Богуславская Ольга

Боль

От автора

Я всегда знала, что буду писать, но не знала, что буду писать об этом.

Я была очень счастлива в детстве.

Мы ссорились с родителями, я убегала из дому, но меня любили — так, что я всегда чувствовала себя залитой солнечным светом. В школе учили тому, что только несчастный, обездоленный человек может понять чужую боль. А оказалось, все наоборот.

Первый судебный очерк я написала, попав в детский дом. Для меня детский дом — это то, чего не может быть. Мать не может бросить ребенка. Ребенок не может жить без матери, иначе откуда взяться солнечному свету? Без солнца нет жизни. Оказалось — есть. Никто никогда не узнает, что я испытала, увидев никому не нужных детей. Я приехала домой и долго смотрела на маму. Ну как это объяснить?

Объяснить ничего нельзя. Можно только попробовать помочь. И я жадно ухватилась за этот дар судьбы. Возможность помочь — это ведь награда, особая милость. Чувство, которое испытывает человек, хоть на мгновение облегчивший чью-то неподъемную ношу, — это то, что не с чем сравнить. Я и не пыталась. Я просто поняла, что судьба ко мне благосклонна.

Сколько раз меня спрашивали: есть ли прок от этих публикаций? Бессонница есть, а ещё что?

А ещё вот что.

Люди, которые вышли из тюрьмы раньше срока. Ни в чем не виноватые люди.

Достойный приговор суда.

Убитых не вернуть, но несправедливость сводит с ума. Кто этого не пережил, тот не знает, что после прерванной жизни есть другая, и она гораздо трудней той, первой.

А ещё бывает, когда дело не в тюрьме и не в приговоре, а просто нужно, чтобы тебя слушали и не прерывали.

Сейчас, когда я пишу эти строки, в Московском городском суде слушается дело об убийстве Оли Михеевой и Ксюши Быковой. Оле было шестнадцать, а Ксюше шесть лет. Подросток, который их убил, признан невменяемым. Его направят на лечение, а потом он вернется домой. А Оля и Ксюша не вернутся.

Ольга Михеева, мать убитых детей, в суд прийти не смогла.

Передо мной на длинной пустой лавке сидит их отец. Судья оглашает материалы дела: тридцать четыре и двадцать семь ножевых ранений… Оля кричала "Не надо!", а Ксюша ещё успела достать пластырь. Пластырь нашли в ванной вместе с ножом. Если бы Павел Быков мог заплакать…

Пока я жива, я буду рядом.

Пока не кончатся слова, я буду писать.

"Когда тебя перестает сжигать любовь, другие люди начинают умирать от холода…"

ГЛАВА I

Знак судьбы

Лялечка

Из постановления о возбуждении уголовного дела: "2 августа 1987 года около 3 часов ночи в квартире по месту жительства был обнаружен труп гр-ки Букатовой Л.А., 1953 года рождения (г. Москва, Нагатинская набережная, д. 12, кв. 18) с множественными колото-резаными ранами в области шеи…"

Запись разговора с магнитофонной пленки дежурной части ГУВД Мосгорисполкома.

— Здравствуйте.

— Алло, девушка, у нас маму убило.

— Кто маму убил?

— Не знаю.

— Как не знаешь, а где вы были в этот момент?

— Гулял.

— Пришли, в каком состоянии её застали?

— Лежит.

— А почему вы думаете, что её убили?

— Потому что кровь.

— Пожалуйста, улицу… Где мама работает?

— Мосшвея.

— Сейчас подъедем к тебе, обстановку, ничего не трогай.

Конец. 2 часа 38 минут. Оператор Кокушкина.

Что было с оператором Кокушкиной в 2 часа 39 минут 2 августа 1987 года, я себе примерно представляю. Даже если это была женщина с опытом работы на пульте дежурной части ГУВД, у неё не могло не сжаться сердце при мысли о том, что сейчас, в эту самую минуту, в доме на берегу Москвы-реки лежит кем-то убитая, совсем молодая женщина, а рядом — несчастный сын…

А вот что в это же самое время происходило с сыном — не представляю. Хотя именно этот вопрос больше года терзал мое сознание. И я, не получив на него никакого ответа, больше года не могла заставить себя сесть за стол и написать, как все произошло. А потом я поняла, что, скорее всего, мое недоумение вызвано уже давно и широко распространившимся романтическим представлением о том, что в словарях принято называть развратом. Дело, очевидно, в том, что разврат, по словарю Ушакова, "все дурное с моральной точки зрения" — до того стал нам привычен, что он, во-первых, никого уже очень сильно не трогает и, во-вторых, даже приобрел некую поэтическую окраску. И большинство из нас не только на него никак не реагирует, но даже его слегка идеализирует. Ближайший пример последнего — я. Зная, что мне предстоит рассказ о безнаказанном, лишь чуть-чуть припугнутом и никак не оцененном многолетнем разврате, который творился на виду у многих людей, я долгие месяцы мучилась, пытаясь навязать отчаяние и тоску тому, кто ни сном ни духом, ни в тоске, ни в отчаянии замечен не был.

Я старалась оживить свое воображение картинами внезапных вспышек запоздалого раскаяния того, кто совершил святотатство, — хотя все, что мне было доподлинно известно из материалов дела, ничего даже отдаленно похожего не содержало. И что же? Я все равно витала в облаках. Мне хотелось, чтобы из непроходимой грязищи вдруг проклюнулся цветок. Мне хотелось, чтобы осквернение святыни хоть ненадолго, да окрасилось чем-то человечески горячим, теплым… Разврат не вырабатывает тепла. И все мы об этом знаем. Но хочется думать…

Лариса Букатова родила сына Игоря, когда ей было 16 лет. За отца своего единственного ребенка она позже вышла замуж, потом муж от неё ушел, застав с другим, — и ребенок пошел по рукам. Я могу быть неточна в деталях, за что заранее прошу меня извинить, — прошло много времени, кое-что в памяти затушевалось — так вот, если не ошибаюсь, ребенок сначала жил у отца, потом его взяла бабушка, а потом он стал жить с матерью. Отец к этому времени участия в его жизни уже не принимал, бабушка страдала тяжелым психическим заболеванием, из-за которого много времени проводила в больницах, а мать — мать была проституткой. Официально — швеей-надомницей, с жалованьем 35–40 рублей в месяц1.

Сначала, как показали многочисленные свидетели по делу, Игорь матерью восхищался. Она ему нравилась, они друг друга понимали с полуслова, Игорь беспрекословно выполнял все Ларисины просьбы: убрать, вымыть пол, посуду, сходить в магазин. Ему, очевидно, нравилось, что у матери много денег и что она легко с ними расстается. В доме бывал народ. Лариса иногда ходила с ним в рестораны…

Со временем, приглядевшись к людям повнимательней, послушав самых нарядных и веселых, Игорь сделал для себя один важный вывод: он понял, что тот, у кого есть деньги, имеет явное право распоряжаться и командовать теми, у кого их нет.

И ещё один важный вывод: он понял, что, доведя мать до истерики, можно заставить её купить все, что ему захочется, или получить требуемую в данный момент сумму. До истерики он доводить умел, так как сам нередко "психовал" — его словечко из показаний. Захотев получить пару новой обуви, выскакивал из такси босиком — действовало безотказно. После очередной истерики мать купила ему спальню…

А потом ко всему земному прибавилась ещё и ревность. Говорю без тени иронии: мне в самом деле мерещатся здесь отблески любви — правда, теперь уже не разберешь: к себе самому или к матери. Но Игорь стал открыто выражать возмущение тем, что мать ставила на первое место своего сожителя, некоего Букликова, дамского парикмахера, бывшего таксиста. Дамский мастер, по мнению Игоря, должен был в сердце матери занимать второе место после сына.

Но разобраться в жизни становилось все трудней… То он бегал по городу, разыскивая неверных Ларисиных возлюбленных, то укладывал на кровать нагую Милу Троицкую, с которой мать пила и дружила. Подруги и собутыльницы никаких секретов от Игоря, как говорится, не имели…

Из акта судебно-психиатрической экспертизы: "Игорь понимал, каким способом мать зарабатывает большие деньги, стыдился этого… По словам испытуемого, конфликты между ними участились летом 1987 года, так как мать ссорилась со своим сожителем Букликовым, а потом "все вымещала" на сыне, заставляла его разыскивать любовника по всей Москве, делать "унизительные вещи". Например, будучи в нетрезвом состоянии, неоднократно предлагала ему лечь к ней в постель".

Из показаний С. Черкасовой, знакомой Букатова: "Игорь считал, что человек измеряется его возможностями, связями, количеством денег, без этого нет положения, и если человек не обладает этим — не может рассчитывать на внимание".

Из показаний Л. Троицкой: "Я часто бывала в гостях у Букатовой последнее время, примерно месяц назад (т. е. за месяц до убийства. — О.Б.) я стала свидетелем следующего разговора Игоря с Ларисой. Игорь вроде бы шуткой говорил, спрашивал у мамы, сколько ей нужно таблеток, упаковок выпить, чтобы отравиться, или как лучше: сбросить её с крыши или ножом ударить. А Лариса смеялась, отвечала: "Ножом по горлу — и в колодец". На что Игорь отвечал, что надо сделать так, чтобы на него не подумали, и попросил написать записку о том, что в её смерти виноват Вячеслав Юрьевич Букликов. Она взяла тетрадь, которая всегда лежала у них на холодильнике, и, смеясь, написала: "Расписка. Прошу в моей смерти винить В.Ю.Букликова". Поставила подпись и число. Я хочу сказать, что в тот день по ЦТ шел фильм "Прошу в моей смерти винить Клаву К.". и мы все вместе знали, что этот фильм будет идти вечером. Когда Лариса написала свою расписку, я спросила у нее, зачем она это сделала. Лариса ответила, что это ерунда, до этого не дойдет, это все-таки её сын".

Но Лариса ошиблась.

* * *

Игорь действительно решил её убить. И, судя по всему, несколько месяцев не знал, что ему делать. Имеется в виду не борьба с самим собой, а нечто вполне конкретное и материальное: как убить? Где? И когда?

Если следовать романтической логике, о которой я уже упоминала в связи со всеобщей устойчивой терпимостью по отношению к разврату, то можно развивать мысль о том, что Игорь, доведенный до отчаяния поведением матери, с горя решился на страшный поступок. Но если воспринимать события в их житейской наготе, станет очевидно, что Игорь оказался талантливым учеником своих бесталанных и гнусных учителей.

Очевидно, из всего, что Игорь для себя усвоил, вытекало, что на его жизненном пути возникла помеха. Все "семейные" конфликты прямо отражались на Игоре — это было обидно. Не знаю, когда именно, — но Игорь обнаружил, что у матери имеется (по тем временам) значительная сумма — 2500 рублей. Он считал, что деньги могут уйти "не туда". При этом все, что Игорю хотелось иметь, было вовсе не пустяком. Он любил дорогие вещи, модную одежду. Каждую вещь нужно было отвоевывать — а вещей, которые хотелось иметь, было много… Устранение же матери все ставило как бы на свои удобные места. План был приблизительно такой: бабушку он собирался поместить надолго в психиатрическую больницу и уйти в армию (оставалось месяца три). А если ещё более конкретно — после убийства он собирался уехать на юг, потом "обнаружить", что мать убита… Квартира, деньги, свобода. Все было близко, до всего было рукой подать.

Не знаю, судьба ли так распорядилась или так было задумано с самого начала, но в конце концов Игорь пришел к выводу, что самому убивать не стоит. Не потому, что сердце защемило, а из соображений чисто деловых. Вплоть до вынесения приговора, в течение всего судебного разбирательства он твердил, что не виноват — не он убил.

Он был уверен, что следует найти исполнителя. Тогда даже и в случае полной неудачи, если дело раскроется, его не накажут. Не за что.

И исполнитель нашелся.

Из акта амбулаторной судебно-психиатрической экспертизы на испытуемого Куприянова С.В.:

"…семья его проживала в Омске, мать злоупотребляла алкоголем, вела аморальный образ жизни. Родила испытуемого в возрасте 18 лет. Была лишена родительских прав, когда испытуемому было 2 года. Дальнейших сведений о ней нет. Отец деспотичный, жестокий, был несколько раз женат, отбывал наказание за избиение матери испытуемого, в дальнейшем также лишен родительских прав. Из сведений, сообщенных теткой испытуемого:…раннее развитие его протекало нормально. На первом году жизни был привезен в Москву к бабушке, воспитывавшей его в течение года. Затем мать увезла его в Омск. После лишения родительских прав помещен в дом ребенка, затем в детский дом, некоторое время жил с отцом. В школьном возрасте… была травма головы (якобы упал из окна 2-го этажа)… Испытуемый утверждает, что травму головы получил в двухлетнем возрасте при падении с балкона (выбросила мать)".

И надо же было в огромном городе встретиться двум людям с судьбами до того схожими, точно одна страшная, взрослая, горькая была поровну поделена между двумя подростками, чтобы они потом друг друга нашли, встретились и обе половинки соединились снова в одну беду.

И Игорь Букатов, и Сергей Куприянов — люди без детства. Один был матерью выброшен в окно, второго мать звала к себе в постель.

Дети без матерей

И потому если и было всему последующему хоть какое-то, хоть одно-единственное объяснение, — вот оно: не изведав счастья быть любимыми матерью, они оба подняли руку на то, что в их сознании просто не имело названия.

Из материалов дела следует, что Куприянов довольно быстро согласился на страшное предложение Букатова, а награда ему была обещана искусно предусмотренная: Игорь знал, что Куприянова только что отчислили из СПТУ № 77, жить ему было негде и не на что и близких людей у него в Москве не было. И поэтому его предложение звучало для Куприянова, надо полагать, заманчиво, как ни неуместно звучит здесь это слово.

Букатов пообещал Куприянову за убийство своей матери 1000 рублей и "разрешил" жить в его квартире в течение двух лет, которые сам рассчитывал провести в рядах Советской армии.

Вечером 1 августа Букатов приехал к Маше Ш., у которой на время отсутствия её родных поселился Куприянов. Около полуночи они ушли, сказав, что скоро вернутся.

Приехали к дому, где жил Букатов.

Игорь знал, что мать была сильно пьяна и наглоталась таблеток.

Из протокола допроса несовершеннолетнего обвиняемого Букатова Игоря Николаевича 5 августа 1987 год:

"Я открыл ключом свою квартиру и прошел в нее. Сергей остался ждать меня на лестничной площадке. Я прошел в коридор, потом через мамину комнату пошел в свою комнату. В своей комнате я взял из-под паласа 2500 рублей и положил их в сумку. Затем я, убедившись, что мать спит, пригласил в квартиру Сергея. Мать лежала на животе… Мы с Сергеем прошли вначале на кухню, и мы стали с ним обсуждать вопрос, как убивать мать. Я попросил Сергея убить мать именно ему, и именно его ножом, и именно ударом в горло. Сергей согласился сразу. Затем он попросил напиться. Я взял стакан, обмотал его полотенцем и дал Сергею напиться. Он выпил и пошел в комнату к маме… Когда Сергей зашел в комнату, то я остался на кухне. Через минуты две я услышал три удара ножом, а затем Сергей вышел из комнаты. Руки и нож у него были в крови. Он прошел в ванную и вымыл руки и нож. Нож положил в чехол, а потом сунул за пазуху. Я сказал Сергею спасибо, и мы вышли из квартиры. Предварительно полотенцем я вытер все ручки дверей…"

Что удержало их от поездки на юг — остается только гадать.

Ведь они собирались уехать и по возвращении "все узнать"… Вернувшись к Маше, легли спать. И Игорь лег — а потом встал и ушел. Не спалось.

Сергей спустя несколько минут все рассказал Маше. Она то ли не поверила, то ли не захотела верить.

Сергей все повторял, что у него крепкие нервы и предлагал подержать его за руку: мол, не дрожит…

А Игорь поехал домой и вызвал милицию.

Ни в тюрьме, ни в зале суда он ни разу не сказал ни слова раскаяния и поступил честно. Ведь он ни в чем не раскаивался. Он сидел за барьером, отделявшем его от всего живого, с тетрадочкой, и после приговора сказал, что будет жаловаться. Похоже, он и в самом деле был удивлен: и ему, и Куприянову дали по 9 лет, а ведь убил не он, а Куприянов…

Впервые в жизни я слышала, как прокурор произнес адвокатскую речь. Нет, он не просил освободить из-под стражи Букатова и Куприянова. Но он сказал, что два этих подростка, наверное, никогда не видели ЛЮДЕЙ.

В том, насколько он прав, нетрудно было убедиться, оглядевшись тут же, в зале суда. Там были и отец Букатова, и сожитель убитой Ларисы, и ещё много всякого народу. На лицах участников этой трагедии можно было прочесть удивление, настороженность, любопытство, — но только не то, что навеки должно было исказить их черты.

Если не горе — хотя бы раскаяние…

Но в этом зале раскаявшихся не было.

…А самое страшное в этой истории — её заурядность. Многие узнают в этом, по необходимости, кратком очерке своих знакомых, соседей. Таких людей, таких матерей, таких детей у нас много.

Мы к ним привыкли, мы простодушны, мы все восклицаем: эх, да где наша не пропадала, это ведь тоже люди!

И ничего, притерпелись.

* * *

…Мне важно, чтобы я была понята исчерпывающе однозначно: я считаю убийство злодеянием, которому нет ни оправдания, ни прощения.

И сверх того: я уверена, что человек, способный перешагнуть эту черту, человеком никогда уже не будет. Но это уже мое личное мнение — быть может, здесь ему не место.

Но как не закричать, узнав о том, как все это случилось: отзовитесь, у кого заболело сердце, когда Куприянов остался на улице! Отзовитесь, кому мешало существовать то, что Букатов жил в вертепе! Кричать без толку. Никто не отзовется.

Никак не могу вспомнить, кто из свидетелей сказал, что Игорь называл убитую по его заказу мать Лялечкой…

Ведь ей было всего тридцать четыре года.

После выстрелов

Запахло желудями и прошлогодней листвой вперемешку с молодым тополем так всегда пахло на нашем старом школьном дворе перед летними каникулами, когда никто уже не учил уроки.

Я открыла глаза.

Я редко просыпаюсь на рассвете, и наступающее утро для меня — зрелище всегда необыкновенное.

Смешное непроснувшееся солнце, впопыхах выбираясь из ярко горящей листвы, заиграло на книжных полках, потом загорелся хвост у пластмассового дракона, купленного на измайловском вернисаже, потом на его хвосте загорелись цветные кружочки, задрожали синие крылышки — и вдруг я увидела коленку, выбившуюся из-под одеяла.

Неотмытую, исцарапанную коленку сына. Он спал, и можно было смотреть на него сколько хочешь.

И я подумала: а как просыпается Алексей в камере смертников?

Там, в Бутырской тюрьме, есть внутри ещё одна тюрьма — для тех, кто приговорен к смертной казни.

Какое там окно?

Сколько света и какой проникает к эту камеру?

Садятся ли на окно птицы?

Как научиться просыпаться в этих смертных стенах?

Фотографию детей передать ему не разрешили.

На этой фотографии они втроем — он и двое похожих на него сыновей сидят в тележке за спиной Деда Мороза.

Сын спросил меня: какое мясо едят тигры — сырое или жареное? И если жареное — кто его жарит?

А его дети, наверное, никаких вопросов не задают. Им сказали, что папа в больнице, а что спрашивать про больницу?

Теперь вопросы задают ему только взрослые. Зачем убил? Понимал ли, что убивает?

Да нет, и взрослые, пожалуй, ни о чем его уже не спрашивают.

Алексей Краузов познакомился с Мариной по переписке, когда служил в армии.

Дурацкая штука эта переписка. Девицы пишут в никуда от полноты чувств, а ратники неадекватно реагируют на волны женских запахов, ибо как-никак неволя есть неволя, а возраст есть возраст.

Но как бы то ни было, отслужив со всеми возможными отличиями в погранвойсках, он вернулся домой и на следующий день полетел знакомиться с автором взволновавших его писем.

И влюбился.

Марине тогда было 16 лет, ему — на шесть лет больше.

Поженились они ввиду ожидаемого рождения ребенка.

Марина, должно быть, даже влюбиться не успела. Теперь говорит, что замуж вышла не по любви — отец был пьяница, жилось с ним "весело", а Алексей не пил, не курил, даже слов грубых говорить не научился, спокойный, надежный, из себя видный.

Видно, замуж вышла на всякий случай.

Но он-то этого не знал…

В семнадцать лет она родила ему первого сына, через два года второго.

И, говорят, сначала они жили дружно.

Правда, их не миновала известная участь молодоженов без своего угла: сначала жили у Марины, потом переехали из-за ссор с тещей к матери Алексея, а Марина не поладила с его матерью — все известно, все знакомо, каждый может вспомнить что-нибудь из своей жизни.

Но ссор — таких ярких, которые возникают вовсе не под влиянием квартирного вопроса, — у них до поры до времени не было.

И пора эта пришла, когда Марина познакомилась с Валентином Цыпленковым.

Скажу сразу, что история их отношений полна для меня недомолвок и невнятна в главном, но Валентина нет в живых, и спросить не у кого. А Марина — Марина сказала, что этого человека она полюбила.

