я смогла вымыть только голову и вернулась в свою каюту, чтобы привести себя в порядок перед завтраком. Марсали в каюте не было – наверняка отправилась к своему Фергюсу, усилия которого по выполнению моей просьбы можно было счесть почти героическими.

Я протерла руки спиртом, расчесала волосы и, перейдя коридор, вошла в каюту напротив – а вдруг Джейми захочет что-нибудь съесть или выпить. Увы, чтобы расстаться с этими иллюзиями, мне хватило одного-единственного взгляда.

Нам с Марсали отвели самую большую каюту: на каждую приходилось примерно по шесть квадратных футов пространства. Койки, вделанные в переборки полки, имели пять с половиной футов в длину. Марсали на своей могла спать вытянувшись, мне же приходилось съеживаться или подгибать ноги, отчего они затекали.

У Джейми с Фергюсом были аналогичные постели. Мой муж лежал на боку, свернувшись, как улитка в своей раковине. Он и был похож сейчас на улитку, бледный, покрытый испариной. Его посеревшее лицо с зеленовато-желтоватыми прожилками неприятно контрастировало с рыжими волосами. Услышав мои шаги, Джейми приоткрыл глаз, посмотрел на меня затуманенным взором и опять опустил веки.

– Не очень хорошо, да? – посочувствовала я.

Глаз открылся снова. Похоже, Джейми хотел что-то сказать, даже рот открыл, но ограничился коротким «да».

Я робко пригладила его волосы, но он, по-видимому, был слишком погружен в свои страдания, чтобы обращать внимание на подобные мелочи.

– Капитан Рейнс говорит, что к завтрашнему дню море, вероятнее всего, успокоится, – сказала я.

Море и вправду уже не было таким бурным, как раньше, но качка оставалась ощутимой.

– Это неважно, – пробормотал Джейми, не открывая глаз. – К тому времени я умру, во всяком случае, надеюсь на это.

– Боюсь, твоя надежда напрасна, – возразила я, покачав головой. – До сих пор еще никто не умер от морской болезни, хотя, глядя на тебя, это иначе как чудом не назовешь.

– Да не от этого…

Джейми разлепил глаза и приподнялся на локте. От этого усилия он покрылся потом и даже его губы побелели.

– Клэр, будь осторожна. Я должен был сказать тебе раньше, но не хотел тебя волновать, я думал…

Выражение его лица изменилось, а поскольку мне было уже известно, чем это чревато, я успела подставить тазик.

– О господи…

Он повалился на подушку, вялый, обессиленный, белый как полотно.

– Так что ты должен был мне сказать? – спросила я, поморщившись, когда ставила тазик на пол рядом с дверью. – Впрочем, что бы то ни было, говорить следовало перед отплытием: сейчас уже слишком поздно об этом думать.

– Я не думал, что будет настолько плохо, – пробормотал он.

– Ты никогда не думаешь, – язвительно заметила я. – И что же ты хотел мне сказать?

– Спроси Фергюса, – ответил он. – Скажи ему – я велел все тебе рассказать. И еще скажи, что Иннес в порядке.

– О чем ты говоришь?

Я немного забеспокоилась: вообще-то бред не относится к симптомам морской болезни.

Джейми открыл глаза и с большим усилием зафиксировал на мне взгляд. Бусинки пота выступили на лбу и верхней губе.

– Иннес, – пробормотал он. – Это не он. Он не собирается убивать меня.

Легкая дрожь пробежала по моей спине.

– Джейми, что случилось?

Я наклонилась и протерла ему лицо, на котором появилось слабое подобие улыбки. Жара у него не было, и глаза оставались ясными.

– Кто? – спросила я осторожно, с неожиданным ощущением, что в спину мне смотрят чьи-то глаза. – Кто хочет тебя убить?

– Не знаю.

Очередной спазм исказил его черты, но Джейми закусил губу и ухитрился с ним справиться.

– Спроси Фергюса, – прошептал он, когда смог заговорить. – С глазу на глаз. Он скажет тебе.

Меня охватило ощущение беспомощности. Я понятия не имела, о чем он говорит, но если ему грозила опасность, я не собиралась его покидать.

– Подожду, когда он спустится, – сказала я.

Его согнутая рука медленно скользнула под подушку и появилась с кортиком, который он и прижал к груди.

– Со мной все будет в порядке, – заверил Джейми. – Иди, англичаночка. Вряд ли они предпримут попытку среди бела дня. А может, и вовсе не предпримут.

Меня это ничуть не успокоило, но, похоже, делать было нечего. Он лежал совершенно неподвижно, с прижатым к груди кортиком, словно изваяние на надгробной плите.

– Иди, – повторил он едва слышно.

Выйдя из каюты, я заметила в тени какое-то шевеление, а присмотревшись, разглядела мистера Уиллоби, который сидел, уткнув подбородок в колени. При виде меня он раздвинул колени и почтительно склонил голову между ними.

– Почтенная первая жена не бояться, – произнес он свистящим шепотом. – Моя караулить.

– Вот и хорошо, – отозвалась и, пребывая в смятении мыслей, отправилась на поиски Фергюса.

Француз обнаружился на корме, где они с Марсали глазели на следовавших за кораблем больших белых птиц. Он постарался успокоить меня, заявив, что уверенности в чьем-то намерении убить Джейми у него нет.

– В конце концов, происшествие с бочками на складе могло быть случайностью, я такие вещи не раз видел, как и пожар в сарае…

– Подожди минутку, Фергюс, – сказала я, схватив его за рукав. – Какие бочки и какой пожар?

– О, – сказал он, удивившись. – Милорд вам не рассказывал?

– Милорд болен, как собака, и все, на что он оказался способен, – это предложить мне расспросить тебя.

Фергюс покачал головой и поцокал языком.

– Милорд никогда не думает, что ему будет так плохо. Он всегда заболевает и все равно каждый раз, когда ему приходится ступать на корабль, настойчиво утверждает, что это лишь вопрос воли и его разум будет повелевать желудком, а не наоборот. А потом весь зеленеет, прежде чем корабль успевает отойти от пристани на девять футов.

– Он ничего мне не рассказывал, – сказала я, позабавленная этим описанием. – Вот упрямый дурашка!

Марсали отиралась позади Фергюса с видом надменной отстраненности и старательно делала вид, будто не замечает моего присутствия, но при этих словах не сдержалась и прыснула. А поймав мой взгляд, вспыхнула и поспешно отвернулась, уставившись на море.

Фергюс улыбнулся и пожал плечами.

– Вы же знаете, каков он, миледи, – произнес он с любовью. – Умирать будет, а никому ничего не скажет, чтобы не огорчать.

– Ты бы пошел да взглянул на него сейчас, – ехидно предложила я.

В то же самое время меня словно окатило приятным теплом. В течение почти двадцати лет Фергюс практически не разлучался с Джейми, однако тот все равно не желал признаваться ему в своей слабости, которую не счел нужным скрывать от меня. Если бы он умирал, я бы узнала об этом обязательно.

– Мужчины, – произнесла я, покачав головой.

– Миледи?

– Не обращай внимания, – отмахнулась я. – Ты начал рассказывать мне о бочонках и пожаре.

– Ну да, конечно.

Фергюс крюком отвел назад прядь волос.

– Это было за день до того, как я снова встретил вас, миледи, у мадам Жанны.

В тот день я вернулась в Эдинбург. Все это произошло не более чем за несколько часов до того, как я нашла Джейми в печатной мастерской. Ночью он, Фергюс и команда из шести человек наведались на пристань в Бернтисленде, чтобы забрать несколько бочек контрабандной мадеры, припрятанных среди вполне невинной муки.

– Мадера не впитывается в древесину так быстро, как другие вина, – пояснил Фергюс. – Бренди невозможно пронести под носом у таможни, потому что собаки мигом его учуют. А мадеру – можно, если она только что залита в бочонки.

– Собаки?

– Некоторые из таможенников завели собак, миледи, обученных вынюхивать такие контрабандные товары, как табак и бренди. Так вот, возвращаясь к той истории. Мы благополучно забрали мадеру и принесли ее на склад, один из тех, что формально принадлежат лорду Дандасу, но на самом деле милорду и мадам Жанне.

– Конечно, – сказала я, снова с противной дрожью в желудке, какую чувствовала, когда Джейми открыл дверь борделя на Куин-стрит. – Они ведь партнеры, верно?

– Что-то вроде того, – с сожалением произнес Фергюс. – У милорда там всего пять процентов, и это при том, что он и место нашел, и для дела его приспособил. Мадам вложила живые деньги. Печатное дело – занятие гораздо менее прибыльное, чем содержание «дома удовольствий».

Марсали не оглянулась, но мне показалось, что ее спина напряглась еще больше.

– Да уж, пожалуй, – сказала я.

В конце концов, Эдинбург и мадам Жанна остались далеко позади.

– Рассказывай дальше. Кто-то может перерезать Джейми горло, прежде чем я выясню почему.

– Конечно, миледи, – с готовностью кивнул Фергюс.

Контрабандный товар был надежно спрятан, ожидая пос ледующей маскировки и продажи, и контрабандисты устроили передышку, чтобы освежиться напитками перед тем, как с первыми лучами рассвета разойтись по домам. Двое из них сразу попросили свою долю, поскольку нуждались в деньгах для уплаты карточных долгов или покупки провизии своим семьям. Джейми согласился и направился в помещение напротив, где у него в отдельной каморке хранилось золото.

Но стоило людям расслабиться, как все помещение содрогнулось. «Ложись!» – заорал Маклеод, более других искушенный в складском деле, и контрабандисты бросились кто куда за миг до того, как рядом с конторой Джейми со страшным треском разломилась крепежная решетка, удерживавшая пирамиду из бочек. Двухтонная бочка, скатившись с ее вершины, разнесла ограждение в щепки и разлетелась сама, взметнув ароматный фонтан эля, а следом за ней каскадом раскатилась вся пирамида.

– Милорд как раз проходил мимо, – поведал, качая головой, Фергюс, – и уцелел только по милости Пресвятой Девы.

Бочка приземлилась в нескольких дюймах от него, а от следующей он увернулся и запрыгнул в пустую винную клеть, ударившись о которую бочка изменила направление движения.

– В самом происшествии не было ничего необычного, – пожал плечами Фергюс. – Каждый год на складах Эдинбурга таким образом гибнет не меньше дюжины человек. Однако в сочетании с другим недавним происшествием…

За неделю до инцидента с бочками загорелся, как раз тогда, когда в нем работал Джейми, маленький сарайчик, полный упаковочной соломы. Светильник, находившийся между ним и дверью, неожиданно упал, солома вспыхнула, и Джейми оказался в ловушке, отрезанный от двери огненной стеной.

– К счастью, сарайчик и сам по себе был довольно хлипким, да и доски вдобавок основательно подгнили. Он вспыхнул как спичка, но милорд сумел пинком вышибить дыру в задней стене и вывалиться наружу, не пострадав. Сначала мы думали, что светильник упал сам, и радовались его спасению, но потом милорд сказал мне, что ему показалось, будто он услышал резкий звук – то ли выстрел, то ли просто треск старых досок. А когда обернулся посмотреть, перед ним взметнулись языки пламени.

Фергюс вздохнул. У него был усталый вид, и я подумала, что бедняга, наверное, караулил Джейми всю ночь.

– Короче говоря, – он снова пожал плечами, – толком мы ничего не знаем. Такое может произойти и случайно, и даже то, что два происшествия последовали одно за другим, может оказаться обычным совпадением. Но может и не оказаться, особенно если сопоставить это с засадой и убийством на дороге в Арброут.

– Может быть, среди контрабандистов есть предатель? – предположила я.

– Именно так, миледи. – Фергюс поскреб голову. – Но больше всего милорда беспокоит тот человек, которого китаец застрелил у мадам Жанны.

– Ты думаешь, что это был таможенник, который проследил за Джейми от пристани до борделя? Но сам Джейми говорит, что этот человек не был чиновником, поскольку не имел при себе никакого удостоверения.

– Это ничего не доказывает, – заметил Фергюс. – Но хуже то, что в кармане у него была брошюра.

– «Новый Завет»? – удивилась я. – Но какая тут связь?

– О, связь как раз есть, миледи! Или, во всяком случае, может быть, – возразил Фергюс. – Видите ли, брошюра была из тех, которые напечатал сам милорд.

– Понимаю, – задумчиво произнесла я. – Точнее, начинаю понимать.

Фергюс кивнул с серьезным видом.

– Видите ли, если власти сумели проследить путь контрабандного бренди от побережья до борделя, это, конечно, плохо, но не смертельно. Можно найти другое потайное место, на самом деле у милорда есть договоренности с владельцами двух трактиров, которые… но это неважно.

Он махнул рукой.

– Но если агенты короны связали пресловутого контрабандиста Джейми Роя с уважаемым мистером Малькольмом, печатником из тупика Карфакс… – Фергюс развел руками. – Вы понимаете?

Я поняла. Если бы таможня слишком близко подобралась к контрабандным операциям, Джейми мог попросту распустить временно своих помощников, перестать наведываться в условные места и какое-то время, пока не сочтет, что опасность миновала, существовать только в качестве владельца типографии. Но сумей власти связать обе его личины, это не только лишило бы Джейми обоих источников дохода, но и открыло бы для врагов возможность установить его настоящее имя и бунтарское прошлое. Стало бы ясно, что нынешний распространитель подстрекательских прокламаций и подпольный торговец спиртным есть не кто иной, как уже привлекавшийся к суду за измену мятежник из Лаллиброха. Тогда появились бы улики, позволяющие повесить его дюжину раз, хотя хватило бы и одного.

– Конечно, я поняла. Значит, когда Джейми сказал Айену, что нам было бы неплохо на время перебраться во Францию, он тревожился не только из-за Лаогеры и Хобарта Маккензи.

Парадоксально, но, услышав откровения Фергюса, я почувствовала некоторое облегчение. По крайней мере, не я одна несла ответственность за вынужденный отъезд Джейми. Мое появление могло лишь ускорить разрыв с Лаогерой, но ко всему остальному я не имела никакого отношения.

– Именно, миледи. И все же мы не знаем наверняка, предал ли нас один из наших товарищей. Или даже если среди нас и есть предатель, хочет ли он смерти милорда.

– В том-то и суть.

Собственно говоря, суть в этом если и была, то не вся. Одно дело, если кто-то из контрабандистов задумал предать Джейми ради денег, и совсем другое, если он руководствуется личной местью. В таком случае сейчас, когда Джейми на неопределенное время оказался вне пределов досягаемости ищеек короны, этот человек может решить довести дело до конца сам.

– Если так, – продолжил Фергюс, – это должен быть один из шестерых – тех шести человек, за которыми милорд послал меня, чтобы отплыть с нами. Эти шестеро присутствовали и когда валились бочки, и когда загорелся сарай, все они бывали в борделе.

Он помолчал.

– И все они были на дороге у Арброута, когда нам устроили засаду, а потом мы нашли повешенного таможенника.

– А они все знают о печатной мастерской?

– О нет, миледи! Милорд был весьма осторожен и не посвящал в это никого из контрабандистов. Конечно, всегда существует вероятность, что кто-то из них увидел его на улицах Эдинбурга, проследовал за ним до тупика Карфакс и таким образом узнал о Малькольме.

Он криво улыбнулся.

– Милорд не из самых неприметных людей, миледи.

– Что верно – то верно, – сказала я, под стать его тону. – Но теперь все они знают настоящее имя Джейми: капитан Рейнс называет его Фрэзер.

– Да, – сказал Фергюс с едва заметной мрачной улыбкой. – Вот почему мы должны выяснить, есть ли среди нас предатель, и если да, то кто он.

Я как-то по-новому взглянула на француза, и мне вдруг пришло в голову, что Фергюс теперь взрослый человек – и опасный. Я знала его как живого мальчика лет десяти, с беличьими зубами, и для меня в нем всегда останется что-то от того мальчика. Однако с тех пор, как он был парижским уличным мальчуганом, прошло немало лет.

Большую часть этого разговора Марсали смотрела на море, предпочитая не вступать в разговор. Но слушала она, судя по всему, внимательно, и от меня не укрылось, что по ее худеньким плечам пробежала дрожь, то ли от холода, то ли от дурных предчувствий. Скорее всего, решив бежать с Фергюсом, она не задумывалась о том, что на корабле может оказаться потенциальный убийца.

Я посоветовала Фергюсу отвести Марсали вниз и, предупреждая возможное недовольство девушки, сообщила, что меня в каюте некоторое время не будет.

– А куда вы собрались, миледи? – спросил Фергюс с легким подозрением. – Милорд не захочет, чтобы вы…

– Я не к нему, – заверила я его. – Хочу наведаться на камбуз.

– Камбуз?

Его тонкие черные брови взметнулись.

– Посмотрю, что может предложить мне от морской болезни Алоизий О’Шонесси Мерфи, – сказала я. – Если мы не поставим Джейми на ноги, он не сумеет позаботиться о том, чтобы ему не перерезали горло.

Мерфи, ублаженный унцией сушеной апельсиновой корки и бутылочкой лучшего красного вина из запасов Джареда, не просто был готов посодействовать, но воспринял проблему сохранения еды в желудке Джейми как своего рода профессиональный вызов. Он снова и снова пересматривал содержимое своей полки с пряностями и буфетной, но все без толку.

От штормов нас Бог пока миловал, но зимние ветры гнали перед собой тяжелые волны, и временами «Артемида» вздымалась на десять футов, а потом ныряла вниз с этой высоты. Признаться, при виде того, как поднимается и опадает линия горизонта, меня и саму замутило, и я поспешила отвернуться.

Джейми пока не выказывал никаких признаков того, что оправдает предсказания Джареда и, привыкнув к качке, встанет на ноги: он оставался прикованным к койке, с лицом цвета едкой горчицы и неизменным тазиком рядом. Мистер Уиллоби и Фергюс, сменяя друг друга, охраняли его днем и ночью.

По счастью, никто из шести контрабандистов не предпринимал никаких действий, которые можно было бы счесть угрожающими. Все выражали сочувствие и озабоченность по поводу состояния Джейми, и – как следовало из тщательного наблюдения – все приходили проведать его, но ничего подозрительного при этом замечено не было.

Я целые дни проводила в исследовании судна, оказывая мелкую, но срочную медицинскую помощь, надобность в которой постоянно возникает в плавании: у кого-то ушиб, у кого-то порез, то десны кровоточат, то зуб заболит. Я размельчала и смешивала свои травы, составляя снадобья, в уголке камбуза, любезно предоставленном в мое распоряжение мистером Мерфи.

Когда я вставала, Марсали в каюте уже не было, когда возвращалась – она уже спала. А когда нам приходилось встречаться за столом, девушка молчала, не скрывая враждебности. В моем понимании эта враждебность отчасти объяснялась естественной обидой за свою мать, отчасти же тем, что ей приходилось делить каюту – и ночи! – со мной, а не с Фергюсом.

В этом смысле если она и оставалась нетронутой – а ее угрюмый вид наводил на мысль, что дело обстоит именно так, – то это имело место исключительно в силу уважения Фергюса к запрету Джейми. Как бы ни старался мой муж выступать охранителем добродетели своей падчерицы, не будь на то доброй воли француза, помешать чему-то в данный момент Джейми был решительно не способен.

– Что, и этот бульон тоже?! – Широкое красное лицо кока грозно нахмурилось. – Бульон, глотком которого я поднимал людей со смертного одра!

Он взял жестяную кружку у Фергюса, принюхался и сунул мне под нос.

– Вот, понюхайте это, миссис! Мозговая косточка, чеснок, тмин и кусочек свиного сала для аромата, все тщательно процеживается через марлю, потому что люди со слабым желудком не выносят крупных кусков – но вы их там и не найдете, даже не пытайтесь!

Бульон был на самом деле прозрачным, золотисто-коричневым, с таким аппетитным запахом, что у меня слюнки потекли, хотя я превосходно позавтракала менее часа назад. У капитана Рейнса был деликатный желудок, и, как следствие, потребовались некоторые усилия, чтобы найти подходящего кока и снабдить камбуз соответствующей провизией для офицерского стола.

Мерфи с его деревянной ногой и объемами, схожими с ромовой бочкой, что придавало его облику вид свирепого пирата, пользовался в Гавре репутацией лучшего морского кока. Он сам рассказал мне об этом, причем без малейшего хвастовства. При такой репутации он рассматривал любые проявления морской болезни как вызов его мастерству, и тот факт, что Джейми после четырех дней все еще оставался в прострации, был для него личным оскорблением.

– Я уверена, что это замечательный бульон, – сказала я коку. – Просто Джейми вообще ничего не может удержать в себе.

Мерфи недоверчиво хмыкнул, но повернулся и осторожно вылил остатки бульона в один из многочисленных котелков, которые день и ночь испускали пар на плите камбуза.

Хмурясь, он запустил пальцы в свои редкие седые волосы, открыл шкафчик и тут же закрыл его, наклонился и начал шарить в сундуке, бормоча себе под нос:

– Может, немного сухарей, вот что нужно. Может быть, капельку уксуса, скажем, кислый маринад…

Я зачарованно смотрела, как здоровенные, с толстыми, будто сосиски, пальцами ручищи проворно мелькали среди припасов, мигом находя нужное и быстро укладывая его на поднос.

– Пожалуйста, попробуйте это, – сказал он, вручив поднос мне. – Маринованные корнишоны: в его состоянии полезно сначала их пососать, не откусывая. Потом заесть кислый вкус маленьким кусочком сухарика. Но ни в коем случае не запивать водой! После этого кусочек корнишона можно и откусить, разжевать, чтобы потекла слюна, и опять кусочек простого сухаря, и так чередовать. Если это усвоится, можно будет добавить свежей горчицы – как раз приготовлена для капитанского ужина. Ну а уж дальше, если дело пойдет на лад…

Выходя из камбуза, я слышала бормотание мистера Мерфи, перечислявшего имеющиеся в наличии целебные продукты.

– …Гренки, вымочить в только что надоенном козьем молоке… сливки как следует взбить с виски и хорошим яйцом… – доносилось до меня, пока я шла по узкому коридору с нагруженным подносом.

Мистер Уиллоби, как обычно, сидел на корточках перед дверью в каюту Джейми, словно маленькая голубая комнатная собачка.

Увы, стоило мне войти внутрь, как стало ясно, что кулинарные ухищрения Мерфи и на сей раз пропали втуне. Как это водится у недужных страдальцев, Джейми умудрился подладить под себя окружающую обстановку. Крохотная каюта была сырой, промозглой и запущенной, смятая койка забросана пропотевшими одеялами и нестираной одеждой, да к тому же занавешена какими-то тряпками, так что к больному не попадало ни света, ни воздуха.

– Проснись и пой, – бодро сказала я, поставила поднос и отдернула самодельную занавеску, которая оказалась одной из рубашек Фергюса.

Тот скудный свет, что проникал сюда, поступал через большую призму, вделанную в палубу над головой. Он падал на койку, освещая мертвенно-бледную физиономию с весьма зловещим выражением.

Глаз приоткрылся на одну восьмую дюйма.

– Уходи, – с трудом произнес Джейми и снова его закрыл.

– Завтрак прибыл, – решительно сказала я.

Глаз открылся снова, голубой и холодный как лед.

– Не упоминай при мне слова «завтрак», – простонал Джейми.

– Тогда давай назовем его полдником, – покладисто согласилась я. – Уже достаточно поздно.

Придвинув табурет к койке, я села рядом с ним, взяла корнишон и поднесла к носу мученика.

– Ты только пососи, а?

Медленно открылся другой глаз. Джейми промолчал, но воззрился на меня столь красноречиво, что мне ничего не оставалось, кроме как поспешно убрать огурец. Веки медленно опустились.

Я обвела хмурым взглядом весь этот кавардак. Джейми лежал на спине, подтянув колени. Хотя встроенную койку не качало так, как матросские гамаки, но рассчитана она была на пассажиров обычного роста, каковой, исходя из ее размера, составлял никак не более пяти футов.

– Тебе тут неудобно, – сказала я.

– Ага.

– Хочешь, заменим ее гамаком? По крайней мере, ты сможешь вытянуться…

– Не хочу.

– Капитан говорит, что ему нужен от тебя список грузов.

Джейми в ответ высказал неприличное предложение насчет того, что может сделать с этим списком капитан Рейнс.

Я вздохнула и взяла его вялую руку. Она была холодной и влажной, пульс – учащенным.

– Что ж, – сказала я, помолчав. – Может быть, нам стоит попробовать что-нибудь из того, что я делала раньше с хирургическими пациентами. Вроде бы иногда помогало.

Он тихо застонал, но возражений не последовало.

У меня укоренилась привычка разговаривать с пациентами в течение нескольких минут перед тем, как их перевозили в операционную. Мое присутствие, похоже, успокаивало их, и я заметила, что, если удавалось отвлечь их внимание от операции, они лучше переносили ее: кровотечение было меньше, снижалась постанестетическая тошнота, сокращался восстановительный период. Поскольку данный эффект наблюдался достаточно часто, я решила, что это не игра воображения. Джейми не так уж не прав, уверяя Фергюса в том, что дух способен восторжествовать над плотью.

– Давай подумаем о чем-нибудь приятном, – сказала я, стараясь говорить как можно более тихим и успокаивающим голосом. – Вспомни Лаллиброх, склон холма над домом. Подумай о соснах, растущих там, – ты ощущаешь запах их иголок? Подумай о дымке, который поднимается из дымохода кухни в погожий денек, и о яблоке в своей руке. Представь, каково оно на ощупь, твердое и гладкое, а потом…

– Англичаночка…

Оба глаза Джейми были открыты и сосредоточенно устремлены на меня. На висках блестел пот.

– Да?

– Уйди.

– Что?

– Уйди, – повторил он очень мягко, – или я сверну тебе шею. Уйди сейчас же.

Я поднялась и вышла со всем возможным достоинством.

Мистер Уиллоби стоял в коридоре, задумчиво глядя в каюту.

– Нет ли у тебя с собой тех каменных шариков? – спросила я.

– Быть, – ответил он, удивившись. – Нужны здоровые яйца для Дзей-ми?

Он стал шарить в своем рукаве, но я жестом остановила его.

– Чего я хочу, так это чтобы ты ударил его этими камушками по башке, но Гиппократу это, наверное, не понравилось бы.

Мистер Уиллоби неуверенно улыбнулся и несколько раз качнул головой, пытаясь выразить одобрение тому, что я имела в виду.

– Ладно, это все неважно, – буркнула я, хмуро оглянувшись на груду постельных принадлежностей, которая слегка пошевелилась.

Оттуда появилась рука и осторожно стала шарить по полу, пока не нащупала тазик. Ухватив его, рука исчезла в мрачных глубинах койки, откуда донеслись звуки сухой рвоты.

– Черт бы его побрал! – выругалась я от досады, жалости и тревоги.

Десять часов переправы через Ла-Манш – это одно. Но каково будет его состояние после двух месяцев плавания?

– Свиной голова, – согласился мистер Уиллоби с печальным кивком. – Он крыса, как ваша думаешь, или, может быть, дракон?

– От него пахнет как от целого зоопарка, – сказала я. – А почему дракон?

– Люди рождаться в год Дракона, год Крысы, год Овцы, год Лошади, – пояснил мистер Уиллоби. – Каждый год разный, люди тоже быть разный. Ваша не знаешь, Дзей-ми крыса или дракон?

– То есть в каком году он родился?

У меня имелись смутные воспоминания о меню в китайских ресторанах, украшенных изображениями животных из китайского календаря с описанием предполагаемых черт характера людей, родившихся в год того или иного животного.

– Год его рождения тысяча семьсот двадцать первый, это точно, но под каким знаком он родился, так, с ходу не сказать.

– Думать, он крыса, – сказал мистер Уиллоби, задумчиво глядя на скомканный ворох одеял, под которым угадывалось слабое шевеление. – Крыса очень умный, очень везучий. Но дракон тоже может быть. Дзей-ми, он силен в постель, а? Все дракон шибко страстный мужчины.

– Не то чтобы он в последнее время как-то проявлял себя на этом поприще, – ответила я, покосившись на поднимавшуюся и опадавшую кучу скомканного тряпья.

– Моя знать китайский средство, – заявил мистер Уиллоби. – Хорошо для рвота, желудок, голова, все делать очень мирным, спокойным.

Я посмотрела на него с интересом.

– Правда? Мне бы хотелось его увидеть. Ты уже опробовал его на Джейми?

Маленький китаец с сожалением покачал головой.

– Не хочет, – ответил он. – Говорит сильный слово, грозится выбросить за борт, если я подойти поближе.

Мы с мистером Уиллоби понимающе переглянулись.

– Ты знаешь, – сказала я, повысив голос на децибел или два, – продолжительная сухая рвота очень опасна для мужчины.

– О, очень плохо, да.

В то утро мистер Уиллоби заново выбрил переднюю часть черепа, и при его энергичных кивках лысина поблескивала.

– Она разрушает ткани желудка и раздражает пищевод.

– Разрушать и раздражать?

– Именно. Она повышает кровяное давление, вызывает перенапряжение мышц брюшной полости, может даже разорвать их и вызвать грыжу.

– Ох, целый грыжа!

– И, – продолжила я еще громче, – она может привести к тому, что яички перевьются внутри мошонки, окажутся перетянутыми и доступ крови к ним прекратится.

– Ой! – Глаза мистера Уиллоби округлились.

– Если это случается, – произнесла я самым зловещим тоном, на какой была способна, – обычно остается единственный выход. Ампутация, пока не началась гангрена.

Мистер Уиллоби произвел шипящий звук, указывавший на понимание и глубокое потрясение. Тряпичная куча, беспокойно ворочавшаяся на протяжении этого разговора, замерла.

Я посмотрела на мистера Уиллоби. Он пожал плечами. Я сложила руки и стала ждать. Спустя минуту длинная голая нога высунулась из-под кучи одеял и покрывал, а следом за ней на пол опустилась и другая.

– Черт вас побери, – послышался низкий, чрезвычайно сердитый шотландский голос. – Заходите, чего уж там.

Фергюс и Марсали стояли бок о бок у кормового ограждения. Француз обнимал девушку за талию, ее светлые волосы трепетали на ветру.

Услышав приближающиеся шаги, француз оглянулся, разинул рот, крутанулся вокруг своей оси и перекрестился, вытаращив глаза.

– Ни… слова… пожалуйста, – выдавил Джейми сквозь стиснутые зубы.

Фергюс не издал ни звука, а вот Марсали, обернувшись, пронзительно взвизгнула.

– Папа! Что с тобой случилось?

Очевидный испуг и участие на ее лице удержали Джейми от грубого, язвительного ответа. Его лицо слегка расслабилось, золотые иголки, торчавшие из-за ушей, шевельнулись, как муравьиные усики.

– Все в порядке, – хрипловато проворчал он. – Это все китайские штучки: таким манером он хочет избавить меня от рвоты.

Марсали с расширенными глазами подошла к нему, осторожно протянула руку и коснулась пальцем иголок, торчащих из его запястья. Три такие же поблескивали в ноге, в нескольких дюймах над лодыжкой.

– И что, они помогают? – изумленно спросила она. – Как ты себя чувствуешь?

Рот Джейми дернулся: похоже, к нему начало возвращаться обычное чувства юмора.

– Я чувствую себя чертовой колдовской куклой, которую чародей истыкал булавками, – ответил он. – Но как бы то ни было, меня не выворачивало уже четверть часа, и получается, что эта языческая метода и вправду помогает.

Он хмуро покосился на меня и мистера Уиллоби.

– Правда, желания пососать корнишон у меня как-то не возникло, но, может быть, я не отказался бы посмаковать бокал эля, если ты, Фергюс, знаешь, где его раздобыть.

– О да, милорд. Вы пойдете со мной?

Не в силах оторвать взгляд, Фергюс нерешительно потянулся, чтобы взять Джейми за руку, но, передумав, двинулся к кормовому трапу.

– Скажи Мерфи, чтобы начал готовить тебе полдник, – крикнула я Джейми, когда он повернулся, чтобы последовать за Фергюсом.

Джейми обернулся через плечо и окинул меня долгим, внимательным взглядом. Два пучка золотистых иголок торчали из его волос, поблескивая в лучах утреннего солнца, как пара дьявольских рожек.

– Лучше не напрягай меня, англичаночка, – процедил он сквозь зубы. – Я ведь запомнил, что от этого бывает. Перекручивание яичек, а?

Мистер Уиллоби, не обращая внимания на этот диалог, сидел на корточках в тени бочки с питьевой водой для палубной вахты и сосредоточенно производил на пальцах какие-то подсчеты. Когда Джейми отошел, он поднял глаза.

– Не крыса, – сказал он, покачав головой. – И не дракон. Дзей-ми родиться в год Быка. Бык.

– Правда? – Я проводила взглядом широкие плечи и рыжую голову, упрямо наклоненную против ветра. – Просто удивительно, как это ему подходит.

Глава 42

Человек на луне

Доставшаяся Джейми должность суперкарго не налагала на него сколь бы то ни было существенных обязанностей во время плавания. Он проследил за погрузкой и размещением в трюмах соответствующих партий кож, жести и серы, после чего, в море, делать ему было фактически нечего. Это впереди, на Ямайке, его ждали хлопоты по разгрузке товаров, сверке наличия, таможенному оформлению, продаже с учетом комиссионных и заполнению огромного количества бумаг.

Пока же и у него, и у меня занятий было не так много. Хотя боцман, месье Пикар, которому вечно не хватало рук для физической работы, алчно поглядывал на мощную фигуру Джейми, было совершенно очевидно, что моряка из него не выйдет. Физически сильный и ничуть не менее проворный, чем любой из членов команды, он решительно ничего не смыслил в парусах, канатах, морских узлах и всем прочем, что делало его совершенно бесполезным во всех ситуациях, кроме тех, когда требовалась только грубая физическая сила. Он был рожден солдатом, а не моряком.

Правда, Джейми с энтузиазмом принимал участие в проводившихся через день артиллерийских учениях: помогал выкатывать и разворачивать для наводки громадные, страшно громыхавшие пушки и проводил целые часы, обсуждая таинства орудийного дела с Томом Стерджисом, канониром. Во время этих грохочущих упражнений Марсали, мистер Уиллоби и я сидели от греха подальше, под присмотром Фергюса, не привлекавшегося к участию в огненной потехе из-за отсутствия руки.

Я была несколько удивлена, что мою роль судового врача команда восприняла практически без вопросов. Фергюс по этому поводу объяснил, что в отличие от кораблей военного флота далеко не каждое маленькое торговое судно имеет на борту хирурга-костоправа и роль такового порой выполняет жена канонира.

Мне приходилось иметь дело в основном с мелкими травмами, ушибами, ожогами, чирьями, зубными абсцессами да желудочными расстройствами, но поскольку в команде было всего тридцать два человека и в норме они были здоровы, от перегрузки я не страдала. Обычно мне хватало того часа, который каждое утро отводился на прием матросов с их болячками. Соответственно свободного времени у нас с Джейми было хоть отбавляй. Пока «Артемида» постепенно продвигалась на юг по великому Атлантическому кругу, мы все больше часов проводили вдвоем.

В первый раз после моего возвращения в Эдинбург у нас появилось время, чтобы поговорить, заново вспомнить друг о друге то, что мы уже успели наполовину забыть, и узнать что-то новое, произошедшее за период разлуки. Да и просто наслаждаться обществом друг друга, когда от этого не отвлекали не только опасности, но и повседневные заботы.

Мы постоянно разгуливали по палубе, от носа до кормы, наматывали мили, разговаривая обо всем и ни о чем, отмечая диковины, которые можно увидеть только на море. Впечатляющие восходы и закаты, косяки необычных зеленых и серебристых рыб, огромные острова плавающих водорослей, где укрывались тысячи крохотных крабов, медуз и гладких дельфинов, которые по нескольку дней подряд могли плыть параллельно кораблю наперегонки, то и дело выпрыгивая из воды, словно для того, чтобы взглянуть на чудных существ, обитающих над водой.

Взошла большущая плоская золотистая луна – огромный светящийся диск поднялся из воды, как восстающий из пепла феникс. Вода была темной, а дельфины – невидимыми, но мне почему-то думалось, что они все еще плывут вровень с кораблем.

От этого зрелища захватывало дух даже у бывалых моряков, наблюдавших его тысячу раз. Нельзя было не замереть от восхищения при виде громадного шара, зависшего над краем света, до которого, казалось, можно было дотянуться рукой.

Мы с Джейми стояли рядом, с восторгом любуясь луной, такой близкой, что видны были темные пятна и тени на ее поверхности.

– Мы могли бы поговорить с лунным человеком, – с улыбкой сказал Джейми и приветственно помахал рукой смотревшему сверху золотистому лику.

– «К закату рыдают Плеяды, луна под морями»[24], – процитировала я. – Посмотри, видишь, она ведь и там, внизу, тоже.

Я указала за поручень, где лунные блики играли на волнах, словно под поверхностью воды и вправду находился близнец ночного светила.

– Когда я уходила к тебе, у нас как раз готовили полет на Луну. Интересно, удалось ли им это?

– Неужели летательные машины поднимаются так высоко? – удивился Джейми и прищурился на ночное светило. – По-моему, это великое путешествие, хоть сейчас она и кажется близкой. Я читал одну книгу по астрономии, там было написано, что от нас до Луны триста лиг. Автор ошибся? Или эти ваши – аэропланы, да? – могут летать на такое расстояние?

– Для подобного полета требуется особая машина, которая называется ракета, – пояснила я. – Твой автор ошибся, но не в том смысле. Расстояние до Луны гораздо больше, к тому же, удалившись от Земли, ты попадаешь в так называемый космос, где нет воздуха. Поэтому тем, кто туда полетит, придется брать с собой не только запас еды и воды, но и воздух. Все это будет помещено в специальные канистры.

– Надо же!

Его взгляд, устремленный ввысь, светился мечтательностью.

– Интересно, как там, на Луне? Вот бы увидеть!

– Я видела. Конечно, только на снимках. Луна каменистая, бесплодная, но там очень красиво. Есть скалы, горы и кратеры. Кратеры видно отсюда, вон они – те темные пятна.

Я кивнула на улыбающуюся луну и сама улыбнулась Джейми.

– Она похожа на Шотландию – за исключением того, что совсем не зеленая.

Он рассмеялся, потом, очевидно отреагировав на слово «снимки», полез в карман плаща и достал маленький пакет с фотографиями. Джейми всегда проявлял в их отношении предельную осторожность и не доставал их там, где они могли попасться на глаза даже Фергюсу. Но здесь мы были совсем одни, и представлялось маловероятным, чтобы нам помешали.

Лунного света было достаточно, чтобы видеть лицо Брианны, ее образы, менявшиеся по мере того, как он перебирал снимки. Я заметила, что края карточек слегка обтрепались.

– Прогуляется ли она по Луне, как ты думаешь? – тихо спросил он, глядя на снимок, на котором Бри выглядывала из окна, не подозревая, что ее фотографируют.

Его глаза снова поднялись к диску над нами, и мне стало ясно, что в его понимании путешествие на Луну казалось хоть и неимоверно далеким, но всего лишь более трудным вариантом любого другого дальнего путешествия, например нашего нынешнего. В конце концов, что такое Луна, как не еще один неведомый край?

– Вот уж не знаю, – ответила я с улыбкой.

Он медленно перебирал фотографии, поглощенный, как всегда, созерцанием лица дочери, такого похожего на его собственное. Я наблюдала за ним, разделяя его молчаливую радость от этого зримого обещания нашего бессмертия.

Мне вспомнился тот камень в Шотландии, на котором было высечено его имя, и я втайне порадовалась, что это так далеко. Конечно, наше последнее расставание неизбежно, но, может быть, оно произойдет не скоро. И даже когда произойдет – где бы и когда это ни случилось, – после нас останется Брианна.

И снова в моей памяти всплыли строки Хаусмана:

Остановись у плиты средь могил.

Сердце его не забьется снова.

Но помни, что тот, кто тебя любил,

Всегда держал свое слово.

Я подалась ближе к нему, сквозь плащ и рубашку ощущая тепло его тела, и прижалась головой к его руке.

– Она красивая, – приговаривал он всякий раз, когда видел эти фотографии. – И умница, как ты говорила?

– Вся в отца, – ответила я и услышала его тихий смех.

А потом Джейми слегка напрягся, и я чуть отстранилась, чтобы взглянуть, какую фотографию он смотрит. То был снимок, сделанный на пляже. Брианна – ей тогда было около шестнадцати – стояла по бедра в волнах прибоя с собранными в узел волосами и со смехом плескала воду на своего приятеля, юношу по имени Родни, который пятился, тоже смеясь и закрываясь от брызг руками.

Джейми нахмурился, поджав губы.

– Это… – начал он. – Они что…

Он помолчал и прокашлялся.

– Я, конечно, не хочу лезть с назиданиями, Клэр, – произнес он очень осторожно, – но не думаешь ли ты, что это малость… неприлично?

Я с трудом сдержала смех и успокаивающе сказала:

– Нет. Для того времени это всего лишь скромный купальный костюм.

Купальник-бикини очень мало что скрывал: линия трусиков проходила примерно на дюйм ниже пупка Бри.

– Я ведь почему выбрала эту картинку… Мне подумалось, что ты захочешь увидеть ее настолько полно, насколько это возможно.

Хотя было видно, что сама эта мысль его несколько шокировала, снимок притягивал взгляд, и у Джейми не было сил сопротивляться. Он снова посмотрел на дочь, и его лицо смягчилось.

– Ага, ладно, – пробормотал он. – Она очень красивая, и я рад это видеть.

Он поднес фотографию ближе к глазам, внимательно разглядывая.

– И не так важно, что на ней надето: большинство женщин купаются нагишом, и ничего тут стыдного нет. Только вот этот парнишка… Разве можно стоять почти раздетой перед мужчиной?

Чтобы не засмеяться, мне пришлось прикусить нижнюю губу. Он всерьез видел в бедном маленьком Родни, которого я хорошо знала, мужчину, способного угрожать добродетели его дочери.

Я понимала, что ступаю на весьма зыбкую почву.

– Нет. Просто у нас принято, чтобы мальчишки и девчонки играли вместе. Ты же знаешь, люди в ее время одеваются совсем по-другому, я тебе говорила. И многое не считается нужным закрывать, если только не холодно.

– Ммфм, – изрек Джейми. – Ну да, ты мне говорила.

В одной этой фразе он сумел дать понять, что не в восторге от моральных устоев общества, в котором живет его дочь.

Он еще раз бросил на снимок угрюмый взгляд, и я порадовалась тому, что ни Бри, ни Родни здесь нет. Мне довелось видеть Джейми в роли возлюбленного, мужа, дядюшки, лэрда и воина, но только не в роли строгого шотландского отца. Воистину пугающей роли.

«Может быть, в том, что Джейми не имел возможности лично надзирать за жизнью Бри, есть и положительная сторона?» – впервые подумала я. Такой папочка представлял бы собой серьезную угрозу для жизни любого молодого человека, который попытался бы за ней ухаживать.

Моргнув пару раз, Джейми сделал глубокий вдох, наверное для того, чтобы вместе с воздухом набраться решимости.

– Как ты думаешь, она… девственница?

Заминка в его голосе была едва уловимой, но я ее ощутила.

– Разумеется, – твердо сказала я.

Это и на самом деле казалось мне достаточно вероятным, но высказывать в подобной ситуации допущения и сомнения было бы крайне неразумно. Кое-что насчет своего времени я могла объяснить Джейми, но это никак не относилось к идее сексуальной свободы.

– Ох!

Облегчение в его голосе было столь явным, что я еле сдержала улыбку.

– То есть, конечно, я и сам был уверен, просто…

Он умолк.

– Бри очень хорошая девушка, – сказала я, слегка пожав его руку. – Конечно, у нас с Фрэнком не все ладилось, но мы оба были для нее хорошими родителями, уж поверь мне.

– Конечно, ничуть не сомневаюсь. И в мыслях не имел ничего другого.

Джейми со смущенным видом засунул пляжную фотографию обратно в конверт, спрятал в карман и некоторое время стоял молча, подняв глаза на луну и задумчиво сдвинув брови. Морской ветер ерошил его шевелюру. Пряди волос то и дело выбивались из-под удерживавшей их ленты, а он с отсутствующим видом их приглаживал. Чувствовалось: у него что-то на уме.

– Ты думаешь… – медленно начал Джейми, не глядя на меня. – Ты правда думаешь, что это было верным решением – вернуться ко мне сейчас, Клэр? Не то чтобы это меня не обрадовало! – поспешно добавил он, почувствовав, как я напряглась, и поймал мою руку, не дав мне отвернуться. – Бога ради, я вовсе не это имел в виду! Ты нужна мне, да еще как!

Он привлек меня к себе и прижал мою руку к своей груди.

– Ты нужна мне так, что иногда мне кажется, будто сердце лопнет от радости, потому что ты со мной. Просто… Брианна сейчас одна. Фрэнка нет, тебя тоже. Она не замужем и не имеет ни единого родственника мужского пола, который мог бы защитить ее и благополучно устроить ее брак. Разве до той поры она не нуждалась в тебе? Я в том смысле, что разве ты не могла немного подождать?

Я помолчала, пытаясь взять чувства под контроль.

– Не знаю, – сказала я наконец, и мой голос, несмотря на все усилия, дрогнул. – Понимаешь, то время, оно совсем не такое, как нынешнее.

– Знаю!

– Нет, не знаешь!

Я вырвала руку и обожгла его взглядом.

– Ты не знаешь, Джейми, и боюсь, у меня нет возможности объяснить это тебе, потому что ты просто мне не поверишь. Но Бри – взрослая женщина, она выйдет замуж тогда, когда захочет, и за того, кого полюбит, а не тогда, когда это кто-то ей «устроит». Не будет у нее такой надобности. Она получает хорошее образование и вполне сможет сама зарабатывать на жизнь. У женщин того времени так принято. Она не будет нуждаться в покровительстве мужчины…

– Если нет нужды в том, чтобы мужчина защищал женщину и заботился о ней, то это несчастливое время!

Его глаза тоже полыхнули яростным огнем.

Чтобы успокоиться, мне пришлось сделать глубокий вдох.

– Речь вовсе не о том, что в этом нет нужды, – промолвила я как можно мягче, положив руку на его плечо. – Речь о том, что она может выбирать. Ей не придется принимать мужчину по необходимости, ее выбор определит любовь.

Его лицо начало расслабляться.

– Ты вышла за меня, потому что тебя вынудила необходимость, – напомнил он.

– Но к тому, чтобы вернуться, меня побудила любовь, – ответила я. – Или ты думаешь, что, когда я могла прокормить себя, ты был нужен мне хоть чуточку меньше?

Черты его лица смягчились, плечо под моей рукой уже не ощущалось таким напряженным.

– Нет, – тихо сказал Джейми. – Я так не думаю.

Он обнял меня и привлек к себе. Я тоже обняла его за талию и положила голову ему на грудь, чувствуя под щекой плотный плоский квадратик – фотографии Брианны.

– Перед расставанием я очень переживала, – прошептала я немного погодя. – Причем это она, можно сказать, заставила меня отправляться в путь: мы боялись, что если я промедлю, то вообще тебя не найду. Но я все равно переживала.

– Понимаю. Я бы и слова сказать не смог.

Он отвел мои локоны от своего подбородка и пригладил их.

– Я оставила ей письмо, – призналась я. – Это все, что я смогла придумать, зная… зная, что больше ее не увижу.

Я сжала губы, чтобы не расплакаться. Джейми нежно погладил меня по спине кончиками пальцев.

– Вот как? Это здорово, англичаночка. И что было в этом письме?

Я рассмеялась, правда, смех получился чуточку нервным.

– Все, что только пришло мне на ум. Материнские советы, житейская мудрость в моем понимании. Сугубо практические сведения, касающиеся дома и необходимых бумаг. В общем, все, что я знала или думала насчет того, как жить. Наверное, она прекрасно проживет и без всего этого, но, по крайней мере, будет знать, что я о ней думала.

Примерно неделя ушла у меня на то, чтобы, роясь по ящикам и полкам дома в Бостоне, собрать все деловые бумаги, банковские книжки, закладные и семейные реликвии. Правда, последнее в большей степени относилось к семье Фрэнка: подборки вырезок, генеалогические росписи, альбомы со старыми фотографиями, коробки с письмами. С моей же стороны семейный архив был несравненно скромнее.

Я сняла коробку с полки в своем стенном шкафу. Маленькую коробку. Дядюшка Лэм, как и все ученые, был человеком бережливым, да только беречь тут было особо нечего. Основные документы маленькой семьи: свидетельства о рождении, мое и родителей, брачные свидетельства, акт регистрации автомобиля, который их погубил, – что за странная причуда побудила дядю Лэма сохранить и его? Хотя, скорее всего, он туда и не заглядывал, просто по привычке берег все, что могло содержать любую информацию, потому что кто знает, когда, кому и зачем она может понадобиться.

А вот я, конечно, заглядывала туда и прежде. В юности у меня был период, когда я частенько открывала коробку по ночам, чтобы взглянуть на хранившиеся там снимки. Я помню сильную тоску по матери, о которой у меня не сохранилось никаких воспоминаний, и тщетные попытки представить, какой она была, вернуть ее к жизни с помощью маленьких, нечетких образов из коробки.

Лучшей была ее фотография, сделанная крупным планом: повернув лицо с живыми глазами и изящной линией рта к камере, она улыбалась из-под полей фетровой шляпы-колокол. Снимок был раскрашен от руки: щеки и губы выглядели неестественно розовыми, глаза карими. Дядюшка Лэм говорил, что это неправильно, что на самом деле глаза у нее были золотистыми, как у меня.

Я полагала, что, возможно, время серьезной нужды во мне для Брианны уже прошло, но полной уверенности не было. У меня имелся свой студийный портрет, сделанный на прошлой неделе. Я аккуратно вложила его в коробку, закрыла ее и поставила на середину моего письменного стола, где Брианна должна была ее найти. А потом села писать.

«Моя дорогая Бри», – вывела я и остановилась, неспособная продолжать. Может быть, неспособная к такого рода прощанию со своим ребенком. Стоило мне увидеть на бумаге эти три черных слова, как все безумие задуманного предстало передо мной с пронзительной ясностью.

Моя рука дрожала, и кончик пера выводил маленькие кружки по воздуху над самой бумагой. Я положила ручку и зажала ладони между коленями, закрыв глаза.

– А ну, соберись! – велела я себе. – Соберись и, черт возьми, пиши! Даже если это ей не понадобится, то вреда уж точно не будет, а если понадобится – тем лучше!

Я снова взялась за перо.

Не знаю, прочтешь ли ты это когда-нибудь, но раз такая возможность существует, излагаю здесь все, что мне известно о твоих дедушках и бабушках (настоящих), твоих прадедушках и прабабушках, и твою историю болезни.

Некоторое время я писала, покрывая строками лист за листом. Обращение к воспоминаниям несколько уняло возбуждение, а осознание необходимости излагать сведения внятно заставило меня вновь остановиться и задуматься.

Что я могла сообщить ей, кроме нескольких голых, бесцветных фактов? Как передать те разрозненные крупицы мудрости, что обрела я за сорок восемь лет весьма богатой событиями жизни? Да разве дочери когда-нибудь прислушиваются к материнским поучениям? Как повела бы себя я, если бы моя матушка захотела меня наставить?

Это, однако, не имело значения: мне просто нужно все записать в надежде, что этому найдется применение.

Правда ли то, что мои слова останутся навсегда, невзирая на смену времен, и смогут принести ей пользу? А главное, смогу ли я донести до нее, как я ее любила?

Я осознала громадность своей задачи, и пальцы вцепились в перо. Думать об этом я не могла, могла только водить пером по бумаге. И надеяться.

«Дитя», – написала я и остановилась. Затем с трудом сглотнула и продолжила:

Ты мое дитя, это навсегда. Тебе не понять, что это значит, пока ты не родишь собственного ребенка, но говорю тебе: ты навсегда останешься частью меня, как и тогда, когда пребывала в моем теле и я чувствовала внутри твое шевеление. Навсегда.

Я могу видеть тебя спящей и воображать, что всю ночь поправляю сбившееся одеяльце, прихожу в темноте услышать твое дыхание, прикоснуться к тебе ладонью, чтобы почувствовать, как поднимается и опускается твоя грудь, зная: что бы ни случилось, раз ты живешь, все в мире хорошо.

Помню все до единого ласковые имена, какими я когда-либо тебя называла: мой цыпленочек, моя тыковка, драгоценная голубка, прелесть, чудо, крошка, солнышко…

Мне понятно, почему у евреев и мусульман для обозначения Бога существует девятьсот имен: невозможно одним коротким словом обозначить любовь.

Я заморгала, чтобы прояснить зрение, и стала писать быстрее, не осмеливаясь задержаться в поисках нужных слов, потому что тогда, возможно, не смогла бы писать вовсе.

Я помню о тебе все: от нежного золотого пушка на твоей головке, когда тебе и было-то несколько часов от роду, до ногтя на большом пальце ноги, сломанного в прошлом году, когда ты, разругавшись с Джереми, пнула дверь его пикапа. Боже, сердце разрывается при мысли о том, что сейчас все прекратится: возможность видеть тебя, следить за тобой, замечать все малейшие изменения. Я так и не узнаю, когда ты перестанешь обкусывать ногти (если вообще перестанешь), не увижу, как ты станешь выше меня ростом, как у тебя полностью сформируются черты лица.

Я всегда буду помнить, Бри, всегда.

Наверное, на земле нет больше никого, кто бы знал, как выглядели сзади твои уши, когда тебе было три года. Я обычно сидела рядом с тобой, читая стишки «Рыбка раз, рыбка два» или «Три сердитых козлика», и видела, как твои ушки розовеют от удовольствия. Твоя кожа была такой чистой и нежной, что при любом прикосновении на ней оставались отпечатки пальцев.

Я говорила тебе, что ты похожа на Джейми. Конечно, что-то тебе досталось и с моей стороны – возьми в коробке фотографию моей мамы и маленькие черно-белые снимки бабушки и прабабушки. Сама увидишь: у тебя такой же чистый, широкий лоб, как у них; у меня такой же. Но от Фрэзеров тебе досталось немало. Думаю, ты надолго сохранишь привлекательность, если будешь заботиться о своей коже.

Заботься обо всем, Бри. О, как мне хочется, как хотелось, чтобы я могла заботиться о тебе всю жизнь! Но я не могу, я должна или остаться, или уйти. Поэтому позаботься о себе сама – ради меня.

Слезы вовсю капали на бумагу, и мне пришлось остановиться и промокнуть их, иначе письмо невозможно было бы прочесть. Я утерла лицо и продолжила.

Ты должна знать, Бри, я не жалею об этом. Несмотря ни на что, не жалею. Сейчас ты немного представляешь себе, как одинока я была столь долгое время без Джейми. Но если цена этой разлуки – твоя жизнь, то ни я, ни Джейми ни о чем не сожалеем. Уверена, он не против того, что я сказала это от его имени.

Бри… ты моя радость. Ты замечательная, прекрасная… И я сейчас слышу, как ты в ответ на это раздраженно замечаешь: “Ну конечно, ты так говоришь, потому что ты – моя мама”. Но я на самом деле так думаю.

Бри, ты для меня ценнее всего на свете. В своей жизни я много чего повидала и понаделала, но важнее всего в ней была любовь к твоему отцу и к тебе.

Высморкавшись, я потянулась за следующим чистым листом бумаги. Я все равно не могла выразить все свои чувства, но написать письмо казалось лучшим из того, что было в моих силах. Но что я могла добавить такого, что пригодилось бы в жизни, во взрослении? Чему такому, что стоило бы передать ей, я научилась сама?

«Выбирай таких мужчин, как твой отец. Как оба твоих отца», – написала я и покачала головой, ибо трудно было представить себе двух менее похожих людей. Но, подумав о Роджере Уэйкфилде, я оставила эти слова.

«Но уж если выбрала мужчину, не пытайся изменить его, – добавила я уже с большей уверенностью. – И что еще важнее, не позволяй ему пытаться изменить тебя. Он все равно не сможет, но мужчины всегда пытаются».

Я прикусила кончик пера, ощутив горький привкус индийских чернил, и приписала под конец самый лучший совет, который сама усвоила, став взрослой:

Держись прямо и постарайся не толстеть.

Всегда любящая тебя мама.

Плечи склонившегося над ограждением Джейми дрогнули, не знаю уж, от смеха или от чего-то другого. Его белая рубашка отражала лунный свет, а голова вырисовывалась темным силуэтом. Наконец он повернулся и притянул меня к себе.

– Думаю, у нее все будет хорошо, – шепнул Джейми. – Потому что не так уж важно, что за несчастный олух был ее отцом, главное, что ни у одной девчонки не было лучшей матери. Поцелуй меня, англичаночка, и поверь мне: я не променял бы тебя на целый мир.

Глава 43

Фантомные ощущения

Фергюс, мистер Уиллоби, Джейми и я с самого отплытия из Шотландии внимательно следили за шестерыми контрабандистами, однако ни за кем из них не было замечено и намека на подозрительное поведение, и по прошествии времени мои опасения стали ослабевать. Но некоторая настороженность в отношении их всех, кроме Иннеса, сохранялась. До меня наконец дошло, почему ни Джейми, ни Фергюс не принимали его в расчет как возможного предателя: будучи одноруким, он никак не смог бы придушить на дороге акцизного служителя.

Иннес отличался чрезвычайной сдержанностью. Шотландцы вообще не склонны к излишней болтовне, но он был неразговорчив даже по их меркам. Поэтому меня не удивило, когда как-то поутру я застала его скорчившимся за крышкой люка со страдальческой гримасой на лице.

– Что-то болит, Иннес? – спросила я, остановившись.

Он удивленно охнул и выпрямился, но тут же скорчился снова, а худощавее лицо покраснело оттого, что его раскусили.

– Пойдем со мной, – предложила я, взяв его за локоть.

Иннес затравленно огляделся, словно в поисках спасения, но я твердо направляла его, чуть сопротивлявшегося, но не возражавшего вслух, назад, к своей каюте, где заставила снять рубаху и лечь на стол для осмотра.

Пальпируя его тощий волосатый торс, я нащупала плотную, гладкую массу печени с одной стороны и слегка раздутый изгиб желудка – с другой. Перемежающийся характер болей, то заставлявших его извиваться, как червяк на крючке, то отпускавших, подсказал мне, что, скорее всего, причиной его страдания является банальный метеоризм, но догадку следовало проверить.

Я прощупала попутно желчный пузырь, проверяя, не имеет ли место острый приступ холецистита или воспаление аппендикса, при этом мысленно видела брюшную полость вскрытой, со всем сложным комплексом жизненно важных органов. В действительности вскрытие полости оставалось рискованным делом даже при наличии современных средств анестезии и антибиотиков. Конечно, я понимала, что рано или поздно столкнусь с такой необходимостью, но искренне считала, что чем позже, тем лучше.

– Вдох! – скомандовала я, держа ладони на его груди и видя мысленным взором, как розовеет зернистая поверхность здорового легкого. – Теперь выдох.

С оттоком воздуха цвет становился бледнее, приобретая голубоватый оттенок. Дыхание было ровным, не прерывистым, без хрипов. Я потянулась за одним из плотных листов веленевой бумаги, которые использовала в качестве стетоскопа.

– Когда вы в последний раз опорожняли кишечник? – спросила я, скатывая бумагу в трубочку.

Под моим пристальным взглядом физиономия шотландца приобрела цвет свежей печенки. Он пробормотал нечто невразумительное, из чего разобрать удалось лишь слово «четыре».

– Четыре дня назад?!

Я пресекла его попытки удрать, надавив ладонью ему на грудь и прижав к столу.

– Спокойно! Я только прослушаю вот здесь для большей уверенности.

Сердечные шумы были нормальными: я слышала, как методично, в правильном ритме и с правильным звуком открываются и закрываются клапаны. Собственно говоря, диагноз я поставила с первого взгляда, но сейчас в дверь просовывались головы любопытствующих приятелей больного, и я для пущей важности переместила трубку стетоскопа ниже, прослушивая звуки кишечника.

Как и предполагалось, в верхнем отделе толстой кишки было отчетливо слышно бурчание газа. А вот нижняя сигмовидная кишка была блокирована, там никакие звуки не прослушивались.

– Газы в животе, – констатировала я. – И запор.

– Уж мне ли этого не знать, – пробормотал Иннес, в отчаянии глядя на свою рубаху.

Я положила руку на этот предмет одежды, чтобы не дать ему уйти, не ответив на мой вопрос относительно того, чем он в последнее время питался. Оказалось, что рацион состоял почти исключительно из свиной солонины и сухарей.

– А как насчет сухого гороха и овсянки? – с удивлением спросила я.

Наведя справки о том, каков обычный корабельный рацион, я заодно с бочонком лимонного сока и набором лечебных трав запаслась тремястами фунтами сушеного гороха и таким же количеством овсяной муки в расчете пополнить этим морской паек.

Иннес промолчал, но вот стоявшие в дверях зеваки в ответ на мой вопрос разразились потоком жалоб и разоблачений.

Джейми, Фергюс, Марсали и я ежедневно обедали вместе с капитаном Рейнсом, вкушая пищу богов, сотворенную Мерфи, так что относительно неполноценности питания команды я пребывала в полном неведении. Очевидно, суть проблемы коренилась в самом Мерфи: придерживаясь высочайших стандартов во всем, что касалось капитанского стола, он совсем по-другому относился к кормежке команды. Эту рутинную работу он выполнял быстро, умело, но категорически отвергал любые предложения разнообразить меню, требовавшие дополнительного времени и усилий. И уж совсем наотрез отказывался заниматься такой ерундой, как приготовление моченого гороха или вареной овсянки.

Часть проблемы состояла в глубоко укоренившемся у Мерфи предубеждении против грубой шотландской овсянки, оскорблявшей его эстетическое чувство. Что именно думает он об этом блюде, я могла догадаться по таким словам, как «блевотина собачья». Их и им подобные он бормотал над подносами с завтраком, включавшими плошки с кашей, столь любимой Джейми, Марсали и Фергюсом.

– Мистер Мерфи говорит, что поскольку свиная солонина и сухари, не говоря уже о пудинге и говядине (хотя если это говядина, то я китаец) по воскресеньям, годились для любой команды из тех, что он кормил тридцать лет, то они сойдут и для нас! – возмущался Гордон.

Имевший дело со смешанными командами из французских, итальянских, испанских и норвежских моряков, Мерфи привык, что матросня жадно поедает все подряд, независимо от национальных вкусов. Упрямство шотландцев, желавших во что бы то ни стало получать свою овсянку, натолкнулось на его ирландскую неуступчивость. И если поначалу конфликт лишь слегка разогревался, то теперь начинал закипать.

– Мы-то думали, нас будут кормить по-людски, – пояснил Маклеод. – Во всяком случае, так обещал Фергюс, когда звал нас. Но с тех пор, как мы покинули Шотландию, никто из нас в глаза не видел ничего, кроме солонины и сухарей, а непривычный желудок это не больно-то усваивает.

– Неохота нам было беспокоить Джейми Роя по такому поводу, – вставил Риберн. – У Джорджи есть сковорода, и мы сами жарили себе овсяные лепешки на огне лампы в нашем кубрике. Но весь овес, что был у нас в мешке, уже кончился, а ключи от кладовки у мистера Мерфи.

Он смущенно посмотрел на меня из-под светлых ресниц.

– А просить его не больно-то хочется, зная, что он о нас думает.

– Кстати, миссис Фрэзер, вы не знаете, что он подразумевает под словом «негодяи»? – осведомился Макри, подняв кустистую бровь.

Выслушивая сии горестные излияния, я одновременно подбирала травы для отвара: анис и дягиль, две большие щепотки конской мяты и несколько побегов мяты перечной. Завязав все это в марлю, я закрыла коробку и вручила Иннесу его рубаху, в которую он поспешно облачился.

– Непременно поговорю с мистером Мерфи, – пообещала я шотландцам. – Тем временем, – эти слова были адресованы уже Иннесу, который получил от меня марлевый узелок, – нужно будет заварить это в чайнике, дать настояться и пить по полной чашке каждую смену вахты. Если до завтра результатов не будет, прибегнем к более сильнодействующим средствам.

Словно в ответ на эту угрозу, чрево несчастного издало высокий трескучий звук, и шотландцы покатились со смеху.

– Славно вы его напугали, миссис Фрэзер, этак из него со страху все дерьмо выйдет, – с широкой ухмылкой заметил Маклеод.

Иннес, красный, как артериальная кровь, взял узелок, закивал и удалился, последовав за остальными контрабандистами.

Спор с Мерфи, хоть и довольно язвительный, завершился не кровопролитием, а достижением компромисса: я брала на себя ответственность за приготовление завтрака для шотландцев в отдельном котле и с отдельным черпаком, обязуясь при этом не петь за стряпней и вообще не нарушать установившегося порядка в его святилище.

Только ночью, ворочаясь без сна в своей тесной и холодной постели, я сообразила, сколь необычным был утренний инцидент. Будь эти шотландцы арендаторами Джейми из Лаллиброха, у них не только не возникло бы ни малейших колебаний насчет того, чтобы обратиться к нему с подобным вопросом, но и надобности бы такой не появилось. Он всегда был в курсе всего происходящего, знал, где что не так, и вовремя принимал меры к исправлению ситуации. Привыкшая к преданности и доверию, которым всегда пользовался Джейми со стороны своих людей, я не могла не обеспокоиться таким проявлением отчужденности.

На следующее утро Джейми не завтракал за капитанским столом, потому что отправился с двумя матросами в шлюпке на ловлю снетков, и встретились мы только в полдень, когда он вернулся – веселый, загоревший, весь в чешуе и рыбьей крови.

– Что ты такое сделала с Иннесом, англичаночка? – ухмыляясь, спросил Джейми. – Он укрылся в гальюне справа по борту и говорит, что ты не велела ему вылезать оттуда, пока он не опорожнится.

– Не совсем так. На самом деле я сказала, что, если к вечеру у него не заработает желудок, я поставлю ему клизму.

Джейми посмотрел в сторону гальюна.

– Будем надеяться, что с кишками у него дело утрясется, иначе ему придется все плавание проторчать в гальюне.

– Тут особо волноваться нечего: и он, и остальные снова будут получать овсянку, так что их кишки позаботятся о себе сами, без моего чрезмерного участия.

Джейми взглянул на меня с удивлением.

– Снова будут получать? О чем ты, англичаночка?

В то время как он ходил за тазиком, чтобы помыть руки, я рассказала ему о причинах и результатах овсяной войны. Закатывая рукава, Джейми нахмурился.

– Они должны были прийти с этим ко мне, – пробурчал он.

– Думаю, рано или поздно они бы так и сделали. Я-то узнала это случайно, обнаружив Иннеса, ворчавшего за крышкой люка.

Джейми хмыкнул и принялся счищать пятна крови с пальцев, оттирая налипшие чешуйки маленьким кусочком пемзы.

– Эти люди, они ведь не то же самое, что твои арендаторы из Лаллиброха? – спросила я.

– Верно, – тихо подтвердил он, окуная пальцы в тазик. По воде пошли круги, в которых поблескивали плавающие чешуйки. – Я не их лэрд; я всего лишь человек, который им платит.

– Однако они хорошо к тебе относятся, – возразила я, но, припомнив историю Фергюса, уточнила: – Во всяком случае, пятеро из них.

Джейми, коротко кивнув, взял у меня полотенце, вытер руки и, задумчиво глядя вниз, покачал головой.

– Ну да, Маклеод и остальные относятся ко мне достаточно хорошо. Во всяком случае, пятеро из них, – с иронией повторил он. – И они постоят за меня, если потребуется, все пятеро. Но ни они не знают меня по-настоящему, ни я их. Кроме Иннеса.

Выплеснув грязную воду за борт, Джейми сунул тазик под мышку и, собираясь спуститься вниз, предложил мне руку.

– При Куллодене погибло нечто большее, чем дело Стюартов, англичаночка, – проговорил он. – Ну что, идем обедать?

Что такого особенного в Иннесе, я узнала только на следующей неделе. Видимо, мое слабительное подействовало хорошо, потому что через неделю он сам явился ко мне в каюту.

– Прошу прощения, миссис, – вежливо произнес он, – мне хотелось бы узнать, бывает ли такое лекарство, чтобы лечить то, чего нет?

– Что?

Поняв, что его вопрос поверг меня в замешательство, Иннес продемонстрировал мне пустой рукав.

– Моя рука, – пояснил он. – Как видите, ее у меня нет. Но она болит, иногда очень сильно.

Иннес слегка покраснел.

– Некоторое время я даже думал, что малость тронулся, – признался он, понизив голос, – но потом как-то разговорился с мистером Мерфи, и оказалось, что у него с его ногой бывает то же самое. Да и Фергюс рассказывал, будто порой чувствует, как его отрубленная ручонка лезет в чей-то карман. Вот я и подумал: если чувствовать несуществующую конечность – дело обычное, может быть, против этой боли есть какое-то средство?

– Понимаю. – Я потерла подбородок, размышляя. – Да, это обычное явление, когда человек продолжает чувствовать утраченную конечность, это называется «фантомные ощущения». Касательно же того, что с этим делать…

Я нахмурилась, пытаясь припомнить, слышала ли я что-то о терапии фантомного эффекта, и, чтобы выиграть время, спросила:

– Как вышло, что вы лишились руки?

– Это было заражение крови, – ответил он. – Однажды я оцарапал руку гвоздем, и рана загноилась.

Я невольно посмотрела на рукав, пустой от плеча.

– Сочувствую.

– О, не стоит. Это была удача, благодаря которой меня не сослали вместе с остальными.

– С какими «остальными»?

Он удивленно взглянул на меня.

– Как это с какими? С остальными узниками Ардсмура. Разве Макдью вам не рассказывал? Когда англичане закончили работы в крепости, они сослали всех заключенных шотландцев на принудительные работы в колонии, но двоих оставили: Макдью, поскольку он был большим человеком и они боялись выпустить его из-под надзора, и меня, так как без руки работник из меня никудышный. Его держали где-то в Англии, а меня – что с меня было взять? – помиловали и освободили. Так что сами видите: если бы не боли, которые порой донимают по ночам, этот случай можно было бы назвать крупной удачей.

Он поморщился, сделал вид, будто растирает несуществующую руку, и пожал плечами.

– Понятно. Значит, вы сидели вместе с Джейми в тюрьме. Не знала.

Я стала рыться в ларце со снадобьями, гадая, способно ли обычное болеутоляющее средство вроде ивовой коры или конской мяты с фенхелем помочь против фантомных болей.

Иннес справился со стеснительностью и заговорил более свободно:

– Ну да. Я наверняка умер бы с голоду, не найди меня Макдью после своего освобождения.

– Он отправился вас разыскивать?

Краешком глаза я приметила блеск голубого шелка и поманила мистера Уиллоби к себе.

– Ага. Как только его освободили, он начал выяснять, что стало с его товарищами, пытался разузнать о тех, кого отправили в Америку: нельзя ли вернуть их обратно. – Иннес пожал плечами; отсутствие руки сделало этот жест более выразительным. – В Шотландии из наших не осталось никого, кроме меня.

– Понятно. Мистер Уиллоби, есть соображения насчет того, что тут можно сделать?

Жестом пригласив китайца подойти и взглянуть, я объяснила ему суть проблемы и была рада услышать, что соображения у него имеются. Мы снова сняли с Иннеса рубашку, и я, стараясь все запомнить, внимательно проследила, как мистер Уиллоби сильно надавил пальцами на несколько точек в области шеи и спины, объясняя по мере возможности суть своих манипуляций.

– Рука пребывать в царство духов, – пояснил он. – Тело нет, оно оставаться в верхний мир. Рука пытаться вернуться; ей не нравится быть отдельно от тело. Это ан-мо, жать-пожать, это остановить боль. Но еще мы будем сказать рука, что она не возвращаться.

– И как ты это сделаешь?

Иннес начинал проявлять заинтересованность. Моряки не позволяли мистеру Уиллоби прикасаться к себе, поскольку считали его нечистым язычником и извращенцем до мозга костей, но Иннес знал китайца и работал с ним уже два года.

Мистер Уиллоби, видимо по причине нехватки слов, покачал головой и стал рыться в моей коробке с медикаментами. Обнаружив склянку сухого перца, он встряхнул ее, отсыпал щепотку и поместил на маленькое блюдо.

– Есть огонь? – спросил он.

У меня имелись кремень и кресало. Искра легко воспламенила сухой растительный порошок. Каюту заполнил едкий запах, белый дымок поднялся над блюдом и завис в виде парящего облачка.

– Направить дым от фан-яо посланцем в мир призраков, говорить о рука, – пояснил мистер Уиллоби.

Набрав полную грудь воздуха и надув щеки, он с силой дунул на облачко, рассеяв его. А затем без промедления повернулся и смачно плюнул Иннесу на культю.

– Ты что, спятил, содомит нечестивый? Да как ты смеешь в меня плеваться?

– Плевать на призрак, – пояснил мистер Уиллоби, отступив шага на три к двери. – Призраки боятся плевок. Уходить и скоро-скоро не возвращаться.

Я взяла Иннеса за здоровую руку.

– Ну что, сейчас болит?

Он задумался, и гнев на его лице стал ослабевать.

– А ведь, пожалуй, нет, – признал он, после чего хмуро воззрился на мистера Уиллоби. – Но это не значит, что я позволю тебе плеваться, что бы тебе ни взбрело в голову, червяк надутый!

– О нет, – довольно холодно изрек мистер Уиллоби. – Моя не плевать. Сейчас плевать твоя. Пугать твоя собственный призрак.

Иннес почесал затылок, не зная, сердиться ему или смеяться.

– Будь я проклят, – пробормотал он, качая головой, поднял свою рубаху и натянул ее. – Ладно, миссис Фрэзер, может быть, в следующий раз я попробую ваш чай.

Глава 44

Силы природы

– Я дурак! – задумчиво сказал Джейми, созерцая стоявших у противоположного борта, всецело поглощенных друг другом Фергюса и Марсали.

– Что подтолкнуло тебя к этому выводу? – осведомилась я, хотя у меня имелись соображения на сей счет.

Сам факт, что обе семейные пары, находившиеся на борту, при их столь очевидной тяге друг к другу не могли удовлетворить свою страсть, забавлял остальных членов команды, для которых воздержание являлось вынужденным.

– Двадцать лет я мечтал о том, чтобы снова разделить с тобой постель, – начал объяснять Джейми, – а в результате через месяц после твоего возвращения не могу даже поцеловать тебя, не спрятавшись где-нибудь за переборкой. Да и то вынужден озираться по сторонам, не подглядывает ли за мной этот пройдоха Фергюс! Каково? О чем я, спрашивается, думал?

Этот риторический вопрос он задал, глядя на Фергюса и Марсали, которые прижимались друг к другу, ничуть не стесняясь.

– Марсали всего пятнадцать, – мягко напомнила я. – Ты думал, что поступаешь по отношению к ней как отец. Или как приемный отец.

– Ага, так оно и было, – буркнул он с недовольной усмешкой. – Только вот чудная награда досталась мне за отеческую заботу – невозможность прикоснуться к собственной жене.

– О, прикасаться ко мне ты вполне можешь, – возразила я, взяв его за руку и поглаживая ладонь подушечкой своего большого пальца. – Ты просто не можешь дать волю своей разнузданной похоти.

Мы предприняли несколько бесплодных попыток, каждая из которых была расстроена несвоевременным появлением кого-нибудь из членов команды или просто острой нехваткой на борту «Артемиды» укромных местечек, способных обеспечить хоть какую-то приватность. Одна ночная вылазка в кормовой трюм завершилась тем, что здоровенная крыса спрыгнула со стопки кож на голое плечо Джейми, повергнув меня в истерику и отбив у Джейми всякое желание продолжать начатое.

Он взглянул на наши сцепленные руки, где мой палец совершал тайное любовное действо на его ладони, прищурился, нежно обхватил мое запястье, ласково коснувшись большим пальцем пульсирующей впадинки. Мы не могли удержаться от постоянных прикосновений друг к другу, прекрасно зная, что ни к чему, кроме еще большего разочарования, это не приведет.

– Ну ладно, могу оправдаться тем, что намерения у меня были благие, – сказал Джейми, с улыбкой глядя мне в глаза.

– Ага, а знаешь, что говорят о благих намерениях?

– Что о них говорят?

Его большой палец мягко поглаживал мое запястье, вызывая трепет во всем моем теле. Видимо, прав был мистер Уиллоби, утверждавший, что прикосновение к одной части тела может оказывать воздействие на другую.

– Что ими вымощена дорога в ад.

Я пожала ему руку и попыталась высвободить свою, но он не отпустил, а только хмыкнул, не сводя глаз с Фергюса, поддразнивавшего Марсали пером альбатроса: одной рукой он обнимал ее, а другой щекотал под подбородком, в то время как она безуспешно пыталась вырваться.

– Истинная правда, – согласился Джейми. – Я ведь чего хотел? Чтобы девица имела возможность как следует поразмыслить, что к чему, пока еще есть возможность все исправить. Конечный результат моего вмешательства свелся к тому, что я полночи лежу без сна, пытаясь не думать о тебе и прислушиваясь к Фергюсу с его вожделением. Ну а утром при виде меня все проходящие мимо матросы ухмыляются в бороды!

При этих словах он бросил испепеляющий взгляд на спешившего мимо Мейтленда, перепугав безбородого юнгу до такой степени, что бедняга заторопился еще пуще, опасливо оглядываясь через плечо.

– Как ты можешь слышать чье-то вожделение? – изумилась я.

Джейми смутился.

– О? Ну, это… просто… – Он помолчал, потирая переносицу, начавшую краснеть на резком ветру. – Ты имеешь какое-нибудь представление о том, чем занимаются в тюрьме мужчины, очень надолго оторванные от женщин?

– Могу себе представить, – буркнула я, подумав, что мне не очень хотелось бы выслушивать признания на сей счет.

До сих пор Джейми практически не говорил со мной об Ардсмуре.

– Воображаю, что ты там представляешь, – сухо произнес он. – Впрочем, может быть, ты и права. Так или иначе, заключенным приходится выбирать между тремя возможностями: использовать друг друга, сойти с ума или удовлетворяться самим, понимаешь?

Он взглянул на море, слегка наклонил голову, чтобы посмотреть на меня, и улыбнулся.

– Как думаешь, англичаночка, я сумасшедший?

– Большую часть времени – нет, – честно ответила я.

Джейми рассмеялся и печально покачал головой.

– Мне казалось, я этого не вынесу, и порой приходила мысль, что неплохо бы на самом деле сойти с ума: это казалось лучшим выходом. Содомия, как ты понимаешь, не для меня.

– Да уж, понимаю.

Люди, у которых в обычных обстоятельствах сама мысль о подобном использовании другого мужчины вызвала бы ужас и отвращение, могли, однако, пойти на это в отчаянных обстоятельствах. Но не Джейми. Зная, что довелось ему пережить в руках Джека Рэндолла, я подозревала, что он и вправду скорее сошел бы с ума, чем прибегнул бы к такой разрядке.

Он пожал плечами, молча глядя на море, а потом перевел взгляд на свои руки, лежащие на бортовом ограждении.

– Я дрался с ними, с солдатами, которые меня схватили, несмотря на данное Дженни обещание не сопротивляться. Она очень боялась, как бы меня не убили при аресте. Я сам все это затеял, но в последний момент не смог сдаться просто так.

Он медленно разжал и сжал правую, поврежденную руку – вдоль двух фаланг среднего пальца тянулся глубокий шрам, второй сустав безымянного не сгибался, и палец торчал, даже когда рука сжималась в кулак.

– Я сломал его снова, о челюсть драгуна, – печально признался Джейми, слегка покачав пальцем. – Это бы третий перелом, второй случился при Куллодене. Пустяки. А вот то, что меня заковали в цепи, проигнорировать было трудно.

– Да уж наверное.

Мне было не просто тяжело, а физически больно вообразить это полное жизни, сильное тело в жестоких, беспощадных оковах.

– В тюрьме нет места ничему личному, и я думаю, что это хуже кандалов. Днем и ночью каждый находится под надзором, и забыть об этом можно разве что во сне. Скрыть удается только мысли, а вот все остальное…

Он фыркнул и убрал выбившиеся волосы за ухо.

– Ты с нетерпением ждешь, когда стемнеет, потому что только темнота способна хоть чуточку тебя оградить.

Камеры были невелики, и люди, чтобы согреться, по ночам жались друг к другу. Кроме темноты, не было ничего, что защищало бы личные потребности человека.

– Англичаночка, я провел в оковах больше года, – сообщил Джейми и поднял перед собой руки, разведя их на восемнадцать дюймов и резко остановившись, словно свободу движения ограничили кандалы. – Я мог двигать руками вот настолько – и ни на дюйм больше. И вовсе не мог шевелить ими без того, чтобы цепи не зазвенели.

Разрываемый между стыдом и потребностью, он таился во тьме, вдыхая спертый, затхлый запах множества тел, слыша бормочущие голоса, пока тайные звуки неподалеку не сообщали ему о том, что теперь на предательское позвякивание цепей не обратят внимания.

– Если я что и запомнил, англичаночка, – сказал он, бросив взгляд на Фергюса, – так это звуки, издаваемые мужчиной, занимающимся любовью с женщиной, которой с ним нет.

Он вдруг широко развел руки, будто разрывая невидимые оковы, посмотрел на меня сверху вниз с легкой улыбкой, и я увидела в его глазах тень мрачных воспоминаний.

А еще я видела там необоримую потребность, желание, достаточно сильное, чтобы перенести одиночество и упадок, запустение и разлуку.

Мы стояли совершенно неподвижно, глядя друг на друга, не замечая кипевшей вокруг нас обычной палубной суеты. Джейми умел скрывать свои мысли лучше кого бы то ни было, но от меня он их не таил.

Вожделение пронизывало его до мозга костей, и мои собственные кости плавились, откликаясь на это желание. Его рука, такая сильная, с длинными пальцами, лежала на деревянном ограждении в дюйме от моей.

«Стоит сейчас к нему прикоснуться, – подумалось мне, – и он овладеет мной прямо здесь, на досках палубы».

Словно подслушав мои мысли, Джейми взял мою руку и сильно прижал ее к своему крепкому бедру.

– Сколько раз мы с тобой были близки с тех пор, как ты вернулась? – прошептал он. – Пару раз в борделе, три раза в вереске. Потом в Лаллиброхе и в Париже.

Он легонько постучал по моему запястью в такт пульсу сначала одним, потом другим пальцем.

– Всякий раз я покидаю твою постель таким же ненасытным, каким в нее лег. Чтобы возбудить меня, достаточно запаха твоих волос, коснувшихся моего лица, или прикосновения твоего бедра, когда мы сидим рядом за обедом. Или вот сейчас – ты стоишь на палубе, а платье на ветру льнет к твоему телу.

Джейми смотрел на меня, и я видела, как бьется пульс в его горле, а кожа покраснела от ветра и желания.

– Бывают моменты, англичаночка, когда за один медный пенни я мог бы задрать тебе юбку, прижать тебя спиной к мачте… и пошла она к дьяволу, вся эта команда!

Я судорожно сжала его ладонь, и он ответил усиленным пожатием, одновременно ответив вежливым кивком на приветствие канонира, проходившего мимо.

Колокол, возвещавший о капитанском обеде, зазвонил прямо у меня под ногами: вибрация металла передалась через подошвы, пронизав меня снизу доверху. Фергюс и Марсали оставили свою игру и направились вниз, команда готовилась к смене вахт, и только мы с Джейми продолжали стоять у бортового ограждения, не сводя друг с друга горящих глаз.

– Мистер Фрэзер, капитан велел вам кланяться и спросить, не отобедаете ли вы с ним?

Юнга Мейтленд передал это послание, держась на почтительном расстоянии.

С глубоким вздохом Джейми отвел от меня глаза.

– Да, мистер Мейтленд, мы скоро там будем.

Он снова вздохнул, повел плечами и предложил мне руку.

– Пойдем вниз, англичаночка?

– Минуточку.

Нащупав в кармане то, что искала, я вытащила руку и сунула найденный предмет ему в ладонь.

Джейми воззрился сначала на монетку с изображением короля Георга Третьего в своей руке, потом на меня.

– Это аванс, – сказала я. – Пойдем поедим.

Следующий день снова застал нас на палубе: воздух оставался холодным, но мы предпочитали холод спертой затхлости кают. Как всегда, мы расхаживали вдоль одного борта в одну сторону и вдоль другого – в другую. Джейми задержался у ограждения, чтобы рассказать мне одну историю, касавшуюся печатного дела.

В нескольких футах от нас, под сенью грот-мачты, сидел, скрестив ноги, с плиткой влажной черной туши на носке туфли и лежащим перед ним на палубе большим листом белой бумаги мистер Уиллоби. Кончик его кисточки касался бумаги с легкостью мотылька, оставляя поразительно четкие следы.

Я зачарованно следила за тем, как сверху вниз ложились на бумагу причудливые значки. Движения китайца были быстрыми и уверенными, словно у хорошо знающего свое дело танцора или фехтовальщика.

Один из палубных матросов прошел в опасной близости от края листа, едва не наступив грязной ногой на белоснежную бумагу. Чуть погодя точно так же прошествовал еще один, хотя места было вполне достаточно. Затем первый появился снова, задел-таки и опрокинул маленькую плитку туши.

Возвращавшийся второй матрос задержался с заинтересованным видом.

– Это ж надо, а, посадить кляксу на чистую палубу! Капитану Рейнсу это не понравится. – Он кивнул мистеру Уиллоби с издевательской улыбкой. – Ну-ка, коротышка, быстро слижи это, пока капитан не увидел…

– Ага, а ну, давай вылизывай! Живо!

Первый моряк шагнул по направлению к сидящей фигуре, его тень упала на бумагу. Губы мистера Уиллоби напряглись, но он, не отрывая глаз от бумаги, закончил второй столбик, вернул на место плитку, обмакнул свою кисточку и принялся твердой рукой выводить знаки третьего столбца.

– Я кому сказал… – начал было первый моряк, но осекся, когда большой белый носовой платок лег перед ним на палубу, накрыв чернильную кляксу.

– Прошу прощения, джентльмены, – пророкотал Джейми. – Кажется, я что-то уронил.

Сердечно кивнув моряку, он наклонился и поднял носовой платок, оставив на палубе лишь едва заметный мазок.

Матросы неуверенно переглянулись, потом посмотрели на вежливо улыбающегося Джейми. Один моряк поймал взгляд его голубых глаз, заметно побледнел и потянул своего приятеля за рукав.

– Ну что вы, сэр, – пробормотал он. – Пойдем, Джо, нас ждут на корме.

Джейми, не глядя ни на уходящих матросов, ни на китайца, направился ко мне, засовывая на ходу носовой платок за обшлаг.

– Чудесный день, англичаночка, не правда ли? – сказал он, запрокинув голову и сделав глубокий вдох. – Такой свежий воздух!

– По-моему, день как день, – откликнулась я с некоторым удивлением. – И воздух как воздух.

По правде говоря, как раз на том месте, где мы находились, в воздухе ощущался сильный запах хранившихся в трюме дубленых кож.

– Это, конечно, мило с твоей стороны, – добавила я, когда он встал у борта рядом со мной. – Но как думаешь, может быть, мне предложить мистеру Уиллоби для его художеств свою каюту?

Джейми коротко фыркнул.

– Нет, не стоит. Я сказал ему, что он может использовать мою каюту или обеденный стол в кают-компании, когда никто не ест, но он предпочел остаться здесь. Чертов упрямец.

– Может, здесь освещение лучше? – с сомнением предположила я, глядя на маленькую фигурку, скорчившуюся под мачтой. – Но мне это место кажется не самым удобным.

Тем временем порыв ветра чуть не вырвал лист бумаги из рук мистера Уиллоби. Китаец едва успел придержать его одной рукой, не прекращая уверенно выводить кисточкой знаки.

– Да уж, с этим не поспоришь. – Джейми в раздражении запустил пальцы в волосы. – Он торчит у всех на виду намеренно, чтобы позлить матросов.

– Ну, если такова его цель, то он ее добивается, – заметила я. – Непонятно только, зачем ему это нужно?

Джейми облокотился о перила.

– Это дело непростое. Ты вообще как, встречалась раньше с китайцами?

– Было дело, – сухо ответила я. – Но боюсь, в мое время они другие. Не носят косы, не щеголяют в шелковых пижамах и не одержимы навязчивыми идеями насчет женских ног. Во всяком случае, при мне они на сей счет помалкивали, – добавила я.

Джейми рассмеялся и придвинулся ближе, так что его лежащая на перилах рука теперь касалась моей.

– Именно с ногами все и связано, – пояснил он. – Во всяком случае, с этого началось. Жози, одна из девочек мадам Жанны, рассказала об этом Гордону, ну а уж тот, понятное дело, раззвонил всем и каждому.

– И что там насчет ног? – спросила я, охваченная любопытством. – Что с ними делает мистер Уиллоби?

Джейми закашлялся, его щеки слегка порозовели.

– Видишь ли, это несколько…

– Ой, только не воображай, ради бога, будто ты можешь чем-то меня шокировать. Я в жизни всякого повидала, причем немало из этого – вместе с тобой. Выкладывай!

– Ну ладно. Дело в том, что у них в Китае девочкам из хороших семей бинтуют ноги.

– Я об этом слышала, – сказала я, удивляясь, неужели весь переполох только из-за этого. – Говорят, благодаря этому у них маленькие, изящные ножки.

Джейми фыркнул.

– Изящные, да? А ты знаешь, как они этого добиваются? Они берут маленькую девочку – не старше годика, представляешь? – подгибают пальцы ее ног так, что они касаются пяток, и туго-туго бинтуют ступни в таком положении.

– Ох! – невольно вырвалось у меня.

– Да уж, – сухо сказал Джейми. – Нянюшка время от времени разбинтовывает ноги, чтобы их вымыть, но сразу же бинтует снова. Через некоторое время пальчики сгнивают и отваливаются. И к тому времени, когда бедняжка вырастает, вся стопа у нее представляет собой комок из костей и кожи не больше моего кулака. – Для наглядности он постучал кулаком по перилам. – Зато девушка считается очень красивой.

– Какая гадость! – ужаснулась я. – Но какое это имеет отношение к…

Я покосилась на мистера Уиллоби, но он, похоже, нас не слышал, поскольку ветер дул в нашу сторону, унося слова в море.

– Представь себе, что это стопа девушки, – сказал Джейми, раскрыв правую ладонь. – Если пальцы ноги подогнуть так, что они коснутся пятки, то что получится?

В качестве иллюстрации он согнул пальцы.

– Что? – переспросила я, сбитая с толку.

Джейми вытянул средний палец левой руки и несколько раз сунул его в середину неплотно сжатого кулака в недвусмысленном жесте.

– Дырка, – кратко пояснил он.

– Да ты врешь! Неужели они для этого так делают?

Он слегка наморщил лоб, но тут же расслабился.

– Думаешь, я шучу? Вовсе нет, англичаночка. Этот малый говорит, – он кивнул в сторону мистера Уиллоби, – что это самое удивительное ощущение. Для мужчины.

– Ах он маленький извращенец!

Джейми мое возмущение насмешило.

– Ну да, так и команда считает. Разумеется, он не может добиться того же от европейской женщины, но, как я подозреваю… пытается то здесь, то там.

Я начинала понимать, почему команда настроена по отношению к маленькому китайцу недружелюбно. Даже краткого знакомства хватило, чтобы понять, что моряки в большинстве своем натуры романтические и к женщинам относятся соответственно, потому что большую часть года лишены женского общества.

Я хмыкнула, взглянув на мистера Уиллоби с подозрением.

– Ладно, с ними все ясно, но как насчет него?

– Тут все чуточку сложнее, – с усмешкой ответил Джейми. – Видишь ли, с точки зрения мистера И Тьен Чо, все, кто не проживает в Поднебесной, – варвары.

– Правда?

Я непроизвольно бросила взгляд на Броди Купера, спускавшегося сверху по вантам: снизу были хорошо видны его грязные, мозолистые ступни. Поневоле подумаешь, что нет дыма без огня.

– Даже ты?

– О, разумеется. Послушать его, так я грязный, дурно пахнущий гао-фе, что означает «демон-чужеземец», и к тому же вонючий, как хорек – кажется, именно так переводится выражение «хуан-шу-лан», – а морда у меня как у горгульи.

– Он что, правда тебе все это сказал?

Мне это показалось более чем странной формой благодарности за спасение жизни. Джейми посмотрел на меня, выгнув бровь.

– Может, ты замечала, сколько всего могут наговорить самые плюгавые мужчины, стоит им выпить? – спросил Джейми. – Думаю, бренди помогает им забыть, что они маломерки, и вообразить себя могучими волосатыми великанами, вот они и начинают хвастаться.

Он кивнул на мистера Уиллоби, корпевшего над своим художеством.

– Трезвый, он ведет себя малость осмотрительнее, но мысли-то его при этом не меняются. Он вечно злится. Главным образом из-за того, что понимает: не будь меня, кто-нибудь запросто мог бы треснуть его по голове или тихой ночью выбросить через окно в море.

Он произнес это словно между делом, но от меня не укрылись косые взгляды проходивших мимо матросов, и я поняла, почему Джейми проводил время со мной в праздном разговоре у борта. Если кто-то здесь сомневался в том, что мистер Уиллоби находится под защитой Джейми, у него была возможность быстро избавиться от подобного заблуждения.

– Итак, ты спас ему жизнь, дал работу и оградил от неприятностей, а он оскорбляет тебя, считая невежественным варваром, – констатировала я. – Ничего не скажешь, славный малый.

– Ага.

Легкий ветерок кинул прядь волос на лицо Джейми. Он убрал ее большим пальцем за ухо и придвинулся ко мне поближе, так что наши плечи почти соприкоснулись.

– Да пусть говорит что угодно; я ведь единственный, кто его понимает.

– Правда?

Я накрыла ладонью лежавшую на борту руку Джейми.

– Ну, может быть, не так уж хорошо понимаю, – признал он, глядя на палубу, и тихо добавил: – Но я очень хорошо помню, каково это – не иметь ничего, кроме гордости. И друга.

Припомнив о том, что рассказывал Иннес, я подумала, уж не этот ли однорукий проявил себя как настоящий друг в трудный час. Я понимала, что имеет в виду Джейми, благо у меня у самой был Джо Абернэти.

– У меня тоже был друг в госпитале… – начала я.

Но неожиданно меня прервали громкие восклицания, раздавшиеся прямо у меня под ногами:

– Будь ты проклят! Гореть тебе в аду! Пожиратель дерьма! Грязный свинячий ублюдок!

Вздрогнув от неожиданности, я не сразу поняла, что этот поток брани доносится снизу, с камбуза, над которым мы стояли. Ругательства звучали все громче и привлекли внимание находившихся рядом матросов, которые, обернувшись, как и я, на звук, увидели высунувшуюся из люка, повязанную черным платком голову разъяренного кока.

– Увальни толстозадые! – орал он. – Чего вылупились? А ну, подать сюда двоих ленивых ублюдков, пусть пошевелят задницами! Живо вниз – вытащить это дерьмо и выбросить за борт! Или вы думаете, что я буду целый день ковылять по трапу вверх-вниз, вынося эту гадость ведрами на одной ноге?

Голова исчезла в люке, и Пикар, добродушно пожав плечами, жестом отослал вниз матроса помоложе.

Вскоре снизу донесся шум и грохот, как при перемещении чего-то тяжелого и громоздкого, а потом мне в ноздри ударил мерзкий запах.

– Боже, что за гадость?!

Я выхватила носовой платок и прижала к носу. Сталкиваться с вонью на борту мне было не впервой, и у меня вошло в привычку всегда иметь при себе холщовый квадрат, вымоченный в настое грушанки.

– Что это такое?

– Судя по запаху, дохлая лошадь. Очень старая кляча, сдохшая давным-давно.

Джейми слегка зажал ноздри своего длинного носа, да и все моряки вокруг нас морщились, затыкали носы и по-матросски откровенно высказывались насчет этой вонищи. Мейтленд и Гросман, отвернув от своей ноши позеленевшие физиономии, вытащили из люка и теперь кантовали по палубе большую бочку. В крышке была щель, и я мельком увидела, как колышется внутри желтовато-белая масса. Похоже, в ней что-то шевелилось, не иначе как черви или личинки.

– Фу! – не удержалась я.

Двое матросов молчали, крепко сжав губы, но, судя по всему, вполне разделяли мои чувства. Они подкатили бочку к ограждению, поднатужившись, подняли и перебросили через борт.

Свободные от вахты матросы сгрудились у борта, глядя, как качается в кильватере бочка, и забавляясь многословными, выразительными характеристиками, которыми мистер Мерфи награждал продавшего ее поставщика. Манцетти, низкорослый итальянский матрос с густыми, собранными на затылке в хвост волосами, стоя у ограждения, заряжал мушкет.

– Акула, – пояснил он, когда увидел меня, блеснув из-под усов белыми зубами. – Прекрасная еда.

– Ага, – подтвердил Стерджис.

Все свободные матросы собрались на корме поглазеть.

Я уже знала, что это акулы: прошлым вечером Мейтленд показал мне две темные гибкие тени, следовавшие наравне с кораблем без видимых усилий, не считая легких, но непрерывных колебаний серповидных хвостов.

– Смотрите!

Крик вырвался из нескольких глоток сразу, когда бочка от неожиданного толчка дернулась и завертелась в воде.

Последовала пауза. Мушкет в руках Манцетти был наведен в сторону бочки. Она дернулась еще раз, потом еще, как от сильного удара.

Вода была грязно-серой, но мне удалось разглядеть под самой поверхностью стремительное движение. Еще один толчок – бочка крутанулась, и над водой неожиданно появился рассекающий ее острый спинной плавник акулы.

Мушкетный выстрел прозвучал рядом со мной не так уж громко, но облачко едкого порохового дыма снесло ветром в мою сторону, и у меня защипало глаза.

У наблюдателей вырвался дружный крик. Когда мои глаза перестали слезиться, я увидела расползающееся вокруг бочки бурое пятно.

– Он попал в акулу или в конину? – спросила я Джейми, понизив голос.

– В бочку угодил, – прозвучал ответ. – Но все равно это был славный выстрел.

Раздалось еще несколько выстрелов. Бочка выплясывала неистовую джигу, взбешенные акулы вновь и вновь ее атаковали. Во все стороны летели обломки и щепки разбитой бочки, на месте акульего пиршества расползалось вместе с ошметками большое пятно крови. Как по волшебству, начали появляться морские птицы. По одной, по две, они ныряли за добычей.

– Не получится, – сказал наконец Манцетти, опустив мушкет и отирая лицо рукавом. – Слишком далеко.

Он вспотел, вся физиономия, от шеи до линии волос, покрылась пороховой гарью, оставшаяся после рукава белая полоса на уровне глаз придала ему сходство с енотом.

– Я бы полакомился акульей вырезкой, – раздался рядом со мной голос капитана, задумчиво созерцающего кровавую сцену. – Может быть, спустим лодку, а, месье Пикар?

Боцман, повернувшись, проревел приказ, и «Артемида», заложив круто к ветру, подошла к плавающим обломкам бочки. На воду спустили маленькую лодку, вместившую Манцетти с мушкетом и трех матросов с острогами и веревками.

К тому времени, когда они добрались до места, от бочки остались лишь обломки, однако бурная активность продолжалась. Вода вокруг кипела, спинные плавники акул разрезали поверхность, а детали происходящего скрывала от взора галдящая туча морских птиц.

Неожиданно из воды вынырнуло заостренное рыло, зубастая пасть схватила одну из птиц и в мгновение ока исчезла под водой.

– Видел? – с благоговейным трепетом спросила я.

Разумеется, тот факт, что акулы весьма зубасты, не был для меня тайной. Правда, выяснилось, что демонстрация этих зубов вживую производит несравненно более сильное впечатление, чем любые фотографии из «Нэшнл джиографик».

– «Бабушка, для чего тебе такие большие зубы?» – процитировал Джейми, явно находившийся под впечатлением.

– О да, с зубами у них порядок, – послышался рядом веселый голос Мерфи, на чьем широком лице светилась кровожадная улыбка. – А мозгов – капля, и если пуля пробьет их насквозь, этой твари хоть бы что.

Он поднял над бортом мясистый кулак и крикнул:

– Эй, Манцетти, добудь мне одну из этих зубастых гадин, и тогда на камбузе тебя будет дожидаться бутылка бренди!

– Тут замешано что-то личное, мистер Мерфи? – учтиво осведомился Джейми. – Или это профессиональный интерес?

– И то и другое, мистер Фрэзер, и то и другое, – ответил возбужденный кок и притопнул своей деревянной ногой. – Эти твари отведали, каков я на вкус, – мрачно пояснил он, – но уж будьте спокойны, с тех пор я пробовал их не раз и не два!

Лодка была едва видна за тучами птиц, а их крики заглушали все, кроме воинственных восклицаний Мерфи.

– Акулий стейк с горчицей! – ревел Мерфи, закатывая глаза в мстительном экстазе. – Тушеная печень с пикулями! Из плавников я сделаю суп, а твои глазные яблоки пойдут на желе! И поделом тебе, мерзкая тварь!

Я видела, как Манцетти, припав на колено, целился из мушкета: белый дымок возвестил о произведенном выстреле. А потом я увидела мистера Уиллоби.

Я не заметила, как он прыгнул с борта, а остальные тем более, ибо все взоры были прикованы к охоте. Но он находился там, совсем недалеко от кипевшей вокруг лодки схватки. Его бритая макушка подскакивала на волнах, как поплавок, руки же удерживали громадную птицу, взбивавшую крыльями воду, как миксер.

Встревоженный моим испуганным криком, Джейми отвлекся от зрелища охоты, на миг замер и, прежде чем я успела шевельнуться или что-то сказать, взлетел на поручни.

Вырвавшийся у меня вопль ужаса совпал с удивленным восклицанием Мерфи, но Джейми этого уже не слышал: нырнув с борта головой вниз, он почти без всплеска ушел под воду.

Когда до всех дошло, что происходит, с палубы послышались крики и истошный визг Марсали. Мокрая рыжая макушка вынырнула рядом с мистером Уиллоби, и вот уже Джейми обхватил китайца рукой за шею. Однако тот упорно не выпускал птицу, и на миг мне показалось, что Джейми колеблется, спасать ли ему Уиллоби или придушить на месте, но в конце концов он стал грести к кораблю, увлекая с собой и китайца, и пойманную птицу.

Из лодки тем временем неслись торжествующие возгласы, по воде расплывалось красное пятно. Отчаянно бившейся, попавшей под острогу акуле накинули на хвост петлю и тащили ее за лодкой. Но спустя миг крики смолкли: люди в лодке увидели, что происходит неподалеку.

Троса полетели в воду с одного борта, потом с другого, и матросы метались туда-сюда, не зная, кому помогать.

Но наконец Джейми, обремененный китайцем и птицей, был втянут на правый борт и обмяк на палубе, тогда как пойманная акула – несколько больших кусков мяса были вырваны из ее боков голодными сородичами – слабо трепыхалась у левого борта.

– Боже… мой… – выдохнул Джейми.

Грудь у него ходила ходуном. Он лежал плашмя на палубе, хватая ртом воздух, как вытащенная из воды рыба.

– Как ты? – спросила я, опускаясь рядом с ним на колени и утирая его лицо подолом юбки.

Он криво улыбнулся и кивнул, все еще тяжело дыша.

– Боже мой! – пробормотал наконец Джейми, сел, покачал головой и чихнул. – А ведь я думал – все, сейчас меня слопают. Эти дурни на лодке рванули прямо к нам, а за ними и все акулы, привлеченные кровью той, которую загарпунили.

Он осторожно массировал свои икры.

– Ты уж не сердись на меня, англичаночка, но я всегда чертовски боялся лишиться ноги. По мне, так лучше уж и вовсе с жизнью расстаться.

– Не стану, раз ты сохранил и то и другое, – сурово произнесла я.

Джейми начинал дрожать, и я закутала его в свою шаль, после чего огляделась, ища мистера Уиллоби.

Маленький китаец, полностью поглощенный своим трофеем – молодым пеликаном размером чуть ли не с него самого, не обращал внимания ни на Джейми, ни на отборную брань в свой адрес. Вполне возможно, матросы не ограничились бы руганью, но защитой китайцу служил здоровенный клюв его пленника, приближаться к которому никто не решался.

Противный хряпающий звук и последовавший за ним общий торжествующий вопль с другой стороны палубы возвестили о том, что Мерфи воспользовался топором для совершения акта возмездия. Матросы столпились вокруг с ножами, полосуя шкуру. Еще несколько рубящих ударов, и сияющий Мерфи прошествовал мимо нас с окровавленным топором на плече, неся под мышкой обрубок хвоста, а в руке – сетку с увесистой желтой печенью.

– Не потонули, а? – осведомился он, взъерошив волосы Джейми свободной рукой. – Не скажу, что, на мой взгляд, желтый содомит стоит такого беспокойства, но то был смелый поступок. Я сварю вам из хвоста прекрасную похлебку, помогает от простуды, – пообещал кок и направился к люку, вслух обдумывая меню.

– Зачем мистеру Уиллоби это понадобилось? – спросила я.

Джейми покачал головой и высморкался в подол рубашки.

– Будь я проклят, если знаю. Он хотел заполучить птицу, но для какой надобности, бог весть. Может, съесть хочет?

Мерфи, услышав это, оглянулся с трапа, ведущего на камбуз.

– Ну уж для еды пеликан никак не годится, – заявил он, неодобрительно качая головой. – Эта птица так воняет рыбой, что ничем не перешибить. И вообще непонятно, откуда он здесь взялся. В открытом море пеликаны не водятся. Они такие нескладные, потешные. Наверное, штормом занесло.

Его лысая голова исчезла – он удалился в свое царство, радостно бормоча что-то начет сушеной петрушки и кайенского перца.

Джейми рассмеялся и встал.

– Возможно, он просто хочет надергать из птицы перьев для письма. Пойдем-ка вниз, англичаночка, поможешь мне обсушиться.

Говорил Джейми шутливо, но после этих слов лицо его приобрело заговорщицкое выражение. Он бросил быстрый взгляд налево, где матросы теснились вокруг останков акулы, а Фергюс и Марсали осторожно исследовали отделенную голову, лежащую на палубе с разинутой пастью. Затем мы с Джейми обменялись взглядами, превосходно понимая друг друга.

Спустя тридцать секунд мы уже были внизу, в каюте. Холодные капли падали с его мокрых волос мне на плечи и проскальзывали под платье, но губы были жаркими и настойчивыми. Сквозь мокрую ткань рубахи я ощущала горячие и твердые изгибы его спины.

– Черт возьми! – выдохнул Джейми, отстранившись, чтобы развязать шнур на штанах. – Надо же, они ко мне прилипли! Мне их не снять!

Фыркая от смеха, он несколько раз дернул за шнурок, но набухший от воды узел поддаваться не собирался.

– Нужен нож! – воскликнула я. – Где у тебя нож?

Фыркая при виде того, как Джейми отчаянно пытается выпростать из штанов мокрую рубашку, я принялась шарить на письменном столе, среди вороха бумаг. Под руку, естественно, попадалось все, что угодно, кроме ножа. Я нашла только костяной ножик для вскрытия писем, выполненный в виде руки с заостренным пальцем. Взяв его со стола, я ухватила Джейми за шнур и потянула, пытаясь разрезать мокрый узел.

Он вскрикнул и отпрянул.

– Англичаночка, бога ради, осторожнее! Что толку снимать с меня штаны, если по ходу дела ты меня оскопишь?

Нам, ошалевшим от вожделения, это показалось достаточно забавным, чтобы покатиться со смеху.

– Вот!

Порывшись в хаосе своей койки, он достал кортик и принялся торжествующе им размахивать. Спустя мгновение шнурок был разрезан и мокрые штаны свалились на пол.

Джейми схватил меня, поднял и повалил на стол, сбрасывая бумаги и перья. Задрав юбки выше талии, он схватил меня за бедра и навалился, раздвинув мои ноги. Он был как огненная саламандра в холодной шкуре: когда мокрая рубаха коснулась моего голого живота, я охнула, а потом охнула снова, услышав шаги.

– Прекрати! – прошипела я ему в ухо. – Кто-то идет!

– Слишком поздно! – выдохнул он. – Или я сейчас же возьму тебя, или умру!

Он стремительно вошел в меня. Я впилась зубами в его плечо, покрытое мокрой, просоленной рубахой, но он не издал ни звука.

Два толчка, три… Я обхватила ногами его ягодицы, и лишь его рубашка приглушала мои стоны. Мне уже было все равно, что кто-то может войти.

Он овладел мною быстро и всецело, входя в меня снова, снова и снова, конвульсивно содрогаясь в моих объятиях с торжествующим рычанием.

Спустя пару минут дверь распахнулась и в разгромленную каюту заглянул Иннес. Его карие глаза отметили беспорядок на письменном столе, скользнули по мне, сидящей на койке, вспотевшей и взъерошенной, но одетой, и остановились на Джейми, который рухнул на табурет, как был, в одной мокрой рубашке, тяжело дыша и убирая с лица рыжие волосы.

Ноздри Иннеса слегка расширились, но он ничего не сказал. Он вошел в каюту, кивнул мне, наклонившись, полез под койку и вытащил оттуда бутылку бренди.

– Для китаезы, – пояснил мне Иннес. – Ему от простуды нужно.

Он повернулся к двери, но задержался, задумчиво покосившись на Джейми.

– Вы могли бы потребовать от мистера Мерфи сварить вам какой-нибудь бульон на том же основании, Макдью. Говорят, что, взмокнув после тяжелой работы, запросто можно простудиться. Кому охота подцепить лихорадку?

В глубине его печальных карих глаз что-то блеснуло.

Джейми пригладил просоленные спутанные волосы, и на лице его медленно расплылась улыбка.

– Ну что ж, Иннес, если дело дойдет до этого, то я, по крайней мере, умру счастливым человеком.

Зачем мистеру Уиллоби понадобился пеликан, выяснилось на следующий день, когда я обнаружила его на корме. Пеликан сидел на сундуке для парусины, обмотанный несколькими полосками ткани так, что не мог расправить крылья. Он уставился на меня круглыми желтыми глазами и предостерегающе щелкнул клювом.

Мистер Уиллоби вытягивал леску, на другом конце которой извивался маленький пурпурный кальмар. Отцепив добычу, он поднял ее, показывая пеликану, и сказал что-то по-китайски. Птица посматривала на него с подозрением, но не шевелилась. Неожиданно китаец схватил пеликана за верхнюю часть клюва, поднял ее и сунул кальмара в мешок.

Пеликан с удивленным видом проглотил подачку.

– Хао-ляо, – одобрительно проговорил Уиллоби, поглаживая птицу по голове.

Увидев мою заинтересованность, китаец жестом подозвал меня ближе. С опаской поглядывая на внушительный клюв, я подошла.

– Пинг Ан, – пояснил Уиллоби, указывая на пеликана. – Хороший птица.

При этих словах пеликан встопорщил хохолок из белых перьев, словно отреагировал на свое имя и понял похвалу. Я рассмеялась.

– Правда? И что вы собираетесь с ним делать?

– Я учить его охотиться для моя, – пояснил маленький китаец. – Ваша смотреть.

Я так и сделала. После того как пеликану скормили нескольких кальмаров и пару мелких рыбешек, мистер Уиллоби достал полоску ткани и плотно обмотал вокруг птичьей шеи.

– Его не мочь глотать рыба, – пояснил он, – не хотеть задохнуться.

Прикрепив к ошейнику тонкий, но прочный линь, китаец дал мне знак отступить и сорвал путы, удерживавшие крылья птицы.

Удивившись неожиданно обретенной свободе, пеликан прошелся взад-вперед по сундуку, раз или два пробно раскинул крылья и всполохом перьев взмыл в воздух.

На земле пеликан представляет собой неуклюжее, потешное создание, но стоит ему подняться в воздух, как он преображается. В своей первозданной мощи и грации кружащий над водами пеликан выделяется среди чаек и альбатросов, напоминая птеродактиля.

Пинг Ан воспарил, насколько позволяла привязь, попытался подняться выше, а потом, видимо смирившись, начал летать кругами. Мистер Уиллоби, щурясь на солнце, неотрывно следовал взглядом за полетом пеликана, словно за воздушным змеем. Все матросы, и на реях, и на палубе, побросали свои занятия, зачарованные этим зрелищем.

Внезапно пеликан сложил крылья и, как пущенная из арбалета стрела, почти без плеска ушел под воду, а когда с несколько удивленным видом вынырнул на поверхность, Уиллоби начал подтягивать его обратно. Оказавшись снова на палубе, пеликан поначалу не хотел делиться добычей, но в конце концов уступил и позволил китайцу выудить из его кожаного подклювного мешка жирного морского леща.

Любезно улыбнувшись таращившемуся с ошалевшим видом Пикару, мистер Уиллоби взял маленький нож и разрезал продольно еще живую рыбину. Прижимая одной жилистой рукой крылья, он расслабил ошейник и предложил пеликану трепыхавшуюся половинку леща, которую тот выхватил из его пальцев и проглотил.

– Для ему, – пояснил мистер Уиллоби, стряхивая кровь и чешуйки со штанины. – Для моя.

Он кивнул на вторую половину рыбы, оставшуюся на сундуке. Она уже не билась.

По прошествии недели пеликан сделался совершенно ручным и уже летал свободно, с ошейником, но без привязи, регулярно возвращаясь к хозяину, чтобы изрыгнуть к его ногам сверкающую кучку пойманной рыбы. Когда же Пинг Ан не был занят рыбной ловлей, он, к неудовольствию ма тросов, которым выпадало драить палубу внизу, пристраивался на салинге или таскался по палубе за мистером Уиллоби, потешно переваливаясь и наполовину расправив для равновесия восьмифутовые крылья.

Матросы, с одной стороны пребывавшие под впечатлением от рыболовных успехов, а с другой – опасавшиеся здоровенного, щелкающего клюва, держались подальше от мистера Уиллоби, который ежедневно, если позволяла погода, сидел под мачтой и под бдительным желтым оком своего нового друга наносил кисточкой на бумагу таинственные письмена.

Как-то раз, заметив мистера Уиллоби за работой, я понаблюдала за ним из укрытия за мачтой. Он присел, с видом глубокого удовлетворения созерцая исписанную страницу. Разумеется, понять, что это за символы, я не могла, но сама их форма и расположение производили приятное впечатление.

Затем китаец быстро огляделся по сторонам, желая удостовериться, что никто не приближается, подхватил кисточку и с величайшим старанием добавил в верхнем левом углу страницы последний символ. Мне без лишних объяснений было ясно, что это подпись.

С глубоким вздохом китаец поднял глаза и бросил взгляд куда-то вдаль. На его мечтательном лице было написано удовлетворение, и я знала: сейчас он видит не корабль и не волнующийся простор океана.

Наконец он снова вздохнул, покачал головой, словно в ответ на какие-то собственные мысли, взял бумагу и аккуратно сложил ее вдвое, потом еще раз, потом еще. Поднявшись на ноги, китаец подошел к ограждению и, вытянув руки, уронил сложенную бумагу в воду.

Однако до воды она так и не долетела: ветер подхватил ее, приподнял, понес, и белое пятнышко стало стремительно удаляться, напоминая издалека чаек и крачек, с криками следовавших за кораблем, собирая с воды объедки.

Но на это мистер Уиллоби смотреть не стал, отвернулся от борта и направился вниз. На его маленьком круглом личике застыла мечтательная улыбка.

Глава 45

История мистера Уиллоби

Как только мы прошли центр Атлантического круга, держа курс на юг, дни и вечера стали теплее, и свободные от вахты матросы стали собираться после ужина на полубаке, где пели песни, отплясывали под скрипку Броди Купера джигу или травили байки.

После того как, продвинувшись дальше на юг, мы покинули владения кракена[25] и морского змея, интерес к чудовищам спал и моряки принялись рассказывать о своих родных краях. А когда все рассказы были исчерпаны, наш юнга Мейтленд обратился к мистеру Уиллоби, который сидел, как обычно, у подножия мачты, прижимая к груди кружку.

– Как ты вообще попал сюда из Китая? – спросил Мейтленд. – Я и моряков-то китайских видел редко, хотя говорят, что в этом вашем Китае живет уйма народу. Может, там так хорошо живется, что мало кому охота бывать в других местах?

Маленький китаец поначалу отнекивался, но все же казался польщенным проявленным к нему интересом и, стоило проявить чуточку настойчивости, согласился поведать о том, как покинул родину. Он попросил Джейми быть его переводчиком, поскольку недостаточно хорошо владел английским. Джейми охотно согласился, присел рядом с мистером Уиллоби и склонил к нему голову, готовый слушать и переводить.

– Я был мандарином, – начал Уиллоби устами Джейми, – мастером словесности, обладающим даром сочинительства. Я носил шелковый халат с многоцветной вышивкой, а поверх него еще и верхний синий шелковый халат, служащий отличием ученого сословия. На груди и спине этого одеяния было вышито изображение фен-хуан, огненной птицы.

– Думаю, это что-то вроде феникса, – вставил Джейми и тут же вернул свое внимание терпеливо ожидавшему мистеру Уиллоби.

Тот продолжил:

– Родился я в Пекине, столице Сына Неба…

– Так они называют своего императора, – шепнул мне Фергюс. – Какая наглость равнять своего царя с Господом Иисусом!

На француза зашикали. Он ответил Максвеллу Гордону грубым жестом, однако замолчал и снова повернулся к маленькой, скорчившейся под мачтой фигурке.

– Во мне рано обнаружилась склонность к сочинительству. Поначалу я не слишком-то ладил с кисточкой и тушью, но со временем, с превеликим трудом, мне удалось научиться воплощать в письменах образы, танцевавшие, подобно журавлям, в моем сознании. После того как я преподнес образцы своего творчества придворному Сына Неба, мандарину Ву Сену, тот взял меня под свое покровительство, поселил у себя и создал мне все условия для совершенствования. Моя известность росла сообразно признанным заслугам, и к двадцати шести годам я получил право носить на шапке красный коралловый шар. Но затем повеял злой ветер, занесший в мой сад семена злосчастья. Возможно, меня постигло вражеское проклятие или я по высокомерию пропустил нужное жертвоприношение. Хотя, конечно же, я высоко чтил своих достойных предков, ежегодно посещал фамильную гробницу и возжигал жертвенные свечи в зале предков…

– Если его сочинения были столь же многословны, то не удивлюсь, что Сын Неба потерял терпение и приказал бросить его в реку, – пробормотал Фергюс.

– Но как бы то ни было, – продолжил мистер Уиллоби голосом Джейми, – мои стихи попали на глаза Ван Мей, второй жене императора, женщине весьма могущественной, родившей государю четверых сыновей. Естественно, что когда она попросила зачислить меня в штат ее придворных, эту просьбу незамедлительно удовлетворили.

– Ну и что здесь не так? – поинтересовался, подавшись вперед, Гордон. – По-моему, такой шанс выпадает раз в жизни.

Мистер Уиллоби явно понял вопрос, ибо, продолжая, кивнул в сторону Гордона:

– О, то была неоценимая честь: я должен был получить собственный дом в стенах дворцового комплекса, почетную стражу для сопровождения моего паланкина, тройной зонт, который следовало нести передо мной в знак моего сана, а возможно, даже павлинье перо на шапку. Имени же моему предстояло быть занесенным в Книгу заслуг золотыми письменами.

Маленький китаец умолк и почесал голову. Волосы на ее бритой части уже начали отрастать, делая гладкую макушку похожей на теннисный мячик.

– Однако существовало непреложное условие: все служители императорского двора становились евнухами.

У всех разом перехватило дыхание, а потом люди возбужденно загомонили. Из всех комментариев, какие мне удалось разобрать, выражения «Чертовы язычники!» и «Желтомордые ублюдки!» были самыми скромными.

– А что такое «евнух»? – с интересом спросила Марсали.

– Это тебя совершенно не должно волновать, chèrie, – ответил Фергюс, обнимая девушку за плечи. – Итак, ты бежал, mon ami? – спросил он китайца с явным сочувствием. – На твоем месте я поступил бы так же.

Его заявление было встречено многоголосым гомоном понимания, и мистера Уиллоби, похоже, приободрила эта дружная поддержка: он кивнул слушателям и возобновил рассказ.

– Отклонить дар императора означало для меня лишиться чести, но – о прискорбная слабость! – я пребывал во власти любви к женщине.

Эти слова были встречены сочувственными вздохами: многие моряки были по натуре романтиками, но мистер Уиллоби остановился, дернул Джейми за рукав и что-то ему сказал.

– О, я ошибся, – поправился Джейми. – Я сказал «женщина», но он имел в виду не конкретную женщину, а всех женщин вообще. Правильно? – спросил он у мистера Уиллоби.

Китаец удовлетворенно кивнул. Луна освещала воодушевленное лицо маленького мандарина.

– Да. Я много думал о женщинах, об их красоте и грации, цветущей, как лотос, плывущей, как молочай на ветру. О мириадах присущих только им звуков, иногда подобных щебету рисовки, иногда – нежным соловьиным трелям, но иногда и вороньему карканью, – добавил китаец с улыбкой, превратившей его глаза в щелочки и вызвавшей смех у слушателей, – но я любил их даже тогда. Все мои стихи были посвящены женщине. Иногда какой-то определенной госпоже, но чаще женщине как таковой. Абрикосовому вкусу ее грудей, теплому аромату ее сосков, когда она пробуждается поутру, нежности лобка, наполняющего вашу руку, как спелый сочный персик.

Фергюс, шокированный услышанным, закрыл руками уши Марсали, но остальные подобной стыдливости не выказали и внимали с интересом.

– Неудивительно, что этот малый считался у них хорошим поэтом, – одобрительно заметил Риберн. – Конечно, это все по-язычески, но мне нравится.

– Да уж, заслуживает красного помпона на шапке, это как пить дать, – согласился Мейтленд.

– Я уж подумываю, не стоит ли малость подучить китайский, – подал голос помощник шкипера, глядя на мистера Уиллоби с новым интересом. – А есть у него эти стихи?

Джейми помахал рукой, призывая слушателей к молчанию, – к тому моменту здесь собрались почти все свободные матросы.

– Я бежал в ночь фонарей, – продолжил китаец. – Это великий праздник, когда улицы заполняют огромные толпы, в которых ничего не стоит затеряться. С наступлением сумерек, когда, собственно, и начинаются торжества, я облачился в одежды странника.

– Это вроде паломничества, – пояснил от себя Джейми. – Они совершают путешествие к дальним гробницам предков, облачившись в белые одежды: у них это цвет траура.

– Я покинул свой дом и без затруднений пробрался сквозь толпу, неся в руках купленный мною анонимный, без указания моего имени и места жительства, фонарь. Караульные били в бамбуковые барабаны, многочисленные служители огромного дворцового комплекса – в гонги, а над дворцовыми крышами взлетали и вспыхивали великолепные фейерверки.

Воспоминания окрасили маленькое круглое лицо грустью.

– Это было наиболее подобающее прощание для поэта – бежать безымянным, под громовые звуки торжества и ликования. Минуя стражу у городских ворот, я в последний раз оглянулся на сияющие пурпуром и золотом дворцовые крыши, казавшиеся дивными цветами, распустившимися в волшебном и отныне запретном для меня саду.

Ночью И Тьен Чо проделал свой путь без происшествий, но днем едва не попался.

– Я совсем забыл про свои ногти, – пояснил он, вытягивая маленькую руку с короткими пальцами и обстриженными под корень ногтями. – Все мандарины в знак того, что им не приходится заниматься физическим трудом, носили длинные ногти, и мои были длиной с фалангу пальца.

В доме, где он на другой день остановился отдохнуть, его узнал слуга, тут же побежавший с доносом к начальнику стражи. И Тьен Чо бежал в последний момент и спасся от погони лишь благодаря тому, что бросился в сырой, заросший кустами ров и лежал там, пока преследователи не удалились.

– В этой канаве, разумеется, я обрезал свои ногти. – Мистер Уиллоби поднял мизинец правой руки. – Это было необходимо, ибо в них были вделаны золотые да-ци, от которых иначе было не избавиться.

Он украл с куста вывешенную для просушки одежду какого-то крестьянина, оставив взамен загнутые, расписанные золотыми иероглифами ногти, и медленно двинулся к побережью моря. Поначалу он расплачивался за еду теми немногими деньгами, что сумел унести с собой, но на сельской дороге ему повстречалась шайка разбойников, которые и забрали деньги, оставив ему жизнь.

– После этого, – честно признался Уиллоби, – я воровал еду, когда мог, и голодал, когда такой возможности не было. Наконец ветер удачи повернул в мою сторону, и я прибился к странствующим торговцам снадобьями, направлявшимся к побережью на лекарственную ярмарку. Они всю дорогу давали мне пищу и кров, я же за это расписывал иероглифами стяги, которые они поднимали над своими палатками, и сочинял надписи для ярлыков, восхваляющих их снадобья.

Добравшись до побережья, он отправился в порт, где попытался выдать себя за моряка и наняться на уходящий корабль, но потерпел неудачу. Его тонкие, изящные пальцы, привычные к кисточке и туши, не умели вязать узлы и крепить снасти. В порту стояло несколько иностранных судов, и он выбрал то, экипаж которого имел наиболее варварское обличье, а стало быть, прибыл из самых удаленных от Поднебесной краев. Мистер Уиллоби незаметно проскользнул мимо вахтенного у трапа и спрятался в трюме. Так китаец оказался на борту «Серафины», приписанной к Эдинбургу.

– Ты, значит, решил окончательно покинуть страну? – осведомился Фергюс. – Это отчаянное решение.

– Император иметь длинные руки, – ответил мистер Уиллоби по-английски, не дожидаясь перевода. – Моя стоять перед выбор: бежать или умирать.

Слушатели дружно вздохнули, устрашенные подобным проявлением беспощадной власти, и на миг на палубе воцарилась тишина, нарушаемая лишь скрипом снастей. Мистер Уиллоби взял свою кружку и допил грог. Потом он облизал губы и положил руку на предплечье Джейми.

– Странно, – задумчиво промолвил китаец устами Джейми, – но в моих стихах вторую жену более всего привлекала как раз моя чувственная любовь к женщинам. Однако, желая обладать мной и моими стихами, она готова была уничтожить то, чем восхищалась.

Мистер Уиллоби издал иронический смешок.

– Но на этом противоречия моей жизни не закончились, ибо, не желая поступиться мужским началом, я лишился всего остального: чести, средств к существованию, родины. Под последним словом я подразумеваю не просто поросшие благородной елью горные склоны в Монголии, где я проводил лето, или великие равнины юга и полноводные, изобилующие рыбой реки, но и себя самого. Мои родители обесчещены, могилы моих предков прозябают в небрежении, и никто не приносит жертв перед их образами. Вся гармония, вся красота – все потеряно! Я прибыл туда, где золотые слова моих стихов воспринимаются как кудахтанье кур, а сам я оказался ниже последнего нищего или балаганного шута, глотающего змей на потеху толпе и позволяющего любому прохожему вытащить змею у него из глотки за хвост, заплатив ничтожные гроши, дающие возможность прожить еще один ничтожный день.

Мистер Уиллоби обвел слушателей пылающим взглядом.

– Я прибыл в страну, где женщины грубые и волосатые, как медведицы, – страстно возгласил он, хотя Джейми сохранял ровный тон, произнося слова четко, но не вкладывая в них чувств. – Они понятия не имеют об изяществе, не знают церемоний, невоспитанны, невежественны, плохо пахнут и обросли волосами, как собаки! И они – они! – презирают меня! Называют желтым червяком, и даже последняя шлюха не желает ложиться со мной постель!

Тут мистер Уиллоби горько произнес по-английски:

– Ради любовь к женщинам я прибыть туда, где женщины не заслуживают любви!

На этом месте, увидев, как помрачнели моряки, Джейми прекратил переводить и, желая унять китайца, положил большую руку на обтянутое синим шелком плечо.

– Ну-ну, приятель, вполне понимаю. И не думаю, что среди присутствующих найдется мужчина, который поступил бы иначе, будь у него выбор. Правильно я говорю, парни? – спросил он, оглянувшись через плечо и многозначительно подняв брови.

Этого оказалось достаточно, чтобы все ворчливо согласились, но сочувствие, вызванное перечислением тягот, выпавших на долю мистера Уиллоби, сошло на нет из-за его оскорбительного заключения. Прозвучали резкие замечания в адрес распущенных, неблагодарных язычников, меня же и Марсали моряки осыпали множеством восхищенных комплиментов, после чего удалились на корму.

За ними ушли и Фергюс с Марсали. Правда, последний счел нужным задержаться и сообщить мистеру Уиллоби, что дальнейшие высказывания в том же духе относительно европейских женщин вынудят его, Фергюса, намотать его, Уиллоби, косу на шею да этой косой его и удавить.

Мистер Уиллоби оставил эти замечания и угрозы без внимания. Он стоял и смотрел прямо перед собой, его черные глаза блестели от воспоминаний и грога. Джейми тоже поднялся и протянул мне руку, помогая встать с бочки.

Когда мы с Джейми собрались уходить, китаец потянулся к своему паху. Без малейших призраков похотливости он взял свои яички в сложенную чашечкой руку, так что их округлость обрисовалась под тонким шелком, и стал медленно перекатывать в своей ладони, сосредоточенно созерцая сей процесс.

– Иногда, – произнес он, словно говорил с самим собой, – моя думать, что это того не стоить.

Глава 46

Встреча с «дельфином»

С некоторых пор мне казалось, что Марсали пытается набраться решимости для разговора со мной, и я полагала, что рано или поздно это случится: какие бы чувства она ко мне ни испытывала, других женщин на борту не было. Со своей стороны, я любезно ей улыбалась и говорила «доброе утро», но первый шаг должна была сделать она.

И наконец она сделала его, посреди Атлантического океана, спустя месяц после нашего отплытия из Шотландии.

Сидя в нашей каюте, я вносила в журнал запись о проведенной малозначительной ампутации – одному матросу пришлось удалить два расплющенных пальца, – когда в дверном проеме возникла Марсали, задиристо подняв голову.

– Мне нужно кое-что узнать, – решительно заявила она. – Вы мне не нравитесь, и, наверное, для вас это не секрет, но папа говорит, что вы вроде как ведунья, а мне кажется, что вы, даже если и шлюха, женщина честная, так что врать мне не станете.

Существовало множество способов достойно отреагировать на столь примечательное вступление, но я от них отказалась.

– Очень может быть, – сказала я, положив перо. – А что ты хочешь узнать?

Убедившись, что я не разозлилась, девушка проскользнула в каюту и села на табурет, единственное свободное место.

– Ну, это касается младенцев, – пояснила она. – Что с этим делать?

Я подняла брови.

– Тебе что, мать не рассказала, откуда берутся дети?

Она нетерпеливо фыркнула и презрительно усмехнулась, сдвинув светлые брови.

– Вот еще! Разумеется, я знаю, откуда берутся дети. Это любая дурочка знает. Женщина дает мужчине засадить ей между ног свою штуковину, и девять месяцев спустя – готово, младенчик. Но я-то хочу узнать, как сделать, чтобы этого не было.

– Понимаю, – произнесла я, глядя на нее с немалым интересом. – Значит, ты не хочешь ребенка? Даже состоя в законном браке? Странно! Считается, что большинству молодых женщин хочется иметь детей.

– Ну, – медленно проговорила она, теребя подол платья, – не то чтобы мне вовсе не хотелось. Может быть, когда-нибудь я и заведу ребеночка. Будет такой красавчик, черноволосый, как Фергюс. – На миг на ее лице появилось мечтательное выражение, но она тут же опять посуровела. – Однако сейчас я не могу.

– Почему?

Задумавшись, Марсали надула губки.

– Из-за Фергюса. Мы с ним до сих пор не ложились в постель. Только и удается, что целоваться здесь и там, прячась за переборками. Все из-за отца да его чертовых дурацких понятий.

– Аминь! – усмехнулась я.

– Что?

– Неважно, – отмахнулась я. – Какое это имеет отношение к нежеланию заводить детей?

– Я хочу, чтобы мне это нравилось, – призналась девушка. – Ну, когда мы с ним все-таки ляжем в постель.

Я прикусила изнутри нижнюю губу.

– Я… хм… понимаю, что это, конечно, может иметь отношение к Фергюсу, но решительно не возьму в толк, при чем здесь дети.

Марсали смотрела на меня настороженно. Не враждебно, скорее оценивающе.

– Фергюс хорошо к вам относится, – сказала она.

– Мне он тоже симпатичен, – осторожно ответила я, не понимая, к чему этот разговор. – Я ведь знала его давно, еще мальчишкой.

Неожиданно она заметно расслабилась, худенькие плечи слегка опустились.

– О, так вы знаете это? Я имею в виду, где он родился?

Неожиданно я поняла, что ее тревожило.

– Насчет борделя в Париже? Конечно знаю. Он и тебе рассказал?

Марсали кивнула.

– Да, уже давно. На прошлый Новый год.

Ну конечно, в пятнадцать лет кажется, что год – это огромный период времени.

– Это случилось, когда я призналась, что люблю его, – продолжила Марсали, не отрывая глаз от своей юбки. Ее щеки слегка порозовели. – Он ответил, что тоже меня любит, но что моя матушка ни за что не согласится на нашу свадьбу. «Почему? – удивилась я. – Что страшного в том, что ты француз? Не всем же быть шотландцами». И в руке его я тоже ничего особенного не видела: вон мистер Муррей ковыляет себе на деревянной ноге, а матушка относится к нему со всем уважением. Тут он и сказал, что это не самое дурное, да все и выложил. О Париже, о том, что родился в борделе и был карманником, пока не повстречал отца.

Она подняла глаза, в светло-голубой глубине которых светилось удивление.

– Мне кажется, он думал, что меня это испугает. Порывался уйти, говорил, что не должен больше меня видеть. Ну да ладно. – Марсали повела плечами, отбрасывая светлые волосы. – С этим я разобралась быстро.

Она взглянула прямо на меня.

– Я бы вообще не стала об этом упоминать, если бы вы уже не знали. Но раз так вышло… да, признаюсь, что меня беспокоит вовсе не Фергюс. Он-то уверяет, будто знает, что да как, и мне самой понравится, не с первого раза, так со второго. Но вот матушка моя говорила совсем другое.

– Что именно она тебе говорила? – заинтересовалась я.

Марсали слегка нахмурилась.

– Ну, – медленно проговорила девушка, – в сущности, не так много она и сказала. Правда, когда узнала от меня про Фергюса, пригрозила, что он будет вытворять со мной ужасные вещи, потому что жил среди шлюх и мать его… мать его тоже была шлюхой.

Щеки Марсали порозовели, глаза уставились в пол, а пальцы вцепились в подол юбки. Проникавший в окно морской бриз мягко шевелил ее светлые волосы.

– Когда у меня впервые отошли крови, мама сказала мне, что это часть проклятия Евы, с которым ничего не поделаешь и надо просто смириться. Я спросила, что это за проклятие, и она прочла мне из Библии все, что святой Павел говорил о женщинах как о порочных, грязных, греховных существах, на которых лежит проклятие их праматери Евы, из-за чего они обречены вынашивать и рожать детей в муках.

– Никогда особо не задумывалась о святом Павле, – заметила я, и Марсали изумленно вскинула глаза.

– Но ведь о нем написано в Библии!

– Как и о многом другом, – отрезала я. – Ты слышала историю о Гедеоне и его дочери? Или о малом, который отдал свою жену на растерзание толпе разбойников, чтобы они не добрались до него? Тоже был божий человек, как и Павел. Но продолжай.

Она какое-то время изумленно взирала на меня, потом неуверенно продолжила:

– Матушка говорила, что, раз такое случилось, можно считать, что я уже подросла, скоро буду годиться в невесты и, того и гляди, выйду замуж. А потому мне следует знать, что долг женщины состоит в выполнении всех желаний мужа независимо от того, нравится ей это или нет. И выглядела она при этих словах очень печальной… Я тогда подумала: в чем бы ни заключался женский долг, он должен быть ужасен, недаром святой Павел говорил о вынашивании и рождении детей в муках…

Марсали умолкла и вздохнула. Я сидела тихо, дожидаясь продолжения. Оно последовало, но сбивчивое, словно ей было непросто подобрать нужные слова.

– Я не помню своего настоящего отца: англичане забрали его, когда мне было всего три года. Но вот когда матушка вышла замуж за Джейми, я уже была достаточно большой, чтобы обратить внимание на то, какие между ними отношения.

Девушка шлепнула себя по губам: ей было непривычно называть Джейми по имени.

– Оте… то есть Джейми, он добрый человек, во всяком случае, всегда был таким со мной и Джоан. Но я примечала: стоило отцу обнять матушку за талию и попытаться привлечь к себе, как она отстранялась.

Девушка пожевала губу.

– Видно было, что она боится; она не хотела, чтобы он к ней даже притрагивался. Но я ни разу не видела, чтобы он сделал ей что-то плохое, как-то напугал ее при нас, и думала, что это имеет отношение к происходящему между ними наедине, в постели. Мне и Джоан было интересно узнать, что же там за страсти такие, ведь у матушки никогда не было синяков ни на руках, ни на лице. Не то что у Магдален Уоллес, которую муж лупасил каждый базарный день, напившись пьян. Но нет, папа матушку не бил.

Марсали облизала высушенные жарким соленым воздухом губы, и я подвинула к ней кувшин с водой. Она кивнула в знак благодарности и налила себе полную чашку.

– Мне кажется, – продолжила она, глядя на воду, – все дело в том, что у матушки были дети, то есть мы, и, наверное, это было ужасно и она боялась, что они заведутся снова и будет так же ужасно. Поэтому она и не хотела ложиться в постель с отц… с Джейми, из-за этого страха.

Она сделала глоток, поставила чашку и вызывающе посмотрела на меня.

– Я видела вас с отцом, – сказала Марсали. – За миг до того, как он меня заметил. Мне показалось, вам нравилось, что он делал с вами в постели.

У меня отвисла челюсть.

– Ну да, – слабо проговорила я. – Нравилось.

Марсали удовлетворенно хмыкнула.

– Вам нравится и когда он прикасается к вам, я видела. Однако детей у вас не было. А я слышала, что существуют способы не заводить их. Правда, их, похоже, никто не знает, но уж вы-то женщина сведущая, вам сам бог велел.

Она склонила головку набок, внимательно глядя на меня.

– Вообще-то я бы хотела иметь ребенка, – пояснила она, – но Фергюс для меня важнее. Поэтому ребенка пока не будет, если вы научите меня, как беречься.

Я убрала волосы за уши, размышляя, с чего начать.

– Прежде всего, – сказала я с глубоким вздохом, – дети у меня были.

При этих словах глаза девушки стали круглыми.

– Правда? А отец… Джейми знает?

– Естественно, – раздраженно ответила я. – Это же его дети.

– Никогда не слышала, чтобы папа упоминал о каких-либо детях.

Ее светлые глаза подозрительно прищурились.

– Видимо, он решил, что это не твое дело, – язвительно сказала я. – И был прав.

Марсали по-прежнему смотрела на меня с подозрением, и я сдалась.

– Первая девочка умерла. Во Франции. Там она и похоронена. Моя… наша вторая дочка родилась после Куллодена, она уже взрослая.

– Выходит, он ни разу ее не видел? Она так и выросла? – медленно произнесла Марсали, нахмурившись.

Я лишь покачала головой, на миг лишившись способности говорить: казалось, что-то застряло у меня в горле, так что я даже потянулась за водой. Марсали, слегка отклонившись в сторону, противоположную той, куда качнулся корабль, пододвинула кувшин ко мне.

– Это очень печально, – тихо сказала она, скорее самой себе, и снова подняла на меня глаза, сосредоточенно морща лоб и силясь подобрать верные слова. – Итак, у вас были дети, но это ничего для вас не изменило? Ммфм… Но это было давно, и, потом, у вас ведь был другой мужчина, пока вы жили во Франции?

Она вытянула нижнюю губу, прикрыв ею верхнюю, и это сделало девушку похожей на маленького упрямого бульдога.

– Это, – твердо заявила я, – определенно не твое дело. Что же до того, меняют ли что-то для женщин роды, то да, бывает, хотя не всегда и не для всех. И в любом случае у женщины могут быть свои соображения насчет того, когда стоит заводить ребенка, а когда нет.

– Значит, существуют способы?

– Способов полно, только, увы, вот в большинстве своем они ненадежны, – ответила я, с сожалением вспоминая о пилюлях для контрацепции.

Однако мне достаточно хорошо запомнились и наставления опытных повитух из «Обители ангелов» в Париже, где я работала двадцать лет назад.

– Дай-ка мне небольшую коробку, вон оттуда, из шкафчика, – попросила я, указывая на дверцы над ее головой. – Ага, вот эту. Так вот, некоторые французские повитухи используют отвар гвоздичного перца и валерианы, – продолжила я, копаясь в коробке. – Но это довольно опасно и, думаю, не вполне надежно.

– Вы по ней скучаете? – неожиданно спросила Марсали и в ответ на мой непонимающий взгляд пояснила: – По вашей дочери?

Лицо ее стало каким-то отстраненным, и мне показалось, что этот вопрос имел отношение скорее к Лаогере, чем ко мне.

– Да, – просто ответила я. – Но она выросла, у нее своя собственная жизнь.

В горле у меня снова встал ком, и мне пришлось склониться над коробкой, чтобы спрятать лицо. Шансы на то, что Лаогера когда-нибудь снова увидит Марсали, были примерно таковы, как и мои – увидеть Брианну. Думать об этом мне совсем не хотелось.

– Смотри, – сказала я, доставая большой кусок очищенной губки.

Я вынула один из вложенных в пазы крышки хирургических ножей и аккуратно отрезала несколько маленьких кусочков, каждый примерно в три дюйма в длину и ширину. Снова порывшись в коробке, я нашла маленький флакончик масла из пижмы и под зачарованным взглядом Марсали пропитала им один квадратик.

– Вот, это чтобы ты знала, сколько масла нужно использовать. Если нет масла, можешь пропитать губку уксусом, в крайнем случае сойдет даже вино. Кусочек губки помещаешь в себя перед тем, как лечь с мужчиной в постель. Не забудь сделать это даже в первый раз. Чтобы забеременеть, хватит и одного раза.

Марсали кивнула и осторожно коснулась губки указательным пальцем.

– Да? И что потом? Я должна вытащить это обратно или…

Истошный вопль сверху, сопряженный с внезапным креном «Артемиды», как будто она вдруг свернула свои паруса, прервал нашу беседу. Наверху что-то случилось.

– Потом расскажу, – пообещала я, сунула ей бутылку с губкой и поспешила в проход.

Джейми, стоя на корме рядом с капитаном, наблюдал за тем, как сзади к нам приближалось большое, раза в три больше «Артемиды», трехмачтовое судно с целым лесом снастей и парусов. Черные фигурки матросов сновали по оснастке, как блохи по простыне. За кораблем тянулся белый дымок, след недавнего выстрела.

– Они что, в нас стреляют? – удивилась я.

– Нет, – мрачно ответил Джейми. – Пока это только предупредительный выстрел. Они хотят произвести досмотр.

– А могут?

Этот мой вопрос адресовался капитану Рейнсу, выглядевшему еще более мрачно, чем обычно: опущенные уголки его рта утонули в бороде.

– Могут, – ответил он. – При постоянном ветре, как сейчас, в открытом море нам от них не уйти.

– А что это вообще за корабль?

Над мачтой реял флаг, но на таком расстоянии, да еще когда приходилось смотреть против солнца, он казался черным.

– Военный корабль британского флота, – ответил Джейми, невыразительно глядя на меня. – Семьдесят четыре пушки. Сдается мне, тебе лучше спуститься вниз.

Это была скверная новость. Хотя Британия больше не находилась в состоянии войны с Францией, отношения между двумя странами никак нельзя было назвать сердечными. «Артемида» была вооружена, но ее четыре двенадцатифунтовые пушки предназначались для защиты от легких суденышек пиратов и, разумеется, не позволяли дать отпор военному кораблю.

– Что им от нас надо? – спросил Джейми капитана.

Рейнс покачал головой, его пухлое лицо потемнело.

– Скорее всего, принудительная вербовка, – буркнул он. – У них не хватает матросов. Взгляните на их такелаж, на бак… – Капитан неодобрительно махнул рукой в сторону военного корабля. – Они могут призвать всех наших матросов, которые выглядят британскими подданными, – это половина команды. И вас, мистер Фрэзер, тоже, если вы не захотите выдать себя за француза.

– Проклятье! – тихо выругался Джейми, взглянул на меня и нахмурился. – Я разве не сказал, чтобы ты отправлялась вниз?

– Сказал, – ответила я, но вместо того, чтобы уйти, придвинулась к нему, не сводя глаз с военного корабля.

Офицер в расшитом золотом мундире и шляпе с галуном спускался с его борта в корабельную шлюпку.

– Если британских матросов призовут, – спросила я капитана Рейнса, – что с ними будет?

– Им придется служить на борту «Дельфина», – он кивнул в сторону военного корабля с носовым украшением в виде головы губастого морского животного, – в качестве моряков военного флота. По прибытии в порт их могут отпустить, а могут и не отпустить.

– Что? Ты хочешь сказать, что они имеют право просто захватывать первых попавшихся людей и заставлять их служить матросами, сколько им вздумается?

При одной мысли о том, что Джейми может вот так, неожиданно, исчезнуть, меня пробрал ужас.

– Имеют, – подтвердил капитан. – И если они это сделают, нам придется добираться до Ямайки с половиной команды.

Он повернулся и отправился встречать шлюпку.

Джейми сжал мой локоть.

– Иннеса и Фергюса никто не заберет, – сказал он. – Они помогут тебе в поисках Айена. Если нас заберут, – (это «нас» больно укололо меня), – отправляйся на плантацию Джареда у Сахарного залива и начинай поиски оттуда.

Джейми посмотрел на меня сверху вниз и улыбнулся.

– Там мы с тобой и встретимся, – добавил он, сжимая мой локоть. – Трудно сказать, как скоро, но я непременно туда прибуду.

– Но ты можешь выдать себя за француза! – попыталась протестовать я. – Никто тебя не уличит.

Он смерил меня долгим взглядом и покачал головой.

– Нет. Неужели ты думаешь, что я позволю им забрать моих людей, а сам спрячусь, прикрывшись французским именем?

– Но…

Я хотела сказать, что шотландские контрабандисты вовсе не «его люди» и ему совсем не обязательно идти ради них на такие жертвы, но не стала, поняв, что возражения бесполезны. Шотландцы не были его родичами или арендаторами, среди них мог оказаться предатель, но это он, Джейми, завел их сюда, а значит, он в ответе за них, что бы ни случилось.

– Не бери в голову, англичаночка, – тихо сказал он. – Со мной все будет в порядке. Но на данный момент нам лучше называться супругами Малькольм.

Он похлопал меня по руке и двинулся вперед, готовый встретить любую судьбу. Я поплелась за ним. Когда лебедка подтянула визитера, брови капитана Рейнса полезли на лоб.

– Господи помилуй, что это? – пробормотал он, увидев появившуюся над бортом «Артемиды» голову.

То был молодой человек лет двадцати пяти, его осунувшееся лицо и понурые плечи свидетельствовали о крайней усталости. Мундир был ему велик, рубаха под ним – грязна; ступив на палубу «Артемиды», он пошатнулся.

– Вы капитан этого корабля? – Глаза молодого англичанина покраснели от усталости, однако это не помешало ему мигом вычленить капитана Рейнса из толпы угрюмых матросов. – Я Томас Леонард, исполняющий обязанности капитана корабля «Дельфин», флота его величества. Ради бога, – прохрипел он, – у вас на борту есть хирург?

Внизу, за стаканом портвейна, капитан Леонард объяснил, что четыре недели назад на «Дельфине» разразилась эпидемия – какое-то моровое поветрие.

– Половина команды слегла, – сказал он, вытирая с подбородка малиновую каплю. – Тридцать человек мы уже потеряли, и есть основания опасаться, что потеряем гораздо больше.

– Капитана вы тоже лишились? – спросил Рейнс.

Леонард покраснел.

– Наш… наш капитан и оба его старших помощника умерли на прошлой неделе, а также хирург и помощник хирурга. Я был третьим помощником и принял командование на себя.

Это объясняло и необычную молодость командира, и его нервное состояние: в один миг превратиться из младшего офицера в командира военного корабля с экипажем в шестьсот человек и эпидемией на борту – такое испытание повергнет в дрожь кого угодно!

– Если бы у вас нашелся кто-нибудь обладающий медицинскими познаниями…

Его взгляд с надеждой перебегал с капитана Рейнса к слегка хмурившемуся Джейми.

– Хирург на «Артемиде» я, капитан Леонард, – прозвучал из дверного проема мой голос. – Опишите симптомы болезни.

– Вы?

Голова молодого капитана дернулась в мою сторону, челюсть отвисла, открыв взгляду язык с белесым налетом и зубы в пятнах от табачной жвачки.

– Моя жена – редкостная целительница, капитан, – мягко пояснил Джейми. – Если вы нуждаетесь в помощи, я рекомендовал бы вам рассказать ей о том, что у вас происходит, выслушать ее рекомендации и неукоснительно им следовать.

Леонард моргнул, сделал глубокий вздох и кивнул.

– Хорошо. Так вот, кажется, все начинается со спазмов в животе, сопровождающихся поносом и рвотой. Заболевшие жалуются на сильную головную боль, их бросает в жар. Они…

– Есть ли у больных сыпь на животе? – спросила я, и он энергично закивал.

– Есть. А у некоторых еще и кровотечение из заднего прохода. О, прошу прощения, мэм! – Молодой человек покраснел. – Мне не следовало в присутствии дамы…

– Кажется, я знаю, что это может быть, – прервала я его извинения.

Во мне нарастало знакомое воодушевление врача, ставящего правильный диагноз и знающего, как бороться с недугом. «Труба зовет!» – подумала я с кривой усмешкой.

– Конечно, для полной уверенности мне лучше бы осмотреть больных, но…

– Моя жена будет рада помочь вам советом, капитан, – встрял Джейми. – Но, боюсь, подняться к вам на борт она не может.

– Вы уверены? – Глаза капитана Леонарда были полны отчаяния. – Если бы миссис Малькольм хотя бы взглянула на мою команду…

– Нет! – произнес Джейми в тот же самый миг, когда я сказала:

– Да, конечно.

Джейми встал и со словами: «Прошу прощения, капитан Леонард» – вытащил меня из каюты в проход, ведущий к кормовому трюму.

– Ты с ума сошла? – прошипел он, схватив меня за руку. – Это надо додуматься – отправиться на чумной корабль! Рискнуть жизнями – своей, команды, юного Айена – из-за какой-то шайки чертовых англичан!

– Это не чума, – возразила я, пытаясь высвободить руку. – Никакой опасности для меня нет. Да отпусти ты меня, чертов шотландец!

Отпустить он, правда, отпустил, но по-прежнему загораживал трап, сверкая глазами.

– Послушай меня, – терпеливо сказала я. – Это не чума. Судя по описанию болезни, у них там эпидемия брюшного тифа. А тифом я заразиться не могу, я же рассказывала тебе про вакцинацию.

По его лицу пробежала тень сомнения. Несмотря на все мои объяснения, микробы и вакцины казались ему чем-то относящимся к области черной магии.

– Да? – скептически пробормотал он. – Может, оно и так, но…

– Послушай! – с нажимом повторила я. – Я врач. Они больны, и я могу что-то для них сделать… и… и обязана сделать!

Определенное воздействие этот образец красноречия произвел. Джейми приподнял бровь, как бы предлагая мне продолжить.

Я глубоко вздохнула. Как могла я объяснить это – необходимость, внутреннюю потребность исцелять? Фрэнк, хоть и на свой манер, понимал. Значит, должен существовать способ донести это и до Джейми.

– Я дала клятву. Когда стала врачом…

Брови его полезли на лоб.

– Клятву? – повторил он за мной. – Что за клятву?

До сих пор мне довелось произнести клятву Гиппократа вслух только один раз, однако ее текст, заключенный в рамочку, висел в моем кабинете. Это был подарок Фрэнка в честь окончания медицинской школы.

Я сглотнула ком в горле, закрыла глаза и заговорила, словно перед моим внутренним взором развернули свиток:

– «Клянусь Аполлоном-врачом, Асклепием, Гигиеей и Панакеей и всеми богами и богинями, беря их в свидетели, исполнять честно, соответственно моим силам и моему разумению, следующую присягу и письменное обязательство… Я направляю режим больных к их выгоде сообразно с моими силами и моим разумением, воздерживаясь от причинения всякого вреда и несправедливости. Я не дам никому просимого у меня смертельного средства и не покажу пути для подобного замысла… Чисто и непорочно буду я проводить свою жизнь и свое искусство… В какой бы дом я ни вошел, я войду туда для пользы больного, будучи далек от всякого намеренного, неправедного и пагубного, особенно от любовных дел с женщинами и мужчинами, свободными и рабами. Что бы при лечении – а также и без лечения – я ни увидел или ни услышал касательно жизни людской из того, что не следует когда-либо разглашать, я умолчу о том, считая подобные вещи тайной. Мне, нерушимо выполняющему клятву, да будет дано счастье в жизни и в искусстве и слава у всех людей на вечные времена, преступающему же и дающему ложную клятву да будет обратное этому».

Я открыла глаза и увидела, что Джейми внимательно меня разглядывает.

– Э… часть этого только дань традиции, – пробормотала я.

Уголок его рта слегка дернулся.

– Понятно, да, начало звучит малость по-язычески, но мне понравилось место, где ты обязуешься никого не совращать.

– Так и думала, что тебе понравится, – буркнула я. – Со мной добродетели капитана Леонарда ничто не грозит.

Он слегка фыркнул и запустил пальцы в волосы.

– Значит, у вас, у врачей, так принято? Вы считаете себя обязанными помогать каждому, кто к вам обратится, даже врагу?

– Да, если он болен или ранен, – ответила я, ища понимания в его глазах.

– Ну ладно, – неохотно согласился он. – Мне самому случалось порой давать клятвы, и я держал слово, хотя это всегда было нелегко.

Джейми дотронулся до моей правой руки, и его пальцы замерли на серебряном колечке.

– Одни обеты, однако, перевешивают другие, – произнес он, глядя мне в лицо.

Солнце, падая из люка над головой, высвечивало рукав его рубашки, золотило кожу руки и вспыхивало на серебре моего обручального кольца.

– Да, – тихо сказала я. – Ты знаешь, так оно и есть. – Я положила другую руку ему на грудь, и золотое кольцо блеснуло, поймав луч солнца. – Но когда держишь одну клятву, иногда неминуемо нарушаешь другую…

Джейми вздохнул и нежно поцеловал меня.

– Ну ладно. Не становиться же тебе клятвопреступницей. – Он выпрямился и с сомнением добавил: – А эта твоя… вакцинация и вправду работает?

– Еще как работает, – заверила я его.

– Может, мне все-таки стоит пойти с тобой?

– Тебе нельзя: ты ведь не был привит, а брюшной тиф – ужасно заразная штука.

– Ты сделала вывод о тифе только на основании слов капитана Леонарда, – заметил он, – и пока не можешь быть в этом уверена.

– Не могу, – признала я. – Но есть только один способ удостовериться.

На борт «Дельфина» меня подняли в подвесной боцманской люльке, жутко раскачивавшейся в воздухе над пенящимся морем. После неуклюжего приземления ощутив под ногами твердь, я подивилась тому, как прочна и солидна палуба военного корабля по сравнению с хлипким дощатым настилом «Артемиды», оставшимся далеко внизу. Я взирала на наше суденышко, как с Гибралтарской скалы.

Пока я переходила с корабля на корабль, ветер растрепал мои волосы. Я собрала их наверх и заколола как смогла, после чего потянулась за медицинским саквояжем, который дала подержать гардемарину.

– Лучше всего сразу покажите мне больных, – велела я.

Ветер был свежим, и я подумала, что обеим командам будет не так-то просто удерживать корабли борт к борту.

Под палубой было сумрачно, маленькие масляные лампы, мягко покачивавшиеся вместе с корпусом корабля, давали мало света, и ряды подвесных коек с лежащими на них людьми прятались в глубоких, лишь кое-где разрежавшихся тенях. Все это напоминало лежбище китов или еще каких-то морских животных, сбившихся в тесную стаю и покачивающихся на волнах.

Внизу стояла ужасающая вонь. Воздух поступал сюда с палубы через узкие вентиляционные отверстия, чего было явно недостаточно.

К смраду немытых матросских тел примешивалось отвратительное зловоние рвоты и кровавого поноса. Жидкие фекалии то здесь, то там пятнали палубу под гамаками, ибо некоторые больные были слишком слабы, чтобы дотянуться до какого-нибудь из немногих имеющихся в наличии горшков. Пока я осторожно продвигалась вперед, мои подошвы прилипали к полу и отрывались с противным, чмокающим звуком.

– Мне нужно больше свету! – бросила я приставленному ко мне в качестве сопровождающего унылому, перепуганному гардемарину.

Он прикрывал лицо шарфом с самым несчастным видом, однако повиновался – подняв фонарь, продвинулся ко мне, насколько мог среди гамаков.

Лежавший человек застонал и отвернулся, словно свет причинял ему боль. Он раскраснелся от жара, кожа на ощупь была горячей. Я задрала ему рубашку и осмотрела живот, раздутый и твердый. Когда я попыталась осторожно пальпировать, больной изогнулся, как червь, издавая жалобные стоны.

– Все в порядке, – успокаивающе сказала я. – Вам помогут, скоро вы почувствуете себя лучше. Только позвольте заглянуть вам в глаза. Да, вот так.

Я оттянула веко: зрачок на свету сузился, веки покраснели.

– Боже, уберите свет! – выкрикнул больной, отдергивая голову. – У меня от него голова раскалывается!

Итак, лихорадка, рвота, брюшные спазмы, головная боль.

– Знобит? – спросила я, махнув рукой гардемарину, чтобы убрал фонарь.

Ответом послужил утвердительный стон.

Даже в полутьме я видела, что многие люди на подвесных койках завернуты в одеяла, хотя здесь, внизу, было душно и жарко.

Если бы не головная боль, можно было бы подумать, что это обычный гастроэнтерит, но эта хворь не поражает столько людей сразу. Сомнений нет, это не отравление, а какая-то цепкая зараза. Не малярия, пришедшая в Европу с Карибских островов. Скорее всего, брюшной тиф, носителем которого является обыкновенная вошь. Эта болезнь стремительно распространяется при скоплении большого количества людей в тесном пространстве, что как раз и имело место. Да и симптомы на первый взгляд были схожими. С одним лишь отличием.

Первый осмотренный мною моряк не имел характерной сыпи на животе, второй тоже, но у третьего этот симптом обнаружился, так же как и розовые, в форме розеток пятна на липкой белой коже. Я крепко надавила на одно такое пятнышко, и оно исчезло, появившись снова, как только кровь прилила к коже. С трудом протиснувшись между гамаками, я вернулась к трапу, где меня дожидался капитан Леонард.

– Это брюшной тиф, – заявила я со всей уверенностью, какая только была возможна без микроскопа и анализа бактериального посева.

– О! – Судя по выражению осунувшегося лица, капитан был полон дурных предчувствий. – И как по-вашему, миссис Малькольм, можно с этим что-нибудь сделать?

– Да, можно, но это будет непросто. Больных необходимо вынести наверх, вымыть и уложить там, где они смогут дышать чистым воздухом. Кроме того – это уже вопрос выхаживания, – им необходимо жидкое питание. Очень много воды – кипяченой, это очень важно! – и обтирания, чтобы остановить лихорадку. Однако главное – воспрепятствовать дальнейшему распространению заразы. Тут потребуется кое-что сделать…

– Так сделайте, – прервал он меня. – Я прикажу выделить столько трудоспособных людей, сколько возможно, чтобы они выполняли все ваши распоряжения.

– Хорошо, – пробормотала я, неуверенно озираясь по сторонам. – Я начну и объясню вашим людям, что надо делать, но работа предстоит большая. А капитан Рейнс и мой муж торопятся.

– Миссис Малькольм, – с воодушевлением произнес капитан. – Я буду весьма признателен за любую помощь, какую вы сможете оказать. Нам необходимо как можно скорее попасть на Ямайку, но если поветрие охватит и оставшуюся часть команды, мы можем вообще туда не добраться.

Говорил он весьма серьезно, и я вдруг ощутила жалость к нему.

– Хорошо, – вздохнула я. – Для начала выделите мне дюжину матросов.

Взобравшись на шканцы, я подошла к борту и помахала Джейми, который стоял у руля «Артемиды», глядя наверх. Несмотря на расстояние, я хорошо видела его лицо: оно было встревоженным, но при виде меня на нем появилась широкая улыбка.

– Ты спускаешься? – крикнул он, сложив рупором ладони.

– Пока еще нет! – крикнула я в ответ. – Мне нужно два часа!

Показав два пальца для наглядности, я отступила от борта и увидела, как растаяла его улыбка.

Убедившись, что больных вынесли на корму, сняли грязную одежду и принялись мыть их морской водой, я отправилась на камбуз, чтобы проинструктировать кока и его помощников насчет гигиенических предосторожностей, и вдруг ощутила движение под ногами.

Кок, с которым я разговаривала, стремительно выбросил руку и закрыл на задвижку буфет позади себя. С той же привычной ловкостью он подхватил кастрюлю, свалившуюся с полки, сунул нанизанный на вертел окорок в нижний ящик и, развернувшись, накрыл крышкой кипятившийся над кухонным очагом котел.

Я воззрилась на него в удивлении. Мерфи проделывал у себя на камбузе такие же чудные пляски, но лишь перед тем, как «Артемида» должна была резко тронуться с места или изменить курс.

– Что… – начала было я и, не закончив вопроса, со всех ног кинулась на шканцы.

Огромная масса «Дельфина» пребывала в движении: паруса поймали ветер и под ногами ощущалась дрожь, пронизывавшая весь корпус до киля.

Выскочив на палубу, я увидела, что паруса «Дельфина» подняты и наполнены ветром. Он уходил, оставляя «Артемиду» позади. Капитан Леонард стоял рядом с рулевым, отдавая команды работавшим со снастями матросам.

– Что вы делаете? – закричала я. – Вы, чертов сопляк, что здесь происходит?

Капитан явно пребывал в смущении, но, посмотрев на меня, упрямо выставил челюсть.

– Мы должны сделать все возможное, чтобы в кратчайшие сроки прибыть на Ямайку. Я весьма сожалею, но…

– Никаких «но»! – яростно возразила я. – Остановитесь! Бросьте ваш чертов якорь! Вы не можете увезти меня с собой!

– Я сожалею, – повторил он угрюмо, – но это необходимо. Мы настоятельно нуждаемся в ваших услугах, миссис Малькольм. И не волнуйтесь вы так, – добавил капитан, стараясь говорить доверительно. Он даже потянулся, чтобы коснуться моего плеча, но не решился и уронил руку. – Я обещал вашему мужу, что флот обеспечит ваше пребывание на Ямайке до прибытия туда «Артемиды».

Увидев выражение моего лица, он отпрянул из опасения, что я могу ударить его, и на то были основания.

– Что значит «обещал моему мужу»? – процедила я сквозь зубы. – Уж не хотите ли вы сказать, что Дж… мистер Малькольм согласился на это похищение?

– Э… нет. – Похоже, капитану эти вопросы не нравились. Он достал из кармана грязный носовой платок и вытер лоб и затылок. – Боюсь, он был непреклонен.

– Непреклонен, да? Ну а как насчет меня? – Я топнула ногой по палубе, целя ему по пальцам, но он сумел отскочить. – Если вы, чертов похититель, полагаете, будто после этого можете рассчитывать на мою помощь, то подумайте как следует!

Капитан убрал свой носовой платок и вскинул подбородок.

– Миссис Малькольм, вы заставляете меня повторить то, что я уже говорил вашему мужу. «Артемида» шла под французским флагом и с французскими судовыми документами, но бо́льшую часть команды составляли англичане или шотландцы, которых я в сложившихся обстоятельствах имел право призвать на службу: люди мне, как вы понимаете, нужны позарез. Я согласился не трогать никого из них в обмен на ваши медицинские познания.

– Ага, то есть решили вместо них призвать меня. Замечательно. И мой муж согласился на эту… сделку?

– Нет, не согласился, – сухо ответил молодой человек. – Однако капитан «Артемиды» признал весомость моих аргументов.

Он моргнул. Глаза у него опухли и покраснели от недосыпания, капитанский мундир был слишком велик и болтался на худощавом теле, как на пугале, но тем не менее ему как-то удавалось сохранять в своем облике достоинство.

– Мне следует принести извинения за свое поведение, которое, конечно, может показаться неджентльменским, – сказал юный командир, – но постарайтесь понять, миссис Малькольм, мною двигало отчаяние. Вы были нашим единственным шансом. И я был обязан его использовать.

Я открыла рот, чтобы сказать что-то нелицеприятное, но передумала. Несмотря на свой гнев и беспокойство насчет того, что скажет Джейми, когда я увижусь с ним снова, я не могла не отнестись к молодому капитану с сочувствием и пониманием. Что ни говори, а без помощи он и вправду рисковал остаться без большей части своей команды. Да и с моей помощью без потерь, скорее всего, не обойтись. Но об этой перспективе мне не хотелось думать.

– Ладно, – процедила я сквозь зубы, глядя на быстро уменьшающиеся паруса «Артемиды». Не будучи подвержена морской болезни, я вдруг ощутила противную пустоту в желудке при виде остающегося позади корабля, а с ним и Джейми. – Выбора у меня все равно нет, так что будьте добры выделить сколько сможете людей для наведения чистоты под палубами. И вот еще: надо полагать, у вас на борту имеется алкоголь?

Мой вопрос его удивил.

– Алкоголь? Ну конечно, есть ром для матросского грога и, думаю, некоторое количество вина для кают-компании. А в чем дело?

– А в том, что я должна выяснить, на что могу рассчитывать, – ответила я, пытаясь отодвинуть в сторону собственные эмоции и в первую очередь разобраться со сложившейся ситуацией. – Мне нужно потолковать с вашим экономом.

Леонард направился к сходному трапу, но, видимо сообразив, что при спуске мои нижние юбки окажутся на виду, покраснел и неловким жестом предложил мне спускаться первой. Закусив губу то ли от смеха, то ли от злости, я полезла в люк. И уже спустилась по трапу, когда сверху донеслись голоса:

– Нет, кому говорят! Капитан занят. Что бы там у тебя ни было, приходи позже.

– Пустите меня. Потом будет поздно.

Затем послышался голос Леонарда.

– Эй, Стивенс, что там такое? В чем дело?

– Ничего особенного, сэр, – снова прозвучал первый голос, но на сей раз почтительно. – Просто матрос Томпкинс уверяет, будто знает что-то важное про того малого с корабля. Ну, того верзилу с рыжими волосами. Он говорит…

– У меня нет времени, – отрезал капитан. – Изложи свое дело помощнику, а я потом решу, заслуживает ли оно внимания.

К тому времени, когда разговор закончился, я снова поднялась до середины трапа и прекрасно все слышала. И уж конечно, моего внимания это дело заслуживало.

Проем люка затемнился: капитан Леонард спускался по трапу. Молодой человек бросил на меня настороженный взгляд, но я, сохраняя невозмутимый вид, осведомилась:

– Как у вас на борту с провизией, капитан? Больным, знаете ли, требуется особое питание. Я, конечно, не рассчитываю, что здесь найдется молоко, но…

– О, как раз молоко у нас есть! – неожиданно оживился капитан. – Представьте себе, на борту шесть молочных коз! Миссис Йохансен, супруга канонира, превосходно с ними управляется. После того как мы встретимся с экономом, я пришлю ее к вам.

Капитан Леонард представил меня мистеру Оверхолту, корабельному эконому, и отбыл, велев оказывать мне всевозможное содействие. Мистер Оверхолт, толстый коротышка с блестящей от пота лысиной, сущий Шалтай-Болтай, тут же принялся с несчастным видом бормотать об истощении припасов к концу плавания и своем затруднительном положении, но, признаться, поначалу я почти не обращала на его слова внимания. Слишком уж взволновало меня то, что я нечаянно подслушала.

Кто он такой, этот Томпкинс? Голос был незнакомым, и имени этого я совершенно точно раньше не слышала. Но важнее другое: что он знает о Джейми? И как поступит с этой информацией капитан Леонард?

Правда, в настоящий момент я все равно не могла найти ответы на эти вопросы, и в то время как часть моего сознания предавалась бесплодным гаданиям, я вела разговор с мистером Оверхолтом об имеющихся в наличии продуктах и возможности организации лечебного питания.

– Нет, солониной их кормить нельзя, – решительно заявила я. – И сухарями тоже, разве что размочив их в молоке: это годится для восстановления сил. Если, конечно, вы сначала вытряхнете оттуда долгоносиков, – добавила я.

– Тогда остается только рыба, – не слишком обнадеживающе произнес мистер Оверхолт. – С приближением к Карибским островам часто встречаются крупные косяки макрели или даже тунца. Может, нам повезет с ловлей на наживку.

– Очень на это надеюсь, – рассеянно ответила я. – На ранней стадии будет достаточно кипяченого молока и воды, но когда люди начнут выздоравливать, им потребуется легкая и полезная пища, например суп. Полагаю, мы сможем кормить их рыбным супом? А чего-нибудь более подходящего у вас нет?

– Ну… – Мистер Оверхолт замялся, явно чувствуя неловкость. – Вообще-то да, у нас есть немного сушеной рыбы, десять фунтов сахара, немного кофе, немного неаполитанского печенья и большой бочонок мадеры, но мы, конечно, не можем все это трогать.

– Почему? – удивилась я.

Он неловко переступил с ноги на ногу.

– Эти припасы предназначены для нашего пассажира.

– Какого еще пассажира? – спросила я.

Мистер Оверхолт выглядел удивленным.

– А разве капитан вам не сказал? У нас на борту новый губернатор Ямайки. Вот в чем причина, э-э, одна из причин, – тут же поправился он, нервно вытирая потную лысину носовым платком, – нашей спешки.

– Если губернатор не болен, он может есть солонину. Не сомневаюсь, ему не повредит. А сейчас будьте любезны принести вино на камбуз: мне надо работать.

В сопровождении одного из уцелевших гардемаринов, низкорослого коренастого юноши по фамилии Паунд, я совершила быструю обзорную экскурсию по кораблю, безжалостно реквизируя припасы и набирая рабочие команды. Паунд, семенящий возле меня, словно маленький свирепый бульдог, сурово сообщал удивленным и возмущенным поварам, плотникам и прочим матросам из трюмных и палубных команд, что все мои указания – пусть даже они покажутся бредовыми – следует выполнять немедленно и неукоснительно. Таков приказ капитана.

Важнее всего было установить карантин. Как только межпалубное помещение будет отмыто и проветрено, больных вернут обратно, но подвесные койки натянут не впритык (это займет больше места, но не заразившиеся могут поспать и на палубе) и снабдят всех туалетными принадлежностями. Я уже присмотрела на камбузе два большущих котла, которые собиралась задействовать. На сей счет в моем мысленном списке имелась соответствующая пометка. Хотелось лишь надеяться, что здешний кок будет не столь упрямым собственником по отношению к своему «святилищу», как Мерфи.

Я последовала за круглой, покрытой короткими каштановыми кудряшками головой Паунда в трюм за старыми парусами, которые собиралась пустить на тряпки. Попутно я размышляла о том, откуда могла пойти зараза. Возбудителем служила бацилла сальмонелла, обычно попадавшая в организм при приеме пищи с немытых рук, контактировавших с мочой или фекалиями.

Учитывая отношение матросов к гигиене, каждый в команде мог оказаться источником инфекции, но, скорее всего, им являлся кто-то имевший доступ к приготовлению и раздаче пищи: сам кок, один из двух его помощников или один из стюардов. Мне нужно было выяснить, сколько человек имело доступ к котлам, кто, когда и где подавал на стол и не случилось ли так, что на кого-то эти обязанности впервые возложили четыре… нет, поправила я себя, пять недель назад. Четыре недели назад разразилась вспышка, но нужно сделать поправку на инкубационный период.

– Мистер Паунд! – позвала я, и круглое лицо обратилось ко мне с нижних ступеней трапа.

– Да, мэм?

– Мистер Паунд, а можно узнать, как вас назвали при крещении?

– Элиас, мэм, – ответил он смущенно.

– Вы не против, если я буду обращаться к вам по имени?

Я улыбнулась ему, и он, помедлив, улыбнулся в ответ.

– Э… нет, мэм. Но капитан… может быть против. На флоте так не принято, мэм.

Элиасу Паунду было никак не больше семнадцати-восемнадцати лет. Впрочем, что уж тут говорить, если сам капитан Леонард был старше лет на пять, не более того. Однако этикет есть этикет.

– На людях я постараюсь вести себя по-флотски, – заверила я его, подавляя улыбку. – Но мы с вами собираемся работать вместе, и мне будет проще обращаться к вам по имени.

В отличие от него я знала, что ждет нас впереди: часы, дни, а может быть, и недели работы без отдыха, до полного изнеможения, когда все ощущения притупляются и лишь привычка, слепой инстинкт и, разумеется, неутомимый лидер заставляют тех, кто заботится о больных, держаться на ногах.

Я неутомимой не была, но считала необходимым поддерживать эту иллюзию, для чего мне требовалось двое-трое помощников, способных стать моими глазами и ушами на то время, пока я буду отдыхать. И раз уж судьба и капитан Леонард отвели роль моей правой руки Элиасу Паунду, нам нужно сработаться.

– Как давно вы на море, Элиас? – поинтересовалась я, наблюдая, как он поднырнул под низкую платформу, на которой свернулась кольцами толстенная, со звеньями в два моих запястья, цепь.

«Якорная, наверное», – подумала я, потрогав ее. Мне показалась, что такая штуковина удержала бы и лайнер «Королева Елизавета». Мысль эта несколько успокаивала.

– С семи лет, мэм, – ответил он, пятясь обратно задом и таща тяжелый сундук. – Мой дядюшка командовал на «Тритоне», так что там нашлась койка и для меня. Но на «Дельфине» это мой первый рейс из Эдинбурга.

Он выпрямился, отдуваясь, утер свое круглое простодушное лицо и откинул крышку сундука, открыв взору набор тронутых ржавчиной (во всяком случае, я надеялась, что это ржавчина) хирургических инструментов и кучу закупоренных бутылочек, флаконов и склянок.

Одна из склянок была разбита, и все в сундуке запорошило белым порошком, похожим на тонкую парижскую пудру.

– Мэм, вот все, что осталось после нашего хирурга, мистера Хантера. Вам это пригодится?

– Бог знает, – ответила я, заглядывая в сундук. – Посмотрим. Найдите кого-нибудь, чтобы отнести это в лазарет. А вы, Элиас, понадобитесь мне для того, чтобы серьезно поговорить с коком.

Пока я наблюдала за очисткой межпалубного пространства, меня обуревали самые разные мысли.

Прежде всего я размышляла над тем, какие шаги необходимо предпринять для противостояния болезни. Двое моряков, находившихся в тяжелой стадии обезвоживания и истощения, скончались при переноске и сейчас лежали в дальнем углу кормовой палубы, где мастер по шитью парусов зашивал усопших в их собственные подвесные койки для погребения в пучине. В каждый такой мешок в ноги покойному помещали пару пушечных ядер. Остальные сорок больных имели различные, от значительных до ничтожных, шансы остаться в живых. При наличии не только умения, но и везения мне, может быть, удастся спасти бо́льшую их часть. Но сколько случаев заболевания еще не выявлено?

По моему распоряжению на камбузе в огромных количествах кипятили воду: горячая морская вода предназначалась для уборки, а кипяченая пресная – для питья. Я поставила еще одну галочку в своем мысленном списке: надо повидаться с миссис Йохансен, занимавшейся козами, и договориться о том, чтобы молоко тоже стерилизовали.

Надо переговорить со всеми, работающими на камбузе: если удастся выявить и изолировать источник инфекции, я смогу остановить ее распространение. Галочка.

Все имеющееся в наличии крепкое спиртное, к ужасу мистера Оверхолта, было приказано доставить в лазарет. Частично его можно будет использовать в том виде, в каком есть, но было бы лучше получить чистый спирт. Есть ли возможность соорудить перегонный куб? Надо посоветоваться с мистером Оверхолтом. Галочка.

Все подвесные койки следует прокипятить и высушить, только после этого здоровым матросам можно будет в них спать. И сделать это следует быстро, до того как сменившаяся вахта отправится на отдых. Послать Элиаса, пусть приведет команду, которая займется подметанием и мытьем нижних палуб. И еще надо будет назначить наряд для стирки. Галочка.

Мысленный список необходимых дел неуклонно расширялся, но при этом в моем сознании оставался уголок для мыслей о таинственном Томпкинсе и его неведомой информации. Какой бы она ни была, это не привело к изменению курса и возвращению к «Артемиде». Или капитан Леонард не воспринял ее всерьез, или просто слишком стремился поскорее попасть на Ямайку и не желал отвлекаться на что бы то ни было.

На миг я задержалась у борта, приводя в порядок мысли. Я убрала волосы со лба и подставила лицо очищающему ветру, предоставив ему возможность сдуть и развеять зловоние болезни. Над ближайшим люком поднимался дурно пахнущий пар: по моему указанию помещения внизу отдраивали горячей водой. После этого, конечно, будет лучше, чем было, но по большому счету нужен свежий воздух, а до этого еще далеко.

Я бросила взгляд за борт, тщетно надеясь увидеть хотя бы проблеск паруса, но «Дельфин» плыл в одиночестве. «Артемида» и Джейми остались далеко позади.

Я решительно подавила накатившую волну одиночества и паники. Мне, конечно, надо будет поговорить с капитаном Леонардом: некоторые из заботивших меня проблем были связаны с ним. Это имело отношение и к возможному источнику тифозной заразы, и к роли неизвестного мистера Томпкинса в делах Джейми. Но в настоящий момент у меня имелись более неотложные заботы.

– Элиас, – позвала я, зная, что он находится где-то в пределах слышимости. – Будьте добры, отведите меня к миссис Йохансен и ее козам.

Глава 47

Чумной корабль

Прошло два дня, а мне так и не удалось поговорить с капитаном Леонардом. Дважды я наведывалась в его каюту, но молодой командир всякий раз оказывался недоступен – мне говорили, что он определяет курс, сверяется с картами или занят какими-то другими мореходными таинствами.

Мистер Оверхолт попытался укрыться от меня и моих бесконечных требований в своей каюте, обвешавшись ароматическим шариками сушеного шалфея и иссопа, предохранявшими, как считалось, от поветрия. Матросы, выделенные для наведения чистоты и порядка, поначалу не видели в этом смысла и работали вяло, и мне пришлось кричать, топать ногами и грозить всеми карами, чтобы их расшевелить. Правда, чувствовала я себя не врачом, а пастушьей овчаркой, подгоняющей стадо ленивых и упрямых баранов рычанием, лаем и клацаньем зубов.

Но, несмотря ни на что, я работала и чувствовала, что среди команды стала возрождаться надежда. Да, сегодняшний день принес четыре смерти и десять новых случаев заболевания, но стонов безнадежности стало меньше, а на лицах остававшихся здоровыми матросов было написано явное облегчение оттого, что они уже не ждали своей участи, опустив руки, а хоть что-то делали. Но выявить источник заразы мне пока не удалось, а лишь сделав это я могла остановить распространение болезни, пока на борту еще остается достаточно людей, чтобы управляться с парусами.

После быстрого обсуждения в мое распоряжение были выделены двое матросов, завербованных в тюрьме графства, куда они угодили за незаконное производство спиртного. Им было поручено соорудить куб для перегонки – к великому ужасу и их самих, и всей остальной команды – половины корабельного запаса рома на спирт.

Одного из уцелевших гардемаринов я поставила у входа в лазарет, а другого – у камбуза, каждого с плошкой чистого спирта и строжайшим указанием не разрешать никому ни входить, ни выходить, не стерилизовав руки. Рядом с каждым гардемарином пришлось поставить по морскому пехотинцу с мушкетом, чьей задачей было отгонять жаждущих выпивки матросов от бадьи, куда сливали спирт, ставший слишком грязным для дальнейшего использования.

Неожиданную союзницу я обрела в лице жены пушкаря, миссис Йохансен, смышленой женщины лет тридцати. Она с трудом изъяснялась по-английски, я ни слова не знала по-шведски, но миссис Йохансен всегда прекрасно понимала, что мне от нее требуется, и делала все как надо.

Если Элиас был моей правой рукой, то Аннеке Йохансен – левой. Эта рука кипятила козье молоко, терпеливо толкла сухари, по ходу дела удаляя из них долгоносиков, и пичкала полученной смесью тех матросов, у которых хватало сил это есть.

Ее муж, главный канонир, тоже заразился брюшным тифом, но, с счастью, кажется, в легкой форме, и имелись основания надеяться на его выздоровление – благодаря как самоотверженному уходу жены, так и могучему организму.

– Мэм, Рутвен говорит, что кто-то опять пил чистый спирт.

Элиас Паунд неожиданно возник у моего локтя. Его лицо, от природы круглое и розовое, выглядело усталым, осунувшимся и за последние несколько дней заметно похудело.

Услышав это сообщение, я не сдержалась и выругалась столь замысловато, что карие глаза Элиаса расширились.

– Прошу прощения, – сказала я, пытаясь убрать волосы с лица. – У меня не было намерения оскорбить ваш нежный слух, Элиас.

– О, мне случалось слышать и не такое, мэм, – заверил он меня. – Правда, не от леди.

– Здесь я не леди, – доверительно сообщила я, – а врач. Надо найти их, наверняка валяются где-то в беспамятстве.

Элиас вскочил и развернулся на одной ноге.

– Я поищу в канатных бухтах, – сказал он. – Проверю места, где они обычно прячут выпивку.

Это был четвертый случай за последние три дня. Несмотря на все попытки уберечь от них алкоголь, матросы, получавшие лишь половину своей обычной порции грога, шли на все и ухитрялись каким-то образом добывать чистый зерновой спирт, предназначенный для стерилизации.

– Помилуйте, миссис Малькольм! – покачал головой эконом, когда я изложила ему проблему. – Матрос всегда будет пить все, что опьяняет! Прокисшую сливовую брагу, всякую перебродившую дрянь. Боже мой, я знал случай, когда один матрос стащил у хирурга использованные бинты в надежде выжать из них остатки спирта. Нет, мэм, говорить им, что пьянство может убить их, бесполезно.

Между тем оно уже их убивало. Один из четверых напившихся матросов умер, еще двое находились в отгороженной секции лазарета в коматозном состоянии. Скорее всего, если они и выживут, то повредятся умом.

«Хотя, – подумала я, – разве одного пребывания на этой чертовой плавучей дыре недостаточно, чтобы кто угодно повредился умом?»

Неподалеку на бортовое ограждение уселась крачка.

– Пока я пытаюсь спасти половину этого сумасшедшего дома от брюшного тифа, другая половина упорно травит себя алкоголем. Чтоб их всех черт побрал! – пожаловалась я птице.

Крачка склонила головку набок и, видимо сочтя меня несъедобной, улетела. Вокруг расстилался пустынный океан. Где-то впереди лежала загадочная Вест-Индия, скрывавшая судьбу Айена-младшего. Позади осталась давно пропавшая из вида «Артемида». А посередине, в компании шестисот обезумевших от пьянства английских матросов и рядом с трюмом, набитым больными с гниющими кишками, оказалась я.

Я постояла, закипая от злости, а потом решительно повернулась к переднему трапу. Плевать, что капитан Леонард собственноручно откачивает воду из трюма: ему придется со мной поговорить.

Я остановилась на пороге каюты. Дело шло к полудню, но капитан спал, положив голову на руку, покоящуюся на большой раскрытой тетради. Перо выпало из его пальцев, чернильница, предусмотрительно установленная в выемку, покачивалась в такт волнам. Несмотря на отросшую щетину, капитан выглядел очень молодым.

Я повернулась, решив зайти позже, но зацепилась за рундук, на котором среди вороха бумаг, навигационных инструментов и полуразвернутых карт неустойчиво балансировала стопка книг. Верхний томик шлепнулся на пол.

На фоне обычных корабельных шумов этот звук был почти неслышным, но капитан проснулся, вскинул глаза и заморгал.

– Миссис Фрэ… О, миссис Малькольм! – пробормотал он, потер лицо ладонью и потряс головой, пытаясь отогнать сон. – Вы… Вам что-то нужно?

– Не хотела вас будить, – сказала я. – Но мне нужно больше спирта. При необходимости я могу использовать крепкий ром или бренди. А вы должны поговорить с матросами или найти какой-то другой способ удержать их от попыток пить чистый спирт. Сегодня еще один моряк отравился алкоголем. Кроме того, нужно, чтобы в лазарет поступало больше свежего воздуха.

Я замолчала, сообразив, что в его полусонном состоянии и этого слишком много. Он поморгал и потянулся, стараясь собраться с мыслями. Пуговицы с манжеты оставили на его щеке два красных отпечатка, волосы с одного бока были примяты.

– Понятно, – тупо сказал Леонард. Постепенно его взгляд начал проясняться. – Да. Конечно. Я отдам приказ открыть все люки, чтобы вниз поступало как можно больше воздуха. А насчет спиртного мне нужно поговорить с экономом: сам я, к сожалению, не знаю наших запасов.

Он обернулся и, видимо, хотел позвать стюарда, но сообразил, что тот находится сейчас в лазарете, вне пределов слышимости. В этот момент наверху ударили в корабельный колокол.

– Прошу прощения, миссис Малькольм, – учтиво промолвил он. – Сейчас почти полдень, и мне нужно идти определять координаты. Если вы задержитесь здесь ненадолго, я пришлю вам эконома.

– Спасибо.

Я села на единственный свободный стул. Перед уходом Леонард одернул расшитый галунами капитанский мундир, слишком большой для него.

– Капитан Леонард! – окликнула я его, повинуясь неожиданному импульсу.

Он обернулся с вопросительным выражением на лице.

– Позвольте спросить, сколько вам лет?

Он заморгал и напрягся, но ответил:

– Мне девятнадцать, мэм. Всегда рад служить вам, мэм.

И с этими словами он исчез.

Девятнадцать! Признаться, на миг я остолбенела. Разумеется, я видела, что он молод, но не думала, что настолько. Обветренное, загорелое и осунувшееся от напряжения, усталости и недосыпания лицо выглядело самое меньшее лет на двадцать пять.

«О боже! – мысленно воскликнула я. – Он ведь еще ребенок!»

Девятнадцать. Ровесник Брианны. И в таком возрасте он неожиданно оказался командиром, и не просто командиром, а командиром корабля, да не просто корабля, а военного корабля королевского флота, и не просто военного корабля, а корабля, который поветрие лишило четверти экипажа и фактически всего командного состава. Я чувствовала, как страх и ярость, клокотавшие во мне первые несколько дней, начали убывать по мере понимания того, что он похитил меня не из-за высокомерия или невежества, а от полнейшего отчаяния.

Ему требовалась помощь, так он сказал. Ну что ж, тут он был прав, и я действительно ее оказывала. При воспоминании о том, что творилось в лазарете, у меня вырвался глубокий вздох. Как бы то ни было, я должна была сделать все, что в моих силах.

На столе лежал открытый судовой журнал с незаконченной записью. На странице осталось влажное пятнышко: во сне капитан пустил слюну. Чувствуя одновременно и жалость, и раздражение, я перевернула страницу, желая скрыть еще одно свидетельство его уязвимости.

Мой взгляд скользнул по слову на странице, и по моей спине пробежал холодок. Я кое-что вспомнила. Когда я разбудила его, капитан, увидев меня, произнес «миссис Фрэ…», прежде чем спохватился. И на странице мое внимание привлекло то же самое имя – «Фрэзер»! Он знал, кто я такая и кто такой Джейми!

Быстро поднявшись, я заперла дверь на засов, обезопасив себя от чьего-либо внезапного появления, после чего села за капитанский стол, разгладила страницы и принялась за чтение.

Я перелистала журнал назад в поисках записи трехдневной давности о встрече с «Артемидой». Манера ведения судового журнала капитана Леонарда отличалась от его предшественника и была очень лаконичной, чему, учитывая его крайнюю занятость в последнее время, удивляться не приходилось. Большая часть записей касалась навигации, курса и координат, с перечислением имен умерших за день людей. Встреча с «Артемидой», равно как и моя скромная персона, тоже удостоилась занесения в журнал.

«3 февраля 1767 г. Около девятой склянки мы повстречали “Артемиду”, небольшой двухмачтовый бриг, следовавший под французским флагом, и запросили помощь тамошнего корабельного врача. Судовой хирург К. Малькольм, поднявшись к нам на борт, по сию пору находится у нас и заботится о больных».

«К. Малькольм», а? Ни слова о том, что я женщина. Возможно, он считал это не относящимся к делу, но не исключено, что не хотел привлекать внимания к этому факту. Я перешла к следующей записи.

«4 февраля 1767 г. от палубного матроса Гарри Томпкинса мною получена информация о том, что суперкарго брига “Артемида” известен ему как преступник по имени Джеймс Фрэзер, скрывавшийся также под именами Джейми Рой и Александр Малькольм.

Названный Фрэзер является мятежником и вожаком контрабандистов, за чью поимку королевской таможней объявлена награда. Сведения получены от Томпкинса после того, как оный побывал на “Артемиде”. Я не счел возможным преследовать “Артемиду” в силу полученного приказа считать первоочередной задачей доставку нашего пассажира на Ямайку, однако обещал вернуть на “Артемиду” их корабельного хирурга, и когда это произойдет, Фрэзер может быть арестован.

Двое членов экипажа скончались от поветрия, которое лекарь с “Артемиды” называет брюшным тифом. Джо Джасперс, палубный матрос, СС. Гарри Кеппл, помощник кока, СС».

На этом ценные сведения исчерпывались: записи следующего дня касались навигации и фиксировали смерть шести человек, к имени каждого были приписаны буквы «СС». Что они означают, я не знала, но сейчас мне было не до этого.

За дверью раздались шаги, и я едва успела отодвинуть засов, когда постучался мистер Оверхолт. Его извинения я почти не воспринимала, ибо мое сознание было поглощено только что сделанным открытием.

Кто он, это чертов Томпкинс, чтоб ему провалиться? Я была уверена, что видеть его не видела и слышать о нем не слышала, а вот ему было известно о деятельности Джейми слишком много. Опасно много. Это порождало два вопроса: где английский моряк мог раздобыть такие сведения и кто еще ими располагает.

– …урезать на будущее порцию грога, чтобы иметь возможность выделить вам дополнительный бочонок рома, – с сомнением в голосе произнес мистер Оверхолт. – Матросам это сильно не понравится, хотя, может быть, мы это и устроим: в конце концов, до Ямайки всего неделя пути.

– Нравится им это или нет, но я нуждаюсь в спирте больше, чем они в гроге, – безапелляционно заявила я. – Если они станут слишком сильно выражать недовольство, скажите им, что, если у меня не будет спиртного, возможно, никто из них не доплывет до Ямайки.

Мистер Оверхолт вздохнул и вытер мелкие капельки пота со своего лоснящегося лба.

– Я скажу им, мэм, – пообещал он, не зная, что возразить против подобного аргумента.

– Вот и прекрасно. Минуточку, мистер Оверхолт!

Он обернулся.

– Могу я узнать, что означают литеры «эс-эс»? Я видела, как капитан делал такие пометки в судовом журнале.

В глубоко посаженных глазах эконома промелькнула искорка юмора.

– Это сокращение, мэм, означает «списан в связи со смертью». Для большинства из нас это единственный способ гарантированно расстаться с королевским военным флотом.

Пока я надзирала за обмыванием тел и раздачей подслащенной воды и кипяченого молока, мысли мои вертелись вокруг проблемы неведомого Томпкинса.

Я ничего не знала о нем, за исключением его голоса. Он мог оказаться любым из множества тех, чьи силуэты я мельком замечала на реях, когда выходила на палубу глотнуть свежего воздуха, или тех, кто метался по трапам между палубами и трюмами в тщетной попытке справиться в одиночку с работой, рассчитанной на троих.

Конечно, подцепи он заразу, ему бы меня не миновать: я знала имена всех пациентов в лазарете. Но ждать, когда это случится (если вообще случится), я не могла, а потому пришла к выводу, что придется пойти путем расспросов. Хуже не будет, скорее всего, он знает, кто я такая. Ну узнает еще и то, что я о нем спрашивала, – велика ли беда?

Проще всего было подступиться к Элиасу. Правда, я повременила с расспросами до конца дня в расчете на то, что усталость притупит его природное любопытство.

– Томпкинс? – Круглое юное лицо сморщилось в попытке вспомнить, затем прояснилось. – Ах да, мэм. Матрос из команды полубака.

– А вы знаете, где его приняли на борт?

Разумеется, мой внезапно возникший интерес к тому, откуда взялся на корабле незнакомый мне матрос, трудно было назвать естественным, но, к счастью, Элиас был слишком усталым, чтобы это заметить.

– О, – неуверенно сказал он, – наверное, в Спитхеде. Или… Ах да, вспомнил! Это было в Эдинбурге. – Элиас потер костяшками пальцев под носом, сдерживая зевоту. – Точно, в Эдинбурге. Всего и не припомню, скажу только, что, когда его прибрали вербовщики, он поднял страшный шум, утверждая, что его нельзя трогать, потому что он работает на сэра Персиваля Тернера, то есть на таможню и акцизное ведомство.

Тут он не удержался и все-таки широко зевнул, после чего, моргая, продолжил:

– Только вот никаких письменных свидетельств, заверенных сэром Персивалем, он не представил, так что и говорить было не о чем.

– Значит, он был агентом таможни?

Интересно… Это объясняло кое-какие странности.

– Хм… Да, мэм, что-то в этом роде.

Элиас мужественно пытался изображать бодрость, но его глаза были сфокусированы на покачивающемся фонаре в дальнем конце лазарета и он сам покачивался в такт светильнику.

– Отправляйтесь в постель, Элиас, – сказала я, пожалев бедолагу. – Я здесь сама закончу.

Молодой человек затряс головой, стараясь отогнать сонливость.

– О нет, мэм, я совсем не хочу спать, ничуточки! – Он неуклюже потянулся к бутылке и чашке в моих руках. – Дайте это мне, а сами идите отдыхать.

Он едва держался на ногах, но упрямо настаивал на том, чтобы помогать мне при последнем обносе водой, и только после этого шатаясь побрел к своей койке.

Когда мы закончили, я была измотана почти так же, как Элиас, но сон не шел. Я лежала в каюте покойного корабельного хирурга, глядя на теряющийся в тенях брус над моей головой, прислушиваясь к скрипу и потрескиванию корабельного корпуса, и размышляла.

Итак, Томпкинс работал на сэра Персиваля. А сэр Персиваль несомненно знал, что Джейми контрабандист. Но только ли это? Томпкинс знал Джейми в лицо. Откуда? Опять же, сэр Персиваль был склонен закрывать глаза на делишки Джейми, получая за это взятки, но сомнительно, чтобы с этих взяток хоть что-то перепадало Томпкинсу. Однако в таком случае… Впрочем, все это никак не объясняет засаду в бухте Арброут. Должно быть, в шайку контрабандистов затесался предатель. Но если так…

Мои мысли теряли связность, бегая по кругу и исчезая, словно кольца волчка. Белое, напудренное лицо сэра Персиваля сменялось ужасным, налитым кровью лицом таможенного агента, повешенного на дороге, красные и золотые отблески взорвавшегося фонаря высвечивали самые дальние закоулки моего сознания. Я перекатилась на живот, прижимая к груди подушку. Последняя моя мысль была о том, что мне необходимо найти Томпкинса.

Но вышло так, что это Томпкинс нашел меня. На притяжении двух дней ситуация была столь напряженной, что я практически не покидала лазарет и лишь на третий позволила себе уйти в каюту судового хирурга, чтобы умыться и чуть-чуть отдохнуть, пока полуденный барабан не подаст сигнал к обеду.

Я лежала на койке, накрыв усталые глаза полотенцем, когда за дверью послышался топот, раздались голоса и кто-то, постучавшись, произнес:

– Просим прощения, мэм, но у нас тут несчастный случай…

Я открыла дверь и увидела двух моряков, поддерживавших третьего. Он стоял на одной ноге, подогнув другую, с искаженным от боли лицом.

Мне хватило одного взгляда, чтобы понять, кто передо мной. Лицо моряка было испещрено шрамами от страшных ожогов, одно веко открывало мутный, молочного цвета хрусталик невидящего глаза. Ну а еще одним подтверждением того, что передо мной тот самый моряк, которого Айен-младший считал погибшим от его руки, явились гладкие светло-каштановые волосы, зачесанные с лысеющего лба назад и собранные в косичку, которая падала на плечо, открывая большие, оттопыренные прозрачные уши.

– Мистер Томпкинс, – уверенно сказала я, и его здоровый глаз стал круглым от удивления. – Посадите его, будьте добры.

Матросы усадили Томпкинса на табурет возле стены и вернулись к своей работе. Отвлекаться не позволяли обстоятельства: на корабле каждые руки были на счету.

С тяжело бьющимся сердцем я опустилась на колени, чтобы осмотреть раненую ногу.

Он знал, кто я такая: я поняла это по его физиономии, едва открыв дверь. Нога под моей рукой сильно напряглась. Рана была кровавой, страшной с виду, но не слишком опасной, из тех, которые при своевременной и правильной обработке заживают без последствий. Порез на икре, глубокий, но не задевший ни одной важной артерии, туго забинтовали обрывком чьей-то рубашки, и когда я размотала эту самодельную повязку, кровотечение почти прекратилось.

– Как это вас угораздило, мистер Томпкинс? – спросила я, встав и потянувшись за бутылью со спиртным.

Единственный глаз моряка наблюдал за мной настороженно и тревожно.

– Щепка попала, мэм, – ответил он гнусавым голосом, который я уже слышала прежде. – Рангоутное дерево лопнуло, а я, как назло, случился рядом.

Кончик его языка воровато высовывался, облизывая нижнюю губу.

– Понятно.

Я повернулась и подняла крышку моего пустого медицинского короба, делая вид, будто подбираю нужные снадобья, а сама наблюдала за ним краешком глаза и гадала, с какого бы боку к нему подступиться. Малый держался настороже – на то, чтобы вызвать его на откровенность или вкрасться к нему в доверие, надеяться не приходилось.

Мои глаза заметались по столу в поисках чего-нибудь впечатляющего. И таковое нашлось. Мысленно поблагодарив врачевателя Асклепия, я взяла в руки ампутационную пилу – устрашающего вида инструмент из нержавеющей стали в восемнадцать дюймов длиной. Задумчиво посмотрев на зубастое полотно, я, словно примериваясь, приложила его к раненой ноге чуть повыше колена и, увидев ужас в его единственном зрячем глазу, очаровательно улыбнулась.

– Мистер Томпкинс, – начала я, – давайте поговорим откровенно.

По прошествии часа годный к службе моряк Томпкинс с зашитой и перевязанной раной был уложен в гамак. Дрожь сотрясала тело матроса, но его трудоспособности ничто не угрожало. А вот меня после всего услышанного бил озноб.

Томпкинс, по его собственным словам, служил прежде в отряде вербовщиков и являлся агентом сэра Персиваля Тернера. В этом качестве он шатался по причалам, пакгаузам да кабакам всех портов на заливе Фёрт-оф-Форт от Кулросса и Донибристла до Ресталрига и Масселборо, собирая слухи и сплетни, выслушивая и высматривая все, что могло иметь отношение к незаконной деятельности.

Ну а поскольку отношение шотландцев к установленным англичанами налогам было таким, каким оно было, недостатка в материале для донесений не наблюдалось. Другое дело, что судьба этих донесений была разной. Мелких контрабандистов, пойманных с поличным, с бутылкой-другой нелегального рома или виски, арестовывали, судили в упрощенном порядке и приговаривали, как правило, к отправке на исправительные работы в колонии с конфискацией имущества в пользу короны.

Вопрос с рыбкой покрупнее решался самим сэром Персивалем в частном порядке. Иными словами, за основательные взятки им предоставлялась возможность обделывать свои делишки под носом у ослепших (тут Томпкинс со смехом показал на свой слепой глаз) служителей короля и закона.

– Но у сэра Персиваля имелись амбиции, понимаете? – Томпкинс выпрямился и подался вперед, подкрепляя свои объяснения выразительным жестом и прищурив здоровый глаз. – Очень уж ему хотелось стать не простым рыцарем, а пэром. Но в подобном деле одними деньгами не обойтись.

Что тут могло помочь, так это наглядная демонстрация своей компетентности и верности короне.

– Например, арест преступника, но не простого, а такого, чтобы это наделало шуму, понятно? О, миссис, щиплется! Вы уверены, что это правильно: этак добро расходовать?

Томпкинс с сомнением покосился вниз, где я протирала края его раны смоченной в спиртном губкой.

– Вполне уверена. Продолжайте. Думаю, поимка всего лишь контрабандиста, даже вожака, вряд ли возымела бы нужный эффект?

Возможно. Но когда сэру Персивалю стало известно, что в его руках может оказаться важный государственный преступник, старый джентльмен чуть не получил удар.

– Однако подстрекательство к мятежу доказать труднее, чем контрабанду. Одно дело сцапать кого-то из мелкой рыбешки и вызнать у него про вожака: контрабандисты свою выгоду понимают и всегда готовы поторговаться. А вот бунтовщики – они же все сплошь идеалисты.

Томпкинс неодобрительно покачал головой.

– Поди найди среди них доносчика.

– Итак, вы не знали, кого именно искали?

Я встала, взяла шовную нить и вдела ее в иголку. Поймав встревоженный взгляд Томпкинса, я не сделала ничего, чтобы унять его беспокойство. Мне он нужен был напуганный – и разговорчивый.

– Нет, мы знать не знали, кто там заправила, до тех пор пока агентам сэра Персиваля не удалось сговориться с одним из помощников Фрэзера, который дал им кончик ниточки, ведущей к печатнику Малькольму, и раскрыл его настоящее имя. Тут, конечно, все прояснилось.

Сердце мое подпрыгнуло.

– Кто был осведомителем? – спросила я.

В моей памяти всплыли имена и лица шести контрабандистов – мелкой рыбешки. Идеалистов, прямо скажем, среди них не наблюдалось. Но кто же из них оказался предателем?

– Не знаю. Ей-богу, миссис. Ой!

Он дернулся, когда я вонзила иголку в кожу.

– Я вовсе не хочу причинять вам боль, – проворковала я фальшивым голосом. – Но рану-то зашить надо, тут уж ничего не поделаешь.

– Ох! Ой! Да что вы? Клянусь вам, я не знаю! Господь свидетель, знай я что-то, выложил бы все как на духу!

– Лучше бы вам так и сделать, – сказала я, собираясь продолжить свое шитье.

– О, пожалуйста, миссис, прошу вас. Подождите! Минуточку. Я знаю, что это был англичанин, вот и все. Вот и все!

Я остановилась и воззрилась на него.

– Англичанин?

– Да, миссис. Так говорил сэр Персиваль, – пылко уверял Томпкинс, и слезы струились из обоих его глаз, зрячего и незрячего.

Бережно, насколько это было возможно, я сделала последний стежок и завязала узел, после чего без лишних слов отлила из своей личной бутыли немного бренди и вручила ему.

Он с радостью выпил, и это оказало на него благотворное действие. То ли из благодарности, то ли от облегчения в связи с окончанием испытания, он поведал мне конец истории. Поиски вещественных доказательств участия в противоправительственном заговоре и подстрекательстве к мятежу привели его в тупик Карфакс, в типографию.

– Что там случилось, мне известно, – сказала я, повернула лицо моряка к свету и осмотрела зажившие шрамы от ожогов. – Как, все еще болит?

– Вообще-то нет, миссис, но порой чертовски мешает, – пробормотал он.

Будучи выведен из строя, Томпкинс не принимал участия в ночной засаде на контрабандистов, но слышал об этой операции («Не из первых уст, миссис, но наслышан, вы меня понимаете?») и знал, что там случилось.

Сэр Персиваль предупредил Джейми об опасности, чтобы Джейми не заподозрил его в причастности к нападению и, будучи схвачен, не развязал бы язык насчет своих денежных взаимоотношений с сэром Персивалем, что последнему было совсем ни к чему.

В то же самое время сэр Персиваль знал – от своего соглядатая, таинственного англичанина, – о подготовке встречи с французским поставщиком товара, и его люди устроили засаду, зарывшись в песок на берегу.

– Но как насчет таможенника, убитого на дороге? – резко спросила я, не в силах сдержать дрожь при воспоминании об ужасном лице удавленника. – Кто это сделал? Такая возможность, во всяком случае в теории, имелась только у пятерых контрабандистов, да вот ни одного англичанина среди них не было.

Томпкинс потер рот тыльной стороной ладони, явно размышляя, стоит ли со мной откровенничать. Я подхватила бутылку бренди и подставила ему под локоть.

– Я вам очень обязан, миссис Фрэзер. Вы истинная христианка, миссис, я это каждому скажу, кто спросит.

– Оставим мои добродетели в покое, – отрезала я. – Просто скажите мне, что вы знаете о таможеннике.

Он наполнил чашку, медленно, смакуя, осушил ее, поставил и с довольным видом облизал губы.

– Да то и знаю, миссис, что прикончили его никакие не контрабандисты, а свой же товарищ.

– Что? – изумленно воскликнула я.

Томпкинс подмигнул здоровым глазом в знак того, что говорит честно.

– Так оно и есть, миссис. Их ведь было двое, верно? Вот, и один из них получил четкие указания от сэра Персиваля.

Они заключались в том, чтобы дождаться, когда ускользнувшие при нападении на берегу контрабандисты побегут к дороге, накинуть петлю на шею его напарника из таможенной стражи, задушить его и оставить там как доказательство кровавого злодеяния контрабандистов.

– Но зачем? – озадаченно спросила я. – Какой в этом смысл?

– Неужто не понимаете? – Томпкинс выглядел удивленным, словно ситуация была яснее ясного. – Нам не удалось добыть в типографии доказательства причастности Фрэзера к подстрекательству к мятежу, а поскольку его мастерская сгорела дотла, стало ясно, что из этого уже ничего не выйдет. Никак не получалось взять Фрэзера с поличным на контрабанде: попадалась лишь работавшая с ним мелкая рыбешка. Один соглядатай вроде бы собирался разведать, где хранятся товары, но то ли Фрэзер разоблачил его и перекупил, то ли еще что, однако в один ноябрьский день он как в воду канул, и никто о нем больше не слышал. Как и о тайнике контрабандистов. Понятно?

Я сглотнула, вспомнив человека, цеплявшегося ко мне на лестнице борделя. Интересно, как там та бочка с мятным ликером?

– Но…

– Да подождите, миссис, дайте договорить. – Томпкинс предостерегающе поднял руку. – Итак, сэр Персиваль понимает, что у него появилась редкостная возможность изобличить не просто контрабандиста и автора бунтарской писанины, которую мне выпала удача увидеть, но еще и помилованного мятежника-якобита, одного имени которого хватит, чтобы превратить судебный процесс в главнейшее событие во всем королевстве. Одна беда: с доказательствами у него было плоховато.

Вникая в объяснения Томпкинса, я начинала осознавать весь масштаб подлого замысла. Убийство таможенника при исполнении обязанностей не только являлось преступлением, каравшимся смертной казнью, но и относилось к тем злодеяниям, которые вызывали общественное негодование. И если обычно простые люди не считали контрабанду таким уж дурным занятием и относились к контрабандистам с симпатией, то бессердечное убийство – это совсем другое дело.

– Ваш сэр Персиваль проявил себя первостатейным сукиным сыном, – заметила я.

Томпкинс задумчиво кивнул, моргая над чашкой.

– Тут вы, миссис, в точку попали. Да, на сей счет с вами поспорить трудно.

– Что же до того убитого таможенника – сдается мне, он это заслужил.

Томпкинс хихикнул, разбрызгав мелкие капельки бренди. У его единственного глаза были явные проблемы с фокусировкой.

– О, вполне заслужил, миссис, и не один раз. Вот уж о ком не стоит убиваться. Куча народу была чертовски рада увидеть Тома Оуки качающимся в петле, и сэр Персиваль не в последнюю очередь.

– Понимаю.

Я закрепила повязку на его икре. Было уже поздно; скоро мне предстояло вернуться в лазарет.

– Лучше бы кликнуть кого-нибудь помочь вам забраться в гамак, – сказала я, взяв из его вялой руки почти пустую бутылку. – Вам нужно дать своей ноге отдых самое меньшее дня на три: передайте вашему офицеру, что я предписала вам не лазить на реи, пока не сниму швы.

– Так я и сделаю, миссис, и спасибо вам за доброе отношение к бедному невезучему матросу.

Томпкинс предпринял попытку встать и удивился, когда она не увенчалась успехом. Я подхватила его под мышки, помогла подняться на ноги и дотащила до двери, поскольку он категорически не желал поддержать мои усилия.

– Не стоит вам беспокоиться насчет Гарри Томпкинса, миссис, – пробормотал он, обернулся, пошатнувшись при этом, и бросил на меня многозначительный взгляд. – Старина Гарри никогда не пропадет, у него завсегда все будет как надо.

Глядя на его длинный, красный от злоупотребления спиртным нос и единственный хитрый карий глаз, я вдруг кое о чем вспомнила.

– Мистер Томпкинс, в каком году вы родились?

Мой вопрос сбил его с толку. Он растерянно заморгал, но ответил:

– В лето Господне тысяча семьсот тринадцатое, миссис. А что?

– Да так, неважно, – сказала я и махнула рукой.

Я провожала его взглядом, пока он плелся по коридору. Скатившись, как куль с овсом, по трапу, Томпкинс пропал из виду. Конечно, по этому вопросу мне было бы желательно проконсультироваться с мистером Уиллоби, но я готова была поспорить на мою сорочку, что тысяча семьсот тринадцатый был годом Крысы[26].

Глава 48

Миг милосердия

За следующие несколько дней все превратилось в рутину, как случается даже в самых отчаянных ситуациях, если они затягиваются надолго. Для первых хаотичных часов после битвы характерна потребность в неотложной помощи: жизнь многих раненых висит на волоске и зависит от того, как быстро врач окажется рядом. В такой ситуации лекари проявляют подлинный героизм, зная, что вовремя остановленное кровотечение может спасти жизнь, а правильно обработанная рана – сохранить конечность. Но эпидемия – это совсем другое дело.

Последовали долгие дни бдений и беспрестанных сражений с микробами, сражений, которые велись без необходимого оружия, а потому в расчете лишь на отсрочку неизбежного. Я делала то, что следовало, даже если не рассчитывала, что это поможет, снова и снова вступала в бой с невидимым смертельным врагом, движимая лишь слабой надеждой на то, что хоть у кого-то из заболевших организм окажется достаточно сильным, чтобы справиться с заразой.

Бороться с болезнью, не имея лекарств, – это все равно что биться с тенью, с безжалостно распространяющейся тьмой. Я вела эту борьбу девять дней, и сорок четыре человека за это время расстались с жизнью.

Но я не сдавалась: вставала каждое утро до рассвета и, плеснув воды в слипающиеся глаза, спешила на свое поле боя, не вооруженная ничем, кроме упорства и бочонка со спиртным.

Имелись и некоторые победы, но и те с привкусом горечи. Я установила вероятный источник инфекции, некоего Ховарда, раньше служившего канониром. Шесть недель назад, после того как он повредил пальцы при откате пушки, его перевели на камбуз.

Ховард обслуживал кают-компанию, и первым заболевшим, согласно неоконченному журналу умершего судового хирурга мистера Хантера, оказался бывавший там морской пехотинец. Следующие четыре случая тоже были связаны с кают-компанией, но потом, когда уже инфицированные, но еще не ощутившие себя заболевшими люди разнесли заразу по кораблю, хворь распространилась и заболевать начали все подряд, без разбора. Признание Ховарда в том, что он встречал подобный недуг раньше, на других кораблях, для меня многое прояснило. Правда, кок ни в какую не желал расставаться с ценным помощником из-за «дурацких выдумок чертовой бабы».

Элиас не смог убедить его, и мне пришлось обратиться к самому капитану, который, не зная, в чем причина беспокойства, явился в сопровождении нескольких вооруженных морских пехотинцев.

Сцена на камбузе вышла неприятная: Ховард, отчаянно протестующий и пытающийся выяснить, в чем его вина, был отправлен в единственное место, пригодное для роли карантинного бокса, – в арестантский трюм.

Когда я поднялась с камбуза, солнце, выложив западную часть моря золотом, словно райские мостовые, уже погружалось в океан. На миг я остановилась, всего лишь на миг, но пронизывающий и ошеломляющий.

Это случалось и прежде, не раз, но всегда заставало меня врасплох. В дни величайшего напряжения, когда я, как это бывает с врачами, буквально утопала в горе и отчаянии, мне случалось выглянуть в окно, приоткрыть дверь, посмотреть в лицо – и я встречала его, всегда неожиданный и безошибочно узнаваемый миг покоя.

Свет лился на корабль с небес, и широкий горизонт казался уже не предвестником бесформенной пустоты, но прибежищем радости. На какой-то миг я очутилась в объятиях солнца, согретая и омытая его лучами, развеявшими запахи и образы болезни. Горечь ослабла, на сердце у меня полегчало.

Я никогда не стремилась к этому специально, не придумывала этому названия, однако всегда знала, когда на меня снизойдет этот дар покоя. Я замерла, пока длилось это мгновение, дивясь и в то же время не дивясь тому, что эта милость нашла меня даже здесь.

С радостным облегчением я перекрестилась и, ощущая слабый блеск на своих потускневших было доспехах, направилась вниз.

Элиас Паунд скончался от брюшного тифа четыре дня спустя. То была вирулентная инфекция. В лазарет его поместили в лихорадке, щурящимся даже от слабого света, через шесть часов у него развился делирий, и он уже не мог приподняться, а на рассвете он прижал голову к моей груди, назвал меня мамой и умер у меня на руках.

Весь день я провела в обычных хлопотах, а на закате стояла рядом с капитаном Леонардом, когда он вел погребальную службу. Тело гардемарина Паунда завернули в гамак и предали океану. Отказавшись от приглашения капитана отобедать, я, желая побыть одна, нашла на корме рядом с огромной пушкой укромный уголок, где меня никто не мог увидеть.

Солнце, отсияв ясным золотом, уходило за горизонт, уступая место звездному бархату ночи, но во всем, что представало моему взору, я не видела ни милосердия, ни покоя.

По мере того как темнело, жизнь на корабле замирала, звуки стихали. Я положила голову на пушечный ствол, коснувшись щекой прохладного металла. Мимо по каким-то своим делам пробежал озабоченный матрос, и я осталась одна.

Трудно сказать, что у меня не болело: голова пульсировала, спина затекла, ноги распухли, но все это не имело значения в сравнении с болью, терзавшей мою душу.

Для любого врача нет потери горше, чем смерть пациента. Смерть – это враг целителя, и, отдавая черному ангелу того, кто находился на его попечении, врач тем самым признает свое поражение. А стало быть, к обычному человеческому состраданию и страху перед кончиной добавляется еще и ярость, порожденная собственным бессилием.

Между рассветом и закатом этого дня у меня умерли двадцать три человека. Элиас был всего лишь первым.

Нескольких больных смерть настигла тогда, когда я обтирала их губкой или держала за руку, другие встретили ее в одиночестве, не сподобившись напоследок даже успокаивающего прикосновения, ибо у меня не было возможности поспеть ко всем вовремя. Казалось бы, мне следовало смириться с реальностью времени, в котором я пребывала, но в тот момент, когда у меня на руках умирал восемнадцатилетний гардемарин, понимание того, что его спасла бы простая инъекция пенициллина, разъедало мою душу, как болезненная язва.

Контейнер со шприцами и ампулами остался на «Артемиде», в кармане моей сменной юбки. Правда, будь они со мной, я все равно не могла бы их использовать. А если бы и могла, спасти мне удалось бы одного, от силы двух человек. Однако от осознания всего этого легче не становилось: я злилась и на себя, и на обстоятельства, скрежетала зубами так, что болели челюсти, и металась от больного к больному, имея на вооружении только кипяченое молоко, печенье и две беспомощные руки.

Сейчас в памяти прокручивались события прошедшего дня, бесконечная беготня от койки к койке и лица, искаженные мукой или уже медленно разглаживавшиеся в посмертном расслаблении лицевых мышц. Но все они смотрели на меня. На меня!

Застонав от бессилия, я что было мочи ударила рукой по бортовому ограждению. Раз, другой, снова, снова и снова, как будто горе и ярость лишили меня способности ощущать боль.

– Прекратите! – раздался позади голос, и чья-то рука схватила меня за запястье.

– Отпустите!

Я попыталась вырваться, но хватка была слишком сильна.

– Прекратите, – повторил человек и, обхватив меня другой рукой за талию, оттащил от борта. – Нельзя так делать, вы себя пораните.

– А мне плевать на это, ко всем чертям!

Я забилась в его руках, но потом обмякла, признавая поражение. Какая, в конце концов, разница?

Хватка разжалась, и я, обернувшись, увидела мужчину, которого до сих пор на борту не встречала. Явно не моряка: его одежда, помятая, как будто он ее долго не снимал, тем не менее была дорогой, изысканного покроя. Камзол и жилет сидели как влитые, у горла пенились брюссельские кружева.

– Кто вы такой, черт побери? – удивленно спросила я, утирая свои мокрые щеки, хлюпая носом и пытаясь пригладить взлохмаченные волосы.

Хотелось верить, что в сумраке мой расхристанный вид был не слишком заметен.

Незнакомец улыбнулся и протянул мне носовой платок, мятый, но чистый.

– Мое имя Грей, – ответил он с легким изысканным поклоном. – А вы, очевидно, знаменитая миссис Малькольм, чей героизм так воспевает капитан Леонард?

Я раздраженно скривилась, и Грей осекся.

– Прошу прощения, я сказал что-то не то? Честное слово, мадам, у меня и в мыслях не было вас обидеть.

Он и вправду выглядел озабоченным, поэтому я покачала головой.

– В том, чтобы смотреть, как умирают люди, нет ничего героического, – прогундосила я и высморкалась. – Я просто нахожусь здесь, вот и все. Спасибо вам за носовой платок.

Я замешкалась, не решаясь ни вернуть использованный платок ему, ни просто сунуть его в карман. Он разрешил эту дилемму, махнув рукой.

– Могу я еще что-нибудь для вас сделать? – неуверенно осведомился он. – Воды? А может быть, бренди?

Он полез за пазуху, извлек маленькую серебряную карманную фляжку с выгравированным на ней гербом и предложил мне.

Приняв ее с благодарным кивком, я сделала глоток, да такой основательный, что закашлялась. Крепкий напиток обжег горло, но я отпила еще и почувствовала, как внутри разливается бодрящее, снимающее напряжение тепло. Глубоко вздохнув, я отпила снова. Это помогало.

– Спасибо, – сказала я чуть охрипшим голосом, возвращая фляжку.

Подумав, что невежливо отделываться одним словом, я добавила:

– Знаете, я уже успела забыть, что бренди – это напиток: главным образом приходится использовать его для обмывания больных в лазарете.

Все события минувшего дня вдруг вспомнились, навалившись на меня с такой силой, что я пошатнулась и снова села на пороховой ящик.

– Насколько я понимаю, эпидемия свирепствует по-прежнему?

Его светлые волосы поблескивали в свете ближнего фонаря.

– Ну, не то чтобы по-прежнему. – Я прикрыла глаза, чувствуя себя опустошенной. – Сегодня число заболевших увеличилось только на одного человека. Вчера таких было четверо, а позавчера шестеро.

– Звучит обнадеживающе, – заметил он. – Похоже, вы побеждаете болезнь.

– Нет. Все, что мы делаем, – это предотвращаем дальнейшее распространение заразы. А для тех, кто ее уже подцепил, я ничего не могу сделать.

– Правда?

Грей наклонился и взял меня за руку. От неожиданности я не отстранилась, а он легонько провел большим пальцем по волдырю – я обожглась кипяченым молоком – и коснулся костяшек, покрасневших и потрескавшихся от постоянного соприкосновения со спиртом.

– Для особы, которая ничего не делает, мадам, у вас удивительно натруженные руки.

– Как раз делать-то я делаю, и немало! – выпалила я, отдернув руку. – Вот только толку нет, это правда!

– Уверен… – начал он.

– Да в чем вы можете быть уверены? – Я хлопнула ладонью по пушке, вложив в этот бессмысленный удар всю горечь и отчаяние этого дня. – Вы хоть знаете, сколько человек мы сегодня потеряли? Двадцать три! Я на ногах с самого рассвета, по локти в грязи и рвоте, моя одежда уже вся пропотела, а толку никакого! Ничего не могу поделать! Вы слышите меня? Ничего!

Лицо Грея скрывала тень, но я видела, как напряглись его плечи.

– Слышу, – спокойно ответил он. – Вы устыдили меня, мадам. Я сидел у себя в каюте по приказу капитана, но поверьте, понятия не имел, что дела обстоят подобным образом, и готов, если требуется, прийти на помощь.

– Зачем? – тупо спросила я. – Это ведь не ваша работа.

– А разве ваша?

Он повернулся ко мне лицом, и я увидела, что это привлекательный мужчина лет под сорок, с тонко очерченным лицом и большими голубыми глазами, расширенными от удивления.

– Да, – ответила я.

Он внимательно пригляделся ко мне, и удивление на его лице сменилось задумчивостью.

– Понимаю.

– Нет, не понимаете, но это не важно.

Я сильно нажала кончиками пальцев на лоб, на точки, которые показал мне мистер Уиллоби, чтобы облегчить боль.

– Если капитан считает, что вам следует оставаться в каюте, так, вероятно, и должно быть. Людей для помощи в лазарете хватает. Беда в другом: мало что помогает, – заключила я, уронив руки.

Грей подошел к борту и некоторое время молча смотрел на темную гладь воды, искрящуюся то здесь, то там дробящимся на волнах светом звезд.

– Понимаю, – повторил он, словно обращаясь к волнам. – Признаться, поначалу я принимал ваше огорчение за проявление обычной женской чувствительности, но теперь вижу, что здесь нечто иное.

Он помолчал. Стоял, держась руками за ограждение, – темный силуэт в звездном свете.

– Я был военным, офицером, – продолжил он. – Мне известно, что такое держать в руках человеческую жизнь – и терять ее.

Я молчала, молчал и он. Тишину нарушали лишь обычные корабельные звуки, по ночному времени негромкие и нечастые.

Наконец Грей вздохнул и снова повернулся ко мне.

– Приходит понимание того, что ты не Бог. – Он помедлил. – Понимание и сожаление по этому поводу.

Я вздохнула, чувствуя, как отпускает напряжение. Прохладный ветерок приподнял волосы на моей шее и сдул несколько локонов на лицо.

– Да, – согласилась я.

Он помолчал, будто не зная, что сказать напоследок, затем наклонился, взял мою руку и поцеловал без всякой аффектации.

– Спокойной ночи, миссис Малькольм, – произнес он, повернулся и двинулся прочь.

Он успел отойти от меня не более чем на несколько ярдов, когда спешивший мимо моряк, стюард по имени Джонс, заметил его и воскликнул:

– Милорд! Вам не следует покидать каюту, сэр! Ночной воздух опасен, ведь зараза все еще на борту, да и что бы там ни думал на сей счет ваш слуга, приказ капитана предписывает оберегать вас от заразы.

Грей кивнул с виноватым видом.

– Да-да, знаю, я не должен был сюда подниматься. Только я подумал, что если останусь в каюте еще на миг, то просто задохнусь.

– Лучше уж задохнуться, сэр, чем умереть от кровавого поноса, уж прошу прощения за эти слова, – сурово сказал Джонс.

Мой новый знакомый возражать не стал, лишь пробормотал что-то невнятное и удалился вниз.

Я протянула руку и схватила проходящего Джонса за рукав. От неожиданности он вскрикнул.

– Ох, это вы, миссис Малькольм, – проговорил он, приложив к груди костистую руку. – Право же, напугали. Я вас, мэм, за призрака принял, вы уж, прошу прощения, не обессудьте.

– Это я прошу прощения. Мне просто хотелось спросить, кто тот джентльмен, с которым вы только что разговаривали?

– Ах он?

Джонс оглянулся через плечо, но человек, назвавшийся мистером Греем, уже исчез.

– Ну, мэм, это лорд Джон Грей, новый губернатор Ямайки. Ему не следовало сюда подниматься: капитан строго-настрого приказал ограждать его от любой опасности. Неровен час, заразится. Нам только того и не хватает, как прибыть в порт с мертвым губернатором на борту. Впрочем, не будь вас, тут вообще творилось бы черт знает что.

Он неодобрительно покачал головой и повернулся ко мне.

– Так вы возвращаетесь к себе, мэм? Принести вам чашечку чаю или, может быть, печенья?

– Нет, Джонс, спасибо. Перед тем как лечь спать, я хочу еще раз проведать больных. Мне ничего не нужно.

– Выходит, что нужно, мэм, и вы только что об этом сказали. Ну ладно. Доброй ночи, мэм.

Он коснулся пальцами лба и поспешил прочь.

Прежде чем спуститься вниз, я задержалась у борта, глубоко вдыхая чистый свежий воздух. До зари еще оставался не один час. Звезды, ясные и чистые, сверкали над моей головой, и я неожиданно осознала, что миг милосердия, о котором я возносила бессловесные молитвы, все-таки настал.

– Вы правы, – вслух обратилась я к морю и небу. – Заката было бы недостаточно. Спасибо.

С этими словами я отправилась вниз.

Глава 49

Земля!

Правду говорят моряки: вы можете учуять землю задолго до того, как увидите ее.

Несмотря на долгое плавание, козий загон под палубой представлял собой на удивление приятное место. К настоящему времени свежая солома уже кончилась, и козьи копытца цокали по голым доскам, однако навоз ежедневно аккуратно сгребался в кучи, укладывался в корзины и выбрасывался за борт, а Аннеке Йохансен каждое утро засыпала в ясли охапки свежего сена. Да, запах от коз исходил сильный, но то был чистый, естественный, здоровый запах животных, куда более приятный, чем смрад немытых матросских тел.

– Иди, иди сюда, дурашка, – приговаривала она, стараясь подманить годовалого козленка в пределы досягаемости пригоршней сена.

Козленок потянулся к приманке и был схвачен крепкой рукой Аннеке.

– Что там, клещ? – спросила я, желая помочь.

Аннеке подняла глаза и одарила меня широкой улыбкой, показав редкие зубы.

– Гутен морген, миссис Клэр, – сказала она. – Да, клещ. Здесь.

Она взяла обвисшее ушко козленка в руку и развернула шелковистый край, показав мне темное вздутие, обозначавшее место, где под нежной кожицей угнездился насосавшийся крови паразит.

Удерживая козленка, чтобы не вырвался, Аннеке зажала припухлость между ногтями и, как выдавливают гнойник, выдавила клеща наружу. Козленок блеял и брыкался, на ушке осталась маленькая кровоточащая ранка.

– Подожди, – сказала я, когда она уже собиралась отпустить животное.

Аннеке посмотрела на меня с любопытством, но козленка удержала. Я взяла бутылку со спиртом, которую носила у пояса, как офицер шпагу, и капнула несколько капель на язвочку. Ушко было мягким, нежным, с тонкими, видимыми под атласной кожей прожилками. Глаза козленка округлились еще пуще, он высунул язык и возбужденно заблеял.

– Чтобы ухо зажило, – пояснила я, и Аннеке одобрительно кивнула.

Козленка отпустили. Он побежал к сородичам и стал энергично тыкаться головкой в материнский бок, настоятельно требуя утешения в виде молока. Аннеке огляделась в поисках извлеченного клеща и обнаружила его на палубе: он беспомощно шевелил крохотными лапками в попытке сдвинуть свое раздувшееся тельце. Она безжалостно раздавила насекомое каблуком, оставив на досках маленькое темное пятнышко.

– Вы сойдете на берег? – спросила я, и она кивнула с широкой счастливой улыбкой.

Аннеке мечтательно взглянула вверх, где сквозь крышку люка пробивались в темный загончик веселые солнечные лучи.

– Да. Чувствуете? – Ее ноздри затрепетали. – Земля, да. Вода, трава. Как хорошо!

– Мне тоже очень нужно на берег, – сказала я, тяжело вздохнув. – Вы мне поможете?

Некоторое время она молчала, размышляя. Крупная, добродушная женщина, она напоминала мне ее собственных коз, легко приспособившихся к своеобразной жизни на борту корабля, радующихся теплу и обилию соломы и чувствовавших себя превосходно, несмотря на качку, шаткую палубу и сумрак трюма.

Потом Аннеке так же спокойно и уверенно подняла на меня глаза и кивнула со словами:

– Да, я помогу.

После полудня мы бросили якорь у острова Уайтлинга – это название сообщил мне один из корабельных гардемаринов.

Я смотрела за борт с нескрываемым любопытством. Этот плоский остров с белыми пляжами и невысокими пальмами, первоначально названный Сан-Сальвадором, а впоследствии переименованный в честь удачливого английского пирата, был тем самым первым клочком земли Нового Света, к которому причалили корабли Колумба.