Полюбила по-настоящему.

Лет ему было тридцать пять.

Он был водителем КамАЗа и жил с женой и дочкой в Конакове.

Познакомились они в 1987 году, и начиная с этого же времени Алексей обнаружил, что буквально во всем раздражает свою жену: не так сел, не так встал, не так прошел.

Маринина версия для мужа — мало уделяет времени ей и детям. Сочинено это было на скорую руку — все знакомые и родственники Краузовых в один голос утверждают, что Алексей все свободное время проводил с детьми и никогда ими, в отличие от Марины, не тяготился.

Есть такие семьи, для которых "не ночевал дома" означает, что с одним из супругов что-то случилось: попал под машину, убит, украден.

Марина же, напротив, узаконила в своей семье это явление, низведя его до совершенно обычного. Алексей то и дело попадал впросак, но ситуацию он не контролировал, потому что Марина снова переехала к матери. Предлогом было то, что умер отец и матери одной трудно.

Жизнь на два дома дает возможность для маневров. И они имели место. Алексей начал догадываться, что у жены появился другой мужчина, но рассказали ему все дети.

Старший сын не справился с собой — его поразило то, что мамина знакомая тетя Таня Бобкова учит младшего Диму называть дядю Женю (вымышленное имя Валентина Цыпленкова) папой.

Какого дядю Женю?

Да как какого?

Который на большой машине ездит. Вот велосипед недавно привез…

Тетя Таня Бобкова и сообщила Алексею по телефону, чтобы не мучился дурью, что у его жены есть любовник и она собирается за него замуж.

Марине пришлось сознаться.

Начались объяснения.

Вглядимся в лица.

Всем вместе, втроем, им суждено было встретиться один-единственный раз в жизни — а это второй.

Она поневоле беспомощна, эта встреча. Я на ней — явно чужая, лишняя. Я знаю это — вот и все, что я могу сказать в свое оправдание. Но встрече этой суждено сейчас состояться, и, может быть, хоть один из оставшихся в живых участников сумеет сказать если не остальным, так хоть себе запоздалое слово — а как назвать его, не знаю. И не раскаяния, и не прозрения — все вместе, и без названия…

Самым последовательным, неизменным и цельным остается в цепи непереносимых для его обстоятельств Алексей Краузов.

Как женился он по любви, так и, узнав, что жена ему изменила, нашел в себе силы для борьбы за сохранение искалеченной семьи. И единственному другу, и матери, и Марине он говорил одно и то же — готов сохранить семью любой ценой.

Чего тут не было в помине — так это истерик униженного мужского самолюбия. Алексей, конечно, понимал, на что шел, предлагая жене вернуться к нему, но, как он сказал однажды матери, он не забыл, что это такое, когда у отца есть тетя, а у матери есть дядя. И он не хотел, чтобы его дети оказались лишними в двух семьях сразу.

Что касается Марины — очевидно, она разделила участь многих юных и рано повзрослевших девушек из не очень благополучных семей. За свое счастье боролась с чисто женским лукавством, не особенно разбираясь в средствах, и единственное, что, пожалуй, абсолютно покинуло её в какой-то момент, — это чувство ответственности за двух маленьких детей. Это следует как из того, что она позволила запутать меньшего сына в двух папах, так и из того, что не ночевала дома. В такой ситуации это может позволить себе не каждый. Но ей казалось тогда, кажется и теперь, что Валентина она любила, и коли так, на всем случившемся лежит тень незаконного, невымоленного у судьбы счастья…

А Валентин Цыпленков? Его намерениям суждено остаться за рамой, в портрет их поместить не удается, потому что они предположительны.

Если верить Марине — он настаивал на её разводе, сам подал на развод и вопрос этот считал для себя решенным.

Однако есть тут одно "но".

Марина (кажется, потому, что Валентин исчез и долго не появлялся) вызвала его телеграммой на переговоры.

Телеграмму получила его жена, и на переговоры пришла тоже она. Тут Марина и сообщила, что она — "жена её мужа" и что он собирается жениться на ней, то есть на Марине.

По словам жены Цыпленкова, она, узнав обо всем, подала на развод.

"Но" состоит в том, что Валентин на развод 28 мая не явился.

Любил ли он Марину? Что собирался делать? Почувствовала ли Марина, что человек этот изменил свои намерения? Ответов на эти вопросы нам уже не получить.

Но в конце мая Марина, до того решительно настаивавшая на разводе, сказала Алексею, что разводиться она пока не хочет.

Более того. Неделю в отсутствие матери Алексея она провела с ним.

Так или иначе, в конце мая 1990 года Алексей услышал слова, которые могли означать конец всем его мучениям. Марина сказала, что возвращается к нему, жить они теперь будут вместе, вот только просит разрешения сходить на свадьбу своей подруги и сослуживицы, той самой тети Тани Бобковой…

Свадьба была назначена на 1 июня.

Накануне Марина уехала, чтобы помочь в свадебных хлопотах, да к тому же регистрация брака была назначена на первую половину дня, а она была свидетельницей.

Алексею сказала, что, вернувшись из загса, выпьет рюмку за здоровье молодых, посидит за столом и к вечеру вернется.

То, что она будет там одна, было оговорено отдельно.

Утром 1 июня он не выдержал и поехал к загсу. Разумеется, тайком. Чтобы убедиться в том, что Марина сдержала слово.

И убедился, не заметив любовника, который, будучи свидетелем со стороны жениха, просто не попался ему на глаза, а был рядом.

Домой Алексей вернулся в прекрасном расположении духа, весь день провозился с детьми, а вечером повез их к теще. Там он и выяснил, что Марина домой не приходила и не звонила.

Не пришла она и к ночи.

И утром тоже не пришла.

А Алексею нужно было заехать на службу.

Из обвинительного заключения:

"В войсковой части № 54799 Краузов А.В. проходил действительную военную службу с июля 1982 года в должности офицера охраны.

Второго июня 1990 года в 9 часов Краузов, получив в части закрепленное за ним табельное огнестрельное оружие — пистолет системы ПСМ калибра 5,45 и 16 боевых патронов в двух "магазинах" к нему, заступил для несения патрульно-постовой службы на стационарный пост, расположенный внутри Кремля. В 13 часов этого дня Краузов сменился с поста на обеденный перерыв. Зная, что в этот день подруга его жены — гражданка Бобкова Т.А. отмечает в своей квартире бракосочетание с гражданином Ивкиным В.И., Краузов решил проехать на квартиру к Бобковой Т.А. с целью выяснить, там ли находится его жена, которая в ночь с 1 на 2 июня не ночевала дома. При этом Краузов предполагал, что его жена могла быть среди гостей на свадьбе со своим любовником…

Около 14 часов 2 июня Краузов, одетый в форму старшего лейтенанта милиции, в которой нес службу, имея при себе снаряженный боевыми патронами пистолет ПСМ и запасной "магазин" с 8 боевыми патронами, приехал на квартиру Бобковой…"

Душераздирающая сцена, последовавшая за тем, как Алексею отворили дверь, описанию не поддается ещё и потому, что каждый из свидетелей и участников её пережил отдельно и у каждого был свой собственный, поднимающий на голове волосы ужас.

У каждого свой, а ведь в комнате было четверо мужчин, четыре женщины и один ребенок, которого Краузов, ослепленный увиденным, уже не заметил.

Что же он увидел?

Войдя в коридор маленькой квартиры, состоящей из двух смежных комнат, он увидел стол, за которым сидели люди, в том числе и по пояс голый мужчина (жених). В открытую дверь второй комнаты хорошо видны были расстеленные кровати.

Вид ли полуголого мужчины неожиданно его поразил, или незастеленные кровати, или то, что жена была испугана так, что не могла испуг скрыть, — а может, все вместе, — мгновенно отменило все, что, казалось, навсегда вернуло его к нормальной жизни. Он понял, теперь уже с неотменимой очевидностью, что он — рогоносец и все сидящие за столом прекрасно это знают и, может быть, наслаждаются тем, как ловко его провели.

Зачем он схватил за волосы Бобкову, открывшую ему дверь на правах молодой жены и хозяйки?

Так они и появились на пороге комнаты, где шел пир.

Полуголый мужчина со словами: "Отпусти мою жену" — привстал и потянулся за бутылкой.

И Краузов начал стрелять.

Первым упал жених, В.И. Ивкин.

Что должна была почувствовать в этот миг его мать, находившаяся неподалеку? Что сын её ни в чем не виноват, она, должно быть, поняла сердцем — откуда ей было знать подробности чужой жизни?

Выстрелив подряд несколько раз в сына, он затем выстрелил и в мужа дочери, Н.С. Федорова.

Федоров успел только спросить Краузова, что он делает… Его дочь находилась в соседней комнате. Когда стрельба прекратилась, она вошла в комнату, в которой только что шумело застолье, и увидела маму, сидящую на полу. На маминых коленях лежала голова отца, истекающего кровью.

Июнь. Запах свадебных цветов и свадебных духов, открытые окна. Успели, наверное, сказать тост за здоровье молодых, в салате "оливье" наверняка торчала парадная ложка — только что разложили по тарелкам под первую рюмку… Нарядные дети. Может, уже и "горько" кричать собирались.

А Валентин как сидел вполоборота к Марине, так и не повернулся в сторону вошедшего в комнату, хотя Марины рядом с ним уже не было. На его долю досталось слепое пулевое ранение с оскольчатым переломом шестого грудного позвонка и разрывом спинного мозга.

Парализован он был мгновенно.

Боюсь, Алексею Краузову до конца жизни будут слышаться его крики: "Добей меня!"

О чем думал одиннадцатилетний мальчик, на глазах которого был убит человек, ставший накануне мужем его матери?

Убитого Ивкина Олег называл папой.

Да и как бы ни называл — он сидел справа и все видел своими глазами.

Ивкин и Федоров скончались на месте.

А Валентину Цыпленкову досталась другая судьба.

Он лежал в реанимационном отделении и очень, очень хотел увидеть Марину. Никого никогда в такое отделение не пускают — её пустили: должно быть, Валентин просил так, что ему не смогли отказать.

Он находился на искусственной вентиляции легких.

Войдя в палату, Марина увидела страшное зрелище — человека, которого соединяли с жизнью тоненькие проводочки…

Как знать, быть может, эти проводочки дотянули бы его до берега и ему суждена была жизнь. Но, увидев Марину, он, наверное, окончательно и бесповоротно понял какую-то последнюю в своей жизни тайну — быть может, заключалась она в том, что он не пожелал вымаливать у судьбы жизнь такой ценой, не захотел жить калекой. Когда она ушла, он выдернул все провода ударил по руке судьбу, которая сделала ему последнее предложение.

Предложение ему не подошло. На девятнадцатый день он умер.

У Марины осталась его записка. Я смогла в ней разобрать только два слова: "Твой Валька".

Последний выстрел Алексей Краузов оставил себе — но перекос патрона в патроннике сделал этот выстрел невозможным.

Свидетель И. Пунинский показал, что 2 июня около 14 часов 15 минут, когда проверял постовую службу, услышал по рации сообщение о выстрелах на Партизанской улице. Прибыв на автомашине по указанному адресу, он с водителем вошел в подъезд дома. На ступеньках лестницы первого этажа им встретился человек в форме старшего лейтенанта милиции и на вопрос о том, кто стрелял, ответил, что стрелял он.

Затем он отдал Пунинскому пистолет и вытянул руки для того, чтобы Пунинский надел на него наручники.

Четвертого февраля 1991 года приговором Военного трибунала Московского военного округа Краузов Алексей Викторович, 1959 года рождения, признан виновным по п. "з" ст. 102 УК РСФСР и приговорен к исключительной мере наказания — смертной казни.

Два человека, от которых, как выяснилось, зависит жизнь и смерть Алексея Краузова, оказались на его пути не одни, а рука об руку с несчастьем. Марина — про Марину вы знаете. А вторым человеком оказался следователь Севрюгин. В то время, когда он вел предварительное расследование по делу Краузова, был убит его отец, прокурор Дзержинского района В. Севрюгин.

Как чувствовал себя следователь, у которого только что застрелили отца, в присутствии человека, пистолет которого замолчал только потому, что сломался?

Боюсь, что тень ещё одного убийства не добавила света к расследованию трагедии, разыгравшейся на Партизанской улице.

Так или иначе, но помощник военного прокурора Московского гарнизона капитан юстиции Е.В. Севрюгин подписал обвинительное заключение, в котором Краузов обвинялся в совершении умышленного убийства из хулиганских побуждений с особой жестокостью, способом, опасным для жизни многих людей, а также покушался на убийство несовершеннолетнего О. Ильичева.

Если перевести все это на язык, которым мы изъясняемся между собой, то обвинялся Алексей не только в том, что он убил трех человек, но сделал это как хулиган-садист, зная, что при этом присутствует мать Ивкина, жена Федорова, а также дочь Федорова и сын невесты, Олег Ильичев.

В судебном заседании пункты "б", "г" и "д" отпали.

Статья же 102, п. "з", осталась.

Предполагаю, что произошло это на основании заключения судебно-психиатрической экспертизы, в котором говорится:

"…Краузов находился в состоянии эмоционального напряжения, обусловленного значимой для него ситуацией.

…данная ситуация была хронической и носила психотравмирующий характер.

…испытуемый находился в состоянии эмоционального напряжения, которое оказало существенное влияние на его сознание и деятельность.

Состояние эмоционального напряжения, в котором находился Краузов в момент совершения правонарушения, однако, не достигло глубины физиологического аффекта".

Поясню: если бы в заключении экспертизы значилось, что состояние Краузова достигло глубины физиологического аффекта, то суд мог бы квалифицировать содеянное Краузовым согласно статье 104 УК РСФСР, то есть убийство, совершенное в состоянии сильного душевного волнения.

Соответственно и наказание определено могло быть другое.

А может ли вообще идти речь о другом наказании?

Тут надо сразу определить, руководит ли нашими помыслами людоедства логика "кровь за кровь" или мы все же претендуем на другое, а именно на глубоко осмысленное желание разобраться в происшедшем?

Эксперты утверждают, что состояние Краузова не достигло глубины физиологического аффекта.

Можно ли считать это суждение бесспорным?

Если он вполне отдавал себе отчет в том, что делает, значит, приехал на Партизанскую улицу, руководствуясь соображениями глубоко продуманными?

Но разве не было у него, человека, имеющего прямой доступ к оружию, более простой и верной возможности расправиться с тем, кого он мог считать своим обидчиком?

Если Краузов замыслил убийство соперника, то все, что он сделал в дальнейшем, можно назвать демонстрацией беспомощности — именно в связи с отсутствием самой простой логики.

Да, вооруженная беспомощность.

Изо дня в день боролся он с надвигающимся роковым для него распадом семьи. Наконец, благодаря его непростым усилиям, достигается желанная цель — жена соглашается вернуться. Причем договор носит отнюдь не платонический характер. Жена провела с ним неделю и сама — я это подчеркиваю — сама сказала, что разводиться не хочет.

Казалось бы, все. Жена, которую он любит, и дети, которых лелеет, все вернулось к нему.

В мгновение ока доверчивость его терпит безусловное поражение, когда он оказывается на пороге злосчастной квартиры на Партизанской улице.

Разрешилась ситуация, имевшая для него жизненно важное значение.

Еще раз спрашиваю: можно ли считать бесспорным утверждение экспертов, что состояние Краузова не достигло глубины физиологического аффекта? Не знаю, как может вместить сознание убийство трех ни в чем не повинных людей. Не знаю, как Алексей Краузов с этим живет и как с этим вообще можно жить.

Но, хотим мы этого или не хотим, нам придется согласиться с тем, что это — дело его души, а наше дело — совсем другое. Или должно быть другим.

Почти все мы материалисты по убеждениям.

А судьи — профессиональные материалисты. Делом их жизни является способность оценить человеческий поступок. И материалистам ли не знать, что, не оценив намерений, поступок оценить КАК ДОЛЖНО не удастся.

Не удавалось ещё никогда и никому.

Ублюдок

Кто бы мне объяснил, для чего они уговаривали Федорова поехать с ними?

В голову приходит одна-единственная глупость: у Татьяны было шесть сумок. Две — Виктору, две — ей и две — как раз Паше, Павлу Федорову, сослуживцу, который 28 марта 1991 года приехал в контору отделения перевозки почты, чтобы получить компенсацию к зарплате, а заодно встретить Татьяну Вакуленко и Виктора Филина, которые вернулись из очередного рейса.

Татьяна работала заместителем начальника почтового вагона, а Виктор и Павел — проводниками-электромонтерами.

Федоров встретил их на перроне, все вместе они выпили в вагоне по случаю окончания рейса, а потом Таня и Виктор стали уговаривать Федорова поехать к ним в гости, в Новый Снопок.

Федоров долго отказывался, но в конце концов принял приглашение с условием — его познакомят с какой-нибудь женщиной. Татьяна обещала.

Приехали. Снова выпили. Татьяна побежала за сынишкой.

Когда Татьяна с Ваней пришли, Паша с Виктором чистили картошку, на столе было сало, водка — вот-вот начнется ужин. Но двое из четверых были расстроены, и не скрывали этого: четырехлетний Ваня расплакался из-за того, что мама не привезла ему джинсы, а Паша ждал, что Татьяна выполнит обещание — приведет подругу.

Подруга сначала идти отказалась — все-таки был поздний вечер. Но Татьяна уж очень, очень настаивала — сослуживец в гости приехал, хороший парень, сидит один и скучает.

Хороший парень подруге не понравился. Он был хамоват и чем больше пил, тем откровенней становилось хамство.

Приятное знакомство завершилось небольшим приключением: Таня и Павел поспорили, когда у Тани следующий рейс, и недовольный ответом Павел бросил ей в лицо спичку. Подруге это не понравилось, и она собралась домой — не тут-то было: Павел сказал, что не отпустит. На дворе было темно, и, воспользовавшись минутным замешательством, она бросилась бежать в надежде, что он потеряет её из виду. Так оно и вышло. Около часу просидев в поленнице и убедившись, что поиски прекращены, она побежала домой, то и дело оглядываясь…

А в это время дорогой гость искал выход кипевшей страсти. Надо было срочно найти замену вероломной подруге, и он отправился в спальню, где Татьяна укладывала ребенка спать.

"Я предложил ей утрясти этот вопрос" — так Федоров сам определил суть короткого разговора, состоявшегося в спальне.

Татьяна ответила отказом, но дело неожиданно приняло художественный оборот.

Федоров не видел, что в это время за спиной у него появился Виктор. По всем правилам ему следовало бы дать Федорову по морде. Этот простейший аргумент мог спасти жизнь всем, и каждый раз я спотыкаюсь об эту сцену в спальне, точно её вписал кто-то умный и добрый, от всей души желавший направить течение событий по другому руслу.

Федорову ведь не впервой было получать по морде — точней, как следует из документов, как правило, он получал по голове ("Со слов испытуемого, в 1981 году дважды о его голову разбивали бутылку", лист дела 270). Но и по лицу тоже случалось — напиваясь до положения риз, он никогда не помнил, где был, в каком подъезде ночь ночевал и кто его перед этим "отоварил".

Но Виктор Филин подсказки судьбы не услышал.

Ограничившись небольшой перебранкой, решили ложиться спать.

Татьяна с сыном и Виктор устроились на большом диване втроем, а Федорову постелили в соседней комнате.

В старину романисты, пока их герой спал, любили рассказывать историю его жизни.

Я не романист, да и подонок мой не спит, а так, ворочается в полудреме, — но прежде чем вы узнаете о главном деле его жизни, стоит, я думаю, познакомить вас с увертюрой. Божественных звуков не ждите, буду скрести ножом, вроде того что был у Федорова в кармане, с малиновой ручкой, — так вот, буду скрести ножом по бутылочному стеклу. Такие будут звуки.

Его отец умер от отравления этиловым спиртом. Ребенок рос болезненным, необщительным, в начальной школе учился слабо. Был повышенно возбудим. В возрасте 11–12 лет имел травму черепа.

С 12 до 16 лет состоял на учете в Долгопрудненской психбольнице с диагнозом "психический инфантилизм" — это особенность психического склада личности, обнаруживающей черты, свойственные более раннему возрасту: эмоциональную неустойчивость, капризность, незрелость суждений и подчиняемость.

Хроническим алкоголиком он стал, ещё будучи подростком. Дважды лечился, однако выпивать не перестал и пил много, часто и никогда не помнил, где был, что делал, с кем дрался и кто забрал магнитофон, шапку, куртку…

Из акта стационарной судебной комплексной психолого-психиатрической экспертизы: "Мышление испытуемого конкретное, последовательное, запас знаний и круг интересов ограничен. Условный смысл пословиц понимает буквально"…То есть вменяем, горячее от холодного отличает моментально, но возбудим, злобен и туп.

Остается только гадать, что общего было у Татьяны с этим толкователем пословиц. Скорей всего, общее было у Виктора, за которого она собиралась выйти замуж и с которым около полугода жила в своем доме вместе с сыном от первого брака.

Виктор тоже любил выпить.

Вот они и выпили.

Но заснуть Федоров не мог.