Перед Колумбом у меня было принципиальное преимущество: в отличие от него я точно знала, что за земля передо мной, но все равно ощущала некий отголосок радости и облегчения, испытанных его матросами, когда их хлипкие деревянные каравеллы бросили якорь у неведомых берегов.

За долгое время пребывания на шаткой палубе человек забывает, каково это, шагать по твердой земле, и приучается ходить вразвалочку, или, как говорят на флоте, приобретает «морские ноги». Эта метаморфоза, смена походки, превращает человека в моряка, как головастика в лягушку, однако запах и вид земли заставляет любого вспомнить, что он рожден на суше, даже если его ноги от нее и отвыкли.

Главная моя проблема заключалась в том, чтобы вообще ступить ногой на твердую почву. Остановка на острове Уайтлинга была недолгой и вынужденной, предпринятой для пополнения критически истощившихся запасов воды. Далее предстояло плавание через Наветренные острова и далее на Ямайку, что должно было занять не меньше недели.

Остров Сан-Сальвадор был невелик, но, осторожно расспрашивая своих пациентов, я выяснила, что он лежит на оживленном морском пути и в Кокбурн, его главный порт, корабли заходят очень часто. Не то чтобы место идеально подходило для побега, но ведь особого выбора у меня не было. Я не собиралась отправляться на Ямайку, чтобы, пользуясь «гостеприимством» королевского флота, послужить наживкой, на которую они собирались поймать Джейми.

Хотя все команда истосковалась по суше и мечтала почувствовать под ногами твердую землю, сойти на берег было позволено только тем, кто отправлялся за водой. Матросы с бочками на слегах двинулись к источнику вдоль берега Голубиного залива, у горловины которого мы бросили якорь. У трапа капитан выставил часового с приказом никого больше не выпускать. Моряки, не попавшие в состав посланной за водой команды, по большей части толпились на палубе у бортового ограждения, болтая, отпуская шуточки или просто мечтательно глядя на остров. Чуть дальше я приметила развевающиеся на дующем с берега ветру длинные светлые волосы. Губернатор тоже поднялся наверх и подставил бледное лицо тропическому солнцу.

Я бы подошла и поговорила с ним, но на это не было времени: Аннеке уже отправилась вниз за козленком. Я вытерла руки о юбку, делая последние прикидки. От береговой линии до кромки деревьев, пальм с густым подлеском, было не более двухсот ярдов. Если мне удастся сбежать по трапу и домчаться до джунглей, побег, скорее всего, можно будет считать успешным. Капитан Леонард в своем стремлении поскорее прибыть на Ямайку не станет терять время, чтобы организовывать поиски на берегу. Ну а если меня все-таки поймают, вряд ли он решится прибегнуть к наказанию: я не член корабельной команды и не нахожусь под арестом, во всяком случае официально.

Солнце позолотило светлую макушку Аннеке, осторожно поднявшейся снизу на палубу, нежно прижимая к пышной груди годовалого козленка. Бросив быстрый взгляд и удостоверившись, что я на месте, она направилась к наружному трапу и завела с часовым разговор на своей диковинной смеси шведского и английского, демонстрируя ему козленка и убеждая, что животному позарез нужно сойти на берег, чтобы пощипать свежей травки. Караульный, похоже, понимал ее, но оставался неколебим.

– Нельзя, мэм, – повторял он уважительно, но твердо. – Никому, кроме тех, кого послали пополнить запасы воды, на берег сходить нельзя. Приказ капитана.

Стоя так, чтобы меня не было видно, я наблюдала, как миссис Йохансен настойчиво сует под нос матросу своего козленка, тесня его в сторону, чтобы предоставить мне возможность незаметно проскочить мимо. Цель была почти достигнута, оставалось совсем немного. Как только Аннеке оттеснит его от верхушки трапа, она уронит козленка, примется его ловить и поднимет переполох, чтобы отвлечь внимание на себя и дать мне время улизнуть.

Я нервно переступала с ноги на ногу, босая, поскольку так легче бежать по песчаному берегу. Часовой уже повернулся ко мне обтянутой красным мундиром спиной.

«Еще фут, – мысленно внушала я ему. – Ну же, еще фут!»

– Какой прекрасный день, миссис Малькольм!

От неожиданности я прикусила язык.

– Дивный день, капитан, – удалось мне пробормотать в ответ.

Когда он заговорил, мне показалось, что мое сердце остановилось. Теперь оно забилось снова, но гораздо быстрее.

Капитан встал рядом со мной, глядя через бортовое ограждение, его молодое лицо сияло, словно он был Колумбом, открывшим Новый Свет. Невзирая на сильное желание увидеть, как он летит вверх тормашками за борт, я невольно улыбнулась и сама.

– То, что мы подошли к берегу, в той же мере ваша победа, что и моя, миссис Малькольм, – отметил он. – Сомневаюсь, чтобы без вас «Дельфину» вообще удалось бы добраться до суши.

Он несмело коснулся моей руки, и я снова вымученно улыбнулась.

– Я была уверена, что вы справитесь с этим, капитан. Вы производите впечатление весьма компетентного моряка.

Он рассмеялся, и от этого его гладкие, выбритые в честь подхода к земле, щеки порозовели еще пуще.

– В первую очередь это заслуга матросов, не щадивших себя. А вот тем, что они смогли предпринять такие усилия, мы обязаны вашему врачебному умению.

Его карие глаза светились воодушевлением.

– Действительно, миссис Малькольм, у меня нет слов, чтобы выразить, как много значат для нас ваши искусство и доброта. Я, разумеется, не премину рассказать об этом губернатору и сэру Гренвиллю – это королевский комиссар на Антигуа. Разумеется, я напишу рапорт, в котором будут засвидетельствованы ваши исключительные заслуги. Возможно… возможно, это поможет.

– Поможет чему, капитан?

Мое сердце бешено забилось.

Капитан Леонард прикусил губу, затем поднял взгляд.

– У меня не было намерения что-либо говорить вам, мэм. Но я… На самом деле молчать в данной ситуации кажется мне бесчестным. Я знаю ваше имя и знаю, кто ваш муж.

– Вот как? – отозвалась я, стараясь сохранить контроль над эмоциями. – И кто же он?

Молодой человек выглядел несколько удивленным этим вопросом.

– Но, мэм, он преступник, вот кто. Или вы хотите сказать, что не знали этого?

– Что вы, конечно знала, – сухо ответила я. – Но я не знаю, чего ради вы мне это говорите?

Он облизал губы и встретил мой взгляд довольно смело.

– Когда мне удалось установить, кто таков ваш муж, я внес соответствующую запись в судовой журнал. Теперь я сожалею об этом, однако уже слишком поздно, информация зафиксирована официально. По прибытии на Ямайку я должен буду сообщить его имя и местопребывание местным властям, равно как и флотскому командованию на Антигуа. Как только «Артемида» пришвартуется, его арестуют. А как только его арестуют…

– Он будет повешен, – закончила я за него.

Капитан молча кивнул. Он пошевелил губами, подыскивая слова, и с трудом выдавил из себя:

– Я видел, как вешают людей. Миссис Фрэзер, я просто… я…

Он сбился, но сумел взять себя в руки, выпрямился и взглянул мне прямо в глаза. Недавняя радость в его взоре сменилась страданием.

– Мне очень жаль, – тихо произнес он. – Я не могу просить вас о прощении, могу лишь сказать, что страшно сожалею.

С этими словами он повернулся, зашагал прочь и наткнулся прямо на Аннеке Йохансен с ее козленком, оживленно беседующую с вахтенным.

– Это еще что такое? – возмутился капитан Леонард. – Немедленно убрать животное с палубы! Мистер Холфорд, вы о чем думаете?

Аннеке, чей взгляд перебегал с капитана на меня, мгновенно поняла, что что-то пошло не так. Пока капитан давал матросу нагоняй, она стояла, наклонив голову, а затем направилась к люку в трюм, унося своего козлика. Проходя мимо, она серьезно подмигнула мне большим голубым глазом: «Мы попробуем снова».

Но как?

Угнетаемый сознанием вины, капитан Леонард скрывался от меня на юте все то время, пока мы осторожно следовали мимо острова Аклинс и Саманского залива. Погода давала ему для этого прекрасный предлог: оставаясь ясной, она отличалась странными, порывистыми, часто менявшими направление ветрами, что требовало постоянного управления парусами. При нехватке рук это было непростой задачей, и капитан действительно был занят по горло.

Спустя четыре дня мы сменили курс, чтобы пройти проливом Кайкос, и вдруг внезапный, невесть откуда взявшийся ураган обрушился на корабль, не дав времени не только укрыться, но даже убрать паруса.

Я находилась на палубе, когда налетел чудовищный шквал. Юбки мигом надулись, как паруса, меня подхватило и понесло по палубе. Откуда-то сверху послышался страшный треск, а я врезалась головой в Рэмсделла Ходжеса, матроса из команды полубака, и мы с ним вместе после нескольких головокружительных пируэтов грохнулись на палубу.

Повсюду царило смятение, звучали команды, люди с криками носились туда-сюда. Я села, пытаясь собраться с мыслями.

– В чем дело? – спросила я Ходжеса, уже поднявшегося на ноги и наклонившегося, чтобы помочь мне встать. – Что случилось?

– Чертова грот-мачта сломалась, мэм, – коротко ответил он. – Не только вас свалило, но и ее. Так что теперь держитесь!

Некоторое время поврежденный «Дельфин» медленно двигался на юг, остерегаясь приближаться без грот-мачты к опасным прибрежным отмелям. Но в конце концов капитан Леонард встал на якорь для ремонта в ближайшей подходящей гавани, Бутылочной бухте, что на острове Северный Кайкос. На сей раз нам разрешили сойти на берег, но толку от этого для меня было мало.

Маленькие, засушливые, с немногочисленными источниками пресной воды острова Теркс и Кайкос могли похвастаться разве что множеством бухточек и заливов, где проходящие суда укрывались во время шторма.

Мысль о том, чтобы прятаться на бесплодном, засушливом, безлюдном острове, ожидая, когда благосклонный ураган соблаговолит пригнать туда корабль, меня не воодушевляла. Однако изменение нашего курса навело Аннеке на новую мысль.

– Я знаю эти острова, – заявила она, кивая с хитрым видом. – Будем обходить Большой Терк, Мушуар. Не Кайкос.

Видя мое недоумение, она присела на корточки и принялась чертить толстым и коротким указательным пальцем на желтом прибрежном песке.

– Смотри: пролив Кайкос. – Она начертила пару линий, потом нарисовала между ними маленький треугольник паруса. – Плывет здесь, – она показала на пролив, – но должен уходить. Теперь…

Она быстро начертила справа от пролива несколько неправильных окружностей.

– Северный Кайкос, Южный Кайкос, Кайкос, Большой Терк, – назвала Аннеке, тыча пальцем в каждый из кружков. – А теперь обходить рифы. Мушуар.

С этими словами она начертила еще две линии, обозначив пролив к юго-востоку от острова Большой Терк.

– Пролив Мушуар?

Я слышала, как матросы упоминали это название, но понятия не имела, какое отношение оно может иметь к моему возможному бегству с «Дельфина».

Аннеке просияла, энергично закивала и провела под своими предыдущими рисунками длинную волнистую черту, на которую указала с гордым видом:

– Эспаньола[27]. Санто-Доминго. Большой остров, города, много кораблей.

Я растерянно подняла брови. Она вздохнула, видя мое непонимание, задумалась, потом встала, разгладив юбку на своих пышных бедрах. Мы собирали с камней ракушки в мелкий тазик. Аннеке освободила его, наполнив морской водой. Лежа на песке, она поманила меня к себе, жестом велев смотреть. Она размешала воду, вызвав круговое движение, и вынула палец, потемневший от пурпурной крови моллюсков. Вода продолжала кружиться, обегая края посудины.

Затем Аннеке вытянула нитку из лохматившейся бахромой кромки своей юбки и опустила в воду. Ниточка стала медленными кругами плавать по тазику, следуя движению растревоженной воды.

– Ты! – указала она пальцем на ниточку. – Вода понесет тебя.

Она вернулась к своему чертежу на песке. В проливе Мушуар появился новый треугольник. От маленького паруса отошла налево изогнутая линия, обозначающая курс корабля. А тонкая голубая нить изобразила меня, избежавшую утопления. Аннеке поместила ее рядом с символом «Дельфина», а затем повернула в сторону от его маршрута, к побережью Эспаньолы.

– Прыгнешь, – просто сказала она.

– Ты сумасшедшая! – в ужасе прошептала я.

Аннеке хихикнула, удовлетворенная моей догадливостью.

– Да. Это получится. Вода отнесет тебя.

Она указала на край пролива в направлении Эспаньолы и еще раз покрутила пальцем воду в тазике.

Мы стояли бок о бок, глядя, как постепенно сходит на нет рябь рукотворного течения.

Аннеке задумчиво покосилась на меня.

– Попробуй не утонуть, а?

Я глубоко вздохнула и убрала волосы с глаз.

– Да уж, попробую.

Глава 50

Встреча со священником

Море было на удивление теплым, словно ванна, особенно по сравнению с ледяными водами Шотландии. В то же время оно было чертовски мокрым: через два или три часа пребывания в воде ноги мои онемели, а пальцы, цеплявшиеся за веревочную сбрую, крепившую меня к паре пустых бочек, похолодели.

Однако жена канонира слов на ветер не бросала. То, что виделось с «Дельфина» лишь как темное, расплывчатое пятно, теперь, оказавшись ближе, уже приобретало очертания. На фоне серебристого моря вырисовывались темные бархатные холмы острова Эспаньола – Гаити.

У меня не было возможности определить время, хотя за два месяца пребывания на корабле, где постоянно отбивали склянки, я научилась приблизительно чувствовать течение ночных часов. По моим представлениям, я покинула «Дельфин» около полуночи, стало быть, сейчас около четырех утра и до берега остается около мили. Океанские течения сильны, но не стремительны.

Истомленная трудами и беспокойством, я неуклюже намотала веревку на запястье, чтобы ненароком не выскользнуть из упряжи, положила лоб на бочонок и, вдыхая исходивший от него запах рома, уснула.

Меня пробудило ощущение чего-то твердого под ногами, и я увидела опаловую зарю: море и небо переливались разными оттенками перламутра. Ноги зарылись в холодный песок, тогда как прибой продолжал тянуть бочки. Я высвободилась из веревок и с облегчением предоставила не отягощенным ничем бочонкам плыть к берегу.

На моих плечах остались глубокие красные борозды, мокрая веревка стерла запястье до крови, и это не говоря уже о том, что я замерзла, смертельно устала, изнемогала от жажды, а ноги казались резиновыми, как вареные кальмары.

С другой стороны, море позади меня было пустым, «Дельфина» нигде не видно. Мой побег удался.

Теперь оставалось только выбраться на твердую почву, найти воду, добраться до Ямайки и найти там «Артемиду» и Джейми раньше, чем это сделает королевский флот. Только и всего. Эта программа представлялась мне вполне выполнимой.

Насколько этот вывод далек от истины и сколь ошибочное представление об островах Карибского моря сложилось у меня по открыткам, выяснилось очень скоро. Начать с того, что пляжей с чистейшим песком и кристальных лагун нигде не было видно.

Передо мной щетинилась густая, неприятного вида поросль, поднимавшаяся из клейкой, липкой, темно-коричневой грязи. Похожие на кустарники заросли были, вероятно, мангровыми. Они расстилались во всех направлениях, и другого выхода, кроме как пробираться сквозь них, похоже, не было. Их переплетающиеся, извилистые корни поднимались над грязью, изгибаясь дугами на манер крокетных воротец, о которые я беспрестанно спотыкалась, а гладкие белые сучки, торчавшие на ветвях, словно костлявые пальцы, цеплялись за волосы.

Ноги проваливались по лодыжки в сырую грязь, вызывая панику среди крохотных пурпурных крабов. Мне подумалось, что туфли лучше бы снять, все равно уже промокли насквозь. Я завернула их в мокрый подол верхней юбки, который заткнула за пояс. А вот рыбацкий нож, что дала мне на всякий случай Аннеке, наоборот, вытащила. Вроде бы никакой угрозы не было, но с оружием в руках я все равно чувствовала себя увереннее.

Когда плечи стало пригревать восходящее солнце, я поначалу порадовалась теплу и возможности обсушить одежду, но примерно через час стала думать, что лучше бы ему убраться за какую-нибудь тучу. Едва оно поднялось повыше, как стало невыносимо жарко, и я вся покрылась потом. Грязь, в которой я была вымазана, засохла и скукожилась, и вдобавок ко всему меня стала мучить жажда. Попытки высмотреть, где же кончаются эти мангровые заросли, ни к чему не привели: деревья были выше моего роста, и куда бы ни обращался взгляд, он встречал лишь бесконечные волны узких серо-зеленых листьев.

– Не может же этот чертов остров состоять из сплошного мангрового леса, – пробормотала я, продолжая ковылять под солнцем. – Должна же где-то быть настоящая суша.

И вода, хотелось надеяться.

Раздавшийся неподалеку звук, гулкий, точно бабахнули из небольшой пушки, напугал меня, и я выронила рыбачий нож. Я наклонилась и принялась отчаянно шарить в грязи, в которую и нырнула физиономией, когда что-то со свистом пронеслось в нескольких дюймах над моей головой и кто-то сказал:

– Квак?

– Что? – прохрипела я и настороженно выпрямилась, держа нож в одной руке и утирая с лица налипшую мокрую грязь другой.

В шести футах от меня на мангровой ветке сидела, рассматривая мою персону критическим взглядом, большая черная птица.

Она склонила голову набок и почистила клювом шелковистые черные перья, словно желая подчеркнуть контраст между их незапятнанной чистотой и моим неприглядным видом.

– Ага, – буркнула я, – у тебя-то есть крылья и по грязи шататься не приходится.

Птица прервала свое занятие и весьма придирчиво воззрилась на меня. Затем она подняла клюв и набрала полную грудь воздуха, отчего у нее на шее раздулся ярко-красный кожаный мешок.

– Бум! – ухнула птица на манер мортиры, напугав меня снова, хотя и не так сильно.

– Нечего тут ухать, – сердито сказала я.

Не обращая внимания на мои слова, птица хлопнула крыльями, устроилась поудобнее на ветке и ухнула снова.

Неожиданно сверху донеслись хриплые крики, и еще две черные птицы, громко хлопая крыльями, уселись на мангровую ветвь в нескольких футах от первой.

Воодушевленная наличием аудитории, первая принялась ухать что было мочи с регулярными интервалами, мешок на шее раздувался от возбуждения. Над головой появились еще два птичьих силуэта.

Даже будучи убеждена, что это никакие не стервятники, я все равно не хотела оставаться на месте. Мне предстояло преодолеть не одну милю, прежде чем я смогу поспать. Или найти Джейми. Возможностью найти его вовремя я предпочитала не пренебрегать.

Спустя полчаса я так мало продвинулась вперед, что до сих пор слышала прерывистое уханье моих привередливых знакомых, к которым теперь присоединилось множество их сородичей. Задыхаясь от напряжения, я выбрала корень потолще и присела отдохнуть.

Пересохшие губы потрескались, и мысли о воде вытеснили из головы все прочее, включая даже Джейми. Мне казалось, что я тащусь по мангровым зарослям уже целую вечность, однако до сих пор слышала шум океана и оставалась в пределах досягаемости прилива. Пока я сидела, набежавшая со стороны моря сквозь мангровые корни морская вода коснулась пальцев ног.

– Ну вот, – буркнула я, – воды хоть залейся, а как попить, то ни капельки!

Мой взгляд поймал в сырой грязи какое-то движение, и, наклонившись, я разглядела несколько маленьких рыбешек, каких никогда прежде не видела. Начать с того, что они не бились и не разевали рты в бесплодных попытках набрать воздуха, а сидели себе выпрямившись, опершись на грудные плавники с таким видом, будто то, что они оказались вне воды, ничуть их не беспокоило.

Пораженная, я склонилась еще ниже, чтобы рассмотреть их как следует. Одна или две переместились на плавниках, но в целом, похоже, рыбины не имели ничего против моего любопытства. Они и сами с важным видом таращились на меня выпученными глазами. Лишь внимательно приглядевшись, я заметила, что важный вид в известной мере объяснялся наличием у них не двух, а четырех глаз.

Я чувствовала, как струйка пота стекает у меня между грудями.

– Интересно, – заговорила я, – у кого из нас галлюцинации, у меня или у вас?

Рыбы не ответили, но одна из них неожиданно подпрыгнула и уселась на ветку в нескольких дюймах над землей. Возможно, она сделала это, что-то почуяв, потому что в следующий миг набежавшая волна омыла мои лодыжки.

Вместе с ней пала приятная прохлада. Солнце, как по команде, скрылось за облаком, и с его исчезновением все в мангровых зарослях разительно изменилось.

Серые листья затрепетали и затрещали под напором налетевшего ветра, а все мелкие рыбешки, крабы и песчаные блохи исчезли, и их исчезновение показалось мне дурным предзнаменованием.

Я взглянула на облако, за которым укрылось солнце, и охнула. Подсвеченная пурпуром темная клубящаяся масса наползала из-за холмов так быстро, что мне казалось, будто передний край грозового фронта теснит сияющий свет солнца, двигаясь вперед, прямо на меня.

Следующая волна оказалась на пару дюймов выше предыдущей и дольше откатывалась назад. Не будучи ни рыбой, ни крабом, я к этому времени все же почувствовала, что надвигается гроза, причем с удивительной скоростью.

Я огляделась вокруг, но в пределах видимости не было ничего, кроме нескончаемых мангровых зарослей. И уж точно ничего пригодного в качестве убежища. В моих обстоятельствах оказаться застигнутой дождем было далеко не самой пугающей перспективой. Наоборот, при мысли о сладких, освежающих дождевых каплях, падающих мне на лицо, я мечтательно облизала сухим, едва ворочавшимся языком потрескавшиеся губы.

Плеск следующей волны у моей голени заставил осознать, что мне грозит нечто худшее, чем просто возможность промокнуть. Стоило поднять глаза, и я увидела клочья высохших водорослей на мангровых ветвях гораздо выше уровня моей головы. Вот, значит, на какую высоту может подниматься вода.

Ощутив приступ паники, я усилием воли заставила себя успокоиться: лишиться сейчас самообладания означало погибнуть.

– Держись, Бошан, – велела я себе, припомнив один из советов, усвоенных еще в интернатуре: когда сталкиваешься с остановкой сердца, первым делом проверь собственный пульс.

Я улыбнулась, чувствуя, как отступает паника, и нащупала собственный пульс. Он был несколько учащенным, но ровным и сильным.

Ладно, тогда в эту сторону, по направлению к горе, раз уж это единственное, что я могу видеть над морем мангровых деревьев. Я прокладывала себе путь, раздвигая ветви настолько быстро, насколько хватало моих сил, не обращая внимания ни на рвущуюся юбку, ни на то, что с каждой новой волной напор воды под ногами усиливается. Ветер со стороны моря крепчал и гнал воду к берегу, поднимая ее уровень. Он постоянно сдувал мои волосы на лицо, они лезли в глаза и в рот, и я без конца отбрасывала их назад, ругаясь вслух и радуясь звучанию голоса, хотя в горле совсем пересохло и слова давались с трудом.

Хлюпая по воде, я тащилась вперед. Юбка выбилась из-под пояса, туфли свалились и пропали где-то в пене, клокотавшей уже заметно выше моих колен. Меня это не останавливало.

Прилив достиг половины своей высоты, когда хлынул дождь, заглушивший шум листьев на ветру и мгновенно вымочивший меня до нитки. Поначалу я попусту теряла время, закидывая голову и пытаясь направить хлещущие по лицу струи в открытый рот, но потом во мне пробудились-таки остатки разума: я сняла с плеч косынку, намочила ее, отжала, чтобы удалить впитавшуюся соль, намочила снова, поднесла мокрую ткань ко рту и стала сосать с нее влагу. Косынка пропахла потом и водорослями, но вода все равно была великолепна.

Я продолжала идти, цепляясь за мангровые деревья. Прилив уже нагнал воды мне по пояс, и идти становилось все труднее, но я наклонила голову и упорно шла вперед настолько быстро, насколько могла.

Над горами вспыхнула молния, чуть позже прогрохотал гром. Прибой был таким сильным, что я могла продвигаться вперед только вместе с очередной волной. Потом волна откатывалась, порываясь утащить назад и меня, но я удерживалась на месте, вцепившись в ближайший мангровый стебель.

Я начинала думать, что поспешила покинуть «Дельфин» и капитана Леонарда. Ветер дул все сильнее и сыпал дождем мне в лицо, почти лишая способности видеть. Матросы говорят, что каждая седьмая волна выше остальных. Продвигаясь вперед, я стала считать их, и не седьмая, а девятая волна ударила меня между лопаток и сбила с ног, прежде чем я успела ухватиться за ветку.

Беспомощная, ослепленная и полузадушенная песком и водой, я барахталась, пока мои ноги снова не ощутили под собой почву. Волна, чуть меня не утопившая, еще и изменила направление моего движения. Гора передо мной больше не маячила. А маячило, всего-то футах в двадцати, большущее дерево.

Еще четыре волны, еще четыре рывка вперед, еще четыре попытки откатывающейся воды утащить меня назад, и я оказалась на болотистом берегу маленького заливчика, поползла вперед, поднялась, шатаясь и скользя, и бросилась в манящие объятия ближайшего дерева.

Со своего насеста на ветке, с высоты в двенадцать футов, я видела всю протяженность мангрового болота, через которое прошла, а за ним море. И то, что я видела, заставило меня еще раз изменить мнение относительно решения покинуть «Дельфин». Как бы скверно ни было сейчас на суше, тем, кто оказался в прибрежных водах, приходилось гораздо хуже.

Молнии разбивались о поверхность клокочущей воды, в то время как ветер и прилив сражались за власть над волнами. Дальше, в проливе, волны вспучивались до такой высоты, что казались катящимися холмами, а завывающий ветер продувал меня насквозь.

Вспышки молний и раскаты грома свирепствовали над моей головой.

«Артемида» была куда менее быстроходным судном, чем военный корабль, и я надеялась, что она сейчас находится далеко от грозового фронта.

В сотне футов от себя я видела мангровую рощу. Вода, шипя и пузырясь, то набегала, затапливая темные стебли, то обнажала сушу. Я обхватила руками ствол дерева и стала молиться. За Джейми и «Артемиду». За «Дельфин», за Аннеке Йохансен, за Тома Леонарда, за губернатора. И за себя.

Проснулась я уже при свете дня: нога застряла между двумя ветками и онемела от колена вниз. Выбравшись, а по сути чуть не свалившись со своего насеста, я плюхнулась ногами в мелкую воду залива, зачерпнула пригоршню для пробы и выплюнула. Конечно, то была уже не морская вода, но для питья все-таки солоноватая.

Одежда промокла, зато я изнывала от жажды. Буря давно стихла. Все вокруг выглядело мирным и спокойным, за исключением мангровых деревьев. Издалека доносились крики больших птиц.

Вода здесь была солоноватой, однако чем дальше от моря, тем более пресной она должна была становиться. Я постаралась оттереть грязь с ног и заковыляла в сторону суши.

Характер растительности начал меняться. На смену мангровым деревьям с сероватыми листьями приходила более яркая зелень, появилась густая трава и сочный донный мох. Впрочем, вымотанная и изнывавшая от жажды, я не могла плюхать по воде слишком долго: то и дело приходилось садиться, чтобы сделать передышку. Во время одного из таких привалов несколько маленьких четырехглазых рыбешек выпрыгнули неподалеку и с любопытством уставились на меня.

– По-моему, ты и сама выглядишь довольно странно, – сказала я рыбине.

– Вы что, англичанка? – недоверчиво спросила та.

На миг я ощутила себя Алисой в Стране чудес и, моргая, уставилась на рыбеху. Но потом я резко подняла голову и увидела человека, задавшего этот вопрос.

Лицо его было обветренным и загорелым, цвета красного дерева, темные курчавые волосы густыми, без признаков седины. Он медленно вышел из-за мангрового ствола, словно боялся меня напугать.

Роста незнакомец был чуть выше среднего, дородный, широкоплечий, с резко очерченным лицом, по природе добродушным, но сейчас настороженным. Одежда на нем была поношенная, на плече висела холщовая сума, а на поясе – фляга из козлиной кожи.

– Vous êtes Anglaise? – повторил он свой вопрос по-французски. – Comment ça va?

– Да, я англичанка, – прохрипела я. – Не будете ли вы добры дать мне немного воды?

Его светло-ореховые глаза расширились, но он не сказал ни слова, просто снял с ремня кожаную флягу и протянул мне. Я положила нож на колено, оставив под рукой, и жадно, чуть ли не давясь, припала к фляге.

– Осторожнее, – посоветовал он. – Пить слишком быстро – опасно.

– Знаю, – чуть запыхавшись, ответила я, опустив мешок. – Сама, слава богу, доктор.

Я снова припала к горлышку, но постаралась пить не так жадно.

Мой спаситель воззрился на меня насмешливо, но не без удивления. Вымоченная и просоленная морем, обгоревшая на солнце, насквозь пропотевшая, измазанная в грязи, со спутанными, падавшими на лицо волосами я походила на нищенку, а мои слова, надо думать, навели его на мысль, что я не просто побирушка, а еще и чокнутая.

– Доктор? – переспросил он по-английски, показав, что мыслит именно в том направлении, в каком я и предполагала. Он таращился на меня примерно так же, как встреченная задолго до него большая черная птица. – Доктор чего, осмелюсь спросить?

– Медицины, – ответила я между глотками.

Его черные брови полезли на лоб.

– Вот как? – произнес он после заметной паузы.

– Вот так, – ответила я в том же тоне, и он рассмеялся.

– Тогда позвольте представиться, мадам: Лоренц Штерн, доктор натуральной философии, Gesellschaft von Naturwissenschaft Philosophieren, Mtinchen[28].

Я заморгала.

– Натуралист, – пояснил он, указывая на висевшую через плечо полотняную котомку. – Бродил, знаете ли, в местах гнездования птиц-фрегатов в надежде понаблюдать за их спариванием, а вместо этого услышал ваш… хм…

– Разговор с рыбой, – закончила за него я. – А что, у них и вправду бывает по четыре глаза?

Вопрос был задан мною в надежде сменить тему.

– Да, кажется. – Лоренц перевел взгляд на рыбу, следившую за этой беседой с сосредоточенным вниманием. – Они используют свои необычно устроенные органы зрения при плавании в верхних слоях воды: когда верхняя пара глаз отслеживает происходящее на поверхности, нижняя работает под водой.

Он посмотрел на меня, пряча улыбку.

– Могу ли я надеяться, мадам лекарь, что мне будет оказана честь узнать ваше имя?

Я помедлила, думая, как лучше назваться, и, прикинув количество возможных союзников, решила сказать правду.

– Фрэзер. Клэр Фрэзер или миссис Джеймс Фрэзер, если угодно.

Последнее я добавила в слабой надежде на то, что статус замужней дамы добавит мне хоть чуточку респектабельности, несмотря на непрезентабельную внешность.

– Ваш покорный слуга, мадам, – отозвался он с учтивым поклоном и, глядя на меня, задумчиво потер переносицу. – Вы, наверное, жертва кораблекрушения?

Он выдвинул наиболее вероятное и приемлемое объяснение моего появления, так что мне оставалось лишь кивнуть.

– Мне нужно добраться до Ямайки, – сказала я. – Не сможете ли вы оказать мне помощь?

Он посмотрел на меня, чуть нахмурившись, словно размышляя, к какому виду по научной классификации можно меня отнести, но завершил эти размышления кивком. У него был широкий рот, прямо-таки созданный для улыбки: уголки его поднялись, когда Лоренц протянул руку, чтобы помочь мне.

– Конечно смогу. Но сдается мне, сначала нужно раздобыть для вас еду и, возможно, одежду, как думаете? К счастью, у меня тут неподалеку живет друг. Я отведу вас к нему, если вы не против.

До сих пор, из-за всех этих сменявших одно другое событий, я не слишком-то обращала внимание на требовательные сигналы моего желудка, но стоило лишь упомянуть о еде, как он стал заявлять о себе настойчиво и громко.

Когда мы вышли из пальмовой рощи, перед нами открылся широкий склон холма, на вершине которого я увидела дом или его развалины. Желтые, с потрескавшейся штукатуркой стены тонули в розовых бугенвиллеях и разросшихся гуавах; даже отсюда в крыше были видны нешуточные дыры, и вся усадьба производила впечатление если не полной заброшенности, то небрежения.

– Фазенда де ла Фуэнте, – сообщил мой новый знакомый, кивнув в том направлении. – У вас хватит сил подняться по склону или…

Он помедлил, прикидывая мой вес, и с сомнением в голосе сказал, что мог бы меня понести.

– Справлюсь сама, – отрезала я.

Мои босые ноги была натерты, исцарапаны и исколоты опавшими листьями пальм, однако тропа впереди казалась более или менее сносной.

Склон ведущего к дому холма был исполосован цепочками овечьих следов, да и сами эти животные присутствовали в изрядном количестве: мирно пощипывали травку под жарким солнцем Эспаньолы. Когда мы выступили из-под деревьев, одна овца заметила нас и коротко проблеяла, в результате чего все овцы на склоне, как по команде, повернули головы к нам.

Чувствуя себя неловко в центре столь пристального и подозрительного внимания, я подхватила грязную юбку и последовала за доктором Штерном по главной тропе – протоптанной, судя по ее ширине, кем-то покрупнее овец, – что вела к дому на вершине.

Стоял дивный погожий денек, над травой порхали стайки оранжевых и белых бабочек. То и дело они садились на чашечки цветков, распуская крылья. Яркие желтые бабочки сверкали, как крохотные солнышки.

Я глубоко вдохнула, вбирая в себя сладкий аромат травы и цветов с легким оттенком запаха овец и нагретой солнцем пыли. Коричневая бабочка села мне на рукав, и я успела разглядеть бархатные чешуйки крыльев, изгиб хоботка, пульсирующее при дыхании брюшко. Крылышки встрепенулись – и мимолетная гостья исчезла.

Все это: вода, бабочки, деревья – сулило мне помощь, и бремя страха и изнеможения, тяготившее меня так долго, несколько полегчало. Вопрос о том, как добраться до Ямайки, оставался нерешенным. Но я встретила расположенную ко мне душу, а возможность перекусить уже не казалась столь неосуществимой, как недавно в мангровых зарослях.

– Вот он где!

Лоренц остановился, подождал, пока я догнала его, и указал наверх, на тощего, жилистого мужчину, осторожно спускавшегося по склону в нашем направлении. Шагал он прямо сквозь кучку овец, которые не обращали на него внимания.

– Боже! – воскликнула я. – Это же святой Франциск Ассизский!

Лоренц воззрился на меня с удивлением.

– Вовсе нет. Я ведь говорил вам, он англичанин.

Он помахал рукой и крикнул по-испански:

– ¡Hola! Señor Fogden!

Фигура в сером насторожилась и одной рукой ухватила за шерсть ближайшую овечку с явным намерением защитить.

– ¿Quien es? – откликнулся тоже по-испански овечий пастырь. – Кто это?

– Штерн! – крикнул в ответ Лоренц. – Лоренц Штерн! Пойдемте, – сказал он мне, протянул руку и стал помогать взбираться по крутому склону к овечьей тропе.

Овца предпринимала энергичные попытки вырваться и удрать от своего защитника, и ему приходилось делить внимание между животным и нашим приближением.

Хозяин овцы был поджарым мужчиной чуть выше меня ростом, с худощавым лицом, которое показалось бы привлекательным, не будь оно обезображено торчащей, как швабра, неухоженной рыжей бородой. Его длинные, спутанные, заметно подернутые сединой волосы без конца падали на глаза. А когда мы подошли, с его макушки взлетела оранжевая бабочка.

– Штерн? – Он почесал свободной рукой затылок, моргая на солнце, как сова. – Что-то не припомню я никакого Ш… О, да это вы! – Худощавое лицо просияло. – Надо было сразу сказать, что вы тот самый джентльмен, который выуживал из дерьма червей: тут бы я вас мигом признал!

Штерн, несколько смутившись, бросил на меня извиняющийся взгляд.

– Во время предыдущего визита, я… хм… пополнил свою коллекцию несколькими интересными экземплярами паразитов, извлеченными из, хм, экскрементов овец отца Фогдена, – пояснил он.

– Страшенные такие червяки, – подтвердил, припоминая, священник. – И здоровущие! Иные не меньше фута в длину!

– Не более восьми дюймов, – с улыбкой уточнил Штерн и, взглянув на ближайшую овцу, положил руку на свой коллекционный мешок, словно в предвкушении скорого и существенного вклада в науку. – Кстати, средство, которое я вам посоветовал применить, подействовало?

Отец Фогден наморщил лоб, мучительно пытаясь вспомнить, о каком средстве идет речь.

– Скипидарное вливание, – напомнил натуралист.

– О да! – Солнце освещало худощавое лицо священника и ласкало нас своими лучами. – Конечно, конечно. Да, это сработало превосходно! Некоторые, правда, умерли, но остальные полностью исцелились. Прекрасно, просто прекрасно!

Неожиданно отцу Фогдену показалось, что он не проявляет надлежащего гостеприимства.

– Но вы непременно должны заглянуть ко мне: я как раз собирался пообедать.

Он повернулся ко мне.

– А вы, я полагаю, миссис Штерн?

Признаться, при упоминании о восьмидюймовых кишечных паразитических червях у меня чуть не вывернуло желудок, но стоило прозвучать волшебному слову «пообедать», как он унялся и заурчал.

– Нет, но мы были бы рады воспользоваться вашим гостеприимством, – церемонно проговорил Штерн. – Прошу разрешения представить мою спутницу: миссис Фрэзер, кстати, ваша соотечественница.

При этих словах глаза Фогдена, бледно-голубые, но удивительно яркие на солнечном свету, округлились.

– Англичанка? – Он с трудом верил своим ушам. – Здесь?

Его круглые глаза обозрели пятна грязи и соли на разорванном платье. Оценив мое плачевное положение, Фогден моргнул, шагнул вперед и с величайшей учтивостью склонился над моей рукой.

– Ваш покорный слуга, мадам, – сказал он, выпрямился и указал на развалины на холме. – Mi casa es su casa. Мой дом – ваш дом.

Он свистнул, и из зарослей высунулась мордочка маленького спаниеля.

– Людо, у нас гости, – с сияющим видом сообщил священник. – Разве это не прекрасно?

Крепко подхватив меня под локоток, а другой рукой вцепившись в пучок шерсти на загривке овцы, он направил нас обеих к фазенде де ла Фуэнте, то есть усадьбе у источника, предоставив Лоренцу Штерну следовать позади.

Откуда взялось такое название, стало понятным, как только мы ступили на запущенный двор: облачко стрекоз вилось над наполовину заросшим водорослями водоемом в углу. Судя по всему, то был естественный источник, заключенный в камень при строительстве дома. Не меньше дюжины лесных куропаток, всполошившись, метнулись из-под наших ног по потрескавшимся плитам, вздымая пыль. Исходя из всего увиденного, можно было предположить, что нависавшие над патио деревья служили им привычным обиталищем, и уже довольно давно.

– …И таким образом мне выпала несказанная удача встретить в этот вечер в мангровых зарослях миссис Фрэзер, – заключил Штерн. – Я подумал, что вы, может быть… О, взгляните, какая красота! Какой великолепный экземпляр odonata!

Последнее заявление было сделано тоном, в котором смешались удивление и восторг. Он бесцеремонно протолкнулся мимо нас и всмотрелся в тень под пальмовой крышей, где здоровенная, никак не меньше четырех дюймов в размахе крыльев, стрекоза металась туда-сюда, вспыхивая огнем всякий раз, когда ловила в полете один из проникавших сквозь дырявую крышу лучей солнца.

– О, если вам угодно! Добро пожаловать в гости.

Наш хозяин добродушно махнул на стрекозу рукой.

– Ну-ка, Бекки, живо туда, шевели копытцами.

Он направил овцу в патио, хлопнув по крестцу. Она фыркнула, забежала внутрь и тут же принялась поедать плоды, опавшие с нависавшей над старой стеной раскидистой гуавы.

Таких деревьев, обрамлявших патио, было несколько, и они разрослись так, что во многих местах их кроны перекрывались, делая часть внутреннего двора похожим на тоннель или коридор с лиственной крышей, ведущей к темной пещере – входу в дом.

Подоконник был покрыт пылью и усыпан опавшими розовыми листьями бугенвиллеи, но под ним поблескивал гладкий, незапятнанный пол. Внутри казалось темно после сияющего снаружи солнца. Когда глаза привыкли к полумраку, я стала с любопытством озираться по сторонам.

Комната была незатейливая, темная, холодная, всю ее обстановку составляли длинный стол, несколько табуретов и стульев да маленький буфет, над которым висел большущий образ в испанском стиле – изможденный, бледный на фоне мрака Христос с эспаньолкой, указующий скелетообразной рукой на трепещущее в его груди окровавленное сердце.

Сие устрашающее видение поразило мой взор за миг до того, как я сообразила, что в комнате находится кто-то еще. Тени в углу сгустились, слились воедино и сформировались в маленькую круглую физиономию с явно зловредным выражением. Я заморгала и отступила. Женщина – ибо то была женщина – шагнула вперед, вперив в меня немигающий, как у овцы, взгляд черных глаз.

Росту в ней было не больше четырех футов, из-за чего толстое тело походило на приземистый пень и казалось совершенно одинаковым в обхвате повсюду: что в плечах, что в груди, что в талии, что ниже. Голова представляла собой небольшой шар, посаженный на этот пень практически без шеи, а над указанным шаром торчал еще один, поменьше, – узел собранных наверх седых волос. Кожа ее, то ли от природы, то ли от солнца, имела красновато-коричневый оттенок, и в целом она походила на неуклюжую, грубо вырезанную из дерева куклу.

– Мамасита[29], – по-испански обратился священник к этому изваянию, – представляешь, какая удача! У нас сегодня гости. Ты ведь помнишь сеньора Штерна?

Он указал жестом на Лоренца.

– Sí, claro. Да, конечно, – ответило странное создание, не разлепив невидимых губ. – Он христопродавец. А кто эта puta alba?[30]

– Это сеньора Фрэзер, – как ни в чем не бывало ответил отец Фогден. – Несчастная леди стала жертвой кораблекрушения, мы должны помочь ей, чем можем.

Мамасита медленно оглядела меня с головы до ног. Она ничего не говорила, но ноздри ее раздувались от бесконечного презрения.

– Еда готова, – буркнула она наконец и отвернулась.

– Замечательно! – радостно воскликнул священник. – Мамасита приветствует вас: она принесла нам еду. Не желаете ли присесть?

На столе уже стояла большая щербатая глиняная тарелка и лежала деревянная ложка. Священник достал из буфета еще пару тарелок с ложками, плюхнул их на стол и жестом пригласил нас садиться. Стул во главе стола занимал здоровенный волосатый кокосовый орех.

Фогден бережно поднял его и поставил рядом со своей тарелкой. Волокнистая скорлупа потемнела от времени, и волоски кое-где вытерлись, открывая взгляду гладкую, чуть ли не полированную поверхность. Можно было догадаться, что орех хранится здесь давно.

– Привет, старина, – сказал священник, энергично похлопывая по скорлупе. – Как тебе этот прекрасный денек, Коко?

Я взглянула на Штерна – он, наморщив лоб, рассматривал образ Христа – и решила, что, пожалуй, мне стоит завести беседу.

– Вы здесь живете один, мистер… отец Фогден? – спросила я у хозяина усадьбы. – То есть, конечно, вы и, хм, мамасита?

– Боюсь, что да. Поэтому мне так приятно вас видеть. А то ведь вся моя компания – это Людо да Коко, понимаете, – объяснил он, снова похлопав мохнатый орех.

– Коко? – вежливо переспросила я, надеясь, что этот странный человек имеет в виду не просто орех, и снова метнула взгляд на Штерна, но тот выглядел разве что слегка удивленным, но ничуть не встревоженным.

– «Коко» – это вроде как «бука». Так испанцы называют чертенка или домового, – пояснил священник. – Этакое пугало с маленьким носом-пуговкой и огромными черными глазищами.

Внезапно Фогден ткнул двумя длинными тонкими пальцами в углубление на конце кокосового ореха и резко отдернул их, давясь от смеха.

– А-ах! – воскликнул он. – Нечего таращиться, Коко, это грубо!

От неожиданности я прикусила губу и, когда острый взгляд бледно-голубых глаз метнулся ко мне, с трудом разжала челюсти.

– Какая милая леди, – произнес он словно самому себе. – Конечно, не то что моя Эрменегильда, но все равно очень милая, не правда ли, Людо?

Пес, которому был адресован этот вопрос, меня проигнорировал, зато радостно прыгнул к хозяину, просунул голову ему под руку и тявкнул. Священник ласково почесал собаку за ушами и обратился ко мне:

– Вот все думаю, подойдет ли вам одно из платьев Эрменегильды?

Не зная, ответить или промолчать, я ограничилась вежливой улыбкой, надеясь, что мои мысли не отразились на лице. К счастью, в этот момент вернулась мамасита, неся завернутый в полотенца дымящийся глиняный горшок. Плеснув по полному черпаку в каждую тарелку, она удалилась, резво перебирая невидимыми под бесформенной юбкой ногами (если они у нее вообще были).

Я поковырялась ложкой в месиве на моей тарелке. По виду это было что-то овощное. Набравшись храбрости, я взяла немножко в рот. К моему удивлению, блюдо оказалось вкусным.

– Жареный подорожник с маниокой и красными бобами, – пояснил Лоренц при виде моего замешательства, после чего зачерпнул полную ложку дымящейся мякоти и отправил в рот, даже не подув, чтобы остудить.

Признаться, я ожидала форменного допроса относительно своего появления, личности и намерений, но отец Фогден лишь напевал что-то себе под нос и, когда не зачерпывал ложкой угощение, отбивал ею ритм по столу.

Я бросила взгляд на Лоренца, приподняв брови. Он улыбнулся и склонился над своей тарелкой.

Разговор, кроме случайного обмена словами, не шел до тех пор, пока мамасита, сказать о которой «неулыбчивая» значило бы серьезно недооценить выражение ее лица, не убрала тарелки, заменив их подносом с фруктами, тремя чашками и огромным глиняным кувшином.

– Случалось ли вам пить сангрию, миссис Фрэзер?

Я уже совсем было открыла рот, чтобы сказать «да», но, подумав, пролепетала:

– Нет, а что это такое?

На самом деле в шестидесятых годах двадцатого столетия сангрия была весьма популярным напитком, который часто подавали и на факультетских вечеринках, и на госпитальных посиделках. Но в данную эпоху, надо полагать, в Англии и Шотландии этот напиток известен не был. Миссис Фрэзер из Эдинбурга просто не могла слышать про сангрию.

– Это смесь красного вина с апельсиновым и лимонным соком, – пояснил Лоренц Штерн. – Заправляется пряностями и подается горячим или холодным в зависимости от погоды. Самый приятный и полезный для здоровья напиток, правда, Фогден?

– О да. О да. Самый приятный.

Не дожидаясь меня, священник залпом осушил чашку и потянулся за кувшином, чтобы налить себе еще, когда я успела сделать лишь один глоток.

Это был тот самый сладкий, терпкий вкус, и на миг возникла иллюзия того, что я вернулась в прошлое и снова оказалась на вечеринке, где впервые отведала этот напиток в компании покуривавшего марихуану аспиранта и профессора ботаники.

Эта иллюзия поддерживалась и разговором Штерна, вертевшимся вокруг его научных коллекций, и поведением отца Фогдена. После нескольких чашек сангрии он встал, пошарил в шкафу и извлек оттуда внушительных размеров глиняную трубку. Набив ее остро пахнувшей, мелко нарезанной травой, высыпанной из бумажного пакета, священник с наслаждением закурил.

– Конопля? – спросил Штерн. – Как вы считаете, это способствует пищеварению? Я слышал такое мнение, однако в большинстве городов Европы данное растение недоступно, и у меня не было возможности наблюдать эффект лично.

– О, травка действует на желудок наилучшим образом, – заверил его отец Фогден. Он сделал глубокую затяжку, задержал дыхание, а потом медленно, даже сонно выдохнул, выпустив облачко белого дыма, воспарившее к низкому потолку его комнаты, расползаясь туманными лоскутами. – Я непременно дам вам с собой пакет, дорогой друг. А сейчас скажите, что вы намерены делать с этой леди, жертвой кораблекрушения, которую вы спасли?

Штерн изложил свой план: после ночного отдыха мы отправимся в селение Сент-Луис-дю-Норд, откуда рыбачий баркас доставит нас в Кап-Аитьен, что в тридцати милях отсюда. Если с баркасом не получится, мы двинемся по суше к Лё-Кап, ближайшему порту.

Сдвинув растущие пучками брови, священник воззрился на выпущенный им дым.

– Хм. Полагаю, выбор не так уж велик? Правда, если вы решите добираться в Лё-Кап сушей, нужно быть очень осторожной. Мароны, понимаете ли.

– Мароны?

Я недоуменно покосилась на Штерна. Тот нахмурился и кивнул.

– Это правда. Мне довелось встретиться с двумя или тремя мелкими бандами, когда я путешествовал на север по долине Артибонит. Они меня не тронули. Склонен предположить, потому что выглядел я ненамного лучше этих бедолаг. Мароны – это беглые рабы, – пояснил он. – Они бежали от жестокости своих хозяев и скрываются в горах под защитой джунглей.

– Вас они, скорее всего, не тронут. – Отец Фогден глубоко, со свистом затянулся, надолго задержал дыхание и неохотно выпустил дым. Глаза его налились кровью. Он прикрыл один из них, а другим взглянул на меня. – Непохоже, чтобы у нее было что грабить, а?

Штерн, глядя на меня, широко улыбнулся, но улыбка тут же исчезла: видимо, он счел вызвавшие ее мысли бестактными. Он прокашлялся и снова взялся за чашку с сангрией. Священник смотрел поверх трубки красными, как у хорька, глазами.

– Думаю, мне не повредит немного свежего воздуха, – сказала я, отодвигая стул. – И возможно, немного воды – умыться.

– О, конечно-конечно! – воскликнул отец Фогден. Он встал, заметно покачиваясь, и беспечно постучал трубкой о буфет, выбивая угольки. – Пойдемте со мной.

Воздух в патио и вправду был свежим и бодрящим, несмотря на какой-то гнилостный запашок. Я вдохнула полной грудью, с интересом глядя, как отец Фогден неловко пытается набрать ведром воды из источника в углу.

– Откуда вытекает вода? – поинтересовалась я. – Это ключ?

Каменный желоб был устлан мягкими щупальцами зеленых водорослей. Они слегка пошевеливались, что свидетельствовало о наличии течения.

На мой вопрос ответил Штерн.

– Вообще-то тут сотни подобных источников. Насчет иных говорят, будто в них обитают духи, но я не думаю, чтобы вы разделяли эти предрассудки.

Кажется, что-то в этих словах заставило отца Фогдена задуматься: он отставил наполовину наполненное ведро и, прищурившись, уставился на воду, пытаясь сосредоточиться на одной из множества сновавших там серебристых рыбешек.

– Что? – встрепенулся он через некоторое время. – Духи? Нет, никаких духов. До сих пор… О, погодите, совсем забыл. Хочу вам кое-что показать.

Он направился к встроенному в стену шкафу, открыл потрескавшуюся деревянную дверь и вытащил оттуда маленький узелок неотбеленного муслина, который осторожно сунул Штерну в руки.

– В прошлом месяце всплыла неведомо откуда у нас в источнике, – пояснил он. – Полуденное солнце убило ее, а я углядел и оттуда вытащил. Правда, боюсь, другие рыбы ее чуточку обгрызли, – добавил священник извиняющимся тоном, – но рассмотреть, что к чему, еще можно.

На тряпице лежала сушеная рыбешка, почти такая же, как и те, что во множестве шныряли в источнике. Но чисто белая. И слепая. По обе стороны округлой головы, там, где положено находиться глазам, имелось по небольшой выпуклости – и все!

– Думаете, это рыба-призрак? – спросил священник. – Мне это пришло в голову, когда упомянули духов. Но вот чего я в толк не возьму: какой такой грех могла совершить рыбина, чтобы заслужить проклятие существования в подобном виде, без глаз? Я это к чему… – Он снова прикрыл один глаз в своей излюбленной манере. – Считается, что у рыб нет души, а как, спрашивается, без души можно сделаться призраком?

– Мне это тоже кажется сомнительным, – ответила я и внимательно пригляделась к рыбешке, вызвавшей восторженное внимание натуралиста.

Кожа у нее была очень тонкой, полупрозрачной, так что просвечивали темные очертания внутренних органов и узловатая линия хребта. Чешуйки тоже были очень тонкими, изначально прозрачными, но затуманившимися при высыхании.

– Это слепая пещерная рыба, – объявил Штерн, почтительно постукивая по маленькой тупорылой голове. – Я такую видел только однажды, в подземном озере, в недрах пещеры, которую называют Абандауи, но и та скрылась, прежде чем я успел толком ее рассмотреть. Дорогой друг! – Он повернулся к священнику, его глаза сияли воодушевлением. – Могу я оставить ее себе?

– Конечно-конечно. – Священник великодушно махнул рукой. – Для меня-то пользы никакой: чтобы съесть, маловата, даже если бы мамасита решила ее приготовить, а она это делать не станет.

Он рассеянно обвел взглядом двор, пнув между делом подвернувшуюся курицу.

– Кстати, а где мамасита?

– Здесь, cabrón[31], где же еще?

Я не заметила, когда она вышла из дома, но эта низкорослая, запыленная, пропеченная солнцем женщина и впрямь была здесь – наполняла из источника второе ведро.

Тут мне в ноздри пахнуло какой-то плесенью или гнилью, и я непроизвольно поморщилась, что не укрылось от священника.

– О, не обращайте внимания, – сказал он. – Это всего лишь бедная Арабелла.

– Арабелла?

– Да, смотрите, что у меня здесь.

Священник отодвинул драную занавеску из мешковины, отгораживавшую уголок патио, дав мне возможность заглянуть туда.

По каменной невысокой ограде в длинный ряд были выставлены овечьи черепа, белые и гладкие.

– Видите, я не могу с ними расстаться. – Отец Фогден ласково похлопал по изгибу черепа. – А вот, видите, Беатрис, умница и красавица. Умерла еще малышкой, бедняжка.

Он указал на один из пары черепов, отличавшихся малым размером, но таких же белых и гладких, как остальные.

– Арабелла, она… тоже овца? – спросила я.

Запах здесь был заметно сильнее, и мне на самом деле не очень-то хотелось узнать, откуда он исходит.

– Одна из моего стада, да, конечно же.

Священник обратил ко мне свои на удивление яркие голубые глаза, в которых сейчас полыхал гнев.

– Ее убили, бедняжку Арабеллу, нежное, доверчивое создание. Как могли они совершить подобное злодейство: предательски лишить жизни невинное создание ради постыдного насыщения плоти?

– Ох, надо же! – Слова сочувствия получились не вполне соразмерными его скорби. – И кто… кто ее убил?

– Матросы, бессердечные язычники! Убили ее на берегу и зажарили на рашпере, как святого мученика Лаврентия.

– О господи! – вырвалось у меня.

Священник вздохнул, и даже его жидкая бородка, казалось, поникла от скорби.

– Да, конечно, я не должен забывать о Божьем милосердии, ибо если Отец наш Небесный прозревает всякую мелкую тварь земную вроде последнего воробья, трудно предположить, чтобы Он проглядел Арабеллу. Она ведь весила добрых девяносто фунтов, нагуляла себе бока на сочной травке. Бедное дитя!

– Ах! – произнесла я, постаравшись, чтобы в этом возгласе прозвучали ужас и скорбь.

И только потом до меня дошло, что сказал священник.

– Матросы? – переспросила я. – Когда, простите, имело место это… печальное происшествие?

Первая мысль была о том, что это, конечно же, не должны быть матросы с «Дельфина». Не столь уж я важна для капитана Леонарда, чтобы он, преследуя меня, подверг свой корабль риску и причалил к острову. Только вот ладони все равно вспотели, и я незаметно вытерла их об одежду.

– Нынче утром, – ответил отец Фогден, возвращая на место овечий череп, который он поднял, чтобы приласкать. – Но, – добавил он с таким видом, будто на него снизошло просветление, – с ней они добились заметного прогресса. Обычно на это уходит больше недели, а тут, вы сами видите…

Он снова открыл шкаф, выставив на обозрение внушительный ком, прикрытый несколькими слоями сырой мешковины. Запах сделался сильнее, а свет перепугал множество мелких коричневых жучков, которые бросились врассыпную.

– О, Фогден, да у вас здесь представители рода кожеедов!

Лоренц Штерн, бережно поместив тушку пещерной рыбы в сосуд со спиртом, подошел к нам и через мое плечо с интересом уставился на мелких тварей.

В шкафу белые личинки кожеедов тут же усердно принялись за полировку черепа овцы Арабеллы. При виде того, как закопошились они в глазницах, маниока в моем желудке опасно зашевелилась.

– Это они и есть? Полагаю, что да: славные маленькие прожорливые ребята.

Священник опасно покачнулся, но удержался на ногах, ухватившись за шкаф, и только тогда поймал в фокус своих глаз старую женщину, стоявшую, глядя на него, с ведром в каждой руке.

– Ох, я совсем позабыл! Вам ведь нужно переодеться, миссис Фрэзер!

Я оглядела себя. Платье и нижняя рубашка были порваны до неприличия во многих местах, промокли и пропитались соленой водой и болотной жижей. Это едва ли могло считаться приемлемым даже в столь невзыскательной компании, как общество отца Фогдена и Лоренца Штерна.

Священник обернулся к могильному видению.

– Мамасита, у нас есть что-нибудь, что могла бы надеть эта попавшая в беду леди? – спросил священник по-испански, помедлил, слегка покачиваясь, и добавил: – Может быть, одно из платьев…

Старуха ощерилась.

– Ни одно из них на такую корову не налезет, – ответила она тоже по-испански. – Если без этого не обойтись, отдайте ей одну из своих ряс.

Она презрительно покосилась на мои спутанные волосы и перемазанное грязью лицо.

– Пойдем, – бросила она по-английски, поворачиваясь ко мне спиной. – Умываться.

С огромным облегчением закрыв за ней двери патио, я с еще большим облегчением сорвала с себя липкую, грязную одежду и занялась туалетом, насколько это было возможно при наличии лишь холодной воды и без гребня.

Облачившись в приличную, хоть и странно выглядевшую на мне сутану отца Фогдена, я, за неимением лучшего, расчесала волосы пальцами, размышляя при этом о необычной персоне хозяина дома. Трудно было понять, являются ли некоторые его странности признаком слабоумия, или это всего лишь побочный эффект продолжительного злоупотребления алкоголем и конопляным дурманом, но, несмотря ни на что, он производил впечатление человека мягкого и доброжелательного. А вот его служанка, или кем там она была, производила совершенно иное впечатление.

Мамасита не на шутку меня нервировала. Мистер Штерн заявил о своем намерении спуститься вниз, к морю, и искупаться, а возвращаться в дом без него мне не хотелось. Сангрии оставалось еще много, и я подозревала, что отец Фогден, даже если он еще в сознании, будет для меня слабой защитой от взоров этого василиска.

С другой стороны, не могла же я торчать на улице весь день. Я чертовски устала и мне хотелось сесть, а еще лучше найти кровать и проспать там целую неделю. Обнаружив дверь, ведущую в дом из маленького патио, я открыла ее, ступила в темноту и, оказавшись в маленькой спальне, с удивлением огляделась: она не походила на весь остальной дом с его спартанской гостиной и запущенными патио. Кровать с пышными перьевыми подушками была застлана красным шерстяным покрывалом, на белых оштукатуренных стенах, как распростертые крылья, красовались четыре больших узорчатых веера, на столе стоял ветвистый бронзовый канделябр с восковыми свечами.

Мебель отличалась изысканной простотой и была отполирована до ровного, глубокого блеска, а задний конец комнаты был отгорожен полосатым хлопковым занавесом. Наполовину отдернутый, он открывал взгляду длинный ряд развешанных за ним, переливавшихся всеми цветами радуги платьев.

Видимо, это были упомянутые отцом Фогденом платья Эрменегильды. Бесшумно ступая босыми ногами, я двинулась вперед, чтобы посмотреть их. Комната содержалась в чистоте, пыли не было и в помине, однако не было и того неуловимого духа, которым отмечено присутствие человека. Здесь никто не жил.

Платья были прекрасны: шелк и бархат, муар, атлас и муслин. Даже безжизненно висевшие на вешалках, они обладали блеском и красотой, присущими коже живых существ, словно в них каким-то чудом задержалась частичка ушедшей жизни.

Я потрогала один корсаж: пурпурный бархат, расшитый серебряными анютиными глазками; каждый цветок с жемчужиной посередине. Она была небольшого росточка, эта Эрменегильда, и худощавого телосложения: в корсажи некоторых платьев под кружева были искусно вшиты объемные вкладки, зрительно увеличивавшие бюст. Комната была удобной, хотя и не роскошной, а вот платья великолепными – в таких не стыдно было бы появиться и при дворе в Мадриде.

Эрменегильды не стало, но комната и по сию пору казалась обитаемой. Я потрогала на прощание переливчато-синий рукав и на цыпочках удалилась, оставив наряды досматривать их сны.

Лоренца Штерна я нашла на веранде позади дома, выходившей на крутой, поросший алоэ и гуавой склон. Вдалеке виднелся лелеемый в лазурной колыбели моря островок. При моем появлении Штерн галантно встал, встретив меня легким поклоном и удивленным взглядом.

– Миссис Фрэзер, позвольте выразить восхищение тем, как вы стали выглядеть. По правде сказать, на вас одеяние отца Фогдена сидит не в пример лучше, чем на нем.

Штерн улыбнулся мне, ореховые глаза расширились, выражая восхищение.

– Полагаю, избавление от грязи украсит любого, – отозвалась я, усаживаясь на предложенный им стул. – Кажется, здесь есть какой-то напиток?

На шатком деревянном столике стоял кувшин. Сконденсировавшаяся на нем влага собиралась в капли, стекавшие вниз. Выглядел этот сосуд соблазнительно, тем более что меня давно мучила жажда.

– Еще сангрии? – предложил Штерн.

Он налил нам обоим по небольшой чашке и, пригубив свою, удовлетворенно вздохнул.

– Надеюсь, вы не сочтете меня невоздержанным, миссис Фрэзер, но после месяцев скитаний по диким землям, где нечего было пить, кроме воды да жуткого рома, который в ходу у рабов… – Он блаженно прикрыл глаза. – Амброзия!

Я была склонна с ним согласиться.

– Э… отец Фогден…

Я замялась, подыскивая подходящее слово, чтобы охарактеризовать состояние нашего хозяина. Как оказалось, не стоило утруждаться.

– Пьян, – откровенно заявил Штерн. – На ногах не стоит, язык не ворочается. К закату он почти всегда в таком состоянии.

– Понятно, – пробормотала я, удобнее устраиваясь на стуле и потягивая вино. – И давно вы знакомы с отцом Фогденом?

Штерн задумчиво потер рукой лоб.

– Несколько лет.

Он взглянул на меня.

– Скажите, а вы, случайно, не знакомы с Джейми Фрэзером из Эдинбурга? Я понимаю, имя распространенное… О, так вы знакомы?

Я не произнесла ни слова, но меня, по обыкновению, выдало лицо, как бы старательно я ни готовилась соврать.

– Джейми Фрэзер – мой муж.

В глазах Штерна вспыхнул интерес.

– Надо же! – воскликнул он. – Это такой здоровенный детина с…

– …с рыжими волосами, – подхватила я. – Да, это Джейми!

Кое-что пришло мне на память.

– Точно, он говорил мне, что встречался в Эдинбурге с натурфилософом и имел удовольствие беседовать с ним на разнообразные увлекательные темы.

Больше всего меня удивляло то, что Штерн называл Джейми настоящим именем. Большинство тех, с кем он имел дело в Эдинбурге, знали его или как контрабандиста Джейми Роя, или как почтенного печатника из тупика Карфакс, мистера Александра Малькольма. Разумеется, доктор Штерн с его сильным немецким акцентом не мог быть англичанином, о котором говорил Томпкинс.

– О пауках, – оживленно сказал Штерн. – Да, о пауках и пещерах. Мы встретились в… э…

Он замялся, потом закашлялся и ловко вывернулся.

– …в питейном заведении. Вышло так, что одну из… хм… тамошних горничных судьба свела с крупным экземпляром Arachnida – паук свалился на нее, когда мы с ней, хм, беседовали. Испугавшись, она вскочила и выбежала в коридор с бессвязными криками.

Штерн отпил большой глоток сангрии, что, видимо, должно было способствовать освежению воспоминаний.

– И только я поймал экземпляр и поместил его в морилку, как вдруг в комнату влетает мистер Фрэзер, наставляет на меня какое-то оружие и говорит…

На этом месте Штерн поперхнулся, закашлялся и стал стучать себя по груди.

– Эх. Не находите ли вы содержимое этого кувшина слишком терпким, миссис Фрэзер? Подозреваю, что старуха положила туда многовато лимонов.

Я подозревала, что мамасита не преминула бы добавить туда цианида, будь он у нее под рукой, но на самом деле сангрия была прекрасной.

– Не заметила, – ответила я, смакуя напиток. – Но продолжайте. Итак, Джейми появился с пистолетом и сказал…

– Ох. Признаться, я точно не помню, что именно было сказано. Кажется, имело место небольшое недоразумение, вызванное сложившимся у него ошибочным впечатлением, будто восклицание леди было связано с какими-то моими действиями или словами, а вовсе не с паукообразным. К счастью, я смог продемонстрировать ему это существо, которое повергло леди в бегство, – кстати, мы так и не смогли убедить ее вернуться в комнату, – и причина ее испуга стала очевидной.

– Понимаю, – сказала я, прекрасно представляя себе всю эту сцену, за исключением одного, имевшего первостепенное значение пункта. – Вы не припомните, что на нем было надето? На Джейми?

– Надето? – Лоренц явно растерялся. – Право же, затрудняюсь ответить. Вроде бы он был одет в уличное платье, а не в домашнее, но…

– Все в порядке, я просто спросила, – заверила я Штерна.

Слово «одет» было именно тем, что я хотела услышать от него.

– Итак, он вам представился?

Штерн нахмурился и запустил пальцы в свои густые черные кудри.

– Не могу сказать с уверенностью. Припоминаю, иногда, по ходу разговора, леди обращалась к нему как к мистеру Фрэзеру. Дело в том, что наша с ним беседа затянулась допоздна, мы оба нашли друг друга интересными собеседниками, и в какой-то момент он предложил мне обращаться к нему по имени. – Он сардонически поднял бровь. – Надеюсь, вы не сочтете это фамильярностью с моей стороны, несмотря на краткость нашего знакомства?

– Разумеется, нет! – сказала я и, желая сменить тему, продолжила: – Кажется, вы говорили о пауках и пещерах? При чем тут пещеры?

– В связи с историей о Роберте Брюсе, которую ваш супруг был склонен считать апокрифической. В отношении того, что вдохновило его добиваться трона Шотландии. Предположительно Брюс скрывался от своих преследователей в пещере и…

– Да, мне эта история известна, – прервала я его.

– Джейми придерживался того мнения, что пауки нечасто поселяются в пещерах, служивших местами человеческого обитания. Мнение, с которым я в основном соглашался, с той лишь поправкой, что особенно большие пещеры, какие, например, имеются на этом острове…

– А здесь есть пещеры? – удивилась я и тут же устыдилась собственной глупости. – Ну конечно, должны быть, раз здесь обитают пещерные рыбы вроде тех, в источнике. Однако я всегда думала, что Карибские острова имеют коралловое происхождение и в них, как мне кажется, пещер быть не может.

– Такое возможно, хотя и не слишком вероятно, – рассудительно ответил Штерн. – Однако остров Эспаньола – это не атолл, его основа имеет вулканическое происхождение с добавлением кристаллических сланцев, древних отложений, содержащих останки ископаемых организмов, и больших залежей известняка. Известняки по большей части карстовые.

– Что вы говорите?

Я налила еще чашку пряного вина.

– О да.

Лоренц поднял с пола веранды свою котомку. Вытащив тетрадь, он вырвал лист бумаги и скомкал его в руке.

– Вот, – сказал он, раскрывая ладонь.

Бумага самопроизвольно распрямилась, но лишь частично: поверхность бугрилась, возвышения перемежались впадинами.

– Вот он каков, этот остров. Помните, что говорил отец Фогден о маронах, беглых рабах, нашедших убежище в этих горах? Если им удается скрываться от преследования, то уж, поверьте, никак не от недостатка желания и стараний со стороны бывших хозяев вернуть их. На этом острове есть места, куда, смею предположить, еще не ступала нога человека, ни белого, ни черного. И в этих таинственных горах находятся еще более таинственные, неведомые пещеры, о существовании которых если кто и знал, то лишь давно сгинувшие туземцы, исконные обитатели этих мест. Мне довелось увидеть одну такую пещеру, – задумчиво продолжил он. – Абандауи, так называют ее мароны. Они считают это место зловещим и священным, но почему, я не знаю.

Воодушевленный моим вниманием, он отпил еще сангрии и продолжил свою лекцию по натурфилософии.

– Сейчас этот маленький островок, – Штерн кивнул в сторону видневшегося в море, словно дрейфующего среди волн острова, – называется Черепашьим: de la Tortue, или Тортуга. В сущности, это атолл с практически заросшей лагуной. Так вот, знаете ли вы, что некоторое время он был прибежищем пиратов? – спросил ученый, видимо решив дополнить свою лекцию чем-то более увлекательным, чем разговоры о карстовых отложениях и кристаллических аспидных сланцах.

– Настоящих пиратов? Флибустьеров? – Я оглядела маленький остров с возросшим интересом. – Это довольно романтично.

Штерн рассмеялся, и я взглянула на него с удивлением.

– Я не над вами смеюсь, миссис Фрэзер, – сказал он с улыбкой. – Просто дело в том, что я совсем недавно разговаривал в Кингстоне с одним стариком как раз об обычаях флибустьеров, база которых одно время располагалась в ближнем селении Порт-Роял.

Он поджал губы, размышляя, говорить ли дальше, но, покосившись на меня, решил рискнуть.

– Извините за прямоту, миссис Фрэзер, но вы все-таки замужняя женщина и, как мне известно, не понаслышке знакомы с медициной…

Он помедлил и, может быть, на том бы и остановился, но, выпив уже почти две трети кувшина, сделался очень разговорчивым.

– Вы, наверное, слышали об отвратительном грехе содомии? – пробормотал Штерн, покраснев до ушей и отводя глаза.

– Разумеется, – подтвердила я. – Вы имеете в виду…

– Уверяю вас, – кивнул он с авторитетным видом. – Мой информатор был осведомлен о нравах морских разбойников. Они были содомитами, мужеложцами.

Он покачал головой.

– Точно?

– Во всяком случае, таковыми их считали, – заметил он. – Мой информатор говорил мне, что, когда лет шестьдесят назад Порт-Роял поглотило море, очень и очень многие восприняли это как акт божественного возмездия, обрушившегося на грешников за их мерзкое и противоестественное поведение.

– Весьма милосердно, – пробормотала я, гадая, что сказала бы на это сластолюбивая Тесса из «Пылкого пирата».

Он кивнул с серьезностью совы.

– Говорят, в затонувших церквях Порт-Рояла до сих пор звонят колокола, возвещая о надвигающемся шторме, а бьют в них души утонувших пиратов.

Я подумывала о том, чтобы расспросить подробнее насчет «мерзкого и противоестественного» поведения, но тут на веранде появилась мамасита.

– Еда, – коротко бросила она и исчезла.

– Интересно, где отец Фогден ее нашел? – спросила я, отодвигая свой стул.

Штерн посмотрел на меня с удивлением.

– Где ее нашел? Ах да, я и забыл, вы ведь не знаете.

Он покосился на открытую дверь, куда удалилась пожилая женщина, но внутри дома было темно и тихо.

– Он познакомился с ней в Гаване, – сказал Штерн и поведал мне всю историю.

Отец Фогден уже десять лет отслужил священником, когда в качестве миссионера ордена святого Ансельма, пятнадцать лет назад, прибыл на Кубу. Призванный служить сирым и убогим, он несколько лет трудился в трущобах Гаваны, не думая ни о чем другом, кроме как об облегчении людских страданий и обретении Господней милости, пока в один прекрасный день не встретил на рынке Эрменегильду Руис Алькантару-и-Мерос.

– Не думаю, чтобы он даже сейчас понимал, как это все случилось, – произнес Штерн и сделал глоток вина. – Возможно, и она тоже. А может быть, она задумала это в тот самый миг, как только его увидела.

Так или иначе, спустя полгода вся Гавана была потрясена скандальной новостью: молодая жена дона Армандо Алькантары сбежала, причем не с кем-нибудь, а со священником!

– И со своей матерью, – еле слышно произнесла я, но Штерн разобрал мои слова и улыбнулся.

– Эрменегильда никогда не оставила бы мамаситу, – подтвердил он. – Ни ее, ни Людо.

Вообще-то у их побега почти не было шансов на успех, ибо дон Армандо был влиятелен и обладал большими возможностями, однако случилось так, что именно в это время англичане предприняли вторжение на Кубу и у дона Армандо появились заботы более неотложные, чем поиски сбежавшей жены.

Верхом, хотя поездку изрядно затрудняли наряды Эрменегильды, с которыми она не пожелала расстаться, беглецы добрались до Байамо, наняли рыбачью лодку и прибыли на Эспаньолу, где можно было не опасаться преследования.

– Она умерла три года спустя, – произнес Штерн. Он вновь наполнил свою чашку из благоухающего кувшина. – Фогден похоронил ее сам, под бугенвиллеей.

– И с тех пор они остались одни, – откликнулась я. – Священник, Людо и мамасита.

– О да.

Штерн прикрыл глаза. Его профиль темнел на фоне закатного зарева.

– Эрменегильда никогда не покинула бы мамаситу, а мамасита никогда не расстанется с Эрменегильдой.

Он залпом допил остатки сангрии.

– Никто сюда не приходит, – сказал он. – Поселяне на холм ни ногой: их пугает призрак Эрменегильды. Проклятая грешница, похороненная нечестивым священником, – разве она может покоиться с миром?

Морской бриз холодил мой затылок. Сгущавшиеся сумерки заставили угомониться даже цыплят в патио. Фазенда де ла Фуэнте была объята покоем.

– Вы же пришли, – заметила я, и Штерн улыбнулся.

Апельсиновый запах поднимался над пустой чашкой в моих руках, сладкий словно от свадебного букета.

Штерн протянул ко мне руку, не совсем твердую.

– Не отужинать ли нам вместе, миссис Фрэзер?

На следующее утро, после завтрака, Штерн был готов отбыть в Сент-Луис. Перед этим я решила задать священнику несколько уточняющих вопросов насчет виденного им корабля: хотелось выяснить, не «Дельфин» ли это.

– Какой это был корабль? – спросила я, наливая в чашку поданное к завтраку козье молоко.

Отец Фогден, пребывавший явно не в лучшей форме после вчерашних излишеств, постукивал по кокосовому ореху, задумчиво напевая что-то себе под нос.

– А?

Он оторвался от своих мечтаний, когда Штерн легонько ткнул его под ребра. Я терпеливо повторила свой вопрос.

– О!

Он прищурился в глубокой задумчивости, потом его лицо расслабилось.

– Деревянный.

Штерн уткнулся лицом в тарелку, давясь от смеха. Я глубоко вздохнула и попыталась зайти с другой стороны:

– Вы видели матросов, которые убили Арабеллу?

Он поднял узкие брови.

– Конечно видел, как не видеть? Иначе откуда бы я знал, что это сделали они?

Я ухватилась за это свидетельство способности к логическому мышлению.

– Да, естественно. А что на них было надето?

Рот священника приоткрылся с явным намерением сказать «одежда», и я опередила его, задав уточняющий вопрос:

– Было ли на них что-то вроде мундиров?

Команда «Дельфина», кроме случаев выполнения официальных обязанностей, носила грубые рабочие робы, однако даже они могли сойти за униформу в силу единообразия цвета и фасона.

Отец Фогден опустил свою чашку, оставив над верхней губой молочный след, стер его тыльной стороной ладони, нахмурился и покачал головой.

– Нет. Думаю, нет. Только и припоминаю, что у их вожака был крюк вместо утраченной руки.

Он согнул длинные пальцы, как бы иллюстрируя сказанное.

Я выронила чашку, молоко пролилось, Штерн с восклицанием подскочил, а священник остался на месте, с удивлением наблюдая, как струйка молока стекает со стола к нему на колени.

– Ну и зачем было делать это? – укоризненно сказал он.

– Прошу прощения, – пролепетала я.

Руки мои дрожали так, что мне никак не удавалось собрать осколки разбитой чашки, и я с превеликим трудом осмелилась задать последний вопрос:

– Отец Фогден, этот корабль уплыл?

– Нет, – отозвался священник, оторвав взгляд от своего мокрого одеяния. – Да и как бы он мог? Он на берегу.

Отец Фогден шел впереди, подоткнув сутану и поблескивая тощими белыми икрами. Мне пришлось последовать его примеру, ибо склон холма выше дома порос густой травой и репейником, цеплявшимся к подолу моего позаимствованного одеяния.

По всему холму вились овечьи тропы, но узкие и едва заметные, теряющиеся под деревьями и полностью исчезающие в густой траве. Но священник знал, куда идти, ибо двигался быстро и напрямик, не глядя под ноги и ни разу не обернувшись.

Ближе к вершине я уже запыхалась, даже при том что Лоренц Штерн галантно помогал мне, убирая ветви с моего пути, а на самых крутых участках склона подавал мне руку.

– Думаете, там на самом деле корабль? – спросила я, когда мы уже приближались к вершине.

По правде сказать, многое в поведении нашего хозяина наводило на мысль, что он запросто мог и придумать что-нибудь в этом роде, совершенно бескорыстно, просто ради общения.

Штерн пожал плечами и стер с бронзовой щеки струйку пота.

– Что-то там, во всяком случае, есть, – ответил он. – Овца-то мертва, от этого никуда не денешься.

Мысль об участи Арабеллы пробудила во мне неуверенность. Овцу кто-то убил, и когда мы поднимались на вершину холма, я старалась двигаться как можно тише. Это не могли быть люди с «Дельфина»: ни у одного из офицеров или матросов с военного корабля крюка не было. Я попыталась убедить себя, что вряд ли это и «Артемида», но, когда мы остановились под большой агавой на вершине холма, сердце билось учащенно.

Сквозь пышную листву мне была видна сверкающая синяя гладь Карибского моря и узкая полоска прибрежного пляжа. Отец Фогден остановился и поманил нас к себе.

– Они там, злобные создания, – пробормотал он.

В его голубых глазах горел праведный гнев, жидкие волосенки топорщились на голове, подобно иголкам траченного молью дикобраза.

– Убийцы! – выдохнул он приглушенным яростью голосом, как будто говорил сам с собой. – Каннибалы!

Я бросила на него удивленный взгляд, но Лоренц Штерн схватил меня за руку и потащил к более широкому просвету между деревьями.

– О, да там корабль! – воскликнул он.

И точно. Вытащенный на берег, он лежал на борту, с мачтами, вынутыми из гнезд. Рядом валялись груды груза, элементы такелажа, а вокруг деловито, как муравьи, сновали люди. Звучали возгласы и похожие на выстрелы резкие удары молотов, в воздухе распространялся резкий запах смолы.

Поблескивавший на солнце вытащенный из трюмов груз, медь и олово, несколько потускнел, не иначе как от соприкосновения с морской водой. Дубленые кожи промокли, и теперь их сушили на солнце.

– Это они! «Артемида»!

Все стало ясно, как только у корпуса судна появилась ковыляющая одноногая фигура, с головой, повязанной от солнца ярким желтым платком.

Мерфи обернулся на мой крик, но убраться с дороги уже не мог: увлекаемая инерцией словно сорвавшийся с горы камень, я налетела прямо на него и сбила с ног.

– Мерфи! – взвизгнула я и поцеловала его, вне себя от радости.

– Боже мой! – вскричал потрясенный кок, пытаясь выбраться из-под меня.

– Миледи! – раздался радостный голос Фергюса, и надо мной появилось его улыбающееся, дочерна загорелое лицо.

Он живо поднял кряхтевшего Мерфи, помог встать мне и стиснул так, что затрещали ребра. Позади него тем временем уже появилась широко улыбающаяся Марсали.

– Merсi aux les saints![32] – прозвучали в моем ухе слова француза. – Я уж боялся, что мы больше вас не увидим.

Он пылко расцеловал меня в обе щеки и в губы и лишь потом отпустил.

Я воззрилась на «Артемиду», завалившуюся набок.

– Что случилось?

Фергюс и Мерфи обменялись выразительными взглядами. То были взгляды из числа тех, которые называют понимающими, и это меня удивило, ибо прежде я не замечала между ними подобной близости. Затем Фергюс с глубоким вздохом повернулся ко мне.

– Капитан Рейнс мертв, – сказал он.

Как оказалось, шторм, от которого я укрывалась в мангровом болоте, не миновал и «Артемиду». Ураганный ветер сорвал корабль с курса и погнал на рифы, которые пробили изрядную пробоину в днище. Правда, «Артемида» осталась на плаву, но кормовой отсек быстро заполнялся водой, и судно в поисках убежища поспешило к ближайшему заливчику.

– Когда произошло крушение, мы находились не более чем в трехстах ярдах от берега. – Лицо Фергюса омрачилось воспоминаниями. – Груз в полузатопленном кормовом трюме сместился, центр тяжести изменился, и корабль завалился на борт. И надо же такому случиться – именно в этот миг, прежде чем команда успела предпринять какие бы то ни было меры, набежавшая с моря огромная волна захлестнула накренившуюся палубу. Капитана Рейнса и с ним четырех матросов смыло за борт.

– А ведь до берега оставалось совсем немного, – перебила его заплаканная, удрученная Марсали. – Спустя десять минут мы уже были на берегу.

Фергюс прервал ее причитания, взяв девушку за руку.

– Неисповедимы пути Господни, – произнес он. – То же самое могло произойти и когда мы находились в открытом море, в тысяче миль от побережья. По крайней мере, мы смогли похоронить товарищей как подобает.

Он кивнул в направлении джунглей. Маленькие холмики на краю зарослей, увенчанные грубо сколоченными деревянными крестами, отмечали место последнего упокоения утонувших людей.

– У меня есть немножко святой воды, которую папа получил в соборе Парижской Богоматери, – сказала Марсали, облизывая потрескавшиеся губы. – В маленьком флакончике. Я прочла молитву и побрызгала ею на могилки. Как думаете, им бы это понравилось?

Голос девушки дрожал, и я поняла, что при всем ее самообладании последние два дня стали для бедняжки суровым испытанием. Лицо ее было мрачным, волосы растрепались, взгляд лишился обычной живости, потому что глаза затуманило слезами.

– Уверена, они были бы рады, – мягко ответила я и легонько похлопала ее по руке.

Я огляделась по сторонам, ища среди обступивших нас людей рослую фигуру и огненную копну волос и постепенно осознавая, что Джейми здесь нет.

– Где Джейми? – спросила я.

После того как я сбежала с холма, лицо мое раскраснелось, но теперь кровь начала отливать от щек, а по коже пополз противный холодок страха.

Фергюс уставился на меня, тоже бледнея на глазах.

– А что, он не с вами? – ошеломленно спросил он.

– Нет! А как бы он мог быть со мной?

Ослепительно сияло солнце, но кожа словно покрылась инеем, и тепла я совершенно не чувствовала. Замерзшими казались и губы: мне с огромным трудом удалось выговорить:

– Где он?

Фергюс медленно помотал головой, как бык, оглушенный ударом забойщика.

– Я не знаю.

Глава 51

Джейми чует неладное

Укрывшись за корабельной шлюпкой «Дельфина», Джейми Фрэзер пытался отдышаться. Грудь его ходила ходуном. Попасть незамеченным на военный корабль было не просто. Его бока были все в синяках после неоднократных ударов о корпус, полученных, когда он болтался на абордажной сети, стараясь подтянуться к борту. Руки при этом чуть не выскочили из суставов и теперь отчаянно болели, а в ладони засела здоровенная заноза. Но так или иначе, он был здесь, и его пока не засекли.

Джейми осторожно покусал ладонь, стараясь нащупать зубами кончик занозы. Одновременно он пытался сориентироваться.

Руссо и Стоун, матросы с «Артемиды», которым довелось послужить на военном корабле, потратили не один час, рассказывая ему об устройстве большого судна, о его отсеках и палубах и в первую очередь о вероятном местоположении каюты корабельного хирурга. Ну что ж, по крайней мере, эту чертову посудину качало не так сильно, как скорлупку «Артемиды», хотя неприятное подрагивание палубы под ногами он ощущал и здесь.

Занозу удалось ухватить зубами, медленно вытащить и выплюнуть на палубу. Джейми пососал ранку и, настороженно прислушиваясь, выскользнул из-под шлюпки.

Вниз по трапу, на нижнюю палубу. Там должны находиться офицерские каюты, в том числе, если повезет, и каюта хирурга. Правда, вряд ли она будет сидеть в каюте, это не в ее правилах: в первую очередь Клэр думает о больных и искать ее надо рядом с ними.

Джейми дождался темноты, и Робби Макри усадил его в лодку. Рейнс сказал ему, что «Дельфин», скорее всего, поднимет якорь с вечерним приливом, то есть через пару часов. Если за это время ему удастся найти Клэр, то они с ней без особого труда доберутся вплавь до берега: «Артемида» будет ждать их, укрытая в маленькой бухточке по другую сторону острова Кайкос. Если нет – ну, тогда и видно будет.

После тесных, крохотных трюмов и кают «Артемиды» подпалубные помещения «Дельфина» казались обширными и просторными. Джейми стоял неподвижно; лишь ноздри его раздувались, когда он отчаянно втягивал в легкие зловонный воздух. Вдобавок ко всем неприятным запахам, скапливающимся на корабле за время долгого плавания, здесь витал смрад фекалий и рвоты.

Джейми повернул налево и медленно двинулся вперед, подергивая длинным носом. Где сильнее всего запах болезни, там, вероятнее всего, окажется и Клэр.

Спустя четыре часа Джейми в полном отчаянии снова добрался до кормы. Он уже осмотрел весь корабль, ухитрившись не попасться никому на глаза, но Клэр нигде не было.

– Чертова женщина! – пробормотал он себе под нос. – Куда ты запропастилась, хотелось бы знать?

Его сердце подтачивал маленький червячок страха. Клэр говорила, что ее снадобья защитят ее от недуга, но что, если она ошибалась? Ему казалось, что коль скоро смертельная хворь распространилась по военному кораблю и все тут по колено в заразе, то микробы могут наброситься и на нее, вакцинирована она или нет.

Микробы представлялись ему маленькими, размером с личинку, тварями, слепыми, но вооруженными острыми, словно у крохотных акул, зубами. Он слишком реалистично представлял себе, как рой этих тварей устремляется на нее и убивает, разрывая в клочья.

Видение было под стать тому, которое побудило его пуститься за «Дельфином». Кроме того, его подгоняла безумная ярость, вскипавшая при одной мысли об английском мерзавце, имевшем наглость похитить жену у него из-под носа с издевательским обещанием вернуть после надлежащего использования.

Чтобы он оставил ее среди англичан беззащитной?

Он глубоко вздохнул и замер в удивлении. Здесь были животные, козы: их запах ни с чем не спутаешь. Был и свет, тусклый, едва пробивавшийся из-за края переборки, откуда доносились неразборчивые голоса. Один вроде бы женский.

Он подался вперед, прислушиваясь. На палубе слышался топот ног и тяжелый стук, который был ему знаком: матросы спрыгивали на палубу с рей. Видел ли кто-нибудь его? Ну а если и видел? Насколько ему известно, в том, что муж ищет свою жену, никакого преступления нет.

«Дельфин» шел под парусами: Джейми чувствовал гудение натянутых ветром парусов, передававшееся по всему деревянному корпусу до самого киля. Судя по всему, с «Артемидой» они уже давно разошлись.

Видимо, не оставалось ничего другого, кроме как смело предстать перед капитаном и потребовать, чтобы ему дали увидеть Клэр. Но она могла быть и где-то здесь – слышал же он женский голос.

Потом возникла и женская фигура, силуэт на фоне света от фонаря. Сердце Джейми подпрыгнуло, когда он увидел отблеск ее волос, но затем он разглядел фигуру стоявшей рядом с козьим загоном женщины, плотной и приземистой. Рядом с ней находился мужчина. Он наклонился, поднял корзину, повернулся и двинулся в сторону Джейми.

Тот шагнул в узкий проход между переборками, перекрыв моряку путь.

– Эй, ты что… – начал было моряк, но, разглядев Джейми, ахнул. В одном глазу отразился испуг узнавания, другой глаз представлял собой лишь белесо-голубоватый серп под вялым, морщинистым веком. – Господи сохрани! Вы-то что здесь делаете?

В тусклом свете его физиономия поблескивала бледной желтизной.

– Ты меня знаешь, верно? – Сердце Джейми билось о ребра, но голос оставался негромким и ровным. – Но я, кажется, не имею чести знать твое имя.

– Ага, и я предпочел бы оставить это без изменений, если вы не против.

Одноглазый матрос попытался отступить, но Джейми задержал его, схватив за руку с такой силой, что бедняга вскрикнул.

– Не так быстро, пожалуйста. Где миссис Малькольм, хирург?

Моряк и без того выглядел испуганным, но этот вопрос поверг его в настоящий ужас.

– Я не знаю, – пробормотал он.

– Знаешь, – резко возразил Джейми. – И сию же минуту мне скажешь, иначе я сломаю тебе шею.

– Но ведь ежели вам будет угодно сломать мне шею, так я уж точно вам ничего не скажу, – заметил матрос, к которому уже возвращалось самообладание, и задиристо вскинул подбородок над своей корзиной с навозом. – Лучше отстаньте от меня, а не то я позову…

Фраза осталась незаконченной, поскольку Джейми стиснул матросу глотку своей здоровенной ручищей. Корзина упала, и катыши козьего помета разлетелись из нее, как шрапнель.

Гарри Томпкинс вскрикнул, засучил ногами, разбрасывая во всех направлениях козлиное дерьмо, физиономия его побагровела, как свекла. Когда у него начал выкатываться глаз, Джейми отпустил его глотку и брезгливо вытер о штаны руку, ставшую неприятно сальной после потной матросской шеи.

Томпкинс шлепнулся на палубу, неуклюже раскинув руки и ноги и тихо похрипывая.

– Ты прав. А вот если я сломаю тебе руку, это не лишит тебя способности отвечать на мои вопросы.

Он наклонился, рывком поднял Томпкинса на ноги и заломил руку ему за спину.

– Да скажу я, скажу! – заверещал в ужасе матрос. – Черт побери, вы такой же злобный мучитель, какой была она!

– Была? – взревел Джейми. – Что значит «была»?

Сердце Джейми сжалось, и он заломил руку моряка сильнее, чем намеревался.

– А ну, говори, где моя жена! – потребовал он тоном, нагнавшим бы страху и на человека покрепче, чем Гарри Томпкинс.

– Нет ее, – выпалил моряк. – Свалилась за борт.

– Что?

Джейми был так ошеломлен, что отпустил его.

– За борт. Свалилась за борт. Ее нет.

– Когда? Как? – вырвалось у Джейми. – Черт тебя побери, что случилось?

Сжав кулаки, он рванулся к моряку.

Тот пятился, потирая руку и пыхтя, с выражением злобного удовлетворения в единственном глазу.

– Не переживайте, ваша честь, – произнес он глумливо. – Вам недолго придется томиться в одиночестве. Через несколько дней вы присоединитесь к ней в аду, предварительно подергавшись на нок-рее над Королевской гаванью.

Шаги у себя за спиной Джейми услышал слишком поздно, и удар обрушился на него прежде, чем он успел обернуться.

Он достаточно часто получал по голове для того, чтобы знать: в подобной ситуации лучше всего лежать неподвижно, пока головокружение и огни, вспыхивающие под веками с каждым ударом сердца, не сойдут на нет сами собой. Попытка сесть сразу после удара почти наверняка закончится рвотой.

Палуба под ногами ходила ходуном вверх и вниз, как всегда на кораблях. Он крепко закрыл глаза и постарался сосредоточиться на болевом узле у основания черепа, надеясь отвлечься от состояния своего желудка.

Корабль. Он должен был находиться на корабле. Да, но под его щекой ощущалось что-то не то – не мягкая подушка корабельной койки, а твердое дерево. И запах, запах тоже был не тот. Пахло…

Он подскочил, когда вернувшаяся память принесла с собой боль, по сравнению с которой пульсация в голове была ничем. Кружившая вокруг тьма, наполненная разноцветными вспышками, вызвала возмущение в его желудке. Он закрыл глаза и тяжело вздохнул, пытаясь собрать воедино разрозненные, но ужасные мысли, пронзавшие его мозг, будто вертел – баранью тушку.

Клэр! Потеряна. Утонула. Мертва.

Он наклонился, и его вырвало. Он заходился в кашле и тошноте, извергая блевотину, словно его тело хотело вместе с рвотной массой избавиться и от этой мысли. Но это не помогло: когда он, опустошенный и обессиленный, прислонился к переборке, горе осталось с ним. От него перехватывало дыхание, кулаки отчаянно сжимались.

Послышался звук открывающейся двери, яркий свет больно резанул по глазам. Джейми заморгал и, не в силах смотреть на фонарь, прикрыл глаза.

– Мистер Фрэзер, – прозвучал мягкий, сдержанный, хорошо поставленный голос. – Я… я весьма сожалею. Хочу, чтобы вы это знали.

Как в тумане он видел из-под опущенных век лицо молодого Леонарда, человека, виновного в гибели Клэр. Его взгляд выражал сожаление. Сожаление! Он сожалел о том, что убил ее!

Нахлынувшая ярость заставила его забыть о слабости и бросила вперед по уходящей из-под ног палубе. От полученного удара Леонард с криком отлетел в проход и с громким стуком приложился затылком к доскам. Послышались испуганные восклицания, в руках устремившихся к нему людей заплясали фонари, но это не имело значения.

Одним мощным ударом он сокрушил Леонарду челюсть, другим расквасил нос. Слабость ничего не значила, он мог истратить до конца остаток сил и с радостью встретить здесь смерть, лишь бы только избить, изувечить недруга, ощутить под своими кулаками хруст его костей и липкое тепло его крови. Благословенный Михаил, позволь сначала отомстить за нее!

Чьи-то руки вцепились в него, удерживая и оттаскивая, но это тоже ничего не значило. Он отстраненно подумал, что они, наверное, сейчас его убьют, но и это не имело никакого значения. Упавшее тело несколько раз судорожно дернулось и затихло.

Затем на него обрушился удар, и Джейми провалился в забытье.

Его разбудило легкое прикосновение пальцев к лицу. Джейми сонно потянулся, чтобы взять ее за руку, и его ладонь коснулась…

– А-а-а-а!

Он мгновенно вскочил на ноги и схватился за лицо. Огромный волосатый паук, почти так же напуганный, как и он сам, припустил в кусты.

Позади него послышалось громкое хихиканье. С сердцем, бьющимся, как барабан, Джейми резко развернулся и увидел шестерых детишек, рассевшихся по ветвям большого дерева и таращившихся на него, демонстрируя в ухмылке потемневшие от табачной жвачки зубы.

Чувствуя головокружение и слабость в коленях – последствия испуга, – Джейми изобразил некое подобие поклона.

– Mesdemoiselles, messieurs, – прохрипел он, едва ли отдавая себе отчет в том, что именно побудило его заговорить по-французски.

Может быть, они тарахтели рядом, пока он спал, и их речь отложилась в его подсознании?

И действительно, они ответили тоже по-французски, однако с сильным и своеобразным креольским акцентом, какого он никогда раньше не слышал.

– Vous êtes matelot?[33] – спросил самый рослый мальчик, с интересом глядя на него.

– Non, – ответил Джейми, с трудом ворочая языком. – Je suis guerrier[34].

Во рту у него пересохло, голова трещала, и мелькавшие в ней обрывки мыслей и воспоминаний никак не могли объединиться во сколь бы то ни было цельную картину.

– Солдат! – крикнул кто-то из детишек, с темными и круглыми, словно ягоды терновника, глазенками. – А где твоя шпага и pistola?

– Не будь дурачком, – рассмеялась девочка постарше. – Как бы он мог плыть, держа pistola? Вместе с ним бы на дно пошел. А ты ничего не смыслишь, потому что у тебя вместо головы гуайява.

– Не смей обзываться! – закричал мальчик, мордашка которого исказилась от гнева.

– Дерьмовая рожа!

– Лягушачьи потроха!

– Башка с какашками!

Детишки гонялись друг за другом по веткам с ловкостью обезьянок, и шум поднимали примерно такой же. Джейми потер рукой лицо, пытаясь заставить себя думать. Он поймал взгляд старшей девочки и поманил ее:

– Мадемуазель!

Немного помедлив, она сорвалась с ветки, как созревший фрукт, подняв по приземлении облачко пыли. Девочка была босой, одежду ее составляли лишь муслиновая рубашонка да цветная косынка на черных кудряшках.

– Monsieur?

– Вы выглядите сведущей особой, мадемуазель, – сказал Джейми. – Скажите пожалуйста, как называется это место?

– Кап-Аитьен, – бойко ответила девочка, глядя на него с нескрываемым любопытством. – Какой чудной у вас говор!

– Я умираю от жажды. Есть тут поблизости вода?

Значит, Кап-Аитьен. Выходит, он оказался на острове Эспаньола. Его сознание медленно возвращалось в рабочее состояние: появилось смутное воспоминание об изматывающих попытках удержаться на бушующих, пенящихся волнах и о дожде, лившемся сверху таким потоком, что было уже все равно, над или под поверхностью воды находится его голова. А что еще?

– Сюда, сюда!

Маленькая девочка потянула его за руку, увлекая за собой к источнику.

Он опустился на колени у ручейка, плеснул воды себе на голову и в лицо и, зачерпывая полные пригоршни, стал пить жадными глотками, в то время как дети носились по скалам, швыряясь друг в друга глиной.

Теперь Джейми вспомнил краснорожего моряка, удивленное лицо Леонарда и глубокое удовлетворение от сокрушительной силы своего кулака.

И Клэр. Неожиданно память вернулась, а вместе с ней сумятица чувств: ужас утраты, сменившийся радостным облегчением. Что же случилось? Он остановился, напрягая память и не слыша вопросов цеплявшихся к нему детей.

– Вы дезертир? – снова спросил один из мальчишек. – А в бою были?

Взгляд мальчишки с любопытством задержался на его руках: сбитые костяшки распухли и болели, а судя по ощущениям в четвертом пальце, он снова был сломан.

– Да, – рассеянно ответил Джейми, ибо сознание его было занято другим.

Все возвращалось: тьма, удушливая теснота брига и ужасное пробуждение с мыслью о том, что Клэр мертва. Он прижимался к голым доскам, раздавленный горем до такой степени, что не замечал ни сильной качки, ни оглушительного завывания ветра в снастях, доносившегося даже до его темницы.

Но через какое-то время движение и шум смогли пробиться сквозь кокон горя. Теперь он слышал рев бури, крики и топот над головой, хотя, поглощенный отчаянием, ничего не замечал.

В тесном помещении не за что было ухватиться, и его швыряло от стенки к стенки, как сухой горох в погремушке, так что в кромешной тьме он не мог разобрать, где право, где лево, где верх, где низ. Но ему было все равно. Он не думал ни о чем, кроме смерти, к которой лихорадочно стремился.

Джейми почти потерял сознание, когда вдруг дверь в его темницу распахнулась и в ноздри ударил сильный козлиный запах. У него не было ни малейшего представления о том, как ей удалось поднять его по трапу на верхнюю палубу, осталось загадкой и почему она это сделала. Он сохранил лишь смутное воспоминание о том, что, пока женщина тащила его, едва волочащего ноги, по скользкой, мокрой палубе к корме, она говорила с ним на ломаном английском.

Он припомнил последнее, что она сказала, подталкивая его к клонящемуся кормовому ограждению. «Она не быть мертвый, она идти туда. – Женщина указала на волнующееся море. – И ты ходить за ней. Найди ее!» Потом она наклонилась, ухватила его за ногу, подставила сильное плечо под его зад и ловко перекинула его через борт в бурлящую воду.

– Вы не англичанин, – сказал мальчишка. – А тот корабль английский?

Джейми машинально повернулся туда, куда указывал паренек, и увидел «Дельфин», стоявший на якоре перед входом в узкую бухту. Остальные суда были разбросаны по гавани, прекрасно видимые с этой выгодной позиции на пригородном холме.

– Да, – ответил он мальчику, – английский.

– Ура, я выиграл! – радостно вскричал мальчуган. – Английский корабль.

Он повернулся к своему приятелю.

– Ну что я тебе говорил, Жак? Я был прав – корабль английский. В этом месяце счет четыре-два в мою пользу.

– Четыре-три, – пылко возразил другой мальчишка. – Я угадал испанский и португальский. «Бруха» была португальской, так что очко мое!

Джейми ухватил старшего мальчика за рукав.

– Pardon, monsieur. Твой друг сказал: «Бруха». Она была здесь?

– Ага, была на прошлой неделе, – ответил мальчик. – «Бруха» – это ведь португальское название? Или испанское?

– Некоторые матросы заходили к maman в таверну, – встряла одна из девочек. – Говорили они вроде бы по-испански, но не так, как дядюшка Геральдо.

– Думаю, мне стоило бы потолковать с твоей maman, chèrie, – сказал Джейми девочке. – А кто-нибудь из вас знает, куда направилась «Бруха» после отплытия?

– В Бридж-таун, – выпалила старшая девочка, снова стараясь привлечь его внимание. – Я слышала, как об этом говорил гарнизонный писец.

– Гарнизонный?

– Казармы находятся прямо перед таверной maman, – подала голос девочка помладше, потянув его за рукав. – Все капитаны кораблей приходят туда с судовыми документами, пока их матросы пьянствуют в таверне. Пойдем, пойдем. Скажи maman, что проголодался, и она тебя покормит.

– Боюсь, девочки, ваша maman вышвырнет меня за дверь, – сказал Джейми, почесывая поросший густой щетиной подбородок. – Я выгляжу настоящим бродягой.

Так оно и было. Вся его одежда, несмотря на вынужденное купание, оставалась перепачканной кровью и рвотой, и он чувствовал, что все лицо в синяках и ссадинах.

– Maman и не таких видела, – успокоила его маленькая девочка. – Пошли!

Он улыбнулся, поблагодарил ее и побрел вместе с ними вниз по склону. Джейми шел, запинаясь и пошатываясь, – руки и ноги еще не совсем слушались. То, что дети не боятся его, несмотря на ужасный вид, казалось странным, но в какой-то мере успокаивало.

Что имела в виду эта пахнувшая козлом женщина? Что Клэр доплыла до этого острова и выбралась на берег? Прилив надежды стал таким же бальзамом для его сердца, как холодная вода для пересохшего горла. Клэр была упряма, смела и безрассудна, но, вне всякого сомнения, далеко не глупа.

Да еще и «Бруха» находилась неподалеку, а значит, и Айен! Он найдет обоих! Тот факт, что в настоящий момент он был бос, не имел ни гроша в кармане и за ним охотился королевский флот, представлялся несущественным. Голова и руки оставались при нем, а сейчас, когда вдобавок к этому он чувствовал под ногами твердую землю, все казалось возможным.

Глава 52

Свадьба

Не оставалось ничего другого, кроме как поскорее починить «Артемиду» и отплыть на Ямайку. Я изо всех сил старалась подавить свои страхи за Джейми, но следующие два дня все равно почти не могла есть.

Чтобы отвлечься, я отвела Марсали в дом на холме, где она очаровала отца Фогдена тем, что припомнила старинный шотландский рецепт и приготовила для него снадобье, уничтожающее овечьих клещей.

Штерн с готовностью принял участие в смолении корпуса, попросив меня приберечь для него интересный экземпляр Arachnida, если таковой попадется мне при сборе лекарственных растений в окрестных джунглях. Я предпочла бы при встрече с крупным пауком не хватать его голыми руками, а прихлопнуть чем-нибудь тяжелым, но тем не менее не отказала ему в просьбе и внимательно вглядывалась в наполненные водой чашечки цветков бромелиевых растений, выискивая ярко окрашенных лягушек и пауков, населявших эти крохотные миры.

Во второй половине третьего дня я вернулась из подобной экспедиции с несколькими крупными корнями лилии, трутовыми грибами и редкостным мхом, а заодно и с живым тарантулом, пойманным в матросский колпак. Эту тварь, здоровенную и волосатую в достаточной степени, чтобы повергнуть Лоренца в полный восторг, я осторожно несла на расстоянии вытянутой руки.

Едва выйдя из джунглей, я увидела, что в спасательных работах наметился прогресс: «Артемида» уже не лежала на боку, но медленно, с помощью веревок, клиньев и громких надсадных криков выравнивалась на песке.

– Что, дело близится к концу? – спросила я Фергюса, стоявшего возле кормы и кричавшего громче всех, указывая команде, куда подсовывать клинья.

– Да, миледи. Смолить и конопатить мы уже закончили. Мистер Уоррен считает, что мы сможем спустить судно на воду уже нынче вечером, как только похолодает и смола затвердеет.

– Чудесно! – Я вытянула шею и задрала голову, глядя на голую мачту. – А паруса у нас есть?

– Конечно. На самом деле у нас есть все, кроме…

Что бы он ни хотел сказать, его оборвал на полуслове сигнал тревоги, поданный Маклеодом. Я оглянулась на обсаженную пальмами дорогу и увидела, как поблескивает солнце на металле оружия и сбруи.

– Солдаты!

Фергюс отреагировал быстрее, чем кто-либо другой, спрыгнув с помоста на землю, так что меня обдало разлетевшимся из-под его ног песком.

– Быстрее, миледи! В лес! Марсали! – закричал он, озираясь в поисках девушки.

Взгляд его метался между джунглями и приближавшимися солдатами.

– Марсали! – крикнул он еще раз.

Марсали, бледная, до смерти перепуганная, появилась из-за корабельного корпуса. Фергюс схватил ее за руку и толкнул ко мне.

– Отправляйся с миледи! Живо!

Я вцепилась в руку девушки и, увлекая ее за собой, припустила к лесу так, что только песок из-под ног летел.

С дороги позади нас послышались крики, громыхнул выстрел, потом другой.

Еще десять шагов, еще пять – и мы скрылись под сенью джунглей. Я проломилась сквозь густой колючий кустарник и рухнула, задыхаясь и чувствуя колотье в боку. Марсали с мокрыми от слез щеками опустилась на колени рядом со мной.

– Что? – Она тоже задыхалась, и слова давались ей с трудом. – Кто… эти?.. Что… они… с Фергюсом?

– Не знаю.

Тяжело дыша, я ухватилась за молоденький кедр, встала на колени и, глядя сквозь подлесок, увидела, что солдаты приближаются к кораблю.

Под деревьями было прохладно и сыро, но во рту у меня пересохло, и пришлось куснуть себя за внутреннюю сторону щеки, чтобы вызвать хоть небольшой приток слюны.

– Думаю, все будет хорошо.

Я похлопала Марсали по плечу в надежде приободрить ее.

– Смотри, их всего десяток, – шепнула я, когда из пальмовой рощи выехал последний солдат. – Это французы; «Артемида», по бумагам, французский корабль. Все должно быть в порядке.

На самом-то деле я понимала, что все не так просто. Выброшенный на берег бесхозный корабль представлял собой законную добычу. Конечно, этот корабль не совсем бесхозный, но ведь между отрядом французов и ценным призом стоит всего лишь команда «Артемиды».

У некоторых моряков имелись пистолеты, но у большинства только ножи, а вот солдаты были вооружены до зубов: у каждого мушкет, шпага и пара пистолетов. Конечно, если дело дойдет до схватки, она будет ожесточенной и кровавой, но преимущество явно было на стороне кавалеристов.

Люди около корабля сбились в кучу позади Фергюса, который стоял впереди, выпрямившись во весь рост, полный решимости говорить за всех. Послышался скрип упряжи, приглушенный песком топот копыт, и конный отряд медленно приблизился к морякам.

Солдаты остановились в десяти футах от маленькой кучки матросов. Рослый мужчина, судя по всему командир, поднял руку, приказывая стоять, и соскочил с лошади.

Я наблюдала не столько за солдатами, сколько за Фергюсом, и увидела, что он переменился в лице и побледнел даже под слоем тропического загара. Взгляд мой непроизвольно переместился к офицеру, шагавшему по песку ему навстречу, – и в моих жилах тоже застыла кровь.

– Silence, mes amis, – произнес командир повелительным голосом, но довольно любезно. – Silence, et restez, s’il vous plaît.

Что означало: «Друзья мои, прошу всех молчать и не двигаться».

Не будь я уже на коленях, точно бы грохнулась. Я закрыла глаза и вознесла беззвучную благодарственную молитву.

Марсали рядом со мной охнула. Я открыла глаза и зажала ей рот ладонью.

Командир снял шляпу, встряхнул густой пропотевшей копной темно-рыжих волос и ухмыльнулся Фергюсу. В дебрях густой рыжей бороды сверкнул волчий оскал белых зубов.

– Ты здесь командуешь? – громко спросил Джейми по-французски. – Пойдешь со мной. Остальные, – он кивнул морякам, которые таращились на него в полнейшем изумлении, – оставайтесь на месте. И чтоб мне не болтать! – грозно добавил он.

Марсали дернулась под моей рукой, и тут я поняла, как крепко ее держу.

– Извини, – шепнула я, отпуская девушку, но не сводя глаз с берега.

– Что происходит? – шепнула мне на ухо Марсали.

Ее лицо побледнело от возбуждения, что делало крохотные веснушки на носу еще заметнее.

– Откуда он здесь взялся?

– Не знаю! Ради бога, тише!

Команда «Артемиды» переглядывалась, люди покачивали головами и пихали друг друга локтями, но, к счастью, выполняли приказ и не распускали языков. Я надеялась, что их возбуждение будет истолковано как проявление естественного страха.

Джейми с Фергюсом отошли по направлению к берегу, тихо переговорили и разошлись. Фергюс с угрюмой решимостью на лице вернулся к корпусу судна, Джейми велел солдатам спешиться и собрал их вокруг себя.

Что уж он им там говорил, мне слышно не было, а вот Фергюс находился достаточно близко.

– Это солдаты из гарнизона Кап-Аитьен, – объявил он морякам. – Их командир, капитан Алессандро…

Тут Фергюс многозначительно поднял брови и скорчил гримасу, чтобы особый смысл сказанного дошел до всех.

– …говорит, что солдаты помогут нам спустить «Артемиду» на воду.

Это заявление было встречено хоть и не слишком восторженными, но одобрительными возгласами некоторых матросов и растерянными взглядами остальных.

– Но как мистер Фрэзер… – начал тугодум Ройси, наморщив лоб от умственного усилия.

Фергюс мигом оказался рядом с матросом, обхватил его за плечи и направил к помосту, оживленно разговаривая, чтобы заглушить любую неуместную реплику.

– Ну разве нам не повезло? – громко вопросил он, и мне было видно, как здоровой рукой он дернул Ройси за ухо. – Еще как повезло! Капитан Алессандро говорит, что здешний житель по пути со своей плантации увидел корабль на берегу и поставил в известность гарнизон. С их помощью мы спустим «Артемиду» на воду без задержки.

Он отпустил Ройси и звонко хлопнул себя ладонью по бедру.

– Давайте, давайте. Дружно за работу! Манцетти, не отлынивай! Маклеод, Макгрегор, за молотки! Мейтленд…

Увидев, что Мейтленд стоит на песке, вытаращившись на Джейми, Фергюс развернулся и хлопнул юнгу по спине так, что тот пошатнулся.

– Мейтленд, mon enfant, дитя мое. Ну-ка затяни песню, чтобы дело спорилось.

Мейтленд, хоть и выглядел малость ошалевшим, послушно завел «Девушку с каштановыми волосами». Несколько матросов, с подозрением оглядываясь, начали взбираться на помост.

– Запевай! – гаркнул Фергюс, уставившись на них.

Мерфи, похоже находивший в происходящем нечто чрезвычайно забавное, утер рукавом потное лицо и подхватил куплет, подкрепив чистый тенор Мейтленда своим хриплым басом.

Фергюс расхаживал вдоль корпуса взад и вперед, увещевая, понукая, раздавая указания, и ухитрился привлечь к себе столько внимания, что на Джейми никто и не смотрел. Возобновился неравномерный стук молотков.

Тем временем Джейми отдавал распоряжения солдатам. Я приметила, как то один, то другой француз, слушая его, бросал на «Артемиду» плохо замаскированный алчный взгляд, наводивший на мысль, что, вопреки заверениям Фергюса, главным их движущим мотивом было вовсе не желание помочь соотечественнику.

Но так или иначе, солдаты довольно охотно включились в работу: сбросили свои кожаные безрукавки и отложили в сторону большую часть оружия. Правда, трое из них не присоединились к остальным, а остались нести караул при полном вооружении, внимательно следя за каждым движением моряков. Джейми остался один, в стороне от всех, наблюдая за происходящим.

– Не пора ли нам выбраться? – прошептала Марсали. – Кажется, все спокойно.

– Нет!

Я не отводила глаз от Джейми. Он стоял в тени высокой пальмы, и выражение его лица, обросшего непривычной для меня бородой, прочесть было невозможно, но я заметила, что он легонько постукивает по бедру двумя негнущимися пальцами.

– Нет, пока нельзя.

Работа продолжалась всю вторую половину дня. Подтащили обрезки бревен, которые должны были послужить катками. Свежие спилы распространяли в воздухе острый запах смолы. Фергюс охрип, отдавая распоряжения, и его промокшая от пота рубаха липла к худощавому телу. Стреноженные лошади медленно передвигались вдоль кромки деревьев, пощипывая травку. Матросы уже перестали петь и лишь изредка посматривали туда, где в тени пальмы, сложив руки на груди, стоял капитан Алессандро.

Часовой у кромки деревьев медленно расхаживал взад-вперед с мушкетом наготове, не сводя настороженного взгляда с холодных зеленых теней. Время от времени он проходил так близко от меня, что были видны темные сальные завитки падающих на шею волос и оспины на одутловатых щеках. При ходьбе его амуниция скрипела и позвякивала, одна из шпор была без колесика. Судя по виду, он пребывал в дурном расположении духа.

Затаиться пришлось надолго, а из-за назойливых лесных мошек это время и вовсе показалось мне вечностью. Наконец Джейми кивнул одному из стражей и направился к деревьям. Я подала Марсали знак ждать, а сама нырнула в заросли и, увертываясь от ветвей и сучьев, помчалась в том направлении, где он исчез.