"Я не проснулся, а как бы это сказать… состояние у меня было такое полудремное, и я очнулся как от толчка, как будто бы меня кто в бок толкнул. Встал и пошел на кухню. Покурил. Во мне была какая-то злость. Злость ни на кого, а злость в себе… Объяснить, чем она была вызвана, я не могу. Просто злость…Потом пошел в спальню, где они спали… В спальне горел тусклый свет. Когда зашел, то у меня была небольшая злость на Филина. Возможно, из-за того, что он счастливый лежит с Вакуленко… То, что он с женщиной лежит, а я один".

Небольшая злость на Филина возникла не тогда, когда зашел в спальню, а раньше. Иначе откуда бы взяться ножу, который до того лежал в кармане его куртки.

Есть одна характерная деталь: подушка, на которой он спал, оказалась истыкана ножом. Он в бешенстве изрезал подушку, однако ему не полегчало.

И тогда он пошел в спальню.

Подойдя к кровати, он ударил Виктора в шею. Ударил трижды, отчего тот упал на пол.

"…Тут у меня возникло желание ударить его… Я замахнулся, чтобы ударить, в руке оказался нож… Когда я замахнулся, какая-то сила у меня на руку надавила. В общем, ударил его в шею. Дальше не знаю, был в стрессовом состоянии. Сколько нанес Филину ударов, не могу сказать. Потом глухой звук, крик Вани: "Мама, кровь!" Увидел, как в тумане, сына Вакуленко и поворачивающуюся ко мне Вакуленко Татьяну… Дальше, как наносил удары, не помню. Пришел в себя, когда шел по улице".

Хорошая штука — память. Самый совершенный механизм в человеке. Сама включается и сама выключается, будто оценивает, что надо запоминать, а что — нет. Может, и в самом деле память вытолкнула из сознания человекообразного существа по фамилии Федоров, как это человекообразное убивало Ваню Вакуленко? Подробности вытолкнула, ибо по нечеловеческой природе своего происхождения не везде они могут удержаться.

Татьяну он убивал долго и убил не сразу. Она ещё металась по комнате, которая была залита кровью до того, что труп Татьяны оказался как бы в темных носках. Это её ноги были в крови по щиколотку. "Обнаруженные телесные повреждения образовались не менее чем от 14 воздействий колюще-режущего орудия, одного воздействующего предмета и не менее чем 7 воздействий твердого тупого предмета".

Но где было знать Федорову, что в комнате спал счастливым сном — мама приехала! — настоящий мужчина.

Было установлено, что Ваня Вакуленко был убит тремя ударами ножа в сердце. А это значит, что резаная рана левой кисти возникла раньше. Себя он защитить не мог. Он пытался защитить мать и хватался за нож.

Ване Вакуленко было четыре с половиной года. Любовь к матери сделала его мужчиной, и из жизни он ушел, как уходят настоящие мужчины.

А Федоров оделся-обулся, положил в карман нож, доехал на попутной машине до станции Орехово-Зуево и поехал в Москву. На станции он встретил своего сослуживца Архипова. Тот удивился: откуда, мол, здесь в такую рань?

Федоров объяснил ему, что ночевал у знакомой женщины. Вместе они доехали до Москвы, и на Курском вокзале, в конторе отделения перевозки почты, Федоров наконец-то получил компенсацию к зарплате, шестьдесят рублей, после чего отправился к магазину "Людмила" — выпить чего бог пошлет.

В это время проснулись родители Татьяны и из окна увидели, что дверь её дома отворена настежь.

Отец пошел посмотреть, в чем дело.

Люди рассказывали, что видели его, страшного, с белым лицом — он метался по улице, а рука точно гвоздями прибита к левой стороне груди…

Тем временем у "Людмилы" Федорова взяли под стражу. В штанах с замытыми пятнами крови и в ножом в кармане.

В присутствии понятых подробно и обстоятельно он рассказал и показал, как убивал Виктора, Татьяну и Ваню: показал, кто где лежал, откуда он шел и как входил в спальню с ножом.

Все записали на видеопленку.

Чуть раньше на магнитную пленку записали его чистосердечное признание и все допросы. Кажется, одно только расхождение вышло: он никак не хотел соглашаться с тем, что убийство совершил из хулиганских побуждений — то есть просто так.

Не сомневаюсь, здесь он был искренен.

Что значит "просто так"?

Совсем не просто.

Женщину ему обещали?

Обещали.

Она его обвела вокруг пальца?

Обвела.

Кто за это в ответе? Чья подруга? Татьянина? Вот Татьяна и должна была позаботиться, чтобы сдержать свое слово.

А то разлеглись, считай, прямо у него перед глазами — а он что, каменный?

Была причина. Конечно, была.

В судебном заседании были оглашены заключения экспертов, согласно которым категорически установлено, что на ноже Федорова была кровь Филина, а на его одежде — кровь всех погибших.

Но Федоров и тут поступил по-своему.

Он отказался от показаний, данных во время следствия.

Его спросили: почему?

И он ответил:

— Я подумал, поговорил с сокамерниками и решил — признаваться не буду… Я ещё молодой, а им жизнь уже не вернуть.

Такие недоделки природы, как Федоров, всегда были, есть и будут. Ни первобытно-общинный строй, ни коммунизм, ни капитализм их отменить не могут.

Но мне всегда казалось, что природа, создав человека, не может оставить его один на один с его несовершенством и, значит, рядом с ублюдком, буквально и двух шагах от него, должно лежать и средство защиты.

Вглядитесь.

Федоров и Филин с Вакуленко стоят на перроне, от которого отходят пригородные поезда, 28 марта. Ровно через месяц, 27 апреля, у Федорова свадьба. И Филин приглашен свидетелем.

Федоров говорит: поеду с вами, если женщину на ночь найдете.

Ему отвечают: поедем — будет женщина.

Вот здесь и остановимся на минуту.

Отшутились бы старомодно, что гнева невесты боятся, или просто отказали — он не поехал бы.

Ханжество?

Называйте как хотите.

Не в этот раз, так в другой — все равно убил бы кого-нибудь. Да? Но в "этот раз" на пути оказался Ваня Вакуленко. И как нам кажется, если была одна возможность сберечь ребенка, одна из ста, пусть всего-навсего одна это много или мало?

Все остальные девяносто девять были взрослые, а эта одна — Ванина.

Решением судебной коллегии Федоров приговорен к смертной казни.

Я верю в судьбу. И вы, наверное, поверите, если мысленно окажетесь на перроне, дадите им поставить сумки и услышите первое слово.

Четвертая версия

Кто такой Зайцев?

Сколько ему лет, как звать-величать и какого он роду-племени?

Не подумайте, что я на первой строчке сбилась с тона. Зайцев эпический персонаж. В эпосе, повествующем о нашем времени, он займет место главного героя.

И что интересно: займет по праву.

Олегу Алексеевичу Зайцеву двадцать семь лет. Но это сейчас. А тогда, когда он, расталкивая локтями недотеп, рвался в историю, ему было всего двадцать три года.

Выглянув в окно, вы тотчас увидите такого Зайцева, только зваться он будет по-другому. Ну вот хоть Волков, Баранов… Он идет по улице, уставленной палатками. В палатках много кожаных курток, дорогих сигарет, сапог с серебряными носами… А запахи дорогих парфюмов! А хорошенькие девушки в шубках! А машины, наконец.

И Волкову, Баранову и Зайцеву становится не по себе.

А что же они-то месят грязь старыми кроссовками кишиневского производства? Чем они хуже? Кто занял их место на этом празднике жизни?

С такой социальной несправедливостью Олегу Зайцеву смириться было не под силу.

И он стал бороться за справедливость.

Родился и жил он в городе Ивантеевка. Получил специальность автослесаря. Поработал по специальности — не понравилось. Стал работать слесарем, грузчиком… Нет, тоже не то.

Поступил в магазин-школу № 26 Бабушкинского РТО Москвы, выучился на продавца. Некоторое время работал мясником. Потом сменил мясной прилавок на винно-водочный. Вроде бы запахло деньгами, парфюмом и табаком из Вирджинии, но стали образовываться постоянные недостачи. А отдавать-то? Начал путаться в долгах.

Тем временем дама, ежедневно покупавшая у Зайцева спиртные напитки, познакомила его со своим приятелем, работавшим в кооперативе по производству колготок. Продукция этого кооператива продавалась в переходе от Ярославского вокзала к универмагу "Московский". Зачастив в этот переход, Зайцев стал просить у приятеля своей клиентки, чтобы и его тоже приняли в кооператив. Ему ответили отказом. Тогда он решил открыть собственное дело.

Не вышло.

У всех выходит, а у него — нет. Что такое?

И тут Зайцеву приходит в голову простая, но хорошая мысль. Может, и не надо вовсе быть деловым человеком? Может, проще всего им представляться? Ведь что, собственно, такое деловые отношения? Ты мне говоришь: я могу. Я тебе отвечаю: сделай. Ты мне: а деньги вперед. Я отвечаю: разумеется. И все. И появится капитал.

Главным условием успеха является, правильно вычислил Зайцев, причастность к наиболее дефицитному жанру.

Таким жанром по праву считается ремонт и торговля автомобилями. И Зайцев стал создавать себе маску. Так его знакомые и знакомые его знакомых узнали, что Зайцев — жестянщик и превосходный специалист по ремонту машин. И не только. Есть у него серьезные связи в автомагазинах. Может, кому-нибудь надо машину в порядок привести или купить новую? Пожалуйста.

В общем, идея была недурна.

Так приятель познакомил Зайцева с людьми, которые хотели купить машины и готовы были заплатить сколько потребуется.

В конце апреля 1988 года Олег Зайцев сообщил Сергею Фокину и Олегу Владышевскому, что есть возможность с переплатой в 4 тысячи рублей купить в ногинском автомагазине новый автомобиль ГАЗ-24.

Двадцать восьмого апреля Фокин и Владышевский положили собранные ими 20 тысяч на именные аккредитивы, а наличными оставили около 7 тысяч.

На следующее утро на "запорожце" Фокина они приехали к Зайцеву домой. А тот пригласил их в гараж, который находился на окраине города…

В ночь на 30 апреля в квартире родителей Олега Владышевского раздался звонок. Было около трех часов, но никто не спал. Ждали Олега. Может, это он звонит?

Звонила жена Сергея Фокина.

Два часа назад в лесопосадке поселка Первомайский в районе города Калининграда, неподалеку от улицы Плеханова жительница одной из дач заметила в окно огонь в лесу.

Прибывшая на место милиция обнаружила горящий "запорожец". В машине находилось два трупа.

По номеру, выбитому на кузове, нашли владелицу машины. Ею оказалась Фокина. Часам к шести утра родители Олега Владышевского приехали на пожарище…

На следующий день арестовали Зайцева.

Через несколько часов после взятия под стражу Зайцев сообщил следователю, что с парнем по имени Олег познакомился совершенно случайно и из разговора с ним узнал, что "ему надо купить автомашину ГАЗ-24".

Тогда же он пообещал Владышевскому достать 5 баллонов авторезины и показать "одну икону", которая находилась у него в гараже.

Зайцев предложил 29 апреля приехать к нему домой.

Следователь уточнил: зачем?

Ответ: купить машину и посмотреть икону.

В назначенный день Олег приехал в Ивантеевку на голубом "запорожце". За рулем был его товарищ, Сергей Фокин.

Вошли в гараж.

Из показаний Зайцева в день взятия под стражу:

"…Олег попросил показать икону. Вошли они оба. Икона лежала наверху, на полке. Я вытащил её, и в этот момент сзади по голове меня ударили. Я обернулся и увидел стоящего сзади Олега с кувалдой в руке. Я почувствовал, что теряю сознание. Мне было нанесено несколько ударов. Тут уже происходило все, как в тумане. Я весь был залит кровью. Когда я стал приходить в себя, то меня кто-то из них ударил в лобовую часть головы. Мне удалось схватить находившийся на переднем сиденье автомашины нож… стал от них отмахиваться. Кому и куда наносил удары, не помню. Был в шоке… Они упали от ударов ножом".

Из этих же показаний следует, что трупы он сбросил в погреб гаража, отмыл бензином кровь на руках, закрыл гараж и поехал домой. Вечером, дождавшись, когда родители уснут, он вернулся в гараж, вытащил трупы из подвала, погрузил на заднее сиденье "запорожца" и отвез в лес "к каким-то дачам".

На следующий день целью приезда к нему Владышевского и Фокина Зайцев назвал не покупку машины, а желание посмотреть на "иконостас", который хранился у него в гараже и представлял серьезную художественную ценность. Зайцев уточнил, что до приезда Фокина и Владышевского он сам предложил Олегу Владышевскому купить "иконостас", но, когда речь о продаже зашла в гараже, он отказался — не успел оценить у специалистов.

"…Падая, я успел заметить в руках у Олега кувалду… Очнувшись, я стал подниматься. Все лицо мне залила кровь. В это время я почувствовал новый удар и увидел, что Олег держит в руках длинную палку. Я пошел на Олега… Беря нож, я был в согнутом положении и заметил за спиной тень, а затем почувствовал удар по левому плечу… Еще один удар по голове… После этого удара я потерял всякую ориентацию и не отдавал отчета своим действиям… С обеих сторон мне пытались нанести удары Сергей и Олег. Помню, что кувалда уже была вновь в руках у Олега. По касательной я получил удар кувалдой в правый глаз. Что происходило дальше, я не знаю. Я отмахивался ножом как только мог. Я не знаю, наносил ли я при этом им удары ножом по телу".

Раньше я думала, что человек, которого несколько раз ударили по голове кувалдой, утрачивает возможность вести себя точно как в "докувалдный период": активно действовать, легко передвигаться без посторонней помощи, поднимать тяжести… Однако, как следует из тех же показаний Зайцева, я ошиблась.

Из карманов Фокина и Владышевского он извлек паспорта, наличные деньги и аккредитивы. Очевидно, он не ожидал, что основная часть суммы окажется вне пределов досягаемости.

Переодевшись, он отправляется домой, где переодевается ещё раз. Потом идет в хозяйственный магазин и покупает там новый замок для гаража. Затем берет такси, приезжает в гараж и меняет старый замок — чтобы отец или кто-нибудь из родственников не смог туда попасть. Пока он возится с замком, такси ждет его у ворот. Зачем? Похлопотав по хозяйству, он поедет в центральную районную больницу города Пушкино и там, представившись Лесиковым, зафиксирует легкие телесные повреждения — цепями избили подростки… Про подростков скажет и дома. А вечером с помощью офицерского поясного ремня и лебедки вытаскивает трупы из подвала…

В гараже у Зайцева обнаружили продукцию кооператива, в котором работали убитые, а также насосы, автомобильное зеркало и ящик с инструментами — все это было похищено из "запорожца" Фокина.

Документы, деньги и аккредитивы Фокина и Владышевского были обнаружены у Зайцева дома.

Почему?

Оказывается, он понес их в милицию, но по дороге испугался, что не сможет доказать свою непричастность к убийству, передумал и пошел домой. Дома взял себя в руки и решил, что в милицию пойдет на следующий день.

В ожидании милиции и ей в помощь он оставил в гараже "нетронутыми" инструменты из машины Фокина, нож и кувалду, свою одежду и куртку Владышевского. Однако милиция пришла чуть раньше, чем он набрался храбрости рассказать об убийствах, которых не совершал.

27 марта 1989 года дело начал слушать в Московском областном суде судья Антонцев. 11 апреля определением судебной коллегии дело было возвращено на дополнительное расследование.

Прокуратурой был принесен частный протест, но судебная коллегия Верховного суда даже не приступала к его рассмотрению — он был отозван Прокуратурой России.

В свою защиту Зайцев выдвинул несколько положений.

Первое состояло в том, что на самом-то деле убили Фокина и Владышевского неустановленные лица кавказской национальности. Нашлась и свидетельница, соседка: она сказала, что за несколько дней до убийства Зайцева разыскивал какой-то южанин. И до того его испугали эти неустановленные лица, что он предпочел себя оговорить и попасть в тюрьму, чем подвернуться под руку этим головорезам.

Второе интересно тем, что обнаруживает в характере Зайцева артистическую жилку. Причем почва, на которой расцвел этот талант, — узкий клин на просторах искусства. Речь идет о так называемом "иконостасе".

Откуда было Зайцеву знать, что иконостас — это такая штука, которая никак не может находиться дома или в гараже, потому что иконостасом в православном храме называют перегородку с иконами. Он решил во что бы то ни стало закрепиться на позиции, решительно уводящей следствие от версии убийства из корыстных побуждений, и вместо денег и автомобиля на первый план поместил этот самый "иконостас".

Под этим неизвестным для него словом подразумевалась вещь, якобы купленная им у какого-то заезжего старика в бытность работы Зайцева в винном отделе магазина. Икона оказалась редкой и дорогой, и вот Зайцев решил её продать, отчего и пострадал. Вначале он затруднялся даже в описании своего сокровища и на вопрос, что было изображено на "иконостасе", отвечал: там были люди в чалмах. Но по мере развития этого сюжета с помощью участников процесса Зайцев переименовал чалмы в нимбы, иконостас получил название — то ли "Вознесение Христа", то ли "Воздвижение креста", и со временем все свидетели вспомнили, где он хранился и во что был завернут. Зайцев до того вошел в образ, что совершенно позабыл, что, согласно его собственным показаниям, 2 мая Владышевский ударил его кувалдой в тот момент, когда он доставал с полки в гараже свою драгоценную икону.

Двадцатого июня он сообщает следствию: "Когда приехали в гараж, я достал с верхней полки иконостас и показал его. Они смотрели его минут 20, что-то говорили, показывая пальцем то на рисунок, то на окантовку. Пробовали поджигать оторванную от холста нитку, капали из пипетки каким-то раствором… на рисунок полотна. Долго рассматривали надпись в виде какого-то значка в нижнем правом углу картины. Говорили что-то про её размеры и углы изгибов этой надписи". Одним словом, в гараже состоялся искусствоведческий семинар.

Находясь под стражей, Зайцев отправлял своей жене, родственникам и знакомым корреспонденции, где давал указания, что, как и когда говорить на следствии.

Вот что он писал жене: "Аленка, когда к тебе придет следователь, не давай ему никаких показаний, тогда он нам сделает очную ставку, на которой ты должна подтвердить и сказать, что знала о существовании иконостаса, которого сама не видела, но знала, что он находится дома у родителей…"

"Помнишь, как ты хотела посмотреть иконостас, который я купил за 500 рублей в магазине, а когда его оценил, он оказался начала XVIII века. Аленка, если тебя вызовут, то вспомни все и расскажи. Если следак будет пугать 1-ми показаниями твоими, не слушай его, это все чушь".

Были и ещё разные интересные заявления — о том, что вещи, обнаруженные у него дома и в гараже, подброшены братом убитого Фокина при обыске, на который его как раз для того и пригласили. О том, что следствие применяло запрещенные приемы. Короче говоря, Зайцев, в отличие от суда, использовал все возможности, и использовал с толком.

Дело отправили на дополнительное расследование.

Двадцать шестого декабря 1989 года началось второе слушание дела. Закончилось оно 8 февраля 1990 года: судья Назаров снова отправил дело на дополнительное расследование.

Следователь Пермякова в августе 1990 года направила его в суд.

И судья Назаров, не начав слушать, уже из распорядительного заседания возвратил дело на третье доследование в областную прокуратуру.

Протест областной прокуратуры поддержала Прокуратура России. Обратились в Прокуратуру СССР с просьбой поддержать представление российской прокуратуры об опротестовании определения на доследование. Но пленум, на котором рассматривали этот вопрос, оказался последним для союзной прокуратуры.

И дело в третий раз вернулось в прокуратуру Московской области. На этот раз к новому следователю, Юрию Шишкову.

Можно сколько угодно рвать на себе тельняшку и кричать со всех трибун, что необходима судебная реформа, что устарел уголовный кодекс, что без института присяжных наше судопроизводство страдает импотенцией, а лекарства — только в Западной Европе, но если оставить тельняшку в покое и посмотреть друг другу в глаза — может, кто-то и вспомнит, что есть такая неотменимая категория, как здравый смысл.

Может, попробовать им воспользоваться?

Зайцев сидит в тюрьме, спешить ему некуда.

Обвинение в убийстве двух человек не располагает к легкомыслию, и он обстоятелен и не скуп на версии. Он защищается. И что бы он ни придумал, как бы ни изощрялся, в каких бы искусствоведов ни играл — все объяснимо.

Но суд? Разве у них с Зайцевым одно общее дело?

Институт дополнительного расследования допотопен и неуклюж. Это самая советская продукция из всего, что было создано нами за известный период. Универсальная модель нашего общества: все работают, все трудятся — и ничего. Никто не отвечает за результат. Мы же не буржуи. Какая разница, кто победит? Дело не в победе, а в участии.

Практика показала, что это — прямая возможность для судей снять с себя ответственность и не принимать нежелательные решения. У суда есть абсолютно все возможности провести расследование: допрос свидетелей, проведение экспертиз, истребование любой документации — и есть ещё одна, дополнительная, которой нет больше ни у кого. Суд может устроить волокиту.

И все.

Показания свидетелей устаревают быстрей, чем отцветают хризантемы. Через пять лет показания свидетеля — соседа не имеют никакой ценности, или имеют, но относительную, тогда как спустя месяц это — сверхточный инструмент.