Задыхаясь, я выскочила из кустов на маленькую прогалину в тот момент, когда он завязывал пояс на штанах. Джейми стремительно повернулся на звук, при виде меня глаза его расширились, а с губ сорвался возглас, способный, пожалуй, воскресить и мертвую овцу Арабеллу, а не только привлечь внимание бдительного часового.

Я нырнула обратно в укрытие, услышав приближающиеся топот и крики.

– C’est bien! – подал голос Джейми. – Ce n’est gu’un serpent[35].

Прибежавший часовой на своеобразном диалекте французского языка осведомился, ядовита ли змея, на которую наткнулся Джейми.

– Non, с’est innocent[36], – успокоил его Джейми.

Часовой высунул голову из-за кустов и стал опасливо озираться. Похоже, он на дух не переносил змей, даже неядовитых, потому что быстро вернулся к своим обязанностям, а Джейми без промедления нырнул в кусты.

– Клэр!

Он едва не раздавил меня, прижав к груди, а потом схватил за плечи и сильно встряхнул.

– Черт тебя побери! – произнес он сердитым шепотом. – Я был уверен, что ты мертва. Да как тебе вообще в голову взбрело такое безрассудство: сигануть с корабля посреди ночи? Совсем ума лишилась!

– Пусти! – прошипела я, прикусив губу от его тряски. – Пусти, я сказала! И это ты обвиняешь меня в безрассудстве? Что на тебя нашло? Зачем ты потащился за мной, как одержимый?

Его лицо, и так темное от солнца, побагровело.

– Что на меня нашло? – повторил он. – Ради бога, ты ведь моя жена. Разумеется, я беспокоюсь о тебе, но почему бы и тебе не подождать меня? Господи, будь у меня время, я бы…

Само слово «время» напомнило ему, что такового у него в обрез, и он с видимым усилием заставил себя воздержаться от дальнейших высказываний. Я тоже с трудом проглотила все те слова, что лезли из меня наружу.

– Какого хренова черта ты тут делаешь? – спросила я.

Румянец несколько поблек, сменившись намеком на улыбку, спрятавшуюся в его густой бороде.

– Я, между прочим, капитан, – сказал он. – Ты не заметила?

– Еще как заметила! Капитан Алессандро, ну и чушь! Что ты намерен делать?

Вместо ответа он еще раз встряхнул меня и перевел взгляд на Марсали, с любопытством высунувшую голову из кустов.

– Оставайтесь обе здесь, и чтоб ни одна шагу отсюда не ступила, иначе, клянусь, отлуплю обеих до бесчувствия.

Не дав нам времени ответить, Джейми развернулся и пропал среди деревьев.

Мы с Марсали все еще переглядывались, когда на прогалину снова вылетел запыхавшийся Джейми. Он схватил меня за обе руки и поцеловал. Поцелуй вышел недолгим, но основательным.

– Забыл сказать. Я люблю тебя. – Он снова встряхнул меня, чтобы лучше дошло. – И чертовски рад, что ты не умерла. Больше так не делай!

Он отпустил меня, проломился через кусты и исчез. У меня перехватило дыхание и по всему телу прошла дрожь, но я чувствовала себя совершенно счастливой.

Глаза у Марсали стали круглыми, как тарелки.

– Что мы делаем? – спросила она. – Что затевает папа?

– Понятия не имею, – ответила я.

Щеки мои пылали, я продолжала ощущать прикосновение его губ и непривычное покалывание от соприкосновения с бородой и усами. Я тронула языком прикушенную губу.

– Не знаю, что он затевает, – повторила я, – но, полагаю, мы должны смотреть и ждать.

Ждать пришлось долго, и я задремала, прислонившись к толстому стволу. Меня разбудила Марсали.

– Они спускают корабль на воду! – раздался ее возбужденный шепот.

Под присмотром часовых солдаты вместе с командой «Артемиды» все как один налегали на веревки и подсовывали катки, по которым корабль сползал по берегу к водам маленького залива. Даже Фергюс, Иннес и Мерфи, несмотря на увечья, включились в работу.

Солнце садилось: его огромный, почти коснувшийся поверхности моря оранжево-золотой диск темнел на глазах, багровея. Люди вырисовывались на свету черными силуэтами, безликими, как фигуры рабов на фресках Древнего Египта.

За монотонным боцманским «тяни!» последовали негромкие восклицания. Корпус, сдернутый с берега канатами, закрепленными на шлюпке и катере с «Артемиды», преодолел последние несколько футов по суше и соскользнул в воду.

Я увидела сверкание рыжих волос – это Джейми поднялся на борт и ступил на палубу – и блеск металла: следом за ним взобрался солдат. Они стояли рядом в карауле – не более чем две точки на вершине веревочной лестницы, рыжая и черная, – когда к борту подгребла шлюпка и члены команды вместе с французскими солдатами полезли вверх.

Последний человек поднялся по лестнице и пропал из виду. Оставшиеся в лодках члены команды сидели в настороженном ожидании. Но ничего не происходило.

Лишь услышав рядом посапывание Марсали, я поняла, что сама уже давно сдерживаю дыхание.

– Что они делают? – нетерпеливо спросила девушка.

И тут, будто в ответ, с «Артемиды» донесся громкий гневный возглас. Люди в лодках напряглись, готовые устремиться на борт, но сигнала с корабля не последовало. «Артемида», словно изображение на картине мариниста, безмятежно покачивалась на высокой воде бухты.

– С меня хватит, – решительно заявила я Марсали. – Что бы этот чертов сумасброд ни затеял, дело уже сделано. Пошли.

Глотнув свежего, прохладного вечернего воздуха, я выступила из-за деревьев. Марсали следовала за мной. Когда мы приближались к берегу, маленькая черная фигура спрыгнула с корабельного борта и, взметая на бегу сверкающие пурпурные и зеленые брызги морской воды, припустила по мелководью.

– Моя дорогая!

Фергюс с сияющим от восторга лицом схватил Марсали в объятия, оторвал от земли и закружил.

– Готово! – радостно вскричал он. – Дело сделано, и без единого выстрела! Связаны, как гуси, и упрятаны в трюм, как сельди в бочку!

Он пылко поцеловал Марсали, опустил ее на песок и, повернувшись ко мне, отвесил церемонный поклон, широко взмахнув воображаемой шляпой.

– Миледи, капитан «Артемиды» просит вас оказать ему честь, разделив с ним ужин.

Новый капитан «Артемиды» стоял посередине своей каюты, с закрытыми глазами, совершенно голый и блаженно почесывал промежность.

– Ух ты! – вырвалось у меня.

Он открыл глаза, и лицо его осветилось радостью. В тот же миг я бросилась к нему в объятия, прижавшись лицом к золотисто-рыжим волосам на его груди.

Какое-то время мы не могли вымолвить ни слова.

Я слышала над головой топот ног, звонкие возгласы моряков, радующихся избавлению, скрип снастей и хлопанье поднимавшихся парусов.

«Артемида» возвращалась к жизни.

Его борода покалывала мое лицо, а я вдруг ощутила неловкость. Вольно же нам обниматься, когда он гол, как Адам, да и мою наготу скрывают лишь лохмотья, в которые превратилось одеяние отца Фогдена.

Тело, прижимавшееся к моему со все возраставшей силой, от шеи и ниже, несомненно, принадлежало Джейми, но физиономия была не его, а какого-то средневекового разбойника-викинга. Мало того что борода сделала неузнаваемым его лицо, так он еще и пах как-то странно: запах его собственного пота перебивался духом прогорклого масла, каких-то неприятных духов и незнакомых приправ.

Я отпустила его и отступила на шаг.

– Почему бы тебе не одеться? – поинтересовалась я. – Нет, не то чтобы меня не устраивало, как ты выглядишь голым. Да и борода эта мне нравится… пожалуй.

– Не могу, – честно ответил Джейми. – Я весь завшивел, и из-за этих тварей у меня все чешется.

– Ой! – непроизвольно вырвалось у меня.

Будучи хорошо знакома с Pediculus humanus, обыкновенной телесной вошью, я, естественно, не испытывала к этому существу симпатии, а потому тут же принялась нервно чесаться, уже воображая себе, как крохотные ножки щекочут мой скальп, а противные существа копошатся в гуще волос.

Джейми усмехнулся: в окружении рыже-каштановой бороды блеснули белые зубы.

– Не бойся, англичаночка, я уже послал за бритвой и горячей водой.

– Правда? И не жалко сбривать этакую красоту?

Невзирая на вшей, я наклонилась и присмотрелась к его косматому украшению.

– Надо же, вроде бы тоже рыжая, как все твои волосы, но других оттенков. Тебе идет, правда.

Я осторожно прикоснулась к ней. Ощущение было странным: все волоски густые, жесткие и сильно вьющиеся в отличие от такой же густой, но мягкой шевелюры на голове. Настоящие пружинки, выскакивающие из кожи, причем разнообразных оттенков: медного, золотого, янтарного, медового и темно-коричневого, столь глубокого, что при определенном освещении он мог показаться черным. Больше всего меня поразила серебряная полоска, сбегавшая от нижней губы к подбородку.

– Забавно, – сказала я, проводя по волоскам пальцем. – На голове у тебя седины нет, а здесь – пожалуйста.

– Правда?

Джейми с удивленным видом поднес руку к челюсти, и до меня вдруг дошло, что он понятия не имеет о том, как выглядит. Джейми криво улыбнулся и наклонился, чтобы поднять брошенную на пол одежду.

– Тут нечему удивляться. Наоборот, удивительно, как из-за событий этого месяца я вообще весь не поседел. – Он немного помедлил. – И раз уж на то пошло, англичаночка, как я говорил тебе под деревьями…

– Да, раз уж на то пошло, – перебила я его, – скажи, ради бога, что ты сделал?

– О, ты имеешь в виду, с солдатами? – Джейми задумчиво поскреб подбородок. – Ну, с ними все было довольно просто. Я сказал солдатам, что, как только корабль окажется на воде, мы все соберемся на палубе, набросимся по моему сигналу на команду и загоним всех в трюм.

На его заросшей физиономии расцвела широкая улыбка.

– Только вот Фергюс предупредил об этом команду, и когда очередной солдат поднимался на борт и ступал на палубу, двое моряков заламывали ему руки, а третий связывал и тащил его в трюм. Оружие у них забирали. Вот, собственно, и все.

Он бесстрастно пожал плечами.

– Хорошо, – со вздохом произнесла я. – В первую очередь, как тебя угораздило…

На этом месте нас прервал осторожный стук в дверь.

– Мистер Фрэзер? То есть я хотел сказать, капитан.

Худощавое молодое лицо Мейтленда появилось из-за дверного косяка. Он осторожно нес лохань, над которой поднимался пар.

– Мистер Мерфи разжег на камбузе огонь и посылает вам горячую воду со своими наилучшими пожеланиями.

– «Мистер Фрэзер» вполне сойдет, – заверил его Джейми, принимая поднос с лоханью одной рукой, поскольку в другой он держал бритву. – Может, я и капитан, но моряк из меня неважный.

Он помолчал, прислушиваясь к топоту ног над головой.

– Однако, поскольку я все-таки капитан, – медленно произнес Джейми, – наверное, именно мне положено решать, когда нам отплывать, а когда причаливать?

– Да, сэр, это право капитана, – подтвердил Мейтленд и услужливо добавил: – Также капитан лично распоряжается о выдаче дополнительных порций еды и грога.

– Понятно.

Даже борода не могла скрыть иронический изгиб его губ.

– Хотелось бы знать, Мейтленд, сколько может выпить матрос, чтобы остаться в состоянии управлять судном?

– Довольно много, сэр, – убежденно ответил Мейтленд и насупил брови, задумавшись. – Может быть, по двойной порции сверх нормы на глотку?

Джейми поднял бровь.

– Бренди?

– О нет, сэр! – ужаснулся Мейтленд. – Грога. Бренди сверх нормы можно давать только полпорции, иначе все будут валяться в трюмах.

– Значит, двойной грог. – Джейми церемонно поклонился Мейтленду, ничуть не смущаясь своей наготы. – Быть по сему, мистер Мейтленд. И корабль не поднимет якоря, пока я не закончу ужинать.

– Да, сэр. – Мейтленд поклонился в ответ, подражая Джейми. – И прислать к вам китайца, как только мы поднимем якорь?

– Даже чуточку пораньше, мистер Мейтленд, если вы будете так любезны.

Мейтленд бросил последний восторженный взгляд на шрамы Джейми и повернулся к двери, но я его остановила:

– Мейтленд, еще одна просьба.

– Что угодно, мэм?

– Будь любезен, сходи на камбуз и попроси мистера Мерфи прислать сюда бутылку самого крепкого уксуса. Да, а еще надо выяснить, где он хранит мои снадобья, и их тоже доставить сюда.

Он удивленно наморщил узкий лоб, но с готовностью кивнул:

– О да, мэм. Сию минуту.

– Англичаночка, зачем тебе вдруг понадобился уксус? – осведомился Джейми, пристально уставившись на меня, как только Мейтленд исчез в коридоре.

– Вымочить тебя в нем, чтобы избавиться от этих вшей. У меня нет желания спать с рассадником паразитов.

– О! – промолвил Джейми, задумчиво почесывая шею. – Так ты, выходит, спать со мной собираешься, вот оно что?

Он бросил полный сомнения взгляд на койку и дыру в перегородке.

– Не знаю, правда, где, но собираюсь, это точно, – твердо ответила я. – И еще я хочу, чтобы ты не сбривал бороду, – добавила я, когда он наклонился, чтобы поставить поднос.

– Не сбривать? Это почему?

Он с любопытством посмотрел на меня через плечо, и на моих щеках загорелся румянец.

– Ну… потому что… это по-другому.

– Вот как?

Джейми встал и шагнул ко мне. В тесном помещении он казался еще более огромным – и еще более голым! – чем когда-либо на палубе. Темно-голубые глаза насмешливо сузились.

– В каком смысле по-другому? – спросил он.

– Ну… хм… – Я помахала ладонями, чтобы охладить пылающие щеки. – Когда ты целуешь меня, это ощущается по-другому… моей кожей.

Его глаза встретились с моими. Он не двинулся с места, но как будто оказался гораздо ближе.

– У тебя чудесная кожа, англичаночка, – прошептал Джейми. – Как жемчуг и опалы.

Он нежно очертил пальцем линию моего подбородка, спустился на шею, скользнул по выпуклости ключицы и стал медленно водить по верхней части моих грудей, скрытых высоким воротом священнического одеяния.

– У тебя всюду чудесная кожа, англичаночка, – добавил Джейми, изогнув бровь. – Ты об этом думаешь?

Я сглотнула и облизала губы, но не отвела глаз.

– Да, это примерно то, о чем я думала.

Он убрал палец и посмотрел на чан с водой, над которым поднимался пар.

– Ладно. Непозволительно тратить воду впустую. Что мне лучше сделать: отослать этот чан обратно к Мерфи, чтобы он сварил суп, или все выпить?

Я рассмеялась, и напряжение мгновенно исчезло.

– Лучше всего используй эту воду для умывания. А то от тебя, честное слово, борделем пахнет.

– Ничего удивительного, – отозвался Джейми, почесываясь. – Кстати, он находится на верхнем этаже, над таверной, где пьют и играют в кости солдаты.

Джейми взял кусок мыла и опустил его в горячую воду.

– Наверху? – уточнила я.

– Ага. Девушки время от времени спускаются вниз. И в конце концов, сгонять их с колен было бы неучтиво.

– Твоя матушка привила тебе хорошие манеры, – сказала я весьма сухо.

– Помимо всего прочего, я подумал, что мы, может быть, встанем здесь на якорь на эту ночь, – проговорил Джейми, задумчиво глядя на меня.

– Вот как?

– И переночуем на берегу, где найдется место.

– Место для чего? – осведомилась я, подозрительно глядя на него.

– Вообще-то я это планировал, понимаешь?

Джейми обеими руками плеснул воду себе в лицо.

– Что ты там такое планировал?

Перед тем как ответить, он отфыркался и стряхнул брызги с бороды.

– Я думал об этом месяцами, – с воодушевлением заговорил Джейми. – Каждую ночь, сжимаясь, чтобы уместиться в этом проклятом стручке, который здесь именуется койкой, и слыша, как храпит и пускает газы Фергюс, я размышлял о том, что бы я сделал, окажись ты у меня под рукой голая, готовая, и будь у нас помещение, где можно сделать все как надо.

Он ожесточенно потер кусок мыла между ладонями и намылил лицо.

– Ну, можно сказать, я готова, – сказала я, чувствуя себя заинтригованной. – Да и помещение, вот оно, имеется. Что же до наготы…

– Я об этом позабочусь, – заверил меня Джейми. – Это часть плана, смекаешь? Я увлеку тебя в укромный уголок, расстелю одеяло и начну с того, что сяду рядом с тобой.

– Хорошо, предположим, это начало, – сказала я. – А что дальше?

Я присела на койку, а он наклонился ко мне и легонько куснул мочку уха.

– А потом я усажу тебя на колени. И поцелую.

Эти слова были подкреплены действием: Джейми обхватил меня так крепко, что я не могла и шелохнуться, а когда отстранился, на моих чуть припухших губах остался привкус мыла, эля и Джейми.

– Достаточно для первого шага, – сказала я, стирая с губ мыльную пену. – А потом?

– А потом я уложу тебя на одеяло, соберу твои волосы в горсть и испробую губами все твое лицо, и глаза, и горло, и грудь. Думаю, я буду заниматься этим, пока ты не начнешь повизгивать.

– Я никогда не повизгиваю!

– Еще как повизгиваешь. Слушай, дай-ка мне полотенце, а? Затем, – осторожно продолжил он, – думаю, подступлюсь с другого конца. Я задеру твою юбку и…

Его лицо скрылось в складках льняного полотенца.

– И что? – зачарованно спросила я.

– И поцелую то место между бедрами, где такая нежная кожа. Заодно и бородкой пощекочу, а?

Он почесал свой подбородок, размышляя.

– Ну что ж, возможно, – отозвалась я ослабевшим голосом. – А что, по-твоему, буду в это время делать я?

– Ты можешь чуток постонать, чтобы пуще меня раззадорить, но в прочих отношениях будешь лежать смирнехонько.

Судя по его тону, ни в каком «раззадоривании» он ни капельки не нуждался. Одна его рука лежала на моем бедре, тогда как в другой находилось влажное полотенце, которым он обтирал себе грудь. Откинув полотенце, он добрался до меня и этой рукой.

– «Левая рука его у меня под головою, – процитировала я, – а правая обнимает меня. Подкрепите меня вином, освежите меня яблоками, ибо я изнемогаю от любви»[37].

Белые зубы блеснули в окружении рыжей бороды.

– Больше похоже не на яблоко, а на грейпфрут, – заметил Джейми, тиская мою ягодицу. – Впрочем, скорее на тыкву. Грейпфруты слишком малы.

– На тыкву? – возмутилась я.

– Ага, тыквы, знаешь ли, иногда вымахивают такими же здоровенными. Но двинемся дальше.

Он еще раз стиснул ягодицу и убрал руку, чтобы ополоснуть подмышку с той стороны.

– Ну вот, лягу я, значит, на спину, а тебя положу сверху, во всю длину, чтобы можно было ухватить как следует твои ягодицы.

Он прервал свое омовение, чтобы показать, что значит «как следует». Да так показал, что я невольно охнула.

– И конечно, – продолжил он, – если ты пожелаешь немного подрыгать ногами, похотливо покачать бедрами и по ходу дела попыхтеть мне в ухо, я не слишком буду возражать.

– Чтобы я пыхтела? Этого со мной не бывает!

– Брось, еще как бывает! Что же касается твоих грудей…

– Надо же! Я думала, ты про них забыл.

– Никогда в жизни, – заверил он меня и оживленно продолжил: – Так вот, тогда я сниму с тебя платье, не оставив на тебе ничего, кроме сорочки…

– Нет на мне никакой сорочки.

– О, надо же! Впрочем, неважно, – отмел он этот пункт. – Я хотел сказать, что намерен посасывать твою грудь сквозь тонкий хлопок, пока твои соски не затвердеют у меня во рту, а потом сниму все, что осталось… Но если ничего нет, то обойдусь и без хлопка, так и знай. Итак, учитывая отсутствие рубашки, я буду посасывать и покусывать твои груди, пока ты не начнешь стонать…

– Ничего я не начну…

– И когда в соответствии с планом ты будешь полностью раздета и благодаря моим правильным действиям, возможно, готова…

– Только возможно? – подала я голос.

Губы мои покалывало уже после первого пункта его плана.

– …я раздвину пошире твои ноги, сниму штаны и…

– И?

Ухмылка стала еще шире.

– И мы посмотрим, англичаночка, какие тогда звуки ты будешь издавать.

И тут в дверях кто-то негромко прокашлялся.

– О, прошу прощения, мистер Уиллоби, – сказал Джейми извиняющимся тоном. – Не ждал тебя так скоро. Может быть, ты пойдешь и съешь что-нибудь на ужин? И если да, то возьми эти тряпки с собой и скажи Мерфи, чтобы он сжег их на камбузе в очаге.

Он швырнул драные остатки мундира мистеру Уиллоби и принялся рыться в сундуке, ища сменное платье.

– Вот уж не чаял снова встретиться с Лоренцем Штерном, – заметил он, копаясь в ворохе одежды. – Как его сюда занесло?

– Значит, он и есть тот самый еврей-натурфилософ, о котором ты мне рассказывал?

– Да. Хотя я не думаю, что вокруг нас бродит столько евреев-натурфилософов, что можно в них запутаться.

Я рассказала, как встретилась со Штерном в мангровых зарослях.

– Потом он привел меня в дом священника и… Господи, совсем из головы вылетело! Ты должен ему два фунта стерлингов за Арабеллу.

– В самом деле? – удивленно спросил Джейми.

– В самом деле. Наверное, стоит попросить Лоренца выступить в роли посредника: кажется, священник к нему расположен.

– Ладно. А что случилось с этой Арабеллой? Кто-то из команды совратил ее?

– В принципе, можно сказать и так.

Я набрала воздуха, чтобы приступить к объяснениям, но в дверь снова постучали.

– Одеться спокойно и то не дадут! – раздраженно бросил Джейми. – Ну кто там? Входи!

Дверь отворилась, впустив Марсали, которая, увидев своего отчима обнаженным, испуганно зажмурилась. Джейми торопливо обернул чресла рубашкой, которую держал в руках, и кивнул падчерице:

– Марсали, девочка. Рад видеть, что с тобой все в порядке. Тебе что-нибудь нужно?

Девушка вошла в комнату, заняла позицию между столом и рундуком и решительно сказала:

– Да.

Марсали загорела так, что ее нос шелушился, но, несмотря на это, сейчас выглядела бледной. Прижав кулачки к бокам, она вызывающе подняла голову и заявила:

– Я требую, чтобы ты сдержал свое обещание.

– Какое? – насторожился Джейми.

– Кое-кто обещал, что позволит нам с Фергюсом пожениться, как только мы доберемся до Вест-Индии. – Между ее светлыми бровями залегла упрямая морщинка. – Эспаньола – это Вест-Индия. Так еврей сказал.

Джейми в явной растерянности схватился за бороду.

– Ну да, – пробормотал он, – конечно. Обещал, не отказываюсь, но… Вы уверены в своем намерении, вы оба?

Она упрямо задрала подбородок еще выше.

– Уверены!

Джейми поднял бровь.

– А где сейчас Фергюс?

– Помогает укладывать груз. Нам скоро в дорогу, так что, думаю, лучше пойти и спросить сейчас.

Джейми нахмурился, потом, смирившись, вздохнул.

– Ну ладно. Ладно, чего уж там. Но я, помнится, говорил, что соглашусь, если вас благословит священник, верно? А здесь никакого священника не сыщешь ближе чем в Байамо, а дотуда три дня пути. Может быть, на Ямайке…

– А вот и нет, вот и нет! – торжествующе воскликнула Марсали. – Есть тут священник, прямо под рукой. Нас обвенчает отец Фогден.

У меня отвисла челюсть, и я поспешно закрыла рот. Джейми исподлобья уставился на падчерицу.

– Да мы же утром отплываем!

– Это не займет много времени, – пылко возразила девушка. – Всего-то несколько слов, это недолго. Мы уже состоим в браке по закону, нужно только, чтобы наш союз благословила церковь.

Она положила ладонь себе на живот, туда, где предположительно хранился под корсетом ее брачный контракт.

– Но твоя матушка…

Джейми беспомощно повернулся ко мне в поисках поддержки, но получил в ответ столь же беспомощное пожатие плеч. Такие задачи, как растолковать Джейми насчет отца Фогдена или отговорить Марсали, находились явно за пределами моих скромных возможностей.

– Но он, вероятно, не захочет в этом участвовать, – сказал Джейми с видимым облегчением, думая, что нашел отговорку. – Команда дурно обошлась с одной из его прихожанок по имени Арабелла. Полагаю, он не захочет иметь с нами дело.

– Нет, захочет! Он сделает это ради меня: я ему нравлюсь.

От возбуждения Марсали чуть ли не приплясывала.

Джейми посмотрел в ее юное лицо долгим сосредоточенным взглядом.

– Ты уверена, девочка? – спросил он наконец. – Ты действительно этого хочешь?

Она зарделась и, сделав глубокий вдох, выпалила:

– Да, папа. Действительно хочу. Я хочу Фергюса! Я люблю его!

Помедлив мгновение, Джейми запустил пятерню в волосы, почесал макушку и кивнул.

– Ну что ж, ладно. Иди и пришли ко мне мистера Штерна, а потом найди Фергюса и скажи, чтобы готовился.

– Ой, папа! Спасибо, спасибо!

Марсали бросилась ему на шею и поцеловала его. Он обнял девушку одной рукой, другой придерживая на себе рубашку, поцеловал в лоб и легонько отстранил.

– Осторожнее. Ты ведь не хочешь подцепить перед свадьбой вошку-другую?

– Ой!

Это, кажется, кое о чем ей напомнило. Она посмотрела на меня и покраснела, подняв руку к светлым локонам, потным и кое-как собранным в растрепанный узел.

– Матушка Клэр, – смущенно пробормотала она. – Я подумала… не дадите ли вы мне кусочек того особого мыла, которое у вас с ромашкой. Я… по-моему… – Она покосилась на Джейми. – Мне не помешало бы…

– Конечно, – откликнулась я. – Пойдем со мной, и я сделаю все для того, чтобы на своей свадьбе ты была самой красивой и нарядной.

Мой оценивающий взгляд отметил круглую раскрасневшуюся мордашку, грязные босые ноги и мятое, узкое в груди муслиновое платье, обтрепанный подол которого был на несколько дюймов выше измазанных в песке лодыжек. Не лучший вид для невесты. С этой мыслью я обернулась к Джейми.

– Для свадьбы ей необходимо красивое платье.

– Англичаночка, – попытался возразить он, – но мы не можем…

– Зато священник может, – оборвала его я. – Скажи Лоренцу, чтобы он спросил отца Фогдена, не одолжит ли тот одно из своих платьев… То есть я имею в виду платья Эрменегильды. Кажется, они должны подойти по размеру.

Лицо Джейми выражало крайнюю растерянность.

– Эрменегильда? – пробормотал он. – Арабелла? Платья? – Его глаза сузились. – И что он за тип, этот священник?

Я задержалась в дверном проеме. Позади меня, в проходе, нетерпеливо маячила Марсали.

– Ну, – ответила я, – он, конечно, пьяница. И большой любитель овец. Но нужные слова должен помнить и обряд совершить может.

Это была одна из самых необычных свадеб, на каких мне доводилось присутствовать. К тому времени, когда завершились все приготовления, солнце уже давно утонуло в море, и Джейми, к превеликому удовольствию штурмана, мистера Уоррена, заявил, что не отплывет до следующего дня, чтобы дать возможность новобрачным провести ночь в уединении, на берегу.

– Черт побери, нельзя же, чтобы первая брачная ночь прошла на одной из этих богом проклятых корабельных коек, где и в одиночку-то еле помещаешься, – сказал он мне, когда мы остались одни. – Я уже не говорю о перспективе лишиться девственности в гамаке.

– Вот именно, – подхватила я, обильно поливая уксусом его голову и улыбаясь самой себе. – Ты очень заботлив.

Сейчас Джейми стоял рядом со мной на пляже и, хотя от него довольно сильно пахло уксусом, выглядел весьма достойно и впечатляюще в своем синем камзоле, чистой рубашке, серых саржевых брюках и шейном платке. Медные волосы были аккуратно зачесаны назад и собраны в хвост. Правда, разросшаяся рыжая борода не вполне соответствовала этому ухоженному облику, но даже она была ровно подстрижена и расчесана, а потому не мешала ему выглядеть почтенным отцом невесты.

Мерфи в качестве одного из свидетелей и Мейтленд в качестве другого производили менее благоприятное впечатление, хотя Мерфи не забыл вымыть руки, а Мейтленд – лицо. Фергюс предпочел бы видеть в роли свидетеля Лоренца Штерна, а Марсали – меня, однако мы их отговорили. Штерн не был не то что католиком, но и вообще христианином, а я если и могла считаться христианкой, то явно не в глазах Лаогеры.

– Я говорил Марсали, что она должна написать матери о своем замужестве, – тихо сказал мне Джейми, когда мы наблюдали за вовсю шедшими на берегу приготовлениями. – Но сдается мне, она выполнила это буквально: ограничилась извещением о том, что выходит замуж. И все.

Суть проблемы я понимала: невелика радость для Лаогеры узнать, что дочь вышла за однорукого бывшего карманника, да к тому же старше ее почти вдвое.

Ее материнские чувства вряд ли порадовало бы и упоминание о том, что брачный обряд был совершен посреди ночи, на пустынном вест-индийском пляже, опальным и слава богу что вовсе не лишенным сана священником, в присутствии двадцати пяти человек, десятка французских лошадей, маленькой отары овец и спаниеля, вносившего свой вклад в общее оживление и веселье попытками при любой возможности совокупиться с деревянной ногой Мерфи. Единственное, что могло бы огорчить Лаогеру еще больше, – это известие о моем участии в церемонии. На воткнутых в песок шестах зажгли несколько факелов, пляшущий свет которых окрашивал участки побережья в яркие на фоне черного бархата ночи красный и оранжевый цвета, а над головой, как благословляющие огни небес, сияли ясные карибские звезды. Хоть обряд проходил и не в церкви, немногие пары могли бы похвастаться таким красивым обрамлением свадебной церемонии.

Не знаю уж, что за чудеса убеждения проявил Лоренц, но отец Фогден был здесь, нестойкий и колышущийся, словно призрак. Лишь блеск голубых глаз являлся в его облике отчетливым признаком жизни: кожа была серой, как его одеяние, а руки тряслись, с трудом удерживая переплетенный в кожу требник.

Джейми смерил его неодобрительным взглядом и, кажется, собирался высказаться, но ограничился тем, что пробормотал себе под нос какое-то крепкое гэльское выражение и поджал губы. Вокруг отца Фогдена витал пряный запах сангрии, но, по крайней мере, священник добрался сюда самостоятельно. Сейчас он стоял, покачиваясь, между двумя факелами, сосредоточив усилия на попытке перелистать страницы требника, которые легкий прибрежный ветерок вырывал из его пальцев. Уяснив в конце концов непосильность поставленной задачи, священник отступился, и книга с легким шлепком упала на песок.

Он хмыкнул, рыгнул и одарил нас исполненной благочестия улыбкой.

– Возлюбленные чада Господни…

Прошло некоторое время, прежде чем до переминавшихся с ноги на ногу и переговаривавшихся зевак дошло, что церемония началась, и они зашикали друг на друга, пихая локтями, чтобы призвать к тишине.

– Согласен ли ты взять в жены эту женщину? – громогласно вопросил отец Фогден, неожиданно уткнув перст в Мерфи.

– Нет! – воскликнул перепуганный кок. – Я тут вообще ни при чем. Это ошибка.

– Нет?

Отец Фогден прикрыл один глаз, а другой, яркий и обвиняющий, вперил в Мейтленда.

– А, так это вы ее берете?

– Нет, сэр, не я. Никоим образом, – торопливо заверил тот. – Жених – вот этот парень.

Мейтленд указал на Фергюса, который смотрел на священника исподлобья.

– Этот? Хм. Но у него же нет руки, – с сомнением заметил отец Фогден. – И что, невеста не против?

– Я не против! – нетерпеливо воскликнула Марсали.

Девушка стояла рядом с Фергюсом в одном из нарядов Эрменегильды – голубом шелковом платье с золотым шитьем по низкому квадратному вырезу, с распущенными по плечам на девичий манер волосами, блестящими, как свежая солома. Она была очаровательна. И начинала сердиться.

– Продолжайте!

Марсали топнула ножкой по песку, что не произвело ни малейшего звука, но священника, похоже, напугало.

– Да-да! – нервно произнес он, отступая на шаг. – Я, конечно, ни в коем случае не предполагаю, что это пре… преп… препятствие. Вот если бы он лишился детородного члена, это совсем другое дело! Но ведь он не лишился, правда? – Похоже, такая возможность чрезвычайно встревожила святого отца. – Потому что ежели с ним приключилась подобная беда, то все. Не могу я вас поженить. Не положено.

Лицо Марсали, и без того казавшееся в свете факелов красным, в этот миг напомнило мне лицо ее матушки, когда та обнаружила меня в Лаллиброхе. Плечи Фергюса задрожали, не знаю уж, от ярости или от смеха.

Джейми подавил назревавшую вспышку, решительно шагнув к участникам церемонии и положив одну руку на плечо Фергюса, а другую – на плечо Марсали.

– Этот мужчина, – кивнул он на Фергюса, – и эта женщина хотят пожениться. Обвенчайте их, святой отец. Сейчас же. Уж пожалуйста, – веско добавил он, отступил на шаг и восстановил порядок среди не в меру развеселившейся аудитории, бросая вокруг строгие взгляды.

– Спокойствие, только спокойствие, – возгласил отец Фогден, слегка покачиваясь. – Сейчас все сделаем как надо.

Последовала долгая пауза: священник молча воззрился на Марсали.

– Имя, – неожиданно вспомнил он. – Да, мне нужно знать имя. Никто не может жениться без имени, так же как и без того, что находится между ног. Чтоб вы знали, без этой штуковины…

– Марсали Джейн Маккимми Джойс! – громко произнесла Марсали, прервав его разглагольствования.

– Да-да, – поспешно подхватил священник. – Ну конечно. Марсали. Мар-са-ли. Итак, Марсали, согласна ли ты взять этого мужчину, хотя у него не хватает руки, а может, и чего-то еще, чего мы не видим, в качестве мужа, чтобы любить и почитать его с этого дня и впредь…

Тут он сбился: его внимание отвлекла вышедшая на свет, усердно жевавшая свою жвачку овца.

– Да.

Отец Фогден заморгал, возвращаясь к происходящему. Он предпринял безуспешную попытку сдержать очередной позыв рыгнуть и перевел взгляд своих голубых глаз на Фергюса.

– У вас тоже есть имя и все, что надо?

– Да, – кратко ответил Фергюс, предпочитая не вдаваться в подробности. – Меня зовут Фергюс.

При этих словах священник слегка нахмурился.

– Фергюс? Фергюс, Фергюс… Ладно, годится. И это все? Так не бывает. Должна быть фамилия.

– Фергюс! – повторил француз натянуто, поскольку это было его единственное имя, не считая имени Клодель, как его называли когда-то на родине.

Фергюсом Джейми назвал его в Париже двадцать лет назад, и до сих пор этого хватало. Но ведь и верно – у выросшего в борделе бастарда не было фамильного имени, которое смогла бы носить его жена.

– Фрэзер, – прозвучал за моей спиной низкий голос.

Фергюс и Марсали удивленно обернулись, и Джейми кивнул, а встретившись глазами с Фергюсом, улыбнулся.

– Фергюс Клодель Фрэзер, – четко, с расстановкой произнес он и, взглянув на Фергюса, поднял бровь.

Сам Фергюс выглядел ошеломленным: челюсть отвисла, глаза расширились и в тусклом свете сделались похожими на плошки. Затем он медленно кивнул, и лицо его зарделось.

– Фрэзер, – сказал он священнику. – Фергюс Клодель Фрэзер.

Отец Фогден откинул назад голову, обозревая небо, по которому плыл над деревьями светлый полумесяц, лелея в своей чаше черный шар луны, после чего с мечтательным видом снова воззрился на Фергюса.

– Ну вот и хорошо, – пробормотал он. – Теперь все в порядке.

Легкий тычок под ребра со стороны Мейтленда вернул его к действительности, заставив вспомнить о текущих обязанностях.

– О! Хм. Да. Муж и жена. Да, провозглашаю вас мужем и… Тьфу, неправильно, вы ведь не сказали, что согласны взять ее в жены, и кольцо бы надо надеть. У нее-то две руки, – услужливо подсказал он.

– Да, согласен, – произнес Фергюс.

До сего момента он держал Марсали за руку, но сейчас выпустил ее, поспешно полез в карман и выудил оттуда маленькое золотое колечко. Я сообразила, что он, должно быть, купил его еще в Шотландии и хранил до сих пор, потому что не хотел устраивать официальную церемонию, не получив благословения. Не от священника – от Джейми.

Когда он надевал колечко на палец невесты, на берегу царило молчание: все взоры были прикованы к маленькому золотому ободку и двум склонившимся одна к другой головам, светлой и темной.

Итак, она сделала это. Пятнадцатилетняя девчонка, вооруженная одним лишь упорством, добилась своего. «Я хочу его», – сказала она. И продолжала твердить это, несмотря на возражения матери, доводы Джейми, сомнения Фергюса и свои собственные страхи; вопреки тоске по оставшемуся в трех тысячах милях позади дому, лишениям, океанским штормам и кораблекрушению.

Она подняла сияющее лицо и встретила такое же сияние в глазах Фергюса. Глядя на них, я почувствовала, как невольно подступившие слезы затуманивают взор.

«Я хочу его».

Во время нашей свадьбы я о Джейми этого не говорила.

Я не хотела его тогда. Но с того времени мне довелось сказать это трижды: два раза в момент выбора на Крэг-на-Дуне и один раз в Лаллиброхе.

«Я хочу его».

Я хотела, чтобы он был со мной и ничто не могло встать между нами.

Джейми выразительно посмотрел на меня темно-голубыми, нежными, как море на заре, глазами.

– О чем думаешь, mo chridhe? – ласково спросил он.

Я сморгнула с ресниц слезы и улыбнулась ему, чувствуя его большие теплые руки.

– Что то, что сказано мной трижды, есть правда, – ответила я и, поднявшись на цыпочки, поцеловала его под продолжавшееся матросское ликование.

Часть девятая

Неведомые земли

Глава 53

Гуано летучих мышей

В свежем виде гуано летучих мышей представляет собой зеленовато-черную вязкую и склизкую субстанцию, а в высушенном – светло-коричневый порошок. И в том и в другом виде оно испускает едкий, заставляющий слезиться глаза запах мускуса, нашатыря и гнили.

– Сколько, ты говоришь, этой благодати берем мы на борт? – осведомилась я сквозь ткань, которой прикрывала нижнюю часть лица.

– Десять тонн, – ответил Джейми, чей голос прозвучал приглушенно по той же самой причине.

Мы стояли на верхней палубе, глядя, как рабы закатывали тачки с вонючим грузом на борт, после чего их содержимое отправлялось через открытый люк в кормовой трюм.

Тончайшие пылинки сухого гуано, разлетаясь над тачками, наполняли воздух вокруг нас обманчиво прелестным золотистым туманом, поблескивая и мерцая в лучах вечернего солнца. Тела людей, занимавшихся погрузкой, тоже были покрыты сплошным слоем этой пыли. Пот, струившийся по их обнаженным торсам, и слезы, беспрерывно лившиеся из раздраженных едкой взвесью глаз, проделывали в налипшей на щеки, грудь, бока и спину пыли темные бороздки, поэтому люди были разукрашены черными и золотыми полосами, словно какие-то экзотические зебры.

Стоило ветру повеять в нашу сторону, как Джейми потер тут же начавшие слезиться глаза и спросил:

– Англичаночка, не знаешь, как лучше кое с кем посчитаться?

– Нет, но если в качестве кандидата у тебя на уме Фергюс, я с тобой заодно. Как далеко до этой Ямайки?

Не кто иной, как Фергюс, занимаясь расспросами на рыночном перекрестке Королевской улицы Бриджтауна, сговорился об использовании «Артемиды» в качестве грузоперевозчика – подрядился доставить десять тонн гуано летучих мышей с Барбадоса на Ямайку, где некий мистер Грей, владелец сахарной плантации, намеревался использовать сей весьма пахучий продукт в качестве удобрения.

Фергюс с довольным видом наблюдал за погрузкой больших кусков сухого гуано, которые вываливали на палубе из тачек и один за другим затаскивали в трюм. Марсали, всегда ни на шаг от него не отходившая, на сей раз держалась аж у самого полубака, где сидела на бочке с апельсинами, прикрывая рот и нос прелестной шалью, недавно подаренной ей Фергюсом.

– Мы собираемся вести торговлю или нет? – горячился француз, объясняя свой поступок. – Свободный трюм у нас имеется. Кроме того, – рассудительно добавил он, выдвигая последний довод, – месье Грей заплатит нам более чем щедро.

– Ты спрашивала, далеко ли, англичаночка?

Джейми покосился в сторону горизонта, надеясь увидеть поднимающуюся над сверкающей морской гладью землю. Волшебные иголки мистера Уиллоби сделали его способным переносить морские путешествия, но к самому процессу он и по сию пору относился без энтузиазма.

– Три-четыре дня плавания, по словам Уоррена, – со вздохом сказал он. – Это при хорошей погоде.

– Может быть, когда выйдем в открытое море, вони поубавится? – предположила я.

– О да, миледи! – успокоил меня проходивший мимо Фергюс. – Хозяин объяснил, что запах заметно ослабевает по мере выветривания сухой пыли.

Он вскочил на нижнюю рею с обезьяньей ловкостью, несмотря на свой крюк, вскарабкался на верхушку, добравшись до верхней поперечины, привязал красный платок, сигнал для находившихся на берегу матросов возвращаться на борт, и соскользнул вниз, замешкавшись, чтобы сказать что-то Пинг Ану, устроившему себе насест на рее, откуда он ярким желтым глазом обозревал происходящее на палубе.

– У Фергюса к этому грузу какое-то особое отношение, прямо-таки собственническое, – заметила я.

– Естественно, мы же партнеры, – отозвался Джейми. – Я сказал ему, что раз он обзавелся женой, которую нужно содержать, то не помешает подумать об источнике доходов. Он и прежде имел долю в моей типографии, а сейчас ему и Марсали достанется половина выручки от продажи нашего груза – я ведь обещал ей приданое, – с усмешкой добавил он, и я расхохоталась.

– Знаешь, – призналась я, – мне бы очень хотелось прочесть, что пишет Марсали своей матушке. Сначала Фергюс, потом отец Фогден и мамасита, а теперь вот приданое в виде десяти тонн дерьма летучих мышей.

– После того как Лаогера прочтет об этом, мне в Шотландию лучше не соваться, – проворчал Джейми, впрочем с улыбкой. – А ты уже думала о том, что делать с твоим новым знакомым?

– Нечего мне напоминать, – мрачно откликнулась я. – Где он?

– Где-то внизу, – ответил Джейми, чье внимание привлек мужчина, шагавший по пристани в нашу сторону. – Мерфи накормил его, а Иннес подыщет ему местечко. А сейчас извини, англичаночка, кажется, этот человек ищет меня.

Он соскочил с борта и сбежал на пристань по трапу, едва разминувшись с рабом, закатывавшим на судно тачку.

Я с интересом наблюдала, как он приветствовал пришедшего, рослого колониста, одетого как процветающий плантатор, чье загорелое, обветренное лицо говорило о долгих годах, прожитых на островах. Они обменялись крепким рукопожатием, Джейми что-то сказал, плантатор ответил, и настороженность на его лице неожиданно сменилась дружелюбием.

Это, должно быть, являлось результатом посещения Джейми масонской ложи в Бриджтауне, куда он, памятуя наставления Джареда, направился днем раньше, сразу по прибытии в порт. Он назвался членом братства и побеседовал с мастером ложи, описав ему Айена и попросив помощи в получении каких только возможно сведений о пареньке или о «Брухе». Мастер обещал известить о наших поисках вольных каменщиков, связанных с портом и невольничьим рынком. К счастью, похоже, он выполнил свое обещание.

Я с напряженным интересом проследила за тем, как плантатор полез за пазуху и извлек бумагу, которую развернул и показал Джейми, явно что-то объясняя. Лицо Джейми было сосредоточенным, рыжие брови задумчиво сдвинулись, однако не было заметно ни восторга, ни разочарования. Возможно, он вообще не узнал об Айене ничего нового. После того как днем раньше мне довелось побывать на невольничьем рынке, об этом варианте я думала чуть ли не с надеждой.

Мерфи, весьма недовольный выпавшей ему задачей, повел Лоренца, Фергюса, Марсали и меня на невольничий рынок, в то время как Джейми встречался с мастером масонской ложи. Невольничий рынок находился неподалеку от порта; туда вела пыльная дорога, по обочинам которой бесчисленные торговцы предлагали кофе, фрукты, сушеную рыбу, кокосы, ямс и стеклянные банки с красными кошенилевыми жуками, что шли на изготовление красителя.

Мерфи, с его пристрастием к порядку и этикету, упрямо стоял на том, что нам с Марсали необходимы зонтики для защиты от солнца, и он заставил-таки Фергюса купить у придорожного торговца две штуки.

– Все белые женщины в Бриджтауне ходят с зонтиками, – заявил он, порываясь всучить мне один из них.

– Не нужны мне никакие зонтики! – воскликнула я, не понимая, как можно толковать о подобной ерунде, когда мы, может быть, вот-вот найдем Айена. – Солнце ничуть не припекает. Пошли!

Мерфи воззрился на меня с явным неодобрением.

– Настоящая леди должна заботиться о своей коже и цвете лица, иначе люди сочтут ее недостаточно респектабельной!

– У меня как-то и в мыслях не было здесь обосноваться, – проворчала я. – И мне дела нет до того, что здешний народ обо мне подумает.

Не тратя времени на продолжение спора, я поспешила по дороге навстречу отдаленному шуму, доносившемуся со стороны рынка.

– Но у вас же… у вас лицо покраснеет! – не отставал Мерфи, упорно норовя раскрыть и всунуть мне в руки зонтик от солнца.

– О, это, несомненно, страшнее смерти, – буркнула я. – Ладно, раз так, давайте мне эту чертову штуковину.

Я выхватила зонтик из его рук, раскрыла и раздраженно положила на плечо, не собираясь укрываться под ним.

Буквально через несколько минут у меня появилась возможность оценить настойчивость Мерфи и преисполниться благодарности к нему. В то время как дорога была затенена раскидистыми кронами высоких пальм, невольничий рынок располагался на широкой, вымощенной камнем площади, полностью лишенной хотя бы малейшей тени, не считая той, что давали крытые жестью или пальмовыми листьями ветхие навесы, под которыми работорговцы и аукционеры время от времени прятались от солнца. Рабов держали в открытых всем стихиям загонах.

Мало того что на открытом пространстве солнце нещадно палило, так еще отражавшийся от мостовой солнечный свет просто ослеплял после зеленой тенистой дороги. Зажмурив начавшие слезиться глаза, я поспешно подняла зонтик над головой.

Находясь в тени, я смогла разглядеть ошеломляющее количество тел, обнаженных или почти обнаженных, поражающих разнообразием оттенков кожи – от бледного «кофе с молоком» до иссиня-черного. А перед аукционными помостами пестрели одежды плантаторов, управляющих и их слуг, пришедших прицениться к товару.

Здешний смрад шибал в нос даже тем, кто был знаком и с уличными запахами Эдинбурга, и со зловонной духотой под палубой «Дельфина». Края загонов для рабов обрамляли кучи человеческих экскрементов, над которыми вились тучи мух. Резкая, острая вонь стояла в воздухе, и сильнее всего был прогорклый, тошнотворный запах множества немытых, потных, выставленных на солнце тел.

– Господи! – пробормотал рядом со мной Фергюс; его темные глаза метались из стороны в стороны, сверкая от негодования. – Это хуже, чем трущобы Монмартра.

Марсали молчала, но теснее жалась к нему, морща носик.

Лоренц воспринимал все более спокойно: вероятно, он уже бывал на невольничьих рынках, посещая острова прежде.

– Белые в той стороне, – сказал он, указывая на дальний конец площади. – Пойдем расспросим обо всех юношах, выставлявшихся на торги в последнее время.

С этими словами он легонько подтолкнул меня в спину широченной ладонью.

Ближе к краю рыночной площади, подбрасывая уголья в небольшую жаровню, сидела на корточках чернокожая старуха. Как раз когда мы проходили мимо, к ней приблизилась небольшая группа людей: белый плантатор и двое негров в домотканых рубахах и штанах, явно его слуги. Один из них тащил за руку только что приобретенную рабыню. Еще двух девушек, голых, если не считать полоски ткани на бедрах, вели на веревках, обвязанных вокруг шей.

Плантатор наклонился и вручил старухе монету, та повернулась и вытащила из земли позади себя несколько коротких латунных стержней, которые предъявила мужчине для осмотра. Рабовладелец внимательно изучил их, выбрал два, выпрямился и передал приспособления для клеймения одному из своих слуг, который сунул их концы в старухину жаровню.

Другой слуга, подступив сзади, крепко связал девушке руки, а первый извлек из жаровни раскаленные клейма и прижал оба к верхней части ее правой груди. У бедняжки вырвался крик, пронзительный и долгий. Несколько голов обернулись в ее сторону. Служитель отдернул клейма, оставив на груди рабыни выжженные литеры «Х. Б.».

Это зрелище заставило меня застыть на месте, а остальные, не поняв, что я уже не иду с ними, двинулись дальше. Когда я опомнилась и принялась озираться в поисках Фергюса или Лоренца, никого уже не было видно. С Джейми у меня подобных проблем никогда не возникало: рост и яркая шевелюра выделяли его в любой толпе. Но Фергюс не вышел ростом, Мерфи ненамного превосходил его, Лоренц едва дотягивал до среднего роста, и даже желтый зонтик Марсали пропал из виду, затерявшись среди множества таких же.

Я с содроганием отвернулась от жаровни, слыша позади крики и хныканье, проскочила мимо нескольких торговых помостов, не посмотрев в их сторону, но в конце концов застряла в тесной толпе.

Мужчины и женщины, запрудившие площадь, слушали распорядителя торгов. Тот призывал купить выставленного на помосте обнаженного однорукого раба, низкорослого, но крепко сбитого мужчину, мускулистого и широкоплечего. Утраченная рука была грубо ампутирована по локоть, с культи капал пот.

– Для работы в поле не годен, что правда, то правда, – признал аукционер. – Но его можно приобрести на племя. Взгляните на его ноги.

Он легонько хлопнул раба ротанговой палкой по икрам и подмигнул толпе.

– А где гарантия, что от него будет приплод? – выкрикнул кто-то из толпы. – Был у меня один три года назад, здоровенный, как мул, да и толку от него, как от мула. Так приплода и не дождался.

Толпа захихикала, и аукционист сделал вид, будто его оскорбили.

– Хотите гарантий? – спросил он и театральным жестом провел ладонью по лицу, собрав на нее маслянистый пот. – Ну, маловеры, смотрите сами.

Чуть наклонившись, он ухватил раба за член и принялся энергично его массировать.

Негр заворчал от удивления и попытался отстраниться, но помощник распорядителя торгов остановил его, крепко схватив за единственную руку. Толпа покатилась со смеху, а когда черная плоть начала затвердевать и набухать, кое-кто захлопал в ладоши.

Какая-то струна внутри меня оборвалась со щелчком, который я отчетливо услышала. И без того выведенная из себя всем этим рынком, клеймением, наготой, наглыми, грубыми разговорами и совершавшимся походя унижением человеческого достоинства, а более всего своим присутствием в этом непотребном месте, я потеряла контроль над собой и, разумеется, не подумала о последствиях. Мною овладело странное чувство отстраненности, словно я наблюдала за собой со стороны.

– Прекрати! – громко выкрикнула я, едва узнав собственный голос.

Аукционер удивленно вскинул глаза и слащаво улыбнулся, глядя мне прямо в глаза.

– Племенной производитель, мэм. Сами видите – результат гарантирован.

Я сложила свой зонтик и острым концом что было мочи ткнула его в живот. Он отшатнулся, выпучив в изумлении глаза. Я отвела зонтик назад, размахнулась и огрела работорговца по голове, после чего выпустила свое оружие и отвесила ему еще и хорошего пинка.

Конечно, в глубине души я сознавала, что вся эта эскапада ничего не изменит и лучше от моей выходки никому не станет, разве только хуже. Но я просто не могла стоять там безучастно, потворствуя происходящему своим молчанием, и сделала то, что сделала, не ради клейменых девушек, или мужчины на колоде, или кого-нибудь еще, а ради себя самой.

Вокруг поднялся страшный шум: чьи-то руки хватали меня, оттаскивая от распорядителя торгов, который, более или менее оправившись от первоначального потрясения, гнусно усмехнулся и с размаху ударил раба по лицу.

Озираясь в поисках поддержки, я успела мельком увидеть искаженное яростью лицо Фергюса. Он ринулся к аукционеру, поднялся крик, несколько человек развернулись, чтобы преградить ему дорогу, и в начавшейся суматохе и толчее кто-то пихнул меня так, что я тяжело шлепнулась на землю.

Сквозь дымку пыли в шести футах от себя я увидела Мерфи с решительным выражением на широком красном лице. Он наклонился, отстегнул деревянную ногу, ловко прыгнул вперед и со страшной силой запустил своим протезом в голову аукционеру. Тот пошатнулся и рухнул, толпа в испуге расступилась.

Когда намеченная Фергюсом жертва упала, он остановился, яростно озираясь. Лоренц, помрачневший, неуклюжий, продирался сквозь толпу, положив руку на рукоять висевшего на поясе мачете.

Вся дрожа, я сидела на земле, чувствуя боль и страх: я поняла, что результатом моего непродуманного поведения станет то, что Фергюса, Лоренца и Мерфи основательно отдубасят. И это в лучшем случае.

Но тут появился Джейми.

– Встань, англичаночка, – тихо сказал он, склонившись надо мной и подавая руку.

Я поднялась, хотя колени дрожали. Сначала мне бросились в глаза топорщащиеся усы Риберна, потом я увидела позади Джейми Маклеода и поняла, что его шотландцы с ним. Тут мои колени подогнулись, но Джейми удержал меня в объятиях.

– Сделай что-нибудь, – взмолилась я дрожащим голосом, уткнувшись в его грудь. – Пожалуйста. Что-нибудь!

И Джейми, сохраняя, как всегда, присутствие духа, сделал то единственное, что могло унять бурлящую толпу и предотвратить неприятности. Он купил однорукого негра. И по иронии судьбы в результате моего сострадательного порыва я оказалась полноправной владелицей гвинейского чернокожего раба, однорукого, но вполне здорового и годного на роль производителя.

Я вздохнула, стараясь не думать о человеке, находившемся где-то у меня под ногами, накормленном и, как я надеялась, одетом. Удостоверяющие право владения бумаги, к которым мне и прикасаться-то было противно, свидетельствовали, что французский плантатор с Барбадоса продал своего раба, чистокровного негра-йоруба с Золотого Берега, однорукого, имеющего на левом плече клеймо в виде геральдической лилии и литеры «А», известного под прозванием Темерер – Смельчак. О том, что мне с ним делать, там не было сказано.

Джейми закончил просматривать бумаги, полученные от его знакомого масона, – очень похожие, насколько я могла видеть с борта корабля, на те, которые достались мне на Темерера, – и вернул их с благодарным поклоном, но унылым лицом. Мужчины обменялись еще несколькими фразами, пожали друг другу руки и разошлись.

– Все на борту? – осведомился Джейми, сойдя с трапа.

Слабый ветерок трепал синюю ленту, собиравшую сзади его густые волосы в хвост.

– Так точно, сэр! – отрапортовал мистер Уоррен с небрежным кивком, который на торговом судне сходил за отдачу чести. – Будем отплывать?

– Пожалуй, да. Спасибо, мистер Уоррен.

С легким поклоном Джейми отошел от него и встал рядом со мной.

– Ничего, – тихо сказал он.

Лицо его оставалось спокойным, но я ощущала всю глубину его разочарования. Разговоры, которые он вел за день до того с отбывающими срок подневольными белыми на рынке рабов, не дали никакой полезной информации. Плантатор-масон оставался последней надеждой.

Сказать тут было нечего, и я просто положила руки поверх его и слегка сжала. Джейми посмотрел на меня, слабо улыбнулся и расправил плечи, словно для того, чтобы камзол сидел на нем получше.

– Но по крайней мере кое-что я выяснил. Некий мистер Вильерс, владелец большой плантации сахарного тростника, три дня назад приобрел шестерых рабов у капитана корабля под названием «Бруха». Айена среди них не было.

– Три дня! – вскинулась я. – Но «Бруха» покинула Эспаньолу более двух недель назад!

Джейми кивнул, потирая щеку. Перед тем как выйти на люди с расспросами, ему пришлось побриться, и теперь гладкая кожа поблескивала над снежной белизной галстука.

– Так оно и было. А сюда прибыла в среду, пять дней назад.

– Иными словами, перед заходом на Барбадос судно побывало где-то еще! Нам известно, где именно?

Джейми покачал головой.

– Вильерс не знает. Он сказал, что потолковал с капитаном «Брухи», но тот не больно-то откровенничал насчет того, откуда пришел да куда следует. Правда, Вильерсу до этого не было особого дела. Он знал, что репутация у «Брухи» не самая лучшая, и если капитан торопится сбыть с рук рабов поскорее, можно сделать выгодное приобретение по сходной цене… Подожди. – Он слегка просветлел. – Вильерс показывал мне бумаги, купчие на приобретенных рабов. В том числе и оформленную на твоего раба.

– Мне бы не хотелось, чтобы ты его так называл, – возразила я. – Но ладно, не в этом дело. Что, они все одинаковые?

– Не совсем. В трех документах нет указаний на прежних владельцев, хотя Вильерс утверждает, что никто из невольников не прибыл прямиком из Африки: все хоть чуть-чуть, но изъясняются по-английски. В одном листе прежний хозяин вписан был, однако имя затерлось так, что его не разобрать. Но в двух других случаях оно одно и то же – миссис Абернэти из Роуз-холла на Ямайке.

– Ямайка? А далеко…

– Не знаю, – прервал меня Джейми. – Но мистер Уоррен выяснит. Может быть, это как раз то, что нам надо. В любом случае, по моему разумению, нам нужно туда завернуть, чтобы избавиться от груза, пока мы тут все не перемерли от смрада.

Он привередливо сморщил свой длинный нос и рассмеялся.

– Так ты похож на муравьеда, – сказала я.

Попытка отвлечь его увенчалась успехом. Джейми повернулся спиной к причалам Барбадоса и улыбнулся мне.

– Правда? Это что, зверь, который лопает муравьев? Сколько же ему нужно их сожрать, чтобы наесться?

– Полагаю, он их уминает целыми муравейниками. Впрочем, не думаю, что они хуже, чем хаггис.

Прежде чем продолжить, я набрала в грудь воздуха и тут же закашлялась.

– Господи, а это еще что?

«Артемида» уже отошла от грузовой пристани и скользила к выходу из гавани, но как только мы поймали ветер, со стороны берега повеяло удушливым смрадом, куда более резким, чем обычная для тропических портов смесь запахов мокрого дерева, рыбы и гниющих водорослей.

Я закрыла нос и рот носовым платком.

– Что это за вонища?

– Мэм, мы проплываем мимо кострищ позади рынка рабов, – пояснил Мейтленд, услышавший мой вопрос, и указал на берег, где из-за стены кустов восковицы поднимался белесый дым. – Они сжигают тела рабов, не выдержавших путешествия из Африки. Сначала сгоняют на берег выживших, а потом очищают корабль от трупов. Тела стаскивают на пристань, сваливают в кучу и сжигают на большом костре, чтобы избежать заразы.

Я посмотрела на Джейми и увидела на его лице тот же страх, который наверняка был написан и на моем.

– Как часто они сжигают тела? – вырвалось у меня. – Ежедневно?

– Точно не знаю, но сомневаюсь, чтобы часто. Наверное, раз в неделю.

Мейтленд пожал плечами и вернулся к своим обязанностям.

– Надо взглянуть, – предложила я голосом, прозвучавшим на удивление четко и спокойно.

Джейми побледнел. Он уставился на густеющую струйку дыма, поднимавшуюся из-за купы пальм. Губы его плотно сжались, на щеках появились желваки.

– Ладно, – наконец выдавил он из себя и приказал мистеру Уоррену лечь на другой галс.

Смотритель огня, иссохшее существо с неопределенным цветом кожи и невнятным произношением, выразил шумное удивление намерением леди побывать в таком месте, но Джейми бесцеремонно оттеснил коротышку в сторону, даже не оглянувшись, чтобы убедиться, иду ли я за ним. Ему было ясно, что одного его я здесь не оставлю.

Небольшое расчищенное пространство между деревьями было как раз достаточным, чтобы там разместился маленький, вдававшийся в реку причал. Смоляные бочки в черных разводах и штабеля сухих дров мрачно громоздились среди изумрудной зелени папоротников и карликовой цезальпинии. Справа, на деревянной платформе, с наваленными на нее облитыми смолой телами, был устроен гигантский костер. Разожгли его совсем недавно: с одной стороны пламя уже разгорелось основательно, но с другой его языки еще только лизали трупы. Над костром поднималась завеса дыма, и колыхание создавало жуткую иллюзию, будто покойники шевелятся.

Джейми замер, глядя на эту груду, а потом, наплевав на дым и жар, вспрыгнул на платформу и принялся переворачивать тела, разгребая ужасающие останки.

Неподалеку лежала куча поменьше – серый пепел, в котором кое-где виднелись хрупкие белесые кости. На самой верхушке торчала черепная крышка, белизной и изгибом смахивавшая на скорлупу огромного яйца.

– Славный быть урожай, – произнесло вымазанное в саже приземистое существо неопределенного пола.

Тот (или та), кто следил за костром, возник у моего локтя в явном расчете на подачку и указал на кучу золы.

– Зола земля класть, все расти-расти.

– Спасибо, не надо, – пролепетала я.

Фигура Джейми исчезал в дыму, и у меня вдруг сжалось сердце от страха: а вдруг он задохнется, угорит и погибнет? Отвратительный, едкий запах жженого мяса становился все сильнее, и меня замутило.

– Джейми! – позвала я. – Джейми!

Он не откликался, но я слышала доносившийся из пламени хриплый, надсадный кашель. Спустя несколько бесконечных минут он, заходясь в кашле, появился из-за завесы дыма.

Джейми спустился с платформы и какое-то время стоял, сложившись пополам и выхаркивая свои легкие. С ног до головы его покрывала маслянистая сажа, на руки и одежду налипла смола. Дым ослепил его, глаза слезились, и слезы оставляли бороздки на закопченных щеках.

Бросив хранителю костра несколько монет, я взяла Джейми за руку и повела его, ослепшего и задыхающегося, прочь из долины смерти. Под пальмами он упал на колени, и его вырвало.

– Не трогай меня, – прохрипел Джейми, когда я попыталась ему помочь.

Его вырвало еще раз, и еще, и еще. Наконец он с усилием поднялся на ноги.

– Не трогай меня, – повторил он охрипшим от дыма и рвоты, каким-то незнакомым голосом, подошел к краю пристани, скинул камзол, разулся и, не снимая остальной грязной одежды, прыгнул в воду.

Выждав несколько мгновений, я наклонилась и подобрала камзол и башмаки, осторожно держа их перед собой на вытянутых руках. Во внутреннем кармане камзола обрисовывался плотный прямоугольник – пачка фотографий Брианны.

Джейми выбрался из воды, отряхиваясь. Смоляные пятна кое-где остались, но от сажи и запаха гари избавиться в основном удалось. Он сел на причал, тяжело дыша, и уронил руки на колени. С борта «Артемиды» на нас смотрели любопытные лица.

Не зная, что еще делать, я наклонилась и положила руку ему на плечо. Он, не поднимая головы, пожал мою ладонь и произнес приглушенным, дребезжащим, чужим голосом:

– Его там не было.

Прохладный, освежающий ветерок шевелил влажные пряди, лежащие на его плечах. Я оглянулась назад: поднимающийся над маленькой долиной дымок, загустевший и потемневший, стал дрейфовать над морем. Ветер сносил пепел мертвых рабов в направлении их родины, Африки.

Глава 54

«Пылкий пират»

– Джейми, я не могу владеть живым человеком! – заявила я, уныло глядя на освещенные масляной лампой бумаги. – Просто не могу, вот и весь сказ!

– Вообще-то, англичаночка, я склонен с тобой согласиться, – откликнулся Джейми, присаживаясь на койку рядом, чтобы иметь возможность читать купчую через мое плечо.

Он запустил пальцы в волосы и нахмурился.

– Мы могли бы освободить его, это кажется самым справедливым и правильным, но если мы так сделаем, что будет с ним потом? – Джейми прищурился, читая написанное в бумагах. – По-английски и по-французски он говорит еле-еле. Если мы отпустим его на все четыре стороны и даже дадим на первое время денег, сможет ли он жить сам по себе?

Я задумчиво надкусила сырную булочку, испеченную Мерфи. Она была недурна, но в совокупности с чадом горящего лампадного масла и всепроникающим едким запахом гуано аромат сырной начинки воспринимался насколько странно.

– Не знаю, – призналась я. – Лоренц говорил, что на Эспаньоле немало свободных чернокожих. Уйма креолов, полукровок живут собственным трудом. Надо думать, и на Ямайке тоже…

Джейми покачал головой и потянулся к подносу за булочкой.

– Вряд ли это наш случай. Да, конечно, там есть некоторое количество чернокожих, самостоятельно зарабатывающих на жизнь, но все это люди, имеющие какие-то навыки: портнихи, рыбаки, кто угодно. Я малость потолковал с этим Темерером: до увечья он был рубщиком сахарного тростника и никаким другим ремеслом не владеет.

Я положила булочку, едва надкусив, и с несчастным видом уставилась на бумаги. Сама мысль о том, чтобы оказаться в числе рабовладельцев, внушала мне ужас и отвращение, но я начинала понимать, что избавиться от свалившейся на меня ответственности не так-то просто.

Этого человека привезли с побережья Гвинеи пять лет назад. Моим первым порывом было вернуть беднягу домой, однако по здравом размышлении неосуществимость такого замысла становилась очевидной. Даже сумей мы найти корабль, чтобы доставить его к берегам Африки, его, скорее всего, снова обратили бы в рабство, если не на борту этого самого корабля, то уж точно в первом же порту Западной Африки.

Одинокий, однорукий, невежественный, он был совершенно беззащитен. И даже случись ему каким-то чудом добраться до Африки и не попасть в руки ни европейских, ни африканских работорговцев, ему все равно не удалось бы вернуться в родное селение. А если бы и вернулся, соплеменники убили бы его или выгнали, потому что сочли бы опасным духом. Так сказал мне Лоренц.

– Ты не думала о том, чтобы продать его? – осторожно спросил Джейми, подняв бровь. – Кому-то, насчет кого мы будем уверены, что он станет хорошо с ним обращаться?

Я потерла двумя пальцами лоб между бровей, пытаясь избавиться от усиливающейся головной боли.

– Не вижу, чем это лучше, – возразила я. – Может быть, даже хуже, потому что откуда нам знать, как новые хозяева с ним обойдутся.

Джейми вздохнул. Большую часть дня он провел в вонючем трюме, готовя с Фергюсом опись груза к нашему прибытию на Ямайку, и смертельно устал.

– Ага, понимаю, – сказал он. – Только вот не думаю, что отпустить его на все четыре стороны, позволив умереть с голоду, будет добродетельным поступком.

– И то правда.

«Лучше бы мне вообще никогда не видеть этого однорукого раба!» – невольно возникло у меня не слишком милосердное желание. Это и впрямь было бы облегчением. Для меня, но не для него.

Джейми поднялся с койки, потянулся, опершись о стол и разминая затекшие плечи, а потом наклонился и поцеловал меня между бровями.

– Не переживай, англичаночка. Я поговорю с управляющим Джаредовой плантации – возможно, он подыщет для малого подходящее занятие или…

Его прервал донесшийся сверху крик.

– Аврал! Свистать всех наверх! Слева по борту! Тревога!

За встревоженными возгласами вахтенного последовали крики и топот: команда выбегала на палубу. Крики умножились, последовал толчок, словно «Артемида» резко дала задний ход.

– Да что, во имя Господа… – начал было Джейми, но его слова потонули в грохоте и треске.

Каюта заходила ходуном, он повалился на бок, табурет вывернулся из-под меня, и я оказалась на полу. Масляная лампа при толчке не удержалась в консоли и тоже свалилась, к счастью, потухнув при падении. Каюта погрузилась во тьму.

– Англичаночка! С тобой все в порядке? – донесся из ближнего сумрака встревоженный голос Джейми.

– Вроде бы, – ответила я, выбираясь из-под стола. – А что случилось? Мы с кем-то столкнулись?

Не теряя времени, чтобы ответить хоть на один из этих вопросов, он добрался до двери, открыл ее, и с палубы донеслись топот и крики, порой перемежавшиеся резкими хлопками выстрелов из ручного огнестрельного оружия.

– Пираты! – кратко сообщил он. – Пошли на абордаж.

Мои глаза уже приспособились к темноте, и я разглядела, как Джейми, склонившись над столом, вынул из выдвижного ящика пистолет. Он замешкался, чтобы вытащить из-под подушки на своей койке кортик, и, на ходу отдавая распоряжения, направился к двери.

– Забирай Марсали, англичаночка, и забейтесь с ней в трюм, подальше к корме, туда, где лежит гуано. Спрячьтесь за брикеты и ждите.

С этими словами он исчез.

– Матушка Клэр?

Со стороны двери послышался высокий, испуганный голос Марсали. Белое хлопковое платье виделось в проеме бледным пятном.

– Я здесь.

Потянувшись, я сунула ей в руку нож для вскрытия писем с ручкой из слоновой кости.

– Возьми на крайний случай. Пошли, нам нужно спрятаться.

Держа в одной руке ампутационный нож с длинной ручкой, а в другой гроздь скальпелей, я проследовала через весь корабль в кормовой трюм. Сверху, с палубы, доносились топот ног, проклятия, брань, выстрелы, а громче всего страшный треск досок. Видимо, «Артемида» сталкивалась и терлась бортами с напавшим на нас неизвестным судном.

В трюме было темно и душно, в воздухе висела едкая пыль гуано. Двигаясь вслепую, мы пробрались в самый дальний уголок.

– Кто они такие? – спросила Марсали. Голос ее звучал странно, поскольку заполнявшие трюм блоки спрессованного гуано приглушали эхо. – Думаете, это пираты?

– Вполне возможно.

Лоренц рассказывал, что Карибское море представляет собой охотничьи угодья пиратских люггеров и прочих суденышек всех мастей и размеров, однако мы надеялись, что на нас ввиду малой ценности нашего груза морские разбойники не позарятся.

– Наверное, у них у всех носы заложило.

– Что? – спросила Марсали.

– Пустяки, – ответила я. – Сиди тихо и не высовывайся. Все равно мы ничего не можем сделать.

Признаться, мне по собственному опыту было известно, что нет ничего хуже, чем беспомощно ждать, пока мужчины сражаются, но никакой приемлемой альтернативы у нас не было.

Сюда, вниз, шум схватки доносился лишь в виде отдаленных, приглушенных ударов, отдававшихся дрожью по всему кораблю.

– О господи, Фергюс! – в ужасе прошептала Марсали. – Пресвятая Дева, спаси его!

Я молча вторила ее молитве, думая о Джейми, находившемся наверху, в центре хаоса. Перекрестившись в темноте, я дотронулась пальцами до той самой точки между бровями, которую он поцеловал всего несколько минут назад, стараясь не думать о том, что это, возможно, было наше последнее соприкосновение.

Неожиданно сверху громыхнуло, и весь корпус корабля содрогнулся.

– Они взрывают корабль! – Марсали в панике вскочила на ноги. – Они нас потопят! Надо выбираться! Иначе отправимся на дно!

– Подожди! – крикнула я. – Это всего лишь канонада.

Но ни слушать, ни ждать Марсали не хотела: я слышала, как она, охваченная слепой паникой, неловко поспешила к выходу, всхлипывая и ругаясь, когда натыкалась на блоки гуано.

– Марсали! Вернись!

В трюме царила полная темнота. Вслепую я сделала несколько шагов в пыльной духоте, пытаясь по звуку определить ее местоположение, но осыпавшиеся груды гуано искажали и приглушали шумы. Сверху раздался грохот еще одного взрыва, за ним почти сразу же последовал другой. Сотрясение подняло еще больше едкой вонючей пыли; я закашлялось, на глазах выступили слезы.

Вытерев глаза рукавом, я заморгала. Нет, не померещилось: из-за края ближнего к трапу отсека виднелось тусклое свечение.

– Марсали! – позвала я. – Ты где?

Ответом был истошный визг, раздавшийся оттуда, где виднелся свет. Огибая препятствия, я выбежала к подножию трапа и увидела Марсали, бившуюся в руках здоровенного полуголого мужчины. Этого толстого, широкоплечего детину со множеством татуировок на жирном торсе и ожерельем из монет и каких-то побрякушек на шее только потешали попытки девушки вырваться.

Но тут он заметил меня, и глаза его на плоской физиономии под пучком перепачканных дегтем черных волос расширились. Рот приоткрылся в глумливой усмешке, демонстрируя примечательно малое количество зубов, и выдал что-то на языке, похожем на испорченный испанский.

– Отпусти ее! – громко крикнула я. – Basta, cabrón![38]

На этом мои познания в испанском исчерпались. Мое заступничество, похоже, позабавило пирата. Он ухмыльнулся еще шире, отпустил Марсали и повернулся ко мне. Я швырнула в него один из скальпелей.

Железяка отскочила от его головы. Пират растерялся, отшатнулся, и Марсали, воспользовавшись его замешательством, проскочила мимо и бросилась к трапу.

Пират замешкался, выбирая между нами, но когда Марсали уже добралась до верха и высунулась в люк, он с удивительным для его веса проворством в несколько прыжков настиг ее и схватил за ногу. Она завопила.

Бессвязно бормоча ругательства, я подскочила к подножию трапа и изо всех сил рубанула пирата по ноге своим ампутационным ножом с длинной рукояткой. Пират пронзительно взвизгнул, и что-то маленькое пролетело мимо меня, обрызгав щеку горячей кровью.

Испугавшись, я отпрянула и непроизвольно взглянула вниз – что там упало? Это оказался маленький коричневый палец ноги, мозолистый, грязный, с черным ногтем.

Пират тяжело спрыгнул рядом со мной на настил трюма, так что задрожали доски, и бросился ко мне. Я быстро отступила, но он схватил меня за рукав. Я дернулась – послышался треск разрываемой ткани – и ткнула ему в лицо ножом, все еще зажатым в руке.

Враг, не ожидавший от меня подобной прыти, отшатнулся, поскользнулся в собственной крови и грохнулся на доски. Я отбросила нож, метнулась к трапу и стала карабкаться наверх.

Он был так близко, что схватил меня за подол, но я снова вырвалась и, задыхаясь от заполнявшей трюм едкой пыли, взлетела по трапу. Мой преследователь орал что-то на неизвестном мне языке, и какая-то часть моего сознания, не занятая решением неотложной задачи по спасению, услужливо подсказала, что это, кажется, португальский.

Я выскочила из трюма на палубу, в самую гущу хаоса. Воздух был наполнен пороховым дымом, звучали выстрелы, лязгала сталь, повсюду сходились в схватке и падали люди.

У меня не было времени оглядеться: снизу, из люка позади меня, доносилось хриплое дыхание. Я вскочила на поперечину и на миг застыла, балансируя на узкой жердине. Внизу пенилась и бурлила темная морская вода. Я вцепилась в веревки и стала взбираться по снастям вверх.

И почти сразу поняла, что сделала ошибку. Он был моряком, а я нет, к тому же ему не мешало совсем не приспособленное для лазания по вантам и реям женское платье. Троса дергались и вибрировали в моих руках, отзываясь на перемещения гнавшегося за мной тяжеленного преследователя.

Он взбирался по вантам с ловкостью гиббона и скоростью, несопоставимой с той, с какой я, цепляясь за снасти, медленно продвигалась вверх. Наконец пират поравнялся со мной и плюнул мне в лицо. Движимая отчаянием, я продолжала взбираться; больше мне все равно ничего не оставалось. Он без видимых усилий следовал с той же скоростью и, злобно усмехаясь, цедил сквозь зубы в мой адрес какие-то ругательства. На каком языке они звучали, не имело значения: смысл их был очевиден. Пират ухватился одной рукой за рею, повис на ней, выхватил абордажную саблю, и меня едва не настиг его яростный удар.

Я была слишком испугана, чтобы кричать. Податься было некуда, делать нечего. Я изо всех сил зажмурилась, надеясь, что все произойдет быстро. Затем послышался звук удара, резкий хриплый возглас, и меня обдало сильным запахом рыбы. Я открыла глаза.

Пират исчез. Пинг Ан сидел на рее в трех футах от меня. Его хохолок сердито топорщился, крылья были наполовину расправлены, чтобы удерживать равновесие.

– Гва! – сердито крикнул он, повернув ко мне маленький, похожий на бусинку, желтый глаз и предостерегающе выставив клюв.

Пинг Ан терпеть не мог шума и беспорядка. И явно не любил португальских пиратов.

Перед глазами у меня танцевали точки, голова кружилась, и я, дрожа, вцепилась в веревку, дожидаясь, когда почувствую себя способной двигаться снова.

Шум внизу начал стихать, крики если и звучали, то по-другому. Что-то произошло. Я подумала, что все кончено.

Послышались новые звуки: неожиданный хлопок поймавших ветер парусов и тягучий, дрожащий звон натянувшихся под моими руками вантов. Все действительно закончилось: пиратский корабль уходил. По другому борту «Артемиды» была видна черневшая на фоне серебристого Карибского неба паутина мачт, рей и снастей удаляющегося судна. Медленно, очень медленно я стала спускаться.

Внизу по-прежнему горели фонари. В воздухе еще висел запах порохового дыма, на палубе валялись тела. Мои глаза с тревогой скользили по ним, высматривая рыжие волосы, а когда я наконец их увидела, сердце мое подпрыгнуло.

Джейми сидел на бочке недалеко от штурвала, откинув голову назад и закрыв глаза, с тряпицей на лбу и стаканом виски в руке. Мистер Уиллоби стоял рядом на коленях и оказывал первую помощь – то есть наливал виски – Уилли Маклеоду, привалившемуся спиной к мачте.

Меня трясло от напряжения, голова кружилась, слегка знобило.

«Шок, – подумала я. – Ничего удивительного. Пожалуй, мне тоже не помешает полечиться виски».

Ухватившись покрепче за ванты, я соскользнула по ним на палубу, не обращая внимания на то, что жесткие троса ободрали в кровь ладони. Я исходила потом, и в то же время меня знобило, лицо неприятно покалывало.

Когда я неловко приземлилась на палубу, Джейми встрепенулся, открыл глаза, и одно лишь облегчение в его взоре словно притянуло меня к нему. Мне стало гораздо лучше, когда, преодолев разделявшие нас несколько футов, я ощутила под своими руками его теплые мускулистые плечи.

– С тобой все в порядке? – спросила я.

– Чепуха, слегка зацепило, и все, – с улыбкой ответил Джейми.

На голове у него была небольшая рана – видимо, задело пистолетной пулей, – но кто-то уже перевязал его. На груди по рубашке расплывались кровавые потеки, темные, уже засохшие, а вот рукава оказались вымочены в красной, свежей крови.

– Джейми! – Я вцепилась в его плечо, глядя на него будто сквозь туман. – Посмотри, ты же весь в крови!

Мои руки и ноги онемели, и я почти не ощутила, как он, встревоженно вскочив с бочки, схватил меня за руки. Последним, что мне удалось разглядеть среди вспышек света, было его побледневшее даже под густым загаром лицо.

– Боже мой! – послышался из вращающейся черноты его удаляющийся голос. – Это не моя кровь, англичаночка, а твоя!

– Вовсе даже не думаю умирать, – сварливо проворчала я. – Разве что от жары. Сними с меня хоть часть этих чертовых покрывал.

Марсали, с причитаниями умолявшая меня не покидать этот мир, отреагировала на мои слова с явным облегчением.

Она прекратила охать, обрадованно всхлипнула, но даже и не подумала шевельнуться, чтобы убрать что-нибудь из великого множества одеял, плащей и прочих покрывал, в которые я была закутана.

– О нет, матушка Клэр, никак нельзя! Папа сказал, что вас следует держать в тепле!

– В тепле! Чтобы сварить меня заживо?

Я находилась в капитанской каюте, и даже несмотря на открытые кормовые окна под нагретой солнцем палубой царила духота, усугублявшаяся испарениями нашего специфического груза.

Я забарахталась, пытаясь выбраться из-под своих оберток, но не слишком преуспела: впечатление было такое, будто в мою правую руку ударила молния.

Мир потемнел, перед глазами заплясали яркие вспышки.

– Лежи спокойно! – донесся сквозь волну тошноты и головокружения суровый голос шотландца.

Он подсунул руку мне под плечи, приподнял и широкой ладонью поддержал мой затылок.

– Вот так, хорошо. Теперь ляжем снова, мне на руку. Ты как, англичаночка?

– Плохо! – честно ответила я, глядя на цветные спирали, крутящиеся под моими веками. – Сейчас меня стошнит.

Пока меня выворачивало, мне казалось, что при каждом спазме в мою правую руку вонзается множество раскаленных ножей.

– Господи боже! – выдохнула я.

– Ну что, все?

Джейми склонился надо мной и осторожно опустил мою голову обратно на подушку.

– Если ты спрашиваешь, не умерла ли я, то ответ будет – увы, нет.

Я с трудом приподняла одно веко.

Джейми стоял на коленях возле койки и выглядел чертовски по-пиратски с окровавленной повязкой на голове и в заляпанной кровью рубахе.

Он не двигался, каюта тоже, и я осторожно открыла второй глаз.

Джейми слабо улыбнулся.

– Нет, вовсе ты не умерла. То-то Фергюс обрадуется.

И тут, словно по сигналу, в каюту вбежал взволнованный француз. Когда он увидел меня в сознании, его лицо расплылось в ослепительной улыбке, и он тут же исчез, а снаружи донесся его громкий голос, оповещавший команду о моем спасении. К великому моему смущению, палуба отреагировала на эту новость хором радостных восклицаний.

– Что случилось? – спросила я.

– Что случилось?

Джейми, наливавший воду в чашку, замешкался и воззрился на меня через край посудины. Затем он снова опустился на колени рядом с койкой, фыркнул и приподнял мне голову, давая возможность отпить глоток.

– Она спрашивает, что случилось, а? И правда – что? Ничего особенного, просто я говорю ей, чтобы она тихо сидела внизу и носа не высовывала, после чего она падает, не иначе как с неба, прямо к моим ногам, истекая кровью.

Джейми склонился над койкой, вперив в меня взгляд. Он производил устрашающее впечатление, а уж когда его свирепая, заросшая щетиной, окровавленная и разъяренная физиономия нависла в нескольких дюймах над моим лицом, мне оставалось только снова зажмуриться.

– А ну, посмотри на меня! – потребовал он не терпящим возражений тоном.

Пришлось подчиниться.

Джейми пробуравил меня насквозь голубыми глазами, сузившимися от гнева.

– Ты хоть понимаешь, что чуть не отправилась на тот свет? – прорычал он. – У тебя рука рассечена от подмышки до локтя, рана такая, что кость видно, и не успей я вовремя ее перевязать, ты бы сейчас была кормом для акул.

Здоровенный кулак обрушился на мою койку, заставив меня вздрогнуть. Это отдалось болью в руке, но я не издала ни звука.

– Черт возьми, женщина! Ты, похоже, никогда не будешь делать то, что тебе говорят.

– Похоже, – смиренно ответствовала я.

Джейми сурово нахмурился, но я видела, как уголок его рта подергивается под медной щетиной.

– Ладно, – проворчал мой муж. – Надо бы оставить тебя привязанной к пушке, физиономией вниз, да чтобы конец веревки был у меня в руке. Уиллоби! – крикнул он, и на зов мигом явился мистер Уиллоби с подносом, на котором стояли дымящийся чайник и бутылка бренди.

– Чай! – выдохнула я, порываясь сесть. – Амброзия!

Несмотря на царившую в каюте духоту, горячий чай был как раз тем, что мне требовалось. Бодрящая, сдобренная бренди жидкость скользнула вниз по горлу и наполнила мое дрожавшее чрево приятным теплом.

– Никто не умеет заваривать чай лучше, чем англичане, – заявила я, вдыхая чудесный аромат. – Кроме китайцев.

Мистер Уиллоби просиял и отвесил церемонный поклон. Джейми фыркнул.

– Ну так и наслаждайся им, пока есть возможность.

Это прозвучало несколько зловеще, и я с подозрением воззрилась на него.

– О чем это ты, хотелось бы знать?

– О том, что, когда ты закончишь, я намерен заняться лечением твоей руки, – проинформировал он меня, поднял чайник и заглянул в него. – Сколько, ты говоришь, крови содержится в человеческом теле?

– Около восьми кварт, – растерянно ответила я. – А что?

Джейми опустил чайник и перевел взгляд на меня.

– А то, – с нажимом сказал он, – что, судя по луже, которую ты оставила на палубе, из тебя вылилось не меньше половины. Давай пополни ущерб хоть этим.

Он снова наполнил чашку, поставил чайник на стол и удалился.

– Боюсь, Джейми на меня злится, – пожаловалась я мистеру Уиллоби.

– Дзей-ми не злиться, нет, – постарался утешить меня китаец, деликатно положив руку мне на плечо. – Болеть, да?

Я вздохнула.

– Если честно признаться, то еще как!

Мистер Уиллоби улыбнулся и, легонько похлопав меня по плечу, пообещал:

– Моя помогать. Потом.

Несмотря на пульсирующую боль, мне было приятно узнать, что урон, понесенный остальной командой, если верить мистеру Уиллоби, свелся к порезам и ушибам, не считая контузии да несложного перелома.

Топот в проходе возвестил о возвращении Джейми, сопровождаемого Фергюсом, который нес под мышкой мой ларец с лекарствами, а в руке бутылку бренди.

– Ладно, – решившись, вздохнула я, – давайте посмотрим.

Разумеется, раны мне видеть случалось, и эта была не самой страшной. С другой стороны, рассматривать собственную разорванную плоть было затруднительно.

– Ох! – вырвалось у меня.

Джейми высказался по поводу моей раны более забористо, но и более точно. Это был длинный глубокий разрез, тянувшийся чуть наискось по передней стороне моего бицепса, не доходя примерно на дюйм до локтевого сгиба. Края раны широко расходились, а глубина была такова, что позволяла увидеть белую кость.

Кровотечение продолжалось, несмотря на тугую повязку, но кровь сочилась медленно, кажется, главные сосуды рассечены не были.

Джейми откинул крышку моего ларца с лекарствами и задумчиво ворошил содержимое большим пальцем.

– Тебе нужен шовный материал и иголка, – подсказала я и вздрогнула: до меня только сейчас дошло, что мне предстоит выдержать наложение тридцати, а то и сорока стежков без всякого наркоза, не считая бренди.

– Что, настойки опия нет? – спросил Джейми, хмуро уставясь в коробку.

Наши с ним мысли явно работали в одном и том же направлении.

– Нет. Я использовала весь запас еще на «Дельфине».

Сдерживая дрожь в левой руке, я налила в свою пустую чайную чашку основательную порцию крепкого бренди и отпила изрядный глоток.

– Спасибо за заботу, Фергюс, – сказала я, кивком указав на принесенную им бутылку бренди, – но сомневаюсь, чтобы мне потребовались аж две бутылки.

Учитывая крепость выдержанного Джаредова французского бренди, представлялось сомнительным, что мне удастся осилить больше чайной чашки. Я думала лишь о том, что лучше: осушить ее залпом или оставаться в относительно трезвом состоянии, чтобы наблюдать за процедурой, потому что никакой возможности зашить рану самой, левой рукой да еще дрожа как осиновый лист, у меня не было. Фергюс помочь тоже не мог. Правда, большие руки Джейми могли действовать с удивительной ловкостью.

Джейми прервал мои размышления, взяв вторую бутылку.

– Это не для питья, англичаночка, а для промывания раны.

– Что?

В своем шоковом состоянии я и думать забыла о необходимости дезинфекции. Не имея ничего лучше, я обычно промывала раны чистым зерновым спиртом, разведенным пополам с водой, но мой запас уже был израсходован.

Я чувствовала, что губы слегка немеют, причем не только из-за действия выпитого бренди. Горцы относились к числу самых отважных и стойких воинов, и моряки относились к той же категории. Эти люди не жаловались, когда я вправляла им сломанные кости, делала небольшие операции, зашивала страшные раны и вообще причиняла нешуточную боль, но когда дело доходило до дезинфекции спиртом, даже они орали так, что крики разносились на многие мили.

– Подожди минутку, – встрепенулась я. – Может быть, немножко кипяченой воды?

Джейми посмотрел на меня неодобрительно.

– От проволочек легче не станет, англичаночка. Фергюс, бери бутылку.

И прежде чем я успела открыть рот, он усадил меня к себе на колени, крепко прижал мою левую руку к телу, а правую зажал, словно в тисках, раной вверх.

Кажется, старина Эрнест Хемингуэй как-то изрек: «Предполагается, что от боли вы лишитесь чувств, но, к сожалению, этого никогда не происходит». Вот что я могу сказать папе Хему в ответ: или у нас существенно разные представления о понятии «лишиться чувств», или ему просто никто и никогда не лил бренди на открытую рану.

Правда, я, видимо, тоже не полностью потеряла сознание, поскольку, когда снова начала воспринимать окружающее, услышала голос Фергюса.

– Прошу вас, миледи, не надо так страшно кричать: это расстраивает людей.

Уж сам-то Фергюс и точно расстроился не на шутку. Лицо его побледнело, на лбу выступил пот. И насчет людей он был прав: несколько моряков заглядывали в каюту сквозь дверной проем или окна, и на лице каждого были написаны озабоченность и страх.

Призвав на помощь все свое самообладание, я ухитрилась слабо им кивнуть. Джейми продолжал крепко удерживать меня в объятиях. Трудно было сказать, кто именно из нас двоих дрожал, не исключено, что оба.

Так, содрогаясь, не без посторонней помощи, я опустилась в широкое капитанское кресло. Руку по-прежнему жгло как огнем. Джейми держал одну из моих искривленных хирургических иголок и кетгут, однако я чувствовала, что предстоявшее не внушало ему оптимизма.

И тут неожиданно в дело вмешался мистер Уиллоби. Он невозмутимо забрал иголку из руки Джейми и уверенно заявил:

– Мой может это сделать. Ваша подождать.

После чего удалился по направлению к корме, вероятно чтобы принести что-то нужное.

Джейми не возразил, я тоже. Мы одновременно испустили вздох облегчения, и я рассмеялась.

– Подумать только, – вырвалось у меня, – как-то раз я сказала Бри, что все крупные мужчины доброжелательные и мягкосердечные, а коротышки склонны ко всяким гадостям.

– Ну так ведь из всякого правила имеются исключения, которые его лишь подтверждают.

Джейми бережно обтер мое лицо влажной тряпицей.

– Не хочу знать, как это с тобой случилось, англичаночка, – со вздохом сказал он, – но, ради бога, никогда больше так не делай.

– Да я и не собиралась ничего делать… – сердито начала я, но тут вернулся мистер Уиллоби с маленьким рулончиком зеленого шелка, который я уже видела, когда он лечил Джейми от морской болезни.

– О, у тебя есть маленькие иголки? – обрадовался Джейми, с интересом глядя на тоненькие золотые иглы, и улыбнулся мне. – Не напрягайся, англичаночка, это не больно. Во всяком случае, не очень.

Мистер Уиллоби прощупал мою правую ладонь, нажимая то там, то здесь, потом потянул, подергал и слегка согнул по очереди каждый мой палец и наконец, взявшись за запястье, надавил на точку между лучевой и локтевой костью.

– Это внутренние врата, – пояснил он. – Здесь спокойствие. Здесь мир.

Мне отчаянно хотелось, чтобы так оно и было.

Он нацелил золотую иголку на выбранное место и, ловко крутанув большим и указательным пальцами, пронзил ею кожу.

От укола я дернулась, но китаец держал мою руку хоть и мягко, но крепко. Боль мигом прошла, и я расслабилась.

Мистер Уиллоби воткнул по три иголки в каждое запястье и одну, особенно длинную, как у дикобраза, и пугающую с виду, в верхнюю часть правого плеча. Хотя я чувствовала себя подопытным кроликом, мне было интересно. Иголки, кроме момента первого укола, совершенно меня не беспокоили. Мистер Уиллоби тем временем надавливал на какие-то одному ему ведомые точки на моем плече и шее, мурлыча себе под нос.

Трудно было сказать, то ли моя правая рука онемела, то ли сама я ошалела от всего пережитого, но боль казалась уже не такой сильной, во всяком случае пока китаец не стал орудовать иглой, накладывая стежки.

Джейми ласково потрепал меня по щеке:

– Можешь вздохнуть, англичаночка, хуже уже не будет.

Я сделала вдох, только после его слов осознав, что задерживала дыхание. Напрячься и одеревенеть меня заставил страх перед болью, сама же боль, которую причиняла мне игла в руках китайца, была хоть и весьма неприятна, но терпима.

Я осторожно выдохнула и изобразила что-то вроде улыбки. Уиллоби напевал себе под нос китайскую песню. Джейми на той неделе перевел ее мне. То была песенка фривольного содержания: молодой человек пункт за пунктом перечислял физические достоинства своей возлюбленной. Я надеялась, что китаец закончит со своими стежками прежде, чем дело дойдет до ее ног.

– Скверная рана, – пробормотал Джейми, глядя на работу мистера Уиллоби. – У меня на это не хватило бы духу. Что это было – малайский нож или абордажная сабля?

– Думаю, абордажная сабля, – ответила я. – Точнее, знаю. Он погнался за…

– Хотел бы я знать, с чего они на нас набросились? – размышлял вслух Джейми, проигнорировав мои слова. – Уж конечно, не из-за груза.

– Да уж наверное, – согласилась я. – Но может быть, они не знали, что вы везете?

В последнее, впрочем, поверить было трудно: аммиачный запах гуано летучих мышей окружал нас облаком, и уже в сотне ярдов ни у кого не оставалось сомнений в характере нашего груза.

– Возможно, они просто решили, что «Артемида» достаточно мала и захватить ее не составит труда. А она сама по себе ценная добыча, хоть с грузом, хоть без него.

Я взглянула на мистера Уиллоби, который прервал свою песню, чтобы завязать узелок. Мне показалось, что он дошел до описания пупка, но я не стала заострять на этом внимание.

– А название этого пиратского корабля нам известно? – спросила я. – Конечно, пиратов в здешних краях, надо думать, хоть отбавляй, но мы знаем, что «Бруха» была в этих водах три дня назад и…

– Так я и думал! – воскликнул Джейми. – Конечно, в темноте я мало что разглядел, но размер тот же, и этот широкий испанский бимс…

– Ну вот, а тот пират, который гнался за мной, говорил на…

Из коридора донеслись голоса, и мне опять пришлось прерваться.

Вошел Фергюс, смущенный тем, что прервал разговор, но явно пребывающий в возбуждении. Он держал в руке что-то поблескивающее и позвякивающее.

– Милорд, – доложил он, – Мейтленд нашел на передней палубе мертвого пирата.

Джейми поднял рыжие брови, переводя взгляд с Фергюса на меня.

– Мертвого?

– Мертвее не бывает, милорд, – пожал плечами Фергюс.

Мейтленд выглядывал из-за его плеча, желая получить свою порцию славы.

– О да, сэр, – пылко заверил он Джейми. – Мертвый, как гвоздь: у него башка размозжена, да так, что смотреть страшно.

Все трое мужчин повернулись ко мне, и я ответила им скромной улыбкой.

Джейми потер рукой лицо. Глаза его были красными, струйка крови высыхала возле уха.

– Англичаночка… – начал он сдержанным тоном.

– Я пыталась тебе рассказать, – произнесла я с видом оскорбленной добродетели.

Под воздействием потрясения, бренди и иглоукалывания, воодушевленная осознанием факта собственного спасения, я начинала чувствовать приятное головокружение, и последние усилия мистера Уиллоби меня почти не тревожили.

– Он носил такую штуковину, милорд.

Фергюс шагнул вперед и положил на стол перед нами пиратское ожерелье. Оно состояло из серебряных пуговиц от военного мундира, полированных ореховых скорлупок, больших акульих зубов, кусочков шлифованных раковин морского ушка, обломков перламутра и большого числа позвякивающих монет с дырочками посередине, чтобы нанизывать на кожаный шнурок.

– Сдается мне, вам стоит на это взглянуть.

Фергюс взял в руку одну из поблескивающих монеток.

Она была серебряной, не потускневшей, и затуманенным после бренди взглядом мне удалось разглядеть на аверсе двойное изображение Александра.

Тетрадрахма, IV век до Рождества Христова. В великолепной сохранности.

Совершенно вымотанная дневными событиями, я уснула сразу же после того, как бренди заглушило боль в руке. К тому времени как стемнело, действие алкоголя, увы, кончилось, и рука, казавшаяся распухшей, отзывалась острой, словно уколы множества скорпионьих жал, болью не только на любое движение, но даже на биение сердца.

Большая, в три четверти, луна нависла над самым горизонтом, как золотая серьга. Корабль поворачивался, и луна постепенно пропадала из виду, награждая меня на прощание недобрым взглядом. Тело мое дышало жаром – похоже, у меня начиналась лихорадка.

На шкафчике, по другую сторону каюты, стоял кувшин с водой. Чувствуя слабость и головокружение, я спустила ноги с койки, и моя рука тут же дала о себе знать, ощутимо протестуя против того, чтобы ее тревожили. А потом я охнула, ибо тьма на полу неожиданно зашевелилась, и у меня из-под ног раздался голос Джейми:

– Тебе больно, англичаночка?

– Немножко, – ответила я, не желая драматизировать свое положение.

Сжав зубы, я неуверенно поднялась на ноги, осторожно поддерживая правый локоть левой рукой.

– Это хорошо.

– Что здесь хорошего? – возмутилась я.

Из темноты донесся короткий смешок, и Джейми сел. Его голова неожиданно оказалась на виду, вынырнув из тени на лунный свет.

– Потому хорошо, – пояснил он, – что если рана начинает болеть, значит, она затягивается. Ты ведь не чувствовала ничего такого, когда это случилось?

– Не чувствовала, – признала я.

Зато сейчас чувствовала, да еще как. Воздух в открытом море был гораздо прохладнее, и проникавший через окно соленый ветерок приятно обдувал лицо. Я вся была покрыта потом, рубашка промокла насквозь и липла к грудям.

– То-то и оно: я это видел, и это меня пугало. Дело в том, англичаночка, что как раз смертельную рану человек обычно не чувствует.

Я рассмеялась, но тут же замолчала, потому что смех отдался болью в руке.

– С чего ты это взял? – осведомилась я, неловко наливая воду левой рукой. – Надо полагать, не из собственного опыта?

– Не из собственного. Из опыта Мурты.

Казалось, будто вода льется в чашку беззвучно: ее плеск терялся в шуме волн. Я поставила кувшин и подняла чашку: в лунном свете поверхность воды казалась черной. За все время, прошедшее с нашего воссоединения, Джейми ни разу не упоминал при мне Мурту. Я спрашивала Фергюса, но тому было известно лишь, что маленький сухопарый шотландец погиб при Куллодене.

– Дело было при Куллодене.

Голос Джейми едва пробивался сквозь скрип дерева да свист гнавшего нас вперед ветра.

– Ты знаешь, что они там предавали мертвые тела огню? Слыша, как они это делают, я гадал, каково будет самому оказаться в огне, когда придет мой черед.

Лунный свет сделал его лицо безжизненным, оно казалось черепом со светлыми плоскостями щек, белеющими зубами и пустыми, темными провалами глазниц.

– Я прибыл к Куллодену с намерением умереть, – чуть громче произнес Джейми. – Но у всех остальных такого намерения не было. Я был бы счастлив поймать мушкетную пулю в самом начале, однако пересек все поле до вражеских позиций и проделал полпути обратно, в то время как людей рядом со мной разрывало в клочья.

Он встал и воззрился на меня сверху.

– Почему? Почему, Клэр? Почему я жив, а они нет?

– Откуда мне знать? Может быть, из-за твоей сестры, твоих близких? Из-за меня?

– У них тоже были близкие. Жены, возлюбленные, дети – о них было кому скорбеть. Но они ушли, а я до сих пор здесь. Почему?

– Я не знаю, Джейми, – сказала я, прикасаясь к его щеке, уже успевшей обрасти колючей щетиной, неодолимым признаком жизни.

Он вздохнул, на миг прижавшись щекой к моей ладони.

– Я все равно не могу не задаваться вопросами, когда думаю о них, особенно о Мурте.

Джейми беспокойно отвернулся, его взгляд затуманился, и я поняла, что мысленно он сейчас там, на вересковой пустоши, – марширует в одном строю с мертвецами.

– Мы могли выступить раньше, но наши люди, голодные, замерзшие, стояли в строю не один час, дожидаясь, когда его высочество отдаст приказ атаковать.

Только вот Карл Стюарт, командный пункт которого находился на скалах, в глубоком, безопасном тылу, и который впервые за всю кампанию принял на себя командование своими войсками в сражении, все колебался и откладывал решение. И тем самым дал англичанам время, чтобы выкатить вперед пушки, нацелить их прямой наводкой на неровные шеренги горцев и открыть огонь.

– Думаю, для многих это стало облегчением, – тихо произнес Джейми. – Каждому бойцу на поле было уже ясно, что дело проиграно и все мы, в сущности, уже мертвы. Люди стояли и ждали конца, видя уставившиеся на них смертоносные черные жерла пушек. Стояли молча. Я слышал лишь свист ветра да крики английских солдат, доносившиеся с той стороны поля.

А потом загрохотали пушки, люди попадали наземь, а немногие уцелевшие, хотя строй их и поредел, выхватили клинки и устремились на врага с гэльским боевым кличем, заглушаемым канонадой и уносимым ветром.

– Все заволокло густым дымом, и видеть можно было только на несколько футов перед собой. Я сбросил обувь и, отчаянно крича, устремился туда.

Его бескровные губы скривились.

– В тот миг я был счастлив, – не без удивления сказал Джейми. – В конце концов, мной двигало желание умереть, и если мне и было чего бояться, так это того, что я буду ранен и умру не сразу. Но я все равно умру и, когда это произойдет, встречусь с тобой и все будет хорошо.

Я придвинулась ближе к нему, и он взял меня за руку.

– Люди вокруг меня падали как подкошенные: картечь и мушкетные пули свистели и жужжали, словно шмели, совсем рядом с моей головой, но на мне не было даже царапины.

Один из очень немногих уцелевших после атаки, он добрался до британских позиций незамеченным, и английские артиллеристы воззрились на выскочившего из дыма горца, как на демона. Его широкий, влажный от дождя клинок сверкнул – и обагрился кровью.

– Где-то на задворках сознания маячила мысль о том, чего ради их вообще убивать, – задумчиво припомнил Джейми. – Ясно ведь было, что битва нами проиграна, и сколько бы врагов я ни убил, этим уже ничего не исправишь. Но меня обуяла жажда убийства. Ты это понимаешь?

Он стиснул мои пальцы, и я тоже пожала его руку, давая утвердительный ответ.

– Я не мог остановиться. И не стал бы.

Его голос звучал спокойно, без горечи или обвинений.

– Наверное, это очень старое чувство – желание забрать врага в могилу вместе с собой. В груди моей словно полыхал пожар, и я… я отдался ему, – просто заключил он.

Орудийный расчет состоял из четырех человек, у которых из оружия имелись лишь нож и пистолет и которые никак не ожидали, что здесь, в тылу, они могут подвергнуться нападению. Против переполнявшей Джейми безумной ярости они были бессильны и полегли все четверо.

– Земля дрожала под моими ногами. Шум оглушал так, что невозможно было думать. А потом до меня дошло, что я нахожусь позади английских пушек. Не самое подходящее местечко для смерти, а? – усмехнулся Джейми.

И он отправился назад через вересковую пустошь, чтобы присоединиться к погибшим горцам.

– Мурта сидел посреди поля, привалившись к кочке. На нем было по меньшей мере двенадцать ран, самая страшная зияла на голове. Я решил, что он мертв.

Однако это было не так: когда Джейми опустился на колени возле крестного отца и поднял его сухощавое тело на руки, Мурта открыл глаза.

– Он видел меня. И улыбался.

Мурта протянул руку и слегка коснулся его щеки. «Не бойся, bhalaich, – прошептал старик, используя ласковое обращение к детям, причем к любимым. – Чтобы я, с такими пустяшными ранами, взял да помер?»

Я долго стояла молча, держа Джейми за руку. Наконец другая его рука осторожно, очень осторожно коснулась моей, раненой.

– Англичаночка, столько добрых людей попали в беду, а то и умерли только из-за того, что знали меня! Я отдал бы всего себя за возможность на миг избавить тебя от боли и с трудом подавляю желание дотронуться до тебя прямо сейчас, чтобы услышать твой голос и точно знать, что я не убил и тебя тоже.

Я наклонилась и прикоснулась губами к его груди – из-за жары Джейми спал обнаженным.

– Ты не убил меня. Ты не убил Мурту. И мы найдем Айена. Пусти-ка меня обратно в постель, Джейми.

Некоторое время спустя, когда меня уже одолевал сон, с пола рядом с моей кроватью донесся его голос.

– Знаешь, мне редко хотелось возвращаться домой к Лаогере, – задумчиво сказал Джейми. – Но когда я все же делал это, то находил ее там, где оставил.

Я повернула голову, прислушиваясь к его тихому дыханию.

– А, так вот какая жена тебе нужна? Которую где положишь, там и возьмешь?

Он то ли засмеялся, то ли закашлялся, но ничего не ответил, а спустя несколько мгновений раздался его равномерный храп.

Глава 55

Измаил

Спала я беспокойно и пробудилась поздно, в лихорадке, с пульсирующей головной болью. В подобном состоянии меня не хватило даже на то, чтобы протестовать, когда Марсали заявила, что нужно протереть мне лоб. Я благодарно расслабилась и, закрыв глаза, блаженствовала, ощущая нежные прикосновения смоченной уксусом прохладной ткани к моим разгоряченным вискам.

По правде говоря, эти прикосновения оказались столь успокаивающими, что я снова уплыла в сон, не заметив, как Марсали ушла. Другое дело, что снилась мне всякая дрянь вроде темных штолен и обгорелых костей, а разбудил грохот. С перепугу я подскочила на койке и резко села, отчего в мой бедной головушке произошла ослепительно белая вспышка боли.

– Что такое? – вскричала я, хватаясь обеими руками за голову, словно иначе бы она отвалилась. – Что происходит?

Окно было занавешено, чтобы меня не беспокоил свет, и глаза не сразу приспособились к сумраку.

У противоположной стены каюты маячила внушительная фигура, схватившаяся, будто передразнивая меня, за голову. Она разразилась потоком ругательств на смеси китайского, французского и гэльского языков.

– Черт побери! – Это уже прозвучало по-английски. – Провались все к хренову дьяволу!

Джейми отшатнулся к окну, держась за голову, которой основательно приложился к уголку моего шкафа. Он сорвал занавеску и открыл окно, впустив в каюту приятную струйку свежего воздуха и слепящий свет.

– Можешь ты, черт тебя побери, сказать, какого беса ты делаешь? – спросила я чрезвычайно суровым тоном, объяснявшимся тем, что свет колол мои чувствительные веки, точно иголками, а когда я схватилась за голову, это движение заставило вспомнить о каждом стежке, наложенном на раненую руку.

– Я искал твой ларец со снадобьями, – ответил Джейми, прикасаясь к макушке и морщась. – Проклятье, голову проломил. Ты только взгляни!

Он сунул мне под нос два пальца, слегка вымазанных в крови.

Я положила на них смоченную уксусом тряпицу и снова откинулась на подушки.

– С чего это тебе вдруг понадобился ларец с лекарствами? И почему не спросить у меня, вместо того чтобы устраивать тут возню и биться о стенки, словно пчела в бутылке? – раздраженно спросила я.

– Будить тебя не хотел, вот почему, – смущенно ответил он.

Я не выдержала и рассмеялась, и волны боли побежали по всему моему телу.

– Ничего страшного, что разбудил: мне снился плохой сон. Ну так зачем тебе понадобились лекарства? Кто-нибудь ранен?

– Я же тебе говорю: моя голова пострадала, – ответил Джейми, осторожно промокнул макушку мокрой тряпицей и сморщился. – Не хочешь ее осмотреть?

Вообще-то ответ на этот вопрос был однозначным: «не особенно», – но я жестом велела ему наклониться, чтобы взглянуть на макушку. Под шапкой волос действительно прощупывалась впечатляющая шишка с небольшой ссадиной, но в целом все повреждения тянули разве что на легкую контузию.

– Череп не проломлен, – отметила я. – У тебя самая крепкая башка из всех, какие мне случалось осматривать.

Движимая инстинктом столь же древним, как материнский, я наклонилась и нежно поцеловала шишку. Джейми поднял удивленно расширившиеся глаза.

– Говорят, это помогает, – пояснила я.

Уголок его губ тронула улыбка.

– О, здорово.

Джейми наклонился и осторожно поцеловал повязку на моей раненой руке.

– Лучше? – спросил он, выпрямившись.

– Намного.

Рассмеявшись, он потянулся за графином, плеснул оттуда немного виски и протянул бокал мне.

– Слушай, нужно твое снадобье для заживления ссадин и порезов, – сказал Джейми, наливая и себе.

– А, отвар боярышника. Знаешь, готового лекарства у меня нет: оно плохо выдерживает хранение, – ответила я, приподнимаясь. – Но если дело срочное, могу его приготовить – много времени это не займет.

Сама мысль о том, что нужно встать и тащиться на камбуз, повергала в уныние, но, возможно, встряска пошла бы мне на пользу.

– Ничего срочного, – успокоил меня Джейми. – Просто у нас в трюме пленник, похоже основательно избитый.

Я опустила стакан и уставилась на мужа.

– Пленник? Откуда у нас взялся пленник?

– С пиратского корабля. – Джейми насупил брови. – Хотя я не думаю, что он пират.

– А кто же тогда?

Джейми залпом выпил виски и покачал головой.

– Будь я проклят, если знаю. Судя по рубцам на спине, скорее всего, беглый раб, но я все равно в толк не возьму, почему он это сделал.

– А что он такого интересного сделал?

– Сиганул с «Брухи» прямо в море. Макгрегор заметил это, а когда «Бруха» уплыла, увидел барахтающегося в море человека и бросил ему линь.

– Да, забавно. Почему он так поступил? – спросила я с пробудившимся интересом, благо благодаря спиртному пульсация в висках ослабевала.

Джейми запустил пятерню в волосы и задумался.

– Не знаю, англичаночка, – ответил он, пригладив-таки непокорную шевелюру. – Вероятность того, чтобы такая команда, как наша, попыталась взять на абордаж пиратов, представляется ничтожной: любой купец ограничился бы тем, что отбил нападение. Какой резон захватывать пиратов? Но если он не собирался спасаться от нас, то, может быть, он спасался от них?

Последние золотистые капельки виски оросили мое горло. То была особая смесь Джареда из предпоследней бутылки, и напиток вполне оправдывал данное ему изготовителем название – «Ceò Gheasacach», «Волшебный туман». Почувствовав себя лучше, я приподнялась.

– Если он ранен, я должна взглянуть на него, – заявила я и спустила ноги с койки.

Памятуя о том, как вел себя Джейми за день до этого, я ожидала, что он повалит меня обратно и вызовет Марсали, чтобы та села мне на грудь. Но Джейми задумчиво посмотрел на меня и кивнул.

– Оно бы неплохо. Но ты уверена, англичаночка, что можешь встать?

Уверенности у меня вовсе не было, но я попробовала. Стоило подняться на ноги, как каюта накренилась, а перед глазами заплясали черные и желтые точки, но я устояла, вцепившись в руку Джейми. Чуть погодя некоторое количество крови все же прилило к моей голове, пляска точек прекратилась, и я смогла увидеть озабоченное лицо Джейми.

– Все в порядке, – сказала я с глубоким вздохом. – Пошли.

Пленник находился под палубой, в трюме – низком помещении, заполненном разнообразными грузами. В носовой его части была отгорожена маленькая каморка, служившая местом заточения перепивших или проштрафившихся матросов, где сейчас и содержался пленник.

Во чреве корабля царили темень и духота, и, следуя за Джейми и светом его фонаря по сходням, я почувствовала, что у меня снова начинается головокружение.

Дверь открылась, и я поначалу ничего не увидела, но блеснувшие в свете фонаря глаза выдали присутствие человека. «Черный, как трубочист» – такова была первая мысль, возникшая в моем слегка помутненном сознании, когда на фоне темных досок стало вырисовываться и обретать черты лицо.

Неудивительно, что Джейми считал его беглым рабом: он выглядел африканцем, не рожденным на островах. Черный с красноватым отливом цвет кожи и сама манера держаться отличали его от островитян, выросших в рабстве. Он сидел на бочке со связанными за спиной руками и туго стянутыми ногами. От меня не укрылось, что, как только Джейми поднырнул под перегородку, пленник вздернул подбородок и развернул плечи.

Всю его одежду составляли драные штаны, и было видно, что он хоть и худощав, но очень силен: напряженные, рельефные мышцы выдавали человека, готового к нападению и защите, но никак не склонного к повиновению.

Джейми это тоже заметил и, подав мне знак, чтобы я оставалась позади, у стены, поставил фонарь на бочку, а сам присел на корточки перед пленником, глаза в глаза.

– Amiki, – произнес он, поднимая руки с открытыми ладонями. – Amiki. Bene-bene[39].

Это был «таки-таки», смешанный диалект, широко использовавшийся моряками и торговцами во всех портах, от Барбадоса до Тринидада.

Какое-то время чернокожий молча смотрел на Джейми пустыми глазами, но потом он поднял брови и вытянул связанные ноги.

– Bene-bene, amiki? – произнес он с иронической интонацией, легко узнаваемой на любом языке.