Перебрав все возможные варианты, Зайцев обратил внимание высокого суда на то, что вовсе не уверен в том, что в "запорожце", принадлежавшем жене Фокина, обнаружены трупы Фокина и Владышевского.

Вопрос этот возник не вчера. И даже если не принимать во внимание всю совокупность сообщенных Зайцевым сведений, у суда есть возможность установить со всей непреложностью, чьи трупы были извлечены из сгоревшего "запорожца".

По какой причине суд не вынес постановление о проведении экспертизы методом генной дактилоскопии? Ведь известно, что ответ может быть получен однозначный.

Или ответ интересует только представителей потерпевших?

Воробышек, сын волка

Каждый апрель бывает один раз в жизни. Природа тоненькой кисточкой рисует влажные стволы уставших от зимы деревьев, пухлые почки, первый дождик и что-то еще, чему нет названия. Малыши стайками сидят на корточках, пробуют цветные мелки. А Костя лежит под землей, и там, внутри, нет никакого апреля. Там вообще ничего нет, а его душа, маленькая и беспомощная, как синичка, никак не может найти, где согреться.

Дома?

Нет, там ей места нет, ведь убили Костю дома.

А больше деваться некуда. Косте было четыре года, и весь мир умещался в комнате, где мама кормила его кашей и где лежал его самолет. Тот самый.

Костю убил папа.

Убил 14 апреля 1993 года.

Прошел год. Время от времени папа плачет, страшно вспоминать, да и не все он помнит. А подсказать некому, в комнате, кроме них с Костей, был только ещё один ребенок.

Павлова Николая Алексеевича, 1959 года рождения, до ареста проживавшего в Истре, я никогда не видела. Говорят, он невысокого роста и могучей силой Бог не наградил. Родился он, кстати, 1 января, судьба преподнесла его родителям в качестве лучшего из новогодних подарков. Но подарок не приняли. По свидетельству очевидцев, сестер, матери, отец нещадно его бил. Бил и в детстве, и в отрочестве, за что — не знаю, но это и неважно.

По профессии он повар.

Как учился в школе, как служил — можно только догадываться. Хроническим алкоголиком он стал уже после армии. Работал через пень-колоду, нигде подолгу не задерживался, никому такой работник был не нужен. Очевидно, временами Николай Алексеевич Павлов испытывает искушение: все, что с ним произошло, толковать через эту ненужность. В смысле того, что пить он начал оттого, что был никому не интересен — а не наоборот. Тут я Николаю Алексеевичу помочь ничем не смогу, даже и догадкой, потому что я и в самом деле не знаю, отчего он начал пить. Но я точно знаю, что это единственное, что он научился делать очень хорошо.

Женился он на тихой, безответной, работящей женщине. У неё уже был ребенок — смуглокожий и с экзотическим именем. С папой этого ребенка отношения не сложились, а вот с Николаем Алексеевичем как будто все было, как у всех. Правда, она знала, что работать он не любитель, но все же мужчина в доме, вечная сказка о том, что пусть хоть какой, но будет кому в избе гвоздь забить. Павлов бил её, она с детьми убегала из дому. Потом он трезвел.

Нет, время от времени он работал. Месяц, два. Когда был трезв спокойный, даже мягкий человек. На злодея не похож. А водка делала его невероятно агрессивным. Похоже, что-то в нем клокотало, как в запечатанном сосуде, который время от времени подносят к огню. Значит, по большей части он сидел дома. Сдавал бутылки, иногда уносил что-нибудь из дому, чтобы продать и выпить. Друзей у него не было, были только собутыльники.

Друзей не было, а пить один не мог. Все-таки что-то прорывалось наружу, должно было быть высказано хоть вполпьяна кому угодно. Может быть, он все хотел кому-то доказать, что он не такой, каким видится снаружи.

Следователю Юрию Ивановичу Луканкину он сказал, что временами с ним случается вот что: идет по улице и кажется ему, что все над ним смеются, все презирают. А однажды он убил щенка. Был пьян, а щенок — он же бестолковый и любопытный, наверное, лаял и носился от радости, что живет на свете. Вот он его и убил. Жена спросила, зачем он это сделал, и он ответил нечто вроде: "Вот такой я парень, мне под руку не попадайся". И тогда жена спросила, а если бы на месте щенка оказался ребенок… А он ответил, ну что, мол, я не понимаю…

Очевидно, скрытой пружиной всех этих мутных выбросов было ощущение собственной никчемности. Сейчас это принято именовать комплексом неполноценности, но комплекс — это все же нечто сложное, неодномерное, а здесь я неодномерности не чувствую. Скорей, острое ощущение — острое, но только одно. Потому что, будь их несколько, много, не могло бы, наверное, случиться то, что случилось. Хотя бы только потому, что вторым номером у взрослого мужчины, имеющего ребенка, в списке ценностей — после собственной персоны — мог все же оказаться сын… Ну не вторым, так третьим, пятым…

В тот день все было, как всегда. Жена в 6 утра ушла на работу. Павлов остался дома с четырехлетним Костей и шестилетним Маркосом.

Часам к девяти в гости пришел сосед с бутылкой. Когда бутылка кончилась, пошли в магазин. Там помогли разгрузить машину с продуктами, им дали бутылку вина. Вроде бы за вином ходили два раза, но Павлов не помнит точно. Правда, не помнит. В начале второго сосед ушел домой спать. И Павлов остался с детьми один.

А потом — все, что было потом, мы знаем только из рассказа Маркоса и из обвинительного заключения. Обвинительное заключение, в свою очередь, реконструкция событий, которые в принципе реконструкции не поддаются.

Виной всему стал самолет. Маркос сказал, что они с Костей хотели взять игрушечный самолет, и с этого все началось. Павлов с женой и детьми занимал половину маленького одноэтажного домика. Комната, кухня и крошечная прихожая. Очевидно, дети играли там же, где пили папа и дядя Леша. И чем-то папу рассердили. Вот самолетом, кажется…

Около трех часов Костя прибежал к соседям. Заплаканный, босой, без штанов, в одной рубашонке. Одна щека у него сильно распухла. Видно было, что ребенок избит. Следом за ним появился Павлов. Соседка попыталась была оставить мальчика у себя, но Павлов молча взял его и унес. Вот и все. Остальное видел Маркос.

Из обвинительного заключения:

"То обстоятельство, что потерпевший прибежал к Тимошенко (соседка. О.Б.) с опухшим лицом, раздетый, босой, сильно плакал, указывает на длительность причиненных страданий… Павлов Н.А. начал истязать сына до 15 часов, а после того как сын смог убежать от него к соседям, он забрал его домой и продолжал истязания.

Несовершеннолетний свидетель Алексашкин М.М., 1987 года рождения, являющийся братом потерпевшего, так рассказывает о событиях 14 апреля 1993 года: мама была на работе, а папа пил водку с дядей Лешей. Он и Костя хотели взять самолет, а папа стал бить Костю. Костя спрятался под его кровать, но папа достал оттуда Костю и стал бить руками по голове, оцарапал его. Бил много. Он и Костя плакали, Костя звал его на помощь. У Кости была кровь. Он, Костя, лежал на своей кровати, потерял сознание. Папа бил Костю головой об стенку, потом ножом разрезал Косте попу. Костя уже не кричал. Папа "кидал Костю под меня", бил ремнем. Папа раздел Костю догола, у Кости текла кровь, он ещё дышал, а "глазки были наверх". Папа мыл его тряпкой, смывал кровь. Папины руки были в крови. Потом папа лечил Костю зеленкой. Потом он положил Костю на его кровать и стал трезвый. Папа хватал Костю за половой член".

Около девяти часов вечера, возвращаясь с работы, жена Павлова встретила свою сестру, и та сказал ей, что днем Павлов к ней приходил и просил нож, сказал, что хочет покончить жизнь самоубийством. Тот нож, которым он разрезал Косте попку и промежность, очевидно, куда-то делся. Был ведь в доме нож, а он пошел к сестре жены…

Л. Павлова бросилась к дому. Муж сидел на лавке у входа, дверь была закрыта на палочку. Старший сын смотрел в окно.

Павлов сказал: "Я такое натворил…" Смешное детское слово. Шалун. Когда она вошла в комнату, увидела, что Костя лежал на кровати голый без признаков жизни. Постель была вся в крови. Кровь была на полу, на печке, на стене над кроватью старшего мальчика.

Она упала в обморок. Когда пришла в себя, между ними состоялся разговор.

Я понимаю, что не разговор и не состоялся. Я понимаю, что она плакала, кричала, шептала — просто не знаю, как назвать тот час, когда она сказала своему мужу, что пойдет за милицией. А он стал её удерживать. Сначала сказал, что повесится, а потом — что сам сдастся.

Времени на то, чтобы повеситься, у него было много. Еще до того, как жена вернулась с работы. И после того. Но когда она пошла к соседям, он первым делом перенес труп Кости на другую кровать, а потом снял с подушек окровавленные наволочки и замыл, где увидел, пятна крови. То есть он соображал, что кровь — это плохо, её должно быть поменьше. Наволочки сунул под кровать.

Все говорят, что это должно было произойти со старшим ребенком. Он не любил его, а Костю — любил. Баловал даже.

* * *

Виновным он себя признал.

Но с оговоркой, имеющей, скорей, не юридическое, а другое, общежизненное значение. Он сказал, что не помнит, как это произошло, но, кроме него, сделать это никто не мог.

Если говорить о продуманной позиции, возможно, "не помню" и есть оптимальная. Но мне кажется, что это даже не позиция. Это как было на самом деле. Тогда, когда убивал, — видел, знал, чувствовал, а сейчас не помнит. Когда знакомился с делом, начал плакать, дойдя до заключения судмедэкспертизы. Там перечислены все телесные повреждения, которые были причинены этой птахе. Может быть, в этом месте следовало бы процитировать фрагмент экспертного заключения, но я не могу, не буду повторять, потому что мне кажется, что даже от простого повторения названий, слов птахе снова будет больно.

Когда плакал, говорил: неужели это сделал я…

Следователь сказал, что он выл как шакал.

Но быстро успокоился.

* * *

Я хотела взять у мамы Костину фотографию, чтобы его лицо, замечательная курносая рожица, все время было у тех, кто читает эти строчки, перед глазами. Но я не смогла поехать к Костиной маме. Теперь она осталась наедине с другим ребенком, который видел и помнит убийство малыша. Он, конечно, уже начал улыбаться, и взрослым может показаться, что рана начинает заживать. Но Юрий Иванович Луканкин, следователь которому довелось расследовать это — просто это, "дело" пусть останется на обложке, — сказал, что волосы дыбом стали у него тогда, когда он узнал, что Маркос все время ходит на могилу брата и носит ему свои игрушки и жевательную резинку.

У меня есть другая фотография.

Костя лежит на столе в морге, и каким-то специальным инструментом отведена та плоть, которую убийца разрезал на попке сына. Смотреть на это нет никакой возможности, он лежит, как любят лежать малыши на теплом песке, лягушонком, на животе, разбросав руки и ноги. Избит и истерзан он так, что временами детские черты кажутся взрослыми.

Отец бросал его по комнате, бил об стену головой.

"Далее, в протоколе осмотра места происшествия указано, что под кроватью обнаружены детская майка и детская рубашка, обильно пропитанные кровью, принадлежащие, по словам присутствовавшей при осмотре матери потерпевшего, её сыну. При осмотре майки и рубашки обнаружено, что по боковому шву майки и боковым швам рубашки и её рукавов имеются разрывы, которые, по мнению следователя, могли образоваться, когда Павлов Н.А. брал сына за рубашку и трусы и бросал по комнате…"

Единственным слабым подобием утешения для всех нас может быть то, что такое не является приметой нашего времени, только и исключительно нашего. Такое было всегда. И это делает вечным вопрос о том, что же должно произойти с человеком, чтобы он это смог.

Какое все это имеет значение, ведь Костю это не оживит, а это единственное и главное. Кости нет и никогда больше не будет. Но если бы я все же могла вымолвить хоть слово, чтобы попытаться вымолить за всех взрослых прощение у того, другого, шестилетнего, который все видел, — тогда я бы сказала о ничтожестве, в которое человек всегда впадает постепенно. И никогда — без участия других.

В человеческой жизни, оказывается, нет ничего малозначительного. Важно все и всегда. Все, что человек делает или не делает, все это остается в нем, копится и, если делается не то, гниет.

Кто-то когда-то позволил отцу убийцы поднять на него руку. Кто-то быстро с этим смирился. Кто-то его недолюбил, а он всех в детстве убил уже заранее, чтобы больше не делали ему больно. Говорю это не в оправдание Павлова — оправдания нет, потому что нет Кости. Говорю это тем, кто живет взаймы, без усилий.

Я писала не для того, чтобы разобраться в уголовном деле или повлиять на приговор. Я писала в память об убитом ребенке Косте Павлове четырех лет. Изменить ничего уже нельзя, это может и должно теперь просто запомниться и впиться в память непроходящим ужасом.

А приговор — да, я хотела поговорить с Юрием Ивановичем Луканкиным о смертной казни. Следователь всегда знает больше остальных, я хотела знать именно его мнение. Впервые в жизни я, кажется, готова была сказать "да" убийству за убийство. А Юрий Иванович сказал:

— Вы не видели ребенка в морге.

Смертная казнь для Павлова просто подарок.

Пожизненное заключение. Чтобы он всю жизнь вспоминал его лицо, его голос, его кровь.

…Жене Павлов все время говорил: я — волк-одиночка. Видимо, это важно, что себе он представлялся, во-первых, никем не понятым и, во-вторых, волком, все же волком, а не зайцем.

Но он ошибся.

Волки, как говорят ученые, очень хорошие родители. Особенно отцы. Расшалившимся малышам они позволяют делать с собой все, что им заблагорассудится. Волчата в пылу игры не только кувыркаются и шумят, они больно кусаются. А папа-волк, чуть что, рычит на маму: пусть малыши балуются.

А если мама не поймет, папа сам возьмет да укусит.

А малыши возятся, визжат и всем мешают…

Убить, чтобы любить

Последнее слово

Она была старше на двадцать лет. И все говорят: он не мог её любить.

Говорят, не задумываясь.

Но если бы задумались — что было бы тогда?

Тогда нашлись бы другие слова.

Все закричат, и закричат хором: ну что такое слова?!

Слово — это опасный вид плохо изученной энергии. И это хорошо видно даже из того, что все нижеследующее случилось после слов.

После нескольких слов, произнесенных, скорее всего, безразличным полушепотом.

Полушепот я придумала сама — потому что все происходило на лестничной площадке обыкновенного жилого дома, и один из говоривших для громких слов был слишком взволнован, а другой — слишком безразличен.

И ещё я выбираю полушепот потому, что сама опасаюсь громкого слова. Ведь эти строки тогда мог прочитать один из тех двоих, что разговаривали на лестничной площадке. Я пишу о том, о чем и подумать-то страшно — а он бы подумал, что так страшно писать…

Из протокола допроса подозреваемого Виктора Силиванова 12 марта 1985 года:

"Я познакомился с Л.Н. 6 ноября 1983 года у телефонной будки, находящейся у дома 26 на улице Бирюзова. К будке подошла женщина, попросила у парня сигарету, закурила и зашла звонить. Потом она вышла, я спросил: "Что, не можете дозвониться?.." Я предложил ей зайти домой к моим родителям и позвонить оттуда. Мы пришли, она сразу дозвонилась, мы обменялись адресами и телефонами, и она ушла, сказав, что, может быть, позвонит часа через два.

Через два часа она позвонила и сказала, что хочет со мной встретиться.

Она была выпивши, так как пришла из гостей, я предложил ей поехать и где-нибудь посидеть, но она сказала, что лучше взять бутылку и пойти к ней… домой. Дома у неё никого не было, мы сели за стол в кухне и стали пить шампанское. Я спросил, сколько ей лет, она сказала, что тридцать. Она начала жаловаться на свою жизнь, что её все обижают, никто не жалеет. За столом мы просидели около получаса… В это время Л. расстегнула пуговицы на кофте и попросила её поцеловать…

Потом мы с ней допили шампанское и она сказала, чтобы я шел домой, так как должна прийти её дочь, которой 12 лет. Я ещё спросил, что же такая маленькая дочка так долго гуляет, время было где-то около 10 часов вечера, но Л. мне ничего не ответила".

Наверное, есть и другие мужчины, умудренные жизнью и веселым опытом, вот они сразу поняли бы, сколько лет врачу-наркологу Л.Н.

Но на ноябрьской стылой улице стоял двадцатитрехлетний Виктор, для которого все на свете ещё имело свой первоначальный смысл. Он увидел женщину — она ему понравилась. Она попросила её поцеловать — и он поцеловал её.

Я видела единственную её фотографию — но это была фотография из уголовного дела и на ней был запечатлен не человек, а, скорей, событие. Так что я не знаю даже, каковы были черты её лица. Мать Виктора рассказывала о ней как о своей ровеснице — так оно на самом деле и было, — но вымолвила ненароком, что однажды, стоя в её полутемной прихожей, придя в очередной раз для постылого разговора о том, что же будет с сыном — так вот, стоя в прихожей, она вдруг взглянула на неё и заметила, что она очень хороша собой. Быть может, ей очень хотелось увидеть эту женщину глазами сына, и она увидела, но для чего я вспомнила об этом?..

"Примерно через неделю, когда мы были дома у Л., пришла её дочь. Я увидел, что она взрослая, и спросил у Л., сколько же ей лет. Л. ответила, что сорок три года, и расплакалась, подумав, что, узнав о её возрасте, я её сразу брошу. Я её успокоил, что возраст для меня не имеет никакого значения. Л. сказала мне, что она меня очень любит и что если я её брошу, то она покончит с собой".

Потом в череде событий будет несколько попыток покончить с собой — но не её, а его.

Я разговаривала с психиатрами, и они усмотрели в его поведении черты психопатической личности, как и врачи института Сербского, где Виктор проходил экспертизу.

Может, оно и так, но никто, конечно, не задавался целью понять, что же именно в первую очередь овладело сознанием доверчивого и очень чистого человека ("патологически добр" — так его описала старая знакомая его матери). А может, и стоило бы. И тогда и возраст, и дочь-ровесница, и её нрав, и домашние скандалы — все отошло бы в тень, в небытие, и осталось бы одно, горячее, жгучее: его любит одинокая женщина.

Она не может без него жить.

Теперь об этом можно только рассуждать, но кажется, что все главное произошло именно в первые дни и недели. А главным было то, что он не познакомился на улице с легкомысленной и беспечной женщиной ("сексуальная психопатка" — так её характеризовала ближайшая сотрудница), — а мучительно полюбил, и его любовь была ответом на другую любовь, такую же незаконную и мучительную.

Не он поднял эту планку, которую ему не суждено было преодолеть — на его глазах она была помещена на невероятную, головокружительную высоту, и он с восторгом бросился навстречу этому препятствию. Тем и оказалось дорого, что высоко.

…Они встречались каждый день. Когда нельзя было остаться у неё дома, ночевали у него — родители работали в ночную смену.

Однажды мать вернулась с работы и увидела их, ещё не проснувшихся.

Не испугалась, должно быть, только Л.

Она сказала ошеломленной матери, что они друг друга любят, им вместе хорошо и никто этому помешать не сможет.

Ему казалось, что все хорошо.

Очень хорошо.

Дочь ничего против не имела — иногда хмурилась и не разговаривала, но потом это проходило. Они строили планы. Он покупал Л. подарки. Одно нужно было ему, одно-единственное: видеть её каждый день. Да и как ещё мог он жить, любя её и зная, что она без него не может.

В июле они поехали в Пицунду.

Существуют приблизительные версии того, что там стряслось, но, если не обращать внимания на частности, то получится: на пляже к Л. подошел мужчина, пригласил её к себе в гостиницу — она отказалась. Потом он познакомился с её дочерью. И стал приезжать в гости в холодный российский провинциальный городок, едва различимой чертой ближайшего пригорода отделенный от Москвы.

Может, дочери не хотелось, чтобы южный гость видел, как молод возлюбленный её матери. Может, Виктор был слишком горяч и настойчив: он предложил пойти в загс, он очень хотел жениться на женщине, которую любил. Может, все развивалось самостоятельно, независимо одно от другого, а может — все вместе и одновременно, но появилась едва различимая тень.

Или Виктору она не сразу увиделась. Или молниеносно разрослась в черную тучу. Но ведь он не смотрел на небо — он смотрел в глаза женщины, которую хотел назвать женой.

"5 или 6 ноября мы с Л. пошли в загс, но там было много народу. Мы взяли бланки, но заполнить и отдать их не успели, так как был короткий день.