Джейми удивленно фыркнул и потер пальцем нос.

– Это уже что-то, – пробормотал он.

– Он говорит по-английски или по-французски?

Я подошла ближе. Пленник на миг коснулся меня взглядом и безучастно отвел глаза.

– Если и говорит, то не желает в этом сознаваться. Пикар с Фергюсом пытались поговорить с ним прошлой ночью, но он слова не проронил, только таращился на них. То, что он сказал сейчас, это вообще первые слова, произнесенные им на борту. ¿Habla Español?[40] – неожиданно произнес он, обращаясь к пленнику.

Ответа не последовало. Чернокожий даже не посмотрел на Джейми, его безразличный взгляд замер на квадрате открытой двери позади меня.

– Э-э, sprechen Sie Deutsch? – задала я пробный вопрос.

Он не ответил. Впрочем, и мои познания в немецком на этом были исчерпаны.

– Nicht Hollander тоже, надо думать.

Джейми наградил меня ироничным взглядом.

– Я, конечно, мало что знаю насчет этого парня, англичаночка, но почему-то чертовски уверен в том, что он не голландец.

– Они везли рабов с Элевтеры, это голландский остров, – проворчала я. – Или с Сент-Круа, а это, кажется, датский.

И только тут (в то утро моя голова работала как никогда медленно) до меня дошло, что пленник – это наша единственная возможность выяснить что-то о пиратах, а стало быть, единственная тонкая ниточка, которая могла протянуться к Айену.

– Слушай, твоего знания «таки-таки» хватит, чтобы расспросить его об Айене?

Не сводя взгляда с пленника, Джейми покачал головой.

– Нет. Кроме уже сказанного, я знаю только, как произнести «плохо», «сколько?», «дай сюда» и «брось это, ублюдок». Непохоже, чтобы в нынешних обстоятельствах это здорово помогло.

На миг растерявшись, мы уставились на неизвестного, встретив его ответный бесстрастный взгляд.

– К черту все это, – неожиданно сказал Джейми, вытащил из ножен кортик, обошел бочку и разрезал узлы на запястьях и лодыжках пленника.

Джейми присел на корточки, положив клинок на колени.

– Друг, – четко произнес он на «таки-таки». – Хорошо?

Пленник не ответил, но слегка кивнул с осторожной усмешкой.

– Там, в углу, гальюн, – сказал Джейми по-английски, поднимая кортик и вкладывая в ножны. – Воспользуйся им, а потом моя жена займется твоими ранами.

По лицу чернокожего промелькнула тень удивления. Он снова кивнул, признавая свое поражение, и медленно поднялся с бочки, теребя штаны неловкими, словно онемевшими руками.

Я вопросительно взглянула на Джейми.

– Хуже нет, когда тебя связывают таким манером, – пояснил он как нечто само собой разумеющееся. – Представляешь, невозможно самостоятельно помочиться.

– Представляю, – пробормотала я, предпочитая не думать, откуда ему это известно.

– И чертовская боль в плечах. Ты уж поосторожнее с ним, англичаночка.

В голосе Джейми прозвучало отчетливое предостережение, и я кивнула. Если его что и заботило, так вовсе не плечи пленника.

Я все еще испытывала головокружение, а духота добавила к этому и возобновившуюся головную боль, но мне все-таки досталось меньше, чем пленнику, которому и вправду «основательно всыпали».

Впрочем, повреждения его были по большей части поверхностными. На лбу вздулась здоровенная шишка, на плече краснела затягивающаяся отметина на месте содранного куска кожи и прочее в том же роде. Многих синяков и кровоподтеков на темной коже и при таком освещении мне было просто не рассмотреть.

Кожа на его запястьях и лодыжках была содрана: веревки, которыми его связывали для порки, оставили глубокие, кровоточащие следы. Настойка боярышника тут помочь не могла, но я прихватила с собой баночку мази из горечавки. Опустившись на палубу рядом с ним, я начала осторожно смазывать его раны холодной голубоватой мазью. Он обращал на меня не больше внимания, чем на эту самую палубу, и никак не отреагировал.

Гораздо больший интерес, чем свежие повреждения, представляли собой зажившие. С близкого расстояния я увидела тонкие белые линии, следы трех параллельных вертикальных разрезов на высоком узком лбу, между бровей. Несомненно, племенные знаки, а стало быть, этот человек был рожден в Африке. Подобные шрамы наносятся во время ритуала превращения мальчика в мужчину. Во всяком случае, так утверждал Мерфи.

Тело незнакомца под моими пальцами было теплым и гладким, скользким от пота. По правде сказать, я сама потела и ощущала нездоровое внутреннее тепло. Палуба под ногами мягко покачивалась, и, чтобы сохранить равновесие, мне пришлось коснуться ладонью его спины, исполосованной рубцами заживших шрамов. Они воспринимались пальцами, как взбугрившиеся следы проползавших под кожей червей. Примерно такие же следы остались и на спине Джейми.

При этой мысли мне стало не по себе, но я взяла себя в руки и продолжила обрабатывать повреждения.

Негр полностью игнорировал меня, даже в тех случаях, когда я точно знала, что мои прикосновения причиняют ему нешуточную боль. Взгляд его был сосредоточен на Джейми, который и сам смотрел на пленника с не меньшим интересом.

Суть проблемы была очевидна. Скорее всего, этот человек являлся беглым рабом и не имел ни малейшего желания говорить с нами, опасаясь, как бы мы по говору не определили, с какого он острова, и не вернули за вознаграждение владельцу. Теперь мы знали, что он худо-бедно говорит или, во всяком случае, понимает по-английски. Что, естественно, усугубляло его опасения.

Не приходилось сомневаться в том, что, даже если нам удастся убедить негра в отсутствии у нас намерения возвращать его прежним владельцам или обращать в собственного раба, он едва ли проникнется к нам безграничным доверием. Положа руку на сердце, его было трудно за это упрекнуть.

С другой стороны, этот человек являлся для нас лучшей, если не единственной, возможностью узнать, что случилось с Айеном Мурреем на борту «Брухи».

Когда я перевязала человеку запястья и лодыжки, Джейми подал мне руку, чтобы помочь подняться, и заговорил с пленником:

– Полагаю, ты голоден. Пойдем в каюту, подкрепимся.

Не дожидаясь ответа, Джейми взял меня за здоровую руку и повернулся к двери. Никакого отклика мы так и не услышали, но, обернувшись, я увидела, что раб следует за нами.

Джейми привел нас в мою каюту, не обращая внимания на любопытные взгляды матросов, и задержался лишь на минуту, чтобы попросить Фергюса принести чего-нибудь перекусить.

– Ну-ка назад в постель, англичаночка, – велел Джейми, едва мы добрались до каюты.

Спорить не приходилось. Рука моя болела, голова раскалывалась, и я чувствовала, как то и дело на меня накатывают волны жара. Все шло к тому, что я не выдержу и воспользуюсь имеющимся пока в запасе драгоценным пенициллином.

Правда, оставалась и возможность того, что организм сам сумеет справиться с инфекцией, но я не могла позволить себе ждать так долго.

Джейми налил стакан виски мне и нашему гостю. Держась по-прежнему настороже, негр принял его, пригубил, и глаза его расширились от удивления. Похоже, шотландское виски было для него в новинку.

Джейми плеснул себе и сел, указав гостю на место по другую сторону маленького столика.

– Меня зовут Фрэзер, – представился он. – Я здесь капитан. Это моя жена.

Последовал кивок в мою сторону.

Пленник помедлил, но потом, словно решившись, поставил стакан на стол.

– Они называть меня Измаил, – проговорил он низким голосом. – Моя не есть пират. Моя повар.

– Мерфи будет в восторге, – подала голос я.

Джейми проигнорировал мою реплику, сосредоточившись на вопросах, задаваемых вроде бы между делом, но хорошо продуманных. Лишь морщинка, залегшая между рыжими бровями, да легкое подергивание негнущихся пальцев выдавали его напряженный интерес.

– Корабельный кок? – уточнил Джейми.

– Нет, моя ничего не делать на тот корабль, моя не с него. Они забирать меня с берега. Говорить, если моя не идти с ними, пробовать убежать, они убить, вот так. Но моя не пират, нет, – повторил негр, и я поняла, что, кем бы он ни был, больше всего ему не хочется быть в наших глазах пиратом.

Пиратство каралось повешением на рее, а о том, что у нас не меньше оснований держаться подальше от кораблей королевского флота, чем у него, этот малый знать не мог.

– Понимаю, – сказал Джейми, нащупав верный тон, нечто среднее между успокаивающим и скептическим.

Он слегка откинулся в большом кресле.

– Как ты оказался на борту «Брухи»? Я не спрашиваю, где это случилось, – тут же уточнил Джейми, увидев, как лицо пленника снова омрачила тревога. – Тебе необязательно сообщать мне, откуда ты: это меня не заботит. Но мне нужно знать, как ты попал им в лапы и долго ли у них пробыл. Если принять на веру твои слова о том, что ты – не один из них.

Намек был достаточно прозрачным: мы не намереваемся возвращать его бывшему владельцу, однако, если он не снабдит нас достаточной информацией, можем передать представителям короны как подозреваемого в пиратстве.

Взгляд пленника помрачнел: будучи далеко не дураком, он сразу все понял. Голова его дернулась, глаза сузились.

– Моя ловить рыба на речка, – заговорил он. – Приплыть большой корабль, медленно подниматься вверх, люди спускать с него маленький лодки. Белые люди в лодка увидеть моя, кричать громко. Моя бежать, но они догнать, схватить на краю заросли, тащить на свой корабль. Наверное, хотеть продать. Это все.

Он энергично пожал плечами, что должно было обозначать конец истории.

– Ага, понимаю.

Джейми, не сводя с пленника пристального взгляда, помедлил, размышляя, не спросить ли, где протекает эта река, но не решился из опасения, что чернокожий снова замолчит.

– Там, на пиратском корабле, ты видел среди команды или невольников мальчиков? Подростков, отроков?

Глаза негра слегка расширились. Этого он не ожидал, а потому настороженно помедлил и кивнул с едва заметным блеском в глазах.

– Да, там быть мальчики. А что? Ваша хотеть один себе?

Его взгляд перебежал ко мне, потом опять к Джейми. Брови слегка приподнялись.

Джейми тряхнул головой, на его скулах выступил легкий румянец.

– Да, – спокойно ответил он. – Я разыскиваю молодого родственника, похищенного пиратами, и буду весьма обязан любому, кто сумеет помочь мне в его поисках.

Пленник хмыкнул, его ноздри раздулись.

– Вот как? И что твоя давать моя, если моя помогать ему найти мальчик?

– Я высажу тебя на берег в любом порту по твоему выбору с изрядной суммой в золоте, – пообещал Джейми. – Но разумеется, я потребую доказательств того, что ты действительно имеешь представление о местопребывании моего племянника.

– Хм.

Пленник несколько расслабился.

– Пусть твоя сказать мне, на кто мальчик похож.

Джейми покачал головой.

– Нет, – задумчиво произнес он, – так дело не пойдет. Опиши мне тех ребят, которых ты видел на пиратском корабле.

Негр помолчал, глядя на Джейми, а потом издал низкий, густой смешок.

– А ваша не есть полный дурак. Ваша это знать?

– Я это знаю, – сухо сказал Джейми. – Так же хорошо, как и ты. Давай рассказывай.

Измаил хмыкнул, но подчинился, хотя и помешкал, чтобы угоститься фруктами с принесенного Фергюсом подноса. Сам Фергюс стоял, прислонившись к двери и глядя на пленника из-под опущенных век.

– Их быть дюжина мальчишка, все говорить чудно, как ваша.

Джейми украдкой бросил на меня возбужденный взгляд.

– Дюжина? Говорят, как я? Ты хочешь сказать, что они шотландцы?

Измаил непонимающе покачал головой: слова «шотландцы» в его лексиконе не было.

– Говорить, как сердитый пес, да, – пояснил чернокожий. – Гррр! У-у-у-уф!

Он затряс головой, подражая собаке, увидевшей крысу, и плечи Фергюса содрогнулись от подавляемого смеха.

– Шотландцы, тут и гадать нечего, – сказала я, тоже стараясь не рассмеяться.

Джейми бросил на меня короткий, предостерегающий взгляд и вновь занялся Измаилом.

– Так, очень хорошо. Все понятно. Двенадцать мальчиков из Шотландии. Как они выглядели?

Измаил, с сомнением покосившись, взял с подноса плод манго, разжевал, проглотил, утер сок с уголка рта и покачал головой.

– Измаил видеть их только раз. Все, что знать, уже говорить.

Хмурясь, он прикрыл глаза и вертикальные шрамы на его лбу сблизились.

– Четыре мальчик иметь желтые волосы, шесть коричневые, два совсем черные. Два ниже, чем моя, один, может быть, такой же, как тот надсмотрщик.

Он кивнул в сторону Фергюса, который вскинулся, сочтя это оскорблением.

– Один быть большой, не такой, как ваша, нет, но большой.

– Ладно, и как они были одеты?

Медленно, с осторожными наводящими вопросами, Джейми выведывал все возможные подробности, расспрашивая решительно обо всем: кто какого роста, полный или худой, сутулится или нет, какого цвета глаза, – и при этом тщательно скрывал, кто именно из них представляет собой предмет его повышенного интереса.

Голова моя уже не кружилась, зато навалилась, притупляя все ощущения, усталость. Я позволила глазам закрыться; глубокие, убаюкивающие голоса доносились словно из тумана. Голос Джейми показался мне смутно похожим на низкое, басовитое рычание огромного пса, прерывистое из-за согласных звуков.

Я и сама непроизвольно фыркнула по-собачьи, и брюшные мышцы слегка задрожали под сложенными на животе руками.

Голос Измаила, столь же низкий, но гладкий и насыщенный, как горячий шоколад со сливками, укачивал и усыплял, как колыбельная.

«Звучит, – сонно подумала я, – совсем как голос Джо Абернэти, диктующего отчет о вскрытии».

Не слишком аппетитные физиологические подробности, выраженные в журчащих звуках этого глубокого голоса, воспринимались иначе. В памяти всплыли руки Джо, темные, контрастирующие с бледной кожей жертвы несчастного случая, быстро и умело делавшие свое дело, в то время как его вербальный отчет записывался на магнитофон.

«Скончавшийся – высокий, около шести футов, мужчина, худощавого телосложения…»

– …этот, он долговязый, тощий…

Неожиданно я проснулась, и сердце дрогнуло – голос Джо звучал и наяву. Он доносился со стороны стола в нескольких футах от меня.

– Нет! – сорвалось с моих губ, и все трое мужчин обернулись и удивленно воззрились на меня.

Я убрала назад тяжелые, мокрые волосы и слабо помахала им рукой.

– Не обращайте внимания. Наверное, мне что-то приснилось.

Они вернулись к своему разговору. Я продолжала лежать неподвижно с полузакрытыми глазами, но больше уже не спала.

Нет, внешне один на другого вовсе не походил: Джо был плотный, грузноватый и малость походил телосложением на медведя. Измаил – худощавый, жилистый, хотя рельефная мускулатура плечевого пояса наводила на мысль о недюжинной силе.

Лицо Джо было широким и дружелюбным, лицо Измаила узким, с настороженным взглядом и высоким лбом, делавшим племенные шрамы особенно заметными. Кожа Джо имела цвет свежего кофе, кожа Измаила – глубокий, красновато-черный оттенок угасающих угольев, что, как пояснил мне Штерн, было характерно для рабов с побережья Гвинеи, ценившихся не так высоко, как иссиня-черные невольники из Сенегала, но выше, чем желтовато-коричневые яга и конголезцы.

Но стоило мне закрыть глаза, как в ушах, пусть с поправкой на мелодичный, напевный говор и специфическую грамматику карибского, «рабского», английского языка, начинал звучать голос Джо. Я снова разлепила веки, высматривая какие-либо признаки сходства. Их не было. Ни малейших. Но я обратила внимание на то, что уже видела раньше, но не выделила среди множества татуировок, шрамов и отметин, покрывавших торс этого человека.

То, что поначалу было принято мной за ссадину, на поверку оказалось плоским квадратным шрамом, оставшимся на месте содранного или срезанного чуть ниже плеча лоскута кожи. Новая, покрывшая рану кожица была еще розовой, то есть совсем свежей. Я поняла бы это с первого взгляда, если бы не темнота кубрика да не сбивавшие с толку царапины.

Я лежала тихо, неподвижно, напрягая память.

«Никаких рабских имен», – так, кажется, говорил Джо, рассказывая о своем сыне, который сам себя переименовывал.

Ясно было, что Измаил срезал кожу на месте клейма, чтобы его в случае поимки нельзя было опознать по этой метке и вернуть хозяину. Но что это было за клеймо? И само имя Измаил, неужели это простое совпадение?

Так или иначе, это имя почти наверняка не являлось настоящим именем человека, с которым мы имели дело.

«Они назвать меня Измаил», – сказал он.

Иными словами, это рабское имя, данное ему хозяином или работорговцем. И если молодой Ленни проследил, что представлялось вполне вероятным, свою родословную, он вполне мог избрать прозвание, данное одному из его предков, в качестве символического родового имени. Если. Но если он…

Я смотрела на низкий, порождавший клаустрофобию потолок каюты, а в голове теснились догадки и предположения. Имел этот человек какую-то связь с Айеном или нет, но сама такая возможность кое о чем мне напомнила.

Джейми выспрашивал чернокожего о команде и оснащении атаковавшей нас «Брухи», но я, не прислушиваясь к этому разговору, осторожно, чтобы не усугубить головокружение, села и поманила к себе Фергюса.

– Мне нужно подышать воздухом. Поможешь мне подняться на палубу?

Джейми озабоченно посмотрел на меня, но я успокаивающе улыбнулась и оперлась на руку Фергюса.

– Где документы на рабов, купленных нами на Барбадосе? – требовательно спросила я, как только мы оказались за пределами слышимости. – И где, кстати, раб?

Фергюс взглянул на меня с любопытством, но послушно полез за пазуху.

– Бумаги при мне, – сказал он, вручая их мне. – Что же до раба, то он, скорее всего, в кубрике. А в чем дело?

Не отвечая на его вопрос, я неловко перебирала грязные, неприятные на ощупь листы.

– Ага! – вырвалось у меня, когда мне наконец попался тот самый лист, который зачитывал Джейми. – Абернэти! Вот о ком речь – Абернэти! Клеймо их рабов – геральдическая лилия, выжигаемая на левом плече. Ты нигде не замечал подобного знака, Фергюс?

Он с растерянным видом покачал головой.

– Нет, миледи.

– Тогда пойдем со мной, – велела я, направляясь к кубрику. – Мне надо кое-что проверить.

Отметина имела около трех дюймов в длину и столько же в ширину: цветок, венчающий букву «А», выжженную на коже несколькими дюймами ниже плеча. Клеймо было того же размера и находилось на том же месте, что и шрам Измаила. Но цветок представлял собой не геральдическую лилию, что являлось ошибкой небрежного копировщика, а розу с шестнадцатью лепестками – эмблему Карла Стюарта и якобитов. При виде этого символа я удивленно заморгала: это ж надо, чтобы пребывающему в изгнании патриоту Шотландии пришло в голову столь причудливым способом выразить свою верность свергнутой династии Стюартов!

– Миледи, мне кажется, вам стоило бы вернуться в постель, – сказал Фергюс, хмуро взирая на меня, когда я склонилась над Темерером.

Мой раб сносил эту инспекцию столь же бесстрастно, как и все остальное.

– У вас лицо, уж не обессудьте, цвета гусиного помета, и милорд меня не похвалит, если я допущу, чтобы вы свалились на палубу.

– И не думаю сваливаться, – заверила я француза. – И на цвет лица мне плевать. Главное, нам, кажется, наконец улыбнулась удача. Послушай, Фергюс, нужно, чтобы ты кое-что для меня сделал.

– Все, что угодно, миледи, – ответил он, подхватив меня под локоток, когда я пошатнулась на неожиданно накренившейся от перемены ветра палубе. – Но только после того, как благополучно доставлю вас в каюту и уложу в постель.

Я и вправду чувствовала себя далеко не лучшим образом, поэтому охотно согласилась, но прежде дала Фергюсу соответствующие инструкции. Когда мы вошли, Джейми поднялся из-за стола нам навстречу.

– Ну вот и ты, англичаночка. Как ты себя чувствуешь? Вид у тебя нездоровый, лицо цвета испорченного заварного крема.

– Со мной все хорошо, – процедила я сквозь зубы, стараясь не растревожить больную руку. – Ты закончил беседовать с мистером Измаилом?

Джейми воззрился на пленника, черные глаза которого встретили и выдержали его взгляд. Это нельзя было назвать враждебностью, но некоторая напряженность между ними была. Наконец Джейми кивнул, отпуская чернокожего.

– Я закончил. Пока, – подтвердил он и повернулся к Фергюсу. – Отведи нашего гостя вниз и позаботься, чтобы его накормили и выдали одежду.

Джейми продолжал стоять, пока взятый под крыло Фергюса Измаил не удалился, а потом сел на койку, покосился на меня и озабоченно сказал:

– Вид у тебя ужасный. Может быть, принести тебе что-нибудь бодрящее?

– Не надо. – Я покачала головой. – Послушай, Джейми, сдается мне, я знаю откуда явился наш приятель Измаил.

Рыжая бровь взметнулась вверх.

– Правда?

Я привела свои соображения насчет шрамов Измаила и весьма схожих отметин у раба Темерера, хотя и не уточнила, что навело меня на эту мысль.

– Пять шансов из десяти за то, что оба они из одного и того же места – с плантации миссис Абернэти на Ямайке.

– Пять из десяти, говоришь…

Я попыталась привести дополнительные доводы, но Джейми отмахнулся.

– Что ж, англичаночка, похоже, ты права. Я на это надеюсь. Хитрый черный ублюдок нипочем не желает сознаваться, откуда он. В чем, говоря по справедливости, мне трудно его винить. Боже мой, случись мне избавиться от такой участи, на Земле не нашлось бы силы, способной вернуть меня назад, – сказал он с удивительной горячностью.

– Да, за это я его тоже винить не склонна. Но что он сказал тебе насчет мальчиков? Видел он Айена-младшего?

– Да, я в этом почти уверен. – Он сжал руку в кулак. – Двое из описанных им ребят очень похожи на Айена. И это была «Бруха», сомнений нет. А если ты, англичаночка, права насчет того, откуда он явился, мы можем – мы должны – наконец найти паренька!

Измаил, всячески увиливая от ответа, где именно «Бруха» подобрала его, все же проговорился, что вскоре после него на борт загнали еще двенадцать пленников. Двенадцать мальчишек, все из Шотландии.

– Двенадцать мальчишек, – повторил Джейми, и его возбуждение сменилось задумчивой хмуростью. – Но кому, бога ради, могло понадобиться похищать дюжину парнишек из Шотландии?

– Может быть, это коллекционер? – легкомысленно предположила я. – Собирает монеты, драгоценные камни и шотландских мальчишек.

Джейми взглянул на меня с любопытством.

– То есть ты думаешь, что тот, кто заполучил Айена, прибрал к рукам и сокровища?

– Не знаю, – ответила я, неожиданно ощутив навалившуюся усталость и отчаянно зевая. – Возможно, более точные сведения мы получим благодаря Измаилу. Я велела Фергюсу поручить Темереру присматривать за ним, раз уж они вроде как земляки.

Я еще раз зевнула: мое тело нуждалось в кислороде, нехватка которого ощущалась из-за потери крови.

– Весьма благоразумно с твоей стороны, англичаночка, – сказал Джейми, явно удивленный тем, что я оказалась способной на столь здравый поступок.

Я и сама была этим удивлена: мысли мои путались, и мне стоило больших усилий рассуждать логически.

Джейми почувствовал это. Он похлопал меня по руке и встал.

– Не бери ничего в голову, лучше как следует отдохни. Я скажу Марсали, чтобы принесла тебе чаю.

– Виски! – безапелляционно заявила я, и он рассмеялся.

– Ладно, виски так виски.

Джейми пригладил мне волосы, уложил на подушки, поцеловал в лоб и спросил:

– Так лучше?

– Гораздо лучше, – ответила я, улыбнувшись, и закрыла глаза.

Глава 56

Черепаховый суп

Снова я проснулась во второй половине дня с ощущением, что у меня болит решительно все. Все покрывала оказались сброшенными во сне, и я лежала в одной рубашке; легкий ветерок слегка охлаждал горячую, сухую кожу. Раненая рука болела ужасно, и каждый из сорока трех аккуратных стежков мистера Уиллоби ощущался как воткнутая в кожу английская булавка, раскаленная докрасна.

Не оставалось ничего другого, кроме как использовать пенициллин. Я была привита против брюшного тифа, оспы и обычной простуды в версии восемнадцатого века, но это не делало меня бессмертной и неуязвимой, и один бог знал, какая зараза могла прилипнуть к лезвию абордажной сабли, которой португалец нанес мне рану.

Короткого перехода от койки к шкафу, где висела моя одежда, хватило, чтобы меня бросило в дрожь, а тело покрылось потом. Чтобы не упасть, я была вынуждена сесть, прижав юбку к груди.

– Англичаночка! Что с тобой?

В низком дверном проеме появилось озабоченное лицо Джейми.

– Будь добр, зайди сюда на минутку. Хочу тебя кое о чем попросить.

– Вина? Пирожное? А может, супу? Мерфи состряпал для тебя нечто особенное.

Он оказался возле меня в одно мгновение. Тыльная сторона его прохладной ладони коснулась моей разгоряченной щеки.

– Господи! Да ты вся горишь!

– Знаю. Но не переживай, у меня есть от этого лекарство.

Порывшись здоровой рукой в кармане юбки, я вытащила коробку со шприцами и ампулами. Правая рука болела, и каждое движение заставляло меня стискивать зубы.

– Твоя очередь, – криво усмехнулась я, кладя коробку на стол и двигая ее в сторону Джейми. – Я тебя колола, теперь у тебя появилась возможность отплатить мне тем же.

Джейми нерешительно посмотрел на коробку, потом на меня.

– Ты что, хочешь, чтобы я всадил в тебя одну их этих штуковин?

– Ну не то чтобы «всадил», но в принципе да.

– В зад? – скривился он.

– Да, черт побери!

Несколько мгновений он молча глядел на меня, потом склонился над коробкой – падавшие в окно солнечные лучи превращали его шевелюру в рыжий костер.

– Тогда объясни, что мне делать, – потребовал он.

Руководствуясь моими подробными указаниями, Джейми произвел все необходимые подготовительные действия, наполнил шприц и передал мне. Неловко держа шприц левой рукой, я проверила, нет ли воздушных пузырьков, вернула его Джейми и легла на койку ничком. Как ни странно, ничего забавного в этой ситуации мой муж, похоже, не находил.

– Ты правда хочешь, чтобы это сделал я? – спросил Джейми. – Боюсь, у меня руки неловкие.

Это утверждение, несмотря на боль в руке, вызвало у меня смех. Я много раз видела, как его ловкие, сноровистые руки справлялись с самыми разнообразными делами: от приема жеребят у рожающих кобылиц и кладки стен до ошкуривания оленей и набора шрифтов. И со всем этим он успешно справлялся при дрожащем свете факелов.

– Ну, может быть, – пробормотал он, выслушав мое мнение на сей счет. – Но это не то же самое. Что-то похожее я делал, когда мне случалось заколоть кого-нибудь на войне, но согласись, англичаночка, было бы странно даже думать о том, чтобы совершить что-то подобное с тобой.

Я бросила взгляд через плечо и увидела, что он, держа в одной руке смоченный бренди тряпичный тампон, а в другой шприц, нервно кусает нижнюю губу.

– Послушай! – сказала я. – Я ведь делала тебе уколы, и ты знаешь, на что это похоже. Не так уж страшно, верно?

По правде сказать, его нерешительность начинала меня нервировать.

Он хмыкнул, сжал губы, опустился на колени рядом с кроватью и аккуратно протер кожу на моей ягодице влажным холодным тампоном.

– Все правильно?

– Замечательно. А теперь приставь иголку и введи, но не вертикально, а немного под углом. Ты же видел, как это делается. Пусть она войдет под кожу на четверть дюйма; не робей, приложи усилие. Когда протыкаешь кожу, ощущаешь упругое сопротивление. А потом надавливай на поршень, только медленно, не спеша.

Я закрыла глаза, выждала, но, так ничего и не дождавшись, снова открыла их и посмотрела на Джейми.

Он был бледен, его лицо поблескивало от пота.

– Ладно, забудь. – Я заставила себя выпрямиться, хотя голова от этого пошла кругом. – Давай сюда!

Я выхватила тампон из его руки и протерла себе верхнюю часть бедра. Рука моя слегка дрожала от лихорадки.

– Но…

– Заткнись!

Я взяла шприц и, нацелив его, как могла, левой рукой ввела в мышцу. Было больно. Еще больнее стало, когда я надавила на поршень и мой большой палец соскочил.

Но тут подоспел Джейми. Одной рукой он придержал в неподвижном положении мою ногу, другой медленно надавливал на поршень, пока не выдавил из шприца всю белую жидкость.

Когда Джейми вытащил иголку, у меня вырвался вздох облегчения.

– Спасибо, – сказала я чуть погодя.

– Прости, – тихо произнес он через минуту и поддержал меня под спину, помогая улечься.

– Все в порядке.

Глаза мои были закрыты, но под веками расплывались цветные узоры, напоминавшие об игрушечном чемоданчике, который был у меня в детстве: маленькие розовые и серебряные звездочки на темном фоне.

– Я забыла: первые несколько раз это бывает трудно. Думаю, воткнуть в кого-нибудь кортик гораздо легче. Во всяком случае, не приходится беспокоиться о том, что причиняешь кому-то боль.

Джейми промолчал, но сильно втянул воздух носом. Я слышала, как он расхаживает по каюте, убирает коробку со шприцами, вешает мою юбку.

Место инъекции ощущалось будто узел под кожей.

– Извини, я не то имела в виду.

– А могла бы, – спокойно произнес Джейми. – Убить кого-нибудь, спасая свою жизнь, куда как проще, чем причинять боль, спасая других. На самом деле ты гораздо смелее меня, и я не против того, что ты об этом сказала.

Я открыла глаза и взглянула на него.

– Черта с два ты не возражаешь!

– Представь себе, не возражаю!

Я рассмеялась, и это отдалось болью в руке.

– Я не возражаю, и ты не возражаешь, но я все равно имела в виду не то, – сказала я и снова закрыла глаза.

– Ммфм, – было мне ответом.

Сверху слышался топот ног и голос мистера Уоррена, выкрикивавшего команды. Ночью мы миновали Большой Абако и Элевтеру и сейчас с попутным ветром держали курс на юг, к Ямайке.

– Если бы у меня был хоть малейший выбор, я не стала бы подвергаться риску быть застреленной и зарубленной, арестованной и повешенной.

– Я тоже, – откликнулся Джейми.

– Но ты…

Я замолчала и посмотрела на него с любопытством.

– Ты и правда так думаешь, – медленно произнесла я. – Что у тебя на сей счет нет выбора. Да?

Джейми сидел чуть отвернувшись от меня, потирая пальцем свой длинный прямой нос. Широкие плечи слегка поднялись и опустились.

– Я мужчина, англичаночка, – очень тихо сказал он. – Если бы я думал, что выбор есть… то, возможно, не сделал бы этого. Тут речь даже и не о храбрости, раз все равно ничего нельзя изменить.

Он взглянул на меня с улыбкой.

– Это как роды у женщины. Ты должна родить, и неважно, боишься ты или нет, – рожать все равно придется. Смелость требуется лишь в тех случаях, когда ты можешь сказать «да», а можешь и «нет».

Некоторое время я лежала молча, глядя на него. Он откинулся в кресле и прикрыл глаза. Длинные золотисто-каштановые ресницы выглядели на его лице как-то по-детски. Они странно контрастировали с темными кругами под глазами и углубившимися морщинками у висков. Он устал. С того момента, как появился пиратский корабль, Джейми постоянно находился на ногах.

– Я не рассказывала тебе о Грэме Мензисе? – спросила я наконец.

Голубые глаза мигом открылись.

– Это еще кто такой?

– Мой больной. В госпитале Бостона.

Грэм попал в больницу, когда ему было далеко за шестьдесят. В Бостоне он прожил почти сорок лет, но так и не утратил акцента, выдававшего в нем уроженца Шотландии. Старый рыбак, в ту пору он уже не выходил в море, а владел несколькими рыболовными судами и отправлял на промысел других.

Он во многом походил на шотландских солдат, каких я видела у Престонпанса и Фолкирка, стойких и веселых, готовых подшутить над чем угодно. В частности, и над тем, что было слишком мучительно, чтобы держать это в себе.

«Будьте осторожны, красавица, смотрите внимательно, что режете. Не отхватите мне случайно неправильную ногу».

«Не беспокойтесь, – заверила я его, похлопав по лежавшей на простыне обветренной руке. – Отрежу правильную».

«В самом деле? – Его глаза расширились в притворном ужасе. – А я-то сдуру думал, что удалять надо как раз неправильную».

Он рассмеялся, и маску общего наркоза мне пришлось надеть на его смеющееся лицо.

Ампутация прошла без осложнений. Грэма после восстановительного периода выписали домой, но я не слишком удивилась, когда через полгода снова увидела его в палате. Лабораторный анализ показал, что первоначальное злокачественное новообразование дало метастазы в лимфатические узлы в паху.

Я удалила пораженные узлы. Была применена лучевая терапия – кобальтовая пушка. Потом пришлось удалить селезенку, которая тоже оказалась пораженной. Даже понимая, что хирургия уже бессильна, я не собиралась опускать руки.

– Конечно, куда легче не отступаться, когда болеешь не ты сам, – пробормотала я, глядя на доски над головой.

– Стало быть, отступился он? – спросил Джейми.

– Ну, я бы не называла это так.

* * *

– Я тут кое о чем подумал, – произнес Грэм, и его голос эхом отдался в наушниках моего стетоскопа.

– Правда? Но давайте не говорить вслух, пока я не закончу прослушивание, ладно?

Он издал короткий смешок, но, пока я его прослушивала, передвигая диск стетоскопа от ребер к грудине, лежал спокойно.

– Хорошо, – сказала я, вынимая трубочки из своих ушей и давая им упасть на плечи. – Так о чем вы подумали?

– О самоубийстве.

Он посмотрел на меня с вызовом. Я невольно оглянулась, желая удостовериться в отсутствии медсестры, подтянула синий пластиковый стул для посетителей и села рядом с ним.

– Что, боль усиливается? Вы же знаете, мы можем помочь. – Я немного помедлила, прежде чем закончить: – Вам нужно только попросить.

Но он не просил никогда. Даже когда нужда в обезболивающем была очевидной, он не жаловался на свои страдания, а мне было неловко навязывать помощь: это казалось вмешательством в нечто личное. Вот и сейчас я лишь увидела, как он слабо улыбнулся.

– У меня есть дочь, – сказал он. – И два внука, славные ребятишки. Впрочем, я и забыл, вы ведь видели их на той неделе.

Я их видела. Они навещали его по меньшей мере дважды в неделю, приносили показать дедушке свои заполненные каракулями школьные тетрадки и автографы игроков в бейсбол.

– А моя матушка живет в Кентербери, в доме престарелых, – задумчиво проговорил Грэм. – Обходится чертовски дорого, но зато там чисто, уютно, кормят прилично, да и компания у нее имеется.

Он бесстрастно взглянул на покрывавшую его простыню и поднял свою культю.

– Как вы думаете, месяц? Четыре? Три?

– Может быть, три, – ответила я и совсем уж по-идиотски добавила: – Если повезет.

Грэм фыркнул и указал головой на капельницу.

– Ха. И это можно назвать везением?

Он обвел взглядом больничное оборудование: автоматический респиратор, кардиомонитор и прочую медицинскую технику.

– Мое содержание здесь обходится чуть ли не в сотню долларов в день. За три месяца – боже правый! – набежит десять тысяч долларов. – Он покачал головой и нахмурился. – Пустой перевод денег, вот что это такое. Дело того не стоит.

Его светло-серые глаза блеснули.

– Я шотландец, вы ведь знаете. Всегда был бережливым и не хочу изменять этой привычке.

* * *

– В общем, я сделала это для него, – сказала я, глядя в потолок. – Точнее, мы сделали это вместе. В курсе лечения для смягчения боли мы использовали морфин. Он действует примерно как настойка опия, только гораздо сильнее. Я откачала половину ампулы этого препарата, разбавив остаток водой. Это означало, что примерно в течение двадцати четырех часов он не получит полноценного облегчения и будет страдать, но другого способа раздобыть достаточно большую дозу, не рискуя разоблачением, не было. Мы обсуждали возможность использования одного медицинского препарата, который я изучала и свойства которого знала достаточно хорошо, чтобы добиться нужного эффекта, но у меня не было уверенности в полной безболезненности этого лекарства, а Грэм не хотел допускать, чтобы кто-то, заподозрив неладное, предъявил мне обвинение и потребовал экспертизы.

– А, это что-то вроде следствия коронера?

– В какой-то мере. Морфин в крови Грэма должен был находиться в любом случае, так что это ничего бы не доказывало. И мы сделали все, как было задумано.

У меня вырвался глубокий вздох.

– Если бы я просто сделала ему инъекцию и ушла, как он и просил, не было бы никаких проблем.

Джейми молчал, пристально глядя на меня.

– Однако на это меня не хватило.

Я посмотрела на свою левую руку, и перед моим взором возникла не собственная гладкая кожа, а большая, узловатая ручища профессионального рыбака. И пересекавшая запястье набухшая зеленоватая вена.

– Я ввела иглу… – Сказав это, я непроизвольно потерла пальцами то место на запястье, где большая вена пересекает лучевую кость. – Но никак не могла надавить на поршень.

В моей памяти, словно наяву, возникла эта картина: Грэм Мензис поднимает другую руку, кладет поверх моей и надавливает. Сил у него, конечно, оставалось немного, но на это их хватило.

– Я сидела рядом, пока он не отошел, и держала его за руку.

Даже сейчас мои пальцы хранили память о том ощущении, о замедляющемся, сходящем на нет пульсе. Стряхнуть воспоминание мне удалось, лишь посмотрев на Джейми.

– Я держала его за руку, дожидаясь очередного биения, которого так и не дождалась. И тут вошла медсестра.

То была одна из самых молодых сестер, нервная, впечатлительная девушка. При малом опыте она все же могла отличить покойника от живого человека. А еще она увидела, как я сижу рядом и ничего не предпринимаю, – совсем не врачебное поведение. Не говоря уже о том, что рядом на столе лежал пустой шприц из-под морфия.

– Разумеется, она рассказала об увиденном.

– Кто бы в этом сомневался.

– Однако у меня хватило самообладания на то, чтобы сразу после ее ухода бросить шприц в мусоросжигатель, так что у руководства против меня не было ничего, кроме ее слов. Дело замяли.

Я поморщилась.

– А на следующей неделе мне предложили должность заведующей целого отделения. Представляешь? Стать важной шишкой. Прекрасный кабинет на шестом этаже больницы. Как можно дальше от пациентов. Чтобы я ненароком не убила кого-нибудь еще.

Я продолжала рассеянно потирать запястье, пока Джейми не положил свою руку поверх моей.

– Когда это произошло, англичаночка? – тихо спросил он.

– Как раз перед тем, как я отправилась с Бри в Шотландию. Собственно говоря, поэтому и отправилась. Они предоставили мне длительный отпуск, мол, я перетрудилась и заслужила отдых.

Скрыть иронию в голосе я даже не пыталась.

– Понимаю.

Его рука казалась мне теплой, хоть я и лежала в лихорадке.

– Но если бы не потеря работы, ты бы отправилась, англичаночка? Не просто в Шотландию, а ко мне?

– Не знаю, – ответила я. – Правда не знаю. Если бы я не поехала в Шотландию, то не встретила бы Роджера Уэйкфилда, который выяснил, что ты… – Я запнулась, ошеломленная внезапной мыслью. – Но ведь по сути, это Грэм отправил меня в Шотландию! Попросил когда-нибудь съездить туда, передать от него привет Абердину.

Я вскинула глаза на Джейми.

– А ведь его просьба осталась невыполненной. В Абердине я так и не побывала.

– Не переживай, англичаночка. – Джейми сжал мою руку. – Я отвезу тебя туда, как только мы вернемся. Правда, – прозаично добавил он, – смотреть там особо не на что.

В каюте становилось душно. Мой муж встал и направился к кормовому окошку, чтобы впустить воздуха.

– Джейми, – спросила я, глядя ему в спину. – Чего ты хочешь?

Он оглянулся и задумчиво нахмурился.

– Ну, наверное, апельсина. Вроде бы в столе должен быть, а?

Не дожидаясь ответа, он выдвинул ящик стола и вытащил небольшую чашу с апельсинами, казавшимися особенно яркими на фоне бумаг и перьев.

– А ты не хочешь?

– Ничего не имею против, – с улыбкой ответила я. – Только вопрос мой был о другом. О том, чего ты хочешь в жизни. Иными словами, что ты собираешься делать после того, как найдешь Айена?

– О!

Джейми сел, держа в руке апельсин, и уставился на него.

– Знаешь, – промолвил он наконец, – по-моему, никто никогда не задавал мне этого вопроса – чего я хочу.

В его голосе звучало легкое удивление.

– Может быть, потому, что у тебя не так часто имелся выбор, – заметила я. – Сейчас, однако, он есть.

Несколько мгновений Джейми крутил апельсин в руках, склонившись над пупырчатым шариком.

– Вероятно, ты понимаешь, что мы не сможем вернуться в Шотландию, во всяком случае, некоторое время.

Я, разумеется, рассказала ему о Томпкинсе и о кознях сэра Персиваля, но у нас было мало времени, чтобы обсудить эти сведения и вытекающие из них последствия.

– Конечно, потому и спрашиваю, – ответила я и замолчала, давая ему собраться с мыслями.

Джейми годами вел жизнь изгоя, то скрываясь, то занимаясь тайными делами и меняя личины. Но сейчас все раскрылось, и для него не существовало никакой возможности вернуться к какому-нибудь из прежних видов деятельности, да и вообще открыто появиться в Шотландии.

Последним убежищем, конечно, являлся Лаллиброх, но даже этот путь к отступлению был закрыт. Может быть, для него Лаллиброх навсегда останется домом, но теперь в имении другой лэрд. Я знала, что Джейми не жалеет о переходе усадьбы во владение семьи Дженни. Так-то оно так, но человек не может хоть отчасти не сожалеть об утрате фамильного наследия.

Джейми тихо фыркнул, и я решила, что раздумья привели его к тому же, к чему пришла я.

– Ни Ямайка и никакой другой остров, находящийся под управлением Англии, не подходят, – печально сказал он. – Возможно, сейчас Том Леонард и королевский флот считают нас мертвыми, но стоит нам объявиться в британских владениях и пробыть там некоторое время, об этом непременно узнают.

– А ты не подумывал об Америке? – осторожно поинтересовалась я. – То есть, я хочу сказать, о колониях?

Джейми с сомнением потер нос.

– Н-нет. Честно говоря, не думал. Это правда, мы могли бы обезопасить себя от короны, но…

Он умолк, нахмурился, достал кортик, ловко надрезал кожицу и принялся очищать апельсин.

– Там никто не будет тебя преследовать, – заметила я. – Сэра Персиваля ты интересуешь, лишь пока находишься в Шотландии и твой арест может принести ему выгоду. Британский военный флот не может охотиться за тобой на суше, и губернаторы Вест-Индии тоже не имеют власти в континентальных колониях.

– Это правда, – согласился Джейми. – Но колонии… – Он принялся легонько подбрасывать апельсин на ладони. – Это ведь дикий край, англичаночка. Пустыня. Я не хотел бы подвергать тебя опасности.

Меня это рассмешило, но Джейми, уловив мою мысль, печально усмехнулся.

– Ну да, разумеется, я потащил тебя на край света и допустил, чтобы ты была похищена и угодила на этот чумной корабль. Но чтобы тебя съели каннибалы – это уж слишком!

Я опять едва не прыснула, но горечь в его голосе заставила меня сдержаться.

– Нет в Америке никаких каннибалов, – возразила я.

– Еще как есть! – пылко возразил Джейми. – Я печатал отчет католического миссионерского общества, где рассказывается о северных язычниках, именуемых ирокезами. Они привязывают пленников к столбам, подвергают страшным пыткам, а под конец вырывают им сердца и пожирают. Перед тем, как вырвать и пожрать глаза.

– Ага, глаза оставляют напоследок, чтобы бедняги видели, как поедают их сердца.

Я невольно рассмеялась, но, увидев, как он насупился, извинилась.

– Прости. Нельзя верить всему, что написано, но…

Закончить я не успела. Джейми наклонился и сжал мою здоровую руку, да так сильно, что я пискнула.

– Черт побери, да послушай ты меня! Это не шутки!

– Ну… да, конечно. Но я и не думала подшучивать над тобой, Джейми. Пойми, я прожила в Бостоне почти двадцать лет, а ты никогда не бывал в Америке.

– Это чистая правда, – спокойно отозвался он. – Но скажи, англичаночка, ты и вправду думаешь, что город, в котором ты жила, имеет много общего с тем, который существует сейчас?

– Ну… – начала было я, но осеклась.

Да, возле бостонского парка в мое время можно было увидеть немало старинных особняков, украшенных латунными табличками, свидетельствующими об их исторической ценности, однако большая часть из них была построена не раньше тысяча семьсот семидесятых годов, а то и позже.

– Ладно, – пришлось признать мне. – В чем-то ты, конечно, прав. Но не думаю, чтобы все там было так уж дико и пусто. Там есть города, это я точно знаю.

Джейми выпустил мою руку и снова сел, продолжая держать в другой руке апельсин.

– Возможно, – медленно проговорил он. – Правда, о городах мне особо слышать не приходилось, все больше о том, что страна эта дикая и пустынная, хотя и прекрасная. Но я же не дурак, англичаночка. – Его голос зазвенел, и он энергично запустил пальцы в апельсин, разломив его пополам. – Я не принимаю на веру все подряд только потому, что это напечатано в книжках. Сам печатал эти чертовы книжки. Мне прекрасно известно, что среди авторов есть и шарлатаны, и глупцы – видел и тех и других. И уж конечно, я в состоянии отличить романтический вымысел от голого факта.

– Ладно, – сказала я. – Хотя, на мой взгляд, отличить в печатном произведении факт от вымысла не так-то просто. Но даже если насчет ирокезов все правда, не весь же континент кишмя кишит кровожадными дикарями. Уж это-то мне известно. Америка, знаешь ли, очень велика.

– Ммфм, – произнес Джейми, совершенно не убежденный моими словами.

Он переключил внимание на апельсин, принявшись делить его на дольки.

– Забавно, – пробормотала я. – Решив вернуться, я прочла все, что было возможно, об Англии, Шотландии и Франции этого времени и знаю столько, что могу выглядеть вполне естественно. Но в результате мы отправляемся в те края, о которых мне практически ничего не известно. Я и подумать не могла, что нас угораздит переплыть океан, с твоей-то морской болезнью!

Это заставило его пусть неохотно, но рассмеяться.

– Видишь ли, никогда не знаешь, на что ты способен, пока не припечет и не придется чем-то заняться. Поверь мне, англичаночка, как только я разыщу Айена, нога моя больше никогда не ступит ни на одно из этих богом проклятых плавающих корыт. Разве что ради возвращения в Шотландию. Если туда вообще можно будет вернуться, – добавил он, подумав, и в знак примирения предложил мне дольку апельсина.

– Кстати, о Шотландии. Твой печатный станок остался на хранении в Эдинбурге. Мы можем выписать его оттуда, если осядем в одном из больших американских городов.

Джейми встрепенулся и вскинул глаза.

– Ты правда считаешь, что там можно будет заработать на жизнь типографским делом? Там что, есть большие города? Это ведь только в городах с многочисленным населением возникает надобность в печатниках и книготорговцах.

– Уверена, это было бы возможно. В Бостоне, Филадельфии… В Нью-Йорке, думаю, пока еще нет. Может быть, в Уильямсбурге. Точно не скажу, но там наверняка есть несколько населенных пунктов, достаточно больших, чтобы у них возникла надобность в типографии. Особенно это касается портов.

Мне вспомнились набранные крупным текстом объявления, оповещающие о датах погрузки, разгрузки, прибытия и отбытия судов, о местах, где покупатели могут приобрести колониальные товары, а сошедшие на берег моряки отдохнуть и развлечься так, как того просит душа. В Гавре ими были обклеены стены каждой припортовой таверны.

– Ну, – Джейми задумчиво хмыкнул, – если бы нам удалось это устроить…

Он засунул дольку в рот и принялся неторопливо жевать.

– А как насчет тебя? – неожиданно спросил он.

– Что насчет меня?

Его глаза сосредоточились на моем лице.

– Подходит ли это тебе – отправиться в такое место? – Джейми снова опустил глаза, старательно отделяя следующую дольку. – Ведь у тебя есть и свое дело, а? – Он снова взглянул на меня и криво улыбнулся. – Я еще в Париже усвоил, что не могу удержать тебя от этого. Вопрос в том, сможешь ли ты быть целительницей в колониях.

– Думаю, что смогу. В конце концов, больные и раненые встречаются везде, куда ни отправишься, – медленно ответила я и посмотрела на него с любопытством. – Ты очень странный мужчина, Джейми Фрэзер.

Он рассмеялся и проглотил остаток апельсина.

– Странный, вот как? И что ты под этим подразумеваешь?

– Фрэнк любил меня, – медленно произнесла я. – Но во мне были… некоторые стороны, что ли… с которыми он не знал, что делать. Нечто такое, неотделимое от меня, чего он не мог понять, а может быть, это просто его пугало. Ты – совсем другое дело.

Он склонился над следующим апельсином, ловко очищая кортиком кожицу, однако от меня не укрылась легкая улыбка, тронувшая уголки губ.

– Нет, англичаночка, в тебе меня ничто не пугает. Точнее, пугает, но только одно: как бы ты не погубила себя своей неосторожностью.

Я фыркнула.

– Меня, между прочим, пугает в тебе то же самое, но, по моему разумению, с этим все равно ничего нельзя поделать.

– И ты считаешь, что раз с этим ничего не поделаешь, то не стоит и волноваться?

– Никто не говорит, что не стоит волноваться, – или ты думаешь, что я не волнуюсь? Но ведь ты и правда ничего не можешь поделать.

Он явно хотел выразить несогласие, но потом передумал, снова рассмеялся и сунул мне в рот дольку апельсина.

– Может, и так, англичаночка, а может, и нет. Но я живу на свете уже достаточно долго, чтобы понять, что на самом деле это не столь уж важно. До тех пор, пока я могу любить тебя.

Поскольку мой рот был полон апельсинового сока, я лишь удивленно вытаращилась на него.

– А я тебя люблю, – тихо сказал Джейми.

Он наклонился над койкой, поцеловал меня нежными теплыми губами и ласково прикоснулся к моей щеке.

– Отдохни, – велел он. – А потом я принесу тебе поесть.

Я проспала несколько часов и проснулась по-прежнему в лихорадке, но ужасно голодная. Джейми притащил мне какое-то варево, состряпанное Мерфи, – густую, маслянистую зеленую похлебку с сильным запахом шерри – и, невзирая на мои протесты, настоял на том, чтобы кормить меня с ложки.

– У меня есть совершенно здоровая рука, – сердито возражала я.

– Ага, я видел, как хорошо ты ею владеешь, – отозвался Джейми, заткнув мне рот ложкой. – Если ты станешь орудовать ложкой так же ловко, как той иголкой, то прольешь все себе на грудь, кулинарный шедевр пропадет понапрасну и Мерфи за такое транжирство проломит мне башку черпаком. Давай открывай рот.

Что мне оставалось делать? Возмущение постепенно таяло, превращаясь с каждой ложкой супа в нечто вроде теплого, убаюкивающего оцепенения. Пустой желудок, благодарно откликаясь на наполнение, даже каким-то образом способствовал облегчению боли в руке.

– Ну что, может, добавки? – спросил Джейми. – Тебе нужно набираться сил.

Не дожидаясь ответа, он открыл присланную Мерфи супницу и снова наполнил плошку.

– Где Измаил? – осведомилась я, воспользовавшись коротким перерывом.

– На задней палубе. Создается впечатление, что под палубами ему не по себе, и мне трудно его винить, памятуя о рабах, виденных в Бриджтауне. Я велел Мейтленду повесить ему гамак.

– Думаешь, это безопасно – оставлять его без присмотра? И что это за суп?

После первой ложки на языке осталось приятное, тающее ощущение, со второй я ощутила вкус в полной мере.

– Черепаховый. Прошлой ночью Штерн поймал большую морскую черепаху. Он обещал сохранить панцирь: из него можно сделать прекрасные гребни для твоих волос.

Джейми слегка нахмурился, задумавшись то ли о любезности Лоренца Штерна, то ли об Измаиле.

– Что же до Измаила, то он не оставлен без присмотра. За ним приглядывает Фергюс.

– У Фергюса медовый месяц, – напомнила я. – Не стоило заставлять его делать это. А что, суп и вправду черепаховый? Никогда раньше не пробовала. По-моему, просто чудесно.

Джейми ничуть не растрогало упоминание об особом статусе Фергюса.

– Думаю, парень женился надолго и успеет еще натешиться, – заявил он. – Ничего с ним не случится, если он проведет одну ночку, не снимая штанов. Говорят, что воздержание добавляет сердцу стойкости.

– Вздор! – возразила я, уклоняясь от ложки. – Тщетная надежда. Если воздержание и добавляет чему-то стойкости, то вовсе не сердцу, а тому, чему и положено стоять.

– Слова, совершенно неподобающие уважаемой замужней женщине, – с укором сказал Джейми, засовывая ложку мне в рот. – И добавлю, опрометчивые.

– Опрометчивые? – удивилась я.

– Это небольшое испытание моей стойкости, – спокойно пояснил он, зачерпывая из тарелки. – Сидишь тут, понимаешь, с распущенными волосами и торчащими сосками размером с вишни.

Я непроизвольно посмотрела вниз, и следующая ложка угодила мне в нос. Джейми щелкнул языком и, подхватив тряпицу, быстро промокнул мне грудь. Вообще-то моя рубашка и вправду была из очень тонкого хлопка и, даже будучи сухой, ничего особенно не скрывала.

– Можно подумать, будто ты их раньше не видел, – огрызнулась я.

– Я пью воду каждый день с тех пор, как меня отняли от груди, – напомнил Джейми. – Однако из этого не следует, что я никогда не испытываю жажды. – Он взялся за ложку. – Хочешь еще немножко?

– Нет, спасибо, – ответила я, увертываясь. – Чего мне хочется, так это услышать побольше о твоей стойкости.

– Сейчас не время, ты ведь больна.

– Мне гораздо лучше, – заверила я Джейми. – Можно взглянуть?

На нем были просторные, похожие на подштанники холщовые матросские штаны, в которых запросто можно было спрятать три мертвые кефали без всякого вреда для мужской стойкости.

– Нет, нельзя! – смущенно пробормотал он. – Ты что, сюда же в любой момент кто-то может войти. И потом, я не думаю, что от этих погляделок будет хоть какой-то толк.

– Но ты не можешь утверждать это, пока я не поглядела. Кроме того, никто не мешает тебе закрыть дверь на засов.

– Запереть дверь? Интересно зачем? Неужто я похож на мужчину, способного воспользоваться беспомощностью женщины, которая мало того что ранена и горит в лихорадке, так еще и пьяна? – спросил он, но тем не менее встал.

– Это кто это «пьяна»? – возмутилась я. – Ничего подобного! Где это видано, чтобы кто-нибудь напился пьян с черепахового супа?

Правда, даже утверждая это, я чувствовала, что приятное тепло в животе распространяется куда-то вниз, в область между ног, а в голове появилась необычайная легкость, вроде бы не относящаяся к симптомам лихорадки.

– Любой напьется, если отведает черепахового супа, состряпанного Алоизием О’Шонесси Мерфи. Судя по запаху, он влил туда самое меньшее бутылку шерри. Больно уж они падки на спиртное, эти ирландцы.

– Я, во всяком случае, не пьяна, – заявила я, вытягиваясь на подушках, насколько могла себе позволить. – Помнится, ты сам говорил, что, если кто-то может стоять на ногах, он не пьян.

– Но ты-то как раз стоять не можешь, – заметил Джейми.

– Зато ты можешь. И я смогу, если понадобится. И нечего менять тему. Мы говорим о твоей стойкости.

– Ну так ты можешь просто закончить этот разговор, потому что…

Он осекся и даже слегка ойкнул, когда мне удалось удачно ухватить его левой рукой.

– Значит, я беспомощная? Неуклюжая? – В моем голосе звучало удовлетворение. – Признайся, что проблема в первую очередь у тебя!

– Слушай, отпусти меня сейчас же, – прошипел он сквозь зубы, испуганно оглядываясь через плечо. – Каюта открыта, и сюда в любой момент может кто-то войти!

– Так ведь я предлагала тебе запереть дверь, – отозвалась я, и не подумав разжимать хватку, потому как объект, оказавшийся в моей руке, демонстрировал весьма примечательную живость.

Джейми смотрел на меня сузившимися глазами, дыша через нос.

– У меня не в обычае применять силу против больных женщин, – процедил он сквозь зубы, – но для особы, изнемогающей от лихорадки, у тебя, англичаночка, на диво крепкая хватка. Если ты…

– Да сказано же тебе, мне лучше, – перебила я. – Предлагаю сделку: закрой дверь на засов, и я докажу тебе, что не пьяна.

Не без сожаления, но в доказательство искренности своих намерений я отпустила его.

Джейми постоял, глядя на меня и рассеянно почесывая место, подвергшееся неожиданной атаке, потом приподнял рыжую бровь и пошел закрывать дверь.

Когда он вернулся, я уже поднялась с кровати и стояла, слегка пошатываясь, но довольно прямо, держась за спинку. Джейми окинул меня критическим взглядом.

– Это не сработает, англичаночка, – сказал он с огорченным видом. – Стоя не получится. При такой качке нам на ногах не удержаться, а на этой койке, сама знаешь, я и один-то не помещусь, не то что мы вместе.

Качка и впрямь была основательной: фонарь на своем шарнирном кронштейне висел ровно, но вот полка над ним заметно кренилась то взад, то вперед, по мере того как «Артемида» приподнималась и опускалась на волнах. Я ощущала легкое содрогание досок под босыми ногами и понимала, что Джейми прав. Но по крайней мере, тема заинтересовала его настолько, что заставила забыть о морской болезни.

– Этим можно заняться и на полу, – с надеждой предложила я.

Джейми посмотрел вниз, на ограниченное палубное пространство каюты, и нахмурился.

– Ага, но здесь мы можем заняться этим разве что на змеиный манер. Как тебе эта мысль, англичаночка? Обвиться вокруг друг друга между ножками стола?

– Я не против.

– Нет, – пошел на попятную Джейми, сокрушенно качая головой. – Это может повредить твоей руке.

Он задумчиво потер костяшками пальцев нижнюю губу.

Его взгляд скользнул по моему телу до уровня бедер, вернулся и как-то затуманился. Я подумала, что чертова рубашонка, пожалуй, тоньше и прозрачнее, чем мне казалось.

Приняв решение взять инициативу на себя, я отпустила спинку кровати и, шатаясь, преодолела расстояние в два шага, необходимое, чтобы добраться до мужа. Впрочем, очередная волна выбила палубу из-под ног и швырнула меня в объятия Джейми с такой силой, что он, схватив меня за талию, сам едва удержал равновесие.

– Господи! – пробормотал он, пошатнувшись, наклонился и поцеловал меня.

Ощущение было необычным: я привыкла к тому, что он заключал меня в жаркие объятия, но на сей раз горячим было мое тело, а его, наоборот, прохладным. Судя по его реакции, он наслаждался этой новизной так же, как и я.

Легкомысленная и безрассудная, я стала покусывать его шею, чувствуя, как волны жара от моего лица прокатываются по его горлу. Он тоже это чувствовал.

– Боже, да ты словно набита раскаленными угольями!

Его руки опустились ниже, прижимая меня сильнее.

– Ну что, пробрало? Как насчет стойкости? – пробормотала я. – Давай уберем эти никчемные тряпичные мешки.

Соскользнув ниже по его телу, я опустилась на колени, нащупывая его пояс. Джейми рывком распустил завязки, и подштанники упали на пол, надувшись, как парус, налетевшим ветерком.

Не дожидаясь, когда он снимет рубаху, я просто задрала ее и добралась до того, что искала. Он издал сдавленный стон и опустил руки на мою голову, словно ему хотелось сдержать меня, но не было сил.

– О господи! – выдохнул он, и его руки напряглись в моих волосах, не делая, однако, попытки отстранить меня. – Наверное, это все равно что заниматься любовью в аду. Со жгучей дьяволицей.

Я рассмеялась, а поскольку в подобных обстоятельствах это было весьма затруднительно, у меня перехватило дух и пришлось чуточку отстраниться, чтобы набрать воздуха.

– Думаешь, именно этим занимаются суккубы?

– Ни на миг бы в этом не усомнился, – ответил Джейми и попытался вернуть меня в прежнее положение.

Кто-то постучал в дверь, и Джейми застыл.

– Да? Кто там? – спросил он с удивительным для человека, находящегося в подобном положении, спокойствием.

– Фрэзер? – послышался из-за двери голос Лоренца Штерна. – Француз просил передать, что чернокожий спит, и спрашивает, может ли он сам отправиться в постель?

– Нет! – отрезал Джейми. – Передайте ему, чтобы оставался на месте. Ненадолго: скоро я приду и сменю его.

– О! – Голос Штерна звучал как-то нерешительно. – Дело в то, что… хм… кажется, его супруге не терпится, чтобы он пришел.

Джейми тяжко вздохнул.

– Скажите ей, – в его голосе прозвучало едва уловимое напряжение, – что он явится к ней… скоро.

– Непременно передам.

Похоже, Штерн сомневался насчет того, что эта новость будет воспринята Марсали с радостью, но в следующий миг его голос снова оживился.

– А… миссис Фрэзер чувствует себя лучше?

– Намного, – терпеливо ответил Джейми.

– Ей понравился черепаховый суп?

– Весьма. Большое вам спасибо.

Его руки на моей голове дрогнули.

– Вы сказали ей, что я сохранил дня нее панцирь? Прекрасный образец.

– Да. Да, я сказал.

Джейми испустил тяжелый, протяжный и громкий вздох.

– Спокойной ночи, мистер Штерн, – сказал он, приподнимая меня и подталкивая к койке.

Мы ползли на четвереньках, стараясь не наткнуться на столы и стулья: палуба под нами поднималась и опадала.

– О! – В голосе Лоренца слышалось легкое разочарование. – Полагаю, миссис Фрэзер уснула?

– Попробуй только засмеяться, и я тебя задушу, – яростно шепнул Джейми мне на ухо. – Да, мистер Штерн, спит как младенец! – крикнул он, чтобы было слышно за дверью. – Утром я передам ей ваши учтивые пожелания.

– Надеюсь, ей удастся выспаться. Правда, море сегодня вечером не совсем спокойно.

– Я… заметил это, мистер Штерн.

Поставив меня на колени перед кроватью, он встал в такую же позу позади и задрал подол моей рубашки. Из открытого окошка на ягодицы повеяло холодком, и дрожь пробежала вниз по задней стороне бедер.

– Если вы или миссис Фрэзер почувствуете себя дурно из-за качки, у меня имеется надежное снадобье – смесь полыни, помета летучих мышей и плодов мангрового дерева. Только скажите, и вы его получите.

Несколько мгновений Джейми не мог вымолвить ни слова.

– О боже! – прошептал он.

Чтобы не расхохотаться, я запихнула в рот изрядный кусок одеяла.

– Мистер Фрэзер?

– Я сказал «спасибо», мистер Штерн, – отозвался Джейми, повысив голос.

– Тогда позвольте пожелать вам доброго вечера.

Джейми застонал.

– Мистер Фрэзер?

– Доброго вам вечера, мистер Штерн! – проревел Джейми.

– Э… всего хорошего.

Шаги Штерна удалились по трапу и стихли, остался лишь громкий плеск ударяющихся о корпус волн. Я выплюнула уголок одеяла.

– О… О боже!

Его руки, большие, сильные и прохладные, уже шарили по моей разгоряченной плоти.

– У тебя самые круглые ягодицы, какие мне доводилось видеть!

«Артемида» качнулась на волне, и это придало его порыву такое дополнительное усилие, что я вскрикнула.

– Тсс!

Закрыв мне ладонью рот, Джейми согнулся надо мной, высоко задрал мою рубашку и придавил меня к кровати своим весом. Лихорадка делала кожу чувствительной к любому прикосновению. Я дрожала в его руках, и внутренний жар устремлялся наружу, а внутри я ощущала его движения.

Его руки сжимали мои груди – это было то немногое, что я еще осознавала среди этой бури чувств и хаоса ощущений. Была еще теплая сырость скомканных одеял подо мной, холодный, несший влажный туман ветерок с моря, что обдувал нас, жаркое дыхание Джейми сзади, на моей шее, неожиданное покалывание и, наконец, прилив жара и холода, нахлынувший, когда он оросил мое лоно и на смену лихорадке пришло блаженное удовлетворение.

Тело Джейми обмякло на моей спине, мне было приятно ощущать на себе его вес. Лишь по прошествии немалого времени его дыхание выровнялось и он поднялся. Моя тонкая хлопковая сорочка сделалась мокрой, и холодный ветер заставил меня поежиться.

Джейми со стуком захлопнул окно, наклонился, подхватил меня, как тряпичную куклу, перевернул, уложил на койку и накрыл стеганым одеялом.

– Как рука? – спросил он.

– Какая рука? – вяло пробормотала я.

Ощущение было такое, будто меня расплавили и залили в матрицу для придания формы.

– Ага, значит, уже неплохо, – улыбнулся он. – Встать можешь?

– Ни за что на свете!

– Я скажу Мерфи, что тебе понравился суп.

На мгновение его ладонь задержалась на моем холодном лбу, медленно спустилась по щеке и куда-то исчезла.

Как он ушел, я уже не слышала.

Глава 57

Земля обетованная

– Это погоня! – с негодованием воскликнул Джейми, стоя у меня за спиной и всматриваясь в морскую даль за бортом «Артемиды».

Слева от нас, сверкая на солнце, словно жидкий сапфир, лежал Кингстонский залив, над которым, наполовину тонувший в зелени, поднимался по склону город. Дома в розовых и желтых тонах казались вставками слоновой кости и кварца на сочном изумрудно-малахитовом фоне. А по лазурной глади воды под белоснежными, как крылья чайки, парусами и поблескивающими пушечными портами горделиво и стремительно скользил «Дельфин», военный корабль флота его величества.

– Чертова посудина преследует меня! – проворчал Джейми, когда мы, благоразумно держась поодаль, проходили мимо горловины бухты. – Куда бы я ни направился, вечно за мной погоня!

Я рассмеялась, но, по правде сказать, близость «Дельфина» заставляла нервничать и меня.

– Не думаю, чтобы это была погоня. Капитан Леонард говорил, что они направляются на Ямайку.

– Ага, но почему бы им не отправиться прямиком на Антигуа, где находятся и верфи, и военно-морские казармы, тем более если они спешат?

Из-под руки он присмотрелся к «Дельфину». Даже на таком расстоянии можно было различить сновавшие по реям крохотные фигурки.

– Им нужно сначала зайти в здешний порт, – пояснила я. – У них на борту новый губернатор колонии.

Мне ужасно хотелось присесть и спрятаться за бортовым ограждением, хотя разум подсказывал, что это глупость и с такого расстояния невозможно разглядеть даже огненную шапку волос Джейми.

– Вот как? Интересно, кто он? – спросил Джейми с отсутствующим видом.

Примерно через час нам предстояло бросить якорь в Сахарной гавани, у плантации Джареда, и все помыслы моего мужа были обращены к предстоящим поискам Айена.

– Его зовут Грей, – ответила я, отвернувшись от борта. – Приятный человек, мы с ним встретились на корабле.

– Грей? – с интересом переспросил Джейми. – Случайно, не лорд Джон Грей?

– Ну да, лорд Джон. А что?

Я взглянула на Джейми с любопытством. Мое сообщение явно не оставило его равнодушным, и на «Дельфин» он теперь посматривал с интересом.

– А что?

Мне пришлось дважды повторить свой вопрос. Наконец Джейми улыбнулся, глядя на меня сверху вниз, и ответил:

– Да просто я знаю лорда Джона, он мой друг.

– Правда?

Особого удивления это у меня не вызвало: среди друзей Джейми такие особы, как министр финансов Франции или принц Карл Стюарт, запросто сосуществовали с шотландскими нищими и французскими карманниками. Знакомство с английским аристократом было для него столь же естественным, как с шотландскими контрабандистами или ирландскими морскими волками.

– Тогда это удача. Во всяком случае, надеюсь на это. А где ты познакомился с лордом Джоном?

– Он был начальником тюрьмы в Ардсмуре, где я сидел, – ответил Джейми, сумев-таки наконец меня удивить.

Его глаза, сузившиеся в размышлении, не отрывались от «Дельфина».

– И при этом он твой друг? – Я покачала головой. – Все-таки мужчин трудно понять.

Отвернувшись от английского корабля, Джейми взглянул на меня с улыбкой.

– Друзей, англичаночка, можно найти где угодно. – Он прикрыл глаза ладонью от солнца и покосился в сторону берега. – Будем надеяться, что встретим друга и в лице этой миссис Абернэти.

Как только мы обогнули мыс, у борта материализовалась гибкая черная фигура. Обряженный теперь в скрывавшую шрамы матросскую робу, Измаил вовсе не походил на раба, а смахивал скорее на пирата. Не в первый раз я задумалась о том, многое ли из того, что он нам говорил, было правдой.

– Моя сейчас уходить, – сообщил Измаил.

Джейми поднял бровь и бросил взгляд за борт, на колышущуюся бездонную синеву.

– Ни в коем случае не собираюсь тебе мешать, – любезно отозвался он. – Но может быть, тебе лучше воспользоваться лодкой?

Вероятно, Измаил понял шутку, во всяком случае, в его глазах промелькнуло нечто похожее на искорку юмора, но черное лицо осталось решительным и суровым.

– Вы обещать мне высадить на берег там, где я просить. – Он кивнул на остров, где буйная поросль джунглей сбегала по склону холма к морю, чтобы увидеть в воде собственное зеленое отражение. – Вот место, где я хотеть быть.

Джейми перевел задумчивый взгляд с безлюдного берега на Измаила, помолчал и кивнул.

– Я прикажу спустить шлюпку. – Он повернулся к каюте. – Кажется, тебе было обещано еще и золото, а?

– Моя не хотеть золото.

Слова Измаила, как и его тон, заставили Джейми остановиться и посмотреть на чернокожего с интересом, к которому примешивалась настороженность.

– У тебя еще что-то на уме?

Измаил ответил коротким резким кивком. Особых признаков нервозности он не выказывал, но на висках поблескивала легкая испарина, несмотря на прохладный полуденный бриз.

– Моя хотеть этот однорукий нигер, – заявил Измаил, смело глядя Джейми в лицо, но за этой напускной бравадой угадывалась неуверенность.

– Темерер? – удивилась я. – Зачем?

Измаил бросил на меня взгляд, но его ответ был адресован Джейми.

– От этот нигер вам все равно никакой польза нет. Одна рука – ни работать в поле, ни на корабль.

Джейми отреагировал не сразу. Он помолчал, глядя на Измаила, повернулся и велел Фергюсу привести однорукого раба.

Темерер, приведенный на палубу, безучастно стоял, щурясь от солнца. Ему тоже выдали матросскую робу, но в отличие от Измаила с его варварским шиком на нем все висело как на бревне, на которое нацепили одежду для просушки.

– Этот человек хочет, чтобы ты сошел с ним здесь на остров, – медленно произнес по-английски Джейми, четко выговаривая каждое слово, чтобы быть понятым. – Ты согласен на это?

Темерер заморгал, глаза его расширились от изумления, чуть ли не от испуга. Я подумала, что, наверное, никто уже много лет – а может, всю его жизнь – не интересовался тем, чего он хочет, а чего нет. Раб робко переводил взгляд с Джейми на Измаила и обратно, но на вопрос так и не ответил.

Джейми попробовал еще раз, по-другому.

– Тебе вовсе не обязательно идти с этим человеком, – сказал он рабу. – Ты можешь остаться с нами, и мы позаботимся о тебе. Никто не причинит тебе зла.

Темерер, явно ошеломленный неожиданно открывшейся возможностью выбора, замешкался, взгляд его метался слева направо, но конец этим метаниям и сомнениям положила фраза Измаила, произнесенная на незнакомом языке, отличающимся текучими гласными и ритмичными, словно бой барабана, ударными слогами.

Темерер охнул, упал на колени и припал лбом к палубе у ног Измаила. Все находившиеся на палубе воззрились на него и на Измаила, который стоял, сложив руки на груди, с настороженным и вызывающим видом.

– Этот идти со мной, – сказал он.

Шлюпка доставила обоих чернокожих на берег, и они высадились на краю джунглей, имея при себе небольшую торбу с припасами и поясные ножи.

– Почему здесь? – спросила я, провожая взглядом две темные фигуры, поднимавшиеся по лесистому склону. – По-моему, поблизости нет ни города, ни плантации.

Во всяком случае, с моря были видны лишь первозданные джунгли.

– О, плантации там есть, – заверил меня Лоренц. – Выше, в холмах, возделывают в основном кофе и индиго. Сахарный тростник лучше растет у побережья. – Он покосился в сторону берега, где исчезли две темные фигуры, и добавил: – Однако более вероятно, что эта парочка вознамерилась присоединиться к какой-нибудь банде маронов.

– А что, на Ямайке, как и на Эспаньоле, есть мароны? – заинтересовался Фергюс.

Лоренц угрюмо усмехнулся.

– Друг мой, где есть рабы, там есть и мароны, – ответил он. – Всегда найдутся люди, которые предпочтут умереть как звери, чем жить в неволе.

Джейми резко повернулся, бросил на Лоренца пронизывающий взгляд, но промолчал.

Плантация Джареда у Сахарной гавани носила название «Дом голубой горы» – очевидно, в честь невысокого остроконечного пика, торчащего позади усадьбы, примерно в миле от побережья. Склоны его поросли соснами, которые, если смотреть с расстояния, и вправду придавали горе голубоватый оттенок.

Сам дом стоял близ побережья на крепких бревенчатых сваях, которые поднимались из воды, покрытые ракушками, моллюсками и опутанные водорослями, называвшимися «волосами сирены». Пристроенная к жилищу веранда фактически нависала над самой лагуной.

Нас ожидали: Джаред послал письмо с кораблем, отплывшим из Гавра на неделю раньше «Артемиды». Из-за нашей задержки на Эспаньоле письмо опередило нас чуть ли не на месяц, так что управляющий и его жена, представительная, радушная шотландская пара по фамилии Макивер, встретили нас с искренним облегчением.

– Я боялся, что вам уже не миновать зимних штормов, – в четвертый раз повторил Кеннет Макивер, качая головой.

Он был лыс, его пропеченная тропическим солнцем макушка шелушилась. Супруга плантатора являла собой образец пухленькой, уютной, доброжелательной бабушки, которая (о чем я узнала с ужасом) была на пять лет моложе меня.

Она занялась мной и Марсали, предложив нам умыться, освежиться и привести себя в порядок перед ужином, пока Джейми с Фергюсом занимаются частичной разгрузкой «Артемиды» и размещением команды.

Меня это предложение очень обрадовало: пока рука заживала, мне приходилось носить хотя бы легкую повязку, поэтому я не могла позволить себе купаться в море. После целой недели, проведенной на «Артемиде» без мытья, я мечтала о воде, мыле и чистых простынях, как о манне небесной.

Как оказалось, ноги отвыкли ходить по суше: у меня сохранялась иллюзия того, что истертые деревянные половицы плантаторского дома качаются, как палуба корабля. Меня шатало, и порой приходилось придерживаться за стену.

В небольшой пристройке имелась настоящая ванна, пусть деревянная, но наполненная – вот уж истинное чудо! – горячей водой. Две черные рабыни приносили ее ведрами из котла, подвешенного над костром во дворе. Мне следовало бы стыдиться эксплуатировать подневольный труд, но как-то не получалось. С упоением барахтаясь в воде, я старательно оттирала губкой въевшиеся в кожу соль и грязь и полоскала волосы смесью настоя ромашки с гераниевым маслом, мыльной стружкой и яичными желтками, любезно предоставленной мне миссис Макивер.

Приятно пахнущая, с блестящими волосами, размякшая от тепла, я упала в кровать и, успев подумать только о том, как здорово растянуться во весь рост, провалилась в сон.

Когда я проснулась, на веранде, за открытой застекленной дверью нашей спальни, уже сгущались темные тени. Джейми, обнаженный, лежал рядом со мной, сложив руки на животе, его дыхание было медленным и глубокими.

Ощутив мое шевеление, он открыл глаза, сонно улыбнулся и притянул меня к себе. Он тоже принял ванну: от него пахло мылом и кедровыми иголками. Я поцеловала его – поцелуй вышел медленным, томным, затяжным, – обвела языком линию его губ, нашла его язык, дразнящий и приглашающий, и встретилась с ним своим.

Наконец мне пришлось оторваться, чтобы сделать вдох. Комната была наполнена дрожащим зеленоватым светом. Отражаясь от лагуны, он создавал впечатление, будто сама спальня находится под водой. Воздух был одновременно и теплым, и свежим, пахнущим морем и дождем, а легкий ветерок приятно ласкал кожу.

– Как дивно ты пахнешь, англичаночка, – пробормотал Джейми хрипловатым сонным голосом и улыбнулся, потянувшись, чтобы запустить пальцы мне в волосы. – Иди ко мне, кудрявая.

Освобожденные от заколок и чисто отмытые, мои волосы вздыбились вокруг головы на манер знаменитых кудрей Медузы. Я хотела пригладить их, но Джейми мягко потянул меня на себя, и волна бронзы, золота и серебра упала на его лицо.

Я поцеловала его, чуть не задохнувшись в облаке густых волос, и опустилась на него, наслаждаясь тем, как прижимаются мои груди к мускулистой грудной клетке. Он слегка шевельнулся, потершись грудью о мою грудь, вздыхая от удовольствия.

Его ладони сжались на моих ягодицах, и он попытался приподнять мое тело, чтобы войти в меня.

– Еще рано! – прошептала я, надавливая бедрами вниз и покачивая ими, радуясь ощущению того гладкого и твердого, что было сейчас прижато моим животом.

Джейми тихо охнул, будто задыхался.

– У нас месяцами не было ни времени, ни места заняться любовью, – сказала я ему. – А сейчас оно выпало, вот мы его и используем, правильно?

– Ты меня прямо-таки смущаешь, англичаночка, – промурлыкал он мне в волосы и изогнулся подо мной, надавливая телом вверх. – И ты, значит, не думаешь, что мы могли бы найти на это время попозже?

– Нет, не могли бы! – решительно заявила я. – Сейчас. И не спеша. Не двигайся.

Он издал рокочущий горловой звук, но вздохнул, расслабился и уронил руки. Извиваясь, я сползла ниже по его телу, что вызвало у него резкий вздох, и припала губами к его соску, обведя его языком так, что он стал набухать. Приятно было ощущать и сам этот твердый бугорок, и окружавшие его волоски. Я почувствовала, как напряглось подо мной его тело, и взяла его за предплечья, чтобы он лежал неподвижно, пока я продолжала нежно облизывать и обсасывать приглянувшееся мне место.

Спустя несколько минут я подняла голову, отбросила назад волосы и спросила:

– Что это ты там бормочешь?

– Молитвы, – сообщил мне Джейми, приоткрыв один глаз. – Другого способа выдержать это нет.

Он снова закрыл глаза и зачастил по-латыни:

– Ave Maria gratia plena…

Я фыркнула и занялась другим соском.

– Ты повторяешься, – сказала я, когда мне снова потребовалось набрать воздуха. – Прочитал «Отче наш» три раза подряд.

– Удивительно слышать, что я вообще что-то соображаю.

Глаза его были закрыты, на скулах поблескивала выступившая испарина, бедра подергивались.

– Сейчас?

– Еще нет.

Я опустила голову и, повинуясь порыву, звонко дунула прямо ему в пупок. Он дернулся и от неожиданности издал звук, который иначе как хихиканьем не назовешь.

– Не делай этого! – сказал Джейми.

– Почему, если мне хочется? – возразила я. – Звук получается такой же, как, бывало, с Бри. Я проделывала с ней это, когда она была малюткой, и ей нравилось.

– Ну, я-то ведь не малое дитя, если ты этого еще не заметила, – буркнул Джейми. – Если уж тебе без этого никак, ладно, делай, но, может быть, чуточку пониже, а?

Сказано – сделано.

– А на бедрах у тебя совсем нет волос, – сказала я чуть позже, восхищаясь его гладкой кожей. – Как думаешь, в чем тут дело?

– Корова языком слизала, – процедил он сквозь зубы. – Бога ради, англичаночка!

Я рассмеялась и продолжила свое дело, пока не решила, что хватит.

– Думаю, с тебя достаточно. – Я приподнялась на локтях, убирая волосы с глаз. – Последние несколько минут ты только и делал, что твердил «бога ради» снова и снова.

Джейми со смехом перекатился, повалил меня на спину и навалился сверху всем своим весом.

– Ты раскаешься в этом, англичаночка, – прорычал он страшным голосом.

Я усмехнулась, демонстрируя полное отсутствие и намека на раскаяние.

– Ты так думаешь?

Он посмотрел на меня сузившимися глазами.

– Ага, вот ты как запела! Ничего, ты еще станешь умолять о пощаде, пока я буду с тобой разбираться.

Я подергала запястьями, крепко зажатыми в его хватке, и изогнулась под ним в предвкушении.

– О, пощады! – простонала я. – Ты зверь!

Он фыркнул и прижался лицом к моей груди, белеющей, словно жемчуг, в тускло-зеленом водянистом свете.

– Pater noster, qui est in coelis…[41] – прошептала я, закрывая глаза и откидываясь на подушки.

К ужину мы сильно опоздали.

За ужином Джейми, не теряя времени, принялся выспрашивать насчет миссис Абернэти из Роуз-холла.

– Абернэти?

Макивер нахмурился, постукивая ножом по столешнице, как будто это помогало думать.

– Хм, вроде бы слышал я это имя, но сейчас, хоть убейте…

– Конечно слышал, – прервала его жена, оторвавшись от наставлений служанке, касавшихся горячего пудинга. – У них плантация выше по реке Йалла, в горах. В основном сахарный тростник, немножечко кофе.

– О да, как же! – воскликнул ее муж. – Ну и память у тебя, Рози.

Он лучезарно улыбнулся жене.

– Я бы, скорее всего, тоже ничего не вспомнила, – скромно призналась миссис Макивер, – если бы не тот священник из церкви Новоявленной Милости. Он тоже спрашивал о миссис Абернэти на прошлой неделе.

– Что за священник, мэм? – поинтересовался Джейми, не забыв при этом переложить на свою тарелку с поднесенного черной служанкой блюда основательный кусок жареного цыпленка.

– Отменный, я гляжу, у вас аппетит, мистер Фрэзер! – восхитился Макивер, глядя на наполненную с верхом тарелку. – Наверное, тут у нас, на островах, воздух особый.

У Джейми порозовели мочки ушей.

– Видимо, да, – пробормотал он, старательно не глядя в мою сторону. – Так этот священник…

– О да, Кэмпбелл его зовут, Арчибальд Кэмпбелл.

Я удивленно вскинула глаза, и от нее это не укрылось.

– Вы с ним знакомы?

Я покачала головой, проглатывая маринованный грибок.

– Встречались как-то раз в Эдинбурге.

– О! Так вот, он прибыл, чтобы стать миссионером, нести свет спасения и слово Господа нашего Иисуса черным язычникам.

Воодушевление, с которым прозвучали эти слова, заставило ее мужа насмешливо фыркнуть, что вызвало с ее стороны неодобрительный взгляд.

– Мог бы обойтись и без своих папистских насмешек, Кенни! Преподобный Кэмпбелл – человек святой и славится великой ученостью. Я сама принадлежу к Свободной церкви, – сказала она, доверительно подавшись ко мне. – Мои родители отреклись от меня, когда я вышла за Кенни, но я сказала им, что он тоже придет к свету, рано или поздно.

– Лучше попозже, – буркнул ее супруг, накладывая ложкой джем себе в блюдечко и подмигивая жене.

Та фыркнула и вернулась к своему рассказу.

– Преподобный известен своей ученостью, и миссис Абернэти писала ему, еще когда он жил в Эдинбурге, задавала всякие вопросы. Прибыв сюда, к нам, он, естественно, намеревается нанести ей визит. Однако я не удивлюсь, если после такого афронта со стороны преподобного Дэвиса и миссис Далримпл он и ногой не ступит в это место, – чопорно добавила она.

Кенни Макивер хмыкнул, поворачиваясь к служанке, появившейся в дверном проеме с новым, наполненным доверху подносом.

– Честно скажу, что бы там ни говорил преподобный Дэвис, мне до этого дела нет. Слишком уж он благочестив и в мирских делах ни черта не смыслит. Но вот Мира Далримпл – совсем другое дело, она женщина здравомыслящая. Еще какая!

– А что говорит о миссис Абернэти миссис Далримпл? – поспешно спросил Джейми, прежде чем между супругами разразится семейная ссора.

Вспыхнувшая было миссис Макивер перестала хмуриться и с готовностью повернулась к нему, чтобы ответить.

– Большая часть всего, что говорят по этому поводу, не больше чем зловредные слухи, – признала она. – Если женщина живет одна, ей трудно оградиться от сплетен, так уж устроены люди. Тем более если в усадьбе полно рабов мужского пола – сами понимаете.

– Не в рабах дело, – прервал жену Кенни, переложив с поднесенного блюда в свою тарелку несколько маленьких радужных рыбешек. – О ней заговорили как раз в связи со смертью ее мужа, запамятовал, как его звали.

Барнаба Абернэти прибыл из Шотландии и приобрел Роуз-холл пять лет назад. Дела у него были в порядке, кофе и сахар приносили небольшую, но верную прибыль, и никаких особых толков среди соседей его поведение не возбуждало. Два года назад он взял в жены женщину, которую никто на острове не знал, – привез ее из деловой поездки на Гваделупу.

– А спустя шесть месяцев взял да и помер, – заключила миссис Макивер с мрачным удовлетворением.

– И что, поговаривают, будто миссис Абернэти каким-то образом к этому причастна?

Имея некоторое представление о том, какое обилие тропических паразитов и инфекций угрожает европейцам в Вест-Индии, я в этом сомневалась. Барнаба Абернэти запросто мог умереть от чего угодно, начиная с малярии и кончая слоновой болезнью, но Рози Макивер была права: народ падок на зловещие слухи.

– Яд! – многозначительно произнесла Рози, понизив голос и бросив быстрый взгляд в сторону кухни. – Так считает и доктор, который его осматривал. И вот что я скажу: это сделала не рабыня. Да, конечно, о том, что Барнаба шалит с молоденькими рабынями, судачили многие, да и такое, чтобы рабыня-кухарка подлила чего-нибудь в похлебку плантатору, порой случается, но…

Она прервалась, когда вошла другая служанка, принесшая стеклянный соусник. Все молча проследили за тем, как женщина поставила его на стол, сделала реверанс хозяйке и удалилась.

– Вам не о чем тревожиться, – успокаивающе сказала миссис Макивер, заметив мой встревоженный взгляд. – У нас есть мальчик, который пробует все блюда перед подачей на стол. Никакой опасности нет.

Я проглотила кусочек рыбы, хотя это и далось мне с трудом.

– А преподобный Кэмпбелл навещал миссис Абернэти? – спросил Джейми.

Рози обрадовалась возможности сменить тему и затрясла головой с таким воодушевлением, что взволновались кружева ее чепца.

– Нет. Я в этом уверена, потому что в последние дни ему было не до визитов из-за этой истории с его сестрой.

За всеми волнениями, связанными с поисками Айена и «Брухи», я совсем позабыла о Маргарет Джейн Кэмпбелл.

– А что случилось с его сестрой? – заинтересовалась я.

– Пропала без вести, вот что.

Голубые глаза миссис Макивер расширились от воодушевления. «Дом голубой горы» находился на отшибе, примерно милях в десяти сухопутного пути от Кингстона, и наше присутствие давало ей уникальную возможность поделиться с несведущими чужаками самыми волнующими сплетнями.

– Что? – Фергюс, до сего момента интересовавшийся лишь содержимым своей тарелки, поднял глаза. – Пропала? Где?

– Весь остров только об этом и говорит, – заявил Кенни, перехватив инициативу у жены. – Вроде бы преподобный нашел женщину, которая бы заботилась о ней, но, увы, та умерла от лихорадки во время путешествия.

– О, какое несчастье!

Я с болью вспомнила широкое, добродушное лицо Нелли Коуден.

– Да, конечно, – нетерпеливо кивнул Кенни. – Однако преподобный нашел выход и пристроил сестру под присмотр в один дом. Она ведь полоумная, насколько я понимаю?

Он бросил на меня вопросительный взгляд.

– Что-то в этом роде.

– Больная казалась вполне спокойной и послушной, а миссис Форест, хозяйка дома, где ее поселили, когда дул прохладный ветерок, выпускала бедняжку на веранду подышать воздухом. Так вот, в прошлый четверг прибегает к миссис Форест мальчишка-посыльный и просит ее срочно прибыть к сестре – у той начались схватки. Миссис Форест, понятное дело, спешит к родственнице и впопыхах забывает, что не заперла мисс Кэмпбелл в доме, а оставила на веранде. Спохватившись, она тут же посылает кого-то отвести подопечную в дом – но уже поздно. Мисс Кэмпбелл исчезла. И с того дня о ней ни слуху ни духу. Преподобный, можно сказать, небо и землю перевернул и всех на голову поставил. Только все без толку.

Макивер откинулся в кресле, надув щеки.

Миссис Макивер сочувственно закивала головой.

– Мира Далримпл посоветовала преподобному обратиться за помощью лично к губернатору. Другое дело, что добиться встречи с ним по личному делу не так просто, но тут как раз подвернулся удобный случай. В ближайший четверг у него состоится большой прием, где будут все видные жители острова. Мира говорила, что преподобный тоже туда собирается, чтобы переговорить с губернатором, хотя это мирское и суетное мероприятие ему претит.

– Прием? – Джейми положил ложку и с интересом уставился на миссис Макивер. – А пускать будут по приглашениям?

– О нет. – Она покачала головой. – Каждый может явиться, во всяком случае, мне так говорили.

– А если так, – Джейми с улыбкой посмотрел на меня, – то почему бы нам с тобой, англичаночка, не нанести визит в резиденцию губернатора? Ты не против?

Я воззрилась на него в удивлении: мне казалось, что меньше всего ему хотелось появляться на публике. Сюрпризом для меня стало и то, что он, ради чего бы то ни было, вознамерился отложить посещение Роуз-холла.

– Это прекрасная возможность порасспросить насчет Айена, – объяснил Джейми. – В конце-то концов, он может находиться не в Роуз-холле, а где-то еще. Остров большой.

– Ладно, все в порядке. Если не считать того, что мне нечего надеть… – медленно произнесла я, пытаясь сообразить, в чем тут на самом деле загвоздка.

– О, это не проблема, – заверила меня Рози Макивер. – Я знаю одну из лучших модисток на острове; работает очень хорошо и быстро.

Джейми задумчиво кивнул и с улыбкой покосился на меня над огоньком свечи.

– Фиолетовый шелк, я думаю, – сказал он, аккуратно освобождая свою рыбу от костей. – И насчет прочего, англичаночка, не беспокойся. У меня есть кое-что на уме. Вот увидишь.

Глава 58

Маска красной смерти

Кто этот грешник молодой, чьи руки в кандалах,

Чьи стоны слышатся порой и вид внушает страх?

Ужель злодей ужасный он, вот нынче в чем вопрос,

Или в темницу заточен он лишь за цвет волос?

Джейми отложил парик, который держал в руке, и вопросительно поднял бровь, глядя на мое отражение в зеркале. Я ответила улыбкой и продолжила:

И то сказать, ведь этот цвет – позор людского рода.

Повесить, был бы мой совет, перед лицом народа.

Нет, лучше шкуру ободрать, я настою на этом,

Чтоб он не мог людей смущать волос подобным цветом.

– Англичаночка, ты вроде бы говорила мне, будто училась на лекаря. Или все-таки на поэта?

– Это не мои стихи, – сказала я, подойдя, чтобы поправить его чулок. – Автор – некто Хаусман.

– Одной цитаты из него было бы вполне достаточно, – буркнул Джейми. – Во всяком случае, чтобы составить о нем представление.

Он взял парик, аккуратно надел на голову и поводил, прилаживая, туда-сюда, отчего вокруг его головы распространилось маленькое облачко ароматической пудры.

– А этот мистер Хаусман, он твой знакомый?

– Можно и так сказать, – ответила я. – Кто-то оставил томик произведений Хаусмана в ординаторской – ну, то есть в комнате отдыха для лекарей – в том лазарете, где я работала. Чтобы читать в перерывах между вызовами романы, времени не было, а вот стихи подходили в самый раз. Хаусман запомнился мне, потому что некоторые стихи задели меня за живое.

Джейми осторожно покосился на меня, словно ожидая нового поэтического извержения, но я ограничилась улыбкой, и он вернулся к своим трудам. Мне оставалось лишь зачарованно наблюдать за его преображением.

Туфли с красными каблуками. Шелковые чулки с черными стрелками. Короткие штаны из серого атласа с серебряными пряжками на коленях. Белоснежная сорочка с брюссельскими кружевами на манжетах и жабо. Камзол, портновский шедевр из плотного серо-голубого атласа с серебряными пуговицами, висел, дожидаясь своей очереди.

Закончив пудрить лицо, Джейми облизал палец, подцепил фальшивую родинку, обмакнул в клей и аккуратно приладил в уголке рта.

– Ну, – проговорил он, покачиваясь на табурете, – разве теперь я похож на рыжего шотландского контрабандиста?

Я внимательно осмотрела его от пышного парика до сафьяновых туфель на каблуках и высказала свое мнение:

– Ты похож на горгулью.

На его физиономии расплылась широкая улыбка. Из-за белой пудры губы казались неестественно красными, а рот еще более широким и выразительным, чем обычно.

– Non, – возразил Фергюс, появившийся как раз вовремя, чтобы это услышать. – Он выглядит настоящим французом.

– Это одно и то же, – хмыкнул Джейми, утер нос платком и извинился: – Не хотел тебя обидеть, Фергюс.

Он встал, натянул камзол, повел плечами и одернул полы. Вместе с каблуками его рост составлял шесть футов семь дюймов, и голова чуть не задевала за оштукатуренный потолок.

– Не знаю, не знаю, – с сомнением сказала я. – Отроду не видела французов такого роста.

Джейми пожал плечами, отчего камзол зашелестел на манер осенней листвы.

– Ну что ж, роста моего уж точно не скрыть. Но если замаскировать волосы, все будет в порядке. Кроме того, – добавил он, одобрительно поглядывая в мою сторону, – гости на меня смотреть не будут. Слушай, встань и дай мне тобой полюбоваться, а?

Я встала и медленно закружилась, демонстрируя переливы фиолетового шелка. Корсаж под глубоким декольте был украшен вторившими ему в форме буквы «V» рядами кружев. Такие же кружева сбегали по рукавам длиной по локоть, оставляя мои предплечья открытыми.

– Тут бы очень подошли жемчуга твоей матушки, – заметила я.

Не то чтобы их отсутствие вызывало у меня сожаление – я оставила их Брианне в шкатулке с фотографиями и фамильными документами, – но из-за низкого выреза и забранных наверх волос открытая шея и часть груди слишком выделялись, белея на фоне фиолетового шелка.

– Я подумал об этом.

С видом фокусника Джейми извлек из внутреннего кармана маленькую коробочку и, выписав ногой изящный крендель на версальский манер, вручил ее мне.

Внутри находилась маленькая сверкающая рыбка, вырезанная из плотного черного материала; края чешуек окаймляла позолота.

– Это брошка, – пояснил он. – Ты можешь, например, накинуть на шею белый шарф и скрепить его брошкой.

– Замечательно! – восхитилась я. – А что это за материал? Черное дерево?

– Черный коралл. Я разжился этим вчера, когда мы с Фергюсом побывали в Монтего.

Джейми и Фергюс обогнули остров на «Артемиде», доставив наконец груз – гуано летучих мышей – заказчику.

Я нашла белую атласную ленту, и Джейми услужливо обернул ее вокруг моей шеи, изогнувшись, чтобы через плечо увидеть мое отражение в зеркале.

– Нет, на меня там никто и смотреть не станет, – заявил он. – Половина гостей как пить дать будет таращиться на тебя, англичаночка, а вторая – на нашего мистера Уиллоби.

– Уиллоби? А разумно ли это? В том смысле, что… – Я покосилась на маленького китайца, который смирно сидел, скрестив ноги, в переливчатом одеянии из голубого шелка, и понизила голос: – В том смысле, что там, наверное, будут подавать вино?

Джейми кивнул.

– А также виски, и джин, и портвейн, и пунш с шампанским. И маленький бочонок лучшего французского бренди – дар от месье Этьена Марселя де Провака Александра.

Он прижал рук к груди и снова поклонился с потешной важностью, вызвав у меня смех.

– Не стоит беспокоиться, – сказал Джейми, выпрямившись. – Он будет вести себя как положено, а не то я заберу назад его коралловый шарик. Я это сделаю, слышал, ты, маленький язычник? – добавил он и подмигнул мистеру Уиллоби.

Китайский грамотей кивнул с примечательным достоинством. Черную с вышивкой шелковую шапочку на его голове украшала резная коралловая подвеска – знак его профессии, возвращенный ему в результате неожиданной встречи с торговцем кораллами в порту Монтего и благодаря доброте Джейми.

– Ты действительно уверен в том, что нам следует туда идти?

Моя нервозность отчасти была вызвана слишком тугим корсажем, однако куда в большей степени тем, что мне постоянно воображалось, как парик сваливается с головы Джейми и все присутствующие на губернаторском приеме изумленно таращатся на его рыжую шевелюру, прежде чем вызвать патруль королевского военного флота.

– Ну конечно. – Он ободряюще улыбнулся и добавил: – Да не волнуйся ты, англичаночка: если даже там и объявится кто-нибудь с «Дельфина», вряд ли меня узнают в таком-то виде.

– Надеюсь, нет. Но все равно интересно, будет ли там сегодня вечером кто-нибудь с этого корабля?

– Сомневаюсь. – Он яростно почесал парик повыше левого уха. – Где ты взял эту штуковину, Фергюс? По-моему, тут полно вшей.

– О нет, милорд, – успокоил его француз. – Мастер, у которого я взял напрокат этот парик, клялся и божился, что он основательно обработан иссопом и крапивой, чтобы исключить возможность заражения.

Сам Фергюс вместо парика густо напудрил собственные волосы и в своем новом костюме из синего бархата выглядел весьма привлекательно, хотя, может быть, и не столь впечатляюще, как Джейми.

Послышался неуверенный стук в дверь, и на пороге появилась Марсали. Она тоже обновила свой гардероб и красовалась в бледно-розовом платье, отделанном ярко-розовыми лентами.

Она сияла гораздо сильнее, чем можно было приписать на счет платья, и когда мы шли по узкому коридору к экипажу, придерживая юбки, чтобы не обтирать ими стены, я, улучив момент, склонилась к ней и тихо спросила:

– Ты используешь пижмовое масло?

– Мм? – Вид у нее был отсутствующий, взгляд устремлен на Фергюса, с поклоном открывшего ей дверцу кареты. – Что вы сказали?

– Неважно, – махнула я рукой.

Из всего, что могло нас тревожить в данный момент, это было далеко не самым главным.

Особняк губернатора сиял огнями. Фонари были расставлены на шестах вдоль длинной стены веранды и свисали с ветвей деревьев по обе стороны дорожки изысканно украшенного сада. Нарядно одетые люди выходили из подъезжавших экипажей и направлялись к высоким дверям, ведущим в дом.

Мы отпустили свой, то есть, конечно, Джаредов экипаж, но немного постояли у дороги, ожидая, когда прибудет побольше гостей. Джейми немного нервничал. Разумеется, лицо его оставалось абсолютно спокойным, но пальцы то и дело теребили серый атлас.

В фойе выстроилась короткая шеренга из представителей власти острова, приглашенных помочь новому губернатору приветствовать гостей. Я прошла впереди Джейми, улыбнувшись и кивнув мэру Кингстона и его супруге, и слегка оробела при виде адмирала в его пышном, расшитом золотом мундире со сверкающими эполетами. Когда флотоводец пожал руки огромному французу и подошедшему вместе с ним миниатюрному китайцу, на его лице отразилось разве что легкое любопытство.

Своего знакомого по плаванию на «Дельфине» лорда Джона Грея, несмотря на парик, скрывавший его светлые волосы, я узнала сразу по тонкому, четко очерченному лицу и стройной фигуре. Он стоял чуть в стороне от остальных официальных лиц в одиночестве. Ходили слухи, что супруга отказалась оставить Англию и последовать за мужем к месту нового назначения.

Он повернулся ко мне с выражением формальной любезности на лице, но, присмотревшись, моргнул и тепло улыбнулся.

– Миссис Малькольм! – воскликнул Джон Грей, взяв меня за руки. – Очень рад вас видеть!

– Взаимно, – отозвалась я, улыбаясь в ответ. – Правда, мне, наверное, следует попросить прощения: когда мы встретились впервые, я не знала, что вы губернатор, и боюсь, мое поведение не вполне соответствовало этикету.

Он рассмеялся. Помещение было ярко освещено многочисленными, вставленными в стенные держатели свечами. Мне впервые удалось разглядеть Джона Грея как следует, и я подивилась тому, насколько он привлекателен внешне.

– Полагаю, у вас есть тому полное оправдание, – сказал губернатор. – Могу я заметить, что сегодня вечером вы особенно очаровательны? Может быть, воздух острова лучше гармонирует с вашей красотой, чем душная атмосфера на корабле? Я надеялся встретиться с вами снова до того, как сойду с «Дельфина», но когда спросил о вас, мистер Леонард сказал, что вы неважно себя чувствуете. Надеюсь, вы полностью поправились?

– О да, вполне, – ответила я, скрывая удивление.

«Неважно себя чувствую»? Надо же, что придумал Том Леонард, объясняя мое отсутствие. Интересно, внес ли он сведение о моей «болезни» в судовой журнал?

– Могу ли я представить вам своего мужа?

Я повернулась и помахала Джейми, только что оживленно беседовавшему с адмиралом, но теперь направившемуся к нам в сопровождении мистера Уиллоби.

А когда обернулась к губернатору, обнаружила, что он позеленел, как крыжовник. Взгляд его перебегал с меня на Джейми и обратно, словно перед ним вдруг возникла парочка призраков.

Джейми остановился рядом со мной и учтиво склонил голову перед губернатором.

– Очень рад видеть вас, Джон, – тихо произнес он.

Губернатор открыл было рот, да так и закрыл, не издав ни звука.

– Думаю, мы найдем возможность поговорить, – приглушенно пробормотал Джейми. – Но пока, для всех, меня зовут Этьен Александр.

Он взял меня за руку и снова поклонился, теперь официально.

– Могу ли я иметь удовольствие представить вам мою жену Клэр? – произнес он громко, переходя на французский.

– Клэр? – Губернатор уставился на меня расширившимися глазами. – Клэр?

– Ну да, – подтвердила я, надеясь, что он не упадет в обморок.

Вид его, во всяком случае, внушал подобные опасения, хотя я решительно не могла понять, с чего бы это данное мне при крещении имя оказало на высокопоставленное лицо столь ошеломляющее воздействие.

Гости, прибывшие следом, нетерпеливо ждали, пока мы освободим им место, так что я поклонилась, обмахиваясь веером, и мы проследовали в главный салон губернаторской резиденции. Оглянувшись мельком через плечо, я заметила, что губернатор, машинально пожимая руки новыми гостям, смотрит нам вслед. И лицо у него белое как мел.

Салон представлял собой просторное помещение с низким потолком, заполненное шумной и пестрой, словно клетка с попугаями, толпой. Это несколько меня успокоило: в подобной компании даже Джейми с его ростом и шевелюрой, пожалуй, не будет так уж бросаться в глаза.

В одном конце зала играл маленький оркестр, две открытые двери выходили на террасу. Там было много прогуливавшихся людей, видимо решивших глотнуть свежего воздуха или уставших от неумолкающего гама внутри. По другую сторону зала еще две двери открывались в короткий коридор, ведущий к уборным.

Мы никого здесь не знали, и ввести нас в общество было некому, но благодаря предусмотрительности Джейми удалось прекрасно обойтись без этого. Как только мы появились, вокруг начали собираться любопытствующие, привлеченные необычным обликом мистера Уиллоби.

– Мой добрый знакомый, мистер И Тьен Чо, – представил его Джейми плотной молодой женщине в туго обтягивающем платье из желтого атласа. – Подданный Поднебесной империи, мадам.

– О-о! – Веер в руке молодой леди пришел в движение, указывая на произведенное впечатление. – Неужели из самого Китая? Надо же! Подумать только, какое невообразимое расстояние вам пришлось преодолеть. Позвольте приветствовать вас на нашем маленьком острове, мистер… мистер Чо?

Она протянула руку, явно рассчитывая на поцелуй.

Мистер Уиллоби низко поклонился, держа руки в рукавах, и любезно проговорил что-то по-китайски. Молодая женщина растерялась. В глазах Джейми на миг промелькнуло удивление, тут же, впрочем, исчезнувшее под маской светской учтивости. Я увидела, что сверкающие глаза мистера Уиллоби сосредоточены на носках туфелек леди, видневшихся из-под платья. Интересно, что же он все-таки ей сказал?

Джейми, не упустив возможности, завладел рукой молодой леди, галантно склонился над ней и по-английски, но с сильнейшим французским акцентом сказал:

– Этьен Александр, мадам, ваш покорный слуга. Могу ли я представить вам мою жену Клэр?

– О, весьма рада знакомству!

Молодая особа, раскрасневшаяся от воодушевления, пожала мне руку.

– Меня зовут Марселина Уильямс. Возможно, вы знаете моего брата Иуду? Он владелец «Двенадцати деревьев», большой кофейной плантации. Я приезжаю к нему в сезон хорошей погоды и чудесно, просто чудесно провожу время.

– Боюсь, дорогая мисс Уильямс, – извиняющимся тоном произнесла я, – мы с мужем пока никого здесь не знаем. Не успели: только что прибыли с Мартиники, где мой муж держит торговлю сахаром.

– О! – воскликнула мисс Уильямс, округлив глаза. – Надеюсь, вы позволите мне познакомить вас с моими близкими друзьями Стефенсами? Кажется, они однажды бывали на Мартинике. Джорджина Стефенс просто очаровательна. Уверяю вас, она вам сразу понравится.

Стефенсами дело не ограничилось. В течение часа я оказалась представленной не меньше чем дюжине людей. Меня передавали с рук на руки и водили от одной группы гостей к другой, продолжая процесс знакомства с местным обществом, запущенный мисс Уильямс.

По другую сторону помещения мне был виден Джейми, являвший собой образец аристократического достоинства. Его голова и плечи возвышались над группой собеседников, радовавшихся возможности свести полезное знакомство с процветающим предпринимателем, сулившее расширение торговли сахаром за счет поставок во Францию.

Поймав мой мимолетный взгляд, он ответил лучезарной улыбкой и истинно французским поклоном. Я продолжала недоумевать по поводу того, что, собственно говоря, ему было нужно на самом деле. Ладно, сам все объяснит, когда будет готов.

Фергюс с Марсали, как обычно не нуждавшиеся ни в какой компании, кроме общества друг друга, кружились в конце зала в танце. На ее обращенном к Фергюсу разрумянившемся личике играла улыбка. По случаю приема Фергюс отцепил свой надежный крюк, заменив его пришпиленной к рукаву черной кожаной перчаткой, набитой отрубями. Она-то и покоилась на спине у Марсали, немного неуклюжая, но не производившая впечатления неестественной настолько, чтобы это могло привлечь внимание.

Я протанцевала мимо них, степенно кружась в паре с приземистым, толстеньким плантатором-англичанином по фамилии Карстерс, который считал своим долгом беспрерывно отпускать шуточки, хотя его находившееся на уровне моей груди лицо раскраснелось и покрылось потом.

Что же до мистера Уиллоби, то он наслаждался небывалым триумфом – собрал вокруг себя целый цветник дам, наперебой угощавших его самыми изысканными лакомствами. Неудивительно, что глаза китайца сияли, а круглые щеки рдели от удовольствия.

По окончании танца мистер Карстерс подвел меня к группе беседовавших дам и галантно удалился, чтобы принести мне бокал кларета, я же без промедления вернулась к своему главному в этот вечер занятию: принялась расспрашивать леди, кто из них хорошо знает людей, с которыми мне рекомендовали свести знакомство, то есть кого-либо из Абернэти.

– Абернэти?

Миссис Хэлл, моложавая матрона, рассеянно обмахнулась веером.

– Нет, не могу сказать, чтобы я кого-то из них знала. Они вообще бывают в обществе, а?

– О, Джоан, вовсе нет!

Ее подруга, миссис Йокам, изобразила потрясение – ту приятную разновидность потрясения, которая предполагает возможность запустить слушок и оказаться в центре внимания.

– Надо же, Абернэти! Ты помнишь того джентльмена, который купил плантацию Роуз-холл, выше по реке Йалла?

– О да! – Голубые глаза миссис Хэлл расширились. – Это тот самый, который умер почти сразу после покупки плантации?

– Да-да, тот самый, – подтвердила, услышав о чем речь, другая леди. – Говорили, будто бы его сгубила малярия, но мне доводилось беседовать с доктором, который посещал усадьбу. Этот врач пользовал ногу моей матушки, вы ведь знаете, бедняжка мучается от водянки. Так вот, он поведал мне, разумеется под большим секретом…

Языки мололи без умолку. Особенно усердствовала по части слухов Рози Макивер, казалось, она знала все обо всех и стремилась поделиться своими знаниями со всем светом.

Поймав нить разговора, я встряла с вопросом, пытаясь придать беседе нужное для меня направление.

– А что, на плантации миссис Абернэти работают только рабы или есть и осужденные, прибывшие по рабочему контракту?

Мнения на сей счет разошлись: кто-то говорил, что да, есть у нее несколько белых слуг, другие уверяли, что не больше одного-двух. При этом, как оказалось, ни одна из дам сама в Роуз-холле не была, но вот люди говорят…

Несколько минут спустя сплетники набросились на новую тему: скандальное поведение нового викария, мистера Джонса, с вдовой миссис Миной Алкотт. Сходились в основном на том, что от женщины с такой репутацией можно ждать чего угодно, а молодой человек просто поддался чарам опытной соблазнительницы, которая, кстати, гораздо старше его. С другой стороны, молодость – недостаточное оправдание для духовного лица, коему в силу его положения надлежит руководствоваться в жизни более высокими и строгими принципами, нежели простым грешным мирянам. У меня от этой болтовни звенело в ушах, так что в конце концов я извинилась и улизнула в дамскую уборную.

По пути к выходу я приметила Джейми возле стола с закусками. Он оживленно беседовал с рослой рыжеволосой девушкой в украшенном вышивкой хлопковом платье. Она смотрела на него снизу вверх и улыбалась, польщенная его вниманием.

Это зрелище вызвало у меня улыбку: могла ли она себе представить, что на самом деле он просто пытался увидеть в ней свою дочь, с которой никогда не встречался?

Я стояла в уборной перед зеркалом, укладывая на место прядки, выбившиеся во время танца, и наслаждаясь возможностью побыть одной и спокойно перевести дух. Великолепная дамская уборная была разделена на три отдельные приватные кабины, гардеробную, предназначенную для хранения шляп, шалей и верхней одежды гостей, и главное помещение, где я и находилась. В нем имелось не только большое трюмо и снабженный всем необходимым туалетный столик, но и покрытая красным бархатом кушетка, на которую я посмотрела с тоской. Туфельки отчаянно жали, но о том, чтобы скинуть их и прилечь, мечтать не приходилось. Меня призывал долг.

До сих пор мне не удалось узнать о плантации Абернэти больше, чем мы знали раньше, хотя я составила список плантаций в окрестностях Кингстона, где использовался труд осужденных. Было интересно, намерен ли Джейми просить содействия в поисках Айена у своего друга губернатора: это, по крайней мере, оправдало бы риск появления сегодня на столь многолюдном сборище.

Правда, реакция лорда Джона на раскрытие моего инкогнито оказалась неожиданной и сбивающей с толку. Впечатление было такое, будто ему явился призрак. Между тем ничего пугающего или отталкивающего в моем облике, судя по отражению в зеркале, не наблюдалось. Скорее наоборот. Волосы прибраны и удерживаются заколками, усыпанными мелкими жемчугами и бриллиантами, да и цвет лица благодаря притираниям и пудре миссис Макивер вполне приличный.

Глядя в зеркало, я пожала плечами, кокетливо взмахнула ресницами, чуть взбила волосы и вернулась в салон.

Путь мой лежал к длинным столам, уставленным огромным количеством пирожных, печенья, фруктов, конфет, рулетов и прочих лакомств, названия которых были мне неизвестны. Выглядели они вполне съедобными. Набрав тарелку фруктов, я отвернулась от стола и столкнулась с одетым в темное платье мужчиной. Я, естественно, залепетала извинения, подняла глаза и увидела строгое лицо преподобного Арчибальда Кэмпбелла.

– Миссис Малькольм! – удивленно воскликнул он.

– Э… преподобный Кэмпбелл, – отозвалась я без особого воодушевления. – Какой сюрприз!

Я осторожно прикоснулась к пятнышку от манго на его животе, но он нарочито отступил на шаг, и я прекратила свои поползновения.

– Надеюсь, вы пребываете в добром здравии, миссис Малькольм? – спросил пастор, неодобрительно поглядывая на мое декольте.

– Да, слава богу, – торопливо пробормотала я.

Господи, хоть бы он перестал называть меня миссис Малькольм до того, как это услышит кто-нибудь, кому меня представили как мадам Александр!

– Мне рассказали о вашей сестре. Какая жалость! – воскликнула я в надежде отвлечь его. – Неужели вы до сих пор не имеете о ней никаких известий?

Пастор чопорно кивнул, принимая мое сочувствие.

– Нет. Я, разумеется, пытался организовать поиски, но мои возможности весьма ограниченны. Собственно говоря, сюда я сегодня прибыл благодаря доброжелательному сочувствию одного из моих прихожан: это возможность встретиться с губернатором, изложить ему свое дело и умолять оказать помощь в поисках моей сестры. Уверяю вас, миссис Малькольм, ничто менее важное на заставило бы меня появиться на сборище, подобном этому.

Взглядом, исполненным глубочайшего неодобрения, он окинул заливавшуюся поблизости беззаботным смехом компанию. Трое молодых людей старались перещеголять друг друга в произнесении остроумных тостов в честь нескольких юных леди, принимавших эти знаки внимания с явным удовольствием, хихикая и кокетливо обмахиваясь веерами.

– Весьма сочувствую вашему несчастью, преподобный, – сказала я, стараясь увести разговор в сторону. – Мисс Коуден поведала мне о трагедии вашей сестры. Если бы я могла чем-нибудь помочь…

– Помочь тут не может никто! – прервал меня священник, смерив суровым взглядом. – В случившемся виноваты паписты Стюарты с их неправедным стремлением взойти на трон и буйные горцы, последовавшие за ними. Никто, никто не может помочь, кроме Бога. Но Он, Всеведущий, уничтожил дом Стюартов, уничтожит и того беспутника Фрэзера. В тот день, когда это случится, моя сестра обретет исцеление.

– Фрэзера?

Беседа неожиданно приобрела тревожное направление. Я быстро обежала взглядом салон, но, к счастью, Джейми не было видно.

– Так звали человека, который совратил Маргарет, заставив ее забыть о долге перед семьей и Всевышним. Может быть, его рука и не повергла ее, но по его вине она покинула безопасный, благополучный дом и подвергла себя всем превратностям грешного мира, а стало быть, он есть ее погубитель. Но уж будьте уверены, Бог воздаст Джейми Фрэзеру по справедливости, – заявил священник, которому одна эта мысль явно доставляла мрачное удовлетворение.

– Да, не сомневаюсь, так оно и будет, – пробормотала я. – Господь каждому воздает по делам его. Но прошу прощения, кажется, я увидела подругу.

К сожалению, моей попытке избавиться от его общества помешала процессия слуг, несших блюда с мясом.

– Терпение Господне не безгранично, – продолжил преподобный, явно уверенный, что предпочтения Всемогущего полностью совпадают с его собственными.

Его маленькие серые глазенки с очевидным неодобрением задержались на веселящейся группе, в которой несколько разодетых дам весело порхали вокруг мистера Уиллоби, словно яркие мошки вокруг светящегося китайского фонарика.

Он и вправду светился, во всех смыслах этого слова. Тоненькое хихиканье мистера Уиллоби поднималось над смехом дам. Он потешно шатался, так что едва не выбил поднос из рук проходившей служанки, и, естественно, привлекал к себе внимание. Правда, не только доброжелательное. Сурового пастора все происходящее раздражало.

– Женщину украшает умеренность, – монотонно талдычил преподобный. – Ей надлежит избегать щегольских нарядов и вычурных причесок.

Похоже, он пребывал в убеждении, что всех любительниц наряжаться и весело проводить время скоро постигнет участь Содома и Гоморры.

– Женщина, не имеющая мужа, должна посвятить себя служению Господу, а не предаваться разнузданным забавам в общественных местах. Вы только взгляните на миссис Алкотт! И это вдова, которая должна являть собой образец благочестия!

Я проследила за хмурым взглядом и увидела круглолицую жизнерадостную женщину чуть за тридцать, со светло-каштановыми волосами, уложенными вокруг головы. Ее веселил мистер Уиллоби. Эта особа вызвала у меня интерес: вот она какая, скандально известная веселая вдова из Кингстона!

Тем временем маленький китаец принялся ползать на четвереньках, делая вид, будто ищет серьгу, в то время как миссис Алкотт вскрикивала в притворном испуге, когда он норовил пошарить и у нее под юбкой. Я подумала, что, может быть, стоило бы найти Фергюса и попросить убрать мистера Уиллоби подальше от его нового увлечения, пока дело не зашло слишком далеко.

Желая показать, что находит это зрелище невыносимым, преподобный внезапно поставил свой бокал с лимонадом, повернулся и, бесцеремонно расталкивая гостей локтями, двинулся сквозь толпу к выходу на террасу.

У меня вырвался вздох облегчения: беседовать с преподобным Кэмпбеллом было все равно что обмениваться фривольностями с палачом. Хотя нет, по правде сказать, компания единственного палача, которого мне довелось знать, была бы все-таки предпочтительнее.

Неожиданно я увидела высокую фигуру Джейми, направлявшегося к двери в задней части помещения, что вела, по моим предположениям, к личным покоям губернатора. Побуждаемая любопытством, я решила присоединиться к нему. Однако народу в салоне уже набралось столько, что пробраться к двери удалось не сразу, а когда удалось, Джейми уже пропал из виду. Но меня это не остановило. Я тоже прошла в дверь и оказалась в длинном коридоре, тускло освещенном установленными в нишах свечами. Кроме того, сквозь расположенные через равные интервалы высокие створчатые окна туда попадал свет факелов с террасы, поблескивавший на металле развешанных по стенам разнообразнейших образцов холодного и огнестрельного оружия: кинжалов, шпаг, щитов, пистолетов и прочего.

«Интересно, – подумала я рассеянно, – это личная коллекция лорда Джона или он унаследовал ее от своего предшественника вместе с резиденцией?»

После шумного салона здесь царила тишина, и даже мои шаги заглушались покрывавшим паркет длинным турецким ковром.

Откуда-то спереди доносились голоса, определенно мужские, но слов было не разобрать. Я свернула за угол в короткий боковой коридор и увидела впереди дверь, из-за которой просачивался свет. Должно быть, дверь, ведущая в личные покои губернатора. И оттуда донесся голос Джейми.

– О господи, Джон! – воскликнул он.

Я застыла на месте, остановленная не словами, а тем тоном, которым они были произнесены. В обычно сдержанном голосе Джейми прозвучало нескрываемое сильное чувство.

Стараясь двигаться неслышно, я подобралась поближе и сквозь полуоткрытую дверь увидела, как склонилась голова Джейми, когда он сжал лорда Джона Грея в пылких объятиях.

Меня как громом поразило: я онемела и застыла на месте.

На моих глазах они разъединились: Джейми стоял ко мне спиной, но лорд Джон вполоборота и мог бы легко меня заметить. Только он не смотрел в сторону коридора – взгляд его был прикован к Джейми и полон такого неприкрытого вожделения, что у меня кровь прилила к щекам.

Веер выпал из моей руки, и губернатор, встрепенувшись, обернулся на звук, но я уже спешила по холлу назад к салону, и стук сердца отдавался в моих ушах.

Ворвавшись в салон, я с неистово бьющимся сердцем остановилась позади разлапистой пальмы в кадке. Помимо восковых свечей в железных подсвечниках помещение освещали еще и вставленные в стенные держатели сосновые факелы, но даже при этом углы комнаты тонули в тенях, благодаря чему моя дрожащая фигура оставалась незамеченной.

Руки были холодны, как ледышки, меня слегка мутило. Что вообще происходит?

Явное потрясение, испытанное губернатором, когда он узнал, что я жена Джейми, теперь получило хотя бы частичное объяснение: горечь и неутоленная тоска в его взгляде рассказали многое, по крайней мере о нем. Но с Джейми такой ясности не было.

Как-то между делом Джейми сказал мне про Грея: «Он был начальником тюрьмы в Ардсмуре». А в другой раз, уже не так небрежно: «А ты знаешь, чем занимаются мужчины в тюрьме?»

Знать я, конечно, знала, но могла поклясться головой Брианны, что Джейми не мог, не был способен ни на что подобное, ни при каких обстоятельствах. По крайней мере, могла поклясться до сегодняшнего вечера.

Я закрыла глаза и, тяжело дыша, постаралась не думать о том, что увидела.

Разумеется, у меня ничего не получилось. И чем больше я размышляла об этом, тем более это казалось невероятным. Воспоминания о Джеке Рэндолле, возможно, побледнели, так же как оставленные им шрамы, но мне не верилось, что они стерлись настолько, чтобы Джейми мог терпимо отнестись к проявлениям внимания со стороны другого мужчины, не говоря уж о том, чтобы принимать их.

Предположим, его знакомство с Греем было настолько близким, что допускало то, чему я стала свидетельницей, и все сводилось к одной лишь дружбе. Но почему он никогда не рассказывал мне прежде об этой столь близкой дружбе? Почему, как только услышал, что Грей на Ямайке, не смущаясь расстоянием, поспешил с ним увидеться? Желудок мой снова свернулся узлом, и мне стало так плохо, что потребовалось срочно сесть.

Сесть, однако, было некуда. Дрожащая, незаметная в тени, я привалилась к стене, и тут дверь губернаторских покоев отворилась и вышел, видимо с намерением вернуться к гостям, губернатор. Лицо его раскраснелось, глаза сияли. Будь у меня оружие посерьезнее, чем заколка для волос, в этот миг я легко бы могла его убить.

Спустя несколько мгновений дверь открылась снова и оттуда, отставая всего-то футов на шесть, появился Джейми. Маска холодной отстраненности не покинула его лица, но я знала его достаточно хорошо, чтобы увидеть под ней следы сильных эмоций. Правда, что это за чувства, сказать не могла. Возбуждение? Мрачное предчувствие? Страх, смешанный с радостью?

Он не вступал в разговоры, не прикасался к закускам и напиткам, а озабоченно расхаживал по помещению, определенно кого-то ища. Конечно же, меня.

Я тяжело сглотнула, чувствуя себя неспособной встретиться ним на глазах у всей толпы, и оставалась на месте до тех пор, пока он не вышел на террасу. Тогда я покинула свое укрытие и быстро пересекла зал, намереваясь найти убежище в уборной. Там, по крайней мере, можно будет сесть и перевести дух.

Толкнув тяжелую дверь, я вошла внутрь и мгновенно расслабилась, вдыхая окружившие меня теплые, успокаивающие ароматы духов и пудры. Но вместе с ними мои ноздри втянули и другой запах, слишком хорошо мне знакомый, поскольку принадлежал к числу запахов, неразрывно связанных с моей профессией. Только вот я никак не ожидала учуять его здесь.

В уборной было тихо: громкие голоса из салона сюда едва доносились, словно отголоски дальнего грома. Однако это место больше не являлось убежищем.

Мина Алкотт лежала, распростертая на красной бархатной кушетке. Голова ее свешивалась с краю, юбка была за драна до шеи. В широко раскрытых глазах застыло удивление. Кровь из перерезанного горла смочила красный бархат, так что он потемнел, и капала на пол, растекаясь лужей под откинутой головой. Растрепавшиеся светло-каштановые волосы свисали до пола, кончики локонов выпачкались в крови.

Я стояла как вкопанная, слишком ошеломленная даже для того, чтобы позвать на помощь. Потом до меня донеслись снаружи веселые голоса, и дверь распахнулась. Наступила внезапная тишина – вошедшая женщина увидела то же, что и я.

Свет из коридора упал сквозь дверной проем, и за миг до того, как раздался оглушительный визг, я увидела на полу ведущую к двери на веранду цепочку следов. Следов маленьких мягких туфель с войлочными подошвами, перепачканных в крови.

Глава 59

Раскрытые тайны

Джейми куда-то увели, а я, дрожащая и бессвязно бормочущая, осталась (вот уж действительно ирония) в личном кабинете губернатора вместе с Марсали, которая, невзирая на мои возражения, обтерла мне лицо влажным полотенцем.

– Они не могут думать, будто папа совершил нечто подобное! – повторила она в пятый раз.

– Они и не думают. – Я наконец совладала с собой в достаточной степени, чтобы говорить с ней. – Но они подозревают мистера Уиллоби, а его доставил сюда Джейми.

Она уставилась на меня расширенными от ужаса глазами.

– Мистер Уиллоби? Но он не мог!

– Это как сказать.

Чувствовала я себя так, словно меня как следует отколошматили дубинкой: трудно сказать, какое место не болело. Я опустилась в бархатное кресло на двоих, рассеянно вертя в руках бокал с бренди.

Мне трудно было не то что разобраться в противоречивых событиях и эмоциях этого вечера, но даже понять, что я чувствую. Мысли метались между устрашающей сценой в уборной и живой картиной, представшей моему взору получасом ранее.

Я смотрела на большой письменный стол губернатора и видела их обоих, Джейми и лорда Джона, как будто они были нарисованы на стене напротив.

– Просто не могу в это поверить! – громко произнесла я, и это высказывание принесло некоторое облегчение.

– Я тоже, – поддержала меня Марсали.

Она расхаживала по комнате, и звук ее шагов менялся от звонкого, когда каблучки стучали по паркету, до приглушенного, когда она ступала по цветастому ковру.

– Не мог он, никак не мог! Я знаю, он, конечно, язычник, но мы же жили с ним рядом! Мы знаем этого человека!

Знаем ли? Знаю ли я Джейми? Еще недавно я была уверена, что да, но теперь…

Я помнила, что он сказал мне в борделе в первую нашу ночь после разлуки: «Англичаночка, ты примешь меня? Готова ты рискнуть и принять человека, которым я являюсь, ради человека, которого ты знаешь по общему прошлому?» Тогда – и до недавнего времени – я была уверена, что разница между этими двумя людьми не столь уж велика. Но не было ли это ошибкой?

– Нет! – пробормотала я, яростно стискивая бокал. – Никакой ошибки!

Если Джейми мог состоять в любовной связи с лордом Джоном и скрыть это от меня, то он совсем не тот человек, каким я его представляла. Всему этому должно было найтись объяснение.

«Но он не рассказывал тебе и о Лаогере», – вкрадчиво шепнул внутренний голос.

– Это другое дело! – возразила я ему почему-то вслух.

– Что «другое дело»? – удивленно спросила Марсали.

– Ничего. Не обращай внимания. – Я провела рукой по лицу, словно пытаясь стереть растерянность и усталость. – Как долго они там возятся!

Ореховые часы отбили два часа дня, прежде чем дверь отворилась и на пороге появился Фергюс в сопровождении мрачного вида ополченца.

Выглядел Фергюс неважно: большая часть пудры с его волос осыпалась на плечи, как перхоть, а то, что осталось, придавало волосам оттенок седины, словно он за одну ночь постарел лет на двадцать.

Впрочем, ничего удивительного. Примерно так же чувствовала себя и я.

– Мы можем отправляться, chèrie, – тихо сказал он Марсали и повернулся ко мне. – Вы поедете с нами, миледи, или подождете милорда?

– Лучше подожду, – ответила я, не собираясь ложиться, пока не вернется Джейми, сколько бы это ни продлилось.

– Тогда я распоряжусь, чтобы экипаж вернулся за вами, – пообещал он и, положив руку на спину Марсали, направил ее к выходу.

Когда они проходили мимо, ополченец пробормотал что-то себе под нос. Я не расслышала, а вот Фергюс явно уловил. Глаза его сузились, он напрягся и резко развернулся к солдату. Ополченец подался навстречу со злобной, выжидающей ухмылкой: кажется, он очень хотел, чтобы Фергюс бросился на него и тем самым дал повод для расправы.

Однако, к его удивлению, Фергюс приветливо улыбнулся, блеснув белыми зубами.

– Спасибо тебе, mon ami, за помощь в столь затруднительных обстоятельствах.

Он протянул затянутую в черную перчатку руку, которую ополченец с растерянностью принял.

В следующее мгновение француз неожиданно рванул руку на себя. Послышался треск разрываемой материи, на паркет тоненькой струйкой посыпались отруби.

– Оставь себе на память, – сказал Фергюс все с той же очаровательной улыбкой. – Как маленький знак моей признательности.

С чем и отбыл, оставив ополченца с отвисшей челюстью таращиться на оставшуюся в его ладони оторванную человеческую руку.

Прошел еще час, прежде чем дверь открылась снова и впустила губернатора. Он сохранял элегантную опрятность, как белая камелия, которая, если присмотреться, уже начала увядать по краям.

Увидев его, я отставила нетронутый бокал с бренди, поднялась на ноги и спросила:

– Где Джейми?

– Его продолжает допрашивать капитан Джейкобс, командир ополчения. – Грей опустился в свое кресло и с удивлением сказал: – Понятия не имел, что он так превосходно говорит по-французски.

– Полагаю, вы вообще не много о нем знаете, – отрезала я, умышленно бросая приманку.

Мне очень хотелось выяснить, насколько хорошо он знает Джейми.

Лорд Джон не клюнул. Он просто снял свой парик, отложил в сторону и с облегчением пригладил рукой влажные светлые волосы.

– Перевоплощение впечатляющее, но удастся ли ему ничем себя не выдать?

Это был не вопрос, обращенный ко мне, а скорее мысль, высказанная вслух. Похоже, губернатор был поглощен раздумьями, связанными с убийством и с Джейми, и едва осознавал мое присутствие.

– Да, – коротко ответила я и направилась к двери. – Где он?

– В официальной приемной. Но я не думаю, что вам следует…

Не дослушав, я открыла дверь, высунула голову в холл, но тут же отступила назад и захлопнула дверь.

По холлу шествовал адмирал, исполненный мрачной решимости. Впрочем, с одним адмиралом я бы как-нибудь сладила, но его, как флагмана, сопровождала целая флотилия младших офицеров. Лицо одного из них было мне знакомо, только вместо великоватого капитанского на нем сейчас красовался мундир со знаками отличия первого лейтенанта.

Он побрился и отдохнул, но лицо, все еще опухшее, наводило на мысль о не столь уж давних побоях. Несмотря на внешние изменения, узнать Томаса Леонарда было совсем не трудно, и я прекрасно понимала, что он тоже мигом узнает меня, несмотря на лиловый шелк.

В отчаянии я огляделась по сторонам, ища, где бы спрятаться, но в кабинете не было подходящего места, разве что под письменным столом между тумбами. Губернатор смотрел на меня, удивленно подняв брови.

– Что… – начал было он, но я приложила палец к губам и произнесла мелодраматическим шепотом:

– Не выдавайте меня, если хоть сколько-нибудь дорожите жизнью Джейми!

С этими словами я упала на бархатное кресло, схватила влажное полотенце и прикрыла им лицо. Затем сверхчеловеческим усилием воли заставила все мои члены расслабиться, как будто я сплю или валяюсь без чувств.

В следующий миг послышался звук открывающейся двери и высокий ворчливый голос адмирала.

– Лорд Джон… – начал он, но, видимо, заметив мою распростертую фигуру, осекся, а потом несколько понизил голос. – О! Я вижу, вы заняты.

– Нет-нет, адмирал. – Реакция у Джона Грея была превосходная, следовало признать. Он мигом овладел собой и заговорил как джентльмен, на попечении которого оказалась беспомощная дама: – Дело в том, что леди, увидев мертвое тело, испытала такое потрясение, что ей стало дурно.

– О, вполне понимаю, – проговорил адмирал с сочувствием. – Страшное зрелище, совсем не для леди.

После паузы он спросил сиплым шепотом:

– Вы думаете, она спит?

– Думаю, да, – ответил губернатор. – Она выпила столько бренди, что этого хватило бы, чтобы свалить лошадь.

Пальцы мои судорожно сжались, но я заставила себя лежать смирно.

– Правильно. Бренди – лучшее средство от шока, – продолжил адмирал голосом, напоминающим скрип несмазанных дверных петель. – Я хотел сказать вам, что послал на Антигуа за подкреплением. Дополнительные силы будут предоставлены в ваше распоряжение для поисков, если, конечно, ополченцы не схватят убийцу раньше.

– Надеюсь, этого не случится, – прозвучал полный злобы голос одного из офицеров. – Мне бы хотелось самому изловить желтого содомита, потому что простого повешения для него будет недостаточно. Вы меня понимаете?

Офицеры поддержали товарища одобрительными возгласами, но адмирал строго призвал их к порядку.

– Ваши чувства понятны и похвальны, джентльмены, и заслуживают уважения, но закон будет соблюден неукоснительно во всех отношениях. Доведите до сведения всех состоящих под вашим началом людей, что, как только злодей будет пойман, он предстанет перед судом губернатора и, заверяю вас, понесет заслуженную кару.

Слово «кара» было произнесено с нажимом, что не понравилось мне, но вызвало хор одобрительных восклицаний со стороны офицеров.

Отдав приказ обычным голосом, адмирал снова понизил его до шепота, когда перед расставанием проскрипел:

– Я останусь в городе, в гостинице Макадамса. Если вам, ваше превосходительство, потребуется любая помощь, не раздумывая, обращайтесь ко мне.

Послышалось шарканье ног и приглушенные голоса: морские офицеры расходились, стараясь не шуметь из снисхождения к моему состоянию. Затем я услышала приближающиеся шаги, но уже одного человека, за которыми последовал громкий вздох и скрип кресла под тяжело опустившимся на него телом. Ненадолго воцарилась тишина, а потом лорд Джон Грей произнес:

– Теперь вы можете встать, если вам угодно. Полагаю, вы потрясены не до такой степени, чтобы лишиться чувств, – добавил он с едкой иронией. – Мне почему-то кажется, что простого убийства недостаточно, чтобы лишить сил женщину, в одиночку боровшуюся с эпидемией брюшного тифа.

Я убрала полотенце и села лицом к нему. Он сидел за письменным столом, опершись подбородком на руки, и смотрел на меня.

– Потрясение потрясению рознь, – заметила я, пригладив мокрые волосы и встретив его взгляд. – Если вы понимаете, о чем речь.

В его взгляде промелькнуло удивление, сменившееся, впрочем, проблеском понимания. Он сунул руку в ящик стола и извлек оттуда мой веер – белый шелк, расшитый фиалками.

– Вероятно, он ваш? Я нашел его в коридоре. – Он криво усмехнулся. – Все ясно. Тогда вы имеете некоторое представление о том, какое воздействие произвело на меня ваше появление этим вечером.

– Вот уж не думала, что настолько сильное, – проскрежетала я.

У меня было такое чувство, будто я проглотила что-то большущее и холодное, неприятно давившее теперь под грудиной. Попытка, набрав воздуха, протолкнуть этот ком глубже оказалась безуспешной.

– Разве вы не знали, что Джейми женат?

Он прикрыл глаза, но недостаточно быстро, чтобы скрыть от меня промелькнувшую в них боль, словно от внезапного удара по лицу.

– Мне известно, что он был женат, – уточнил Грей, бесцельно перебирая разные мелкие предметы, лежащие на столе. – Он говорил мне – во всяком случае, дал мне понять, – что вы умерли.

Грей взял со стола маленькое серебряное пресс-папье и принялся вертеть его, уставившись на полированную поверхность. Вставленный в вещицу большой сапфир, отражая огонь свечи, испускал мерцающий голубоватый свет.

– Он никогда не упоминал обо мне? – тихо спросил Грей.

Трудно было сказать, что скрывалось за этими словами – боль или гнев. Сама того не желая, я испытала к нему некоторое сочувствие.

– Почему же, упоминал. Называл вас своим другом.

Он поднял глаза. Лицо с тонкими чертами немного посветлело.

– Правда?

– Вы должны знать… – начала я. – Он… Нас разлучила война, восстание. Мы оба считали друг друга мертвыми. Мне удалось разыскать его только… Господи, неужели это случилось всего четыре месяца назад?

Меня бросило в дрожь, и не только из-за событий этого вечера. Я чувствовала себя так, будто прожила несколько жизней, прежде чем отворила дверь типографии в Эдинбурге и увидела Александра Малькольма, склонившегося над печатным станком.

– Понимаю, – медленно произнес Грей. – Вы не видели его с… Боже, прошло двадцать лет! – Он воззрился на меня в ошеломлении. – И четыре месяца? Но почему… как…

Он покачал головой, словно отметая эти вопросы.

– Ладно, в данный момент это не имеет значения. Но он не сказал вам… говорил ли он вам что-нибудь об Уилли?

Мой взгляд выражал полное непонимание.

– Кто такой Уилли?

Вместо ответа Грей наклонился, выдвинул ящик письменного стола, достал оттуда какой-то маленький предмет и, положив на столешницу, подвинул ко мне.

Это был портрет, овальная миниатюра, заключенная в рамку, вырезанную из какого-то тонковолокнистого темного дерева. Я бросила на него взгляд, и у меня замерло сердце, лицо Грея расплылось и затуманилось, уподобившись облаку на горизонте. Дрожащими руками я поднесла миниатюру к глазам, чтобы разглядеть получше.

Первая моя мысль была о том, что он мог бы быть братом Бри. Вторая, пришедшая миг спустя, поразила меня, как солнечный удар: господи, да он и есть брат Бри! В этом нет никаких сомнений!

На портрете был изображен мальчик лет девяти-десяти, с еще по-детски мягкими чертами лица и каштановыми, а вовсе не рыжими волосами. Но чуть раскосые глаза, смело смотревшие поверх прямого, длинноватого для этого лица носа, высокие, как у викинга, скулы, выступавшие из-под гладкой кожи, и та же уверенная, с легким наклоном, посадка головы не оставляли ни малейших сомнений в том, от кого он унаследовал этот облик.

Руки мои дрожали так, что я едва не выронила миниатюру, а потому положила ее на стол, придерживая ладонью, словно она могла вскочить и укусить меня. Грей глядел на меня пристально и с сочувствием.

– Вы не знали? – спросил он.

– Кто… – прохрипела я, откашлялась и начала заново: – Кто его мать?

Грей помедлил, продолжая присматриваться ко мне, потом пожал плечами.

– Она умерла.

– Ну так кем она была?

Потрясение, распространявшееся волнами из центра желудка, вызвало онемение пальцев ног, звон в ушах и боль в темени, но голосовые связки, по крайней мере, оставались под контролем. Мне вспомнились слова Дженни: «Он не из тех людей, которые могут спать одни».

Да уж, точно не из тех.

– Ее звали Джинива Дансени, – сказал Грей. – Она была сестрой моей жены.

– Вашей жены? – воскликнула я, глядя на него с изумлением.

Он вспыхнул и отвел глаза.

Если до сего момента у меня и были сомнения относительно природы тех взглядов, которые бросал этот человек на Джейми, то теперь они полностью развеялись.

– Думаю, вы обязаны как следует растолковать мне, какое отношение вы имеете к Джейми, и к этой Джиниве, и к этому мальчику, – процедила я.

Грей холодно поднял бровь: он тоже испытал потрясение, но уже вполне совладал с собой.

– А мне кажется, что у меня нет перед вами никаких особых обязательств.

Я подавила порыв расцарапать ему физиономию, но, должно быть, это желание явственно отразилось на моем лице, потому что он отодвинулся в кресле и подобрал под себя ноги, готовый мгновенно вскочить. Его глаза поглядывали на меня с опаской.

Я несколько раз глубоко вдохнула, разжала кулаки и заговорила со всем возможным спокойствием:

– Хорошо. Вы не обязаны. Но я была бы весьма благодарна, если бы вы сочли это возможным. И вообще, зачем было показывать мне портрет, если вы не собирались поделиться со мной сведениями? Тем более что мне уже известно достаточно для того, чтобы добиться правдивого рассказа обо всем остальном от Джейми. Почему бы вам не поведать свою часть истории прямо сейчас? – Я бросила взгляд на окно: небо за полуоткрытыми ставнями оставалось бархатным, без какого-либо намека на рассвет. – Время у нас есть.

Грей тоже глубоко вздохнул и вернул на место пресс-папье.

– Полагаю, да. – Он кивнул на графин. – Хотите бренди?

– Хочу, – быстро ответила я, – но категорически настаиваю на том, чтобы и вы выпили тоже. Сдается мне, вы нуждаетесь в этом не меньше.

На миг его губы изогнулись в подобии улыбки.

– Можно считать это медицинским предписанием, миссис Малькольм?

– Вот именно. Врачебным рецептом.

Таким образом, установилось некое перемирие, и Грей откинулся в кресле, катая свой бокал между ладонями.

– Значит, Джейми упоминал обо мне? – спросил он.

Должно быть, недовольство тем, что кто-то позволяет себе называть моего мужа уменьшительным именем, отразилось у меня на лице. Во всяком случае, мой собеседник тут же нахмурился и сказал:

– Если вы настаиваете, я буду называть его по фамилии, как мне случалось в официальной обстановке.

– Не стоит. – Я махнула рукой и сделала глоток бренди. – Да, он говорил, что вы служили начальником тюрьмы в Ардсмуре, где он содержался после вынесения приговора, что вы друг и что вам можно доверять.

Последние слова были произнесены мною с неохотой. Может, Джейми и считал, что может доверять лорду Джону Грею, но я его оптимизма не разделяла.

На сей раз его улыбка была не столь мимолетной.

– Рад это слышать, – тихо сказал Грей, глядя на янтарную жидкость в своем бокале и слегка покачивая его, чтобы полнее раскрыть букет бренди.

Он пригубил напиток и, набравшись решимости, поставил бокал на стол.

– Я встретился с ним в Ардсмуре, как он и рассказывал, – начал губернатор. – Когда эту тюрьму закрыли, а осужденных продали на принудительные работы в Америку, я устроил так, чтобы Джейми вместо высылки оставили под надзором в Англии – под честное слово, что он не попытается бежать, – приписав к поместью Хэлуотер, принадлежавшему давним друзьям моей семьи.

Он заколебался, нерешительно глядя на меня, но все же продолжил:

– Понимаете, сама мысль о том, что я могу его больше не увидеть, была для меня непереносима.

Потом в нескольких коротких фразах он поведал мне голые факты о смерти Джинивы и рождении Уилли.

– Он любил ее? – спросила я.

Благодаря бренди руки и ноги чуточку согрелись, но растопить ледяной ком в животе напитку не удалось.

– Он никогда не говорил со мной о Джиниве, – ответил Грей.

Он залпом допил бренди, закашлялся и налил новую порцию. Только после этого губернатор снова поднял на меня глаза и добавил:

– Но лично я, зная ее, сильно в этом сомневаюсь.

Губы его скривились в усмешке.

– Вообще-то он и об Уилли мне не рассказывал, но вокруг мальчика с рождения ходило множество слухов. О том, что юная Джинива родила сына не от старого лорда Эллсмира, поговаривали с самого начала, а годам к пяти внешность мальчика уже достаточно определенно указывала на его отца всякому, кто взял бы на себя труд полюбопытствовать.

Грей сделал еще один большой глоток бренди.

– Полагаю, моя теща была как раз из их числа, но она, разумеется, не проронила ни слова.

– Неужели?

– Конечно! – воскликнул он. – А вы, как поступили бы вы, оказавшись перед выбором – быть вашему внуку девятым графом Эллсмиром или незаконнорожденным отпрыском шотландского преступника?

– Понимаю.

Я пригубила бренди, стараясь представить себе Джейми в объятиях юной англичанки по имени Джинива, и весьма в этом преуспела.

– Вот именно, – сухо сказал Грей. – Джейми тоже это понимал. И принял весьма разумное решение оставить имение прежде, чем сходство станет очевидным для всех.

– И как раз тут в этой истории снова появляетесь вы?

Он кивнул с закрытыми глазами. В резиденции царила тишина, хотя какие-то отдаленные, приглушенные звуки давали понять, что люди здесь все-таки есть.

– Совершенно верно, – ответил Грей. – Джейми поручил мальчика мне.

* * *

Конюшня в Эллсмире была выстроена добротно: зимой обеспечивала уют и тепло, а летом простор и прохладу. Крупный гнедой жеребец прянул ушами, отгоняя пролетевшую муху, но стоял неподвижно, явно довольный тем, как ухаживал за ним конюх.

– Изабель весьма вами недовольна, – сказал Грей.

– Правда?

В голосе Джейми звучало безразличие. У него больше не было причин беспокоиться по поводу неудовольствия кого-либо из Дансени.

– Она сказала, что вы сообщили Уилли о своем намерении и это страшно его разозлило. Он орал и буянил целый день.

Джейми стоял вполоборота, но от Грея не укрылось, как взбухла от напряжения жила на его шее. Он качнулся назад, привалился к стене конюшни и некоторое время молча наблюдал, как энергично и равномерно ходит туда-сюда скребок, оставляя после себя темные следы.

– Ведь на самом деле было бы гораздо проще ничего не говорить мальчику, – тихо сказал Грей.

– Полагаю, да, ради леди Изабель.

Фрэзер повернулся, поднял скребок и рассеянно похлопал жеребца по крестцу. Грею в этом жесте увиделась какая-то завершенность: завтра Джейми должен будет уехать. У него перехватило горло, но он сглотнул, оторвался от стены и последовал за Фрэзером к дверям конюшни.

– Джейми, – произнес он, положив руку на плечо Фрэзера.

Шотландец развернулся, поспешно стараясь придать лицу бесстрастное выражение, но скрыть боль в глазах не сумел. Он стоял неподвижно, глядя на англичанина сверху вниз.

– То, что вы уезжаете, это правильно, – сказал Грей.

В глазах Фрэзера вспыхнула тревога, тут же сменившаяся настороженностью.

– Неужели?

– Кое-что может заметить каждый, даже глядя вполглаза, – сухо пояснил Грей. – Просто чудо, что до сих пор никто толком не присмотрелся к вам обоим, иначе все стало бы ясно.

Он оглянулся на гнедого жеребца.

– Они, например, всегда имеют внешнее сходство с производителем. И я склонен предположить, что любой ваш отпрыск был бы безошибочно узнаваем.

Джейми ничего не сказал, но Грей мог бы поклясться, что шотландец побледнел.

– Конечно, вы сами видите… хотя нет, откуда? – возразил он сам себе. – Ведь у вас нет зеркала?

Джейми покачал головой.

– Нет, – произнес он с отсутствующим видом, – я бреюсь, глядя на отражение в воде.

Он сделал глубокий вдох и медленно выдохнул.

– Ну ладно, – сказал он и посмотрел в сторону дома.

Застекленные двери веранды были открыты на лужайку: в погожие деньки так приятно выбежать сюда поиграть сразу после ланча.

Фрэзер повернулся к Грею с неожиданной решимостью.

– Может, прогуляетесь со мной? – предложил он и, не дожидаясь ответа, вышел из конюшни.

Свернув, он зашагал по дорожке, что вела от загона к нижнему пастбищу. Пройдя не менее четверти мили, Джейми остановился на залитой солнцем прогалине рядом с ивняком на берегу пруда.

Грей вдруг осознал, что запыхался от быстрой ходьбы, и мысленно укорил себя за то, что вконец раскис от лондонской жизни. То ли дело Фрэзер – даже не вспотел, несмотря на теплый день.

Шотландец заговорил без предисловий, глядя Грею в лицо, и взгляд его слегка раскосых глаз был так же прям, как и характер этого человека.

– Я хотел бы попросить вас об одной любезности.

– Если вы думаете, что я могу кому-то рассказать… – начал Грей, но осекся и покачал головой. – Нет, такого вы обо мне подумать не могли. В конце концов, я знал – или, во всяком случае, догадывался – уже давно.

– Нет, что вы! – На лице Джейми появилась легкая улыбка. – Ни в чем подобном я вас не подозревал. Просто хотел попросить…

– Я согласен, – не раздумывая ответил Грей.

У Джейми дернулся уголок рта.

– И вы даже не хотите сначала узнать, в чем заключается моя просьба?

– По-моему, я и так догадался: вы хотите, чтобы я приглядел за Уилли. Может быть, посылал вам порой весточку о нем.

Джейми кивнул.

– Ну да, о том и речь. – Он бросил взгляд на склон, туда, где спрятался среди рдеющих кленов дом. – Хотя, наверное, это уже слишком: просить, чтобы вы то и дело ездили сюда из Лондона, только чтобы проведать его. Путь-то неблизкий.

– Вовсе нет, – прервал его Грей. – Как раз сегодня я приехал, чтобы сообщить вам новость: я женюсь.

– Женитесь? – На лице Джейми отразилось искреннее изумление. – На женщине?

– Полагаю, возможности для иного более чем ограничены, – сухо ответил Грей. – Но раз уж вы спрашиваете, отвечу: да, на женщине. На леди Изабель.

– Господи боже! Вы не можете!

– Могу, – заверил его Грей и поморщился. – В Лондоне я выиграл процесс о своей правоспособности. Будьте уверены, я смогу стать для нее полноценным мужем. Чтобы совершить какое-то действие, вовсе не обязательно, чтобы оно доставляло вам наслаждение. Впрочем, возможно, вам это известно.

Джейми невольно мигнул, что не прошло мимо внимания Грея, и покачал головой, явно не зная, что сказать.

– Дансени стал слишком стар, чтобы управлять имением, – объяснил Грей. – Гордон умер, а Изабель и ее матушке одним с владениями не справиться. Наши семьи были близки десятилетиями, и это, конечно, самая подходящая партия.

– Вот как?

В голосе Джейми звучала явная ирония. Грей вспыхнул, повернулся к нему и резко ответил:

– Именно так! Речь идет не о плотской любви, а о браке. Что гораздо важнее.

Фрэзер отшатнулся от него. Он шагнул к самому краю водоема, так что его сапоги погрузились во влажную, смешанную с тиной прибрежную грязь, и молча уставился на покрытую рябью воду. Грей терпеливо ждал, использовав это время, чтобы привести в порядок свои густые светлые волосы.

По прошествии немалого времени Фрэзер медленно, с поникшей головой, словно погрузившись в раздумья, вернулся назад и, лишь оказавшись с Греем лицом к лицу, поднял глаза.

– Вы правы, – тихо сказал он. – Я не должен думать о вас дурно, если вы не имели в виду ничего, бросающего тень на честь леди.

– Разумеется, нет, – заверил его Грей. – Кроме того, – добавил он с некоторым оживлением, – это значит, что у меня будет возможность постоянно видеть Уилли.

– То есть вы намерены выйти в отставку?

– Да, – ответил Грей с печальной улыбкой. – Это будет своего рода облегчением. Мне кажется, я не предназначен для армейской жизни.

Фрэзер задумался и заговорил не сразу.

– Тогда… наверное… я был бы благодарен, если бы вы смогли взять Уилли под опеку и заменить отца моему… сыну. – Он, вероятно, никогда прежде не произносил это слово вслух, и одно его звучание потрясло Джейми до глубины души. – Я был бы вам весьма обязан.

Ворот его рубахи был расстегнут, но голос прозвучал сдавленно, будто на шее затянули удавку. Грей с любопытством взглянул на него и вдруг увидел, что лицо его собеседника помрачнело и мучительно покраснело.

– Взамен… если вам угодно… то есть если вы желаете…

Грей подавил внезапный приступ веселья, дотронулся своими легкими пальцами до мощной руки шотландца и заметил, как тот напрягся, не позволяя себе содрогнуться от прикосновения.

– Мой дорогой Джейми, – сказал Грей, разрываясь между смехом и раздражением, – правильно ли я понял, что вы предлагаете мне ваше тело в уплату за обещание позаботиться об Уилли?

Фрэзер покраснел до корней волос.

– Ну да, – проговорил он, еле ворочая языком. – Вы хотите этого или нет?

В ответ Грей разразился таким смехом, что никак не мог остановиться и в конце концов вынужден был сесть на поросший травой берег, чтобы прийти в себя.

– Боже мой, – сказал, утирая глаза. – Вот уж не думал, что доживу до подобного предложения!

Фрэзер молча стоял над ним. Его силуэт четко обрисовывался в утреннем свете, шапка рыжих волос пламенела на фоне бледно-голубого неба. В мимолетной усмешке, слегка изогнувшей уголки его рта, Грей почувствовал облегчение.

– Стало быть, вы не хотите меня?

Грей поднялся на ноги, отряхивая штаны.

– Видимо, я буду желать вас до своего смертного часа. – Эти слова прозвучали в его устах как нечто само собой разумеющееся. – Это такое искушение…

Он покачал головой, стряхивая с ладоней мокрую траву.

– Вы и вправду думали, будто я могу потребовать – или принять – какую-либо плату за подобную услугу? – спросил он. – На самом деле я считал бы свою честь глубоко задетой этим предложением, не будь мне известна глубина чувства, подтолкнувшего вас к нему.

– Да, конечно, – пробормотал Джейми. – Я вовсе не хотел вас обидеть.

Грей не знал, смеяться ему или плакать. Он протянул руку и коснулся щеки Джейми, снова вернувшей цвет светлой бронзы.

– Кроме того, – произнес он еще тише, – вы не можете дать мне то, чего не имеете.

Сказав это, Грей скорее ощутил, чем увидел, что напряжение несколько отпустило этого рослого человека.

– Я обещаю вам свою дружбу, – тихо сказал Джейми. – Если, конечно, для вас это имеет какую-то ценность.

– Великую ценность, заверяю вас.

Несколько мгновений двое мужчин стояли молча, потом Грей вздохнул и, подняв глаза, прищурился на солнце.

– Становится поздно. Полагаю, у вас сегодня еще очень много дел.

Джейми прочистил горло.

– Да, конечно. Наверное, мне и впрямь пора заняться делами.

– Наверное.

Грей одернул полы жилета, собираясь идти. Но Джейми немного замешкался, а потом, как будто это решение только что созрело, шагнул вперед, наклонился и взял лицо вновь обретенного друга в свои руки.

Грей ощутил кожей тепло больших ладоней и мгновенное прикосновение мягкого широкого рта к его губам.

Это касание оставило мимолетное впечатление силы и нежности, обдало слабым запахом эля и свежеиспеченного хлеба. Затем все развеялось, и Джон Грей остался один, щурясь под сияющим солнцем.

– О… – сорвалось с его губ.

Джейми смущенно улыбнулся и пробормотал:

– Ну ладно. Надеюсь, я ничего не испортил.

Он повернулся и скрылся в ивняке, оставив лорда Джона Грея возле воды в полном одиночестве.

* * *

Несколько мгновений губернатор молчал, потом поднял глаза и с бесцветной улыбкой тихо сказал:

– То был первый случай, когда он хотя бы прикоснулся ко мне по доброй воле. Первый и последний, если не считать нынешнего вечера, когда я вручил ему другой экземпляр миниатюры.

Я сидела совершенно неподвижно, забыв о бокале с бренди в руках, и сама не могла бы сказать, какие именно чувства меня одолевали: потрясение, ярость, ужас, ревность, жалость, – все они омывали мое сознание, волна за волной, взаимно перекрываясь, смешиваясь и порождая более сложные эмоции.

Совсем недавно была жестоко убита женщина, и после увиденной сцены эта миниатюра – маленький, выполненный в красноватых тонах портрет – казалась нереальной.

На мгновение мы оба забыли о преступлении, воздаянии – вообще обо всем, кроме того, что лежало сейчас между нами.

Губернатор пристально всмотрелся в мое лицо и первым нарушил молчание:

– Надо же, мне ведь еще на корабле показалось, что я вас узнал. Но я решил, что ошибся, так как был уверен, что вы давно умерли.

– Ну, там же было темно, – ляпнула я очевидную глупость и провела рукой по волосам, чувствуя легкое головокружение из-за бренди и недосыпа. А потом до меня дошло, что он сказал. – Узнали меня? Но мы никогда не встречались!

Он помедлил и кивнул.

– Помните темный лес в горной Шотландии, возле Кэрриарика, двадцать лет назад? И юнца, совсем еще мальчишку, со сломанной рукой? Вы мне ее вправили.

Он поднял и продемонстрировал руку.

– Господи боже!

Я схватила бокал и сделала такой большой глоток бренди, что поперхнулась, закашлялась и уставилась на него слезящимися глазами. Сейчас, когда стало ясно, где и когда мы виделись, мне действительно вспомнились прежние, юношеские черты этого лица. Возмужание и возраст лишили его былой мягкости.

– Вы были первой женщиной, грудь которой мне посчастливилось увидеть, – сухо сказал он. – Такое, знаете ли, не забывается. То было настоящее потрясение.

– От которого вы, похоже, успели оправиться, – довольно холодно отозвалась я. – Надеюсь, вы также простили Джейми за то, что он тогда сломал вам руку и угрожал вас расстрелять.

Он слегка покраснел, поставил свой бокал и сбивчиво пробормотал:

– Я… ну… да.

Некоторое время мы сидели молча, потому что оба не знали, что сказать. Раза два он набирал воздух с очевидным намерением заговорить, но оно так и осталось неосуществленным. В конце концов он закрыл глаза, словно вверяя свою душу Богу, а открыв их, посмотрел на меня.

– Знаете ли вы…

Он уставился на свои сцепленные руки. На его пальце, точно слеза, поблескивал голубой камень.

– Знаете ли вы, – произнес он снова, тихо, как будто обращаясь к своим ладоням, – что значит любить кого-то и знать, что никогда – никогда! – вам не принести любимым ни покоя, ни радости, ни счастья? Знать, что вы не способны сделать их счастливыми, причем не потому, что вы или они в чем-то виноваты, но всего лишь из-за того, что вы родились неподходящим для них человеком?

Я сидела молча, видя перед собой не его, а совсем другого человека, привлекательного, но не блондина, а темноволосого, и ощущала не теплое дыхание тропического вечера, а ледяную руку бостонской зимы. Видела красный свет, пульсирующий, словно вытекающая толчками из сердца кровь, на белых больничных простынях.

«…Только потому, что вы родились неподходящим для них человеком…»

– Знаю, – прошептала я, сцепив руки на коленях.

Я говорила Фрэнку, чтобы он оставил меня. Но он не мог, так же как я не могла любить его по-настоящему, потому что истинная любовь преследовала меня повсюду.

«О Фрэнк, – мысленно сказала я. – Прости меня».

– Полагаю, что могу задать вопрос о том, верите ли вы в судьбу, – продолжил лорд Джон. – По-моему, вы могли бы ответить на него лучше, чем кто бы то ни было.

– Вы и правда так думаете? – произнесла я без всякого выражения. – Но, увы, мне известно ничуть не больше, чем вам.

Он покачал головой, потянулся и взял миниатюру.

– Наверное, мне повезло больше, чем многим, – тихо произнес он. – Было нечто, что он от меня принял. И… – черты его смягчились, когда он смотрел на лежавшее на его ладони детское лицо, – сам взамен дал мне нечто драгоценное.

Моя рука непроизвольно коснулась живота. Мне Джейми сделал столь же драгоценный подарок – и ему это обошлось так же дорого.

Снаружи донеслись приглушенные ковром шаги, резко открылась дверь, и в кабинет просунулась голова ополченца.

– Леди уже пришла в себя? – спросил он. – Капитан Джейкобс закончил со своими вопросами, и экипаж месье Александра вернулся.

Я поспешно вскочила на ноги.

– Да, со мной все в порядке.

Я повернулась к губернатору, не зная, что ему сказать.

– Спасибо вам за… за…

Он кивнул и вышел из-за стола, чтобы проводить меня к выходу.

– Весьма сожалею, мадам, что вам пришлось пережить столь ужасные события, – произнес он, и в его голосе не прозвучало ничего, кроме учтивости.

Ему удалось полностью восстановить официальную манеру держаться, гладкую и скользкую, как навощенный паркет.

Я последовала за ополченцем, но у самой двери неожиданно обернулась.

– Я рада, что вы не знали, кто я, когда мы встретились той ночью на борту «Дельфина». Вы… понравились мне. Тогда.

Секунду его лицо сохраняло выражение отстраненного, вежливого равнодушия. Затем маска спала.

– Вы тоже понравились мне, – тихо сказал он. – Тогда.

Чувство было такое, будто я еду рядом с чужим человеком. Занимался серый рассвет, и даже в сумраке экипажа мне было видно, как осунулось от изнеможения лицо сидящего напротив меня Джейми. Как только мы покинули правительственную резиденцию, он снял нелепый парик, позволив появиться из-под маски лощеного француза взъерошенному шотландцу. Его не завязанные в хвост волосы, казавшиеся в этом скудном, скрадывавшем все краски свете, темными, волнами ниспадали на плечи.

– Думаешь, он правда это сделал? – спросила я, просто чтобы что-то сказать.

– Не знаю, – прозвучал усталый ответ. – Я сам себя спрашивал об этом тысячу раз, а другие спрашивали меня и того больше.

Он сильно потер лоб костяшками пальцев.

– Представить себе не могу, чтобы человек, которого я знаю, совершил нечто подобное. Однако… ты сама знаешь, что, напившись, он превращается черт знает в кого. И ему уже случалось убивать в пьяном виде. Вспомни хоть таможенника в борделе.

Я кивнула, а он подался вперед, опершись локтями о колени и уронив голову на руку.

– И все же это другой случай. Мне трудно и подумать, но – все возможно. Припомни, что он говорил о женщине на корабле. А если эта миссис Алкотт пыталась флиртовать с ним, дразнить его…

– Так оно и было, – вставила я. – Сама видела.

Джейми, не поднимая глаз, кивнул.

– Так поступали и многие другие люди. Но если она заставила его думать, будто имела в виду нечто большее, чем она хотела на самом деле, а потом оттолкнула его, посмеялась над ним… а он был пьян, как свинья, и ножи там развешаны по всем стенам…

Он тяжело вздохнул и выпрямился.

– Бог все знает, – уныло сказал Джейми, приглаживая ладонью взлохмаченные волосы, – но я не Бог. Есть еще кое-что, имеющее к этому отношение. Я сказал им, что едва знал мистера Уиллоби, что мы познакомились с ним на борту пакетбота, следовавшего с Мартиники, и хотя отзывался о нем доброжелательно, на самом деле не знал, откуда он взялся и что он за человек.

– Они этому поверили?

Он криво усмехнулся.

– До поры до времени. Но через шесть дней пакетбот вернется, они допросят капитана и выяснят, что на его глазах месье Этьен Александр и его жена были прямо-таки неразлучны с маленьким желтым злодеем-убийцей.

– Это может стать дополнительной неприятностью, – отозвалась я, думая о Фергюсе и ополченце. – Мы и без того не слишком-то популярны с легкой руки мистера Уиллоби.

– Это ерунда по сравнению с тем, что будет, если по прошествии шести дней его не найдут, – возразил Джейми. – К тому же шесть дней – это, возможно, то самое время, за которое слух о гостях Макиверов доберется от «Дома голубой горы» до Кингстона. Ты ведь понимаешь, слуги прекрасно знают, кто мы такие.

– Черт бы их всех побрал!

– Ты выражаешься как настоящая леди, англичаночка. Но это значит, что нам необходимо найти Айена за эти самые шесть дней. Мне придется отправиться в Роуз-холл, а перед этим необходимо немножко отдохнуть.

Он широко зевнул, прикрыв рот рукой, и потряс головой.

Больше мы не заговаривали, пока не прибыли в «Дом голубой горы» и на цыпочках прошли через дремотное здание в нашу комнату.

В гардеробной я переоделась, сбросив тяжелую верхнюю одежду прямо на пол, распустила, вытащив булавки, волосы и, оставшись лишь в шелковой сорочке, вошла в спальню. Джейми, стоя в рубашке у окна, любовался лагуной.

Заслышав мои шаги, он обернулся, приложил палец к губам и шепнул:

– Иди сюда, взгляни.

В лагуне плескалось маленькое стадо ламантинов. Большие серые тела то погружались в темную воду, то появлялись на поверхности, выставляя гладкие и округлые, поблескивавшие, словно влажные валуны, бока. В кронах деревьях возле дома уже звучали голоса ранних птиц, перекатывались над темной водой. Щебетание, шумные вздохи выныривавших набрать воздуху ламантинов, их перекличка, походившая на отдаленные, жутковатые завывания, – вот и все звуки, которые нарушали тишину утра.

Мы стояли бок о бок и молча смотрели, как первые лучи утреннего солнца, коснувшись поверхности лагуны, придали воде зеленоватый оттенок. Крайнее утомление, как ни парадоксально, обострило чувства, и я ощущала Джейми так, как если бы касалась его.

Откровения Джона Грея избавили меня от значительной части моих страхов и сомнений, но оставался тот тревожащий факт, что Джейми ничего не сказал мне о своем сыне. Разумеется, основания для этого у него были, и веские, но неужели он думал, что мне нельзя доверить такой секрет? Мне вдруг подумалось, что причина могла быть связана с матерью мальчика. Что бы ни думал по этому поводу Грей, возможно, Джейми все-таки любил ее?

Она умерла, так имело ли это теперь значение? Имело. Я сама двадцать лет считала Джейми умершим, но это ничуть не меняло моего отношения к нему. Что, если он по-настоящему любил эту молодую англичанку?

В горле встал плотный ком, и я сглотнула, пытаясь набраться храбрости, чтобы задать вопрос.

У Джейми был отсутствующий вид. На его лбу, контрастируя с рассветной красотой лагуны, залегли хмурые морщины.

– О чем задумался? – спросила я, не находя в себе сил попросить его успокоить меня и страшась услышать правду.

– О чем еще можно сейчас думать? – отозвался Джейми, не отводя взгляда от ламантин. – Об Уиллоби, ясное дело.

Мне события минувшей ночи уже представлялись отдаленными и не столь значительными. Но факт оставался фактом – убийство было совершено.

– И до чего додумался?

– Сначала я вообще не мог поверить, что Уиллоби мог совершить что-то подобное. Разве такое возможно?

Он помолчал, чертя пальцем узоры по запотевшему стеклу.

– Но все же…

Джейми повернулся ко мне с озабоченным лицом.

– Мне кажется, я понял. Он был одинок, страшно одинок!

– Странник в чужой стране, – тихо произнесла я, припоминая стихи, запечатленные в таинстве четких черных чернил, вверенные морю и посланные на крыльях белой бумаги в полет к давно утраченному дому.

– Да, то-то и оно.

Он остановился, задумался, поскреб пятерней в волосах, заблестевших медью в лучах солнца нового дня.

– И когда мужчина бывает настолько одинок… Ну, может быть, говорить такое не совсем прилично, но единственный способ хотя бы на время забыть об этом одиночестве состоит в том, чтобы заняться любовью с женщиной.

Джейми опустил голову и уставился на руки.

– Вот что побудило меня жениться на Лаогере, – тихо сказал он. – Не жалость к ней и к двум маленьким девчонкам. И уж конечно, не то, что мои яйца не давали мне покоя!

Тут уголок его рта дернулся, но быстро расслабился.

– Только необходимость забыть о том, что я одинок, – заключил он и, не находя себе места, снова отвернулся к окну. – Полагаю, что китаец пришел к ней, желая этого – нуждаясь в этом! – но она не приняла его.

Джейми пожал плечами, устремив взгляд на зеленую гладь лагуны.

– И боюсь, он мог это сделать.

В центре лагуны, перевернувшись на спину, лениво плавала на поверхности ламантина, подставив солнышку брюхо и сидевшего на нем детеныша.

Несколько минут Джейми молчал, и я тоже, не зная, как вернуть разговор к тому, что было увидено и услышано мной в резиденции губернатора.

Джейми тяжело вздохнул и повернулся ко мне. Несмотря на явные следы усталости, лицо его было полно решимости. Примерно так он, бывало, выглядел перед битвой.

– Клэр, – начал Джейми, и я тут же напряглась, ибо по имени он называл меня лишь в очень серьезных обстоятельствах. – Клэр, мне нужно тебе кое-что сказать.

– Что? – машинально спросила я, вдруг осознав, что на самом деле не хочу это слышать.

Я непроизвольно отступила на шаг, но он удержал меня за руку.

Что-то было зажато у него в кулаке. Он взял мою несопротивляющуюся руку и вложил в нее это «нечто». Мне и без взгляда стало ясно, что это такое: ладонь ощутила изгиб рамки и легкую шероховатость покрытой краской поверхности.

– Клэр… – произнес он с трудом. – Клэр, должен признаться тебе… у меня есть сын.

Ничего не сказав, я разжала руку. Да, именно этот портрет я уже видела в кабинете у Грея: дерзкий, самоуверенный мальчишка, каким мог бы быть в детстве человек, находившийся сейчас рядом со мной.

– Я никогда никому о нем не рассказывал, даже Дженни.

Это удивило меня настолько, что я уточнила:

– То есть Дженни не знает?

Он покачал головой и отвернулся, уставившись на ламантин. Встревоженные нашими голосами, они отплыли на некоторое расстояние, но вскоре успокоились и снова принялись пастись на водорослях лагуны.

– Это случилось в Англии. Я… я не мог дать ему свое имя, даже не мог сказать, что он мой. Он бастард, понимаешь?

Щеки его порозовели – впрочем, может быть, то были лишь отблески восходящего солнца. Джейми закусил губу и продолжил:

– Я не видел его с тех пор, как он был еще ребенком.

Джейми взял у меня маленький портрет, который лег в его ладонь, как детская головка, и склонился над ним.

– Я боялся говорить тебе, – сказал Джейми, понизив голос. – Боялся, как бы ты не подумала, будто у меня дюжины бастардов… Как бы ты не подумала, будто Брианна значит для меня меньше из-за того, что есть и другое дитя. Но я люблю Брианну, Клэр, люблю гораздо сильнее, чем в состоянии выразить словами.

Он поднял голову и посмотрел прямо на меня.

– Ты простишь меня?

– Ты… – Слова не шли у меня с языка, но вопрос необходимо было задать. – Ты любил ее?

На его лице отразилась глубокая печаль, но глаз Джейми не отвел.

– Нет, – тихо сказал он, – даже не хотел; это она хотела меня. Мне следовало бы найти какой-то выход, как-то остановить ее, но я не смог. Она хотела, чтобы я разделил с ней ложе. Так и вышло, а в итоге она умерла.

Он опустил взгляд, длинные ресницы закрыли глаза.

– Перед лицом Господа я виноват в ее смерти, и тем более виноват, потому что не любил ее.

Ничего не сказав, я лишь коснулась рукой его щеки, он же в ответ положил свою руку на мою, крепче прижал ее к щеке и закрыл глаза. На стене рядом с нами сидел геккон почти такого же желтого цвета, как и штукатурка. Светало, и его шкурка начинала поблескивать.

– Какой он? – тихо спросила я. – Твой сын?

Джейми, не открывая глаз, слегка улыбнулся.

– Избалованный и упрямый, – прозвучал такой же тихий ответ. – Со скверными манерами, шумный, несдержанный.

Джейми заговорил еще тише, так что его было едва слышно:

– А еще красивый, обаятельный, сильный и храбрый.

– И твой, – добавила я, и его рука напряглась, прижимая мою к колючей щетине.

– И мой, – повторил Джейми с глубоким вздохом, и я заметила выступившие из-под опущенных век блестящие капельки слез.

– Ты должен верить мне, – сказала наконец я.

Он медленно кивнул и открыл глаза, продолжая удерживать мою руку.

– Разумеется, должен. Но я все время думал, как рассказать тебе про Джиниву, Уилли, про Джона, наконец. Ты знаешь про Джона?

Он слегка нахмурился, но расслабился, когда я кивнула:

– Он мне рассказал. Обо всем.

Джейми удивленно поднял брови, но справился с собой и продолжил:

– Особенно после того, как ты узнала о Лаогере. Как я мог рассказать тебе обо всем этом и ожидать, что ты поймешь разницу?

– А в чем она, разница?

– Джинива – мать Уилли – желала моего тела, – тихо произнес он, глядя на пульсирующие бока геккона. – Лаогере нужны были мое имя и мои руки, способные трудиться, чтобы содержать ее и детей.

Джейми повернул голову и вперил в меня взгляд темно-голубых глаз.

– Что же до Джона… – Он пожал плечами. – Я никогда не мог дать ему того, чего он хотел, и ему хватало дружеского такта об этом не просить. Но сейчас, когда я рассказал тебе обо всем, – с нажимом произнес Джейми, и линия его рта стала жесткой, – я утверждаю, что всегда любил и люблю только тебя. Можешь ли ты мне верить?

Вопрос повис в воздухе между нами, мерцая, словно отблеск от воды снизу.

– Раз ты так говоришь… – прозвучал мой ответ, – я тебе верю.

– Веришь? – В его голосе прозвучало легкое удивление. – Почему?

– Потому что ты честный человек, Джейми Фрэзер, – ответила я, улыбаясь, чтобы не заплакать. – И да пребудет с тобой за это милость Господня.

– Только ты, – заговорил он так тихо, что мне едва удавалось разобрать слова. – Только тебе я хочу поклоняться и служить, отдавая всего себя, тело и руки, свое имя, а с ним и свою душу. Только тебе. Потому что ты веришь мне и любишь меня.

После этих слов я положила ладонь на его руку и сказала:

– Джейми, ты больше не один. Навсегда. Навсегда!

Он повернулся и взял в руки мое лицо.

– Клянусь тебе, – сказала я. – Когда я приносила клятву на нашей брачной церемонии, я не имела это в виду, но теперь… теперь имею.

Взяв в обе ладони кисть его руки, я нащупала пальцами то место, где бился пульс, и прижала свое запястье к его запястью, пульс к пульсу, биение сердца к биению сердца.

– Кровь от крови моей, – шептали мои губы.

– Плоть от плоти моей.

Его шепот был глубоким и хриплым. Неожиданно он опустился передо мной на колени и вложил свои сомкнутые руки в мои: ритуальный жест, которым у горцев сопровождалось принесение клятвы верности вождю.

– Вручаю тебе свою душу, – выдохнул он, склоняя голову над руками.

– Пока наша жизнь не придет к концу, – мягко заключила я. – Но ведь она еще не пришла к концу, верно?

Он встал и чуть отстранился от меня. Я легла на узкую кровать, притянула его к себе и призвала домой, домой, снова домой, навстречу нашему нерасторжимому единению.

Глава 60

Запах драгоценных камней

Путь в Роуз-холл, находившийся в десяти милях от Кингстона, пролегал по уходившей вверх по крутому склону, извилистой, припорошенной красноватой пылью дороге. Чуть дальше от города она уже заросла и сузилась настолько, что большую часть пути нам приходилось ехать гуськом. Я следовала за Джейми по темному, пахучему тоннелю, образованному кронами кедров, иные из которых достигали высоты в сотню футов. В их тени росли огромные разлапистые папоротники.

Все было тихо, только птицы перекликались в кустарнике, умолкая при нашем приближении. Один раз лошадь Джейми вдруг резко остановилась, фыркнула, и мы увидели, как длинная тонкая зеленая змея, извиваясь, пересекла тропу и исчезла в подлеске. Я проводила ее взглядом, но густые заросли не позволяли видеть дальше десяти футов от дороги: все утопало в зеленых тенях.

Хотя ополчение острова прочесало весь город, китайца не нашли. Назавтра ожидалось прибытие на подмогу отряда морской пехоты из казарм на Антигуа, и я надеялась, что мистер Уиллоби покинул город этим путем – выловить кого-то в этих джунглях представлялось мне делом безнадежным. Тем временем каждый дом в Кингстоне был заперт, как банковский подвал, а все жители вооружились до зубов.

В городе царило весьма опасное настроение: как и морские офицеры, полковник, стоявший во главе местного ополчения, придерживался того мнения, что, если китайца обнаружат, ему вряд ли удастся дожить до виселицы.

– Скорее всего, его разорвут в клочья, – заявил полковник Джейкобс, сопровождая нас из резиденции губернатора в ночь убийства. – Оторвут, прошу прощения за резкость, яйца и располосуют его вонючую глотку. Думаю, так оно и будет.

Судя по выражению лица, эту расправу полковник предвкушал с удовольствием.

– Думаю, так и будет, – пробормотал Джейми по-французски, подсаживая меня в экипаж.

Я знала, что судьба мистера Уиллоби продолжала волновать его и сейчас: все время, пока мы ехали по горам, он был молчалив и задумчив. Однако, как ни посмотри, от нас ничего не зависело. Если маленький китаец был невиновен, мы не могли спасти его; если он был виноват, мы не могли бросить его на произвол судьбы. Оставалось лишь надеяться, что его не поймают.

А на поиски Айена-младшего у нас было всего пять дней. Конечно, если он в Роуз-холле, все будет хорошо. Но если нет…

Ограда и небольшие ворота отделяли территорию плантации от окружающего леса. Пространство внутри было расчищено и засажено сахарным тростником или кофе. На некотором расстоянии от дома, на возвышенности, стояло большое, неказистое, обмазанное глиной и крытое пальмовыми листьями строение. Рядом сновали темнокожие люди, а в воздухе висел приторный запах жженого сахара.

Ниже сахарного завода находился большущий сахарный пресс, примитивная конструкция, состоявшая из двух здоровенных, перекрещенных в форме буквы «Х» бревен, шпинделя и короба – емкости, куда помещалось сырье для отжима сока. Возле машины суетились два или три человека, но она, похоже, не работала. Во всяком случае, быки, приводившие механизм в движение, мирно щипали травку неподалеку.

– Как вообще им удается вывозить отсюда сахар? – поинтересовалась я, вспоминая взбиравшуюся вверх узкую тропку и отряхивая осыпавшие меня по дороге кедровые иголки. – Неужели на мулах?

– Нет, – рассеянно ответил Джейми. – Сплавляют на баржах вниз по реке. Река совсем рядом, к ней ведет маленький спуск сразу за домом.

Он указал направление подбородком, одной рукой придерживая поводья, а другой отряхивая с одежды дорожную пыль.

– Готова, англичаночка?

– Как всегда.

Роуз-холл представлял собой удлиненное, гармоничных пропорций двухэтажное задание, крытое не жестяными пластинами, обычными для плантаторских усадеб, а дорогостоящими шиферными плитами. Вдоль одной стороны дома тянулась веранда с высокими окнами и застекленными дверями.

Рядом с входной дверью рос большущий желтый розовый куст, побеги которого взбирались по решетке до края крыши. Он испускал такой густой аромат, что было трудно дышать, а может быть, просто перехватывало горло от этой красоты. Пока мы стояли у двери, дожидаясь отклика, я оглядывалась по сторонам, высматривая, не промелькнет ли возле расположенного выше сахарного завода белокожее лицо.

– Да?

Дверь отворилась, и на нас с удивлением воззрилась рабыня, полная женщина средних лет в белом хлопковом балахоне, с красным тюрбаном на голове и кожей того глубокого, насыщенного золотистого цвета, какой можно увидеть только в сердцевинах цветов.

– Будь добра, передай, что мистер и миссис Малькольм просят миссис Абернэти принять их, – вежливо произнес Джейми.

Женщина выглядела слегка растерянной, как будто к гостям здесь не привыкли, но после недолгого замешательства кивнула, отступила на шаг и распахнула дверь.

– Пусть, пожалуйста, господа подождать в салон.

Слово «салон» на ее устах растянулось и смягчилось, получилось что-то вроде «саллонн».

– Я пойду спросить хозяйка, принимать ли она.

Комната была большой, длинной, гармоничных пропорций. Благодаря тому что одна стена целиком состояла из высоких окон, ее заливало светом. В дальнем конце помещения находился украшенный резьбой по камню огромный камин с выложенным шифером очагом, тоже занимавший чуть ли не всю стену. В этом очаге без особых затруднений можно было бы зажарить быка, а наличие громадного вертела наводило на мысль, что так оно порой и случается.

Рабыня указала нам на плетеную кушетку и предложила сесть. Я последовала ее предложению, глядя по сторонам, но Джейми остался на ногах. Он безостановочно расхаживал по комнате и выглядывал в окна, откуда не было видно ничего, кроме посадок сахарного тростника перед домом.

Комната производила странное впечатление: обставленная удобной плетеной ротанговой мебелью, которую прекрасно дополняли мягкие подушки, украшена она была, мягко говоря, не совсем обычно. На одном подоконнике был выложен ряд серебряных колокольчиков, от совсем крохотного до весьма внушительного. Но прежде всего мое внимание привлекли каменные и терракотовые статуэтки, размещенные на столе, несомненные образцы примитивной языческой скульптуры. Фетиши, или идолы.

Все они изображали сидящих на корточках женщин или на поздней стадии беременности, или с непропорционально большими грудями и бедрами и были исполнены явной и слегка тревожащей женской сексуальности. Склонности к ханжеству за мной никогда не замечалось, но я никак не ожидала увидеть подобные предметы в чьей-либо гостиной.

Впрочем, здесь присутствовали и не столь фривольные предметы, но тоже по-своему вызывающие – реликвии якобитского движения. Серебряная табакерка, стеклянный графин, узорчатый веер, сервировочный поднос, даже большой тканый ковер на полу – все эти предметы были украшены белой розой Стюартов. Впрочем, как раз этому удивляться не приходилось: немалое число якобитов, вынужденных после Куллодена покинуть Шотландию, перебралось в Вест-Индию искать счастья за океаном. Мне весь этот антураж внушал оптимизм: владелец дома, симпатизирующий якобитам, наверняка встретит земляка из Шотландии радушно, что облегчит решение вопроса с Айеном.

«Если он вообще здесь», – прозвучало в моей голове предостережение.

Из внутренних помещений дома донеслись шаги, дверь возле очага отворилась.

Джейми тихо охнул, словно получив удар под дых. Я вскинула глаза на вошедшую в комнату хозяйку дома, вскочила на ноги и выронила маленькую серебряную чашку.

– Вижу, Клэр, фигурка у тебя по-прежнему девичья.

Она склонила голову набок, забавляясь моей растерянностью. Ее зеленые глаза весело заблестели.

На меня будто столбняк напал, так что я даже заговорить не смогла, хотя в голове упорно вертелся не совсем вежливый ответ: мол, про нее этого никак не скажешь.

Джейлис Дункан всегда отличалась чувственными формами – пышной грудью и впечатляюще округлыми бедрами – при нежной, сливочной коже. Кожа осталась той же, а вот формы значительно прибавили в объеме: Джейлис раздалась во всех направлениях. Просторный, но тонкий муслиновый халат не скрывал того, как дрожала и колыхалась при каждом движении рыхлая плоть. Ее лицо, некогда четко очерченное, тоже пополнело и расплылось, но потрясающие зеленые глаза остались прежними и, как и прежде, были полны злого юмора.

Она тяжело опустилась в свое кресло, кивнула между делом Джейми и громко хлопнула в ладоши, призывая прислугу.

– Давайте попьем чаю, – предложила Джейлис. – Давайте. А потом я погадаю вам по спитой заварке: у меня, знаете ли, репутация неплохой гадалки. Можно даже сказать, предсказательницы будущего. А почему бы и нет?

Она снова рассмеялась, и полные щеки порозовели. Если она, увидев меня, и была поражена так же, как я, то скрывать это ей удавалось превосходно.

– Чаю, – приказала Джейли явившейся на зов служанке. – Того, особого, из голубой жестянки, поняла? И лучших ореховых пирожных. Надеюсь, ты не откажешься? – спросила она, повернувшись ко мне и склонив голову набок на манер чайки, оценивающей возможность сцапать рыбешку. – Как-никак, случай особый. Я, бывало, задумывалась: пересекутся ли наши с тобой дорожки после того дня в Крэйнсмуире?

Биение моего сердца замедлилось; потрясение сменилось нахлынувшей волной любопытства. У меня тут же возникло множество вопросов, и, не в силах отдать предпочтение ни одному из них, я наугад выхватила из этой кучи первый попавшийся.

– Ты все про меня знала? Еще когда мы с тобой встречались в Крэйнсмуире?

Она покачала головой, пряди сливочно-белых волос выбились из заколок и упали на шею. Рассеянно пытаясь прибрать их, Джейли с интересом присматривалась ко мне.

– Ну, до меня дошло не сразу, нет. Хотя мне и правда показалось, что есть в тебе что-то очень странное. Надо думать, ты прошла сквозь камни случайно? Я имею в виду, что у тебя не было такого умысла?

– Не в этот раз, – ответила я. – Впервые – да, то была случайность. Зато ты, как я понимаю, отправилась намеренно из тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года.

Она кивнула, продолжая ко мне присматриваться. Между бровями залегла складка, углублявшаяся тем больше, чем пристальнее был ее взгляд.

– Ага, хотела помочь Красавчику принцу Чарли.

Рот ее скривился, будто в него попала какая-то гадость.

Неожиданно она повернулась и смачно плюнула на полированный пол.

– Грязный итальянский трус! – процедила Джейли, и глаза ее загорелись темным, недобрым светом. – Знай я это заранее, отправилась бы прямиком в Рим и прикончила его, пока еще было время. Его братец Генри, надо думать, ничуть не лучше – сопливый попик, у которого, наверное, и яиц-то нет. Впрочем, какая разница. После Куллодена все Стюарты ничего не стоят, что один, что другой.

Вздохнув, Джейли переместила грузное тело, отчего ротанговое кресло под ней заскрипело, и нетерпеливо помахала рукой, отметая вопрос о Стюартах.

– Ну, в настоящее время с этим покончено. Итак, ты попала сюда по случайности, прошла сквозь камни примерно на День костров, да? Обычно так это и происходит.

– Да. – В моем голосе прозвучало удивление. – Со мной это и вправду произошло на Праздник кельтских костров, но что ты подразумеваешь под словом «обычно»? Тебе что, доводилось встречать много таких, как… мы?

Последние слова стоили мне усилия.

Джейли рассеянно покачала головой.

– Не то чтобы много…

Казалось, ее что-то беспокоит, но, возможно, раздражение имело своей причиной отсутствие напитков и закусок. Во всяком случае, она схватила со стола серебряный колокольчик и яростно зазвонила.

– Черт бы ее побрал, эту Клотильду! – выругалась Джейли, после чего вернулась к заданному вопросу: – Даже совсем немного: не считая тебя, был только один случай. Право же, я чуть в обморок не грохнулась, когда увидела отметину от прививки на твоей руке и поняла, что ты такая же, как я.

Она прикоснулась к своей пухлой руке, где под тонким муслином скрывался след от вакцинации, и снова по-птичьи склонила голову набок, глядя на меня ярким зеленым глазом.

– Нет, когда я сказала, что обычно так и происходит, я имела в виду легенды о людях, которые исчезают в кольцах фей и в каменных кругах. Эти люди обычно проходили через круг накануне Белтейна или Самхейна, некоторые – накануне праздника Солнца, Иванова дня, или в период зимнего солнцестояния.

– Так вот что это был за список! – воскликнула я, вспомнив серую тетрадь, которую нашли мы с Роджером Уэйкфилдом. – У тебя был список дат и инициалов, всего около двухсот строк. Я не знала, что они означают, но заметила, что большинство дат относились к концу апреля – началу мая или к концу октября.

– Да, верно, – кивнула Джейли, задумчиво глядя на меня. – Значит, ты нашла мою тетрадку? И из нее узнала, что меня нужно искать на Крэг-на-Дуне? Ведь это была ты, верно? Это ты позвала меня по имени прямо перед тем, как я вошла в круг?

– Джилиан, – произнесла я и увидела, как при звуках имени, которое она когда-то носила, ее зрачки расширились. – Джилиан Эдгарс. Да, это была я. Не знала, что ты увидела меня в темноте.

В памяти всплыли образы прошлого: ночная тьма, круг черных камней, пылающий костер в центре и стоящая рядом стройная девушка, чьи светлые волосы растрепаны тягой горячего воздуха.

– Я тебя не видела, – ответила она. – Правда, позже, когда услышала твой крик на процессе о ведовстве, голос показался мне знакомым. Ну а потом я увидела отметину на твоей руке.

Джейли пожала массивными плечами, и при этом движении тонкий муслин туго натянулся.

– А кто был с тобой в ту ночь? – с любопытством осведомилась она. – Мне запомнились двое: симпатичный темноволосый парень и девушка.

Она зажмурилась, сосредоточилась и снова открыла глаза, всматриваясь в мои черты.

– Погоди-ка, мне кажется, я ее знаю. Не могу вспомнить имени, но готова поклясться, что ее лицо мне знакомо. Кто же она?

– Миссис Дункан? Или теперь миссис Абернэти? – прервал ее воспоминания Джейми, выступив вперед с церемонным поклоном.

Он уже оправился от потрясения, но еще оставался бледен и под кожей ходили желваки.

Джейли бросила на него взгляд, пригляделась с таким видом, будто заметила в нем что-то диковинное, и удивленно воскликнула:

– Надо же, да ведь это не кто иной, как маленький лисенок!

Она буквально обшаривала его взглядом с головы до ног, примечая малейшие детали.

– Да уж, кровь Маккензи, она сразу видна. Сходство с обоими вашими дядюшками имелось и раньше, но теперь, когда ты стал старше, оно усугубилось. Просто одно лицо!

– Уверен, и Дугал, и Колум были бы польщены, узнав, что вы так хорошо их помните, – сказал Джейми, глядя на нее столь же внимательно, как и она на него.

Джейлис никогда ему не нравилась, и маловероятно, чтобы сейчас его отношение к ней изменилось, но ссориться с ней, памятуя о том, что Айен мог находиться где-то здесь, в ее власти, было не с руки.

Тут подали чай, разговор прервался, и если она и собиралась что-то сказать, то это так и осталось при ней. Джейми пристроился на диване рядом со мной, пока Джейли аккуратно разливала чай. Она вручила каждому из нас по чашке, как подобает гостеприимной хозяйке, пригласившей гостей на чаепитие. Словно желая сохранить эту иллюзию, она предложила сахарницу и кувшин с молоком, а потом снова села, выказывая готовность продолжить светскую беседу.

– Миссис Абернэти, – начал Джейми, – могу ли я поинтересоваться, как вам удалось перебраться в это место?

Из учтивости он не поставил вопрос шире: «Как вам удалось избежать сожжения за колдовство?»

Джейли рассмеялась, кокетливо прикрывая глаза длинными ресницами.

– Ну, может быть, ты помнишь, что там, в Крэйнсмуире, я была на сносях?

– Кажется, что-то припоминаю.

Джейми пригубил чаю, кончики его ушей порозовели. Ему и вправду следовало бы это помнить: в разгар процесса по делу о колдовстве она разорвала на себе платье, продемонстрировав вздувшийся живот и раскрыв тайну своей беременности, которая должна была спасти ей жизнь – хотя бы временно.

Маленький розовый язычок высунулся и деликатно слизнул капельки чая с верхней губы.

– У тебя есть дети? – спросила она, остро взглянув на меня.

– Есть.

– Ужасная мука, правда? Сначала раздуваешься, как вывалявшаяся в грязи свиноматка, а потом, тужась так, что тебя разрывает на части, производишь нечто похожее на утонувшую крысу.

Джейли покачала головой и издала низкий звук, выражающий отвращение.

– В этом и состоит красота материнства? Впрочем, я не жалуюсь, ведь благодаря крысенышу мне удалось остаться в живых. И уж всяко лучше помучиться при родах, чем сгореть на костре.

– Наверное, ты права, – сказала я, – но, не испытав последнего, трудно судить с уверенностью.

Джейлис поперхнулась чаем, обрызгав платье коричневыми каплями, и беззаботно отряхнулась, с любопытством поглядывая на меня.

– Ну, мне самой такого испробовать не довелось, но наблюдать со стороны выпал случай. И скажу, что, пожалуй, даже сидеть в грязной дыре, глядя, как растет твой живот, все же лучше, чем это.

– Они что, держали тебя в яме для воров весь срок?

У меня в руке была холодная серебряная ложка, но при одном воспоминании о страшном застенке в Крэйнсмуире на ладони выступил пот. Мне пришлось пробыть там с Джейлис Дункан всего три дня по подозрению в колдовстве. Сколько же просидела она?

– Три месяца, – проговорила Джейли, задумчиво уставившись в свою чашку. – Три проклятых месяца в холоде, среди кишащих паразитов. Вонючая кормежка и смертный пот страха, липнущий к телу днем и ночью!

Она подняла глаза, рот искривился в горькой усмешке.

– Но я выносила дитя как положено. Когда начались схватки, меня вытащили из этой дыры – и то сказать, в подобном состоянии мне было бы трудно сбежать. Так что дитя я родила в своей старой спальне, в доме судебного исполнителя.

Глаза Джейли слегка затуманились, заставив меня усомниться в том, что в ее чашку действительно налит чай.

– Там были витражные окна из шестигранных стекол, помнишь? Разных цветов – пурпурного, зеленого, белого! Лучший дом во всем селении.

Воспоминание вызвало у нее улыбку.

– Помню, когда мне принесли ребенка и я взяла его на руки, на его лицо упал зеленый свет. Он выглядел как утопленник, и казалось, что на ощупь должен быть холодным, как труп, но нет – оказался теплым. Теплым, как яйца его отца.

За этими словами последовал взрыв неприятного, недоброго смеха.

– И почему мужчины такие дураки? Любого из них можно завести куда угодно, ухватив за ту штуковину, что они прячут в штанах. Конечно, до поры до времени, но стоит родить ему сына, и можно снова хватать за яйца и тащить, куда вздумается. Потому как единственное, что им нужно, все, что их интересует, – это влагалище.

Она откинулась назад в своем кресле, широко раздвинула ляжки и подняла свой бокал в ироническом тосте прямо над своим лобком, скосившись на него через выступающий бугор живота.

– Да, вот это самое место! Самая могущественная вещь на свете. Негры, по крайней мере, это понимают.

Она отпила внушительный глоток.

– Они вырезают маленьких идолов – только груди, живот и, конечно, то, что между ног. Впрочем, так же как и мужчины, живущие там, откуда мы явились, – мы с тобой.

Она покосилась на меня, обнажив в усмешке зубы.

– Ты ведь видела эти грязные мужские журналы.

Налитые кровью глаза переметнулись на Джейми.

– И ты знаешь, что за книжки и картинки ходят из рук в руки среди мужчин в Париже. Должна сказать, это то же самое, что африканские идолы.

Она сделала еще один основательный глоток и помахала рукой.

– Ну, может, с той разницей, что у негров хватает благоразумия им поклоняться.

– Видимо, сказывается их чувствительность. – невозмутимо отозвался Джейми.

Он сидел, откинувшись в кресле и лениво втянув ноги, но от меня не укрылось, как напряглись сжимавшие чашку пальцы.

– А с этими любителями рассматривать пикантные картинки, в Париже, вы имели дело уже как миссис Абернэти?

Может быть, она и находилась в легком подпитии, но головы не теряла. Услышав вопрос, она бросила на Джейми острый взгляд и, криво улыбнувшись, ответила:

– О, имени миссис Абернэти еще только предстояло мне послужить. Там, в Париже, я жила под другим именем – мадам Мелисанда Робишо. Как оно тебе? Может быть, чуточку претенциозно, но мне его дал твой дядюшка Дугал, и я оставила его – из сентиментальных соображений.

Моя свободная рука, благо находилась не на виду, в складках юбки, сжалась в кулак. Мне доводилось слышать о мадам Мелисанде, когда мы жили в Париже: не принадлежа к высшему обществу, она имела славу ясновидящей, придворные дамы поверяли ей свои тайны и советовались по таким важным вопросам, как любовные интриги, вложение денег и беременности.

– Воображаю, какие интересные истории ты рассказывала дамам, – холодно обронила я.

На сей раз в ее смехе прозвучало непритворное удивление.

– Да, спору нет, мне было бы что рассказать. Но я редко это делала. Люди, знаешь ли, невысоко ценят правду. А ведь случается… Тебе, например, известно, что мать Жана Поля Марата собиралась назвать свое чадо Рудольфом? Но я ее отговорила, сказала, что над именем Рудольф тяготеет дурное знамение. Потом долго гадала: вырасти он Рудольфом, все равно стал бы революционером или вместо этого посвятил бы себя поэзии? А тебе случалось задумываться о том, что имя может влиять на судьбу?

Ее глаза, две зеленые стекляшки, вперились в Джейми.

– Да, и часто, – ответил он, поставив чашку на стол. – Значит, это Дугал обеспечил вам возможность убраться из Крэйнсмуира?

Джейли кинула, подавив легкую отрыжку.

– Ага. Он явился, чтобы забрать дитя. Один, поскольку боялся, как бы кто не узнал о его отцовстве. Но я-то не могла допустить, чтобы все шло, как идет, и, когда Дугал приблизился, схватила кортик и приставила к горлу ребенка.

При этом воспоминании ее полные губы изогнулись в довольной улыбке.

– Ну вот, а ему сказала, что прикончу дитя на месте, если он не поклянется жизнью брата и спасением собственной души, что обеспечит мне возможность благополучно скрыться.

– И он тебе поверил? – спросила я.

Мне сделалось не по себе при одной мысли о матери, подносящей нож к горлу собственного новорожденного сына, пусть даже притворно.

Ее взгляд качнулся обратно ко мне.

– О да, – мягко сказала она и улыбнулась еще шире. – Он знал меня, Дугал, хорошо знал.

Потея, несмотря на декабрьскую стужу, будучи не в состоянии оторвать взгляд от лица спящего сына, Дугал согласился.

– Когда он наклонился, чтобы взять ребенка, мне пришло в голову засадить кортик в глотку ему самому, – припомнила Джейли. – Но выбираться из всего этого одной было бы чертовски трудно, и я передумала.

Выражение лица Джейми не изменилось, он лишь поднял чашку с чаем и сделал большой глоток.

Дугал договорился с тюремщиком, Джоном Макри, организовал церковную церемонию и, благодаря умело и осторожно розданным взяткам, обеспечил то, что завернутое в плащ с капюшоном тело, которое на следующий день понесут, чтобы предать огню в смоляной бочке, будет принадлежать вовсе не Джейлис Дункан.

– Я думала, что они используют соломенное чучело: несколько камней в гроб, крышку забили гвоздями – и порядок! Но тремя днями раньше умерла бабушка Джоан. А настоящее тело лучше горит.

Она рассмеялась и осушила свою чашку.

– Немногим довелось увидеть собственные похороны, но еще меньшему числу людей посчастливилось присутствовать при собственной казни.

Пора была зимняя, землю под деревьями устилали опавшие листья, и то здесь то там, словно капли крови, поблескивали крупные красные ягоды.

День выдался облачный, дело шло к дождю со снегом или снегопаду, однако это не помешало собраться всему поселку: ведьму ведь не каждый день жгут, и никто не хотел пропустить выдающееся событие. Местный священник отец Бэйн умер три месяца назад от лихорадки, вызванной загноившимся порезом, но ради такого случая из соседнего селения пригласили другого. Он пришел по тропинке со стороны рощи, бормоча отходные молитвы. Перед ним несли кадило, а позади следовали тюремщик и двое помощников, тащивших на носилках завернутую в черное ношу.

– Полагаю, бабушка Джоан должна быть довольна, – ухмыльнулась Джейли, продемонстрировав белые зубы. – В нормальных условиях на ее похороны не пришло бы больше четырех-пяти человек, а тут притащился весь поселок. И это не говоря уже о ладане и особых молитвах.

Макри развязал тело и понес его, болтающееся, к уже приготовленной бочке со смолой.

– Суд даровал мне несказанную милость быть удавленной перед сожжением, – иронично пояснила Джейлис. – Таким образом, они заранее ожидали, что будут иметь дело с мертвым телом. Им же легче: раз меня уже задушили, возни меньше. Единственная сложность заключалась в том, что Джоан весила вполовину меньше меня. Но никто, по-моему, не обратил внимания на то, какой легкой оказалась ноша в руках Макри.

– Ты что, присутствовала при этом? – вырвалось у меня.

Она самодовольно кивнула.

– А как же? Разумеется, хорошенько закутавшись в плащ и надвинув капюшон, но там все были в таком виде из-за погоды. Не могла же я это пропустить.

Когда священник завершил молитву, ограждающую от злобных чар, Макри взял у своего помощника сосновый факел и выступил вперед.

«Господи, не лиши жену сию благодати Своей, но истреби зло, что обитало в теле ее», – сказал он и сунул факел в смолу.

– Все произошло быстрее, чем я могла себе представить, – проговорила Джейли с легким удивлением. – Огонь взметнулся с оглушительным шумом. Пахнуло жаром, толпа разразилась ликующими криками, хотя разглядеть что-либо было невозможно из-за языков пламени, влетавших так высоко, что они опаляли ветки рябины.

Но уже через минуту огонь стих настолько, что появилась возможность как следует разглядеть находившуюся внутри черную фигуру. Капюшон и волосы пламя пожрало в первый же миг, и лицо тоже обгорело до неузнаваемости. Еще несколько мгновений – и остатки плоти отпали, обнажив лицевые кости. Бочка сгорела полностью, выставив на обозрение содержимое.

– Там, где были глаза, остались лишь большие пустые провалы, – сказала она, и ее мшисто-зеленые очи повернулись ко мне, затуманенные воспоминанием. – Я думала, может быть, она смотрит на меня. Когда череп раскололся и все было кончено, народ начал расходиться, кроме тех немногих, кто остался, чтобы разобрать осколки костей на сувениры.

Джейли встала, нетвердым шагом переместилась к маленькому столику у окна, взяла с него серебряный колокольчик и громко, настойчиво позвонила.

– Да уж, – добавила она, – роды и то, наверное, легче.

– Итак, Дугал увез вас во Францию, – сказал Джейми; пальцы его правой руки слегка подрагивали. – А как получилось, что вы оказались здесь, в Вест-Индии?

– О, это произошло позже, – беззаботно ответила она. – После Куллодена.

Джейли с улыбкой повернулась ко мне.

– А вот что могло привести в это захолустье такую пару, как вы двое? Уж явно не желание разделить со мной компанию.

Я покосилась на Джейми и заметила, как напряглась его спина, когда он выпрямился на стуле. Лицо все же оставалось спокойным, и лишь во взгляде угадывалась озабоченность.

– Мы ищем одного моего молодого родича, – ответил Джейми. – Племянника, его зовут Айен Муррей. И у нас имелись основания полагать, что он мог по рабочему контракту попасть сюда.

Блеклые брови Джейли выгнулись дугой, образовав складки на лбу.

– Айен Муррей? – повторила она, изображая недоумение. – Нет, я вообще не держу у себя белых по этим кабальным контрактам. Единственный свободный человек в имении – это мой надсмотрщик, но и он из тех, кого они называют грифонами: в нем четверть негритянской крови.

В отличие от меня Джейлис Дункан была большой мастерицей по части лжи. По появившемуся на ее лице выражению легкой заинтересованности невозможно было понять, слышала ли она когда-либо прежде имя Айена Муррея. Но эта женщина притворялась, и я это знала.

Как знал и Джейми: на его лице промелькнул гнев, впрочем тут же подавленный.

– На самом деле? – любезно произнес он. – Скажите, а не боязно вам оставаться тут одной, среди рабов, так далеко от города?

– О нет. Ничуть.

Одарив Джейми широкой улыбкой, она подняла двойной подбородок и слегка повела им, указывая на террасу за его спиной.

Повернув голову, я увидела, что весь проем ведущей на веранду двери, от порога до притолоки, заполнила могучая фигура чернокожего гиганта. Ростом он на несколько дюймов превосходил Джейми, а закатанные рукава рубашки выставляли напоказ чудовищные узлы мускулов.

– Это мой Геркулес, – сказала Джейли со смешком. – Кстати, у него есть брат-близнец.

– А звать его, случайно, не Атласом? – резко спросила я.

– Само собой! Ну разве она не умница, а, лисенок?

Хозяйка дома заговорщически подмигнула Джейми.

При этом движении ее пухлые щеки задрожали, словно желе. Поворот головы выставил ее лицо на свет, сделав видимой тончайшую паутинку лопнувших капилляров, покрывавшую мясистые щеки и двойной подбородок.

Геркулес стоял столбом, ни на что не реагируя. Его широкое лицо было расслабленным и тупым, а глубоко посаженные, укрытые под мощным надбровными дугами совершенно пустые глаза не обнаруживали признаков жизни. Один лишь взгляд на него породил во мне более чем неприятные ощущения, и не только из-за его устрашающих габаритов: чувство было такое, будто смотришь на дом с привидениями, за окнами которого таится нечто ужасное.

– Все, Геркулес, можешь возвращаться к работе.

Джейли подняла серебряный колокольчик и легонько звякнула всего один раз. Гигант так же молча повернулся и, громко топая, удалился.

– Я не испытываю страха перед рабами, – пояснила Джейли, – а вот они меня боятся, потому что считают ведьмой. Смешно, правда?

Ее глаза хитро поблескивали над жирными складками.

– Джейли, этот человек… – Я помедлила, сама понимая, как нелепо это звучит, но все-таки задала не дававший мне покоя вопрос: – Он ведь не зомби?

– Господи, зомби! Это же надо, Клэр!

Она засмеялась и хлопнула в ладоши, ее лицо порозовело от шеи до линии волос надо лбом.

– Должна сказать, он действительно не слишком смышленый, с этим не поспоришь, – отдышавшись, сказала Джейли. – Но, право же, вовсе не мертвый.

И на нее накатил новый приступ смеха.

Джейми озадаченно уставился на меня.

– Зомби?

– Неважно, – бросила я ему и, желая сменить тему, обратилась к все еще хихикавшей Джейли: – Сколько у тебя тут рабов?

– Примерно сотня, – ответила та, справившись со смехом. – Это не слишком большое имение. Всего три сотни акров под сахарным тростником и небольшие посадки кофе на верхних склонах.

Она вытащила кружевной носовой платочек и промокнула свое влажное лицо, слегка засопев, когда восстанавливала самообладание. Я скорее ощутила, чем увидела, как напрягся Джейми: конечно же, у него, как и у меня, не было сомнений в том, что Джейли располагала сведениями о Айене Муррее. Начать хоть с того, что она не выказала ни малейшего удивления при нашем появлении. Кто-то рассказал ей о нас, и этим «кем-то» мог быть только Айен.

Мысль о том, чтобы как следует прижать женщину и угрозами добиться от нее правды, едва ли была бы естественной для Джейми, но она первым делом пришла на ум мне.

К сожалению, присутствие Геркулеса делало этот заманчивый своей простотой способ добычи информации неосуществимым.

Другая хорошая идея заключалась в том, чтобы обыскать дом и усадьбу на предмет каких-либо следов мальчика. Конечно, три сотни акров – площадь изрядная, но если он находился здесь, то его могли прятать только в помещении, а значит, в одном из строений: в хозяйском доме, в зданиях, относящихся к сахарному заводу, или в хижинах рабов.

От этих размышлений меня оторвало осознание того, что мне, кажется, задан какой-то вопрос.

– Прости?

– Я сказала, – терпеливо повторила Джейли, – что еще в Шотландии знала тебя как весьма искусную целительницу. С тех пор ты, наверное, расширила свои познания?

– Надеюсь.

Я осторожно пригляделась к собеседнице. Она что, хочет, чтобы я занялась ею? Здоровой ее не назовешь, достаточно взглянуть на цвет лица, все эти пятна и темные мешки под глазами. Но это общее состояние, признаков же какого-либо активно протекающего заболевания не наблюдалось.

– Речь не обо мне, – пояснила Джейли, поймав мой взгляд. – И это в любом случае не сейчас. Просто у меня заболели двое рабов. Может быть, ты будешь так добра осмотреть их?

Я взглянула на Джейми, и тот едва заметно кивнул. Это был реальный шанс поискать следы Айена или попробовать вызнать что-то о нем у рабов.

– Заезжая сюда, я видел сахарный пресс, с ним вроде бы какие-то неполадки, – сказал он, неожиданно поднявшись и холодно кивнув Джейли. – Я мог бы попробовать его починить, пока вы с моей женой занимаетесь больными.

Не дожидаясь ответа, Джейми вышел через веранду, закатывая на ходу рукава рубашки. Солнце вспыхивало в его волосах.

– Мастер на все руки, да? – заметила Джейли, провожая его удивленным взглядом. – Мой муж Барнаба был таким же: при виде любой машины у него просто руки чесались. Как, впрочем, и при виде любой девчонки-рабыни, – добавила она. – Но пойдем, больных мы держим в пристройках позади кухни.

Кухонный блок представляя собой комплекс отдельно стоявших пристроек, соединенных с домом крытым переходом, обсаженным цветущим жасмином. Идти по нему было все равно что плыть по морю благоухания под сопровождение низкого, басовитого, как звуки волынки, гудения многочисленных пчел.

– Случалось тебе быть ужаленной? – неожиданно поинтересовалась Джейли, отмахнувшись от назойливо жужжавшего мохнатого насекомого.

– Не раз и не два.

– Вот и мне, – кивнула она. – Много раз, и худшее, что после этого было, – красные укусы на коже. Но прошлой весной одна такая пчелка ужалила мою кухонную рабыню – та раздулась, как жаба, и умерла прямо у меня на глазах.

Джейли посмотрела на меня большими насмешливыми глазами.

– Должна сказать, что этот случай поспособствовал укреплению моего авторитета. Другие рабы вообразили, будто я свела девчонку в могилу колдовством – наложила на нее смертельное заклятие за то, что эта дуреха сожгла мне бисквит. Нет худа без добра: после той истории на моей кухне больше ничего не подгорает.

Она покачала головой и отмахнулась еще от одной пчелы.

Как ни ужасало меня услышанное, это позволяло сделать определенные выводы. По крайней мере одна из сплетен, которыми меня пичкали на губернаторском балу, была в какой-то мере основана на фактах.

Я помедлила, озирая сквозь кружево жасминовых листочков расстилавшиеся внизу заросли сахарного тростника. Джейми стоял на открытой площадке возле сахарного пресса, осматривая огромные поперечины машины, в то время как человек рядом с ним, по виду надсмотрщик или управляющий, что-то показывал и объяснял. Мужчины оживленно переговаривались, сопровождая слова энергичными кивками и выразительными жестами. Что бы там ни утверждала Джейли, инстинкт говорил мне, что мальчик где-то здесь.

В самой кухне никаких его признаков не было. Там находились только три или четыре женщины, месившие тесто и лущившие горох. Они с удивлением подняли глаза, когда мы прошли через помещение. Поймав взгляд одной молодой женщины, я улыбнулась и кивнула ей: возможно, впоследствии у меня появится возможность с ней потолковать. Ее глаза удивленно расширились, но она тут же склонила голову, уставившись в таз с горохом, стоявший у нее на коленях. Держать горох ей мешал выступавший животик, свидетельствовавший о беременности. Пока мы шли через длинное помещение, она еще раз бросила на меня быстрый взгляд.

Первый больной раб находился в маленькой, примыкавшей к кухне кладовке, где лежал на подстилке под полками, на которых громоздились завернутые в марлю головки сыра. В кладовке было темно, и когда дверь открылась и внутрь проник свет, пациент встрепенулся, сел и заморгал.

– И что с ним неладно? – спросила я, опускаясь на колени рядом с мужчиной и трогая его кожу.

Она оказалась теплой и влажной – никаких признаков лихорадки. Пока шел осмотр, он вообще не выказывал никаких признаков страдания, просто сонно моргал.

– У него червь.

Я взглянула на Джейли с удивлением. Из того, что мне удалось увидеть и услышать со времени прибытия на острова, было очевидно, что по меньшей мере три четверти черного населения, да и немалая часть белого, заражены всякого рода внутренними паразитами. Конечно, они доставляли беспокойство и неприятные ощущения, но серьезную угрозу эта гадость представляла собой только для младенцев и стариков.

– Надо думать, не один, а множество, – буркнула я, осторожно переворачивая раба на спину, чтобы пальпировать его живот.

Селезенка была мягкой и слегка увеличенной, но я не нащупала в брюшной полости подозрительных масс, которые свидетельствовали бы о существенной кишечной инвазии.

– Кажется, он более или менее здоров. Кстати, а почему ты держишь его в темноте?

Словно в ответ на мой вопрос, раб неожиданно дернулся, отстраняясь от моей руки, завопил и свернулся клубком. Сворачиваясь и разворачиваясь, как игрушка йо-йо, он стал биться головой о стену, сопровождая это криками и стонами. Затем так же внезапно, как накатил, припадок прекратился, и молодой человек обмяк на подстилке, тяжело дыша и истекая потом.

– Господи боже, – пробормотала я. – Что это с ним?

– Лоа-лоа, – пояснила Джейли, явно забавляясь моей реакцией. – Это черви такие, я же сказала. Они паразитируют в глазном яблоке, под веком. Как говорят, порой перебираются из одного глаза в другой через носовую перегородку, и это весьма болезненно.

Джейли кивнула на раба, дрожавшего на подстилке.

– В темноте они не так активны, меньше движутся, – пояснила она. – Парень с Андроса, который рассказал мне о червях, говорил, что они забираются в глаз и сначала поселяются под самой поверхностью. Оттуда их можно вытащить, подцепив большой иголкой. Но если упустить время, они забираются глубже и от них уже не избавиться.

Джейли повернулась к кухне и крикнула, чтобы принесли свет.

– У меня тут как раз есть иголка, на всякий случай.

Она полезла в висевший на поясе кошель и достала оттуда войлочную подушечку с воткнутой в нее трехдюймовой иголкой, которую вытащила и протянула мне.

– Ты в своем уме? – ужаснулась я.

– Вовсе нет. Разве ты не говорила, что являешься умелой целительницей?

– Да, но…

Я осеклась, посмотрела на раба и взяла свечку, услужливо протянутую мне служанкой.

– Принеси мне бренди и маленький острый нож. Окуни нож – и иголку тоже – в бренди, а затем подержи немного в пламени. Потом дай им остыть, но больше к ним не прикасайся.

Отдавая эти распоряжения, я осторожно приподняла веко и увидела глаз не совсем обычного цвета, крапчато-коричневый. Склера была желтоватая, с налитыми кровью прожилками. Я исследовала глаз, поднеся свечу настолько близко, что у больного сузился зрачок, и убрала ее, ничего не обнаружив.

Но когда я взглянула на другой глаз, то едва не выронила свечу: под вспученной конъюнктивой явно что-то шевелилось.

От этого зрелища меня замутило, но я совладала с собой. Потянувшись за стерилизованным ножом, я обратилась к Джейли:

– Подержи его за плечи. Пусть не дергается, иначе лишится глаза.

Наблюдать операцию со стороны было, наверное, страшно, но выполнить ее оказалось совсем не трудно. Я быстро сделала короткий разрез вдоль внутреннего угла конъюнктивы, слегка приподняла уголок кончиком ногтя, и моему взору предстал лениво извивающийся червь. Я подцепила его кончиком иголки и извлекла наружу. Передернувшись от отвращения, я щелчком отбросила эту гадость подальше. Червяк шмякнулся о стену, упал на пол и пропал из виду где-то в тени сыров.

Крови не было. После некоторого колебания я решила предоставить обеззараживание ранки слезам, а заживление самому органу: хорошего шовного материала у меня все равно не было, а ранка, слава богу, была невелика и требовала разве что пары стежков.

Я наложила на закрытый глаз повязку из чистой ткани и села, весьма удовлетворенная своим первым деянием на ниве тропической медицины.

– Прекрасно, – сказала я, убирая волосы с лица. – Где следующий?

Следующий лежал в сарае рядом с кухней и был мертв. Испытывая и жалость, и возмущение одновременно, я присела на корточки над телом мужчины средних лет с седыми волосами.

Причина смерти была очевидна: ущемление грыжи. Петля перекрученных гангренозных кишок выпирала на боковой стороне живота, натянутая кожа уже приобрела зеленоватый оттенок, хотя тело еще оставалось почти таким же теплым, как при жизни. На широком лице запечатлелась агония, тело были изогнуто, а конечности вывернуты так, что мучительный характер смерти не оставлял сомнения.

– Чего ты ждала? – спросила я, выпрямившись и уставившись на Джейли. – Бога ради, мы с тобой пили чай и болтали о пустяках, в то время как здесь творился этот ужас!

Несчастный умер меньше часа назад, но до того, должно быть, промучился долгое время, не один день!

– Почему ты не направила меня сюда немедленно сразу по прибытии?

– Да он уже сегодня утром выглядел совершенно безнадежным. – Она пожала плечами, ничуть не обеспокоившись моим возмущением. – Мне такое случалось видеть и раньше: сомневаюсь, чтобы сегодня ты могла бы ему чем-нибудь помочь. А раз так, то и спешить сюда не было никакого смысла.

Я подавила рвавшиеся возражения: при всем ее цинизме, она была права. Появись я здесь несколькими днями раньше, может быть, что-нибудь и удалось бы сделать, но на нынешней стадии шансы помочь ему фактически были сведены к нулю. С грыжей я, наверное, справилась бы даже в столь далеких от идеала условиях: в конце концов, речь шла всего лишь о том, чтобы вправить на место выпадение кишок, соединить разошедшиеся слои брюшных мышц и наложить швы. Но реальную опасность таила в себе инфекция. Однако, поскольку петля выпавшей кишки перекрутилась, кровоснабжение оказалось прерванным и это повлекло за собой гниение. Несчастный был обречен.

Но позволить человеку умереть в этом душном сарае, в одиночестве… Хотя, конечно, вряд ли он чувствовал бы себя уютно в присутствии белой женщины. Но меня все равно не оставляло мрачное ощущение, что что-то упущено, возникавшее всякий раз в присутствии смерти. Я медленно протерла руки смоченной бренди тряпицей, приводя чувства в порядок.

Так ли, этак ли, но Айена необходимо найти.

– Раз уж я здесь, может, стоит осмотреть и других твоих рабов? Ну, знаешь, в профилактических целях.

– Ой, да все с ними в порядке, – беззаботно отмахнулась Джейли. – Разумеется, если тебе не жалко времени, дело твое. Только попозже. Мне самой хотелось бы о многом с тобой потолковать, к тому же сегодня во второй половине дня я жду гостя. Давай вернемся в дом. Об этом, – она кивнула на тело умершего раба, – кто-нибудь позаботится.

Джейли взяла меня за руку и мягко, но настойчиво потянула из-под навеса обратно.

Оказавшись на кухне, я тут же направилась к беременной рабыне, которая теперь, стоя на четвереньках, чистила очаг.

– Иди одна, а я быстренько осмотрю эту девушку. Мне кажется, у нее признаки токсикоза. Ты же не хочешь, чтобы случился выкидыш?

Джейли бросила на меня удивленный взгляд и пожала плечами.

– Она жеребилась дважды без всяких проблем. Впрочем, ты ведь врач, тебе виднее, так что действуй. Только не слишком долго: тот священник обещал прибыть к четырем часам.

Как только Джейли исчезла в крытом переходе, я под предлогом осмотра приступила к расспросам.

– Послушай, я ищу белого парнишку по имени Айен. Я его тетя. Ты не знаешь, где бы он мог быть? – обратилась я к девушке.

Та – с виду ей было лет семнадцать-восемнадцать – явно перепугалась. Она бросила растерянный взгляд на женщину постарше, которая, оторвавшись от своей работы, направилась через комнату ко мне, выяснить, что происходит.

– Нет, мэм. – Немолодая кухарка энергично закачала головой. – Никаких белых мальчиков здесь нет. Никаких, да.

– Нет, мэм, – покорным эхом подхватила девушка. – Мы не знать ничего про ваш мальчик, нет.

Но сразу она этого не сказала, а сейчас прятала от меня глаза.

Теперь к пожилой женщине присоединились две поспешившие поддержать ее кухонные прислужницы, и меня окружила мягкая, но непроницаемая стена демонстративного неведения, пробить которую не представлялось возможным. В то же время от меня не мог укрыться тот факт, что все эти женщины встревожены, держатся настороже и явно что-то скрывают. Конечно, это могло быть естественной реакцией на неожиданное появление среди них незнакомой белой госпожи, но могло оказаться и чем-то большим.

Тратить время на дельнейшие бесполезные расспросы я не могла; Джейли, должно быть, уже вернулась и ищет меня.

Мне оставалось только залезть в карман, вытащить серебряную монету и сунуть девушке в руку.

– Если увидишь Айена, передай ему, что дядя здесь и ищет его, – сказала я и, не дожидаясь ответа, поспешила прочь.

Проходя по крытому переходу, я бросила взгляд на сахарную мельницу. У сломанного пресса никого не было, быки безмятежно щипали высокую траву у края прогалины. Никаких признаков ни надсмотрщика, ни Джейми. Уж не вернулся ли он в дом?

Но, войдя через дверь веранды в гостиную, я остановилась как вкопанная. Джейли сидела в плетеном кресле с наброшенным на руку камзолом Джейми и рассматривала фотографии Брианны, разложив их на коленях. Услышав мои шаги, она оторвала глаза от снимков, выгнула бледную бровь и ехидно улыбнулась.

– Какая хорошенькая девушка, просто прелесть. Как ее зовут?

– Брианна.

Губы мои онемели, и мне пришлось приложить усилие, чтобы ответить и не наброситься на нее. Мне страшно хотелось вырвать фотографии из ее рук и убежать.

– Очень похожа на своего отца, не правда ли? Мне сразу увиделось в ней что-то знакомое. Я помню ту высокую рыжеволосую девушку, которую видела той ночью на Крэг-на-Дун. Он ведь ее отец, разве нет?

Она указала головой в сторону двери, за которой исчез Джейми.

– Да. Отдай их.

Это ничего не меняло, поскольку фотографии она уже посмотрела. Однако для меня было невыносимо видеть ее пухлые белые пальцы на лице Брианны.

Губы ее скривились, словно она хотела отказать мне, но тем не менее она сложила снимки в плотную стопку и без возражений вручила мне.

На миг я прижала их к груди, не зная, что с ними делать, а потом засунула в карман своей юбки.

– Присядь, Клэр. Кофе готов.

Джейли кивком указала на небольшой столик и кресло рядом с ним. Пока я шла туда, она не отрывала от меня глаз.

Жестом она предложила мне наполнить чашку из кофейника, затем налила кофе себе. Некоторое время мы потягивали напиток, причем чашка в моей руке дрожала так сильно, что брызги попали на запястье. Мне пришлось поставить ее на стол и вытереть руку о юбку. Я не понимала, что, собственно говоря, так напугало меня.

– Дважды, – неожиданно произнесла Джейли, глядя на меня чуть ли не с благоговением. – Боже правый, ты совершила переход дважды! Или нет – даже трижды, раз ты сейчас здесь!

Она покачала головой, не сводя изумленных глаз с моего лица.

– Как? – прозвучал настоятельный вопрос. – Как тебе удалось совершить столько переходов и остаться в живых?

– Сама не знаю.

От меня не укрылся скептицизм в ее взгляде, и я повторила:

– Действительно не знаю. Проходила, и все.

– Может быть, для меня и для тебя это не одно и то же? На что это было похоже, пребывание между временами? Неужели ты не ощущала ужаса? Не слышала шума, грозящего расколоть череп и разбрызгать мозги?

– Да, так все и было.

Желания говорить на эту тему и даже просто вспоминать о переходах во времени у меня не было. Напротив, я всегда старалась отгородить свое сознание от рева смерти и разложения, от голосов хаоса, призывавших меня присоединиться к ним.

– Ты использовала для перехода кровь? Честно говоря, мне кажется, что ты боишься крови, но я могу и ошибаться. Потому что ты, теперь это ясно, гораздо сильнее, чем мне казалось. Это поразительно – пройти сквозь камни трижды и остаться в живых.

– Кровь? – Я смущенно покачала головой. – Нет, при чем тут кровь? Я же говорю: просто прошла, и все.

Потом мне вспомнилась ночь, когда она исчезла за камнями в тысяча девятьсот шестьдесят восьмом году: зарево над Крэг-на-Дун и найденное в центре костра скрюченное, обугленное тело.

– Грег Эдгарс, – сорвалось с моих губ имя ее мужа. – Ты ведь убила его не просто потому, что он понял твои намерения и пытался тебя остановить? Тебе понадобилась…

– Кровь, ну конечно.

Она бросила на меня многозначительный взгляд.

– Признаться, я вообще не верила, что переход во времени можно совершить без крови.

В ее голосе слышалось легкое удивление.

– Древние всегда использовали кровь. Кровь и огонь. Они делали огромные деревянные клетки, набивали их пленниками и сжигали в кругах камней. Полагаю, таким способом они открывали проходы.

У меня похолодели губы и руки. Чтобы согреться, пришлось взять чашку. Ну где же Джейми?

– А камни ты тоже не использовала?

Я покачала головой.

– Что за камни?

Долю мгновения Джейли смотрела на меня молча, как будто спорила с самой собой, рассказывать или нет. Придя к решению, она кивнула, поднялась с тихим, но свидетельствующим об усилии кряхтением и, поманив меня за собой, направилась к большому камину в дальнем конце комнаты.

С удивительной для женщины такого сложения грацией она опустилась на колени и надавила на зеленоватый камень, вставленный в середину каминной доски примерно в футе над очагом. Камень подался, раздался негромкий щелчок, и одна из шиферных панелей очага, с виду жестко закрепленная раствором, отошла.

– Пружинный механизм, – пояснила Джейли, осторожно поднимая панель и отставляя ее в сторону. – Его для меня сработал один датчанин из Сент-Круа.

Запустив руку в полость внизу, она вытащила деревянную шкатулку. На гладком дереве виднелись бледные коричневатые разводы. Она набухла и потрескалась, пробыв некоторое время в морской воде. При виде этой вещицы я больно прикусила губу, надеясь лишь на то, что лицо меня не выдало. Если до сих пор и оставались сомнения в том, что Айен здесь, теперь они окончательно развеялись: если я не спятила, мне показывали сокровище острова тюленей.

К счастью, Джейли смотрела не на меня, а на шкатулку.

– Со свойствами камней меня познакомил индиец. Не индеец, краснокожий, а индус из Индии, из Калькутты, – пояснила она. – Явился ко мне за дурманом и рассказал, как готовить снадобья на основе драгоценных камней.

Я украдкой оглянулась через плечо, но Джейми все не было. Куда, черт возьми, он запропастился? И удалось ли ему, обшаривая эту плантацию, найти Айена?

– Толченые камни можно раздобыть в лондонских аптеках, – говорила Джейли, одновременно с усилием надавливая на скользящую панель. – Беда в том, что они низкого качества, а оттого и бхасмас не работает как следует. Лучше раздобыть камни хотя бы второго сорта, их называют нагина. Это камни хорошего размера, их полируют. Первосортные камни подвергаются огранке, они не имеют таких дефектов, как пятна или трещины, и, разумеется, пригодны лучше всех прочих, но мало кто может позволить себе обратить их в пепел. Бхасмас – это как раз и есть зола от сгоревших драгоценных камней, – пояснила Джейли, подняв на меня глаза. – Ее, кстати, используют и как лекарство. Послушай, может быть, ты попробуешь открыть эту проклятую штуковину. Она угодила в морскую воду, и теперь всякий раз в сырую погоду дерево разбухает, а в это время года сырость постоянная, – добавила Джейли, бросив взгляд через плечо на повисшие над заливом тучи.

Она сунула шкатулку мне в руки и тяжело, крякнув от усилия, поднялась на ноги.

Это была китайская шкатулка с секретом, но довольно простым: с маленькой скользящей панелью, которая размыкала основную крышку. Проблема состояла в том, что эта панель разбухла и намертво застряла в своих пазах.

– Ломать не хочется, это к несчастью, – пробормотала Джейли, глядя на мои тщетные усилия. – А это не поможет?

Она извлекла откуда-то из своего одеяния маленький перочинный ножик с перламутровой рукояткой и вручила мне, а сама отошла к окну и позвонила еще в один серебряный колокольчик.

Я осторожно просунула лезвие в щель, надавила, почувствовав, что, кажется, нашла нужное место, поводила им туда-сюда, и панель подалась настолько, что мне удалось зажать ее край между большим и указательным пальцами, потянуть на себя и высвободить.

– Дальше ты, – сказала я, неохотно возвращая шкатулку.

Она была тяжелой, а когда я ее наклоняла, в ней что-то перекатывалось.

– Спасибо.