Восьмого ноября я пришел домой к Л., дочери дома не было… Мы сидели за столом, пили спирт, который немного разбавляли водой, но не закусывали. Я выпил примерно 200 г чистого спирта и пошел домой, так как не хотел видеть Г., который должен был прийти с дочерью Л. (Г. - знакомый из Пицунды. — О.Б.). Уйдя от Л., я домой не пошел, а повернул обратно и пришел опять к ней. Я начал ей говорить, что то, что мы встретились, это хорошо, но ты старше меня на 20 лет, детей у нас не будет, а я тебя люблю и жить без тебя не могу. Л. мои слова свела к шутке, мне это стало обидно и я решил выпрыгнуть из окна. Я правой ногой через подоконник выбил двойные стекла и рванулся в этот проем, но Л. удержала меня за куртку. От удара я сильно порезал себе ногу… Когда Л. пришла навестить меня в больнице, спросил её, продолжает ли она меня любить, на что она ответила, что любит, но сказала, что к ней заходить больше нельзя, так как дочь заявила, что если я появлюсь ещё раз у них дома, то она уйдет в общежитие. Я согласился и сказал, что будем встречаться в других местах…"

Быть может, следователь и судья сделали для себя однозначные выводы, быть может, их сделали и те, кто был в зале суда, — но я не могу взять да и найти место для хорошей жирной точки, чтобы с абзаца перейти к последней части этой сумрачной хроники.

Я не могу понять, решила ли для себя Л. что-нибудь окончательно. Я не могу понять, решала ли она это вообще, — ибо, если сослаться на многочисленные мнения знавших её людей, у неё были и другие "варианты", и тогда решать было нечего, а нужно было просто как-то отделаться от утомительной страсти Виктора.

Наверное, это невнятная, но безусловная разница между тем, что происходило с Виктором, и тем, что вроде скверной погоды докучало Л. и стала кошмаром для потерявшего самообладание человека. Может быть, все, что он делал и говорил, было на самом деле тяжело, утомительно, невыносимо, — а для тех, кто холодными глазами пробегает сейчас эти строчки, может, и смешно, — но это неважно. Любовь ужасна. Она не только мгновенно приживляет крылья туда, где им не дано быть, но делает человека совершенно беззащитным ввиду своей дерзкой силы.

"Я не мог с ней долго не встречаться, звонил ей, но она не хотела меня видеть, 8 февраля я проводил её с работы, мы стали разговаривать на лестничной площадке, я спрашивал её, за что она меня ненавидит, что я готов любым поступком загладить свою вину, искупить кровью, как говорили на фронте. Л. сказала, что я приношу ей одни неприятности, и просила хотя бы некоторое время не встречаться. Я разволновался, сказал, что не могу без неё жить, и, чтобы как-то доказать свою любовь, ударил несколько раз кулаком в стену подъезда и сломал себе правую руку. Л. помогла мне, перевязала руку, и я пошел в больницу…"

В том, что Л. человек этот, безумно, безудержно влюбленный, надоел, сомневаться не приходится.

Она стала его избегать.

Одно только поразительно: окончательный разрыв тоже не происходил именно из-за неё же.

Отталкивая его одной рукой, она держала его другой. И эта вторая сила была столь же внятной, как и первая, отторженная.

Двадцать восьмого февраля она попросила его не встречаться с ней хотя бы неделю. Подозревать Л. в мягкосердечной попытке сделать разрыв менее болезненным, то есть постепенным, не приходится — не её стилистика. Не менее, чем безусловное желание быть с ней рядом во что бы то ни стало, ему было очевидно, что она сама держит его — зачем? почему? — было уже не его дело. Но держала.

Отлучение на неделю он выдержал невероятным усилием воли. Он дал ей слово и сдержал его.

Седьмого марта утром она ему позвонила, и они условились, что вечером он придет к ней.

"Мы зашли на кухню, где проговорили около часа. Мы говорили о том, как будем жить дальше, но разговор был бестолковый… Я спросил, как она спит по ночам. Л. ответила, что всю эту неделю спала просто прекрасно, а я ей сказал, что всю эту неделю почти не спал, так как все время думал о ней. Л. сказала, что у неё есть хорошее снотворное, и дала мне из пачки одну упаковку в 10 таблеток какого-то лекарства. Я сказал, что мне этого мало, и взял у неё ещё две упаковки…

Я пошел домой, взял сберкнижку, на которой лежало 278 рублей, и 122 рубля наличными и снова пошел к Л. Придя к ней, я отдал ей сберкнижку и деньги, после чего попросил её раскупорить таблетки, но она сказала, чтобы я раскупоривал сам. Я собрал в ладонь таблетки, около 27 штук, и все их сразу проглотил. После этого я помню только, что сижу уже дома и меня мать отпаивает водой. На сберкнижку я написал завещание на бланке сберегательной кассы на имя Л…"

Он не мог помнить, что произошло с ним после того, как он принял лекарство, потому что потерял сознание.

А женщина, к ногам которой было брошено все, чем он владел, вызвала милицию и позвонила его матери.

Примечательна её профессиональная предусмотрительность.

Она знала, что "доза" нешуточная и может его убить и убьет — но не у неё дома.

С достойным самообладанием она дала ему возможность подойти к последней черте и корректно не стала вмешиваться не в свое дело — человек сам распоряжается своей жизнью, не так ли?

Мать на себе принесла его из милиции, полумертвого.

Отпоила.

На другой день родители чуть не силой показали его врачу, и врач (психиатр) сказал, что ему нужно лечь в больницу.

Ни о какой больнице не могло быть и речи.

Он рвался к ней.

"…Я зашел в подъезд дома напротив и стал ждать, когда придет Л. В подъезде я стоял примерно с 13.30 до 17.30. Около 18 часов мне показалось, что по улице в сторону станции идет Л. Я подошел к автобусной остановке и увидел её.

Она мне сказала, что идет домой.

Мы зашли в подъезд, сели в лифт, и я нажал на третий этаж. На третьем этаже мы вышли из лифта и встали на лестничной площадке. По дороге к дому Л. мне сказала, что видеть меня больше не желает и что вообще между нами все кончено. После этих слов у меня на душе стало тошно. Это же она говорила, и когда мы стояли в подъезде. Я захотел её погладить и протянул руку…"

Два человека стояли на лестничной площадке.

Один был сильный, другой — слабый.

Сильный мог одним словом остановить сердце слабого.

Сильной была женщина.

И она произнесла это слово.

Как он её убил, он не помнит.

Она начала хрипеть, он выбежал на улицу и стал звать на помощь.

В машине он держа её за руку, целовал в разбитые губы.

О том, что убил её, узнал в тюрьме.

Хотел повеситься в камере — вынули из петли.

Умереть не дали.

Жить тоже.

…Жизнь свою он не защищал — она у него кончилась там, в подъезде. Пытался защитить любовь.

Наверное, таких кассационных жалоб не увидишь, хоть сто лет проживи. Он возражал на приговор суда: двенадцать лет лишения свободы за умышленное убийство, — но возражал тому, что его обвинили в умышленном убийстве.

Слово "умышленное" его потрясло. Одно это слово, не арифметика, не цифра двенадцать. Да нет, нет, убивали его все время именно слова.

Вот что он написал в кассационной жалобе:

"Я любил и люблю Л. и не могу спокойно жить, зная, что меня обвинили в умышленном убийстве, в том, что я сознательно пошел на преступление.

Я не прошу Верховный суд о снисхождении, а прошу лишь правильно разобраться в моем деле и дать правильную оценку.

Если я в чем-то ошибаюсь и мои действия квалифицированы правильно, прошу Верховный суд изменить мне меру наказания, приговорив к исключительной мере".

…Я искала те слова и нашла их в тонкой зеленой тетрадке: "Она мне сказала, что я ей больше не нужен. Я растерялся. Спросил, зачем же ты морочила мне голову с квартирой, с обменом. Она заявила: "Если тебе жалко денег, то ты как взрослый человек должен понимать, что те простыни, которые ты измял в моей постели, стоят дороже, а если ты будешь мне счет предъявлять, я тебя посажу".

Мол, простыни — и те мять не научился.

Импотент, короче.

Постановлением Президиума Верховного суда РСФСР от 28 июня 1989 года Виктору переквалифицирована статья и изменен срок отбытия наказания. Теперь это не умышленное убийство и вместо 12 лет — 8 лет лишения свободы.

Преступление или суицид: уточнить забыли

А может, и правда: все, чему суждено произойти, едва мы появляемся на свет, уже записано где-то, а мы, простодушные, думаем, что все зависит от нас. Или от тех, кого мы любим. Может, и в самом деле люди, которых мы встречаем, предсказаны нам и никто не оказывается на нашем пути случайно. Так или нет? Спросить не у кого, да и не всякому нужен ответ. Но одно я знаю точно. Я никогда не забуду, как Вера Николаевна пришла ко мне тогда, десять лет назад, и как тихо она плакала. Дом ли у неё сгорел? Последнюю копейку украли? Да нет. Те слезы громкие, а эти были беззвучные, и у кого есть дети, тот ни с чем не спутает боль от того, что не можешь помочь своему ребенку.

Сын Веры Николаевны, Виктор Силиванов, убил женщину, которую без памяти любил.

Суд приговорил его к 12 годам тюрьмы.

Статья ли в "МК" помогла или мать его отмолила, но через восемь лет он вернулся. Так и запомнилось: он сидит напротив, а в руке тюльпаны головками вниз.

Вернулся в институт, но учиться не смог, тюрьма просто так никого не отпускает.

Мы с Верой Николаевной звонили друг другу, потом Виктор женился.

Значит, десять лет прошло?

Все прошло, говорит Вера Николаевна, вся жизнь.

Из постановления о возбуждении уголовного дела: "7 февраля 1999 года около часа ночи на улице Заозерной в городе Одинцово-10 Московской области, у кабины лифта обнаружен труп гражданина Силиванова В.Н., проживавшего в г. Одинцово, с признаками насильственной смерти: одним колото-резаным ранением левой части груди. Принимая во внимание, что имеются данные, указывающие на признаки преступления, предусмотренного ч.1 статьи 105 УК РФ…"

А в левой части груди — сердце.

И в него кто-то воткнул нож.

Вернувшись из тюрьмы, Виктор никак не мог найти себе занятие по душе. Нигде не мог притулиться. Все ему казалось — люди на него пальцем показывают. И так ему было худо, что Вера Николаевна нашла в газете объявление о приеме на работу, приехала в строительную фирму, все как есть рассказала и попросила: если нужен вам работник — возьмите, а нет — не обманывайте его. И Виктора взяли на работу.

Работать он любил. А когда не был занят — ходил на концерты, на выставки, всегда знал, что в Москве занимательного.

С Еленой Шикиной он познакомился в компании.

Шикина приехала в Одинцово с Урала. Вышла замуж, родила сына, к моменту, о котором идет речь, с мужем развелась и работала на закрытом предприятии электромехаником.

По-видимому, влюбился Виктор молниеносно.

Через три месяца после знакомства Елена переехала к Виктору. Места хватало: Вера Николаевна, Виктор и Елена в трехкомнатной квартире друг другу не мешали.

Из протокола допроса свидетеля Шикиной: "Виктор любил меня очень сильно, этим и покорил меня. Мне было с ним интересно, мы проводили досуг в Москве, гуляли, делали то, чего я не видела с мужем".

От первого брака у Елены был сын Алексей. Сын остался у мужа. Возможно, это был самый безусловный повод к её частым возвращениям к мужу: повидать сына. У Виктора с Алексеем отношения были хорошие. Вера Николаевна сразу обратила внимание на то, что мать и сын живут порознь, и предложила подростку переехать к ним. Однако мальчик оставался у отца, и Елена постоянно бывала там. Более того, она готовила и стирала не только одежду сына, но и первого мужа — на стиральной машине, которую подарил ей Виктор. Нередко Александр Шикин звонил бывшей жене и спрашивал, где его вещи, у неё или у него, найти не может. Получалась такая жизнь втроем, однако Виктор упорно не хотел этого замечать. Как не замечал и странностей в поведении жены: она любила погулять, не ночевала дома — с рук сходило все. Потому что Виктор любил её, и все об этом знали.

В его комнате повсюду висели её фотографии — десятка два. Каждая в красивой дорогой рамке.

Проблемы начались, когда начались перебои с деньгами. В августе 1998 года у Виктора, как у всех, резко уменьшилась зарплата. Это не осталось незамеченным. Елена открыто высказывала недовольство. Ее успокаивали всей семьей, но она видела, как сильно Виктор зависит от её настроения, и постоянно этим пользовалась.

Когда-то один старый следователь учил меня читать уголовные дела. Он сказал: обращай внимание, о чем человек рассказывает в начале допроса. Именно на первой странице. Это всегда то, что человека волнует. Так вот, с первых же строк допроса 12 февраля 1999 года Елена Шикина говорит: "Я поднимала вопрос о прописке у Силиванова, но родственники рекомендовали маме не делать этого… Силиванов покупал вещи себе, брату, и только в период ухаживания он покупал мне основную массу вещей. Периодически я уходила к прежнему мужу Шикину… Я любила сама Виктора и люблю до настоящего времени".

Да, правильно. Вещи, деньги и прописка очень интересовали Елену. Она тщательно следила, чтобы Виктор потратил на неё как можно больше денег. Не спорю — каждой женщине хочется быть в центре внимания мужа, но не каждая устроит такой скандал, какой Елена устроила в день 60-летия Веры Николаевны. Виктор купил матери два костюма. Первый Елена перенесла стоически, а на втором сорвалась. Прямо на празднике она стала объяснять мужу в самых энергичных выражениях, что хватило бы и одного — второй надо отдать. Он пытался успокоить жену — все тщетно. Костюм пришлось вернуть.

Очевидно, Виктор человеческих недостатков Елены не воспринимал в принципе. В целом они были меньше, чем её притягательность, преобладавшая над всем. Даже над тем, чего нельзя было не заметить.

По сути дела, Елена так и не прервала своих отношений с бывшим мужем. Я говорю не о стирке носков, а о внутренней связи. Постоянные уходы от Виктора с сумкой, которая, как вещмешок солдата на марше, всегда была наготове, были едва ли не основным элементом их семейной жизни. По поводу и без повода Елена уходила к Александру, а Виктор шел за ней, и она возвращалась. Интересно, что Виктора она называла или по фамилии, или по имени, а мужем был Александр. Однажды она радостно сообщила Вере Николаевне: "А мы покупаем машину!" Вера Николаевна удивилась: откуда деньги? Ведь у Виктора сейчас проблемы. Да нет, покупаем с мужем, с Сашей, он стал хорошо зарабатывать.

И ещё прописка. Елене смертельно хотелось прописаться в трехкомнатной квартире Силивановых. Судя по всему, официальным поводом к последней ссоре послужила именно прописка. И Виктор, когда Елена в очередной раз ушла к бывшему мужу, сказал матери, что получается нехорошо: обещали…

Дело в том, что документы на прописку уже были отданы в ЖЭК, но Вера Николаевна в сердцах забрала их, видя, что Елена больше живет у бывшего мужа, чем дома с Виктором. К тому же в это же время она увезла и все свои вещи. Правда, как увезла, так могла и привезти, дело такое, но просто именно в этот раз, когда Вера Николаевна, упрятав подальше свои невеселые думы, все же прошла прописывать невестку, это уж ни в какие ворота не лезло.

Кстати, родители Шикина тоже не стали прописывать невестку — их, видно, тоже насторожило поведение Елены.

Но для Виктора все это просто не существовало. Ему во что бы то ни стало нужно было вернуть жену.

А она жила у Шикина.

И вот утром 6 февраля 1999 года Вера Николаевна вернулась домой с ночного дежурства, и они с Виктором снова заговорили на проклятую тему.

— Кого прописывать-то? — сказала она, показывая на пустые шкафы.

— Я обещал, — ответил Виктор.

— Обещания надо выполнять, — сказала Вера Николаевна. — Сделаем как ты хочешь.

И он успокоился. Они ещё поговорили, попили чаю, и она пошла к знакомым, которые попросили посидеть с больным ребенком. Вернулась за час до полуночи. Вити не было. Возле одной из Лениных фотографий лежала записка. "Лена! Прости. Много говорил, мало дела. Виктор.

P.S. Люблю. Всегда с тобой".

Вроде бы все, как обычно. Виктор часто писал Лене записки. Но Вера Николаевна места себе не находила. Позвонила Сергею, младшему сыну, он приехал.

На следующее утро, в восьмом часу утра, в квартире Сергея раздался звонок. К телефону подошла жена Сергея Светлана. Звонил друг Виктора Ушаков: "Света, ночью был странный звонок. В половине третьего звонили из милиции, спросили: вы друг Силиванова? Я ответил: да. Говорят: он умер. Я спросил, откуда мой телефон, — ответили, что дала его жена. Только она сильно пьяная".

Видно, все знали Елену как мастера по части экстремальных выходок, и Виктор Ушаков не придал значения ночной беседе. Но утром все же решил рассказать о ней Свете.

Та позвонила в милицию. Что с Виктором?

Он в морге.

Что случилось?

Приезжайте.

Приехали.

Начальник милиции сказал: ночью на лестничной площадке в доме на Заозерной улице обнаружили труп Силиванова. Выясняем.

Спустя пять дней допросили Сергея.

Когда через сорок дней Сергей позвонил в прокуратуру, ему ответили: дело закрыто.

Мать Виктора только через полгода смогла поехать в милицию. Все это время она почти не выходила из дома — только на кладбище к сыну. По её настоянию её допросили, но потерпевшей не признали. Адвокат помог написать жалобу в прокуратуру воинской части № 95006.

Потерпевшей Веру Николаевну признали. А 1 ноября 1999 года вызвали в прокуратуру и сообщили, что расследование дела снова прекращено.

Что же случилось в тот вечер?

Из протокола допроса свидетеля Елены Шикиной 7 февраля 1999 года: "Полторы недели назад я окончательно порвала с Виктором и ушла жить к своему бывшему мужу А. Шикину, где в настоящее время и проживаю. Дома у Виктора у нас состоялся разговор, где я сообщила ему, что ухожу насовсем к бывшему мужу. Он на это отреагировал спокойно и сказал: "Мы с тобой живем уже два года, и ты постоянно уходишь". После этого Виктор стал звонить мне… 6 февраля Виктор приехал ко мне. Я находилась дома в большой комнате и спала. У сына сидел в другой комнате друг Володя Трутнев. Затем, когда я проснулась и пришла на кухню, то увидела, что там сидели Шикин и Силиванов и разговаривают. О чем, не знаю. Я сразу стала просить, чтобы Силиванов ушел… Я устала от него и плакала. Он высокого роста, 1 м 90 см, поэтому его просто так из квартиры не вытолкаешь, а только уговорами. Хотя фактически получалось, что не столько я его выводила, а он меня, так как он обхватывал меня руками и направлялся потихоньку к выходу и при этом говорил: "Давай одевайся, сейчас поедем домой". Я вышла проводить Виктора к лифту. Он меня опять стал упрашивать вернуться домой. Я отказывалась. Я вызвала лифт и повернулась к нему. Кабина лифта находилась в движении. Виктор сказал следующее: "Я не буду жить без тебя и лучше умру. Вот здесь, рядом с тобой". Я при этом смотрела ему в лицо. Затем он сказал что-то вроде: "или так, или вот так". Мне кажется, что Виктор и не размахивался, я бы это заметила. Я увидела, что Виктор упал на спину у лифта на площадке… Я вытащила у него нож из груди и побежала в квартиру. Кричала, чтобы вызвали "скорую помощь". При этом я помню, что нож кухонный был у меня в руке, и я помню, что я его мыла… Затем друг сына побежал за "скорой". Виктор лежал и ничего не говорил. Он тяжело дышал… Когда врачи приехали, сказали, что он уже умер. Сын все кричал, что Виктора он мне не простит. Это, видимо, потому, что мы все его любили".

Через пять дней на дополнительном допросе Елена Шикина расскажет: "Виктор зашел в лифт и стоял, ещё раз повторив приглашение пойти с ним. Он стоял в лифте лицом ко мне. И только в этот момент я увидела нож, который Виктор держал двумя руками и прислонил к груди с левой стороны. Мне даже показалось, что он задрал свитер, но это не точно. Виктор согнулся, втыкая нож себе в грудь. Нож как-то тяжело втыкался, судя по гримасам лица. Виктор именно вдавливал нож себе в грудь…"

Таким образом, из показаний Елены Шикиной следует, что Виктор у неё на глазах покончил с собой ударом ножа в сердце.

Следствие допросило свидетелей: первого мужа Елены, их сына, его приятеля, одного из соседей по лестничной клетке — все.

Поскольку в заключении судмедэксперта говорится, что "локализация раны и направление раневого канала не противоречит возможности причинения повреждения собственно рукой потерпевшего", следует вывод: самоубийство. Тем более что к делу приобщена записка Силиванова, которая однозначно истолкована как прощальная.

Такая возможность и в самом деле имела место. Эксперты всегда говорят, что если рука могла дотянуться до места ранения, как бы нелепо и неудобно это ни было с точки зрения здравого смысла, — самоубийство возможно.

Но и только.

Заключение эксперта не является ответом на главный вопрос следствия: кто нанес смертельный удар? Оно лишь объясняет возможные варианты — решения же принимает следователь. И исходить он должен из всей совокупности обстоятельств.

* * *

Я не знаю, убили Виктора или он покончил с собой.

Допускаю, что покончил с собой.

Но это не доказано.

А для того чтобы выяснить, что же на самом деле случилось в тот роковой вечер, не надо было совершать подвиги, ехать в Швейцарию за документами, разыскивать свидетелей, охотиться за вещдоками или проводить дорогостоящие экспертизы. И всего-то надо было выполнить элементарные следственные действия. Все, а не парочку на выбор.