Джейли взяла шкатулку, и в этот момент в заднюю дверь вошла чернокожая горничная. Хозяйка повернулась к ней, чтобы приказать принести свежих фруктовых пирожных, но при этом спрятала шкатулку в складках юбки.

– Чертовски любопытные твари, – обронила Джейли, проводив взглядом горничную. – В чем-то наличие рабов облегчает жизнь, но, имея их, очень трудно сохранить что-то в секрете.

Она поставила шкатулку на стол и надавила. С негромким протестующим щелчком крышка откинулась назад.

Запустив руку внутрь, Джейли вытащила сжатый кулачок, проказливо покосилась на меня и вдруг прочла лимерик[42]:

Джеки Хорнер в углу сидела,

Пирог рождественский ела.

Корку расковыряла,

Себе сливу достала…

Она с торжествующим видом разжала пальцы.

И себя похвалила за дело!

Хотя я и ожидала увидеть что-то подобное, изобразить, будто это произвело на меня сильное впечатление, труда не составило. Драгоценные камни просто не могут не произвести впечатления, тем более что ни одно, самое подробное описание не может дать о них истинного представления. Шесть или семь камней переливались и вспыхивали на ее ладони – полыхающее пламя, безупречный льдистый кристалл, голубое свечение воды под солнцем и золотое, мерцающее око затаившегося тигра.

Сама того не желая, я подалась ближе и зачарованно заглянула в ее ладонь. «Довольно большие», – с типично шотландской сдержанностью охарактеризовал их Джейми. «Ну да, – подумала я, вспомнив это, – они ведь и вправду поменьше булыжников, в шкатулку помещаются».

– Поначалу я обзавелась ими ради денег, – говорила Джейли, с удовлетворением перебирая камни. – Они легче, занимают меньше места, и их проще перевозить или прятать, чем золото и тем более серебро. Тогда я и не догадывалась, что им может найтись другое применение.

– Какое? Неужели бхасмас?

Сама мысль о том, чтобы сжечь и обратить в пепел эти сверкающие вещицы, представлялась кощунственной.

– О нет, не эти.

Она собрала камни и высыпала их в карман. Казалось, туда пролился поток жидкого огня. Джейли удовлетворенно похлопала по карману и продолжила:

– Нет, для таких целей существуют мелкие камушки, у меня их полно. Эти нужны для другого.

Она пристально посмотрела на меня и указала головой на дверь в конце помещения.

– Пойдем в мою рабочую комнату, – предложила она. – У меня там есть кое-какие вещицы, на которые тебе, возможно, интересно будет взглянуть.

«“Интересно” – это очень мягко сказано», – подумала я.

Это была продолговатая, залитая светом комната с длинным рабочим столом-стойкой вдоль одной стены. Пучки сушеных трав свисали с потолка, другие, прикрытые марлей, были разложены на подставках для сушки вдоль другой стены. Кроме того, имелись вытяжные шкафы, буфеты, а в дальнем конце комнаты небольшой застекленный книжный шкаф.

В комнате у меня возникло легкое ощущение дежавю, но спустя мгновение до меня дошло, что оно почти полностью повторяет рабочую комнату Джейли в селении Крэйнсмуир, в доме ее первого мужа.

«Нет, второго», – тут же поправилась я, вспомнив обгоревшее тело Грега Эдгарса.

– Сколько раз ты побывала замужем? – полюбопытствовала я.

Начало своему благосостоянию Джейли положила, будучи замужем за вторым супругом, фискальным поверенным округа, где они жили, подделав его подпись и получив возможность распоряжаться его деньгами, а после этого отправив беднягу на тот свет. Я подумала, что успех этого предприятия мог подвигнуть ее усвоить сей образ действий для дальнейшего применения. В конце концов, Джейлис Дункан была пленницей своих привычек.

Ей потребовалось несколько мгновений, чтобы произвести подсчет.

– Кажется, пять раз. Со времени моего прибытия сюда, – добавила она как бы между прочим.

– Пять раз, – повторила я за ней слабым эхом.

Это, пожалуй, не просто привычка, а какая-то мания.

– Атмосфера здесь, в тропиках, весьма нездоровая, я имею в виду, для англичанина. – Эти слова сопровождались хитрой улыбкой. – Лихорадки, язвы, гнойники, расстройство желудка: всюду разносчики всевозможной заразы.

Улыбка лишний раз подтвердила, что к гигиене, во всяком случае к гигиене полости рта, у нее отношение заботливое. Зубы находились в прекрасном состоянии.

Она потянулась и легонько погладила небольшой стеклянный сосуд, стоявший на нижней полке. Наклейки на нем не было, но неочищенный белый мышьяк мне доводилось видеть и раньше. Больше всего меня радовало то, что я здесь ничего не ела.

– О, вот что должно тебя заинтересовать, – сказала Джейли, высмотрев банку на верхней полке, после чего приподнялась на цыпочки и, сняв сосуд, вручила мне.

Содержимое составляло неоднородное мелкозернистое вещество, смесь бурых, желтых и черных крупиц с полупрозрачными вкраплениями.

– Что это такое?

– Зомбирующий яд, – ответила Джейли и рассмеялась. – Мне показалось, тебе будет интересно взглянуть.

– А мне, – холодно произнесла я, – показалось, будто ты говорила, что ничего подобного здесь нет.

– Нет, – поправила она меня. – Я сказала, что Геркулес не мертв, и это действительно так.

Она взяла у меня банку и поставила на полку.

– Однако нельзя отрицать, что он становится более управляем, если раз в неделю принимает со своей похлебкой некоторую дозу этого снадобья.

– Из какой чертовщины оно делается?

Джейли рассеянно пожала плечами.

– Чуток одного, малость другого. Основой тут, кажется, служит какая-то мелкая рыба, плоская и пятнистая, очень забавная с виду. С нее снимают кожу и высушивают. Печень тоже идет в дело. Но сюда намешана еще всякая всячина – хотела бы я знать, какая именно.

– Ты не знаешь, что туда положено? – уставилась я на Джейли. – Но разве не ты это делала?

– Нет. У меня есть повар. По крайней мере, продали мне его как повара, но будь я проклята, если решилась бы отведать стряпню этого хитрого черного дьявола.

– Кто?

– Оунган – так черные называют своих ведунов и знахарей, хотя, если быть точной, Измаил говорил мне, что соплеменники называли его онисегун, или как-то в этом роде.

– Измаил, надо же… – Я облизала пересохшие губы. – Это что, его настоящее имя?

– Нет, конечно. У него было какое-то дикарское шестисложное имя, не выговорить, и распорядитель торгов называл его Джимми. Измаилом назвала его я, из-за того, что рассказал мне о нем торговец.

Измаил был отправлен из Африки, с Золотого Берега, с партией в шестьсот рабов из селений Нигерии и Ганы, которыми набили трюмы корабля под названием «Персефона», направлявшегося на Антигуа. Но в проливе Кайкос «Персефона» неожиданно попала в шторм, и ее выбросило на рифы у побережья Большого Инагуа. Корабль пошел на дно так быстро, что команда едва успела спустить шлюпки.

Рабы, скованные и запертые в трюмах, утонули. Все, кроме одного малого, которого до крушения забрали на палубу помогать на камбузе, потому что оба помощника кока по пути из Африки умерли от сифилиса. Этот человек, брошенный командой на палубе тонущего корабля, все равно спасся – уцепился за плававшую бочку с ромом. Спустя два дня его прибило к берегу Большого Инагуа.

Рыбаков, которые его обнаружили, интересовал не столько сам раб, сколько средство его спасения. Но каково же было их удивление – и разочарование! – когда внутри бочки они обнаружили труп, частично сохранившийся благодаря тому, что он проспиртовался.

– Не удивлюсь, если они все равно выпили этот мятный ликер, – пробормотала я, заметив для себя, что суждения мистера Оверхолта относительно питейных обычаев матросов были преимущественно верны.

– Надо думать, – согласилась Джейли, несколько раздосадованная тем, что ее прервали. – Так или иначе, я сразу же назвала спасшегося чернокожего Измаилом. В связи с плавающим гробом, ты понимаешь?

– Весьма умно, – похвалила я. – А… выяснили, кем был человек в бочке?

– Не думаю. – Джейли беззаботно пожала плечами. – Они преподнесли его губернатору Ямайки, который поместил труп в стеклянный сосуд как диковину.

– Как что?

Я не верила своим ушам.

– Ну, не столько ради самого человека, сколько ради тех диковин, которые на нем росли, – пояснила Джейли. – Губернатор был без ума от подобных вещей. Я имею в виду прежнего губернатора, сейчас вроде бы назначен новый.

– Да, назначен, – подтвердила я, чувствуя, что меня мутит.

По мне, так диковиной скорее можно было бы назвать бывшего губернатора, а не мертвеца.

Повернувшись ко мне спиной, Джейли стала выдвигать ящики буфета и рыться в них. Я сделала глубокий вдох и заговорила, стараясь, чтобы мой голос звучал непринужденно:

– Этот Измаил, похоже, любопытный малый. Он все еще у тебя?

– Нет, – прозвучал безразличный ответ. – Черный ублюдок сбежал. А ведь это он составлял для меня яд, превращающий людей в зомби. Причем так и не выдал мне секрет состава, что бы я с ним ни делала, – добавила она с коротким невеселым смешком, и я представила безжалостные бичи, полосующие спину Измаила. – Представляешь, утверждал, что составлять зелье – занятие не для женщины, этим должен заниматься мужчина. Или уж очень старая женщина, у которой больше не отходят крови.

Она фыркнула, полезла в карман и извлекла пригоршню камней.

– В любом случае, я привела тебя сюда, чтобы показать нечто иное.

Джейли осторожно выложила пять камушков на столешнице неровным кругом и сняла с полки толстый фолиант в потертом кожаном переплете.

– Читаешь по-немецки? – спросила она, осторожно раскрывая старинный том.

– Не слишком хорошо.

Я подошла ближе и, заглянув через ее плечо, прочла аккуратно выведенное писцом название: «Hexenhammer».

– «Молот ведьм»? – уточнила я с удивлением. – Это насчет всяких там заклинаний? Магии?

Скептицизм в моем голосе был столь очевиден, что она бросила на меня через плечо раздраженный взгляд.

– Чем иронизировать, ты бы лучше задумалась о том, кто ты. Или, если говорить точнее, что ты.

– Что я? – вырвалось у меня.

– Вот именно.

Джейли повернулась и, перегнувшись через столешницу, вперила в меня пытливый взгляд узких глаз.

– Что представляешь собой ты? Или, если уж на то пошло, что представляем собой мы?

Я открыла было рот для ответа, да так и закрыла, ничего не сказав.

– Вот именно, – повторила она, наблюдая за мной. – Далеко не каждый может пройти сквозь камни. А мы можем. Почему?

– Не знаю, – ответила я. – И уверена, ты тоже. Но во всяком случае, из этого, конечно же, не следует, будто мы с тобой ведьмы.

– Вот как?

Джейли подняла бровь и перевернула несколько страниц книги.

– Некоторые люди могут покидать свои тела и удаляться от них на мили, – сказала она, задумчиво глядя на страницу. – Там их видят и узнают другие, в то время как они на глазах у родных и близких спят в это время в своих постелях. Тому имеется чертова пропасть свидетельств: мне доводилось читать показания очевидцев. У некоторых появляются стигматы, которые можно увидеть и потрогать. Я сама однажды видела. Но способны на такое не все, а только особенные люди.

Джейли перевернула страницу.

– Если что-то при одинаковых условиях может повторить каждый – это относится к сфере науки, но если то же самое доступно лишь немногим – то это ведовство, чары, нечто сверхъестественное. Название можно придумать какое угодно – главное, что это реальность.

Она оторвала блестящие, как у змеи, зеленые глаза от рассыпавшейся книги и посмотрела на меня.

– Мы с тобой, Клэр, – это реальность. Мы реальные, но особенные. Ты никогда не спрашивала себя почему?

Ох, еще как спрашивала! И неоднократно, но ни разу не получила вразумительного ответа. А вот Джейли, похоже, думала, что он у нее есть.

Снова повернувшись к разложенным на стойке камням, Джейли стала называть их по очереди:

– Вот защитные камни: аметист, изумруд, бирюза, лазурит и рубин мужского рода.

– Мужского рода?

– Плиний писал, что у рубинов имеются половые различия, – нетерпеливо сказала она. – Кто я такая, чтобы спорить с ним? Именно с камнями мужского рода и приходится иметь дело: женские камни не работают.

Я подавила настойчивое желание спросить, каким таким манером она определяет пол рубинов, и задала другой вопрос:

– «Не работают» – это в каком смысле?

– В смысле перемещения, разумеется, – ответила она, глядя на меня с любопытством. – Прохождения через стоячие камни. Они защищают тебя от… ну, от того, что там есть.

При мысли о переходе во времени в ее глазах промелькнула легкая тень, и мне стало ясно, что она смертельно боится этого. Чему не приходилось удивляться: я боялась не меньше.

– Когда ты явилась сюда в первый раз? – спросила Джейли, пристально глядя мне в глаза.

– В тысяча девятьсот сорок пятом, – медленно ответила я. – И попала в тысяча семьсот сорок третий, если тебя это интересует.

Мне не очень-то хотелось рассказывать ей слишком много, но мое собственное любопытство пересиливало. В одном ее правота представлялась несомненной: мы с ней были разными. И мне могло никогда не выпасть другого шанса поговорить с особой, прошедшей через камни. Кроме того, чем дольше я смогу занять ее разговором, тем больше времени будет у Джейми на поиски Айена.

Джейли удовлетворенно хмыкнула.

– Ну что ж, достаточно близко. По старым шотландским преданиям, двести лет – это как раз тот срок, на который усыпляют людей эльфы. Человек ночь напролет танцует с древним народцем, а когда приходит в себя и возвращается, узнает, что миновало два столетия.

– Но у тебя-то произошло не так. Ты явилась из тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года, но оказалась в Крэйнсмуире за несколько лет до моего прибытия.

– Да, за пять лет, – кивнула Джейли. – Но это понятно, тут сработала кровь.

– Кровь?

– Жертва, – бросила она с неожиданным раздражением. – Это расширяет возможности. По крайней мере, дает некоторую возможность контроля, определенное представление о том, куда ты перемещаешься. Как ты вообще ухитрилась трижды пройти туда и обратно, не пролив крови?

– Я… просто проходила, и все.

Необходимость говорить по возможности дольше заставила меня вспомнить и добавить то немногое, что я знала:

– Мне кажется, тут важна еще и способность сосредоточиться на какой-либо определенной личности из того времени, в какое ты направляешься.

Ее глаза округлились от нескрываемого интереса.

– Надо же, – пробормотала она, задумчиво покачав головой. – Об этом стоит подумать. Хм, должно быть, так оно и есть. Однако камни тоже работают неплохо, я имею в виду, что из разных самоцветов надо выкладывать особые узоры.

Она вытащила из кармана еще одну пригоршню камней и рассыпала по деревянной поверхности, перебирая их пальцами.

– Защитные камни укладываются в узловые точки, в углы пентаграммы, – пояснила Джейли. – Но внутри необходимо выложить узор из других камней, в зависимости от того, в каком направлении и далеко ли ты собираешься. А потом их надо соединить линиями ртути и поджечь ее, когда читаешь заклинание. Ну и разумеется, сама пентаграмма должна быть начерчена алмазным порошком.

– Разумеется, – зачарованно подтвердила я.

– Он пахнет? – спросила она, подняв взгляд и принюхавшись. – Ты, наверное, думаешь, что у камней нет запаха? Но это не так. Если растолочь их в порошок, они пахнут.

И вправду, казалось, что помимо запаха сушеных трав в воздухе повис какой-то другой аромат, слабый, но выделяющийся своей необычностью. Сухой, довольно приятный, но не поддающийся описанию – запах драгоценных камней.

Джейли подняла один из камушков с торжествующим возгласом.

– Вот он! Тот самый, который так был мне нужен. Обнаружить подобный на островах не удалось, но я вовремя вспомнила о шкатулке, оставшейся в Шотландии.

Камень в ее руках представлял собой своеобразный угольно-черный кристалл. Свет из окна падал на него, и в ее белых пальцах он сверкал и светился, как гагат.

– Что это?

– Адамант, или черный алмаз. В старые добрые времена высоко ценился алхимиками. В книгах написано, что, если носить такой камень, он научит вас извлекать радость и удовольствие из чего угодно. – Она издала резкий смешок, лишенный ее обычного девического шарма. – Если что-то может научить извлекать удовольствие из прохода через камни, я не прочь иметь такую вещицу.

Только сейчас, с запозданием, для меня что-то начало проясняться. В оправдание моего тугодумства могу сказать лишь одно: слушая Джейли, я одновременно ловила каждый звук, который мог бы сообщить о возвращении Джейми.

– Значит, ты намерена вернуться? – осторожно спросила я.

– Я должна. – На ее лице играла легкая улыбка. – Это нужно сделать теперь, когда мне удалось раздобыть все необходимое. Уверяю тебя, Клэр, без этого я бы не стала рисковать.

Джейли воззрилась на меня, качая головой.

– Три перехода без крови, – проворковала она. – Значит, это можно сделать. Но сейчас нам лучше спуститься вниз, – сказала она, внезапно заторопившись, собрала все камни и убрала их в карман. – Лис вот-вот должен вернуться – Фрэзер его зовут, да? Я думала, Клотильда скажет что-то еще, но эта безмозглая сука, как всегда, дала маху.

Когда мы шли через длинную рабочую комнату, по полу передо мной проскочило что-то маленькое бурого цвета. Джейли, несмотря на полноту, оказалась ловкой: ее маленькая ступня придавила многоножку прежде, чем я вообще успела отреагировать. Несколько мгновений она смотрела, как пришибленное существо извивается на полу, затем нагнулась, подсунула под многоножку листок бумаги и, наклонив его над горлышком, отправила ее в стеклянную бутыль.

– Итак, ты не желаешь верить в ведьм, зомби и таинственных существ, являющиеся в ночи, – проговорила она с хитрой улыбкой и кивком указала на многоножку, яростно наматывавшую неровные круги. – Да, конечно, можно сказать, что легенды – многоногие твари, но, как правило, каждая из них хоть одной ногой опирается на правду.

Наклонив сосуд из чистого коричневого стекла, Джейли перелила жидкость в бутылку с многоножкой. В воздухе распространился резкий спиртовой запах. Многоножка, залитая алкоголем, бешено задергалась, но потом опустилась на дно бутылки и лишь ее конечности подергивались в предсмертных спазмах. Миссис Абернэти закупорила бутылку и повернулась к выходу.

– Ты спрашивала мое мнение о том, почему мы можем проходить через камни, – сказала я ей в спину. – А сама-то ты, Джейли, знаешь почему? И зачем?

Она оглянулась через плечо.

– Чтобы менять события, – ответила Джейли, и в ее голосе прозвучало удивление. – Зачем же еще? Пойдем, твоего мужа я выслушаю внизу.

Чем бы там Джейми ни занимался, это была работа, и работа нелегкая: его рубаха пропотела насквозь и липла к плечам. Когда мы вошли в комнату, он повернулся и я заметила, что перед этим он разглядывал деревянную шкатулку, которую Джейли оставила на столе. Выражение его лица не оставляло сомнений в правильности моей догадки: это была та самая шкатулка, которую он нашел на тюленьем острове.

– Надеюсь, миссис, мне удалось привести в порядок ваш пресс, – промолвил Джейми с учтивым поклоном. – Проблема заключалась в сломанном цилиндре, который мы с вашим надсмотрщиком восстановили с помощью клиньев. Боюсь, это временная мера и довольно скоро вам придется заменить его на новый.

Джейли выгнула брови.

– Вот как? Весьма вам обязана, мистер Фрэзер. После всех ваших трудов я просто не могу не предложить вам перекусить.

Ее рука потянулась к веревке колокольчика, но Джейми покачал головой и взял с софы свой камзол.

– Премного вам благодарен, но, боюсь, мы не можем позволить себе задержаться. Путь до Кингстона не близкий, и чтобы добраться туда засветло, нам нужно отбыть без промедления.

Неожиданно его лицо помертвело. Я поняла, что он сунул руку в карман камзола и обнаружил исчезновение фотографий, а потому коротко кивнула ему и похлопала по собственному карману, давая понять, где они находятся.

– Большое спасибо за гостеприимство, – сказала я и, подхватив свою шляпу, направилась к двери.

Теперь, когда Джейми вернулся, мне больше всего хотелось как можно скорее покинуть Роуз-холл и его хозяйку. Джейми, однако, на мгновение задержался.

– Позвольте поинтересоваться, миссис Абернэти, – коль скоро вы помянули о том, что жили в Париже, – не довелось ли вам встречаться с одним моим знакомым джентльменом, герцогом Сандрингемом?

Она подняла светловолосую голову и бросила на него пытливый взгляд, но, поскольку больше он ничего не сказал, кивнула.

– Да, я знала его, да. А что?

Джейми изобразил свою самую очаровательную улыбку.

– Да так, ничего особенного, миссис. Можно сказать, праздное любопытство.

К тому времени, когда мы выехали за ворота, небо сплошь затянуло тучами, и стало очевидно, что нам не удастся добраться до Кингстона, не промокнув. Но в данных обстоятельствах меня это не волновало.

– Ты взяла картинки с Брианной? – первым делом спросил меня Джейми, натянув поводья.

– Они здесь. – Я похлопала себя по карману. – А ты разведал что-нибудь насчет Айена?

Он оглянулся через плечо, словно опасаясь погони.

– Мне не удалось ничего добиться ни от надсмотрщика, ни от кого-либо из рабов. Все они до смерти боятся этой женщины, и я не могу их в этом винить. Но я знаю, где он находится.

В его голосе звучали уверенность и удовлетворение.

– Где? Мы можем прокрасться обратно и забрать его?

Я приподнялась в седле и обернулась назад. Сквозь деревья еще можно было разглядеть шиферную крышу Роуз-холла. Разумеется, мне чертовски не хотелось бы снова соваться туда, но ради Айена можно было пойти и на это.

– Не сейчас. Мне понадобится помощь.

Под предлогом поиска материалов для ремонта поврежденного сахарного пресса Джейми сумел осмотреть большую часть плантации в пределах четверти мили от дома, включая скопление хижин рабов, конюшню, неиспользуемый навес для сушения табачного листа и здание сахарного завода. И куда бы его ни понесло, нигде ему не чинили никаких препон, если не считать любопытных, недружелюбных взглядов. Нигде, за исключением сахарного завода.

– Тот здоровенный черный содомит, который выходил на крыльцо, сидел снаружи на земле, – сказал Джейми. – И стоило мне подойти к нему поближе, как надсмотрщик начинал сильно нервничать: всячески старался меня отвлечь и советовал не приближаться к этому малому.

– Вообще-то это весьма здравая идея; я имею в виду, держаться подальше от того громилы. Но ты считаешь, что он имеет какое-то отношение к Айену?

– Англичаночка, он сидел напротив маленькой двери, как в землю вкопанный, – ответил Джейми, направляя коня в объезд упавшего на тропу дерева. – Должно быть, она ведет в подвал под сахарным заводом.

Джейми отирался возле сахарного завода сколько мог, и за все это время тот человек не сдвинулся ни на дюйм.

– Если Айен вообще в усадьбе, то он, скорее всего, там.

– Я совершенно уверена, что так оно и есть.

Я быстро пересказала ему подробности своего визита, включая содержание краткого разговора с кухонными служанками.

– Но что мы будем делать? – спросила я. – Не можем же мы оставить его там. Не знаю, какие именно планы вынашивает в отношении него Джейли, но они не могут быть невинными.

– Да уж конечно, какая тут невинность! – мрачно буркнул Джейми. – Надсмотрщик не говорил со мной об Айене, но он рассказал кое-что другое, такое, отчего у тебя волосы скрутились бы, не будь они и так курчавыми, как каракуль.

Он взглянул на меня и, несмотря на очевидное смятение, улыбнулся.

– Кстати, судя по состоянию твоих волос, англичаночка, я бы сказал, что очень скоро пойдет дождь.

– Какая наблюдательность! – саркастически откликнулась я, тщетно пытаясь справиться с кудряшками, упорно выбивавшимися из-под шляпы. – А тот факт, что небо черно как смола и в воздухе пахнет молниями, конечно же, не имеет к твоему умозаключению никакого отношения?

Листья на окружавших нас деревьях трепыхались, будто прикрепленные к веткам бабочки, ощущая приближение надвигавшегося грозового фронта. С небольшой возвышенности, на которой мы стояли, мне были видны затянувшие гавань и ползущие дальше штормовые облака, под которыми, словно вуаль, висела сплошная дождевая завеса.

Джейми приподнялся в седле, озирая местность. На мой неопытный взгляд, все вокруг нас представляло собой густые, непроходимые джунгли, но с точки зрения человека, проведшего семь лет в вересковой пустоши, любой лес сулил определенные возможности.

– Англичаночка, пока еще есть время, нам нужно подыскать какое-нибудь укрытие, – сказал Джейми. – Следуй за мной.

Спешившись и ведя лошадей в поводу, мы свернули с дороги и стали углубляться в лес по едва заметной тропке, протоптанной, как сказал Джейми, дикими свиньями. Ему потребовалось совсем немного времени, чтобы найти нужное место: небольшую речушку, протекавшую по дну глубокого оврага. Над крутым берегом нависали разлапистые папоротники и густые кусты, над которыми высились, пробиваясь из их гущи, стройные молодые деревца.

Джейми велел мне нарезать папоротников, каждый стебель длиной с мою руку. К тому времени, когда я притащила охапку, какую только смогла донести, он уже устроил из согнутых, прикрепленных к упавшему стволу сучьев каркас шалаша, на который набросал срезанных с кустов веток. Конечно, даже устланное сверху папоротниками, это убежище не было полностью водонепроницаемым, но представляло собой неплохую альтернативу перспективе оказаться застигнутыми грозой под открытым небом. Минуту спустя мы укрылись внутри.

На миг – тот самый миг, когда мимо нас проходил край грозового фронта, – воцарилась полная тишина. Умолкли птицы, не жужжали насекомые: все они не хуже нас знали, что приближается ливень, и готовились его переждать. Хлестко шлепая по листве и разлетаясь брызгами, упало несколько крупных капель. А потом разразилась буря.

Карибские грозовые ливни налетают внезапно и обрушиваются с неистовой силой. Ничего похожего на застойные туманы и бесконечно моросящие дожди Эдинбурга. Небеса чернеют, раскалываются и в считаные мгновения изливают вниз галлоны воды. Пока длится буря, никакой разговор невозможен, а над землей поднимается, словно пар над котелком, светлый туман, разбуженный силой барабанящих дождевых капель.

Дождь неистово хлестал по листве над головой, легкий туман заполнял наше тенистое зеленое убежище. Шум дождя и беспрерывно, снова и снова, грохотавший над холмами гром не давали возможности говорить.

Особенно холодно не было, но сверху на шею постоянно стекали струйки воды, и я даже увернуться не могла: Джейми снял свой камзол, завернул меня в него и крепко обнял, чтобы согреть, пока мы пережидаем бурю. Невзирая на оглушительный шум, на меня вдруг после страшного напряжения последних часов и даже последних нескольких дней снизошли спокойствие и умиротворение. Айен, можно сказать, найден, и ничто здесь не может нам угрожать.

Я сжала руку Джейми. Он в ответ наклонился, чтобы поцеловать, и, дав мне вдохнуть свежий землистый запах, к которому добавлялся дух срезанных им ветвей и его собственного здорового пота, надолго лишил меня возможности дышать.

Мне подумалось, что все почти закончено. Мы выяснили, где Айен, и с Божьей помощью в скором времени благополучно его вернем. И что потом? Нам нужно будет покинуть Ямайку, но мир велик и в нем найдется для нас место. Взять хотя бы французские колонии Мартиника и Гренада или принадлежащий голландцам остров Элевтера, а не исключено, что мы доберемся и до континента, невзирая на каннибалов. Так или иначе, пока Джейми со мной, я ничего не боюсь.

Дождь прекратился так же внезапно, как и начался. Правда, с намокших крон деревьев продолжали падать капли, стук которых добавлялся к звону в моих ушах, оставшемуся как эхо отшумевшей бури. По речному ложу, деликатно обдув прохладой и поворошив кудряшки на моей шее, пролетел мягкий свежий ветерок, очищая воздух от сырости. Вновь, сначала робко, а потом все громче, зазвучали птичьи трели и жужжание насекомых, и казалось, будто сам воздух присоединился к жизнеутверждающему танцу буйной зелени.

Я поерзала, вздохнула, выпрямилась и сбросила с плеч камзол Джейми.

– Знаешь, Джейли показала мне особенный камень, черный алмаз, именуемый адамантом. Она сказала, что такие камни ценятся алхимиками: они дают знание о том, как извлекать удовольствие и радость из всего, из чего только возможно. Сдается мне, один такой камушек есть где-то здесь, под этим местом.

– Ничуть бы этому не удивился, англичаночка, – с улыбкой отозвался Джейми. – Слушай, у тебя все лицо мокрое.

Джейми полез в карман за носовым платком, но внезапно его рука остановилась.

– Картинки с Брианной, – сказал он.

– Ой, совсем забыла.

Я порылась в своем кармане, вытащила снимки и вернула ему. Джейми взял их, быстро просмотрел, потом замер и просмотрел снова, уже медленно.

Неожиданно меня охватила тревога.

– Что-то не так?

– Одна из картинок пропала, – тихо ответил Джейми, и я почувствовала, как вся радость мгновения улетучивается, сменяясь нарастающим ужасом.

– Ты уверен?

– Я знаю их все так же хорошо, как твое лицо, англичаночка. Да, конечно уверен. Это та, где она сидит у костра.

Я хорошо помнила этот снимок, на котором Брианна, взрослая, сидела на камне возле походного костра, подтянув колени и опершись на них локтями. На лице мечтательная улыбка, волосы отброшены назад, взгляд устремлен прямо на камеру.

– Фотографию взяла Джейли, больше некому. Она залезла к тебе в карман, пока я была на кухне, нашла снимки, вот я и забрала их от нее подальше. Должно быть, ей все-таки удалось стащить один.

– Будь она проклята, эта женщина! – Джейми резко повернулся, устремив взгляд темных от гнева глаз на дорогу. Его рука крепко сжимала оставшиеся фотографии. – Зачем ей это?

– Может, просто из любопытства? – предположила я, хотя мой страх не ослабевал. – Что она вообще может с ними сделать? Ей даже показать их некому – кто здесь бывает?

И тут, словно в ответ на этот вопрос, Джейми неожиданно поднял голову и схватил меня за руку, заставив замереть на месте. На некотором расстоянии внизу был хорошо виден изгиб петляющей дороги, тонкая лента желтоватой глины. И по этой ленте тащился верхом на лошади одетый в черное человек, казавшийся на таком расстоянии маленьким и темным, как муравей.

«Я ожидаю гостя, – тут же всплыли в моей памяти слова Джейли. – Священник сказал, что прибудет к четырем часам».

– Это священник, – сообщила я. – Джейли говорила, что ждет его.

– Арчи Кэмпбелл, вот это кто, – угрюмо проговорил Джейми. – Какого черта?! Или мне не следовало использовать подобное выражение из почтения к госпоже Дункан?

– Может быть, он приехал, чтобы изгнать из нее дьявола? – предположила я с нервным смешком.

– Если так, он подобрал работенку как раз по себе.

Угловатая фигура скрылась за деревьями, но прошло несколько минут, прежде чем Джейми счел, что пастор удалился на достаточное расстояние.

– Что ты планируешь насчет Айена? – спросила я, когда мы вернулись на тропу.

– Мне нужна помощь, – отрывисто ответил он. – Я намерен подняться по реке с Иннесом, Маклеодом и остальными. Там есть где причалить, недалеко от сахарного завода. Мы оставим там лодку, сойдем на берег и разберемся с Геркулесом. С Атласом тоже, если ему вздумается нам мешать. Потом взломаем подвал, заберем Айена и уберемся. Сделаем это через пару дней: я рад бы пораньше, но потребуется время, чтобы нанять подходящую лодку и раздобыть оружие.

– А как насчет денег? – спросила я напрямик.

Значительная часть того, что выручил Джейми за гуано летучих мышей, ушла на приобретение новой одежды и обуви. Того, что осталось, хватило бы нам на несколько недель – на еду и, может быть, чтобы взять внаем лодку на день или два, но никак не на то, чтобы вооружиться как подобает.

На острове не ковали клинков, не изготавливали пистолетов: все оружие завозилось из Европы и стоило очень дорого. Джейми имел в своем распоряжении два пистолета капитана Рейнса, а у шотландцев не было ничего, кроме рыбацких разделочных ножей да доставшейся случайно абордажной сабли. Для вооруженного рейда оснащение явно недостаточное.

Он слегка поморщился, потом покосился на меня и выпалил:

– Видно, придется просить о помощи Джона. Как по-твоему, должен я это сделать или нет?

Некоторое время я ехала молча, потом кивнула в знак согласия.

– Полагаю, да.

Мне эта идея не нравилась, но речь шла о жизни Айена, и такие мелочи, как нравится мне это или нет, не имели значения.

– Однако, Джейми, по-моему…

– Догадываюсь, – перебил меня он. – Ты хочешь сказать, что отправишься со мной?

– Да, – решительно ответила я. – В конце концов, вполне возможно, что Айен ранен или болен, и тогда…

– Ладно, уговорила, – не без раздражения сказал Джейми. – Только уж будь добра, англичаночка, сделай мне одно малюсенькое одолжение. Постарайся не оказаться убитой или разрезанной на кусочки, ладно? А то ведь это зрелище может ранить мое чувствительное сердце.

– Ладно, постараюсь, – пообещала я и направила свою лошадь ближе к его коню.

Так, бок о бок, под капелью с мокрых древесных крон, мы и ехали по направлению к Кингстону.

Глава 61

Крокодилий костер

Движение по реке, несмотря на ночное время, оказалось на удивление оживленным. Причину этого пояснил Лоренц Штерн, настоявший на том, чтобы сопровождать нас. По его словам, большая часть плантаторов, чьи владения находятся выше, в холмах, использует реку как основную линию связи с Кингстоном и гаванью. Удивляться этому не приходилось: дороги, если они вообще существовали, находились в ужасном состоянии. После каждого сезона дождей их поглощала бурно разраставшаяся тропическая зелень.

Так и вышло, что, вопреки моим ожиданиям, русло оказалось вовсе не пустым. В то время как мы шли под парусом вверх по течению, навстречу нам попались сначала два маленьких суденышка, а потом еще и здоровенная баржа, высоко нагруженная бочками и тюками, что делало ее похожей на громоздкий зловещий черный айсберг.

Рабы, с помощью шестов удерживавшие судно в фарватере, низкими голосами переговаривались на незнакомом мне языке.

– Было весьма любезно с вашей стороны отправиться с нами, – сказал Джейми Лоренцу.

Мы плыли на маленькой одномачтовой посудине, едва вместившей меня, Джейми, шестерых шотландских контрабандистов да еще и Штерна. Но, несмотря на тесноту, я тоже была рада обществу Штерна: он буквально распространял вокруг себя атмосферу флегматического спокойствия, что при нынешних обстоятельствах было отнюдь не лишним.

– Должен признаться, меня подвигло любопытство, – отозвался Штерн, обмахиваясь расстегнутой рубашкой, чтобы охладить вспотевшее тело, и в темноте я только и видела движущиеся пятна, обозначавшие белую ткань. – Видите ли, перед этим я встретил одну леди.

– Миссис Абернэти?

Я помедлила, потом осторожно спросила:

– И что вы о ней думаете?

– О, это была весьма приятная особа, такая… обходительная.

Поскольку было темно, выражения его лица я не видела, но в голосе прозвучала странная нотка, некая смесь одобрения и смущения, сказавшая мне, что он действительно нашел вдову Абернэти весьма привлекательной особой. Значит, Джейли чего-то хотела от натуралиста. Насколько мне было известно, она проявляла любезность по отношению к мужчинам лишь ради достижения каких-то своих целей.

– А где вы с ней встречались? У нее дома?

Как рассказывали нам гости на губернаторском балу, миссис Абернэти почти никогда не покидала своей плантации.

– Да, в Роуз-холле. Я остановился, чтобы попросить разрешения заняться отловом редкого жука, его научное название Cucurlionidae, которого обнаружил возле источника на плантации. Она пригласила меня в гости и… и приняла более чем любезно.

На сей раз в его голосе позвучала отчетливая нотка самодовольства. Джейми, сидевший у руля, тоже это услышал и тихо хмыкнул.

– И чего она от вас хотела? – осведомился мой муж, мигом пришедший относительно мотивов ее поведения к тому же заключению, что и я.

– О, она проявила живейший интерес к образцам флоры и фауны, собранным мной на острове: расспрашивала о зонах произрастания и свойствах различных трав. Да и о других местах, где мне довелось побывать. Помнится, ее особенно интересовала Эспаньола.

Он вздохнул и печально покачал головой.

– Вы уж не обессудьте, Джеймс, но трудно поверить, чтобы столь милая особа была вовлечена в те предосудительные деяния, о которых вы говорили.

– Милая? – насмешливо переспросил Джейми. – Признайтесь, Лоренц, вы в нее чуточку влюбились?

В ответ Штерн тоже усмехнулся.

– Друг Джеймс, мне довелось изучать один любопытный вид хищных насекомых. Самец этого вида обхаживает самку, принося ей кусочки мяса или другой добычи, плотно замотанные в шелковый кокон. Пока самка разворачивает его, чтобы добраться до лакомого подношения, он вскакивает на нее, делает свое дело и спешит прочь. По той причине, что, если он не кончит до того, как она расправится с лакомством, или же оно покажется ей недостаточно вкусным, самка сожрет его.

Из темноты донесся негромкий смех.

– Так вот, это был интересный опыт, но сдается мне, что я вряд ли обращусь к миссис Абернэти снова.

– Да уж, если без этого можно обойтись, – фыркнул Джейми.

Оставив меня присматривать за лодкой, мужчины растворились в темноте, дав мне заряженный пистолет и настоятельно попросив не стрелять себе в ногу. Вес оружия действовал успокаивающе, но по мере того, как тянулись в мрачном безмолвии минуты, темнота и одиночество тяготили меня все больше.

С места, где я стояла, был виден дом – темный силуэт с тремя одиноко светящимися на первом этаже окнами. Подумав, что это, должно быть, гостиная, я удивилась отсутствию каких-либо признаков деятельности рабов. А когда на фоне одного из окон промелькнула тень, сердце мое подскочило.

Тень эта, при самом необузданном воображении, никак не могла принадлежать Джейли – ее отбрасывал кто-то высокий, тощий, неуклюже-угловатый. Я в отчаянии огляделась по сторонам, желая позвать на помощь, но никого рядом не было. Мужчины, отправившиеся к сахарному заводу, уже находились за пределами слышимости. Я немного подождала и, не найдя другого решения, подобрала юбку и ступила во тьму.

Через некоторое время я, взмокнув от пота, с сердцем, колотившимся так, что его биение заглушало все прочие звуки, добралась до веранды, бочком проскользнула к ближайшему из освещенных окон и заглянула в него, стараясь остаться незамеченной.

Внутри все было тихо и спокойно. В камине горел небольшой огонь, и отблески пламени играли на лаковом полу. Полированный секретер Джейли был открыт, полки завалены рукописями и книгами, на вид очень старыми. Людей внутри видно не было, но угол обзора не позволял разглядеть всю комнату.

Воображение рисовало образ Геркулеса с мертвыми глазами, бесшумно подкрадывающегося ко мне во тьме. Дрожа и покрывшись гусиной кожей, оглядываясь на каждом шагу через плечо, я двинулась по веранде дальше.

Вообще усадьба в этот вечер производила впечатление заброшенной. В отличие от моего предыдущего визита сейчас здесь не звучали приглушенные голоса рабов, обсуждавших друг с другом полученные задания.

«Однако, – сказала я себе, – это еще ничего не значит. Рабам тоже нужно спать, и с закатом они вполне могли разойтись по своим хижинам».

Но с другой стороны, неужели здесь не осталось даже домашней прислуги, чтобы проследить за огнем в очаге и подать на стол?

Передняя дверь была открыта. Желтые лепестки роз усыпали порог, поблескивая в падавшем изнутри слабом свете, словно старинные золотые монеты.

Я помедлила, прислушиваясь, и мне показалось, что из гостиной донесся легкий шорох, как если бы кто-то перелистывал страницы книги. Но может, я ошиблась? Собрав в кулак всю свою храбрость, я переступила порог.

Ощущение заброшенности сделалось еще сильнее, ибо повсюду виднелись явные признаки небрежения: цветы в стоявшей на полированном сундуке вазе давно увяли, чайная чашка и соусник стояли, забытые, на боковом столике, и на дне чашки бурел высохший осадок. Куда, черт возьми, все подевались?

Перед дверью в гостиную я остановилась, снова прислушалась и помимо потрескивания огня услышала все тот же шорох переворачиваемых страниц.

Опасливый взгляд из-за косяка позволил мне увидеть, что за секретером кто-то сидит. Кто-то определенно мужского пола, высокого роста, узкоплечий, склонивший голову над чем-то перед собой. Видимо, над книгой.

– Айен! – окликнула я его громким шепотом. – Айен!

Сидевший человек вскочил, резко отодвинув стул и прищурился, всматриваясь в затененный дверной проем.

– Боже! – вырвалось у меня.

– Миссис Малькольм? – удивленно произнес преподобный Арчибальд Кэмпбелл.

Я сглотнула, пытаясь вернуть подскочившее к горлу сердце на подобающее ему место. Преподобный выглядел столь же потрясенным, как и я, но это длилось всего лишь мгновение. Затем его лицо посуровело.

– Что вы здесь делаете? – требовательно спросил он, шагнув к двери.

– Разыскиваю племянника своего мужа.

Лгать не имело смысла, тем более что он мог знать, где находится Айен. Я быстро оглядела комнату, но она была пуста, если не считать преподобного да маленькой зажженной лампы.

– Где миссис Абернэти?

– Понятия не имею, – хмуро ответил он. – Кажется, куда-то уехала. А что там насчет племянника вашего мужа?

– Уехала? Но куда?

– Откуда мне знать? – Он насупился, и выступающая верхняя губа нависла над нижней, как клюв. – Когда я встал сегодня поутру, ее не было и с ней исчезли все слуги. Вот как, оказывается, порой принимают гостей.

Несмотря на беспокойство, после этих его слов я чуточку расслабилась. Во всяком случае, перспектива нарваться на Джейли мне не грозила, а иметь дело с преподобным Кэмпбеллом, на мой взгляд, было явно предпочтительнее.

– Да, – подтвердила я, – тут налицо отступление от правил гостеприимства. Но скажите, не видели ли вы здесь мальчика лет пятнадцати, очень высокого, худого, с темно-каштановыми волосами? Похоже, не видели. В таком случае мне нужно…

– Стоп!

Он схватил меня за плечо, и я замолчала, удивленная неожиданной силой его хватки.

– Как зовут вашего мужа? – требовательно спросил он.

– В чем дело? Александр Малькольм, вы ведь знаете, – ответила я, пытаясь высвободить руку.

– Да, конечно. Но когда я описал вас и вашего мужа миссис Абернэти, она сказала, что ваша фамилия Фрэзер. То есть вашего мужа на самом деле зовут Джеймсом Фрэзером, так?

– О!

Я глубоко вздохнула, судорожно стараясь придумать что-то правдоподобное, но тщетно: никогда не была сильна по части вранья.

– Где ваш муж? – грозно спросил он.

– Послушайте, – сказала я, пытаясь вырваться, – вы ошибаетесь насчет Джейми. У него ничего не было с вашей сестрой, он говорил мне…

– Вы говорили с ним о Маргарет?

Его хватка усилилась.

– Да. Джейми сказал, что это был не он, не он был тем мужчиной, ради которого она отправилась к Куллодену. То был его друг, Эван Камерон.

– Вы лжете, – заявил Кэмпбелл. – Или он лжет. Впрочем, разница невелика. Где он?

Преподобный встряхнул меня, но я дернулась еще сильнее, высвободив руку.

– Сказано же вам, он не имеет к случившемуся с вашей сестрой никакого отношения!

Я пятилась, думая, как бы ускользнуть от него так, чтобы он не поднял шума и не послал людей на поиски Джейми. Восемь человек, конечно, справятся с Геркулесом, но едва ли устоят против сотни переполошенных рабов.

– Где?

Преподобный Кэмпбелл надвигался на меня с горящими гневом глазами.

– Он в Кингстоне.

Оглядевшись, я приметила сбоку дверь, выходившую на веранду, и подумала, что могла бы выскочить туда, – но что потом? Лучше уж оставаться с ним здесь, чем бежать и тем самым побудить его преследовать меня по территории усадьбы.

Преподобный по-прежнему смотрел на меня с недоверием, и тут нечто, замеченное краем глаза на террасе, зацепилось в моем сознании, так что я невольно обернулась в том направлении.

Да, мне не померещилось. На ограде веранды, откинув назад голову и уютно упрятав клюв в белоснежные перья, восседал большущий пеликан. Его хохолок поблескивал в свете, падавшем из открытой двери.

– Кто там снаружи? – требовательно спросил Кэмпбелл. – Кого вы увидели?

– Всего лишь птицу, – ответила я, снова повернувшись к нему.

Сердце билось неровно. Судя по всему, мистер Уиллоби должен был находиться где-то совсем неподалеку. Пеликаны часто встречались в устьях рек близ побережья, но так далеко в глубь суши эти птицы не залетали. Правда, если мистер Уиллоби и поблизости, много ли мне от этого проку?

– Сильно сомневаюсь в том, что ваш супруг на самом деле находится в Кингстоне, – заявил преподобный, с подозрением вперив в меня взгляд прищуренных глаз. – Однако, если он там, ему, по-видимому, придется явиться сюда за вами.

– О нет! – сказала я и, постаравшись принять уверенный вид, повторила: – Нет. Я отправилась сюда сама по себе, погостить у Джейли, то есть у миссис Абернэти. Муж не ждет моего возвращения раньше чем через месяц.

Кэмпбелл, скорее всего, мне не поверил, но возразить на это ему было нечего. Он сердито поджал губы и процедил сквозь зубы:

– Так значит, вы остаетесь здесь?

– Да, – ответила я, радуясь тому, что знаю усадьбу достаточно хорошо, чтобы претендовать на роль гостьи, уже некоторое время находящейся здесь.

Если слуги куда-то делись, никто не скажет, что я никогда здесь не бывала.

Несколько бесконечных мгновений Кэмпбелл смотрел на меня молча, сузив глаза. Затем он неохотно кивнул.

– Ну что ж. Но если так, надеюсь, у вас имеется хоть какое-то представление о том, куда подевалась наша «гостеприимная» хозяйка и когда она намерена вернуться?

На сей счет у меня уже стали появляться очень неприятные подозрения, но преподобный Кэмпбелл был явно не тем человеком, с которым мне хотелось бы ими поделиться.

– Боюсь, что нет, – ответила я. – Дело в том, что я, хм… отлучалась на соседнюю плантацию, вернулась только сейчас и ее отсутствие стало для меня неожиданностью.

Преподобный внимательно оглядел меня, но, к счастью, на мне был костюм для верховой езды – единственный имевшийся у меня приличный наряд, не считая фиолетового бального платья и двух муслиновых халатов, и мои объяснения худо-бедно были приняты.

– Понятно, – пробормотал он. – Ну ладно, если так.

Преподобный пребывал в постоянном нервном напряжении, его большие костистые кулаки сжимались и разжимались, словно он не знал, куда их девать.

– Не стану вас больше беспокоить, – промолвила я с самой любезной улыбкой, какую смогла изобразить, и указала на письменный стол. – Вижу, у вас тут много важной работы.

Он снова сложил губы наподобие клюва, что делало его похожим на сову, рассматривающую сочную мышь.

– Свою работу я уже закончил. Мне нужно было лишь снять копии с некоторых документов, которые потребовались миссис Абернэти.

– Как интересно, – машинально воскликнула я, думая только о том, как бы побыстрее закончить эту светскую беседу и смыться под предлогом ухода в свою комнату.

Все гостевые спальни находились на первом этаже и выходили на веранду – ускользнуть оттуда в ночь, к Джейми, представлялось делом нетрудным.

– О, вы тоже разделяете интерес нашей хозяйки к шотландской истории?

Я с упавшим сердцем узнала в его глазах тот фанатичный блеск, который присущ настоящим, страстным исследователям. Что-что, а это было мне слишком хорошо знакомо.

– Не сомневаюсь, все это весьма увлекательно, – пробормотала я, потихоньку отступая к двери, – но должна признаться, мои познания недостаточны для того, чтобы…

В этот миг взгляд мой упал на верхний документ в стопке, и я остолбенела.

То была генеалогическая таблица. Живя с Фрэнком, я насмотрелась их вдосталь, но эта не могла не привлечь мое внимание. Передо мной лежала генеалогическая таблица Фрэзеров. Чертова бумага даже озаглавлена была «Фрэзеры из Ловата» и, начинаясь, насколько удалось разглядеть, примерно с тысяча четырехсотого года, доходила до нынешних времен. Я заметила имя Симона, последнего якобитского лорда, казненного за участие в восстании Карла Стюарта, и его потомков, имена которых тоже были мне известны. Внизу, в углу, с пометкой, означающей незаконнорожденного, значилось имя Брайана, отца Джейми. А еще ниже аккуратным почерком было приписано: «Джеймс А. Фрэзер». По моей спине пробежал холодок.

Эта реакция не укрылась от преподобного, воззрившегося на меня с усмешкой.

– Что, этот вопрос о Фрэзерах вас интересует?

– Простите, что за вопрос о Фрэзерах? – пробормотала я, невольно делая шаг в сторону письменного стола.

– Связанный с пророчеством, разумеется, – ответил он, и в его взгляде появилось удивление. – Вы наверняка это знаете. Хотя, возможно, ваш муж и не является законным наследником.

– Нет, мне ничего не известно.

Похоже, возможность просветить меня на сей счет немало порадовала преподобного.

– Я полагал, что миссис Абернэти обсуждала с вами эту тему: сама она проявила такую заинтересованность, что написала об этом мне в Эдинбург.

Он пролистал стопку и извлек документ, написанный по-гэльски.

– Это подлинный язык пророчества, – пояснил Кэмпбелл, сунув бумагу мне под нос. – Пророчество Брайана-провидца. Вы ведь, конечно же, слышали о Брайане-провидце?

Да, мне действительно доводилось слышать об этом человеке, пророке шестнадцатого века, которого считали шотландским Нострадамусом.

– Да. А что, у него есть пророчество, касающееся Фрэзеров?

– Ага, Фрэзеров из Ловата. Написано оно, как я особо отметил для миссис Абернэти, языком поэтическим, однако смысл вполне ясен.

Развивая интересующую его тему, преподобный все больше воодушевлялся, и тут даже подозрения на мой счет отступили на второй план.

– Пророчество гласит, что новый правитель Шотландии будет происходить из рода владельцев Ловата. Это должно случиться после, как там сказано, «затмения королей Белой розы». Понятно ведь, что речь тут идет о папистах Стюартах.

Он кивнул на белые розы, составлявшие узор ковра.

– Разумеется, не все в этом пророчестве столь очевидно. Есть места таинственные, неразгаданные. Например, непонятно, когда именно должен явиться этот правитель, будет то король или королева, да и вообще возникают трудности с переводом, поскольку с подлинной рукописью обращались небрежно и она находится в плохом состоянии.

Кэмпбелл продолжал распинаться, но я его уже не слушала. Если у меня и имелись сомнения насчет того, почему исчезла Джейли, то теперь они развеялись. Одержимая идеей, она почти десять лет посвятила борьбе за восстановление Стюартов на троне, но разгром при Куллодене положил конец этим надеждам, и с тех пор ее отношение ко всем оставшимся представителям этой династии выражалось одним словом – презрение. Неудивительно, что эта одержимая женщина ухватилась за пророчество, сулившее Шотландии правителя из другой семьи.

Но куда она могла отправиться? Назад в Шотландию, чтобы связаться с кем-нибудь из представителей дома Ловата? Вряд ли. Из моей с ней беседы явствовало, что она собирается совершить прыжок во времени. Она готовилась к этому, собирала средства (в частности, забрала сокровище с острова тюленей) и завершала свои исследования.

Я смотрела на бумагу, охваченная ужасом. Родословная, разумеется, заканчивалась нынешним временем. Знала ли Джейли, кому суждено продолжить род Ловатов в будущем?

У меня появились вопросы к преподобному Кэмпбеллу, но стоило мне поднять на него глаза, как слова замерли на губах. В проеме двери, ведущей на веранду, стоял мистер Уиллоби.

Похоже, маленькому китайцу пришлось несладко: его шелковая пижама была грязной и рваной, а некогда округлые щеки впали, свидетельствуя о недоедании и утомлении. Узкие глаза скользнули по мне лишь с мимолетной искоркой узнавания; все его внимание было сосредоточено на преподобном.

– Эй, святоша, – произнес он неприятным, глумливым тоном, какого я у него никогда раньше на слышала.

Кэмпбелл резко развернулся, задел локтем вазу, и вода пролилась на палисандровую столешницу, намочив бумаги. Издав яростный крик, он схватил документы и попытался стряхнуть воду, пока чернила не расплылись.

– Посмотри, что ты наделал, гнусный убийца и язычник!

Уиллоби рассмеялся. Не своим обычным, высоким, хихикающим смехом, а низким и самодовольным. Правда, веселья в нем не слышалось.

– Моя убийца?

Он медленно покачал головой, не сводя с преподобного глаз.

– Не моя, святоша. Это твоя быть убийца.

– Убирайся прочь, приятель! – холодно процедил Кэмпбелл. – Сам должен понимать, что тебе нечего делать в доме леди.

– Моя знать про тебя! – Голос китайца звучал низко и ровно, взор оставался холодным. – Моя видеть тебя. Видеть тебя в красной комнате, с женщиной, которая смеяться. Видеть тебя в Шотландия с вонючие шлюхи.

Он нарочито медленно поднял руку и провел ребром ладони по горлу, словно лезвием ножа.

– И моя думать, святоша, твоя убивать люди часто.

Преподобный Кэмпбелл побледнел, то ли от потрясения, то ли от гнева. Этого я не знала, но зато точно знала, что сама тоже бледна – от страха.

– Мистер Уиллоби…

Не глядя в мою сторону, он поправил меня почти безразличным тоном:

– Я И Тьен Чо.

Мысли мои метались в поисках выхода из сложившейся ситуации и зацепились за нелепый вопрос: какое обращение будет правильнее – мистер И или мистер Чо?

– Убирайся немедленно!

Похоже, бледность преподобного была все-таки вызвана яростью. Он двинулся на китайца, сжав здоровенные кулаки, но мистер Уиллоби даже не шелохнулся, будто не замечал угрозы.

– Твоя лучше уйти, Первая жена, – мягко произнес он, обращаясь ко мне. – Святоша любить женщин. Сильно любить, но не тем, что висеть между ног. Он любить ножом.

Корсета на мне не было, но лиф сделался вдруг таким тесным, что перехватило дыхание и я не могла вымолвить ни слова.

– Чушь! – взревел преподобный. – Еще раз говорю тебе – убирайся! Или я…

– Лучше стойте смирно, преподобный Кэмпбелл, – проговорила я, дрожащей рукой вытащила из кармана полученный от Джейми пистолет и навела на него.

К моему удивлению, он повиновался – замер на месте, уставившись на меня, словно я у него на глазах отрастила вторую голову.

До сих пор мне не случалось никого держать под прицелом, и ощущение было странно пьянящим, пусть даже пистолетный ствол ходил ходуном. Правда, я понятия не имела, что делать дальше.

– Мистер…

Я осеклась и решила, чтобы не дать маху, использовать все имена разом.

– И Тьен Чо, ты видел преподобного на губернаторском балу с миссис Алкотт?

– Моя видеть, как он ее убивать, – спокойно ответил китаец. – Лучше твоя стреляй, Первая жена.

– Но это же нелепость. Дорогая миссис Фрэзер, не можете же вы принять на веру слова дикаря, который сам…

Кэмпбелл повернулся ко мне, стараясь говорить убедительно, но впечатление сильно портили выступившие на его лбу крупные капли пота.

– Боюсь, что его слова очень похожи на правду, – сказала я. – Вы там были. Я вас видела. И вы находились в Эдинбурге, когда там произошло последнее убийство проститутки. Нелли Коуден говорила, что вы жили в Эдинбурге два года, и именно в эти годы Изверг убивал девушек.

Курок под моим пальцем казался скользким.

– Этот проклятый язычник тоже жил там в то же самое время! – Священник мотнул головой в сторону китайца, и его лицо побагровело от ярости. – Неужели вы настолько глупы, что поверите на слово человеку, предавшему вашего мужа?

– Кому?

– Ему! – Озлобление сделало голос преподобного хриплым. – Этой нечистой твари, выдавшей Фрэзера сэру Персивалю Тернеру. Сэр Персиваль сам мне рассказал!

Пистолет чуть не выпал из моих рук: для столь неподготовленной особы события развивались слишком быстро. Я отчаянно надеялась, что Джейми и его спутники уже нашли Айена и вернулись к реке. Не застав меня на месте встречи, они обязательно пойдут осмотреть дом.

Я слегка приподняла пистолет с намерением велеть преподобному отправляться на кухню: мне казалось, что в данной ситуации лучше всего было бы запереть его в буфетной.

– Думаю, вам лучше… – начала было я, но тут он бросился на меня, и я непроизвольно нажала на курок.

Пистолет громыхнул и подскочил в руке. Маленькое облачко едкого дыма обдало мне лицо, глаза заслезились.

Но я в него не попала. Выстрел испугал преподобного, однако спустя миг на его физиономии появилось выражение злобного удовлетворения. Не говоря ни слова, он полез за пазуху и вытащил гравированный металлический футляр длиной в шесть дюймов, с одного конца которого высовывалась белая рукоять из оленьего рога.

С поразительной отчетливостью, всегда сопровождающей отчаянные ситуации, я отмечала каждую мелочь, от зазубрин на лезвии извлеченного ножа до запаха розы, на которую он наступил, направляясь ко мне.

Бежать было некуда.

Я собралась защищаться, хотя понимала, что толку от этого не будет: недавний порез на моей руке горел, словно давая понять, что это еще мелочи, а вот то, что ждет меня сейчас, будет гораздо хуже. Краем глаза я заметила что-то вроде голубой вспышки и услышала приглушенный смачный звук, как будто кто-то уронил с большой высоты дыню. Преподобный медленно повернулся. Глаза его были широко открыты и совершенно пусты, что на мгновение сделало его похожим на Маргарет.

Потом он упал.

Грохнулся, как куль с овсом, даже не подняв руки, чтобы защититься. Один из столиков атласного дерева опрокинулся, ароматическая смесь разлетелась, полированные камушки рассыпались. Голова преподобного стукнулась об пол у моих ног и слегка подскочила, а потом застыла на полу. От неожиданности я отступила еще на шаг и уперлась спиной в стену.

От удара на виске преподобного осталась страшная вмятина. Прямо на моих глазах его лицо стало терять цвет, сделавшись из холерически-красного одутловато-белым. Его грудь поднялась, опала, замерла – и поднялась снова. Глаза были открыты, так же как и рот.

– Дзей-ми быть здесь, Первая жена? – осведомился китаец, убирая мешочек с каменными шарами обратно в рукав.

– Да, он здесь, снаружи. – Я помахала рукой в сторону веранды. – А что, ты правда… на самом деле…

Ощутив подступающую волну ужаса, я, чтобы хоть как-то совладать с ней, закрыла глаза и глубоко вздохнула.

– Это правда был ты? – повторила я, не открывая глаз, поскольку решила, что если ему вздумается проломить голову и мне, лучше на это не смотреть. – Он сказал правду? Ты действительно выдал место встречи в Арброуте сэру Персивалю? Кто рассказал ему про Малькольма и типографию?

Ни ответа, ни каких-либо действий не последовало. Я открыла глаза и увидела, что китаец стоит неподвижно и смотрит на преподобного Кэмпбелла.

Арчибальд Кэмпбелл лежал, как труп, и, хотя он еще не умер, приближение темного ангела уже ощущалось: его кожа приобрела слегка зеленоватый оттенок, что мне случалось наблюдать у умирающих людей. Легкие, однако, продолжали работать, со свистом втягивая и выпуская воздух.

– Значит, это был не англичанин, – сказала я, вытирая вспотевшие ладони о юбку. – А человек с английским именем – Уиллоби.

– Моя не Уиллоби! – резко возразил китаец. – Моя звать И Тьен Чо.

– Но почему?! – Мой голос почти сорвался на крик. – Проклятье, посмотри на меня! Почему?

Китаец послушался и перевел взгляд на меня. Его глаза были круглыми и черными, как мраморные шарики, но они лишились блеска.

– В Китай… – начал он, – есть… пророчество. Пророчество вещать, что один день приходить демоны.

Он кивнул раз, другой, потом посмотрел на распростертое тело.

– Моя бежать из Китай спасать своя жизнь. Долго-долго моя просыпаться – видеть призраки. Всюду вокруг моя – призраки, демоны. Потом являться большой демон – страшное белое лицо, огненный волос. Моя думать, он пожрать мою душу.

Его глаза, только что сфокусированные на Кэмпбелле, поднялись к моему лицу, но остались неподвижными, как стоячая вода.

– И он пожрать душу. Моя больше не И Тьен Чо.

– Он спас твою жизнь, – возразила я.

Китаец кивнул.

– Знаю. Но лучше моя умирать. Умирать лучше, чем быть Уиллоби. Уиллоби! Тьфу!

Он повернул голову и плюнул, а его лицо внезапно исказила злоба.

– Он говорить мой язык, Дзей-ми пожирать мою душу.

Приступ злобы схлынул так же быстро и неожиданно, как накатил. Китаец покрылся потом и провел рукой по лицу, стирая испарину.

– В таверна моя видеть человек, спрашивать про Мак Ду, – продолжил он без всякого выражения. – Моя пить. Желать женщина, но ни одна не хотеть пойти, все смеяться и говорить «желтый червяк», когда показывать на…

Он махнул рукой, указывая на передок своих штанов, покачал головой, и его длинная коса зашелестела о шелк.

– Неважно, что делать гао-фе, моя быть пьяный. Человек-призрак искать Мак Ду. Он спрашивать, знать ли моя. Моя говорить да, знать Мак Ду. – Он пожал плечами. – Это не важно, что моя говорить.

Китаец снова посмотрел на священника. Я увидела, как обтянутая черной тканью грудь поднялась, опала, поднялась снова, опала… и замерла. Хриплое дыхание больше не вырывалось из легких. Все стихло.

– Это долг, – произнес И Тьен Чо, кивнув на недвижное тело. – Моя не иметь чести, моя чужак, но долг моя платить. Твоя жизнь за моя, Первая жена. Передай Дзей-ми.

Еще раз кивнув, китаец повернулся к двери. С темной веранды донесся тихий шелест перьев. На пороге он обернулся.

– Когда моя проснуться на пристань, моя думать, будто вокруг призраки, – тихо сказал И Тьен Чо. Глаза его были темными и плоскими, лишенными глубины. – Но моя ошибаться. Это моя. Моя сам быть призрак.

С веранды повеяло ветерком, и китаец исчез. Снаружи донеслось легкое шарканье войлочных подошв, за которым последовал шелест крыльев и протяжный птичий крик, растворившийся среди ночных звуков плантации.

Мои ноги подкосились, я села на софу и уронила голову на колени, молясь о том, чтобы не потерять сознания. Кровь тяжело стучала в ушах. Потом мне померещилось свистящее дыхание, и я в испуге вскинула голову, но преподобный Кэмпбелл лежал неподвижно.

Не желая оставаться в одной комнате с трупом, я встала, обошла тело, стараясь держаться как можно дальше, но уже у самого выхода на веранду остановилась. Все события нынешнего вечера вертелись в моей голове, словно разноцветные стеклышки калейдоскопа.

Пока они не складывались в гармоничный узор, но, памятуя о том, что сказал преподобный еще до прихода И Тьен Чо, я полагала, что если ключ к тому, куда подевалась Джейли, вообще существует, то искать его надо наверху. Я зажгла свечу и направилась через погруженный во тьму дом к лестнице, заставляя себя не оглядываться. Меня бил озноб.

Рабочая комната тоже утопала во тьме, но из дальнего угла распространялось слабое, жутковатое фиолетовое свечение, а в воздухе висел странный едкий запах, щекотавший ноздри и даже заставивший меня чихнуть. Легкий металлический привкус на нёбе напомнил мне давние лабораторные занятия по химии.

Ртуть – дошло до меня. Пары ртути. Светящиеся пары, не только пугающе красивые, но и чертовски ядовитые. Вытащив носовой платок, я прикрыла им нос и рот, после чего шагнула к источнику фиолетового свечения.

На деревянной поверхности стойки была выжжена пентаграмма.

Если Джейлис и использовала камни, чтобы выложить узор, то забрала их с собой, но кое-что все-таки оставила.

Фотография сильно обгорела по краям, но середина уцелела, и когда мой взгляд упал на нее, сердце сжалось от потрясения. Схватив карточку, я прижала ее к груди со смешанным чувством ярости и паники.

Зачем ей потребовалось совершать это… это осквернение? Оно не была жестом, направленным против меня или Джейми, ибо Джейли никак не могла предвидеть, что кто-то из нас к ней явится.

Видимо, то была магия. Магия в версии Джейли. Я отчаянно пыталась припомнить подробности нашего разговора, состоявшегося в этой самой комнате. Ее больше всего интересовало, как я проходила сквозь камни, это была главная тема. И что я ей сказала? Кажется, что-то о необходимости сосредоточиться на определенной личности. Да, именно так: сказала, что нужно мысленно сосредоточиться на ком-то, живущем в том времени, куда нужно попасть.

Я глубоко вздохнула, обнаружив, что вся дрожу и от страшных событий в гостиной, и от усиливающегося дурного предчувствия. Судя по всему, Джейли решила испробовать описанную мной технику. Получалось, что фотография Брианны потребовалась ей как образ, сосредоточившись на котором можно попасть в двадцатый век.

Но нет, это всего лишь часть ответа. Все не так просто. Достаточно вспомнить стопку рукописей, с которыми работал преподобный Кэмпбелл, все эти тщательно составленные генеалогические таблицы.

Что там говорилось у Брайана-провидца? Что будущий правитель Шотландии будет принадлежать к потомству Фрэзеров из Ловата? Благодаря стараниям Роджера Уэйкфилда я – как и Джейли, увлеченная историей Шотландии, – знала, что прямая линия Ловатов пресеклась в девятнадцатом веке. Так, во всяком случае, следовало из документов. Фактически же в тысяча девятьсот шестьдесят восьмом году жила и здравствовала представительница этого рода – Брианна.

Я не сразу поняла, что это низкое рычание исходит из моего собственного горла, и лишь сознательным усилием воли сумела разжать сведенные челюсти.

Спрятав изуродованную фотографию в карман, я повернулась и выбежала из этой населенной демонами комнаты.

Нужно было срочно найти Джейми.

На берегу никого не было. Пустая лодка тихо покачивалась в тени раскидистого дерева, где ее и оставили, но ни Джейми, ни остальные, похоже, к ней не возвращались.

Одно из тростниковых полей лежало справа, между мной и темным прямоугольником сахарного завода. В воздухе висел слабый карамельный запах жженого сахара. Потом ветер переменился и повеяло свежим, влажным духом моха и сырых камней, к которому примешивался острый запах водных растений.

В том месте берег реки был высоким, обрывистым и переходил в кряж, заканчивавшийся на краю тростниковых зарослей. Я взобралась наверх, перепачкав ладони в мягкой, липкой глине, с трудом отряхнула их и, приглушенно чертыхаясь, вытерла о юбку. Меня изводила тревога. Где, черт побери, болтается Джейми? Ему давно бы пора вернуться!

Перед главными воротами Роуз-холла горели факелы, с такого расстояния казавшиеся маленькими мерцающими световыми точками. Свечение наблюдалось и ближе, слева от сахарного завода. Не нарвался ли Джейми на какие-нибудь неприятности? Оттуда доносилось едва слышное пение, свет же, судя по всему, исходил от большого костра. Сама по себе картина казалась мирной, но что-то в этой ночи – или в этом месте – упорно не давало покоя.

Неожиданно к уже привычным запахам водорослей и жженого сахара добавился новый, тошнотворный, в котором нельзя было не признать смрад гнилого мяса. Я сделала осторожный шаг и столкнулась черт знает с чем.

Впечатление было такое, будто частица самой ночи отделилась, чтобы напасть на меня. Что-то большое, но приземистое, на уровне колен, устремилось ко мне из тьмы, ударило по лодыжкам и свалило меня наземь.

Невольно вырвавшийся крик совпал с другим, воистину пугающим звуком: громким хриплым шипением, подтверждавшим догадку, что я нарвалась на что-то большое, живое и провонявшее падалью. Что это такое, мне выяснять не хотелось. Лишь бы скорее убраться отсюда.

Тяжело приземлившись на мягкое место, я, не теряя времени, вскочила и припустила по грязи, преследуемая тем же хриплым шипением, становившимся все громче. Что-то гналось за мной, продираясь сквозь тростник. Получив удар по ноге, я споткнулась, но удержалась и продолжала свое паническое бегство, не разбирая дороги, пока передо мной вдруг не вырисовалась в ночи мужская фигура.

Я налетела прямо на него, и от толчка он выронил факел, зашипевший от соприкосновения с мокрой травой. Чьи-то руки схватили меня за плечи, позади раздались крики. Мое лицо было прижато к безволосой груди, ноздри вдыхали сильный мускусный запах. Восстановив равновесие и набрав воздуха, я отстранилась и увидела перед собой высокого черного раба, взиравшего на меня сверху вниз в полнейшем недоумении.

– Что миссис здесь делать? – спросил он, но, прежде чем я смогла ответить, его внимание переключилось на нечто происходившее за моей спиной.

Его хватка ослабла, и я тоже повернулась – посмотреть, что там творится.

Шестеро мужчин окружили зверя. Двое высоко поднимали факелы, освещая место событий, еще четверо, всю одежду которых составляли набедренные повязки, держали наготове заостренные колья.

От полученного удара ноги саднило, а когда я увидела, кем был нанесен этот удар, то едва не свалилась снова. Это была тварь длиной не менее двенадцати футов, с бронированным туловищем размерами с бочку из-под рома в обхвате.

Неожиданно огромный хвост, точно кнут, хлестнул в сторону, и ближайший из охотников отпрыгнул с испуганным возгласом. Голова рептилии повернулась, челюсти приоткрылись, чтобы издать очередное шипение, обнажив, словно в усмешке, частокол острых зубов, а потом с громким щелчком захлопнулись.

– Крокодилу улыбаться вам не стоит и пытаться, – тупо пробормотала я строчку из детского стишка.

– Нет, мэм, никто не пытаться, – заверил меня раб, после чего оставил одну, осторожно направившись к остальным.

Мужчины тыкали кольями в зверя, явно стараясь разозлить его. Крокодил вертелся, хлестал хвостом и щелкал страшными челюстями, взрывая землю толстыми, короткими, кривыми лапами, и вдруг с неожиданной для такой неуклюжей с виду твари быстротой бросился на одного из охотников. Тот в страхе взвизгнул, отпрыгнул, но поскользнулся на мокрой глине и упал.

В то же мгновение человек, с которым я столкнулась, прыжком взлетел в воздух и приземлился прямо на спину крокодилу. Люди с факелами приплясывали возле чудовища, подбадривая товарищей возгласами, а один из охотников, оказавшийся храбрее остальных, с размаху треснул своим колом по широкой плоской голове, чтобы отвлечь хищника и дать возможность упавшему загонщику, оставляя в грязи борозды от босых пяток, отползти на безопасное расстояние.

А вот человек, прыгнувший крокодилу на спину, теперь бесстрашно тянулся к зубастой морде. Держась одной рукой за толстую шею, он схватился другой за конец вытянутого рыла и надавил, не давая хищнику разинуть пасть и крича что-то своим товарищам.

Неожиданно из тростника выступила еще одна фигура, ранее мной не замеченная. Человек припал на колено перед зажатой смельчаком крокодильей мордой и молниеносным движением накинул на нее веревочную петлю, стянув челюсти ящера. Остальные отреагировали на это торжествующим ревом.

Человек встал и принялся выкрикивать распоряжения, сопровождавшиеся властными жестами. Говорил он не по-английски, но что его заботило, было понятно без перевода – огромный хвост оставался свободным и крокодил хлестал им из стороны в сторону с силой, способной сбить подвернувшегося под удар человека с ног и переломать ему кости. Глядя на это, я могла лишь удивляться и радоваться тому, что отделалась синяками и мои ноги не сломаны.

По команде вожака охотники с кольями подступили ближе. Вся эта череда событий ввергла меня в некий ступор, состояние отрешенности, пребывая в котором я даже не удивилась, узнав в вожаке охотничьей группы Измаила.

– Хау! – выкрикнул Измаил, сопровождая возглас энергичным движением поднятых вверх ладоней, значение которого представлялось очевидным.

Двое охотников подсунули колья под крокодилье брюхо, а третий, нанеся ловкий удар по мечущейся голове, подпихнул свой шест под грудь за передними лапами.

– Хау! – снова воскликнул Измаил, и все трое с усилием налегли на шесты.

Хлюпнула глина, и тяжелая туша перевернулась на спину. В свете факелов блеснуло чешуйчатое брюхо.

Факельщики снова заорали, да так, что у меня в ушах зазвенело. Но Измаил одним словом призвал их к молчанию и требовательно вытянул руку ладонью вверх.

Не знаю уж, что за слово произнес этот человек, но в тот миг он так напоминал хирурга за операционным столом, обращающегося к ассистентам, что мне едва не послышалось «скальпель». Интонация была той же самой, как и результат.

Один из факельщиков поспешно вытащил заткнутый за набедренную повязку нож для рубки сахарного тростника и вложил его в руку вожаку. Измаил развернулся на пятках и тем же движением, вложив в него весь свой вес, вонзил острие в крокодилье горло, как раз в то место, где челюсти соединялись с шеей.

Хлынула кровь, в свете факелов казавшаяся черной. Все охотники отступили назад, наблюдая за буйной агонией умирающей рептилии с безопасного расстояния; в их взглядах смешивались почтение и глубокое удовлетворение.

Измаил выпрямился, его рубашка выделялась в темноте белым пятном. В отличие от прочих охотников он был полностью одет, хотя и бос. С его пояса свисали кожаные мешочки.

Все это время я стояла столбом, и лишь теперь все более настоятельные сигналы от ушибленных ног достигли мозга и побудили меня торопливо опуститься на землю, раскинув юбку прямо по сырой глине.

Это движение привлекло внимание Измаила: узкая голова повернулась в мою сторону, и его глаза расширилась. Остальные охотники, проследив за его взглядом, повернулись тоже, за чем последовали удивленные комментарии на самых разных языках.

Я на все это особого внимания не обращала. Крокодил еще дышал с бульканьем и хрипом. Примерно так же, как я.

Глаза были прикованы к длинной чешуйчатой морде со щелочками золотисто-зеленых, как турмалин, зрачков, странно безразличный взгляд которых был, казалось, направлен на меня. Крокодил лежал на спине, но его оскал оставался все тем же.

Глина подо мной была холодной и сырой, кровь, струившая из рассеченного горла рептилии, – густой и черной. Удивление в голосах смотревших на меня людей сменилось озабоченностью и тревогой, но я их уже не слышала.

Однако полной потери сознания не произошло; я смутно ощущала, что возле меня столпились люди, освещаемые колеблющимся светом, потом чьи-то крепкие руки подняли меня в воздух. Время от времени я слышала разговор, но воспринимала его лишь обрывками: слово здесь, слово там. Вроде бы у меня имелось туманное желание попросить, чтобы меня положили на землю и чем-нибудь накрыли, но высказать его не имелось никакой возможности, ибо язык мне не повиновался.

Мои сопровождающие проламывались сквозь камыши, раздвигая заросли плечами, и листья задевали меня по лицу. Казалось, будто мы спешим через поле, но без колосьев, одни лишь стебли да шуршащие листья. Разговоры больше не звучали, шелест и треск поглощал даже топот ног.

Но к тому времени, когда мы добрались до открытого пространства перед хижинами рабов, мои способности ощущать и мыслить полностью восстановились. Серьезных повреждений, не считая царапин и ушибов, я не получила, но не сочла нужным доводить это до чьего-либо сведения. Напротив, не открывала глаз и не шевелилась, а когда меня занесли в хижину, отогнала подступавшую панику, твердо вознамерившись до того, как мне все-таки придется «вернуться в чувство», придумать подходящий план.

Но где же, черт их побери, Джейми со всеми остальными? Прошло ли все как надо или нет? Что они будут делать, прибыв на место высадки и обнаружив вместо меня следы отчаянной борьбы?

И как насчет нашего приятеля Измаила? Что, во имя Господа, он там делал?

Снаружи доносились звуки празднования, а в спертом воздухе хижины висел стойкий запах спиртного, не рома, а чего-то более дешевого и вонючего, напоминающего перебродивший ямс. Я разлепила веки и увидела отсвет огня на утоптанной земле: в открытую дверь были видны мечущиеся тени. Выбраться отсюда незамеченной надеяться не приходилось.

Потом раздался извергнутый множеством глоток ликующий вопль, и все фигуры пропали из виду, устремившись, как я поняла, к костру. Предположительно, это имело отношение к крокодилу, которого притащили подвешенным кверху брюхом к шестам охотников.

Я осторожно встала на колени, гадая, не получится ли улизнуть, пока они заняты своими делами, каковы бы те дела ни были? Если только я доберусь до ближайших посадок тростника, можно быть уверенной в том, что меня уже не найдут. Но вот удастся ли в кромешной тьме выбраться назад, к реке? Не лучше ли пробраться в усадьбу в надежде встретиться с Джейми и его товарищами, которые придут мне на выручку? При мысли об этом мрачном молчаливом доме и его гостиной с черным полом меня передернуло. Но что толку гадать, куда идти, если в безлунную ночь, когда снаружи темно, как у черта под мышкой, найти усадебный дом ничуть не легче, чем реку и лодку?

Мои размышления были прерваны появлением в дверном проеме фигуры столь устрашающего вида, что у меня вырвался крик.

– Твоя не шуметь, женщина, – послышался приглушенный голос Измаила. – Это всего только моя.

– Ну конечно, – пробормотала я. Холодный пот щипал мне щеки, а сердце стучало, как молот. – Я тебя сразу узнала.

Они отрубили крокодилу голову, вырезали язык и нёбо, и теперь Измаил надел эту страшную маску себе на голову: его глаза поблескивали под козырьком верхней челюсти с ее страшными зубами. Нижняя челюсть отвисла в какой-то мрачно-насмешливой гримасе, закрывая нижнюю часть его лица.

– Этот эгунгун, он не причинить твоя никакой вред? – спросил Измаил.

– Нет, – ответила я. – Благодаря этим людям. Э-э, а ты не можешь снять эту штуку?

Вопрос остался без ответа. Измаил молча уселся на пятки, явно затем, чтобы как следует меня рассмотреть. Выражения его лица я не видела, но поза выдавала озабоченность и колебания.

– Почему твоя быть тут? – спросил он наконец.

Из-за отсутствия лучшей идеи я сказала правду. Он не имел намерения треснуть меня по голове, а может, уже сделал это, когда я свалилась без чувств в зарослях тростника. Влажная капля упала из крокодильей ноздри мне на руку, и я торопливо вытерла ее о юбку.

– Миссис не быть здесь в ночь, – проговорил он, видимо сомневаясь, безопасно ли делиться со мной такими сведениями.

– Да, знаю, – отозвалась я и подобрала под себя ноги, намереваясь встать. – Можешь ли ты или еще кто-нибудь отвести меня обратно, к большому дереву у реки? Мой муж будет искать меня! – добавила я с нажимом.

– Наверное, она брать мальчик с собой, – продолжил Измаил, игнорируя мои слова.

Когда он сказал, что Джейли убралась, сердце мое подскочило, но при последних его словах упало, провалившись куда-то глубоко-глубоко.

– Она забрала с собой Айена? Зачем?

Лица его я не видела, но глаза под крокодильей маской блеснули, выражая легкое удивление.

– Миссис любить мальчики, – произнес он тоном, делающим смысл сказанного очевидным.

– Это точно, – процедила я. – А ты не знаешь, когда она вернется?

Длинная зубастая морда неожиданно вздернулась. Прежде чем Измаил ответил, я ощутила у себя за спиной чье-то присутствие и резко повернулась.

– Я вас знаю, – сказала она, глядя на меня сверху вниз, и нахмурилась, так что на ее гладком, широком лбу залегла складка. – Ведь знаю, правда?

– Да, мы встречались, – ответила я, судорожно сглатывая. – Как поживаете, мисс Кэмпбелл?

Впрочем, было ясно, что дела у нее обстоят лучше, чем при последней встрече. Ее прежнее одеяние из чистой шерсти сменил просторный балахон из грубого белого хлопка, подпоясанный широким, с неровными краями обрывком той же материи, но окрашенной в синий цвет. Она похудела, лицо утратило одутловатость и болезненную дряблость, проистекавшую от многомесячного сидения взаперти.

– Прекрасно, мэм, спасибо на добром слове, – вежливо ответила она.

Но взгляд бледно-голубых глаз оставался отстраненным, рассеянным, и хотя теперь ее кожу вызолотило солнце, было очевидно, что мисс Маргарет Кэмпбелл, как и прежде, не пребывает полностью ни в этом времени, ни в этом месте.

Впечатление подкреплялось тем, что она совершенно не обращала внимания на необычный облик Измаила, а то и вовсе его не замечала. Смотрела она только на меня, с каким-то особенным интересом.

– Весьма любезно с вашей стороны, мэм, навестить меня, – сказала она. – Могу я предложить вам что-нибудь подкрепиться? Может быть, чаю? Кларета мы не держим, поскольку мой брат считает, что крепкие напитки пробуждают плотское вожделение.

– Думаю, так оно и есть, – ответила я.

Но тут Измаил прервал наш обмен любезностями. Он встал и отвесил мисс Кэмпбелл поклон, хлопнув отвисшей крокодильей челюстью.

– Твоя готова, бебе? – мягко спросил он. – Огонь ждет.

– Огонь? Да, конечно, – ответила она и повернулась ко мне. – Вы не присоединитесь ко мне, миссис Малькольм? – учтиво осведомилась она. – Чай скоро будет готов. Мне так нравится смотреть на огонь, – добавила Маргарет доверительным тоном, взяв меня за руку, когда я встала. – Скажите, а вам никогда не случалось видеть в огне разные образы?

– Время от времени, – ответила я и покосилась на стоявшего в дверях Измаила.

Его поза выражала нерешительность, но когда мисс Кэмпбелл двинулась к выходу, увлекая меня за собой, он едва заметно пожал плечами и отступил в сторону.

На открытом пространстве перед хижинами ярко горел небольшой костер. Крокодила уже ободрали, и свежая шкура была растянута на раме рядом с одной из лачуг, отбрасывая на деревянную стену безголовую тень.

Несколько заостренных кольев было воткнуто в землю вокруг костра, и на каждый были нанизаны куски мяса, издававшие такой аппетитный аромат, что у меня скрутило желудок.

Вокруг костра, болтая и смеясь, толпилось около трех дюжин людей: мужчин, женщин и ребятишек. Один мужчина негромко напевал, перебирая струны видавшей виды гитары.

Когда мы появились из хижины, один человек заметил нас и выкрикнул что-то вроде «хау», и в тот же миг смех и разговоры смолкли и в толпе воцарилось почтительное молчание.

Измаил медленно выступил вперед; казалось, что на крокодильей морде написана довольная ухмылка. Лица и тела блестели в свете костра, словно полированный гагат или жженый сахар, глубокие черные глаза следили за нашим приближением.

Неподалеку от костра находилась установленная на дощатом помосте небольшая скамья, явно представлявшая собой почетное место. Мисс Кэмпбелл направилась прямиком туда, жестом предложив мне последовать за ней.

Я физически ощущала на себе взгляды, выражавшие широкий – от враждебности до осторожного любопытства – диапазон чувств, но основное внимание было приковано к мисс Кэмпбелл. Украдкой обведя взглядом круг лиц, я была поражена тем, насколько странными и чужими они мне казались. То были подлинные, незнакомые образы Африки, совсем не похожие на Джо, кровь которого за несколько веков была так разбавлена европейской, что в его облике сохранился лишь едва уловимый намек на черты давних предков. Черный ли, нет ли, Джо Абернэти куда больше походил на меня, чем на этих людей, кардинально отличавшихся от нас во всем.

Человек с гитарой отложил свой инструмент, зажал между коленей маленький барабан, обтянутый по бокам пятнистой шкурой какого-то животного, и начал мягко, ритмично постукивать по нему ладонями. Прерывистый ритм напоминал биение сердца.

Я бросила взгляд на мисс Кэмпбелл, которая спокойно сидела рядом со мной, скромно сложив руки на коленях. Взгляд ее был устремлен на дрожащие языки пламени, на губах блуждала легкая мечтательная улыбка.

Раскачивавшаяся толпа рабов разделилась, и на виду оказались две маленькие девочки, несшие большую корзину. Ручки ее были увиты белыми розами, а крышка подпрыгивала – внутри находилось нечто подвижное.

Пугливо косясь на гротескный головной убор, девочки поставили корзину к ногам Измаила. Он коснулся рукой обеих детских головок, что-то пробормотал и жестом отпустил девочек. При этом его розовато-желтые ладони раскрылись, словно бабочки, вспорхнувшие с их курчавых волос.

Зрители все это время держались спокойно и почтительно, но теперь вся толпа подалась ближе и сгрудилась: люди вытягивали шеи, желая увидеть, что же произойдет, а барабанная дробь, хоть и по-прежнему тихая, ускорилась. Одна из женщин держала в руках каменную бутыль. Она выступила вперед, вручила сосуд Измаилу и вновь смешалась с толпой.

Приняв емкость с хмельным напитком, Измаил оросил им землю вокруг корзины, обведя замкнутый круг. Корзина буквально заходила ходуном – нечто, находившееся внутри, явно отреагировало на запах спиртного.

Теперь вперед выступил мужчина, державший посох с намотанной на него ветошью. Он сунул палку в огонь и держал до тех пор, пока тряпки не разгорелись, а потом коснулся своим факелом жидкого спиртового кольца на земле.

Толпа ахнула: на земле вспыхнуло и, почти мгновенно выгорев, угасло кольцо голубого пламени. Из корзины донеслось истошное «кукареку».

Мисс Кэмпбелл, сидевшая рядом со мной, поерзала, с подозрением глядя на корзину.

Можно было подумать, что петушиный крик оказался сигналом (а возможно, так оно и было), потому что после него заиграла флейта и гудение толпы усилилось.

Измаил подошел к импровизированному помосту, на котором мы восседали. В разведенных руках он держал кусок красной ткани, каковой и повязал на запястье Маргарет, после чего бережно положил ее руку обратно на колено.

– О, да это мой носовой платок! – воскликнула она и утерла нос этой красной тряпкой.

Похоже, никто, кроме меня, этого не заметил. Общее внимание было приковано к Измаилу, который стоял перед толпой, вещая что-то на незнакомом мне языке. Петух в корзине прокукарекал снова. Он дергался и бился так, что сотрясались обвивавшие ручку розы.

– Желаю, чтобы этого больше не было, – с раздражением произнесла Маргарет Кэмпбелл. – Ведь следующий раз будет третьим, а это дурная примета.

– Вот как? – откликнулся Измаил, выливая остатки спиртного кольцом вокруг помоста.

Я надеялась, что пламя не напугает Маргарет.

– Да, так говорит Арчи: «Прежде чем петух пропоет трижды, ты предашь меня». Арчи говорит, что женщины всегда предательницы. Это правда, как ты думаешь?

– Все зависит от точки зрения, – пробормотала я, наблюдая за происходящим.

Мисс Кэмпбелл, похоже, не обращала внимания ни на раскачивающихся, распевающих рабов, ни на музыку, ни на шевелящуюся корзину и Измаила, собиравшего мелкие предметы, передававшиеся ему из толпы.

– Я проголодалась, – заявила она. – Надеюсь, скоро подадут чай.

Измаил услышал эти слова. К моему удивлению, он полез в один из мешочков на своем поясе, выудил оттуда небольшой узелок, в котором, как оказалось, находилась потертая и выщербленная фарфоровая чашка, на ее ободке еще можно было разглядеть остатки позолоты. Этот сосуд был церемонно водружен на колени Маргарет.

– О, как славно, – радостно воскликнула она, хлопнув в ладоши. – Может быть, у него найдется и печенье?

Я, однако, в этом сомневалась. Измаил тем временем стал выкладывать предметы, переданные ему из толпы, вдоль края помоста: несколько небольших костей с выгравированными на них линиями, веточку жасмина и две или три примитивные деревянные статуэтки, обернутые в лоскуток, с копной волос, приклеенной к голове глиной.

После этого Измаил снова заговорил, опустил факел, и вокруг помоста взметнулось голубое пламя. Как только оно угасло, оставив в холодном ночном воздухе резкий запах опаленной земли и сгоревшего бренди, он открыл корзину и вытащил петуха.

Петух был крупный, откормленный, его черные перья блестели в свете факелов. Он яростно трепыхался и отчаянно кукарекал, но вырваться не мог, так как был надежно связан. Его когтистые, вооруженные шпорами лапы были замотаны в тряпицу.

Низко поклонившись, Измаил что-то пробормотал и вручил птицу Маргарет.

– О, спасибо, – благосклонно произнесла она.

Петух вытянул шею – его бородка покраснела от злости – и яростно закукарекал. Маргарет встряхнула его.

– Непослушная птица! – сердито сказала она, поднесла его ко рту и перекусила ему шею.

Послышался негромкий треск шейных костей, Маргарет напряглась, тихо зарычала и оторвала зубами голову беспомощного петуха.

Обезглавленное, связанное тело она крепко прижала к груди, напевая:

– Вот теперь, вот сейчас все в порядке у нас.

Кровь полилась в фарфоровую чашку, пятная ее платье.

Толпа издала крик, но потом умолкла, созерцая происходящее. Умолкла и флейта; лишь барабан продолжал бить, даже громче, чем прежде.

Маргарет беззаботно отбросила обескровленную тушку в сторону, и ее тут же подобрал выскочивший из толпы мальчишка.

Мисс Кэмпбелл рассеянно стряхнула кровь с юбки и рукой с красной повязкой подняла чашку.

– Сначала гости, – учтиво произнесла она. – Вам одну порцию, миссис Малькольм, или две?

К счастью от необходимости отвечать меня избавил Измаил, сунувший мне в руки грубо выделанную роговую чашку и жестом давший понять, что я должна из нее выпить.

Имея в виду альтернативу, я без колебаний поднесла сосуд к губам.

Там оказался свежей перегонки ром, терпкий и крепкий настолько, что у меня перехватило горло и я закашлялась. В роме ощущался духовитый привкус каких-то трав: напиток на чем-то настояли или в него что-то подмешали. Впрочем, вкус был хоть и резковатый, но не такой уж противный.

Другие чаши, подобные моей, ходили по кругу в толпе, передаваясь из рук в руки. Измаил жестом дал мне понять, что я должна выпить больше. Не возражая, я поднесла чашу к губам и сделала вид, будто отпила, но глотать не стала. Что бы здесь ни происходило, мне следовало сохранить трезвую голову.

Рядом со мной мисс Кэмпбелл маленькими, изящными глоточками пила ром из своей «чайной» чашки. В толпе нарастало взволнованное ожидание: люди снова стали раскачиваться, а одна женщина запела. Ее хриплый низкий голос составлял непривычный контрапункт с боем барабана.

Тень головного убора Измаила упала мне на лицо, и я подняла взгляд. Он тоже раскачивался взад-вперед, его белая, без воротника рубаха окропилась кровью и прилипла к вспотевшей груди. Неожиданно мне подумалось, что сырая крокодилья голова должна весить не менее тридцати фунтов. Вес немалый – надо полагать, мускулы его шеи и плеч сводит от напряжения.

Он воздел руки и тоже запел. По моей спине пробежала дрожь и словно свернулась кольцом в нижней части позвоночника, где мог бы быть хвост. С лицом, закрытым крокодильей мордой, голос Измаила звучал совсем как голос Джо – такой же низкий, вкрадчивый, но с властными, повелительными нотками. Зажмурившись, я почти поверила, что это и есть Джо в своих золоченых очках и с золотым зубом, который становился виден, когда он улыбался.

Я снова открыла глаза и испытала настоящее потрясение, увидев вместо дружелюбного лица зловещую крокодилью морду с холодными, злобными глазами, полыхавшими желто-зеленым огнем. Во рту у меня пересохло, уши заполняло какое-то жужжание.

Ночь у костра была полна глаз – черных, сверкающих, широко открытых. Паузы между куплетами песни заполнялись стонами и возгласами.

Закрыв глаза, я резко потрясла головой и схватилась за край деревянной скамьи, цепляясь за ее грубую вещественность. Я знала, что не пьяна, но в ром явно подмешали сильнодействующие травы, и сейчас дурман распространялся по моей крови, глаза слипались, несмотря на все мои попытки противиться этому.

А вот отрешиться от звучания голоса, то возвышавшегося, то падавшего, я не могла – он продолжал звучать в ушах.

Сколько времени это продолжалось, сказать трудно. Я пришла в себя внезапно, когда вдруг смолк барабанный бой и прекратилось пение.

Вокруг костра воцарилась полная тишина, слышно было лишь потрескивание пламени и шелест листьев на ночном ветру, да еще крыса с шуршанием пробежала по пальмовой крыше хижины у меня за спиной.

Дурман в моей крови еще оставался, но воздействие его уже сходило на нет; я чувствовала, как возвращается ясность мысли. Чего нельзя было сказать о толпе: устремленные в одну точку, немигающие взоры людей походили на стену зеркал, и мне вдруг вспомнились легенды моего времени о зомби и колдунах вуду, лишавших людей воли. Что там говорила Джейли? «Легенды – многоногие твари, но каждая из них хоть одной ногой опирается на правду».

Наконец Измаил заговорил. Крокодилью маску он снял, и теперь она лежала на земле у наших ног, темные глаза скрывались в тенях.

– Они явились! – возгласил он, подняв мокрое от пота, изможденное лицо и повернувшись к толпе. – У кого есть вопросы?

В ответ из толпы, продолжая раскачиваться, выступила и осела на землю перед помостом молодая женщина в тюрбане. Она положила руку на одну из деревянных скульптур, грубое резное изображение беременной женщины, и с мольбой подняла взор. Произносимые ею слова оставались для меня непонятными, но догадаться, в чем заключался вопрос, было совсем нетрудно.

– Айя, гадо, – прозвучал рядом со мной голос, но принадлежал он вовсе не Маргарет Кэмпбелл.

То был старушечий голос, высокий и надтреснутый, но уверенный и явно содержавший утвердительный ответ.

Молодая женщина охнула от радости и простерлась ниц на земле. Измаил легонько ткнул ее ногой, и она, мгновенно поднявшись, попятилась назад, в толпу, прижимая к себе маленького резного идола, качая головой и вновь и вновь повторяя нараспев: «Мана… мана… мана…»

Следующим вышел молодой человек, судя по облику родной брат первой просительницы. Прежде чем заговорить, он почтительно присел на корточки и коснулся своей головы.

– Grandmère, – начал он, произнося слова в нос, на французский лад.

«Бабушка? – подумала я. – Что бы это значило?»

– Ответит ли на мое чувство женщина, которую я люблю? – спросил он, стыдливо уставившись в землю.

Фетишем, избранным им, оказалась веточка жасмина. Он держал ее так, что она касалась запыленных босых ног.

Женщина рядом со мной рассмеялась: в старческом голосе звучала беззлобная ирония.

– Не сомневайся, – промолвила она. – Ответит, и не тебе одному, а еще троим мужчинам, кроме тебя. Поищи другую, менее щедрую, но более достойную.

Удрученный юноша убрался, и его сменил пожилой мужчина. Он говорил на незнакомом мне африканском диалекте, и когда коснулся одной из глиняных фигурок, в голосе его звучала горечь.

– Сетато бойе, – прозвучал ответ.

Но чей? На сей раз то был голос мужчины, взрослого, но не старого, отвечавшего на том же наречии гневным тоном.

Я украдкой бросила взгляд на свою соседку, и, несмотря на жар от костра, меня пробрало холодом. Ее лицо не было лицом Маргарет. Черты вроде бы оставались теми же, но в просителя вперились чужие, сверкающие, настороженные глаза; губы обрели беспощадный, властный изгиб, а когда с них срывались суровые слова, бледное горло разувалось и опадало, как у лягушки.

«Они явились», – так, кажется, сказал Измаил.

Да, именно «они». Сам он стоял в стороне, молчаливый, но бдительный, и я приметила, как его взгляд остановился на мне, прежде чем снова метнуться к Маргарет. Или к тому, кто сейчас находился на ее месте.

«Они». Один за другим люди выступали вперед, преклоняли колени и задавали вопросы. Некоторые говорили по-английски, некоторые по-французски, кто-то на смешанных диалектах, распространенных среди местных рабов, а иные на африканских наречиях, тех, что были в ходу на их родине. Разумеется, я понимала не все, но когда вопрос задавался на английском или французском языке, он обычно предварялся почтительным обращением «бабушка» или «дедушка». А один раз прозвучало «тетушка».

В процессе того, как «они» отвечали на задававшиеся вопросы, лицо и голос оракула менялись: ответы давали то мужчины, то женщины, по большей части среднего или пожилого возраста. Казалось, что их тени мечутся по лицу Маргарет в отблесках костра.

«Вам никогда не случалось видеть в огне разные образы?» – эхом прозвучал в моей памяти ее настоящий голос, тонкий, почти детский.

Прислушиваясь, я чувствовала, как каждый волосок на моей шее встает дыбом. Мне наконец стало ясно, почему Измаил вернулся сюда, рискуя быть плененным и вновь обращенным в рабство. Причиной тому была не любовь, не дружба, не привязанность к своим товарищам рабам, а могущество.

Какую цену можно заплатить за возможность предсказывать будущее? Любую – такой ответ я видела на потрясенных лицах собравшихся. Он вернулся сюда из-за Маргарет.

Церемония продолжалась еще какое-то время. Не знаю, долго ли действовал дурман, но я видела, как то здесь, то там люди, обмякнув, оседали на землю и начинали клевать носом. Иные бесшумно ускользали в темноту своих хижин, и постепенно толпа рассеялась. У костра остались лишь несколько человек, только мужчины.

Все они были крепкими, уверенными в себе и, судя по манере держаться, привыкли командовать и принимать знаки уважения, по крайней мере со стороны рабов. Правда, поначалу они держались поодаль, сбившись в кучку, но потом один из них, определенно вожак, выступил вперед.

– С ними все, мон, – сказал он, резким кивком указав на спящие фигуры вокруг костра. – Теперь спрашивай ты.

На лице Измаила появилась слабая улыбка, однако мне вдруг показалось, что он нервничает. Возможно, его беспокоило приближение этих мужчин. Явной угрозы никто из них не демонстрировал, но все они выглядели настроенными серьезно и заинтересованными. Причем интересовала их явно не Маргарет, а именно Измаил.

Наконец он кивнул и повернулся к Маргарет. Когда церемония прервалась, лицо ее сделалось пустым, взгляд отсутствующим.

– Боуасса, – воззвал он. – Твоя прийти, Боуасса.

Я невольно отпрянула, отодвинувшись на скамье настолько, насколько могла. Кем бы ни был этот Боуасса, он мог появиться мгновенно.

– Я здесь, – прозвучал голос, столь же низкий, как у Измаила, но очень неприятный.

Один из мужчин невольно отступил на шаг.

– Скажи мне то, что я хотеть знать, Боуасса, – попросил Измаил.

Голова Маргарет слегка наклонилась, в бледно-голубых глазах блеснула искорка, словно вопрос позабавил оракула.

– То, что ты хочешь знать? – В низком голосе угадывалась легкая ирония. – Но зачем, мон? Ты пойдешь в любом случае, скажу я тебе что-нибудь или нет.

Легкая улыбка на лице Измаила вторила усмешке Боуассы.

– Ты говорить правда, – мягко отозвался он. – Но эти… – Не сводя глаз с лица оракула, он кивком указал на мужчин. – Они тоже идти со мной?

– Да, – произнес голос, после чего последовал неприятный смешок. – Причудница умрет в ближайшие три дня. Здесь им больше нечего делать. Все вы должны быть со мной.

Не дожидаясь реакции, Боуасса широко зевнул, сопровождая это громким рыганьем, выглядевшим особенно дико, поскольку произвел его изящный ротик Маргарет.

Едва он закрылся, ее глаза вновь стали отсутствующими, но мужчины, похоже, этого даже не заметили. Они принялись возбужденно переговариваться, но Измаил утихомирил их, бросив многозначительный взгляд в мою сторону. Они мигом понизили тон и пошли прочь, тихо перекидываясь словами и то и дело оглядываясь на меня.

Когда последний из них покинул прогалину, Измаил закрыл глаза. Плечи его обвисли.

– Что тут… – начала было я, но тут же осеклась, увидев, что по ту сторону костра из зарослей сахарного тростника выступил мужчина.

Джейми. Высокий, как сам этот тростник. Отблески угасающего костра пятнали его рубаху и делали лицо таким же огненно-красным, как и волосы.

Он поднес палец к губам, и я кивнула, осторожно подобрала под себя ноги и подхватила одной рукой испачканный подол. У меня имелась возможность проскочить мимо костра и скрыться в тростнике, прежде чем Измаил сможет меня перехватить. Но как быть с Маргарет?

Помедлив, я повернулась, чтобы посмотреть на нее, и вдруг увидела, как снова ожило ее лицо. На нем появилось воодушевленное, нетерпеливое выражение: губы приоткрылись, а сверкающие глаза сузились, отчего, когда она бросила взгляд за костер, показались чуточку раскосыми.

– Папа? – прозвучал рядом со мной голос Брианны.

Волоски на моих руках встали дыбом. То был голос Брианны, лицо Брианны, ее темно-голубые раскосые глаза.

– Бри? – прошептала я, и ее лицо обернулось ко мне.

– Мама, – прозвучал из горла оракула голос моей дочери.

– Брианна? – произнес Джейми, и она резко повернулась к нему.

– Папа. – На сей раз в ее голосе звучала уверенность. – Я знала, что это ты. Ты мне снился.

Лицо Джейми побледнело от потрясения. По движению его губ я прочла оставшееся беззвучным имя Иисуса, а рука невольно поднялась для совершения крестного знамения.

– Не оставляй маму одну, – убежденно произнес голос. – Уходите вместе. Я буду хранить вас.

Воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием догоравшего костра. Измаил стоял, остолбенев, взгляд его был прикован к сидевшей рядом со мной женщине. Затем она заговорила снова с мягкостью и хрипотцой, характерной для Брианны.

– Я люблю тебя, папа. И тебя, мама, тоже.

Она подалась ко мне, и я ощутила запах свежей крови. Затем ее губы прикоснулись к моим, и у меня вырвался крик.

Не помню, как я вскочила на ноги, как бежала через прогалину, знаю лишь, что бросилась на шею Джейми, прильнула к нему и, вся дрожа, уткнулась лицом в его грудь.

Его сердце билось под моей щекой. Думаю, его тоже колотило, но одна рука крепко обнимала меня за плечи, а другая – я это почувствовала – начертила на моей спине крест.

– Все в порядке, – сказал он, с видимым усилием заставив свой голос звучать ровно. – Все кончилось.

Мне страшно этого не хотелось, но я принудила себя повернуться и посмотреть в сторону костра.

Взору предстала мирная сцена: Маргарет Кэмпбелл спокойно сидела на скамейке, напевая что-то себе под нос и поигрывая лежащими на коленях длинными черными перьями из хвоста петуха. Измаил стоял рядом с ней и нежно гладил ее по волосам. Он спросил у нее что-то низким текучим голосом, и она с безмятежной улыбкой доверчиво подняла глаза на нависавшее над ней во тьме лицо, покрытое шрамами.

– Нет, я ничуточки не устала, – заверила его Маргарет. – Чудесный был вечерок, правда?

– Да, бебе, – подтвердил он с необычной мягкостью. – Но ты все-таки отдохнуть, а?

Повернувшись, Измаил громко щелкнул языком, и мгновенно из тьмы материализовались две женщины с тюрбанами на головах. Очевидно, они дожидались сигнала в пределах слышимости. Измаил отдал короткое распоряжение, и они занялись Маргарет: осторожно подняли ее на ноги и, поддерживая с двух сторон под руки, повели прочь, воркуя ласковые слова по-французски и на африканских наречиях.

Измаил остался. Он стоял неподвижно, будто один из идолов Джейли, устремив взгляд за костер.

– Я пришел не один, – предостерегающе заявил Джейми и указал через плечо назад, в заросли тростника, где, как предполагалось, скрывались его вооруженные спутники.

– О, мон, твоя мог приходить один, – откликнулся Измаил с легкой улыбкой. – Это не иметь значение. Лоа говорить с вами, она беречь вас. Моя вам не грозить.

Его оценивающий взгляд перебегал с меня на Джейми и обратно.

– Хм, – продолжил он тоном, полным интереса и удивления. – Никогда раньше лоа не говорить с букра.

Измаил покачал головой, словно отгоняя саму эту мысль.

– Ваша сейчас идти, – произнес он негромко, но властно.

– Еще нет. – Рука Джейми соскользнула с моего плеча, и он выпрямился во весь рост. – Я пришел еще и за мальчиком по имени Айен и без него не уйду.

На лбу Измаила между бровями пролегли три вертикальные полоски.

– Хм, – снова сказал он. – Ваша забыть этот мальчик, он ушел.

– Куда? – резко спросил Джейми.

Склонив набок узкую голову, Измаил внимательно оглядел Джейми от макушки до пят.

– Ушел вместе с Причудницей, мон, – прозвучал ответ. – А куда она идти, твоя не ходить. Мальчик ушел, мон, – повторил Измаил решительно. – И ты уходить, ты умный человек.

Он умолк, прислушиваясь. Где-то вдали забил барабан, так далеко, что его звук казался просто колебанием ночного воздуха.

– Остальные скоро быть здесь, – предостерег Измаил. – Моя для тебя не опасен, мон, но не они.

– Кто они, остальные? – спросила я.

Ужас, вызванный неожиданным контактом с лоа, ослабевал, и ко мне уже вернулась способность говорить, хотя темные заросли тростника за спиной до сих пор порождали ощущение леденящего страха.

– Мароны, я полагаю, – ответил Джейми и вопросительно взглянул на Измаила. – Ты ведь с ними, да?

Жрец подтвердил это церемонным кивком.

– Да, правда. Ты слышать слова Боуасса? Его лоа благословить нас, и мы идем. – Он махнул рукой в сторону хижин и темных холмов за ними. – Барабан созывать их с холмов, тех, кто иметь достаточно сил, чтобы идти.

С этими словами Измаил отвернулся, давая понять, что разговор окончен.

– Подожди! – окликнул его Джейми. – Скажи нам, куда она отправилась – миссис Абернэти с мальчиком?

Измаил, плечи которого были в крокодильей крови, обернулся.

– В Абандауи, – прозвучал ответ.

– Это где? – нетерпеливо спросил Джейми, но тут на его запястье легла моя рука.

– Я знаю, где это.

При этих словах глаза Измаила удивленно расширились.

– Во всяком случае, знаю, что это на Эспаньоле. Мне рассказал Лоренц. Джейли как раз этого и хотела от него – чтобы он выяснил, где это.

– Ну а что это вообще такое? Городок, поселок, плантация? Как его найти?

Я почувствовала, как его рука напряглась под моей, дрожа от нетерпения.

– Это пещера, – ответила я, неожиданно задрожав, хотя от костра еще тянуло жаром. – Древняя пещера.

– Абандауи – волшебное место, – прозвучал голос Измаила, глубокий и приглушенный, словно он боялся громко произносить магическое название. Его тяжелый, заново оценивающий взгляд остановился на мне. – Клотильда говорить, Причудница брала тебя наверх, в комната над лестница. Может быть, ты знать, что она там делать?

– Немного.

Во рту у меня пересохло при воспоминании о руках Джейли, мягких, пухлых и белых, возлежащих на узорах из самоцветов. В голове пронеслось все, что она говорила о крови.

И тут, будто уловив эхо моих мыслей, Измаил сделал шаг ко мне.

– Я спрашивать тебя, женщина, у тебя продолжать отходить крови?

Джейми дернулся, но мне удалось его удержать.

– Да, – ответила я. – А в чем дело? Какое это имеет значение?

Онисегуну определенно было не по себе: его встревоженный взгляд метался между мной и хижинами. Позади него, в темноте, наблюдалось шевеление: множество теней передвигались туда-сюда, приглушенные голоса звучали подобно шороху стеблей сахарного тростника. Похоже, пора было уносить ноги.

– Женские крови убивать волшебство. Твои крови давать тебе женская сила: сила есть, магия нет. Старая женщина, вот кто колдовать. Ведьма, знахарка называют ба: она наводить порчу, она излечивать.

Он бросил на меня долгий оценивающий взгляд и покачал головой.

– Ты предаваться колдовству, как делать Причудница. Колдовство убивать ее, но убивать тебя тоже.

Жестом он указал на опустевшую скамью.

– Ты слышать речь Боуасса? Он сказал, в три дня Причудница умирать. Она забрать мальчик, он умирать тоже. Если ты, мон, пойти за ними, ты тоже умирать, точно.

Воззрившись на Джейми, он вытянул перед собой руки, скрестив запястья, словно они были связаны.

– Я говорить тебе, амики, – произнес он и, сделав руками движение, будто разрывает невидимые путы, уронил их по сторонам, резко развернулся и удалился во тьму, туда, где все громче звучало шарканье ног, мешавшееся со звуками, наводившими на мысль о перемещении каких-то тяжелых предметов.

– Святой Михаил, защити нас, – пробормотал Джейми и запустил пятерню в волосы, встопорщив поблескивающие в дрожащем свете пряди.

Костер, оставленный без присмотра, догорал очень быстро.

– Ты можешь найти это место, англичаночка? То, куда Джейлис отправилась с Айеном?

– Мне известно лишь, что это где-то высоко в горах Эспаньолы и там протекает поток.

– Тогда мы должны прихватить Штерна, – решительно заявил он. – Пошли, парни ждут нас у реки с лодкой.

Я повернулась и последовала за ним, но у кромки зарослей тростника задержалась и оглянулась.

– Джейми! Смотри!

Позади светились последние угольки ритуального костра, вырисовывались темные очертания хижин, а на фоне склона холма светлым пятном выделялся массив Роуз-холла. Но еще дальше, над гребнем холма, появилось едва приметное красное зарево.

– Горит плантация Хоува, – сказал Джейми со странным спокойствием и указал налево, где за отрогом горы тоже светилось оранжевое пятнышко, казавшееся с такого расстояния совсем крохотным. – А это, как я понимаю, подожгли усадьбу «Двенадцать деревьев».

Приглушенный бой барабанов разносился вниз и вверх по реке. Что там сказал Измаил? «Барабаны призовут их с холмов, тех, кто достаточно силен, чтобы идти»?

Из хижин стали появляться рабы. Женщины несли младенцев и какие-то узлы, за их спинами звякала кухонная утварь, головы у всех были обернуты белыми тюрбанами. Такой же тюрбан красовался на голове Маргарет Кэмпбелл, которую бережно вела под руку молодая женщина.

Увидев ее, Джейми выступил вперед.

– Мисс Кэмпбелл! – крикнул он. – Маргарет!

Маргарет и ее спутница остановились. Молодая женщина порывалась встать между той, кого вверили ее попечению, и Джейми, но он поднял руки, показывая, что не намерен причинять никому вреда, и она неохотно отступила.

– Маргарет, – позвал он. – Маргарет, ты меня узнаешь?

Она смотрела на него пустыми глазами.

Медленно, чтобы не напугать ее, Джейми поднял руки и осторожно взял ее лицо в ладони.

– Маргарет, послушай меня! Ты узнаешь меня, Маргарет?

Она моргнула раз, другой, а потом ее гладкое круглое лицо оттаяло и вернулось к жизни. Но не так, как это было недавно, при одержимости лоа, а медленно. На нем неуверенно проступали признаки смущения и испуга.

– Да, Джейми, узнаю, – проговорила она наконец, и теперь это был звонкий, чистый голос молодой девушки.

Губы ее изогнулись, в глазах прибавилось живого блеска. Джейми продолжал держать ее лицо в ладони.

– Давно мы не виделись, Джейми, – сказала Маргарет, заглядывая ему в глаза. – Есть ли какие новости об Эване? С ним все хорошо?

Несколько мгновений он стоял неподвижно, лицо превратилось в маску, скрывавшую сильные переживания.

– Да, у него все хорошо, – прошептал наконец Джейми. – Очень хорошо. Он велел мне кое-что передать, когда мы увидимся. Вот это.

Джейми наклонился и нежно поцеловал ее.

Некоторые женщины остановились, молча наблюдая за происходящим, а после поцелуя принялись переговариваться и беспокойно переглядываться. Как только Джейми отпустил Маргарет Кэмпбелл и отступил назад, они сомкнулись вокруг нее настороженным, защитным кольцом, стараясь оттеснить его еще дальше.

Маргарет, казалось, не замечала этого; ее глаза по-прежнему были обращены к Джейми, на губах играла легкая улыбка.

– Спасибо, Джейми, – промолвила она, когда спутница взяла ее за руку, побуждая уйти. – Пусть Эван знает: скоро я буду с ним.

Затем женщины в белых тюрбанах удалились и, словно призраки, растворились во тьме.

Джейми рванулся было следом, но я удержала его за руку.

– Пускай она идет, – шепнула я, вспомнив о том, кто лежал на полу в салоне плантаторского дома. – Джейми, пусть она идет. Ты не можешь остановить ее, с ними ей лучше.

На миг он закрыл глаза, потом кивнул.

– Да, наверное, ты права.

Уже повернувшись, чтобы идти, Джейми вдруг остановился, и я тоже обернулась посмотреть, что привлекло его внимание.

В окнах Роуз-холла, и верхних, и нижних, замелькали огни факелов, а потом, прямо у нас на глазах, в окошке тайной мастерской на втором этаже появилось зловещее красное свечение.

– Давно пора убираться отсюда, – заявил Джейми и потянул меня за руку.

Мы поспешили к зарослям и, уже ныряя в высокий тростник, почувствовали, как воздух вдруг загустел, наполнившись запахом жженого сахара.

Глава 62

Абандауи

– Вы можете взять губернаторский пинас. Хоть кораблик и невелик, ходовые качества у него прекрасные, – сказал Грей, вертя в руках взятый с письменного стола чертеж. – Я напишу приказ, чтобы на пристани вам не чинили препон.