Разве трудно было допросить всех жителей подъезда?

Разве через полгода нужно было допрашивать врачей "скорой помощи"?

Откуда взялся нож? Скудные упоминания о нем на страницах дела нужно искать с большой лупой.

Время наступления смерти? Вроде бы в начале первого часа ночи. А может, и нет. Врачей-то не допрашивали.

После того как в вышестоящие инстанции посыпались жалобы от матери Силиванова, следователь поручил допросить Шикину при помощи детектора лжи. Результаты опроса, как говорится в справке о проведении исследования, носят вероятностный характер и не могут быть представлены в суд в качестве доказательства. Зато красиво. И с большого расстояния может сойти за кропотливую работу. Это могло пригодиться в театре, ещё лучше — в цирке.

Я убеждена, что львиная доля нерасследованных уголовных дел загублена в первую неделю после начала следствия благодаря глубокому равнодушию или глухой некомпетентности — что, вероятно, одно и то же — следователей, будь они хоть трижды важняками при ком угодно.

Следствие по делу о гибели Виктора Силиванова проведено так неряшливо, так безразлично к живым и мертвым, правым и виноватым, что даже если бы сотня людей присутствовала в тот вечер в доме Шикиных, все равно ответ прокуратуры не был бы равен ответу на вопрос, что случилось с Силивановым.

Когда следователь приходит домой и вешает в шкаф свой форменный китель, он становится сыном своей матери, мужем своей жены и отцом своих детей, и это самое главное. Только живой может понять живого и оплакать мертвого.

А то, что подписано пустым рукавом форменного кителя, — не в счет.

Нелюдь

Из обвинительного заключения: "15 декабря 1992 года утром Ряховский прибыл в лесной массив, расположенный между автобусной остановкой "Сосенки-2" на Калужском шоссе и деревней Летово. В поисках жертвы он в одиннадцатом часу выследил шедшую к указанной остановке М., 61 года, после чего с целью умышленного убийства с особой жестокостью на почве удовлетворения своих половых извращений начал её душить, нанес удар кулаком. Преодолевая сопротивление потерпевшей и повалив её на снег, Ряховский ударил её ногой в лицо… Когда М. не стала подавать внешних признаков жизни, Ряховский, убежденный в том, что она мертва, стал готовиться для совершения полового акта… Но в данный момент потерпевшая закричала. Испугавшись, что на крики могут появиться посторонние лица, а поэтому опасаясь разоблачения, Ряховский с места происшествия скрылся, то есть убить М. ему не представилось возможным по не зависящим от него причинам… О причастности к совершению этого преступления Ряховский впервые упомянул в своем заявлении на имя Генерального прокурора Российской Федерации 14 апреля 1993 года, где указывал, что в упомянутом месте им было совершено три нападения на женщин".

В биографии Сергея Ряховского эти нападения — как для французского дворянина поездка в Булонский лес — нечто приятное и малозапоминающееся. Уже очевидно, что Ряховский войдет в историю мировой криминалистики, чем он, кажется, даже гордится. Так вот, отметим сразу, что в его деле именно эти нападения, кажущиеся такими невинными ввиду запредельной жестокости и количества убитых, — именно эти нападения обращают на себя внимание.

С таких вот нападений и началась "осмысленная" деятельность Ряховского, и началась очень давно. Спустя неделю после взятия под стражу Ряховский напишет Генеральному прокурору России: "Я описываю Вам чистосердечно свои преступления. Начались они с 1982 года. У меня появилось неодолимое желание близости с женщиной. Я вначале не придал этому значения. Я совершил десять или более нападений на женщин в лесном массиве неподалеку от микрорайона Гольяново (Москва). Позднее я понял, что со мной происходит что-то странное, но остановиться уже не мог. 24 ноября 1982 года я был задержан работниками милиции, и в отношении меня было возбуждено уголовное дело по ст. 206, ч. 2, УК РСФСР. Освободился я в ноябре 1986 года, но и после освобождения мне не было покоя…"

В биографии Чикатило тоже было такое: его брали под стражу, но деятельность его не удостоилась пристального внимания правоохранителей. Для человека, вступающего на смертельно опасную стезю (смертельно опасную как для окружающих, так и для него самого), эти первые опыты имеют, очевидно, решающее значение. Осознанно или неосознанно будущий убийца обращается к обществу с вопросом: я сделаю так — что сделаете вы?

И если ответ оказывается невнятным, человек неуклонно продвигается вперед.

Итак, молодой человек, 1962 года рождения, уроженец поселка Салтыковка Балашихинского района, за нападения на пожилых женщин попадает в тюрьму. На дворе 1983 год. Странно, что даже простая житейская мудрость не направила на путь истинный никого из тех, кто решал в ту пору судьбу Ряховского. Человеку 21 год. Раз за разом он нападает на женщин втрое старше его. В старину про молодых людей, которые имели обыкновение куражиться на чем свет стоит, говорили, что они балуют. Век спустя это слово обрело иной, едва ощутимый теплый оттенок. Однако именно баловником и должен был почувствовать себя Сергей Ряховский, которого за преступления, связанные с насилием над личностью, назвали хулиганом и на четыре года устранили из общества. Американцы, которые склонны широко трактовать понятие свободы личности, не так давно в некоторых штатах ввели в законодательство смертную казнь за изнасилование. Это говорит по крайней мере о том, что в Америке принято пристально изучать собственный опыт и, что ещё важней, делать из него практические выводы. Зачем теперь говорить, что тюрьма Ряховского не исправила или ничему не научила. Кое-какие выводы из всей истории он сделал.

Третьего января 1988 года, то есть спустя год или чуть поболее после освобождения, Ряховский напал на Т., возвращавшуюся с работы. Т. стояла на автобусной остановке, когда сзади подошел неизвестный мужчина и начал её душить. Она закричала, неизвестный ударил её ножом в живот и скрылся. Т. успели довезти до больницы, и она уцелела.

Спустя две недели Ряховский вновь прибыл на эту автобусную остановку. Однако на сей раз он взял с собой не нож "белка", с которым он впоследствии не расставался, а топор. Вот этим-то топором он и ударил по голове 20-летнюю С., стоявшую на остановке в ожидании автобуса. С. была причинена "открытая черепно-мозговая травма". Очевидно, Ряховский покинул место происшествия, будучи твердо убежден, что его жертва мертва. Позже именно после смерти жертвы и начиналось самое для него главное. А пока это были "просто" покушения на убийство.

Спустя шесть лет С. не сумела опознать напавшего на неё в темноте человека, однако сам Ряховский заявил: "Да, это мое преступление…" На видеозаписи хорошо видно то, что словами передается только очень приблизительно: вот человек входит в комнату, где, возможно, предстоит встреча со смертью, от которой удалось уйти — случайно. С. не в силах поднять глаза, смотреть со стороны и то непросто. В такие мгновения смертельно не хватает чувства свершившегося возмездия, пусть вместо воздуха и света.

…Девятнадцатого июня 1988 года почтальон В. собирается вместе с женой поехать в роддом за новорожденным внуком. Однако ни в роддом, ни домой он не пришел. Накануне он познакомился в Измайловском парке с Ряховским. Ряховский показал, что В. предложил ему вступить с ним в половую связь и они договорились съездить к Ряховскому на дачу. Труп В. был обнаружен 21 июня 1988 года в полукилометре от автотрассы Москва Симферополь.

Через две недели Ряховский напал на 70-летнюю Х., возвращавшуюся домой в деревню Студенцы Подольского района. Следует отметить, что один урок из своего тюремного прошлого он все же усвоил. Свои жертвы он выслеживал далеко от дома — говорят, когда он вернулся, участковый попросил его не "баловать" на вверенной ему территории. Время нападений не зависело ни от чего. На Х. он напал в четвертом часу дня.

Через несколько часов Х. скончалась в Подольской больнице: 11 ударов отверткой, повреждение сердца, внутреннее кровоизлияние и шок. Можно, конечно, квалифицировать этот случай как нападение, а не как убийство ведь умерла-то потерпевшая не сразу. Но умерла ведь не на танцах.

В начале сентября Ряховский убил собиравшую грибы П., 62 лет. Убил все той же отверткой.

Тем, кто считает, что такие вурдалаки, как Ряховский, произрастают на плохой социальной почве, могу сообщить, что тайна сия не разгадана. Ряховский — сын почтенных родителей. Он с детства болел, поэтому ни в какие общественные детские учреждения никогда не ходил. Очень долго его водили в школу едва ли не за руку. Друзей у него никогда не было.

Был у него в детстве аквариум, были домашние животные. Со временем он увлекся радиоделом. Окончив 8 классов, пошел учиться в балашихинское ПТУ. Потом начал работать в НПО "Криогенмаш". Милиция узнала о том, что есть на свете такой раб божий, годом позже.

Очень трудно было найти похожих на него людей, чтобы проводить опознания: рост почти 2 метра, вес более 130 килограммов. И очень тяжелый взгляд.

Убийство 15-летнего З. произошло во второй день нового, 1989 года. Подросток катался на лыжах в Лосином острове. Ряховский настиг его на лыжне, повалил на снег и потащил в глубь леса. Ударив его несколько раз ножом, он изнасиловал подростка, а потом, "понимая, что причиняет ему особые страдания и физические мучения, ввел потерпевшему в задний проход заостренным концом лыжную палку… Смерть З. последовала на месте происшествия от острой кровопотери…"

Ряховский в убийстве З. виновным себя признал, однако не смог объяснить, зачем он его совершил.

Такая невнятность для него нехарактерна. В основном все убийства он совершал из "санитарно-гигиенических" соображений, то есть очищал общество от плохих, никчемных, по его мнению, людей. Почти всех убитых им мужчин он считает гомосексуалистами, которых люто ненавидит. Женщин, соответственно, проститутками, хотя возраст его жертв даже условно несоединим с этой санитарной теорией. Что же касается подростка, которого он истязал, оказалось, что слов не нашлось даже у него. Убил — и все. Ряховский, говорят, человек начитанный, любит фантастику, и, значит, он догадывается, что на том свете быть ему повешенным за ноги. Но до того света надо ещё добраться.

…Со временем убийства, которые совершал Ряховский, становятся все более и более изощренными. 11 марта неподалеку от Оленьих прудов в Измайловском парке он убил топором М., 42 лет, с которым получасом раньше познакомился в туалете. В последний день мая он напал на пожилую женщину, шедшую по тропинке в сторону от станции Ромашково. Он убил её ножом и хотел изнасиловать мертвую — не смог. Он сам рассказал об этом следователю, как делал, впрочем, не раз. Почему — об этом чуть позже, но так или иначе факт остается фактом.

Через несколько дней Ряховский заманил в лес неподалеку от Новолюберецкого кладбища 53-летнюю П. Убив её, он "совершил с погибшей половые акты, тем самым допустив глумление над трупом".

В июле 1990 года он привел в лесок поблизости от конно-спортивной школы в Измайловском парке женщину 45 лет. Задушив её, он надругался над трупом, а затем отчленил голову ножом с лесным названием "белка".

На допросе Ряховский отметил, что, совершая это убийство, он получил удовольствие. Позднее, в морге, обратив внимание на отчлененную патологоанатомом кисть руки, он сказал: "Грубо работает! Я голову маленьким ножом резал, и было ровно, а тут…"

В январе 1993 года Ряховский напал в лесу неподалеку от деревни Вялки Раменского района на очень пожилого человека, 78-летнего О. По словам Ряховского, старик остановился рядом с ним, пока он поправлял выбившуюся стельку. Слово за слово, спустя короткое время беседа приняла оттенок политического диспута. Старик начал ругать сначала белых, потом красных, затем молодежь. Это последнее особенно взбесило Ряховского. Убив несчастного старика, он отчленил ему голову, а вернувшись на место убийства на другой день, отпилил ноги.

К делу Ряховского между тем, помимо вещей, снятых с убитых им людей, приобщена и собственноручно написанная им повесть под названием "Старфал". В повести описывается жизнь Великого Командора, отдавшего всего себя Межпланетной Федерации, её обустройству, наведению полного порядка и, главное, обучению нового поколения людей. Может, врачи и усмотрели в повести некие несовершенства, но идеалы новых людей, стало быть, все же тревожили душу этого санитара общества.

Девятого марта 1993 года Ряховский приехал в Рублево. Цель прогулки была все та же, новым был только взрывпакет — для чего он его взял, неясно — то ли повеселиться, то ли скрыть следы… В поисках жертвы он забрался в сарай, откуда можно было наблюдать за местностью без страха быть замеченным. Вскоре он увидел шедшую к сараю женщину. Задушив 55-летнюю Ш., Ряховский надругался над трупом, вставив во влагалище убитой взрывпакет, поджег волосы, поджег пакет и поехал домой. Его жертва работала в должности главного специалиста проектного бюро. Да, ничего ценного на убитой он не обнаружил, взял только часы "Электроника-5" и кошелек с 30 рублями, чего добру пропадать.

Не надо, не надо больше ничего рассказывать — так?

Я очень прошу вас именно сейчас подумать о следователе, которому привелось расследовать дело Ряховского.

Вы можете отложить книгу, я — закрыть блокнот. Но Михаил Дмитриевич Белотуров такой роскоши позволить себе не может. Перед ним лежало дело, и сидел перед ним бугай. Вот и все тебе, кроме того, что по всей Московской области — нераскрытые убийства, их очень много, и среди них полно старых, которым вот-вот суждено лечь на полку в виде тощенькой папочки.

Ряховского взяли под стражу 13 апреля 1993 года поблизости от того места, где была убита Ш. Там находилась засада, и осторожный Ряховский угодил в её тенета только потому, что взял за правило возвращаться к месту убийства — он делал так не раз, и никто его нигде не ждал, не караулил, вот он и промахнулся.

Четырнадцатого апреля на имя прокурора Одинцова он сделал заявление о совершении 12 преступлений. Неделю спустя, уже на имя Генерального прокурора России, последовало новое — с учетом первого получалось, что речь идет уже о 18 убийствах и нападениях.

Теперь постарайтесь представить себе картину. Завтра 1 мая, праздничный день. Сидит дома Михаил Дмитриевич Белотуров, заместитель начальника отдела по расследованию дел особой важности прокуратуры Московской области, — так вот, сидит он в этой самой Московской области у себя дома, пьет, предположим, чай с яблочком и думает: как бы сделать, чтобы на мозги не капало раскаленным свинцом сообщение Ряховского, что 8 апреля он убил подростка и может показать, где оставил труп.

Майские праздники — они долгие, и поди собери всех, кого нужно, чтобы выехать на место, о котором никто, кроме Ряховского, не имеет ни малейшего представления.

Апрельским утром Ряховский познакомился с мальчиком, которому на вид дал лет 14. Мальчик догнал его и отдал кошелек, который тот случайно выронил. Они сели в одну электричку, потом вместе вышли… Х. учился в 6-м классе вспомогательной школы в Балашихе. В последний день жизни он был одет в школьную форму, в портфеле лежали учебники — из заключения судебно-криминалистической экспертизы от 28 мая 1993 года следует, что "обрывки бумаги, изъятые в лесном массиве вблизи платформы 33-й км, составляли ранее учебник по математике для 6-го класса вспомогательной школы под редакцией Капустина…".

Ряховский убил его поблизости от того места, где убил старика О.

По свидетельству всех, кто знал Х., он был очень добрым и отзывчивым. Смотрю видеозапись выхода на место убийства. Сейчас всем предстоит увидеть… ну не знаю я, какими словами это описывать. Весна, первая сочная лесная зелень. С Ряховского ручьем течет пот. Он смотрит не отрываясь. Белотуров тоже зеленый, или, может, пленка обманывает. Мальчик, совершенно обнаженный, лежит ничком. Головы нет.

Голову вурдалак нес несколько десятков метров, чтобы бросить её в костер. Помощник Белотурова Григорий Королев сказал: "Представляете? Держал в руках…" Еще Григорию запомнилось, как, подойдя к карте Москвы, Ряховский произнес: "Вот мои угодья. Измайлово, Лосиный остров, Кунцево. Жалко, нет Одинцова и Раменского".

В день, когда мы встретились в прокуратуре с Михаилом Белотуровым, у меня сломался диктофон. Я было вскипела, а потом усмотрела в этом подсказку свыше. Михаил Дмитриевич — человек чрезвычайно немногословный. Мне предстояло получить от него ответы на вопросы, над которыми иные смертные думают всю жизнь. Никакая малая механизация здесь не поможет — услышу так услышу и запомню навек.

Вот что я хотела узнать: почему Ряховский давал такие показания? Не расскажи он об убийстве Х., никто об этом ещё долго бы не знал… Вообще, почему он так долго, проникновенно и подробно беседовал со следователем? Ему это для чего?

О раскаянии говорить не приходится. Он считает, что помогал обществу освободиться от никчемных людей, и ни о чем решительно не сожалеет. Он вообще в целом весьма доволен собой и очень хочет жить. Не просто хочет считает, что у него есть все основания рассчитывать, что так оно и будет.

Белотуров ответа на вопрос не имеет. Он вообще считает, что этого никто никогда не узнает, потому что это не имеет отношения к словам. Ну какие-то очень скупые замечания он потом делал. Например, сказал, что Ряховский высоко оценил тот факт, что Михаил Дмитриевич приходил к нему без оружия. Ряховский, по мнению Белотурова, далеко не трус, но вот оружия он почему-то боялся. Еще имело значение, что Белотуров Ряховскому никогда не врал: что касается свиданий, выходов на место — как сказал, так в точности и делал. Ряховский это отметил и оценил. Уму непостижимо, что здесь важно, что ещё важней. Какую выгоду мог усмотреть убийца в проникновенных разговорах со следователем? Белотуров педантично и скрупулезно отмечал все случаи, когда Ряховский помогал следствию.

Как вообще устанавливается этот контакт — убийцы и его изобличителя?

У меня есть на этот счет своя теория, которая состоит в следующем: этот контакт, подлинно глубокий, может возникнуть только в случае, когда следователь реально, неподдельно порядочен, то есть своему оппоненту предъявляет единственно действенный аргумент. Самый извращенный преступник, самый изощренный интеллект всегда оценивает это безошибочно. Трагедия российских исправительно-трудовых учреждений, да и тюрем тоже, состоит прежде всего в том, что осужденные сначала с изумлением, а потом с отвращением осознают, что, как правило, над ними имеют безраздельную власть такие же, как они сами. Другое дело, когда убийца знает, что человек, который имеет с ним дело долгие месяцы, действительно другой, живет иначе и действует, повинуясь иным побуждениям.

Восьмого апреля — убит подросток Х.

Девятого апреля — покушение на 64-летнюю П.

Двенадцатого апреля — убийство пожилой Н. все в тех же Раздорах.

Тринадцатого апреля его поймали.

…И на суде все вновь будет подвергнуто сомнению и будет нуждаться в доказательствах. Его ждет всемирная "слава", к которой он так неравнодушен. 19 убийств и 6 покушений. Суд присяжных, на котором настаивал обвиняемый, будет читать 26 томов уголовного дела, слушать, смотреть — на тех, кто чудом уцелел, и на тех, кто уже оплакал своих убитых. Оплакал, но не забыл.

Много раз я слышала от Белотурова этот непроцессуальный вопрос: а кто же будет на стороне потерпевших?

Вот вы, Михаил Дмитриевич, и будете. Потому что больше некому.

Одной левой

Пожалуйста, остановитесь. И посмотрите вверх. Снежинки видите? Нет? Да вы просто забыли, какие они. Привычка смотреть под ноги, страх перед лужами и колдобинами, — но эти беспричинные пушистые звезды все равно летят на нас откуда-то сверху, где даже не догадываются, какая жизнь тут, внизу.

А может, их рассыпают клесты? Ведь главное событие их птичьей жизни происходит зимой, в морозы. Да, именно в это время они выводят птенцов. Вы идете и звените от холода, а у них столько забот, что нет времени даже как следует озябнуть: то чепчик для новорожденного нужен, то побольше семян из шишек. И пока не растаяла самая большая снежинка у вас на носу, вы вдумайтесь. И выходит, что настоящая жизнь — она в стороне от дороги. И если птенцу пришло время, он не замерзнет, а замерзнет, так укроется снежинками.

Все мы, наверное, похожи на птенцов, если смотреть на нас сверху. И все самое главное происходит с нами не вовремя, невпопад, не по расписанию. Но, скорей всего, Валентин Александрович Желубалин, 1936 года рождения, уроженец деревни Орехово под Москвой, вовсе не думал о птицах, когда в его паспорте появился чернильный штамп: женился, будучи солидным человеком 54 лет. Причем женился не на пыльной пенсионерке — Юлия Федоровна на 20 лет его моложе.

И вот спустя 6 лет "приговором суда Желубалин признан виновным в умышленном убийстве гражданина Г., а также в умышленном причинении легкого телесного повреждения Желубалиной Ю.Ф.".

Причем, прочитав последние строчки, можно только догадаться, что Желубалин хотел убить свою жену.

Может, он бандит?

Да нет. Всю жизнь работал на тяжелых работах, содержал семью.

Может, нездоров?

Да нет, вменяем, а про другие хвори поговорим в свое время.

Может, защищался?

Нет, сам напал.

Жену разлюбил?

Напротив.

Из приговора: "3 сентября 1993 года, примерно в 22 часа, находясь у дома № 29/33 по улице Валовой в г. Москве, где ожидал свою жену, проживающую в этом доме, подозревая её в супружеской неверности, увидев её с незнакомым ему Г., из внезапно возникших на почве ревности личных неприязненных отношений к последнему, имея умысел на лишение его жизни, схватил лежавший в машине нож, держа его в левой руке, подбежал к Г., нанес ему удар в шею и не менее 2 ударов в область живота ножом, отчего тот упал… причинив своими действиями потерпевшему тяжкое телесное повреждение, повлекшее развитие острой кровопотери, от которой наступила смерть потерпевшего".

Юлия Желубалина показала в суде, что в браке с Желубалиным состояла 6 лет. В последний год отношения супругов резко ухудшились, скорей всего, кажется Юлии Федоровне, по причине пьянства мужа. Желубалин, повторяет она на допросах, бил её. Однако женское сердце отходчиво: потом он всегда просил прощения, и она никогда не заявляла в милицию. В июле 1993 года она от него ушла и переехала на Валовую, где у неё была комната в коммунальной квартире. В августе они хотели оформить развод, но загс оказался закрыт. Развод, как подчеркнула Юлия Федоровна, был инициативой её мужа. Здесь все загадочно: муж безобразничает, да ещё в отцы ей годится, а на развод все же подает не она. Но идем дальше. А дальше, со слов потерпевшей, с июля они с мужем разъехались и супружеские отношения между ними прекратились. Она стала жить у себя на Валовой. Вот, собственно, и все.

За убийство Г. Валентин Желубалин приговорен к 9 годам лишения свободы.

А помните, как Гекльберри Финн шел домой после того, как навстречу ему попалась толпа, извалявшая в смоле и перьях двух знакомых мошенников? Помочь ничем он не мог и виноват не был. Однако: "Я очень присмирел, как будто бы виноват в чем-то, хотя ничего плохого не сделал. Но это всегда так бывает: неважно, виноват ты или нет, совесть с этим не считается и все равно тебя донимает. Будь у меня собака, такая назойливая, как совесть, я бы её отравил. Места она занимает больше, чем все внутренности, а толку от неё никакого".

К чему я об этом вспомнила? А иначе никак не объяснить, что за мной тоже погналась большая собака, когда я познакомилась с материалами дела Желубалина и потом прочла приговор суда.

Так-то он всем хорош, и подписан, и с печатями, одно только неудобно. Из решения суда никак нельзя понять: что же, собственно, произошло?

Ведь для того чтобы установить, что на улице Валовой 3 сентября обнаружен труп гражданина Г, не нужно быть судьей. Перед судьей стоит совсем другая задача: восстановить ход событий и обнаружить мотивы, которые руководили участниками этих событий. И весь этот процесс вменяется в обязанность судье отнюдь не потому, что более подходящего дела не нашли, хотя искали. Судье приговор надо выносить.

Дело это весьма непростое, прямо-таки хлопотное, тем более что мы и сами не всегда можем объяснить, зачем поступили так, а не иначе. Но в Уголовно-процессуальном кодексе, который у каждого народа вкупе с Уголовным есть квинтэссенция всех знаний о человеке и его деяниях, — так вот, в УПК по этому поводу есть "решающее правило". Там прямо говорится, что только скрупулезное изучение всех обстоятельств дела может быть положено в основу судебного решения.

Что же обнаруживаем мы в деле Валентина Желубалина?

Третьего сентября Желубалин ни с того ни с сего явился вечером к дому жены, с которой давно разъехался, и стал её караулить. А почему именно 3 сентября, а не 13-го? Ведь не идиот же он в самом деле — должна быть причина, ну хоть самая пустяковая, пусть даже бы и спьяну. Нет. Был трезв, однако вдруг явился на ночь глядя и спрятался в засаде.

Между тем у Юлии Федоровны, которая работает заведующей магазином, в тот день приключилось ЧП: рабочий похитил ящик сгущенки. Похитителя нашли, стали считать убытки. Что делать дальше? Надо посоветоваться со специалистами. И вот Желубалина обращается за советом к Г. Кто он такой? Она рекомендовала его как "знакомого по работе".

Пожалуй, никому не запрещено быть знакомыми по работе, однако тут случай особый — произошло убийство. И судье надлежало, конечно, уточнить, какого все же рода было это знакомство. Г. работал на автобазе, Желубалина утверждает, что хотела посоветоваться по поводу кражи: в качестве кого он прибыл в магазин? Как зачарованная, судья следует за Желубалиной, и в приговоре констатируется: после работы Юлия Федоровна и "знакомый по работе" Г. отправляются на машине некоего Славы к подруге Желубалиной. Там выпили. Ну а потом нужно везти Юлю домой. Поехали на Славиной машине, остановились на Садовом кольце, и Г. пошел провожать Юлю — сумки тяжелые. Идут, она чуть впереди, — и вдруг она видит мужа. С ножом.

Валентин напал на Г., ударил ножом в живот и побежал за женой. Настиг её уже у подъезда. Из материалов дела, лист 176: "Догнав меня, ударил меня ножом в область правого бедра, после чего сбил меня с ног, ударил по лицу ногами, затем ещё раз ударил ножом… и замахнулся для нанесения третьего удара. Я взмолилась к Желубалину, стала просить его о пощаде, стала говорить, что люблю его, чтобы он простил, не убивал меня… Желубалин сразу прекратил свои действия, опустил руку с ножом, затем отошел чуть в сторону… выразился в мой адрес нецензурной бранью и ушел… Я сама поднялась в свою квартиру на второй этаж".

Ударил по лицу ногами? Это как, подпрыгнул? Ударов по лицу медики у Желубалиной не зафиксировали, а когда бьют ногами — это заметно. Вообще Юлия Федоровна неравнодушна именно к этой части тела. Она, как мы помним, утверждает, что Желубалин бил её головой о стенку, теперь вот ногами по лицу. Все это остается в приговоре на правах мемуаров потерпевшей, так как никаких объективных доказательств правдивости "головной темы" не обнаружено. Но как эффектная деталь этой судьей принимается.

Между тем мы все никак не поймем: что же привело Желубалина на Валовую? Супруги три месяца назад разъехались и, как утверждает Юлия Федоровна, с тех пор не виделись и даже не разговаривали по телефону.

Судья просто не может обойти молчанием эту нелепицу. Между тем, что Желубалин сидит дома и пьет чай, и убийством Г. лежит ведь именно эта недостающая деталь. Пока нет внятного объяснения, получается — сидел-сидел, и вдруг… А "вдруг" в суде просто так не говорят.

Полистав единственный том дела, мы обнаружим, что это следует и из протокола судебного заседания, в том числе такие слова Желубалина: "Инициатором развода был я. Я предполагал, что у жены есть другой мужчина, но жена не соглашалась на развод". Из этих более чем скудных строчек возникает уже нечто, напоминающее человеческий профиль. Мужчина на склоне лет, встретив свою последнюю, может быть, любовь, не хочет, чтобы брачный союз был своего рода коммерческой условностью, удобной или выгодной для одного из участников. Прожив с Юлией почти десять лет, он принимает непростое решение. В таких летах можно и пренебречь шалостями молодой супруги — другой может не быть. Желубалин оказался человеком другого рода. У него все всерьез. Убедившись в основательности своих подозрений, он решается на разрыв. Жена возражает. И ведь он её головой об стенку бил. А разводиться Юлия все-таки не хочет. Есть повод для размышлений?

Более того. Рассказывая о первой половине того дня, когда произошло убийство, Желубалин говорит: жена, как обычно, ночевала дома (то есть у него), и они условились, что после работы поедут на дачу.

Желубалин последователен, а его жена — нет. Мы ведь помним, что она утверждает: разъехались и с тех пор не виделись. Вот здесь бы судье и поинтересоваться, где же на самом деле провела Юлия Федоровна ночь накануне убийства. У Желубалина есть соседи, знакомые, может, кто звонил, заходил, глядел в окошко. Как выясняют такие вещи, известно. Но судья будто не понимает, что если супруги были дома, а утром расстались — это означает, что Желубалин, не дождавшись жены, имел, так сказать, полное римское право заволноваться и отправиться на Валовую, чтобы узнать, где же она. Тогда из формулы обвинения выпадает один гвоздь. Тогда становится понятно, как Желубалин оказался возле дома на Валовой

И что любопытно: Юлия Федоровна на слова Желубалина не обратила ровным счетом никакого внимания. Оно будет понятно, если все так и было в действительности, а если и правда не виделись три месяца, а тут человек заявляет: "Ночевали, как обычно, дома", вот тут по логике должна промелькнуть хоть реплика — мол, врешь! — а реплик не было. Значит, Юлия Желубалина неспроста пропустила эту деталь, а судья почему-то этого не заметила.

Итак, Валентин ставит машину неподалеку, чтобы видна была дорога, по которой жена возвращается домой. Он говорит, что наблюдал за окнами — в них не было света; он говорит, что прихватил с собой арбуз, который, притомившись от долгого, двухчасового ожидания, собирался разрезать, достал ножик… И тут он видит жену. Лист дела 182: "Жена моя и Г., идя, целовались и обнимались, они делали это не как друзья или родственники, а как любовники… Меня внезапно охватила такая обида и ревность за обман… Когда увидел их целующимися, у меня как бы внутренности поднялись, пеленой покрыло, возникла обида".

Сюжета, к которому мы привыкли за последние годы, тут, как видите, нет. Это не убийство при невыясненных обстоятельствах: нет брошенного пистолета, нет бандитов, мафии, долларов. Судья не стоит перед необходимостью принимать смелое решение. На скамье подсудимых — не министр, не артист, а просто раб божий. И одно только требуется: правильно оценить факты.

Теперь в нашем повествовании возникает невольное напряжение. Мы будем говорить о погибшем Г. Трудно выбрать правильный тон, поэтому ограничимся только тем, что есть в деле.

Юлия Желубалина представляет Г. как человека, которого она два-три года знает "по работе". Суд уяснил, по какой работе? Нет. Вы ведь помните, она работает в магазине, а он — на заводской автобазе. Мелькает сослуживец Желубалиной, который их познакомил. Это дело другое. Значит — приятели. Если бы речь не шла об убийстве, нам было бы неловко проявлять такую любознательность; теперь неловко от другого.

Допрошенная в суде жена погибшего пояснила, что её муж позвонил ей в день гибели, в обеденное время, и сказал, что уезжает в командировку. Как же могло такое случиться, что суд даже не пытался установить: а была ли командировка? Установить это было несложно. Однако, если Г. собирался уезжать, — отчего он поехал к подруге Желубалиной, пил шампанское, а на ночь глядя устремился на Валовую? О такой ли "командировке" шла речь, ваша честь?

А коли суд не заинтересовался командировкой, можно догадаться, почему не удосужились выслушать в зале суда соседку Желубалиной по квартире С. Игнатову. Важнейший свидетель! И по сути дела — единственный. Желубалина звонит в квартиру. Дверь открывает Игнатова. Узнав о случившемся, она крикнула мужу, чтобы бежал на улицу — помочь Виктору Г. Прошу вас, прочтите по складам: "Мой муж сразу же побежал на улицу… через некоторое время вернулся и сказал, что на улице лежит порезанный Виктор, новый муж Юли".

Пожалуй, у взаимоотношений двух "знакомых по работе" должна быть некоторая предыстория, чтобы соседка по коммунальной квартире уверенно назвала убитого Г. новым мужем Желубалиной. Вот и объяснение неожиданной командировке. Кстати, и мужа Игнатовой не допросили явно сгоряча. Ведь он оказался возле погибшего Г. буквально считанные минуты спустя после развязки. Его можно было бы спросить и насчет сумок, которые, по утверждению Желубалиной, Г. помогал ей нести. Если бы они и в самом деле были, их описание занимало бы почетное место в списке вещественных доказательств. Но их нет.

Мне очень жаль, что пришло время обратиться к вопросу, который требует ответа лично от судьи М.В. Панферовой, меж тем как я заранее сообщаю, что ответ будет неправильный. Потерпевшая Желубалина и на предварительном следствии, и в судебном заседании заявила: её муж ударил Г. левой рукой. Сам Валентин сказал, что правой, но Юлия Федоровна везде повторяет: нет, левой.

Из приговора: "Направление раневых каналов… подтверждает достоверность показаний потерпевшей Желубалиной о том, что Г. её муж наносил удары ножом, находившемся в левой руке, так как подсудимый левша".

Бумага терпит все. Даже ложь в приговоре имени Российской Федерации. Валентин Желубалин — инвалид. И инвалидность получена им в связи с болезнью левой руки: посттравматический неврит левого локтевого нерва. Это значит, что у него ограничена возможность действовать левой рукой в полной мере.

Эти сведения можно было почерпнуть из толстой медицинской карты Желубалина. Она есть, не сгорела, не похищена, и там все написано.

Направление раневых каналов и в самом деле подтверждает достоверность показаний потерпевшей о том, что её муж наносил удар левой рукой. Осталось только выяснить: что это означает? Человек, который задумал совершить убийство и тщательно к нему приготовился, запасся оружием, спрятался в укромном месте, — этот расчетливый человек не возьмет нож в ту руку, которая у него почти не действует, полупарализована. А если нож все же оказался в левой руке — не свидетельство ли это неординарной ситуации, в которой он внезапно оказался? Так?

И есть ещё одна мелочь.

Ведь Валентин Желубалин порезал жене бедро и плечо и занес руку для следующего удара. И в этот момент она закричала: "Валь, прости, не надо, я тебя люблю". И он бросил нож.

Ваша честь, отчего вы не спросили у потерпевшей, за что же она просила её простить? Ведь УПК прямо вменяет вам в обязанность скрупулезно исследовать все обстоятельства дела. Слово, слетевшее с уст женщины, над которой занесен нож, не может быть пустяком. У неё нет времени на выдумки. Она просит простить, потому что виновата.

Валентин Желубалин признан виновным в умышленном убийстве. Это значит, он задумал и совершил убийство, приготовившись заранее. Он не был знаком с Г. и никогда его не видел. Выходит, он приехал убивать кого-нибудь? Того, кто окажется рядом с женой? А если никого не будет?

Приходится признать, что, не доказав вины по статье 103 (умышленное убийство без отягчающих обстоятельств), судья намеренно оставила без надлежащей оценки все, что переносит событие преступления в пределы действия статьи 104 — "умышленное убийство, совершенное в состоянии сильного душевного волнения". Санкции, предусмотренные этой статьей, лишение свободы на срок до 5 лет или исправительные работы до 2 лет.

И уж если говорить о левой руке, то в первую очередь о той, которой был написан приговор. Боюсь, что именно такие приговоры имеют в виду люди, употребляя неправовой термин "заказное дело".

Когда-то замечательный русский адвокат Николай Карабчевский, защищая оступившуюся человеческую душу, писал: "Смертельный удар, нанесенный в состоянии гневного аффекта, есть преступление, к которому способны самые благородные натуры. Когда душой овладевает в форме аффекта сознание действительной или мнимой несправедливости и, подобно урагану, уносит с собою все доводы рассудка, когда гнев, при посредстве возбужденного воображения, представляет обидчика пред очами души в самых ненавистных формах, и затем, при бездействии разума, при оглушении рассудка ненависть совершает известный поступок, и лежащая в его основе решимость оказывается не столько следствием преступной воли, сколько результатом невинного, само по себе благородного, человечески справедливого чувства, которое, усиливаясь по чрезмерной настойчивости его до степени аффекта, внезапно делает человека не тем, чем он обыкновенно бывает, и вынуждает его действовать иначе, чем бы он действовал, если бы владел самим собой".

Такие преступления были, есть и будут всегда. Они не зависят от сезона и исторического периода, их нельзя предусмотреть и предупредить, и единственное, что можно, — избежать ещё одной роковой ошибки и свершить правый суд над тем, кто без того уже наказан без меры пролитием крови.

Шакалы

На похороны пришел весь город. Нескончаемая траурная процессия с бесчисленными венками не поразила воображение так, как выражение лиц тех, кто нес гробы и шел за ними. На лицах было… нет, не отчаяние, не ужас и даже не страх. На лицах людей была покорность. Убийство заместителя министра внутренних дел, его жены и детей даже для самого несговорчивого и строптивого горожанина означало, что ничего невозможного для бандитов более не существует. Ну и что, что полковник? Дверь его квартиры вышибли одним ударом ноги. Расстреляли спящих. Кровь была не голубая, а обыкновенная, красная. Ею был залит весь путь от места убийства до порога.

Ранним утром 9 октября 1994 года в дежурную часть МВД города Ижевска позвонил зять заместителя министра Борис Култашев и сообщил, что Николай Перевощиков, его жена, старший сын Игорь и дочь Татьяна убиты. Считанные минуты спустя в квартиру Перевощикова прибыла следственно-оперативная группа из прокуратуры и милиции. Уцелели только младший сын Николая Перевощикова Сергей, невеста Игоря, 10-месячный внук Перевощикова Руслан (его закрыла своим телом мать) и зять — Борис Култашев. Он спрятался за кроватью, можно даже сказать — заполз за нее. Его жена, спасшая малыша, надеюсь, не успела понять, что все преданы и проданы. Но убийцы явно не рассчитывали на то, что Борис Култашев сумеет спастись. Ведь именно он позже "подсказал" прокуратуре и милиции, где надо искать убийц. Причем, погибни он во время налета на квартиру тестя, все равно след уже был взят.

Потому что буквально накануне за ним было установлено наблюдение оперативные службы Ижевска получили информацию о том, что Култашев намерен совершить убийство трех удмуртских коммерсантов. Кто будет ему помогать? Сутки за Култашевым неотступно следовали оперативники. Однако все было спокойно, он пришел домой и лег спать. Домой — это в квартиру Николая Перевощикова. Молодые буквально со дня на день должны были переехать в собственную квартиру. Не успели.

Так кто же организовал нападение на квартиру Перевощикова? Если Борис Култашев попал под подозрение в подготовке тройного убийства, значит, он бандит. Но не мог же он организовать собственное убийство? В том, что он уцелел чудом, сомнений не было ни у кого. Мало того — погибла ведь и жена Култашева, дочь Николая Перевощикова. Ну не дьявол же он на самом деле. Может, ошибка? Чего ему в жизни недоставало? Вовсе не вдруг можно было утвердиться в мысли о том, что зять заместителя министра внутренних дел Удмуртии — главарь банды. Причем явно претендующий на безусловное лидерство без соперников.

Вот спесь его и погубила, симпатичного круглолицего деревенского паренька. А семье Перевощикова она стоила жизни.

Отслужив в армии, Култашев пришел в ОМОН. Все у него ладилось, все получалось, да и невесту он себе нашел, как в сказке золотую рыбку. Дочь второго лица МВД Удмуртии, конечно, в девках бы не засиделась, а тут как будто все вышло по-настоящему: Борис — парень видный, и Таня молодая и красивая. Совет да любовь. Но из ОМОНа Култашев ушел. Почему? С одной стороны — неразумно, потому что продвижение по службе ему было, конечно, обеспечено. А с другой стороны, никакой ОМОН и никакие погоны не дают такой неограниченной власти над людьми, какой славятся беспредельщики. Те, кому не мешает жалость. Еще до власти-то к сорока годам зять замминистра, может, и дослужился бы, но вот чтоб его все боялись, чтобы все трепетали при одном его имени — это нет. Это надо было добывать и зарабатывать самому.

Вот этим он и занялся.

Дмитрий Алексеевич Малышев, двадцати четырех лет от роду, проживал в том же городе Ижевске и имел полуподпольную автостоянку. Будучи ровесником Култашева, и он мечтал о том же — пользоваться в городе неограниченной властью и контролировать деятельность коммерсантов с выгодой для себя. Вот на этом-то пятачке, именуемом автостоянкой, и был возведен замок, не видимый глазу, вот там-то и возникли те связи и знакомства, из которых очень скоро удалось создать сплоченный "коллектив", правильным названием которого будет слово "банда".

На вооружении банды имелись: автомат Калашникова без номера, два пистолета Макарова — тоже, разумеется, без номера, газовый револьвер, переделанный под патрон калибра 7,62, два неустановленных пистолета Макарова, неустановленный самозарядный пистолет и гранаты, а также боеприпасы. Борис Култашев носил и хранил, не имея на то законного разрешения, два пистолета Макарова, пистолет Макарова улучшенной конструкции под названием "Грач" (без номеров, вы уже догадались), обрез охотничьего ружья со вставкой под боевой патрон и оптический прицел, а также газовый револьвер, переделанный под боевой патрон.

Автопарк банды также был весьма внушительным: пять ВАЗов, Иж "комби", две "тойоты", "Ауди-80", "мазда", БМВ и джип "чероки".

К весне 1994 года, когда банда была уже сколочена и сформирована по всем статьям, Борис Култашев числился коммерческим агентом фирмы "Инвис". Нехорошо тревожить память покойного Николая Перевощикова, однако вопрос возникает сам собой: неужто дома не приметили, как агент фирмы "Инвис" одну за другой в течение года меняет иномарки? Говорят, что действовал Борис Култашев, практически не таясь, не скрывал ни машин, ни денег, которыми любил похвастать. Однако, будучи уже взят под стражу, Култашев твердил: тесть понятия не имел о его "работе" и сам был кристально чист.