– Да уж, судно нам понадобится. Рисковать «Артемидой», поскольку она принадлежит Джареду, я не могу. Что же до пинаса, Джон, то нам лучше его украсть. – Джейми нахмурился. – Я не хотел бы втягивать вас в свои дела столь явным образом. Боюсь, у вас и без этого достанет хлопот.

Грей невесело улыбнулся.

– Хлопот? Да, это можно назвать хлопотами – как-никак четыре плантаторские усадьбы сожжены, а двести рабов бежали неведомо куда! Но я очень сомневаюсь, чтобы в подобных обстоятельствах кто-нибудь заинтересовался моими личными связями и знакомствами. Страх перед маронами, с одной стороны, и китайцами – с другой породил на острове такую панику, что заурядный контрабандист уже не кажется чем-то заслуживающим внимания.

– Право же, – сухо обронил Джейми, – для меня это большое облегчение. Но суденышко мы все-таки угоним. А если нас схватят, то вы в глаза меня не видели и имени моего не слышали, а?

Обращенный к нему взгляд Грея отражал борьбу противоречивых чувств, среди которых были и гнев, и страх, и удивление.

– Достойно ли это? – спросил он. – Будучи пойманными, вы рискуете оказаться на рее, и только ради того, чтобы не запятнать мою репутацию? Бога ради, Джейми, за кого вы меня принимаете?

Губы Джейми слегка дрогнули.

– За друга, Джон. Но раз я принимаю вашу дружбу и беру эту чертову посудину, то вы принимаете мою дружбу и храните молчание.

Несколько мгновений губернатор смотрел на него, поджав губы, но затем расслабился, уступая.

– Ладно, – коротко сказал он. – Но я буду считать большой любезностью с вашей стороны, если вы предпримете все возможные усилия, чтобы не попасться.

Джейми почесал нос костяшками пальцев, скрывая улыбку.

– Обещаю, Джон, что буду стараться изо всех сил.

Губернатор устало опустился в кресло. Под глазами у него залегли темные круги, полотно рубашки утратило обычную безупречную свежесть; похоже, он не переодевался со вчерашнего дня.

– Хорошо. Не знаю, куда вы направляетесь, однако думаю, что это и к лучшему. Но если у вас будет возможность, держитесь подальше от морских путей, проходящих к северу от Антигуа. Сегодня утром я отправлю курьерскую яхту с запросом на такое количество матросов и морских пехотинцев, какое сможет выделить военное командование, и не позднее чем послезавтра они отплывут в том направлении, дабы обезопасить гавань и город от возможной угрозы со стороны маронов в случае открытого мятежа.

Поймав взгляд Джейми, я вопросительно подняла бровь, но он почти незаметно покачал головой. О бунте на реке Йалла и бегстве рабов мы губернатору сообщили, тем более что он все равно узнал бы об этом, не от нас, так из других источников. Но Грей оставался в неведении относительного увиденного нами ночью, когда мы укрывались в бухточке, спустив для маскировки паруса.

Широкая лента реки темнела и поблескивала, как оникс, а когда в ночной тишине послышался приближающийся барабанный бой и возбужденное пение, мы успели спрятаться и избежать встречи с беглецами до того, как увлекаемая течением вниз по реке «Бруха» проплыла мимо нас. Тела пиратов, несомненно, остались где-то выше по течению, брошенные гнить в кустарнике под сенью кедров.

Беглые рабы не направились, как можно было ожидать, в горы Ямайки, а вышли в море, возможно с намерением присоединиться к последователям Боуассы на Эспаньоле. Населению Кингстона со стороны взбунтовавшихся невольников ничто не грозило, но вот мы были кровно заинтересованы в том, чтобы внимание королевского флота было приковано к этому городу, а никак не к острову Эспаньола, куда лежал наш путь.

Джейми встал, чтобы попрощаться, но Грей удержал его.

– Подождите. Почему бы вам не позаботиться о безопасном убежище для миссис Фрэзер?

Он говорил обо мне, но смотрел в глаза Джейми.

– Я был бы польщен, сочти вы возможным вверить ее моему попечению. Она может остаться здесь, в резиденции, до вашего возвращения. Никто не побеспокоит ее, да и незачем кому-либо знать, что она здесь.

Джейми заколебался, однако сказал напрямик:

– Она должна плыть со мной, Джон. У нас нет иного выхода, она должна.

Прежде чем Грей отвел взгляд, я заметила в нем что-то вроде зависти. И даже прониклась к нему сочувствием, но тут уж ничего нельзя было поделать. Сказать ему правду было невозможно.

– Ладно, – с трудом проговорил он. – Я понимаю.

Джейми протянул ему руку. Грей помедлил, но принял ее и пожал.

– Удачи, Джейми. Да поможет вам Бог.

Куда труднее нам пришлось с Фергюсом. Он упорно настаивал на том, чтобы сопровождать нас, приводя довод за доводом, а особенно разошелся, узнав, что с нами отправятся шотландские контрабандисты.

– Ничего себе! – негодовал он. – Они, значит, поплывут, а я нет?

– Они поплывут, а ты нет, – твердо сказал Джейми. – Все контрабандисты или вдовцы, или холостяки, по ним плакать некому, а ты – человек женатый.

Он со значением посмотрел на Марсали, слушавшую этот спор с напряженным от волнения лицом.

– Я думал, она слишком молода для замужества, и ошибался, но уж для вдовства-то она точно слишком молода. Ты остаешься.

И он отвернулся, давая понять, что вопрос закрыт.

Уже совсем стемнело, когда мы поставили парус на губернаторском пинасе, тридцатифутовом однопалубном суденышке, оставив двоих служителей пристани в портовой сторожке связанными, с кляпами во рту. Пинас был одномачтовый, маленький и, хотя превосходил размерами ту рыбачью лодку, в которой мы совершили плавание вверх по реке, едва ли заслуживал горделивого названия «корабль».

Впрочем, посудина и вправду оказалась весьма ходкой, так что очень скоро мы покинули гавань Кингстона и, подгоняемые свежим вечерним бризом, взяли курс на Эспаньолу.

Контрабандисты полностью взяли управление судном на себя, предоставив Джейми, Лоренцу и мне сидеть на длинных скамьях у бортового ограждения. Поначалу мы болтали о том о сем, но вскоре каждый погрузился в свои собственные мысли.

Джейми то и дело зевал и наконец поддался на мои уговоры и растянулся на лавке, положив голову мне на колени. Что же до меня, то я перевозбудилась и спать не могла.

Лоренц тоже бодрствовал – сидел, сцепив руки на затылке, и глядел на небо.

– Воздух сегодня ночью влажный, – сказал он, кивком указывая на серебристый полумесяц. – Видите легкую дымку вокруг луны? До рассвета может пролиться дождь; правда, в здешних широтах в такое время года это редкость.

Разговор о погоде в силу самой обыденности темы казался как раз подходящим для того, чтобы успокоить мои взвинченные нервы.

Я взлохматила густые, мягкие волосы Джейми и сказала:

– Надо же! Вы с Джейми запросто можете предсказывать погоду по небу, не то что я. На сей счет мне только и помнится, что детский стишок: «Когда краснеет небо к ночи, то моряку удачу прочит. А коль краснеет поутру, то моряку не по нутру». Я вот даже не заметила, какого цвета было небо вечером, а вы?

Лоренц добродушно рассмеялся.

– Не берусь сказать, раскраснеется ли оно поутру, но это просто удивительно, насколько надежны подобные приметы. Но разумеется, все это имеет под собой научную основу. Например, это рефракция световых лучей, вызванная капельками тумана в воздухе, такими, какие образуют это видимое облачко вокруг луны.

Я подняла лицо, радуясь свежему ветерку, ворошившему падавшие мне на шею тяжелой волной волосы.

– Но как насчет странных феноменов? – осведомилась я. – Явлений сверхъестественных, таких, к каким научные постулаты попросту неприменимы?

«Я ученый, – вспомнились мне его слова, которым легкий акцент как бы придавал дополнительную весомость, – я не верю в привидения».

– Какие именно явления?

– Ну… – Я помедлила, собираясь с мыслями, и обратилась к примерам, приводившимся Джейли. – Например, кровоточащие стигматы, астральные путешествия, видения, предсказания – все то, что не находит рационального объяснения? Как быть с этим?

Лоренц хмыкнул, устраиваясь на скамье поудобнее.

– Начнем с того, что функция науки прежде всего описательная, то есть она стремиться ответить на вопрос «как?», а не «почему?». Она, разумеется, пытается докопаться и до причины явления, если такое возможно, но заранее признает, что существует множество феноменов, суть и природа которых на настоящий момент непостижима просто в силу недостаточности наших познаний в той или иной области. Главное же – зафиксировать и описать феномен, а не объяснить его. Но конечно, мы надеемся, что рано или поздно объяснение найдется всему.

– Может быть, такой подход присущ науке, но не человеческой природе, – возразила я. – Люди желают объяснения.

– Это точно, – кивнул Лоренц, явно проникнувшись интересом к нашему разговору.

Он выпрямился и сложил руки на чуть выступавшем животике с видом заправского лектора.

– Именно по этой причине ученые выдвигают гипотезы, то есть предполагаемые объяснения причин наблюдаемых явлений. Но гипотезы не следует путать с настоящими объяснениями, основанными на доказательствах. Мне доводилось наблюдать немало явлений, которые можно назвать необычными. Рыбные дожди, например, когда огромное количество рыбы – причем одного вида, более того, одинакового размера – вдруг ни с того ни с сего падает на сушу с ясного неба. Очевидно, что рационального объяснения подобному феномену у нас нет, но следует ли из этого, что мы непременно имеем дело со сверхъестественным вмешательством? Давайте просто сопоставим вероятность того, что некая высшая, божественная сила забавляется, обрушивая рыбьи косяки на головы растерянных людишек, с возможностью привязать это к какому-нибудь природному явлению: водному смерчу, торнадо, чему-нибудь в этом роде. То есть предположить, что наблюдаемый феномен является последствием того, чего мы не видели, но что оказало свое воздействие. Хотя, конечно, – тут его голос зазвучал задумчиво, – мы вправе задаться и тем вопросом, каким образом метеорологическое явление вроде смерча может лишить всех рыбин голов? Только голов! Но всех!

– Вы что, сами такое видели? – заинтригованно спросила я, и он рассмеялся.

– Вот, чувствуется научный подход, – пробормотал Лоренц сквозь смех. – Ученый ведь первым делом что спрашивает: «А откуда вы это знаете? Кто вам сказал? Вы сами видели?» Да, представьте себе, видел я подобные чудеса, причем трижды. Правда, в одном случае наблюдалось падение не рыб, а лягушек.

– Но это наверняка происходило неподалеку от морского побережья или озера.

– В одном случае у моря, в другом – как раз когда посыпались квакушки – действительно близ озера, а в третьем это наблюдалось в глубине суши, милях в двадцати от ближайшего водоема. А вот рыбешка при этом выпала той породы, какую можно встретить лишь в океанских глубинах. И ни в одном из этих случаев явлению не сопутствовали какие-либо возмущения воздушной стихии. Ни туч, ни сильного ветра, ни чего-либо похожего на пресловутые смерчи, способные всосать огромное количество воды вместе с водными обитателями. Но рыба с неба падала – это факт, поскольку я сам был тому свидетелем.

– Значит, то, чему вы не были свидетелем, уже и не факт? – язвительно спросила я.

Лоренц рассмеялся, и Джейми шевельнулся на моем бедре, пробормотав что-то во сне. Я пригладила ему волосы, и он снова погрузился в сон.

– Может, да, а может, и нет – науке это не известно. Что там сказано в вашей Библии? «Блаженны не видевшие и уверовавшие»?[43]

– Да, так там и говорится.

– Да, кое-что приходится принимать на веру без достаточных доказательств. – Он снова рассмеялся. – Как ученый и к тому же еще и еврей, я могу с разных позиций взглянуть на такое явление, как стигматы, или на представление о воскресении мертвых, каковое большей частью цивилизованного мира воспринимается как нечто не подлежащее сомнению. Ученый во мне занимает скептическую позицию, едва ли подобающую иудею.

– Вообще-то, – с улыбкой сказала я, – Фома неверующий был иудеем.

– Быть-то был, но, когда уступил сомнению, стал христианином. А потом и мучеником. Кое-кто может сказать, что его погубила вера.

Голос Лоренца наполнился иронией.

– Существуют принципиальные различия между теми явлениями, которые мы принимаем на веру, и теми, относительно которых существуют объективные доказательства. Причины и тех и других могут в равной степени считаться «рациональными». Главное же различие состоит в следующем: люди, которые с полнейшим пренебрежением относятся к самым удивительным феноменам, причины которых научно установлены и подтверждены, готовы любой ценой отстаивать достоверность и реальность того, чего никогда не видели и не переживали. Того, что не имеет доказательств, но, по их мнению, в них и не нуждается. И то сказать, как можно опровергнуть то, что недоказуемо? Вера – сила столь же могучая, как и наука, – заключил Лоренц, чей голос звучал в темноте спокойно и уверенно. – Но гораздо более опасная.

Некоторое время мы молчали, глядя вперед, туда, где нос легкого суденышка разрезал тонкий слой мрака, разделявшего пурпурное небо и серебристо-серое море. Прямо по курсу, неуклонно приближаясь, уже вырисовывался массив острова Эспаньола.

– А где вы видели безголовых рыб? – неожиданно спросила я и не удивилась, увидев, как он кивнул в направлении корабельного носа.

– Там, – ответил он. – На этих островах мне вообще довелось увидеть немало примечательного, может быть, больше, чем где бы то ни было. Таких мест не много.

Несколько минут я молчала, размышляя о том, что ждет нас впереди, и надеясь, что Измаил не был прав, утверждая, будто именно Айен был тем, кого Джейлис забрала с собой в Абандауи.

И тут меня посетила мысль, которую события последних суток оттеснили куда-то на задний план.

– Лоренц, я хочу спросить насчет остальных шотландских мальчиков. Измаил говорил нам, что видел их дюжину, включая Айена. Осматривая плантацию, вы не видели никаких следов остальных?

Он тяжело вздохнул, но ответил не сразу. Я чувствовала, как он старается подобрать слова, чтобы сообщить то, что уже сказал мне холод, пробравший меня до мозга костей.

Ответ последовал не от Лоренца, а от Джейми.

– Мы нашли их, – прозвучал из темноты тихий голос.

Его рука опустилась мне на колено и слегка сжала его.

– И больше ничего об этом не спрашивай, англичаночка, потому что ответа все равно не получишь.

Я поняла. Измаил, надо думать, был прав: Айен с Джейли, потому что другой возможности Джейми попросту бы не вынес. Я положила руку ему на голову, он слегка повернулся, и его дыхание коснулось моей ладони.

– Блаженны не видевшие и уверовавшие, – едва слышно прошептала я.

Незадолго до рассвета мы бросили якорь в небольшой безымянной бухте у северного побережья Эспаньолы. Узкую прибрежную полосу обрамляли утесы, а отчетливо видимый узкий песчаный проход между скалами вел в глубь острова.

Джейми помог мне сойти на берег и обернулся к Иннесу, который шлепал к побережью с тюком припасов.

– Спасибо тебе, charaid, – произнес он официальным тоном. – Здесь мы расстанемся. Если будет на то благословение Пресвятой Девы, мы встретимся снова через четыре дня.

На узком лице Иннеса появилось удивление, сменившееся недовольством.

– Ну нет, – возразил он. – Какое расставание? Я никуда не уведу посудину, пока вы все не вернетесь. Лучше останусь здесь.

Джейми с улыбкой покачал головой.

– Не только ты, приятель. Если мне нужна крепкая рука, я обращусь к тебе первому. Не только ты, все вы останетесь здесь, чтобы обеспечить безопасность моей жены и еврея.

Недовольство истаяло, а вот удивления прибавилось.

– Останемся здесь? Все? Но разве тебя никто не будет сопровождать, Макдью?

Он обвел недоверчивым взглядом скалы, опутанные ползучими растениями.

– Эта местность выглядит угрожающе; неразумно соваться туда без надежных друзей.

– Дункан, лучшее, что ты можешь сделать для меня как настоящий друг, – это остаться и подождать здесь, – заявил Джейми, и я вдруг поняла, что до сих пор и не знала, какое имя дали Иннесу родители.

Иннес снова обвел взглядом утесы и, хотя на его худощавом лице отчетливо читалась тревога, кивнул, давая понять, что уступает.

– Будь по-твоему, Макдью. Но знай, что все мы хотели бы пойти с тобой.

Джейми кивнул и отвел глаза.

– Прекрасно знаю, Дункан, – мягко сказал он, после чего снова взглянул на Иннеса и раскрыл объятия.

Однорукий моряк обнял его и неуклюже похлопал ладонью по спине.

– Если появится корабль, – сказал Джейми, – я хочу, чтоб вы проявили осторожность и позаботились о себе. Королевский флот будет искать этот пинас, смекаешь? Не думаю, чтобы их занесло сюда, но если все-таки они нагрянут – или вообще возникнет какая-либо угроза, – сматывайтесь. Ставьте парус и мигом сматывайтесь.

– Ага, смоемся и бросим тебя здесь? Знаешь, Макдью, ты мне много чего можешь понаприказывать, и я все выполню, но уж от этого избавь.

Джейми нахмурился и покачал головой. Рыжая шевелюра и борода вспыхивали в лучах восходящего солнца, словно всполохи огня.

– Дункан, если тебя убьют, ни мне, ни моей жене не будет от этого никакой пользы. Еще раз повторяю: появится корабль – уходите.

Он отвернулся, чтобы попрощаться с другими шотландцами.

Иннес глубоко вздохнул. Лицо его выражало явное неодобрение, но возражений с его стороны больше не последовало.

В джунглях было жарко, сыро и, направляясь в глубь суши, мы трое почти не переговаривались. Да и говорить было не о чем: толковать о Брианне при Лоренце мы не могли, а строить какие-либо планы, не добравшись до Абандауи и не выяснив, что там к чему, не имело смысла. Ночью я спала тревожно, то и дело просыпалась в страхе и успокаивалась лишь при виде Джейми, сидящего рядом, привалившись к дереву и устремив отрешенный взгляд на огонь.

К полудню второго дня мы добрались до места. Перед нами вздымался крутой склон из серого известняка, на котором укоренились остроконечные побеги алоэ и жесткая трава. А наверху я увидела их. Мегалиты, огромные, расставленные неровным кругом камни, образовывали венец вокруг вершины холма.

– Ты не говорил, что здесь имеется круг камней, – сказала я, чувствуя слабость, причем не от духоты или сырости.

– С вами все в порядке, миссис Фрэзер?

Лоренц уставился на меня с беспокойством: даже под загаром было видно, как прилила к его добродушному лицу кровь.

– Да, – ответила я, но лицо, как всегда, меня разоблачило.

Джейми тут же оказался рядом, взял меня за руку и поддержал, обняв за талию.

– Ради бога, будь осторожна, англичаночка! – шепнул он. – Держись подальше от этой чертовщины.

– Нам нужно выяснить, здесь ли Джейли с Айеном, – ответила я. – Идем!

Я заставила свои непослушные ноги передвигаться, и он зашагал со мной рядом, бормоча себе под нос что-то по-гэльски. Наверное, молитвы.

– Их поставили в незапамятные времена, – сказал Лоренц, когда мы поднялись к вершине и оказались в нескольких футах от каменного кольца. – И не рабы, а аборигены, исконные обитатели островов.

Круг был пуст и выглядел безобидно. Всего лишь старые камни, поставленные кем-то в кольцо, да так и оставшиеся неподвижно торчать под солнцем. Джейми с тревогой посмотрел на меня.

– Ты слышишь их, Клэр?

Лоренц удивленно поднял глаза, но ничего не сказал. Я осторожно направилась к ближайшему камню.

– Не знаю, – ответила я. – Сегодня ведь не один из подходящих дней, я имею в виду, не праздник солнца и не праздник костров. Может быть, проход сейчас и открыт. Не знаю.

Крепко держась за руку Джейми, я продвинулась вперед, напряженно вслушиваясь. Если мне это не мерещилось, в воздухе разливалось тихое жужжание, но этот звук вполне могли производить насекомые, благо в джунглях их было предостаточно. С величайшей осторожностью я приложила к ближайшему из камней ладонь.

Я смутно осознавала, что Джейми окликает меня по имени. Каким-то образом мое сознание боролось на физическом уровне, заставляя подниматься и опускаться диафрагму, сжиматься и разжиматься камеры сердца. Уши заполнил пульсирующий гул, вибрация, слишком низкая, чтобы быть звуком, но зато пронизывавшая меня до костей. И где-то там, в центре этого хаоса, находилась Джейли Дункан, чьи зеленые глаза взирали на меня с усмешкой.

– Клэр!

Оказалось, что я лежу на земле, а надо мной склонились Джейми и Лоренц: их встревоженные лица были видны на фоне неба. Щеки мои были мокрыми, ручеек воды стекал по шее. Я заморгала и пошевелила пальцами рук и ног, чтобы убедиться, что владею своим телом.

Джейми отложил носовой платок, которым обтирал мое лицо, и помог мне сесть.

– С тобой все в порядке, англичаночка?

– Да, – пробормотала я, ощущая легкое смущение. – Джейми, она здесь!

– Кто? Миссис Абернэти?

Брови Лоренца поползли вверх, и он торопливо обернулся, словно боясь, что эта особа материализуется прямо здесь.

– Я слышала ее, видела ее каким-то образом! – Ко мне медленно возвращалась способность мыслить. – Она здесь. Конечно, не в самом кругу, но совсем неподалеку.

– А можешь сказать, где именно?

Джейми положил руку на кортик и быстро огляделся по сторонам.

Я покачала головой и закрыла глаза, пытаясь – не без внутреннего сопротивления – сосредоточиться на недавнем видении. Усилие принесло ощущение темноты, холодной сырости и красного света факелов.

– Думаю, она в пещере. Лоренц, это недалеко?

– Да, – ответил он, с любопытством всматриваясь в мое лицо. – Вход находится неподалеку.

– Отведите нас туда.

Джейми уже был на ногах и старался поднять меня.

– Джейми! – Я придержала его за руку.

– Ну?

– Джейми, она тоже знает, что я здесь.

Да, это заставило его остановиться, и я заметила, как он тяжело сглотнул. Потом решительно сжал зубы, резко кивнул и направился к краю холма, тихо проговаривая молитву:

– Святой Михаил, предводитель воинств небесных, обереги нас от демонов.

Чернота была абсолютной. Я поднесла руку к лицу и потерла нос, но ладони при этом не увидела. Однако эта тьма не была пустой. Земля под ногами была шероховатой, неровной, с мелким, хрустевшим при ходьбе крошевом, а стены порой сходились так, что меня удивляло, как могла Джейли протиснуться в подобную щель.

Даже в тех местах, где подземный коридор расступался, делаясь шире, чем размах моих рук, я продолжала ощущать каменные стены. Впечатление было такое, как будто находишься в темной комнате не одна, а с кем-то еще, с кем-то затаившимся и не издающим ни звука, но чье присутствие рядом, на расстоянии вытянутой руки, все равно каким-то образом ощущается.

Рука Джейми лежала на моем плече, но даже без этого я чувствовала, как он идет следом, по живому теплу, колыхавшему застойный, стылый воздух пещеры.

– Направление верное? – спросил он, когда я на миг остановилась, чтобы перевести дух. – Тут полно боковых ответвлений: я чувствовал их, когда мы проходили мимо. Откуда ты знаешь, куда идти?

– Я слышу. Слышу их. А ты не слышишь?

Я пыталась найти нужные слова. Здешний зов был не таким, как на Крэг-на-Дун, а представлял собой нечто похожее на вибрацию воздуха, следующую за ударом в большой колокол. Я чувствовала, как она отзывается в костях моих рук, вызывает резонанс в пояснице и позвоночнике.

Джейми схватил меня за руку.

– Стой рядом! – велел он. – Англичаночка, не дай этому овладеть тобой. Стой!

Я слепо потянулась во тьму, и он прижал меня к своей груди. Стук его сердца у моего виска оказался громче, чем этот гул.

– Джейми, Джейми, держи меня. Не отпускай. Если это заберет меня, Джейми, я больше не смогу вернуться. С каждым разом это все хуже и хуже. Это убьет меня, Джейми.

Он сжал меня так, что затрещали ребра и из легких вышел весь воздух. Правда, спустя мгновение объятия разжались, и Джейми прошел вперед по проходу, продолжая касаться меня протянутой назад рукой.

– Я пойду впереди, – заявил он. – А ты возьмись за мой ремень и не выпускай его, что бы ни случилось.

Так, связкой, мы продолжили медленное нисхождение во мрак. Лоренц хотел идти с нами, но Джейми велел ему ждать у входа в пещеру, чтобы, если мы не вернемся, было кому отправиться на берег, рассказать все Иннесу и остальным.

Если мы не вернемся…

Должно быть, он почувствовал, что я напряглась, поскольку остановился и подтянул меня к себе.

– Клэр, – тихо сказал он, – мне нужно кое-что сказать.

Я уже поняла, что именно, и потянулась, чтобы приложить палец к его губам, но в темноте просто смазала ладонью по лицу. Он перехватил мое запястье и крепко сжал.

– Если придется выбирать, кем из нас пожертвовать, это должен быть я. Ты знаешь это, верно?

Я знала это. Если Джейли здесь и кому-то из нас придется умереть, чтобы остановить ее, то этот риск возьмет на себя Джейми. Ибо если он умрет, я останусь и смогу преследовать ее за камнями, чего он не сможет.

– Знаю, – прошептала я.

Знала я и то, о чем он не говорил: если Джейли уже ускользнула сквозь камни, я должна буду последовать за ней.

– Тогда поцелуй меня, Клэр. И помни, что ты значишь для меня больше жизни и я ни о чем не жалею.

Слов у меня не нашлось, и я ответила поцелуями: сначала поцеловала руку, теплые, твердые, согнутые пальцы, потом мускулистое запястье фехтовальщика и лишь затем добралась до губ, на которых, если мне не показалось, ощутила соленый привкус слез.

Потом мы пошли дальше, но у первого бокового тоннеля по левую руку от нас я остановилась.

– Туда.

Шагов через десять впереди забрезжил свет.

То было не тусклое свечение, испускавшееся кое-где скалами, а настоящий свет, хоть и слабый, но позволявший видеть. Я смогла, пусть едва-едва, увидеть свои руки и ноги и всхлипнула то ли от страха, то ли от облегчения. Ощущая себя призраком, постепенно облекающимся в плоть, я шла вперед, навстречу свету и мягкому колокольному гулу.

Свет стал ярче, но затуманился снова, когда Джейми опять проскользнул вперед и его широкая спина отгородила меня от источника освещения. Джейми наклонился и прошел под низким арочным проемом. Я последовала за ним.

Это было просторное помещение, и стены, находившиеся вдали от источника света, оставались холодными и погруженными в сонный пещерный мрак. Однако стена перед нами как будто бодрствовала: огонь вставленного в трещину факела разливался по ней вспышками и бликами, играя на вкраплениях минералов.

– Вот вы и явились.

Джейли стояла на коленях, взгляд ее был сосредоточен на поблескивающей струйке из белого порошка, который она высыпала из щепоти, оставляя дорожку на темном полу.

До моего слуха донеслось выражавшее не то испуг, не то облегчение восклицание Джейми – он увидел Айена.

Мальчик лежал на боку в центре пентаграммы, со связанными за спиной руками и ртом, заткнутым белой тряпицей. Рядом с ним был топор с острым как бритва лезвием из сверкающего черного камня, похожего на обсидиан, с рукоятью, украшенной витиеватым узором из бисера, зигзагами и затейливыми линиями в африканском стиле.

– Ни шагу ближе!

Сидя на корточках, Джейли, глядя на Джейми, скалила зубы в гримасе, мало похожей на улыбку. В руке она держала заряженный пистолет со взведенным курком, второй такой же был заткнут за кожаный ремень, опоясывавший ее талию.

Не сводя взгляда с Джейми, она потянулась к висевшему на том же поясе кошельку и достала оттуда еще пригоршню алмазного порошка. Я видела капли пота, выступившие на ее широком белом лбу. Должно быть, зов невидимого колокола доносился до нее так же, как и до меня. Я же чувствовала себя больной, и вся моя одежда была мокрой от пота, стекавшего по коже противными струйками.

Начертание магического знака близилось к завершению: ей осталась насыпать еще одну тонюсенькую линию, чтобы замкнуть пентаграмму. Камни уже лежали внутри, они вспыхивали на полу цветными огоньками, соединенные переливчатой ртутной дорожкой.

– Ну вот.

Со вздохом облегчения она откинулась на пятки и отбросила рукой с лица упавшие вперед густые волосы.

– Все в порядке. Алмазная пыль удерживает звук снаружи. Он противный, да?

Эти слова были адресованы мне.

Она похлопала Айена по плечу, и у парнишки расширились глаза от ужаса.

– Ну-ну, mo chridhe. Не трясись так, скоро все кончится.

– Убери от него свои лапы, мерзкая сука!

Джейми стремительно шагнул вперед, схватившись за кортик, но остановился, когда Джейли на дюйм приподняла ствол пистолета.

– Ты напоминаешь мне своего дядюшку Дугала, – сказала она, кокетливо склонив голову набок. – Правда, когда мы встречались, он был старше, чем ты сейчас, но взгляд у тебя тот же самый. Взгляд человека, берущего свое, и будь проклят любой, кто встанет на его пути.

Джейми взглянул на скорчившегося на полу Айена, потом на Джейли.

– Да, – спокойно ответил он, – я намерен забрать свое.

– Попробуй, если сможешь, – проворковала она. – Один шаг – и я тебя пристрелю. Если я не сделала этого до сих пор, то лишь потому, что Клэр, кажется, к тебе привязана.

Ее взгляд переместился ко мне, стоявшей в тени позади Джейми.

– Жизнь за жизнь, милая Клэр. Ты как-то пыталась спасти меня у Крэг-на-Дун. Я спасла тебя от расправы в Крэйнсмуире, где тебя хотели судить как ведьму. Мы квиты, не так ли?

Взяв маленькую бутылочку, Джейли открыла ее и осторожно вылила содержимое на одежду Айена. По пещере распространился сильный, резкий запах бренди, пары алкоголя достигли факела, и он вспыхнул ярче. Айен забился и замычал.

– Лежи смирно! – рявкнула Джейли, пнув его под ребра.

– Не делай этого, Джейли, – попросила я, зная, что никакого толку от моих слов не будет.

– Я должна, – спокойно ответила она. – Это мое предназначение. Извини, что я заберу девчонку, но мужчина останется тебе.

– Какую девчонку?

Кулаки Джейми сжались с такой силой, что побелевшие костяшки были видны даже в неровном свете факела.

– Брианна – кажется, так ее зовут? – Джейли снова убрала с лица тяжелые, густые волосы и пригладила их ладонью. – Последняя в роду Ловатов. – Она улыбнулась мне. – Какая удача, что вдруг объявилась ты! Я ведь понятия не имела, что кто-то остался. Искренне считала, что их род пресекся еще до тысяча девятисотого года…

Меня охватил страх, и я ощутила, что Джейми тоже в ужасе. Все его мускулы напряглись.

Должно быть, это отразилось на его лице, потому что Джейли вдруг вскрикнула, отскочила назад и в тот миг, когда он бросился на нее, нажала на курок.

Громыхнул выстрел, голова Джейми дернулась, откинувшись назад, тело изогнулось, хотя руки продолжали тянуться к ее горлу. Потом он рухнул, перечеркнув упавшим телом край пентаграммы. Айен издал сдавленный стон.

Звук, родившийся в моем горле, я не столько услышала, сколько ощутила. Что было сказано, я не знала, но Джейли воззрилась на меня с испугом.

Когда Брианне было два годика, какой-то беспечный водитель столкнулся с моей машиной, задев заднюю дверь как раз с той стороны, где сидела Брианна. Я остановила машину, быстро убедилась, что с девочкой все в порядке, выскочила и помчалась к остановившемуся на некотором расстоянии впереди автомобилю виновника аварии. Это был рослый, крепкий самоуверенный мужчина чуть за тридцать, но при моем приближении он забился в свой автомобиль, поднял стекло и съежился на сиденье.

Насчет ярости или каких-либо подобных эмоций у меня воспоминаний не сохранилось: просто я точно знала, что сейчас разобью стекло рукой и вытряхну этого типа наружу.

И он тоже это знал.

До этого не дошло: прибытие на место происшествия полиции вернуло меня в нормальное состояние. Потом меня била дрожь, но взгляд этого человека навсегда остался в моей памяти.

Факел давал не так уж много света, но разве что полная тьма могла бы скрыть взгляд Джейли, вдруг осознавшей, что́ она пробудила.

Ее рука рванула пистолет из-за пояса, ствол качнулся, круглое отверстие нацелилось прямо на меня. Но меня это не волновало.

Звук выстрела прокатился по пещере эхом, обрушив с потолка водопад пыли и мелких обломков, но я уже успела подхватить с пола топор.

Я отчетливо видела кожаную оплетку, расшитую бисерным узором: красными полосами, желтыми зигзагами и черными бусинками. Черные вкрапления перекликались со сверкающим обсидиановым лезвием, а красные и желтые ловили и отражали свет горевшего за ее спиной факела.

Сзади послышался какой-то звук, но я не обернулась. Отблески пламени вспыхивали красным в ее зрачках.

Джейми говорил мне об опасности красного цвета. Предупреждал, что я могу отдаться ему.

Я не отдавалась, он просто поглощал меня.

Ни страха, ни ярости, ни сомнений – только взмах и удар топора.

Удар отдался по моей руке. Я выпустила оружие из онемевших пальцев и стояла неподвижно, не шевельнувшись, даже когда Джейли качнулась в мою сторону.

Кровь в свете факела не красная. Она черная.

Джейли нетвердо шагнула вперед, обмякла, словно все мышцы разом отказались ей повиноваться, и рухнула на пол. Последним, что я увидела, были ее широко раскрытые глаза, прекрасные, как драгоценные камни, зеленые, как чистейшей воды изумруды, и уже подернутые осознанием смерти.

Слышались какие-то слова, но я не понимала их смысла: мои уши наполняло громкое жужжание, исходившее из трещин в стенах. Факел затрепетал, по полу и стенам заплясали тени, и я подумала, что это похоже на биение крыл темного ангела.

И снова сзади донесся какой-то звук.

Я обернулась и увидела Джейми. Он ухитрился встать на колени, но его шатало из стороны в сторону, а кровь из раны на голове залила половину лица, окрасив его в черно-красный цвет. Вторая половина была белой, как маска арлекина.

«Останови кровотечение!» – прозвучало в моем сознании, и я принялась искать носовой платок. Но за это время Джейми успел подползти к Айену и стал развязывать спутывавшие паренька кожаные ремни, окропляя его рубашку каплями своей крови. Освободившись, бледный, как привидение, Айен вскочил на ноги и протянул руку своему дяде, чтобы помочь подняться.

Джейми положил руку мне на плечо, и я молча протянула ему платок. Он торопливо обтер лицо, схватил меня за руку и поволок к тоннелю. Я споткнулась, чуть не упала, но ухитрилась сохранить равновесие. Все это помогло мне вернуться к действительности.

– Идем! – торопил меня Джейми. – Ты что, не слышишь ветра? Там, наверху, буря.

Сначала его слова показались мне бессмыслицей: какой еще ветер в пещере? Но он был прав: трещины вовсе мне не померещились, они были сквозными, и сейчас легкое дуновение из них сменялось набиравшим силу в узком проходе самым настоящим ветром.

Я обернулась было назад, но Джейми тянул меня, не давая задержаться. Последним, что я увидела в пещере, было свечение гагатов и рубинов и смазанный белый рисунок посреди пола. Но тут в пещеру с воем ворвался очередной порыв ветра, и факел погас.

– О боже! – послышался где-то рядом голос насмерть перепуганного Айена. – Дядя Джейми!

– Я здесь.

Голос Джейми прозвучал из темноты впереди меня, на удивление спокойный, но достаточно громкий, чтобы перекрыть шум ветра.

– Я здесь, парень. Иди ко мне, Айен, и не бойся: это просто дышит пещера.

Вот зря он это сказал. Потому что, едва прозвучали эти слова, как я ощутила на своей шее холодное дыхание камня и покалывание, когда все мои волоски встали дыбом. Образ пещеры как чего-то живого, дышащего, проникнутого слепой злобой возник в моем воображении, заставив похолодеть от ужаса.

По-видимому, Айен испытывал не меньший страх: он слабо охнул, дрожащая рука нащупала мою и сжала ее, словно в ней была последняя надежда на спасение.

Я ответила таким же сильным пожатием, тогда как другая моя рука шарила впереди в темноте – и почти сразу наткнулась на могучую фигуру Джейми.

– Айен со мной, – сказала я. – Ради бога, давай убираться отсюда!

В ответ он стиснул мою руку, и так, держась друг за друга, мы двинулись назад по продуваемому ветром тоннелю, спотыкаясь и натыкаясь один на другого в смоляной тьме. И все это время за нашими спинами вздыхал и стонал призрачный ветер.

Я не видела ничего, даже светлого пятнышка впереди, хотя знала, что на Джейми надета белая рубашка. Не улавливала даже намека на колыхание собственной светлой юбки, хотя чувствовала, как вьется она при ходьбе вокруг ног, и слышала шелест ткани, смешивавшийся со вздохами ветра.

Дуновение ветра отзывалось в трещинах и щелях шепотом и стонами. Я пыталась заставить себя выбросить из памяти то, что осталось позади, отделаться от мерзкого ощущения, что ветер нес с собой голоса, нашептывающие где-то на пределах возможностей слуха ужасные и гнусные тайны.

– Я слышу ее! – неожиданно воскликнул позади меня Айен срывающимся от паники голосом. – Слышу! О боже! Боже! Она идет!

Я оцепенела, крик застрял в моем горле. Холодный голос рассудка звучал в голове, убеждая, что это не может быть правдой, что это всего лишь ветер да страхи Айена, но он никак не помогал совладать с диким, леденящим ужасом, разраставшимся из холодного кома в желудке и делающим ноги ватными.

Джейми обхватил одной рукой меня, а другой – Айена и прижал нас к своей груди, приглушив пугающие звуки. Он пахнул сосновым дымом, потом и бренди, и, ощутив его близость, я едва не зарыдала от облегчения.

– Тихо! – яростно сказал он. – Молчите вы, оба! Я не позволю ей прикоснуться к вам. Никогда!

Он крепко прижал нас к себе. Я ощущала биение его сердца под моей щекой и костлявое плечо Айена, соприкасавшееся с моим. Потом Джейми ослабил объятия.

– Надо идти, – повелительно произнес он. – Это просто ветер. Когда на поверхности меняется погода, ветер продувает трещины в скалах и издает подобные звуки. Мне доводилось слышать их и раньше. Там, наверху, начинается буря. Идем.

Буря продолжалась недолго. К тому времени, когда мы выбрались на поверхность, щурясь и моргая от солнечного света, дождь уже кончился, оставив мир обновленным и освеженным.

Лоренц укрывался у входа в пещеру под намокшей пальмой. Завидев нас, он вскочил на ноги: облегчение разгладило морщины на его лице.

– Что с вами? – спросил он, переводя взгляд с меня на окровавленного Джейми.

– Все в порядке, – улыбнулся Джейми.

Он повернулся и подал знак Айену.

– Честь имею представить моего племянника, Айена Муррея. Айен, это доктор Штерн; когда мы искали тебя, он оказал нам неоценимую помощь.

– Весьма признателен вам, доктор, – проговорил Айен, утер рукавом лицо и бросил взгляд на Джейми. – Я знал, что ты явишься, дядюшка Джейми, – сказал он с неуверенной улыбкой, – но ты малость припозднился, а?

Его улыбка стала шире, но тут же истаяла. Он задрожал и отчаянно заморгал, силясь сдержать подступившие к глазам слезы.

– Что правда, то правда, Айен, и я признаю свою вину. Иди сюда, bhalaich.

Джейми раскрыл объятия и прижал племянника к себе, похлопывая по спине и бормоча ему на ухо что-то по-гэльски.

Глядя на них, я забылась и не сразу поняла, что Лоренц обращается ко мне.

– Вы хорошо себя чувствуете, миссис Фрэзер? – спросил он и, не дожидаясь ответа, взял меня за руку.

– Не вполне.

По правде говоря, я чувствовала себя совершенно опустошенной, вымотанной, как после родов, но без сопутствующего им ликования. Все вокруг казалось не вполне реальным: и Джейми, и Айен, и Лоренц воспринимались как куклы, двигавшиеся где-то в отдалении и издававшие звуки, для восприятия и понимания которых мне приходилось напрягаться.

– Думаю, нам лучше покинуть это место, – сказал Лоренц, бросив взгляд на зев пещеры, откуда мы только что появились.

Он выглядел слегка обеспокоенным и про миссис Абернэти ничего не спросил.

– Полагаю, вы правы, – согласилась я.

Образ пещеры, которую мы покинули, отчетливо запечатлелся в моей памяти, однако казался столь же нереальным, как зеленые джунгли и серые скалы, окружавшие нас сейчас.

Не дожидаясь мужчин, я повернулась и зашагала прочь.

Но чем дольше мы шли, тем сильнее становилось ощущение отчужденности. Я чувствовала себя автоматом, собранным вокруг некой стальной сердцевины и работающим, пока заведена пружина. Я следовала за широкой спиной Джейми сквозь заросли и по прогалинам, в тени и под солнцем, не замечая этого и не задаваясь вопросом, куда мы идем. Пот заливал мне глаза, но я не удосуживалась даже утереть лоб. В конце концов, уже ближе к закату, мы остановились на маленькой поляне возле источника, где раскинули примитивный лагерь.

К тому времени я уже составила впечатление о Лоренце Штерне как о самом полезном спутнике в пешем путешествии. Он оказался не только мастером находить и устраивать убежища, как и Джейми, но и прекрасным знатоком здешней флоры и фауны. Нырнув в джунгли, через полчаса он вернулся с охапкой съедобных кореньев, грибов и фруктов, ставших прекрасным дополнением к спартанскому рациону из наших котомок.

Пока Лоренц добывал снедь, а Айен собирал хворост для костра, я с плошкой воды присела рядом с Джейми, чтобы заняться раной на его голове.

После того как была смыта кровь с лица и волос, выяснилось, к немалому моему удивлению, что пуля не сорвала ему, как казалось, часть скальпа, а пронзила кожу как раз над линией волос и, очевидно, застряла в голове. Во всяком случае, ничего похожего на выходное отверстие обнаружить не удалось. Встревоженная этой загадкой, я принялась с нарастающим возбуждением пальпировать череп Джейми, пока пациент не вскрикнул от боли, указав, что пуля найдена.

На затылке у него обнаружилась здоровенная мягкая шишка. Пистолетная пуля, повинуясь таинственным законам, прошла под кожей, обогнула череп и застряла на затылке.

– Господи боже мой! – вырвалось у меня.

Сама себе не веря, я снова прощупала шишку: ошибки не было.

– Ты всегда говорил, что башка у тебя крепкая, и будь я проклята, если это не правда. Она выстрелила в тебя, можно сказать, в упор, но чертова пуля не пробила твою черепушку.

Джейми, поддерживавший голову ладонями, пока я производила свои манипуляции, издал звук, средний между фырканьем и стоном.

– Ну ладно, – пробурчал он. – Спорить не стану, лобная кость у меня толстая, но если бы миссис Абернэти использовала полноценный пороховой заряд, даже моя башка бы не выдержала.

– Как ты себя чувствуешь?

– А ты как думаешь? Череп, слава богу, цел, но саднит изрядно, и сильная боль в висках.

– Могу себе представить. Потерпи немного: я постараюсь извлечь пулю.

Не зная, в каком состоянии мы можем найти Айена, я таскала с собой самый маленький из моих медицинских саквояжей, в котором, к счастью, имелись флакон со спиртом и небольшой скальпель. Мне пришлось сбрить часть буйной гривы Джейми прямо пониже шишки и протереть кожу спиртом для дезинфекции. От спирта мои пальцы похолодели, и тем более теплой и живой ощущалась под ними кожа.

– Три глубоких вздоха – и держись! – пробормотала я. – Сейчас сделаю разрез. Будет больно, но это быстро пройдет.

– Действуй.

Задняя часть его шеи вроде бы слегка побледнела, но пульс оставался ровным. Он послушно принялся дышать, набирая полную грудь воздуха и с шумом выдыхая. Я зажала складку затылочной кожи между указательным и третьим пальцами левой руки, и на третьем его выдохе, сказав «сейчас!», произвела надрез. Джейми слабо замычал, но не вскрикнул. Большим пальцем правой руки я надавила на опухоль, сначала мягко, потом посильнее, и пуля, поддавшись, выскользнула в сделанный мной разрез и упала в мою левую ладонь, как виноградина.

– Готово! – выдохнула я и только сейчас поняла, что всю операцию проделала не дыша.

Маленький кусочек свинца, несколько сплющенный от соприкосновения с добротным шотландским черепом, отправился в его подставленную ладонь.

– Сувенир, – сказала я с дрожащей улыбкой, приложила к месту разреза тампон, закрепила его вокруг головы повязкой и внезапно ни с того ни с сего разрыдалась.

Слезы так и лились по моим щекам, плечи содрогались, но я воспринимала это как будто со стороны, словно находясь вне тела. И с оттенком легкого удивления.

– Англичаночка, что с тобой? – спросил Джейми, встревоженно глядя на меня из-под наспех сделанной повязки.

– Н-н-не зн-н-аю. Я пл-л-ачу. Н-не зн-н-наю почем-м-му, – бормотала я, содрогаясь от рыданий.

– Иди сюда.

Он усадил меня к себе на колени, крепко обнял и прижался щекой к моему затылку.

– Все будет хорошо, – прошептал он. – Уже сейчас все прекрасно, уже сейчас.

Мягко покачивая меня и поглаживая мои волосы, Джейми принялся шептать мне на ухо всякие нежные глупости, и это, как по волшебству, покончило с моим отчуждением. Я вернулась в свое тело, теплое и дрожащее, чувствуя на губах соль собственных слез.

Постепенно рыдания стихли. Я льнула к груди Джейми, то и дело икая, но не чувствуя ничего, кроме спокойствия и умиротворения от самого его присутствия.

Возвращение Лоренца и Айена едва ли было бы мной замечено, если бы не удивленный вопрос племянника:

– Дядюшка Джейми, что это у тебя весь затылок в крови?

– Может быть, Айен, потом ты наложишь мне новую повязку, – беззаботно отозвался Джейми.

А вскоре меня, убаюканную в его крепких объятиях, окончательно сморил сон.

Проснувшись через некоторое время, я обнаружила себя завернутой в одеяло, а рядом, привалившись к дереву и положив руку на мое плечо, сидел Джейми. Он почувствовал мое пробуждение, и его пальцы слегка сжались. Было совершенно темно, где-то на расстоянии вытянутой руки слышалось ритмичное посапывание.

Должно быть, Лоренца, сонно подумала я, поскольку голос юного Айена доносился с противоположной стороны, из-за Джейми.

– Нет, – медленно говорил он, – по правде говоря, на корабле было не очень страшно. Нас всех держали вместе, так что я водил компанию с другими ребятами, еды давали достаточно и выводили по двое прогуляться на палубу. Конечно, нам было не по себе, ведь мы знать не знали, куда нас везут, и никто из матросов слова нам не говорил, но в остальном с нами обращались сносно.

«Бруха» держала курс к устью реки Йалла, чтобы доставить свой живой груз, растерянных мальчишек, прямиком в Роуз-холл, в объятия миссис Абернэти. В новую тюрьму.

Подвал под сахарной мельницей, оборудованный всем необходимым, вплоть до постелей и ночных горшков, был, если не считать не умолкавшего в дневное время шума жерновов, в общем-то, приемлемым местом содержания. Другое дело, что никто из ребят понятия не имел, почему там оказался, и им оставалось лишь строить догадки, одна невероятнее другой.

– А время от времени к нам вместе с миссис Абернэти спускался здоровенный черный детина. Мы всякий раз умоляли сказать нам, зачем мы здесь, чего от нас хотят и почему не отпускают, но она лишь улыбалась, похлопывала нас по плечу и говорила, что мы все узнаем в нужное время. Потом она выбирала одного из мальчиков, черный детина брал его за руку и уводил.

Последние слова Айен произнес несчастным тоном.

– Ну и как, они потом возвращались? – спросил Джейми, одновременно легонько потрепав меня ладонью по плечу.

Я потянулась и прижала его руку покрепче.

– Нет… обычно не возвращались. Как раз это и нагоняло на нас страху.

Черед Айена настал через восемь недель после прибытия. Трое ребят уже успели исчезнуть, когда яркие зеленые глаза миссис Абернэти остановились на нем. Но он отказался подчиняться.

– Я пнул этого черного громилу, даже за руку его укусил – ну и гадость! У него кожа была вымазана каким-то вонючим жиром. Да только проку от моего сопротивления не было: этот тип дал мне такую затрещину, что в ушах зазвенело, схватил и унес на руках, как щенка.

Айена оттащили на кухню, раздели, вымыли, обрядили в свежую рубашку (другой одежды не дали) и отправили в хозяйский дом.

– Дело было уже к ночи, – печально рассказывал он. – Все окна светились огнями, и это было очень похоже на Лаллиброх, когда мы спускались в сумерках с холмов, а в усадьбе зажигали все лампы. У меня чуть сердце не разорвалось от этого зрелища, от мыслей о доме.

Однако времени тосковать по дому ему не предоставили: Геркулес (или Атлас) отвел его наверх, в помещение, явно служившее спальней миссис Абернэти. Она ждала его там, облаченная в мягкий, свободный халат, по кайме которого золотыми и серебряными нитями были вышиты какие-то причудливые фигуры.

С приветливой, доброжелательной улыбкой она предложила ему какой-то напиток. Запах у него был странный, но не противный, да и выбора у парнишки не было. Он выпил.

В помещении стоял длинный низкий стол, а по обе его стороны – два удобных кресла с кистями и балдахинами на манер королевских тронов. По приглашению хозяйки Айен уселся в одно из них, она – в другое, и начались расспросы.

– О чем она спрашивала? – спросил Джейми, поскольку на этом месте паренек замялся.

– Все больше о доме, о семье. Выведывала, как зовут всех моих братьев и сестер, дядюшек и тетушек.

Я слегка вздрогнула. Так вот почему Джейли не выказала ни малейшего удивления, когда мы появились!

– Ну и обо всем в этом роде, дядюшка. А потом она спросила… спросила… в общем, доводилось ли мне баловаться с девушками. Да так запросто, словно поинтересовалась, ем ли я кашу на завтрак.

Вспомнив об этом, Айен вздрогнул.

– Неохота мне было отвечать, прямо до смерти, но я ничего не мог поделать. К тому времени мне стало жарко, ну ровно при лихорадке, а руки-ноги потяжелели, так просто и не пошевелишь. Но я отвечал на все ее вопросы, а она просто сидела и смотрела на меня своими огромными зелеными глазами.

– И ты говорил ей всю правду?

– Ну да. – Айен говорил медленно, заново прокручивая все в памяти. – Не мог не говорить и говорил – про Эдинбург, и про типографию, и про моряка, и про бордель, и про Мэри… в общем, про все.

Один из его ответов вызвал у Джейли неудовольствие. Лицо ее застыло, глаза сузились, и в тот миг Айен не на шутку перепугался. Наверное, задал бы дёру, но мешали отяжелевшие конечности да присутствие черного гиганта, неподвижно маячившего у двери.

– Она вскочила, топала ногами, кричала, что я никуда не годен, потому что не девственник, а это вовсе не дело, чтобы такие сопляки, как я, уже спознались с девчонками. Но потом прекратила браниться, налила себе бокал вина, выпила и остыла. Рассмеялась, присмотрелась ко мне повнимательнее и заявила, что, может быть, не такой уж я и пропащий. И ежели не гожусь для того, что было у нее на уме, она найдет мне другое применение.

Голос Айена звучал сдавленно, словно ему жал воротник. Джейми, однако, успокаивающе хмыкнул, и мальчишка, помедлив, продолжил:

– Ну вот… потом она взяла меня за руку и подняла с кресла. Сняла с меня рубашку и – клянусь, дядюшка, это сущая правда! – встала передо мной на колени и взяла моего петушка в рот.

Рука Джейми напряглась на моем плече, но на лице ничего не отразилось, кроме спокойной заинтересованности.

– Я тебе верю, Айен, верю. Значит, она занялась с тобой любовью?

– Любовью? – удивленно переспросил мальчик. – Ну, я бы не сказал. Она сделала так, чтобы у меня встал, уложила меня в постель, легла сама и… проделывала всякие разности. Но не совсем так, как это было у меня с Мэри.

– О, я и не предполагал, что было так же, – сухо обронил Джейми.

– Бог свидетель, странно все это было, – продолжил Айен с дрожью в голосе. – Поднял я ненароком глаза и вижу: этот черный громила стоит возле кровати с подсвечником. А она велела ему поднять свечи выше. Чтобы ей, значит, лучше видно было.

Паренек прервался, и я услышала булькающий звук. Он отпил воды и испустил глубокий, дрожащий вздох.

– Дядя, было у тебя такое, чтобы тебе пришлось лечь с женщиной, когда ты этого не хотел?

Джейми помедлил, сжав пальцами мое плечо, но затем ответил:

– Всякое бывало, Айен.

– Ох. – Мальчик снова умолк, и я услышала, как он почесал в затылке. – Не пойму я, как это вообще получается? Ну, когда ты этого ничуточки не хочешь, когда тебя от этого с души воротит, а тебе все равно приятно?

Джейми издал короткий сухой смешок.

– Знаешь, Айен, это происходит потому, что у твоей штуковины совести нет, а у тебя есть.

Он отпустил мое плечо и повернулся к племяннику.

– Не переживай ты из-за этого, парень. Каждому случается оказаться в затруднительном положении. Так или иначе, у тебя не было выбора, и, возможно, это спасло тебе жизнь. Другие ребята – те, которые не вернулись в подвал, – думаешь, они были девственниками?

– Ну да, насколько я могу судить. Вообще-то делать нам было нечего, только разговаривать. Со временем мы уже знали друг о друге немало. Некоторые ребята бахвалились, что, дескать, давно уже спознались с девчонками, да только сдается мне, что они привирали – сужу по тому, как они это описывали.

Он помолчал, а потом не без внутреннего сопротивления спросил то, что должен был спросить:

– Дядюшка, ты знаешь, что с ними стало? С остальными ребятами, которые были со мной?

– Нет, Айен, – ответил Джейми, – понятия не имею.

Он откинулся назад, прислонился к дереву и глубоко вздохнул.

– Как думаешь, Айен, можешь ты заснуть, а? Дело в том, что завтра нам предстоит нелегкий путь к побережью и надо набраться сил.

– О да, дядюшка, я могу поспать, – заверил его племянник. – Но, может, лучше будет, если я покараулю? А тебе нужно как следует отдохнуть, после того как в тебя стреляли, и все такое…

Он запнулся, а потом смущенно добавил:

– Я даже не поблагодарил тебя, дядюшка Джейми.

Джейми рассмеялся, на сей раз искренне.

– Ты просто прелесть, приятель. Давай-ка, парень, клади голову – и спать! Если что, я тебя разбужу.

Айен послушно свернулся клубочком, и спустя несколько мгновений я услышала ритмичное посапывание. Джейми, привалившись к дереву, улыбнулся.

– А ведь он прав, Джейми. Тебе бы тоже не мешало поспать, – заметила я, приподнявшись и сев рядом с ним. – А я покараулю, мне все равно не спится.

Его глаза были прикрыты, отблески угасающего огня плясали на веках. Не открывая глаз, он нащупал мою руку.

– Ну, если ты не против того, чтобы немножко посидеть со мной рядом, можешь покараулить. Спать-то мне не хочется, но когда глаза закрыты, голова болит меньше.

Некоторое время мы сидели молча, взявшись за руки. Со стороны источника порой доносились странные звуки, производимые кем-то из обитателей джунглей, но никакой угрозы для нас они в себе не таили.

– Мы вернемся на Ямайку? – спросила я наконец. – За Фергюсом и Марсали?

Джейми покачал головой, но это причинило такую боль, что у него вырвался стон.

– Нет. Думаю, мы поплывем на Элевтеру. Это голландское владение, нейтральное. Оттуда отправим Иннеса на посудине Джона с весточкой к Фергюсу, чтобы он присоединился к нам. Что же до Ямайки, то ноги моей там не будет, если только не вынудят обстоятельства.

– Да уж, это точно.

Я снова помолчала, потом продолжила:

– Хотелось бы знать, как дела у мистера Уиллоби, то есть у И Тьен Чо. Не думаю, чтобы кто-то мог найти его, пока он скрывается в горах, но…

– Ну уж он-то справится прекрасно, – прервал меня Джейми. – У него и пеликан имеется – рыбешку для него ловить. И потом, он наверняка найдет способ перебраться на юг, на Мартинику. Там есть небольшая колония китайских торговцев. Я рассказывал ему о ней и обещал доставить его туда, когда мы закончим свои дела на Ямайке.

– Ты на него уже не сердишься?

Я посмотрела на него с любопытством, но его лицо в отблесках костра оставалось спокойным. На сей раз ему хватило осторожности не качать головой, а ограничиться поднятием одного плеча и гримасой.

– Нет, чего уж там. – Джейми вздохнул и поерзал, устраиваясь поудобнее. – Сдается мне, он толком не задумывался над тем, что делает, и не понимал, чем все это может кончиться. И глупо ненавидеть человека за то, что он не дал тебе нечто такое, чего и сам-то не имел.

Глаза его открылись. В них появился намек на улыбку, и я поняла, что он подумал о Джоне Грее.

Айен во сне дернулся, громко всхрапнул и перекатился на спину, широко раскинув руки. Джейми взглянул на племянника, и его улыбка сделалась шире.

– Слава богу, – прошептал он, – паренек сможет вернуться к матери с первым же кораблем, отплывающим в Шотландию.

– Вот уж не знаю, – улыбнулась я в ответ, – захочется ли ему возвращаться в Лаллиброх после стольких приключений.

– Меня не заботит, чего ему хочется, а чего нет, – твердо заявил Джейми. – Он отправится домой, даже если для этого мне придется заколотить его в ящик. Ты что-нибудь ищешь, англичаночка? – спросил он, увидев, как я шарю в темноте.

– Уже нашла, – отозвалась я, вытаскивая из кармана комплект для подкожной инъекции, и проверяя на убывающем свету содержание ампулы. – О, да тут еще лошадиная доза.

Джейми сел немного прямее.

– Меня ничуточки не лихорадит, – осторожно сказал он. – И если тебе взбрело в голову засадить мне в башку иглу с этой гадостью, лучше подумай еще раз.

– Да при чем тут ты? – отмахнулась я. – Это для Айена. Или ты собираешься вернуть его матушке в придачу с сифилисом, триппером и еще чем-нибудь столь же забавным?

– Ох, сифилис? Ты думаешь?

– Нисколько не удивилась бы, если это так. Прогрессирующее слабоумие и нарушение речи – один из симптомов запущенной болезни. Я имею в виду, что говорила Джейлис с трудом. Да и вообще, лучше, по-моему, перестраховаться, чем потом жалеть.

Джейми фыркнул.

– Возможно, это поможет Айену усвоить, какова цена легкомыслия. Но я, пожалуй, отвлеку Штерна, заманю его под каким-нибудь предлогом в лес, пока ты будешь обрабатывать паренька. Для еврея Лоренц просто золотой малый, но он чертовски любопытен, а мне, знаешь ли, не хочется, чтобы тебя после всего этого сожгли за ведовство на главной площади Кингстона.

– Не думаю, чтобы это было удобно для губернатора, – заметила я. – Пусть даже лично он получил бы от этого удовольствие.

– Сомневаюсь, чтобы он получил удовольствие, англичаночка, – тихо проворчал Джейми с интонацией, соответствующей моей. – Скажи-ка, камзола моего поблизости не видно?

– Здесь он.

Я нашарила одежду, лежавшую на земле возле меня, и протянула ему.

– Ты что, озяб?

– Нет. – Он положил камзол себе на колени. – Просто хочу, чтобы даже во сне дети были ко мне как можно ближе.

Он улыбнулся мне, сложил руки поверх кармана камзола, где лежали фотографии Брианны и миниатюра с изображением Уилли, и закрыл глаза.

– Спокойной ночи, англичаночка.

Глава 63

Из глубин

Поутру, приободренные отдыхом и завтраком из печенья и подорожника, мы двинулись к побережью. Настроение у всех было боевое, даже у Айена, который, пройдя первые четверть мили, забыл о своей показной хромоте. Однако, когда мы спустились по теснине к морю, перед нами предстало нечто примечательное.

– Боже мой, это они! – вскричал Айен. – Пираты!

Он повернулся с явным намерением пуститься наутек, но Джейми удержал его за руку.

– Это не пираты, – сказал он. – Это рабы. Посмотри как следует.

Не обученные управлению большими кораблями беглые рабы с плантаций у реки Йалла, видимо, предприняли отчаянную попытку добраться до Эспаньолы, но их каким-то ветром занесло на этот остров и выбросило на берег. Сейчас «Бруха» лежала на боку на отмели, киль глубоко застрял во влажной грязи. Вокруг суетились возбужденные рабы. Одни размахивали руками, оглашая побережье криками, другие уже бежали в глубь острова, чтобы укрыться в джунглях, некоторые помогали оставшимся товарищам выбраться из корпуса потерпевшего крушение судна.

Быстрый взгляд на море мигом открыл причину их переполоха. На горизонте белел парус, увеличивавшийся в размерах прямо у нас на глазах.

– Военный корабль, – с интересом сказал Лоренц.

Джейми буркнул что-то по-гэльски, и Айен покосился на него в испуге.

– Уносим ноги! – резко бросил Джейми.

Он повернул Айена за плечо и направил его назад, вверх по ущелью, потом схватил меня за руку.

– Подожди! – остановил его Лоренц, всматриваясь из-под ладони в морской горизонт. – Там еще один корабль. Маленький.

Личный пинас губернатора Ямайки, заложив такой крутой вираж, что его опасно накренило бортом к воде, с наполненными ветром парусами скользил по заливу.

На секунду Джейми замер, оценивая возможности, затем снова схватил меня за руку.

– Вперед!

К тому времени, когда мы добежали до кромки воды, спущенная с пинаса шлюпка уже пробивалась сквозь прибой. Риберн с Маклеодом налегали на весла. Запыхавшись, я ловила ртом воздух, ноги после такого рывка были ватные. Не теряя времени, Джейми подхватил меня на руки и помчался дальше, навстречу прибою, к лодке. Лоренц с Айеном, пыхтя, неслись за нами по пятам.

В ста ярдах от нас, на носу пинаса, я увидела Гордона с ружьем в руках. Он заметил наше приближение, и его мушкет громыхнул, выпустив облачко дыма. В тот же миг выстрелил в воздух и стоявший за его спиной Мелдрум. Они быстро перезарядили оружие и прикрывали отплытие ялика, пока дружеские руки не подхватили нас, не затащили на борт и не подняли туда лодку.

– Поворот кругом! – скомандовал Иннес, налегая на штурвал.

Пинас стал разворачиваться, ветер снова наполнил паруса. Джейми усадил меня на скамью и сам, тяжело дыша, плюхнулся рядом.

– Дункан, – пропыхтел он, еще не отдышавшись, – разве я… не говорил, чтобы ты не высовывался?

– Побереги дыхание, Макдью, – усмехнулся в усы Иннес. – У тебя его не так много, чтобы тратить на пустую болтовню.

Он крикнул что-то Маклеоду, который кивнул и принялся колдовать со снастями. Пинас круто накренился, сменил курс и устремился в узкую бухточку – и прямиком к военному кораблю, находившемуся сейчас достаточно близко, чтобы я могла видеть носовое украшение под его бушпритом, резную фигуру дельфина.

Маклеод проорал что-то по-гэльски, сопровождая слова красноречивыми, не оставлявшими сомнений в смысле сказанного жестами. Под торжествующее горловое пение Иннеса мы проскочили мимо «Дельфина», буквально подрезав ему нос. Изумленные матросы таращились вниз через поручни.

Когда мы вылетели из бухты, я посмотрела назад и увидела, что тяжелый трехмачтовый «Дельфин» все еще следует прежним курсом. В открытом море пинас не выиграл бы гонку у военного корабля, но в проливах, гаванях и прибрежных водах легкость и маневренность давали ему определенное преимущество над этим левиафаном.

– Они гнались за кораблем рабов, – объяснил Мелдрум, проследив за моим взглядом. – Мы увидели, как военный корабль настигает беглецов милях в трех от острова, и решили, что, пока они будут заняты невольниками, мы сможем проскочить, забрать вас с берега и убраться восвояси.

– Неплохая идея, – с улыбкой сказал Джейми. Его грудь высоко вздымалась, но дыхание он уже восстановил. – Хотелось бы только надеяться, что «Дельфин» задержится здесь достаточно надолго.

Предупредительный крик Риберна указал на то, что эта надежда может и не оправдаться. Глядя назад, я увидела блеск бронзы: на «Дельфине» расчехлили длинные кормовые пушки и канониры наводили их на цель.

Целью являлись мы, и понимание этого порождало далеко не самые приятные ощущения. Однако мы двигались, двигались быстро, а Иннес, заметив угрозу, стал налегать на штурвал, закладывая крутые галсы то в одну, то в другую сторону.

Обе кормовые пушки громыхнули одновременно. Вода взметнулась в дюжине футов слева от носа. Двадцатичетырехфунтовое ядро при попадании прошило бы палубу пинаса насквозь и отправило нас на дно.

Выругавшись, Иннес сгорбился над штурвалом. Отсутствие одной руки делало его фигуру неуклюжей и кривобокой, но со своим делом он справлялся: наш курс стал совершенно непредсказуемым, и ни один из последующих выстрелов уже не пришелся в опасной близости от нас. Затем раздался несравненно более громкий залп. Когда дым развеялся, мы увидели, что корпус «Брухи» разлетелся в щепки. «Дельфин» расстреливал застрявшее на мели судно из носовых орудий.

На побережье, накрыв толпу беглых невольников, обрушился град крупной картечи. Тела разрывало в клочья, подбрасывало в воздух, расшвыривало по прибрежному песку кровавыми ошметками.

– Пресвятая Мария, Матерь Божья… – прошептал Айен белыми трясущимися губами и осенил себя крестным знамением, не в силах оторвать полного ужаса взгляда от кровавой бойни на побережье.

Еще один залп проделал в борту «Брухи» огромную дыру. Часть зарядов лишь взметнула песок, но куда больше накрыло бегущих людей.

Мы обогнули мыс, вырвались на простор открытого моря, и усыпанный изувеченными трупами берег пропал из виду.

– …помяни в молитвах нас, грешных, ныне и в час нашей кончины, – шепотом закончил свою молитву Айен и еще раз перекрестился.

Разговоров на борту почти не велось, только Джейми велел Иннесу править на Элевтеру, а тот обменялся мнениями с Маклеодом насчет лучшего курса. Все остальные испытывали слишком сильное потрясение от увиденного и слишком сильное облегчение от собственного спасения, чтобы болтать понапрасну.

Погода была прекрасная, с ровным свежим ветром, и мы летели как на крыльях. К закату Эспаньола исчезла за горизонтом, а слева вырастал остров Большой Терк.

Я съела свою порцию печенья, попила воды и свернулась на дне лодки, пристроившись между Джейми и Айеном. Иннес, зевая, лег отдыхать на носу, тогда как Маклеоду и Мелдруму предстояло поочередно править рулем, неся ночную вахту.

Утром меня разбудил крик. Я приподнялась на локте, моргая и потягиваясь после ночи, проведенной на голых досках. Джейми стоял на ногах, утренний ветер трепал его волосы.

– Что случилось? – спросила я его. – Что за шум?

– Глазам своим не верю! – ответил он, всматриваясь в даль. – Опять эта чертова посудина.

Я поднялась на непослушные ноги и убедилась в его правоте: далеко позади виднелись крохотные белые паруса.

– Ты уверен? – спросила я, вглядываясь из-под ладони. – Как можно узнать корабль с такого расстояния?

– Я бы, конечно, не узнал, куда мне. Но Иннес с Маклеодом на этом собаку съели, и они уверяют, что за нами увязался чертов английский кровосос. Они приметили направление, в котором мы отплыли, и пустились в погоню, как только разделались с теми черными бедолагами на Эспаньоле.

Он отвернулся от борта и пожал плечами.

– Беда в том, что мы тут ни черта не можем поделать. Вся надежда только на то, что мы далеко от них оторвались. Иннес говорит, что у нас есть шанс ускользнуть возле Кошачьего острова, если мы доберемся туда дотемна.

За весь день военный корабль так и не смог приблизиться к нам на дистанцию орудийного огня, но Иннес выглядел все более и более обеспокоенным.

Морской пролив между островами Кэт и Элевтера был узким, заполненным коралловыми рифами, и никакой военный корабль не мог бы преследовать нас в этом тесном проходе, однако и мы не могли маневрировать там с высокой скоростью, спасаясь от дальнобойных пушек «Дельфина». Поэтому в этом коварном мелководье нам приходилось играть роль затаившейся утки.

Наконец, не без сопротивления, было принято решение направиться на восток: мы не могли позволить себе рисковать, замедляя движение, а под покровом тьмы можно было попытаться ускользнуть от военного корабля.

С рассветом земля совершенно пропала из виду, чего, к сожалению, нельзя было сказать про «Дельфин». Правда, расстояние не сократилось, но когда вместе с солнцем поднялся ветер, на корабле поставили дополнительные паруса и начали увеличивать скорость. Поскольку все наши паруса до последнего были уже подняты и спрятаться в открытом море было негде, оставалось только бежать. И надеяться.

Все утро «Дельфин» неотступно следовал за нами. Небо стало затягивать облаками, ветер окреп, но это было на пользу только «Дельфину», намного превосходившему нас площадью парусов.

К десяти часам он приблизился настолько, что попробовал обстрелять пинас. Толку не вышло никакого: ядро упало далеко за кормой, но, честно сказать, ощущение все равно было не из приятных. Иннес покосился назад через плечо, оценивая дистанцию, покачал головой и с угрюмым видом продолжил следовать тем же курсом. То было единственное разумное решение: мчаться на всех парусах, удерживая дистанцию как можно дольше, а уж уклоняться и маневрировать только при опасном сближении, когда другого выхода не останется.

К одиннадцати «Дельфин» подтянулся на четверть мили, и чудовищный грохот его носовых орудий стал раздаваться каждые десять минут – пушкарь оценивал огневую дистанцию. Закрывая глаза, я представляла себе потного, закопченного пороховой гарью Эрика Йохансена, склонившегося над своим орудием с дымящимся запалом в руке. Очень хотелось надеяться, что Аннеке осталась на Антигуа вместе со своими козами.

К половине двенадцатого зарядил дождь и на море усилилось волнение. Внезапный порыв бокового ветра завалил нас на борт, да так сильно, что бортовое ограждение оказалось в футе от поверхности воды. Нас швырнуло на палубу, и пока мы, барахтаясь, разбирались, где руки, где ноги, Иннес с Маклеодом умело выровняли пинас. Я оглянулась на «Дельфин» и увидела матросов, взбегающих наверх убирать верхние паруса.

– Для нас это благо! – крикнул Макгрегор мне на ухо, кивнув, когда я к нему повернулась. – Им придется сбавить ход.

К двенадцати тридцати небо окрасилось в необычный пурпурно-зеленый цвет, а ветер достиг невероятной силы и завывал подобно жуткому призраку. На «Дельфине», несмотря на все усилия команды, сорвало с мачты стаксель: обрывки парусины разлетелись над морем, словно альбатросы. Пальба по нам давно уже прекратилась, поскольку невозможно было толком прицелиться в небольшую да еще и пляшущую на волнах мишень.

Потом скрылось солнце, и я больше не могла следить за временем. Настоящая буря обрушилась на нас примерно через час. Ветер ревел так, что команды слышны не были, и Иннес с помощью жестов и выразительной мимики приказал убрать паруса. Такой шторм мог не только порвать парусину в клочья, но и вывернуть мачту из палубного гнезда.

Я крепко держалась за поручень одной рукой и за руку Айена – другой. Джейми скорчился позади, раскинув руки и прикрывая нас от ветра своей спиной. Струи дождя хлестали безжалостно, как плети: сила ветра делала их чуть ли не горизонтальными, а плотность дождевой завесы была такова, что едва можно было разглядеть очертания земли на горизонте – по моим предположениям, это была Элевтера.

Море вспучивалось до ужасающей высоты, перекатывающиеся валы достигали сорока футов. Пинас подхватывало, как щепку, и раз за разом возносило на головокружительную высоту очередного гребня, после чего он резко нырял вниз. В грозовом свете лицо Джейми казалось мертвенно-бледным, мокрые волосы прилипли к черепу.

Над морем сгустилась тьма. Небо почернело, хотя над горизонтом распространялось жуткое зеленоватое свечение, на фоне которого, как скелет, вырисовывались очертания застигнутого бурей «Дельфина». Шквалистый порыв ударил нам в борт, мы качнулись в сторону и одновременно взлетели на гребень могучей волны.

Когда мы приходили в себя после очередной встряски, Джейми вдруг схватил меня за руку и указал за корму. Фокмачта «Дельфина» странно кренилась, а верхушка ее обломилась и висела под углом к основанию, как еловая ветка. Прежде чем я успела сообразить, что происходит, верхняя пятнадцатифутовая часть мачты оторвалась от основания и полетела в море, увлекая за собой оснастку.

Военный корабль, удерживаемый обломком мачты, который превратился в своего рода якорь, развернуло бортом к ветру и завалило на бок как раз в тот момент, когда набежал очередной вал. Волна перекатилась через палубу, круша все на своем пути, а «Дельфин» продолжало разворачивать. Следующий вал налетел сзади, и корма оказалась под водой, а мачты переломились, словно прутики.

Еще три беспощадных вала – и корабль отправился на дно. Это произошло так стремительно, что у несчастной команды не было никакой надежды спастись, нас же, наблюдавших за катастрофой со стороны, охватил ужас. Вода вспенилась, пошла пузырями, и недавно столь могучий, грозный военный корабль пропал из виду.

Я почувствовала, что рука Джейми затвердела как сталь. Все на борту с ужасом взирали на место ужасной катастрофы. Точнее, все, кроме Иннеса. Он, налегая на штурвал, готовился встретить следующую волну.

И вот она взметнулась, поднялась над ограждением, нависла надо мной. Огромная стена воды была полупрозрачной, и в ней, как мошки в янтаре, были видны обломки «Дельфина» и тела несчастных членов его команды, замершие в причудливых, гротескных позах. Тело Томаса Леонарда зависло не более чем в десяти футах от меня. Рот его был разинут в изумлении, мягкие длинные волосы колыхались над расшитым золотом воротом мундира.

Волна обрушилась на наше судно. Меня сбило с ног и бросило в хаос. Вода подхватила мое тело и потащила неведомо куда, ослепшую, оглохшую, неспособную дышать, с беспомощно вывернутыми руками и ногами.

Вокруг сомкнулся мрак. Зрение было бесполезно, остальные же ощущения, при всей их интенсивности, давали лишь самое сумбурное и невнятное представление о происходящем.

Давление, шум, всепроникающий холод. Ни того, что меня тянули за одежду, ни натяжения веревки, остававшейся обвязанной вокруг моей талии, я не чувствовала. Вдруг возникло слабое ощущение тепла где-то в ногах, отдаленное и столь же случайное в этом погруженном в холод мире, как облако на ясном небе. То ли вкус, то ли запах мочи, не знаю уж, моей собственной или кого-то из тех несчастных, с кем я оказалась во чреве одной волны.

Голова больно ударилась обо что-то твердое, а потом я обнаружила, что нахожусь на палубе пинаса и судорожно выкашливаю воду из легких. Оказавшись каким-то чудом не под водой, а на воздухе, я медленно села, кашляя и хрипя. Веревка выдержала и оставалась на месте, но стянула меня так туго, что я опасалась, не сломана ли у меня нижняя пара ребер. Пытаясь вдохнуть полной грудью, я слабо подергалась в этой удушающей петле, и тут ко мне подоспел Джейми. Одной рукой он обнял меня, другой потянулся к висевшему на поясе ножу.

– Ты цела? – прокричал он, с трудом перекрывая вой ветра.

«Нет!» – хотелось мне крикнуть в ответ, но произвести удалось только хриплый кашель. Я потрясла головой, ощупывая себя в области талии.

Небо имело причудливый пурпурно-зеленый цвет, подобного которому мне в жизни не доводилось видеть. Джейми наклонился, чтобы перерезать веревку, и ветер сбросил его промокшие и оттого приобретшие оттенок красного дерева волосы на лицо.

Веревка поддалась, и я наконец смогла нормально вздохнуть, не обращая внимания ни на боль в боку, ни на то, как саднит след от петли вокруг талии. Качка продолжалась отчаянная, корабль подбрасывало на волнах, как щепку. Джейми повалил меня на палубу, упал сам и, таща меня за собой, пополз на четвереньках к находившейся на расстоянии шести футов мачте.

Когда меня захлестнуло волной, вся одежда промокла насквозь и облепила тело, но ветер был столь силен, что когда от порыва юбка задралась на голову, хлеща меня подолом, словно гусиными крыльями, оказалось, что ткань почти высохла.

Рука обхватившего меня Джейми была тверда, как стальной обруч, я же, цепляясь за него, старалась отталкиваться ногами от скользкой палубы, чтобы хоть чуточку ускорить продвижение. Волны то и дело перехлестывали через борт, окатывая нас водой, но таких чудовищных валов, как недавний, больше не набегало.

Наконец нас подхватили протянувшиеся навстречу дружеские руки, и мы оказались в той относительной безопасности, какую обещала близость к мачте и возможность за нее держаться. Иннес давно уже зафиксировал и закрепил штурвал. Теперь, когда свет молнии выхватывал его из мрака, спицы рулевого колеса запечатлевались на моей сетчатке, словно расходящиеся нити паутины огромного паука.

Разговаривать было невозможно, да и бесполезно. Риберн, Айен, Мелдрум и Лоренц сгрудились вокруг мачты и привязались к ней. Находиться на палубе всем было страшно, но никто не решался покинуть ее и углубиться в непроглядный мрак трюма, где тебя будет швырять из стороны в сторону, ударяя о переборки, а ты даже не будешь знать, что происходит над головой.

Я сидела, вытянув ноги, спиной к мачте, к которой меня для верности крепил пропущенный через грудь линь. Небо сменило цвет на свинцово-серый с одной стороны и насыщенный зеленый – с другой, а молнии продолжали наугад выстреливать по поверхности моря яркими, разрывающими сумрак зигзагами. Ветер завывал так громко, что даже удары грома доносились до нас не всякий раз и звучали приглушенно, будто отдаленные выстрелы корабельных пушек.

Одна молния ударила совсем близко от корабля, настолько близко, что слышен был не только громыхнувший одновременно со вспышкой раскат, но и шипение вскипевшей воды. Резко запахло озоном. Иннес отвернулся от слепящего света, обрисовавшего его фигуру так резко, что на миг он показался скелетом – черные кости на фоне неба. Мгновенная вспышка – и вот он уже снова выглядел восстановившим целостность. Да еще и размахивающим двумя руками, как будто утраченная часть его тела явилась из мира теней, чтобы здесь, на краю вечности, воссоединиться с ним.

«Череп крепится к позвонкам, – мягко прозвучал в памяти голос Джо Абернэти. – А позвонки крепятся к черепу…»

Неожиданно перед моим мысленным взором предстало отвратительное зрелище: разбросанные по берегу части тел, которые я видела рядом с корпусом «Брухи», оживленные вспышками, извивались и корчились в попытках вновь составить единое целое.

Челюсти и зубы вместе соберутся

Да так громко застучат, аж мертвецы проснутся.

Новый раскат грома заставил меня вскрикнуть, и дело было не в самом грохоте, но в ослепительной вспышке памяти. Я держала в ладонях череп с черными провалами там, где когда-то светились зеленые, как штормовое небо, глаза.

Джейми кричал что-то мне прямо в ухо, но я ничего не слышала и лишь трясла головой, чувствуя, как от ужаса каждый волосок на моем теле встает дыбом.

Волосы, как и одежда, быстро высыхали на ветру, который отчаянно трепал пряди, больно дергая их. Вдобавок в волосах начинало потрескивать статическое электричество. Потом я уловила среди окружавших меня матросов неожиданное движение, вместе с ними подняла глаза и увидела, что такелаж и рангоут над головой подсвечены голубоватым мерцанием огней святого Эльма.

Огненный шар упал на палубу и покатился к нам, рассыпая искры и распространяя свечение. Джейми ударил по нему, и он мягко взлетел в воздух и покатился прочь по бортовому ограждению, оставляя за собой запах гари.

Я посмотрела на Джейми, все ли с ним в порядке, и увидела, что волосы на его голове встали дыбом и окружены огненным свечением, прямо как у демона.

Когда он пригладил волосы ладонью, языки голубого пламени пробежали по его пальцам. Он опустил глаза, увидел меня и взял за руку. Между нами проскочил электрический разряд, но рук мы не разжали.

Сколько это продолжалось – часы или дни, – судить не берусь. Ветер иссушил наши губы, в пересохших ртах не ворочались языки. Небо из серого стало черным, но трудно было сказать, то ли это близится ночь, то ли снова собирается дождь.

Дождю, когда он все-таки пролился, мы были рады. Он оказался мощным, как тропический ливень, и обрушился с таким шумом, что перебивал даже вой ветра. Это был не просто дождь, а дождь с градом; градины стучали по моей голове, но меня это не волновало. Я собрала в ладони несколько ледышек и проглотила их, не дав им даже растаять: влажный холод был истинным благословением для моего исстрадавшегося горла.

Мелдрум и Маклеод ползали по палубе на четвереньках, собирая градины в лохани, ведра и все подряд, в чем только могла сохраняться вода.

Порой я засыпала, положив голову на плечо Джейми, и пробуждалась под все то же завывание ветра. Усталость притупила страх, и он уступил место тупому ожиданию, когда же наконец стихнет этот кошмарный вой. Будем мы при этом живы или нет, уже казалось не столь важным.

Не было никакой возможности отличить день от ночи или следить за ходом времени. Порой то здесь, то там тьма слегка редела, но понять, дневной или лунный свет был тому причиной, не представлялось возможным. Я засыпала, просыпалась и засыпала вновь.

При очередном пробуждении стали заметны признаки некоторого успокоения. Нет, волны по-прежнему швыряли наш кораблик как щепку, то вверх, то вниз, так что у нас выворачивало желудки, но вой ветра, кажется, чуточку поутих. Во всяком случае, когда Макгрегор крикнул Айену, чтобы тот передал воды, я это расслышала. Лица людей обветрились, губы потрескались и кровоточили, но теперь они улыбались.

– Можно сказать, мы выбрались, – прозвучал в моем ухе низкий, осипший голос Джейми. – Буря уходит.

В сплошном свинцово-сером облачном покрове стали появляться разрывы, в которые проглядывала светлая, чистая небесная голубизна. Мне подумалось, что это, должно быть, раннее утро, может быть, сразу после рассвета, но уверенности, конечно, не было.

Ураган стих, но ветер оставался сильным, и мы летели по все еще высоким волнам с удивительной скоростью. Мелдрум сменил Иннеса у штурвала, а когда наклонился, чтобы свериться с компасом, у него вырвалось изумленное восклицание. Огненный шар, упавший во время грозы на палубу, не причинил никому вреда, однако компас оплавился и превратился в бесформенный комок серебристого металла. При этом его деревянный корпус даже не обгорел.

– Поразительно! – воскликнул Лоренц, осторожно притронувшись к бывшему прибору пальцем.

– Ага, поразительно некстати, – сухо сказал Иннес и поднял глаза к небу, глядя на разбегающиеся обрывки облаков. – В самый раз, чтобы ориентироваться по небу, а, мистер Штерн?

Джейми, Иннес и Штерн, щурясь и прикрывая глаза ладонями, долго рассматривали блекнувшие и таявшие в свете восходящего солнца звезды и пришли к выводу, что несет нас приблизительно на северо-восток.

– Нам нужно повернуть на запад, – заявил Штерн, склонившийся вместе с Иннесом и Джейми над далекой от точности картой. – Нам, конечно, неизвестно, где точно мы находимся, но чтобы найти какую бы то ни было землю, необходимо плыть на запад.

Иннес кивнул, задумчиво вглядываясь в карту, туда, где, как россыпь плавающих на воде перчинок, были обозначены Карибские острова.

– Так оно и есть, – сказал он. – Нас носило в открытом море бог знает сколько времени. Корпус цел, но это все, чем я на данный момент могу похвастаться. Что же до мачты и парусов – какое-то время они продержатся. Наверное. – В голосе его слышалось сомнение. – Однако одному Господу ведомо, где и когда мы сможем остановиться.

Джейми осклабился, смахнув капельку крови с растрескавшейся губы.

– И что, никакой, даже самой завалящей земли не предвидится? Клянусь, я на сей счет привередничать бы не стал.

Иннес приподнял бровь, губы его тронула улыбка.

– Да ну, Макдью? А я-то, грешным делом, думал, что ты прямо-таки прирожденный моряк, с палубы линьками не сгонишь. Хотя почему нет? Последние пару дней ты даже не блевал.

– Точно, но только потому, что последние два дня я не ел, – криво усмехнулся Джейми. – Меня уже не волнует, будет первый же остров, который мы увидим, принадлежать Англии, Франции, Испании или Голландии, мне главное, чтобы там нашлась еда.

Иннес провел ладонью по губам и болезненно сглотнул: всякое упоминание о еде вызывало слюноотделение даже в пересохших ртах.

– Да уж я постараюсь, Макдью, – заверил он.

– Земля! Вижу землю!

Долгожданный крик послышался через пять дней плавания, и кричавший настолько осип от ветра и жажды, что правильнее было бы сказать, что он не кричал, а хрипел. Впрочем, это ничуть не умаляло всеобщей радости.

Скользя и спотыкаясь на трапе, я сломя голову устремилась на палубу. Все уже высыпали к борту и напряженно всматривались в горбатый силуэт, темневший на горизонте. Далеко, еще очень далеко, но сомневаться не приходилось. Перед нами находилась земля, и не крохотный риф, а солидное побережье.

– Как думаете, где мы? – хотела спросить я, но пересохшее горло не могло произвести ничего, кроме хриплого шепота, и никто меня не услышал.

Впрочем, неважно: даже иди мы сейчас прямым курсом на военно-морскую базу Антигуа, меня это не заботило.

Волны вздымались покатыми горбами, словно спины китов. Ветер теперь налетал порывами, меняя направление, и Иннес то и дело командовал рулевому, чтобы тот подстраивался под ветер, держа курс неизменным.

В том же направлении летела стая возвращавшихся к далекому берегу морских птиц. Пеликаны то и дело ныряли за добычей, и солнце поблескивало на их огромных крыльях.

Я потянула Джейми за рукав и указала на них.

– Смотри…

Продолжить не удалось: раздался грохот, весь мир взорвался чернотой и огнем, и я оказалась в море. Изумленная, наполовину оглушенная, я барахталась в темно-зеленой воде, а нечто, обернувшееся вокруг ног, упорно тянуло меня в глубину.

Отчаянно забившись, задергав ногами в попытке высвободиться, я, едва вынырнув, принялась озираться в поисках хоть чего-нибудь плавучего, за что можно было бы ухватиться. Бревна, доски, любого благословенного куска дерева, способного удержать меня на волнах.

Темная тень проскользнула, будто тюлень, под поверхностью воды, и в шести футах от меня вынырнула, отфыркиваясь, рыжая голова.

– Держись! – крикнул Джейми.

Всего в два гребка он подплыл ко мне и, поравнявшись с куском дерева, за который я держалась, нырнул в глубину. Меня сильно дернуло за ногу, я ощутила острую боль, но в следующий миг поняла, что нога освободилась и ничто уже больше не тянет меня ко дну. Джейми вынырнул снова, по другую сторону обломка рангоута, за который, глотая воздух, ухватился и сам, сжав мои запястья. Теперь мы вместе покачивались на мягких волнах.

Нашего корабля нигде не было видно. Неужели он пошел ко дну?

Меня накрыло волной, и Джейми на время пропал из виду. Я затрясла головой, отфыркалась, проморгалась и увидела его снова. Он улыбнулся мне, хотя улыбка получилась напряженной, и еще сильнее сжал запястья моих рук, не выпускавших спасительную деревяшку.

– Держись крепче! – снова прохрипел он, что я и делала: цеплялась за корявую, царапавшую руки деревяшку, как за величайшую драгоценность.

Волны несли нас вместе с обломками кораблекрушения, ослепляя брызгами. Иногда мне открывался вид далекого берега, иногда же я не видела ничего, кроме бескрайних морских просторов. А когда волна захлестывала с головой, то ничего, кроме воды.

Что-то неладно было с моей ногой: полное онемение время от времени прерывалось уколами резкой боли, и перед моим мысленным взором предстала страшная, зубастая акулья пасть. Уж не схватило ли меня за ногу какое-то морское чудовище? Я уже воображала, как теплая кровь вытекает из страшного обрубка в холодную, соленую морскую воду, и меня охватила такая паника, что я попыталась вырвать у Джейми руку, чтобы ощупать ногу и проверить, не откушена ли она.

В ответ он прорычал что-то невразумительное, но мои запястья продолжал удерживать смертной хваткой. Тем временем парализующая волна паники схлынула и до меня дошло, что будь моя нога и вправду откушена, я уже давно лишилась бы сознания.

Правда, дело, похоже, к тому и шло. Зрение затуманивалось: с краев наползала какая-то серая пелена, лицо Джейми отгораживала завеса из плавающих светящихся точек. Действительно ли я истекала кровью, или это являлось последствием потрясения и холода, судить было трудно, да и какая, в сущности, разница? Результат-то один и тот же.

Постепенно на меня снизошла апатия и спокойствие. Я уже не ощущала обеих ног от бедер до ступней, да и в существовании рук меня убеждала лишь железная хватка сжимавшего их Джейми. Когда голова оказывалась под водой, мне приходилось напоминать себе о необходимости задержать дыхание.

Волна схлынула, деревяшка вынырнула на поверхность, а следом над водой показался и мой нос. Я набрала воздуха, и зрение чуточку прояснилось. Лицо Джейми Фрэзера покачивалось в футе от меня. Мокрые волосы облепили череп, черты лица были искажены брызгами, сквозь которые приходилось смотреть.

– Держись! – проревел он. – Держись, черт тебя подери!

Я благодушно улыбнулась, едва ли воспринимая его слова. На меня снизошло великое успокоение. Не было больше боли, ничто уже не имело значения. И когда накатила следующая волна, я забыла о необходимости задержать дыхание.

Я успела увидеть ужас в глазах Джейми, а потом мои глаза застила тьма.

– Черт тебя побери, англичаночка! – донесся, словно с огромного расстояния, его гневный и испуганный голос. – Черт побери, попробуй мне только умереть! Я тебя сам убью, вот увидишь!

Я была мертва. Меня окружала слепящая белизна, а в ушах звучал мягкий шелест, какой могли бы издавать крылья ангелов. Этому сопутствовали всеохватный покой, бестелесность, свобода от страха и ярости, полнота спокойного счастья. Потом я закашлялась.

Оказывается, я не была бестелесна. Моя нога повреждена. И повреждена серьезно. Постепенно до меня дошло, что этим мои раны и болячки не исчерпываются, но с левой голенью, похоже, дело обстояло хуже всего. У меня существовало смутное подозрение, что кость оттуда удалили, а вместо нее вставили раскаленную докрасна кочергу.

Нет худа без добра: по крайней мере, нога была на месте. Когда мне удалось разлепить глаза, боль в ней показалась зримой, в виде пульсирующей пелены. Наверное, в действительности дело тут было скорее в голове, чем в ноге, но вне зависимости от реальных причин перед глазами крутились какие-то белые вихри, перемежающиеся вспышками яркого света. Глазам от этого делалось больно, и я снова их закрыла.

– Слава богу, пришла в себя!

В словах, прозвучавших с шотландским акцентом у моего уха, слышалось глубокое облегчение.

– Ничего подобного.

Мой голос прозвучал хриплым карканьем, усугубленным попаданием в горло морской воды. Вода эта заполняла и лобные пазухи, из-за чего в голове ощущалось противное бульканье. Я снова закашлялась, и вода хлынула из носа. Потом я оглушительно чихнула, извергнув вместе с массой воды слизь, мокроту и еще невесть что. Все это через нижнюю губу пролилось мне на подбородок и грудь. Руки мои, как мне казалось, находились где-то далеко-далеко, однако я попыталась поднять одну из этих нереальных конечностей, чтобы утереться.

– Не дергайся, англичаночка. Я о тебе позабочусь.

На сей раз в голосе прозвучала отчетливая нотка веселья, и это разозлило меня настолько, что заставило снова открыть глаза. На краткий миг передо мной возникло напряженное, сосредоточенное лицо Джейми, а потом поле зрения снова оказалось закрытым складками огромного, ослепительно белого носового платка.

Он вытер мне все лицо, игнорируя попытки сопротивляться, связанные с боязнью задохнуться, затем зажал мой нос тряпицей и велел сморкаться.

Дышать было нечем, и мне пришлось послушаться, что, как ни удивительно, помогло. Во всяком случае, противное бульканье прекратилось и ко мне вернулась способность соображать.

Джейми смотрел на меня с улыбкой, но сам выглядел хуже черта: волосы всклоченные, торчащие в разные стороны склеенными морской солью пучками, кожа на виске содрана, на плечи, как мне показалось, наброшено вместо рубахи что-то вроде одеяла.

– Тебе очень плохо? – спросил он.

– Ужасно, – прокаркала я в ответ, ибо то, что я, оказывается, жива, а стало быть, должна снова ощущать и воспринимать происходящее, определенно меня раздражало.

Услыхав мой голос, Джейми потянулся за кувшином с водой, стоявшим на столике возле моей кровати.

Я растерянно заморгала, но это и вправду была самая настоящая кровать, а не подвесная койка или гамак. Похоже, то ошеломившее меня ощущение слепящей белизны было связано не с чем иным, как с белоснежными льняными простынями, отштукатуренными светлыми стенами и потолком и с белыми муслиновыми занавесками, которые дувший в открытые окна ветерок колыхал и надувал на манер парусов.

Судя по колеблющимся световым бликам на потолке, где-то неподалеку была вода, отражавшая солнечные лучи. Здесь было гораздо уютнее, чем на сундуке Дэвида Джонса, хотя на миг я и ощутила укол сожаления об утраченном всеобъемлющем покое, который испытала в сердце волны. Это сожаление лишь усилилось, когда, стоило мне чуточку шевельнуться, ужасная боль пронзила все тело.

– Боюсь, англичаночка, у тебя сломана нога, – сказал Джейми. – Лучше тебе ею не шевелить.

Это я уже и сама сообразила.

– Спасибо за совет, – процедила я сквозь зубы. – Скажи лучше, где, черт побери, мы находимся?

Он пожал плечами.

– Не знаю. Дом выглядит прилично, и это все, что я сейчас могу сказать: когда нас заносили внутрь, я мало что видел. Вроде бы кто-то сказал, что это место называется «Жемчуга» или как-то в этом роде.

Он поднес чашку к моим губам, я с благодарностью сделала глоток и спросила:

– Что произошло?

Пока я не забывалась и не двигалась, боль в ноге была вполне терпимой. Я машинально прижала пальцы к шее под челюстью и проверила пульс, оказавшийся, слава богу, сильным. Уже хорошо: я не в шоке и вряд ли мой перелом множественный и слишком уж тяжелый.

Джейми потер лицо рукой. Он выглядел смертельно усталым, его рука подрагивала от изнеможения. На щеке красовался огромный синяк, полоса запекшейся крови осталась там, где что-то расцарапало шею.

– Думаю, стеньга сломалась. Рангоут рухнул на палубу, тебя задело упавшей реей и сбросило в море. Ты мигом пошла на дно, как камень, я прыгнул за тобой. Ну а потом держал тебя и цеплялся за обломок мачты – слава богу, он оказался под рукой. Но твою ногу обмотало обрывками вант, тебя тянуло вниз, и мне едва удалось ее высвободить.

Джейми тяжело вздохнул и почесал голову.

– Потом я просто держал тебя, сколько мог, а через какое-то время почувствовал под ногами песок. Поднял тебя на руки, вынес на берег, а тут и какие-то люди подоспели. Они и отнесли нас сюда. Это все.

Он опять пожал плечами.

Я похолодела.

– Что стало с кораблем? С командой? Где Айен? Где Лоренц?

– Думаю, с ними все в порядке. Со сломанной мачтой они не могли прийти нам на помощь, а когда сумели поставить временный парус, нас отнесло уже далеко.

Он сильно закашлялся, прикрывая рот тыльной стороной ладони.

– Но они уцелели: люди, которые нашли нас, говорили, что видели маленькое двухмачтовое судно, прибившееся к берегу в четверти мили к югу отсюда. Они отправились туда оказать помощь и забрать спасшихся.

Он набрал воды, прополоскал рот и подошел к окну, чтобы сплюнуть.

– Песок на зубах скрипит, вот ведь наглотался, – с недовольной гримасой сообщил Джейми по возвращении. – По правде, так он у меня везде. И в ушах, и в носу, и – страшно сказать – в заднице.

Я потянулась и снова взяла его за руку. Всю его ладонь покрывали вздувшиеся волдыри, некоторые полопались и кровоточили.

– Долго мы пробыли в воде? – спросила я, осторожно прикасаясь к вздувшимся мозолям на ладони.

Тоненькое «С» у основания его большого пальца было почти не разглядеть, но я ощущала след на коже подушечкой своего указательного.

– Сколько времени тебе пришлось меня держать?

– Да уж достаточно, – просто ответил Джейми.

С легкой улыбкой он, несмотря на израненную ладонь, сжал мою руку покрепче, и тут неожиданно до меня дошло, что на мне ничего нет. Гладкие, прохладные льняные простыни я ощущала обнаженной кожей и могла видеть собственные соски, проступавшие сквозь тонкую ткань.

– А куда подевалась моя одежда?

– Твоя юбка наполнялась водой, тянула и мешала тебя держать, – пояснил Джейми. – Пришлось ее сорвать. Ну а все прочее и вовсе не стоило того, чтобы оставлять.

– Не уверена, – медленно произнесла я. – Но как ты, Джейми? Где твой камзол?

Он печально улыбнулся.

– Боюсь, на дне морском, где ж еще? Вместе с сапогами и, увы, портретами Уилли и Брианны.

– О Джейми, какая жалость!

Я крепче сжала его руку. Он отвел глаза и пару раз моргнул.

– Ну, – добродушно пробормотал Джейми, – думаю, я их запомню. – Он снова пожал плечами с кривой улыбкой. – А если забуду, можно будет посмотреться в зеркало.

Я издала смешок, отчасти походивший на всхлипывание. Джейми болезненно сглотнул, но продолжал улыбаться. Он посмотрел на свои драные штаны, о чем-то задумался и приподнялся, чтобы залезть в карман.

– Вообще-то нельзя сказать, чтобы я убрался совсем уж с пустыми руками. – Он скорчил кислую мину. – А ведь вполне мог бы оказаться ни с чем, лишившись вот этого.

Он разжал пальцы, и я увидела на его израненной ладони блеск и волшебные переливы света в гранях дивных драгоценных камней. Там были изумруд, рубин, огромный огненный опал, бирюза, голубая, как небо за окном, золотой камень, подобный солнцу, увязшему в меду, и диковинный кристалл черного бриллианта.

– Это же адамант, – сказала я, осторожно прикоснувшись к кристаллу.

Он оказался прохладным, хотя и хранился близко к его телу.

– Он самый, – отозвался Джейми, глядя не на камень, а на меня. – Что приносит адамант? Умение извлекать удовольствие и радость из всего, из чего только возможно?

– Так мне говорили.

Я слегка похлопала его по щеке, ощутив твердость скул и живое тепло кожи, и это прикосновение воистину доставило мне удовольствие и исполнило радости превыше всякой возможности.

– У нас есть Айен, – напомнила я. – А главное – мы вместе.

– Это правда, – кивнул Джейми, и в его глазах промелькнула улыбка.

Он ссыпал камни поблескивающей кучкой на стол и склонился в кресле, лелея мою ладонь в своих руках.

Я расслабилась, отдаваясь теплому умиротворению, снизошедшему на меня, несмотря на боль в исковерканной ноге. Мы были живы, в безопасности и вместе, а что еще могло иметь значение? Уж во всяком случае, не рваная одежда и даже не перелом берцовой кости. Все это можно уладить позже, когда будет время. Сейчас же мне было довольно и того, что я дышу. И вижу Джейми.

Некоторое время мы сидели в благостной тишине, глядя на освещенные солнцем занавески и открытое небо. Не знаю уж, сколько это продолжалось, минут десять или целый час, но потом до моего слуха донеслись легкие шаги, а за ними деликатный стук в дверь.

– Войдите! – крикнул Джейми и сел прямее, но руку мою не выпустил.

Дверь отворилась, и на пороге появилась миловидная женщина с приветливым, добродушным лицом и глазами, в которых светилось откровенное любопытство.

– Доброе утро, – сказала она, чуточку смущаясь. – Прошу прощения, что не позаботилась о вас раньше: я была в городе и прослышала о вашем… прибытии (это слово было произнесено не только с запинкой, но и с бесхитростной улыбкой) только по возвращении, прямо сейчас.

– Мы должны сердечно поблагодарить вас, мадам, за ваше доброе отношение, – произнес Джейми, поднявшись и отвесив ей церемонный поклон, но по-прежнему не выпуская моей руки. – Имею честь быть вашим покорным слугой. Могу я спросить, известно ли вам что-нибудь о наших спутниках?

Женщина слегка зарделась и ответила на поклон неловким реверансом. Молодая, скорее всего чуть-чуть за двадцать, она смущалась, явно не зная, как вести себя с незнакомцами.

– О да, – последовал утвердительный ответ. – Мои слуги забрали их с корабля; сейчас они на кухне, подкрепляются чем бог послал.

– Сердечное вам спасибо! – искренне воскликнула я. – Не знаю, чем и отблагодарить вас за любезность.

Женщина порозовела от смущения.

– Не стоит благодарности, – пробормотала она и, бросив на меня застенчивый взгляд, добавила: – Мне следует попросить прощения за дурные манеры, мадам, я ведь даже не удосужилась представиться. Меня зовут Пэтси Оливер, то есть, конечно, миссис Жозеф Оливер.

Она переводила взгляд с меня на Джейми и обратно, явно ожидая ответного представления.

Мы с Джейми переглянулись. Куда же, в конце концов, нас занесло? Миссис Оливер, конечно же, англичанка, тут уж сомневаться не приходится, а вот у ее супруга имя французское. Залив никакого ключа к разгадке не давал: это мог быть любой из Наветренных островов – Барбадос, Багамы или Андрос – и даже Виргинские острова. Или, подумала я внезапно, ураган мог отнести нас не на север, а на юг. В этом случае мы могли оказаться на Антигуа, Мартинике или Гренадинах – в тех местах, где не продохнуть от кораблей британского военного флота. Я посмотрела на Джейми и пожала плечами.

Наша собеседница ждала. Джейми сжал мою руку еще крепче и набрал воздуха.

– Знаю, миссис Оливер, что этот вопрос может показаться вам странным, но не будете ли вы любезны сказать, где мы?

Брови миссис Оливер поднялись до самой кромки волос надо лбом, и она удивленно заморгала.

– Ну, мы… это… Мы называем это место «Жемчужный».

– Огромное вам спасибо, – торопливо проговорила я, опередив Джейми, – но, надеюсь, вам не составит труда сказать, что это за остров?

Круглое, розовощекое лицо озарилось сочувственной улыбкой.

– О, понимаю, – сказала миссис Оливер, – вы ведь жертвы кораблекрушения и сами не знаете, куда вас занесло бурей. Вот и муж мне говорил, что не припоминает такого свирепого шторма в это время года. Какое счастье, что вы остались в живых. Но раз так, вы, наверное, плыли с островов на юге?

Юг? Но не Куба же это, в конце концов? Неужели мы добрались аж до Сент-Томаса, а то и до Флориды?

Мы быстро переглянулись, и я крепко сжала руку Джейми, почувствовав пульс на его запястье.

Миссис Оливер снисходительно улыбнулась.

– Так вот, дорогие мои, вовсе вы ни на каком не на острове. Вы на материке, в колонии Джорджия.

– Джорджия? – переспросил Джейми. – Америка?

Голос его прозвучал ошеломленно, и удивляться этому не приходилось. Получалось, что шторм забросил нас самое меньшее на шестьсот миль.

– Америка, – тихо повторила я. – Новый Свет.

Пульс Джейми под моими пальцами ускорился, отзываясь на быстроту моего собственного.

Новый Свет. Убежище. Свобода.

– Да, – с готовностью подтвердила миссис Оливер, понятия не имевшая, что значит для нас это известие, но щедро одарявшая меня и Джейми радушной улыбкой. – Она самая, Америка.

Джейми расправил плечи и улыбнулся ей в ответ. Свежий ветерок шевелил его волосы, делая их похожими на колышущиеся языки пламени.

– В таком случае, мэм, меня зовут Джейми Фрэзер.

Он обратил ко мне сияющий взор своих голубых, словно небо у него за спиной, глаз и добавил:

– А это Клэр. Моя жена.

От автора

Автор пользуется случаем выразить глубочайшую благодарность всем, без чьего участия эта книга не появилась бы на свет, а именно:

Джеки Кантор, редчайшему и изумительному образцу редактора, искренне полагающему, что «хорошей книги должно быть много»; моему мужу Дагу Уоткинсу за его литературную наблюдательность и придирчивые заметки на полях («Опять соски!»), а также за шуточки, которые (по его мнению) я позаимствовала у него, чтобы вложить в уста Джеймса Фрэзера. Моей старшей дочке Лауре, сказавшей следующее: «Если ты снова заявишься к нам в класс на “встречу с писателем”, будь добра, говори о книгах, а не о том, какой у кита пенис, ладно?»; моему сыну Сэмюэлю, который, гуляя в парке, спрашивает каждого встречного: «А ты читал мамины книжки?», и младшей дочурке Дженни, имеющей обыкновение говорить: «Мамочка, ну почему ты не накладываешь все время такой красивый макияж, как перед тем, как собираешься фотографироваться на обложку?»

Маргарет Дж. Кэмпбелл, ученой, Барри Фодгену, английскому поэту, и Пинденсу Синоле Олерозо Ловентону, активисту Гринписа, и Людовику, собаке, я искренне признательна за великодушное разрешение приписать некоторые присущие им характерные черты моим персонажам. (Правда, мистер Пинденс потребовал особо отметить тот факт, что Людо, его пес, никогда не пытался вступить в половую связь с какой-либо ногой, деревянной или нет, однако всецело признает мое право на художественный вымысел и с пониманием относится к концепции образа.)

Мое сердечное спасибо Пери Нолутону, не только превосходному литературному агенту, но и человеку, представляющему собой уникальный источник знаний как по части таких вещей, как швартовы, рангоут, стаксели и прочие морские термины, так и в столь различных областях, как тонкости французской грамматики и правильный способ свежевания оленей. Роберту Райфлу, замечательному знатоку того, что где растет и как какое растение выглядит. Кэтрин (по фамилии то ли Бойл, то ли Фрай, я, к сожалению, запамятовала) за полезные сведения о тропических болезнях, особенно за красочное описание повадок червей лоа-лоа. Майклу Ли Уэсту за подробное описание Ямайки, включавшее особенности местного диалекта и фольклорные сценки. Доктору Малуну Уэсту за знакомство с симптомами брюшного тифа. Уильяму Кроссу, Полу Блоку (равно как его отцу), Кристине Ву (и ее родителям) за неоценимую помощь во всем, касающемся языка, истории и традиций Китая. Моему свекру, мистеру Уоткинсу, как всегда одарявшему меня полезными сведениями насчет лошадиных статей и повадок. Пегги Линч, очень хотевшей узнать, что бы сказал Джейми, увидев фотографию своей дочери в бикини. Люси Бачан, рассказавшей мне историю о своем предке, спасшемся после побоища при Куллодене. Доктору Грею Холлу, консультировавшему меня по медицинской части. Брату Захарии, чьи критические комментарии я выслушала за ланчем. Сью Смайли, по прочтении предложившей добавить клятву на крови. Дэвиду Пиджавке, красочно описывавшему Ямайку и особенно то, как пахнет воздух после карибского урагана с ливнем. Айену Маккинону Тейлору и его брату Кинону Тейлору, вносившим поправки и предложения относительно правописания и использования терминов гэльского происхождения, и, наконец, как всегда, многочисленным завсегдатаям компьютерного литературного форума, в том числе Джанет Мак-Коннаги, Марте Бренгл, Акуа Лесли Хоуп, Джону Л. Майерсу, Джону Э. Симпсону-мл., Шерил Смит, Алит, Норману Шиммелю, Уолтеру Гауну, Карен Першинг, Маргарет Болл, Полу Солину, Диане Энджел, Дэвиду Хейфицу и многим другим, проявившим к моей книге интерес, оживленно ее обсуждавшим и смеявшимся там, где это было уместно.

Примечания

1

Девушек (фр.).

2

1-е Тимофею, 2, 14–15.

3

Вот это удар! (фр.)

4

Отрывок из романа Д. Дефо «Робинзон Крузо».

5

По-английски это убежище называется priest hole, буквально: нора священника.

6

Исаия, 14, 12. Полностью в русском переводе строфа звучит так: «Как упал ты с неба, денница, сын зари! разбился о землю, попиравший народы».

7

Quod erat demonstrandum (лат.) – что и требовалось доказать.

8

То есть отделенной от государства, как, например, церковь баптистов, конгрегационалистов и др.

9

Дерьмо! (фр.)

10

Намек на фразу французского философа Блеза Паскаля: «Будь нос у Клеопатры короче, весь мир был бы иным».

11

Уличная девка (фр.).

12

Каждое животное печально после совокупления (лат.).

13

Английская буква «С» – начальная буква имени Клэр.

14

Малькольм Х (настоящее имя Малькольм Литл, 1925–1965) – деятель негритянского движения в США. Английская буква «Х» произносится как «экс».

15

Фрост Р. Смерть работника. Перевод С. Степанова.

16

Пост Эмили (1873–1960) – автор книги «Этикет», которая была издана в США в 1922 году. Эта книга стала классикой американской литературы, она многократно переиздавалась, переводилась на разные языки и с годами совершенно не утратила своей актуальности.

17

Намек на роман Н. Готорна «Алая буква».

18

Севе́р Александр Марк Аврелий (208–235) – римский император.

19

Кальпурнии – древнеримский плебейский род.

20

Элагабал – прозвище римского императора Марка Аврелия Антонина (202–222), которое он получил, будучи верховным жрецом бога солнца Элагабала.

21

Строки из стихотворения Г. У. Лонгфелло «Постройка корабля».

22

Малышка (фр.).

23

Большое спасибо (фр.).

24

Начальные строки стихотворения Альфреда Эдварда Хаусмана (1859–1936).

25

Мифическое морское чудовище гигантских размеров.

26

На самом деле это год Змеи. Годом Крысы был 1720-й.

27

Прежнее название острова Гаити, данное Колумбом.

28

Общество натурфилософии, Мюнхен (нем.).

29

Мамочка, мамаша (исп.).

30

Белобрысая шлюха (исп.).

31

Козел (исп.).

32

Хвала всем святым! (фр.)

33

Вы матрос? (фр.)

34

Я солдат (фр.).

35

Все в порядке. Это просто змея (фр.).

36

Она не опасна (фр.).

37

Песнь песней Соломона, 2, 5–6.

38

Прекрати, козел! (исп.)

39

Друг. Хорошо.

40

Здесь: Вы говорите по-испански? (исп.)

41

Отче наш, сущий на небесах… (лат.)

42

Лимерик – форма короткого юмористического стихотворения, построенного на обыгрывании бессмыслицы, возникшая в Великобритании.

43

Иоанн, 20, 29.

Content

Диана Гэблдон
Путешественница

Пролог

Часть первая Солдатская любовь

Глава 1 Вороний пир

Глава 2 Охота начинается

Глава 3 Фрэнк и новое открытие

Часть вторая Лаллиброх

Глава 4 Серая шляпа

Глава 5 Нам даровано дитя

Глава 6 Оправдан своею кровью

Часть третья Когда я твой пленник

Глава 7 Вера в документы

Глава 8 Узник чести

Глава 9 Скиталец

Глава 10 Проклятие белой колдуньи

Глава 11 Гамбит

Глава 12 Жертвоприношение

Глава 13 Миттельшпиль

Часть четвертая Озерный край

Глава 14 Джинива

Глава 15 Несчастный случай

Глава 16 Уилли

Глава 17 Чудовища

Часть пятая Тебе не вернуться

Глава 18 Корни

Глава 19 Призрак

Глава 20 Диагноз

Глава 21 Q. E. D.

Глава 22 Канун дня всех святых

Глава 23 Крэг-на-Дун

Часть шестая Эдинбург

Глава 24 А. Малькольм, печатник

Глава 25 Дом удовольствий

Глава 26 Завтрак блудницы

Глава 27 В огне

Глава 28 Страж доблести

Глава 29 Последняя жертва Куллодена

Глава 30 Место встречи

Глава 31 Луна контрабандистов

Часть седьмая Возвращение домой

Глава 32 Возвращение блудного сына

Глава 33 Клад

Глава 34 Папа

Глава 35 Бегство из Эдема

Глава 36 Практическая и прикладная магия

Глава 37 Что есть в имени

Глава 38 Встреча с адвокатом

Глава 39 Потерянный и оплаканный ветром

Часть восьмая На воде

Глава 40 Я ухожу в море

Глава 41 Мы ставим паруса

Глава 42 Человек на луне

Глава 43 Фантомные ощущения

Глава 44 Силы природы

Глава 45 История мистера Уиллоби

Глава 46 Встреча с «дельфином»

Глава 47 Чумной корабль

Глава 48 Миг милосердия

Глава 49 Земля!

Глава 50 Встреча со священником

Глава 51 Джейми чует неладное

Глава 52 Свадьба

Часть девятая Неведомые земли

Глава 53 Гуано летучих мышей

Глава 54 «Пылкий пират»

Глава 55 Измаил

Глава 56 Черепаховый суп

Глава 57 Земля обетованная

Глава 58 Маска красной смерти

Глава 59 Раскрытые тайны

Глава 60 Запах драгоценных камней

Глава 61 Крокодилий костер

Глава 62 Абандауи

Глава 63 Из глубин

От автора

Примечания