Очевидно, дебютом банды Култашева-Малышева было намерение самовольно получить 42 миллиона рублей у некоего Шушакова, закончившееся неудачно. Но это только глупцы не учатся на ошибках. Малышев и Култашев спустя месяц после дебюта пролили первую кровь.

Малышев с 93-го по 94-й год работал начальником охраны евро-азиатской фрахтовой компании "Трансферо" и в качестве силового министра фирмы дружил с президентом — В. Костиным. Дружба была очень сердечной. Как водится, Малышев бывал у Костина в гостях и любил с ним поохотиться. Накануне одной из таких "царских охот" друзья сняли друг друга на видеокамеру. На пленке Костин широко улыбается другу Диме и предстает перед будущими зрителями (он не знал, что среди них скоро будут и следователи прокуратуры) в красивой дубленке и прямо-таки сверкающей на солнце норковой шапке. Друг Дима одет попроще, в яркий пуховик. Внезапно друзья поссорились. И Костин уволил Малышева вместе с работавшими в отделе охраны Вершининым, Фассаховым и Телятниковым. Малышев рассказал о ссоре с Костиным Борису Култашеву. Култашев предложил обидчика убить.

12 мая 1994 года Малышев, Култашев и их друзья по оружию около часа ночи приехали к дому Костина, проникли в коридор блока квартир, одна из которых принадлежала Костину, вышибли дверь. Прозвучали три выстрела. Костин спустя несколько часов умер в больнице, не приходя в сознание. Участников нападения Култашев, как настоящий друг, укрыл по месту жительства своих родителей в деревне Ныргында.

Убийство осталось нераскрытым.

Удача вдохновила.

Месяц спустя некто С. Полусмак обратился к Култашеву и Малышеву за помощью при разрешении финансового конфликта. Интересно, что Култашев и Малышев как-то незаметно обрели репутацию своего рода третейских судей, способных быстро и надежно разрубить любой, даже сильно запутанный узел. Когда находила коса на камень, шли к ним. Значит, знали, куда идут. Стало быть, дело свое они делали с размахом, с рекламой, пусть и не телевизионной. Полусмак, проживавший в Сарапуле, поссорился со своим компаньоном О. Подкиным — они были совладельцами фирмы "Витекс". И вот этот самый Подкин с помощью неизвестных товарищей забрал у Полусмака его "Ниву". И тогда Полусмак обратился к Култашеву и Малышеву с просьбой отобрать у обидчика его автомобиль, а заодно убедить в том, что не стоит претендовать на деньги, полученные в результате нескольких сделок.

В качестве гонорара Култашев и Малышев согласились взять у Полусмака другую машину. И вот в конце июля 1994 года они с боевыми друзьями приехали в Сарапул и позвонили в дверь квартиры, где жил Подкин. Тот дверь открывать не стал. Тогда Пешков и Топорков, двадцатидвухлетние наемники, дверь вышибли, выволокли Подкина, силой усадили в одну из машин, и дружная компания направилась в центр Сарапула, а по дороге бандиты применяли все более убедительные аргументы в пользу того, что взятому в плен коммерсанту стоит все же рассказать, где стоит та самая "Нива". Неожиданно в поле зрения ижевских гостей появляются граждане, с помощью которых Подкин отобрал у Полусмака машину. Ижевские гости напали на них и, угрожая оружием, почти без всяких хлопот установили, где же спрятана искомая "Нива". "Ниву" нашли и перегнали в Ижевск.

Заказ был выполнен.

А в это же самое время разыгралась ссора, перешедшая из конфликта на почве раздела сфер влияния в личную вражду, — ссора, как уже было сказано, между Култашевым и Малышевым с одной стороны, и группировкой, в которую входил, помимо прочих, и директор Ижевского филиала екатеринбургского банка "Рифей" В. Самарин. И на исходе лета Малышев, Култашев и другие члены банды решили убить Самарина. Убийство было поручено Дмитрию Пешкову, двухметровому богатырю по кличке "Жаба". Пешков ранее был судим за грабеж с отсрочкой на 2 года. И хоть сам он был человек небрезгливый, решил привлечь к делу своего должника С. Широбокова. Широбоков — тоже человек молодой и деловой, однако он не сумел в нужный день и час вернуть Жабе 5 миллионов рублей. И отказать Пешкову Широбоков не смог. Обладая навыками обращения с оружием, полученными в спецназе во время службы в армии, Пешков обучил Широбокова обращаться с ПМ, научил стрелять. И вот они вдвоем 8 августа 1994 года подстерегли Самарина с женой в подъезде их дома.

Широбоков разрядил в Самарина почти всю обойму. Самарин умер на месте. Но Широбоков не учел деталей или у него просто не поднялась рука на жену Самарина. Таким образом, была совершена ошибка и остался жив свидетель, который мог в любой момент опознать убийцу. Исправить ошибку Малышев и Култашев приказали все тому же Пешкову. Тот предложил своему знакомому Ардашеву съездить вместе с ним и Широбоковым за город. Гулять поехали на "тойоте". Улыбались друг другу, пили. А потом Пешков спровоцировал ссору и застрелил Широбокова.

Интересно, что Владимир Дмитриевич Данилов, который расследовал это дело (старший следователь по особо важным делам Генеральной прокуратуры России), — именно Данилов обратил внимание на то, что бандиты называют друг друга по имени и фамилии, а Пешкова чаще всего — Жабой или Жабенком. Может быть, так случилось потому, что на фоне внешней силы иногда особенно хорошо чувствуется внутренняя слабость. Именно такие люди предпочитают сбиваться в стаи. Именно в стае такой человек вырастает в собственных глазах. Стая всегда считает себя неуязвимой и берет количеством. Это продемонстрировал и Пешков, проливший столько крови и не "дослужившийся" до более почетной клички, чем "Жаба".

Забегая вперед, скажу, что обвинение предъявлено 18 лицам: Малышеву, Култашеву, Пешкову, Гришаеву, Топоркову, Вершинину, Салихову, Телятникову, Фассахову, Краснову, Жарухину, Токмурзину, Ардашеву, Корлякову, Глазырину, Богатыреву, Шаталову и Полусмаку (в отношении последнего дело прекращено по амнистии). Если называть вещи своими именами, все эти люди, по мнению сотрудников прокуратуры и милиции, обыкновенные "отморозки", не представлявшие из себя ровным счетом ничего поодиночке. До закоренелых злодеев "дотянули" лишь единицы. И только сбившись в стаю, они становятся силой. Такие люди, попав в руки милиции, как правило, "пачкают штаны", и уже непонятно бывает, отчего их так боялись другие. Они есть, только когда они вместе. Сотней зубов они разорвут любого царя зверей. Поодиночке же их просто не существует как личностей.

Однако вернемся на два года назад. Наступает 1994 год, точней, кончается лето… А летом 94-го года Малышев и Култашев решили "разобраться" с жителем города Ижевска Вышенским И.Н., потому что сочли, что 42 миллиона рублей, с которых началась их бандитская деятельность и которые они так и не смогли заполучить, находятся у него. А деньги эти он отдать отказался. И бандиты приняли решение расправиться с непокорным. Малышев и Култашев распорядились — наблюдать за ним и в начале сентября убить.

Вознаграждение за убийство должно было составить 8–9 миллионов рублей.

Следили за незадачливым коммерсантом Топорков, Гришаев, Пешков и Телятников. 9 сентября у дома Вышенского остались только Пешков и Топорков. Пешков, все тот же Жаба, участник всех главных событий, взял у Топоркова гранату, выдернул чеку и бросил гранату в окно комнаты, где спали Вышенский и его родители. С места бандиты, понятно, тут же скрылись и не могли знать, что Вышенский остался жив — пострадало только его имущество.

Между тем именно в это же время, а именно в июле-августе 1994 года, между Малышевым и Култашевым стал разгораться конфликт. Кто главней? вопрос первый. Ответ, очевидно, был далеко не безразличен как тому, так и другому. Вопрос второй: а не "закладывает" ли друзей своему именитому тестю хитроумный Борис Култашев? Вопрос третий: развод и отдельное существование. Это опасно и не могло оставить равнодушными даже самых последних "шестерок". Банда по приглашению Малышева и Култашева собралась за городом на "стрелку". На сей раз дело кончилось ко всеобщему удовольствию, оба "основных" пришли к обоюдному согласию и решили продолжать дело вместе.

В сентябре 1994 года Малышев и Култашев узнают от главного механика небольшого предприятия по обслуживанию автомобилей ("крышей" которого они были), что директор ТОО "АС" А. Микелтадзе в ссоре оскорбил его, избил, вымогал миллион рублей, к тому же потребовал отдавать ему ежемесячно 5 миллионов рублей с получаемого предприятием дохода. Как видим, Малышев и Култашев в глазах ижевских коммерсантов являли собой некую высшую инстанцию. "Третейский суд" постановил убить Микелтадзе.

Двадцатого сентября около полудня Малышев, Култашев, Вершинин, Пешков и Салихов выследили Микелтадзе, догнали и заставили остановиться на Воткинском шоссе. Там Топорков сел в машину к Микелтадзе и вынудил ехать с ними на автомойку.

Все было решено заранее, и поэтому обошлись без всяких вступлений и церемоний. Малышев дважды ударил Микелтадзе ножом — это был сигнал для других. Пешков несколько раз выстрелил из ПСМ. С Микелтадзе сняли золотую цепочку, крест и перстень-печатку, и Пешков с Гришаевым затащили его в бытовку.

Оказалось, что Микелтадзе жив. Тогда каждый выстрелил в умирающего по очереди — и Микелтадзе на месте умер.

Первым делом Култашев и Топорков замыли следы крови в помещении мойки. Тем временем стая делила между собой вещи убитого.

А дальше? Пришло время принимать непростое решение: сжечь машину Микелтадзе "опель франтера". Машина очень хорошая, и жалко до невозможности, но в Ижевске такие красавицы все же были наперечет, и оставлять её, а потом использовать, пусть бы и выждав время после "исчезновения" Микелтадзе, было просто неразумно. К тому же на неё не было документов. Раньше такой простой вопрос решился бы в два счета — ведь помог же знакомый нотариус сделать липовые документы на "тойоту" и джип "чероки". А тут не помог никто…

Итак, отдав распоряжения, Малышев, Култашев и Вершинин уехали.

Гришаев, Топорков и Пешков отогнали "опель" в лесную глушь и там сожгли. А потом на 14-м километре Як-Бодьинского тракта на берегу Ижевского пруда закопали труп Микелтадзе.

Что было дальше?

Я не успела рассказать о том, что в банде был и свой милиционер. Может, я знакомлю вас с этим персонажем с некоторым опозданием, но все объясняется просто — писать о таких выродках для меня всякий раз проблема. Излишне живо я представляю себе, как этот ряженый приходит на службу и все, что сделали накануне его подельщики, прочитывает в "милицейском" варианте в книгах регистрации происшествий, в официальных сводках, узнает, что планируется сделать… Зовут выродка Константин Индусович Краснов, женат, 1969 года рождения, к описываемому периоду служил в отдельном батальоне патрульно-постовой службы. Бандит Краснов был молоденьким старшиной, и это он успокоил соратников, выяснив, что Микелтадзе значится в розыске как без вести пропавший.

Тем временем у Бориса Култашева снова дала о себе знать старая задумка — отделиться. А что? С весны, когда банда совершила свое первое преступление, прошло полгода. Нигде не было ни одной осечки, все шло без сучка, без задоринки. Мало того, бесперебойное поступление "заказов" означало, что банда приобрела авторитет. Култашев вправе был приписать львиную долю славы и успеха своему семейному положению. Не приходилось сомневаться в том, что непривычное для простых смертных сочетание обстоятельств — руководитель банды, он же зять заместителя министра внутренних дел — создавало вокруг банды своеобразный ореол. Да, Култашев имел веские основания поднять вопрос о суверенитете.

А тут подоспело очередное дело по возвращению долга. Култашев запросил за "работу" 75 миллионов рублей, то есть половину от общей суммы. А сам принял решение убить заимодавцев — Бакуна, Кушнира и Грайфа. И поручил он это убийство Топоркову, полагая, что тот ему не откажет, поскольку и сам был должником — не вернул ему, Култашеву, взятые ранее на приобретение машины 3 миллиона рублей. Треть гонорара предстояло получить Топоркову, а остальные деньги Култашев решил взять себе. Правда, Топорков не должен был чувствовать себя обиженным, так как за каждого убитого Култашев обещал ему ещё по 10 миллионов рублей. Что не устроило Топоркова и почему он побежал к Малышеву, не знаю. Может, в банде была железная дисциплина? Так или иначе, но Малышев узнал о предательстве Култашева, и на конспиративной квартире собрался большой совет.

Позиция Малышева была неуязвима. Он считал, что дерзость Култашева объясняется тем, что и тесть, и все члены семьи знали, чем он промышляет, и значит, в любой момент тесть мог принять меры к ликвидации банды. Малышев, надо полагать, не сомневался в том, что Култашев выйдет сухим из воды, тесть не позволит выносить сор из избы, и значит, надеяться им всем нужно только на самих себя. Оставалось одно: убить Култашева, Перевощикова и всех домочадцев.

Восьмого октября Малышев собрал будущих участников расправы — Пешкова, Вершинина, Гришаева, Краснова (интересно, он был в милицейской форме?), Топоркова и общего знакомого Жарухина. Ну, выпили, покушали и перешли к делу. Руководство "операцией" Малышев ввиду её значительности взял на себя.

Весь день они выслеживали Култашева, следуя за ним по пятам по всему городу. Судьба распорядилась так, что в этот день Култашеву были оказаны двойные почести — ведь и милиция, узнав о готовящемся убийстве трех коммерсантов, тоже с утра до поздней ночи "пасла" Култашева. Но он ничего не заметил.

Около трех часов ночи Малышев, Гришаев, Пешков и Вершинин, пьяные, подъехали к дому на Восточной улице. Вершинин был оставлен для наблюдения. Малышев, Пешков и Гришаев поднялись к квартире. Бандит Александр Викторович Гришаев, 1972 года рождения, — десантник, входил в состав войск ООН в бывшей Югославии. Короче, миротворец.

Пешков ударом ноги выбил дверь.

В спящих Пешков разрядил автомат, а Малышев и Гришаев стреляли из пистолета.

Пешков был арестован через несколько часов после налета. Он назвал имена сообщников. Был объявлен розыск Малышева, Гришаева и Вершинина.

Вершинин был взят под стражу на 12-й день после убийства. Он показал, куда выбросили пистолет и автомат, из которых расстреляли семью Николая Перевощикова. Вскоре были арестованы Телятников и Фассахов.

А у Топоркова просто сдали нервы. Он сам явился к Данилову с повинной, но с ним случился приступ скромности — он представился как статист на вторых ролях банды Малышева. Однако именно ему выпало на долю сообщить следствию об убийстве Костина и неудачном покушении на Вышенского. Также явился с повинной к прокурору Удмуртии и Жарухин.

Малышева и Гришаева разыскивали ещё несколько месяцев.

А вдовец Борис Култашев и его телохранитель Салихов были взяты под стражу за хранение оружия.

* * *

В книге Сергея Юрского "Чернов" есть такие строчки: "Людям тесно на земле не потому, что их много, а потому, что они бесконечно раздувают миражи своих потребностей и желаний… Все дело в одном проклятом слове "победа". Есть только одна победа, к которой стоит стремиться, — победа над своим стремлением победить других".

Могила для двоих

Анна Галактионовна Бочарова не плачет, потому что не может. Это не художественный образ, а медицинский факт. За пятьдесят с лишним лет ни разу не смогла заплакать. Все слезы этой женщины сгорели в июне 1942 года, в день, когда на её глазах убили отца и брата. Архивная справка № 728, выданная партийным архивом Смоленского обкома партии 15 июля 1974 года: "Фроленков Галактион Осипович (отец Анны Галактионовны. — О.Б.), 1903 года рождения. Уроженец села Великополье Знаменского района, по учетным данным личного состава партизанского отряда "Смерть фашизму", значился рядовым с ноября 1941 года по 18 июня 1942 года. Схвачен немцами при выполнении задания и казнен".

В морге, поглядев на крошечную старушку, спросили: "А вы в обморок не упадете?" Вопрос был не праздный. Не всякая мать в силах смотреть на изувеченного сына. Но эта женщина была разведчицей и давно разучилась бояться. Посмотрела на своего убитого Сашу и пошла потихоньку. Что у матери внутри, снаружи не видно. И в милицию, и в прокуратуру, и в суд пришла при всех своих военных наградах. Да что с того, если ноги не держат. Еле сумела подняться, когда сказали: "Встать, суд идет…"

Вечером 3 июля 1995 года Владимир Бочаров приехал к матери, у которой жил после развода, однако домой попасть сразу он не смог. Брат не открывал дверь. Дело обычное, брат спьяну мог уснуть по дороге к двери, однако домой-то через окошко не попадешь, восьмой этаж, а время около полуночи. Мать на даче. И Бочаров продолжал стучать и звонить в дверь.

Наконец Александр Бочаров появился на пороге, и, надо думать, Владимир сказал ему крепкое слово. Однако ни драки, ни криков соседи по лестничной клетке не слышали, братья вошли в квартиру, и стало тихо.

Лист дела 48, показания соседа Коняшкина Валерия Егоровича, живущего на той же лестничной площадке: "В 00 часов 20 минут я услышал стук в дверь (дверь Бочаровых. — О.Б.) Ни драки, ни намека на драку не было. Через 15–20 минут после того, как они зашли, услышал, как снова хлопнула дверь их квартиры".

Братьев Бочаровых хорошо знают все соседи. Старший, Саша, пил и даже успел побывать в ЛТП. Мать говорит, что, вернувшись из этого богоугодного заведения, он несколько месяцев не брал в рот ни капли, а потом, когда взялся за старое, пил не так свирепо. Его выпивки обычно сопровождались уличными драками или как минимум ссорами, и вся семья от этого, конечно, устала.

Александру Бочарову было 40 лет, а его брату Володе — 34 года. Владимир недавно пережил развод, и нельзя сказать, чтобы развод этот сделал его веселым и счастливым. Его жена вышла замуж за другого, при этом будучи матерью четырех детей: старшей дочке 12 лет, а младшему сыну — 6. Чтобы больше не возвращаться к этой семейной драме, скажу сразу, что не всякий сидящий в тюрьме бедолага может похвастаться тем, что покинувшая его жена напишет в суд специальное послание, чтобы наилучшим образом охарактеризовать бывшего мужа. В нашем случае случилось именно так.

Володя работал водителем, а Александр некоторое время нигде не работал, поскольку с ним случилась история, в результате которой герои, как правило, оказываются на кладбище, и только редкие счастливчики — в больнице. Александр вызвался помочь приятелю, у которого захлопнулась входная дверь, а в квартире осталась парализованная мать. Он залез на балкон 4-го этажа, но не удержался и упал.

Он курил, двигался и вообще был, как говорится, полон жизни, когда за ним приехала "скорая". Месяца четыре он провел в больнице, поскольку был травмирован позвоночник. Вернулся домой, озадаченный жизнью. Надо работать, а где и кем — после такой травмы? И тут на помощь ему пришел Володя, работавший водителем в АОЗТ "Консерватория". Володя работал на МАЗе и устроил брата экспедитором — тот должен был нагружать и разгружать его многотонную машину. Однако, как мы знаем, делать этого он не мог, и всю эту работу делал за него Владимир. Ему было жалко непутевого брата, и, как мог, он ограждал его от неприятностей, связанных с его слабостью.

Трудно сказать, благотворно ли влияла на Александра опека брата, потому что, скорей всего, он принадлежал к той породе людей, которая любую помощь воспринимает как должное. Видимо, Владимир привычно тянул лямку, кормил четырех детей, овдовевшую мать и непутевого брата. Мать, всю войну партизанившая на оккупированной немцами территории, на старости лет почти ослепла и наполовину оглохла. Александр был признан её поводырем, она получала крошечную пенсию и кое-как сводила концы с концами. И она, и муж полжизни проработали на АЗЛК, а вторую половину — на заводе "Сатурн". Фотография Анны Галактионовны до недавнего времени украшала стенд ветеранов; в тех самых орденах, в каких на Доску почета фотографировалась, она пошла и в суд.

Все соседи в один голос говорят, что братья были дружны.

И вот наступает роковое 3 июля. По словам Владимира Бочарова, его брат, как только он вернулся с работы, собрался идти за водкой. Было уже за полночь, и Владимир стал его отговаривать. Вроде отговорил, Владимир пошел в ванную, и в этот момент хлопнула дверь. Брат ушел. Спустя минут двадцать-тридцать он вернулся и, слегка поцарапанный, бросился прямиком на кухню. Володя поинтересовался, куда тот так спешит, — в ответ услышал, что нужно разобраться на улице. Увидев, что Володя стоит у него на пути, Александр стал махать ножиком, за что получил по физиономии. Владимир говорит, что двух хороших пощечин хватило, чтобы, как ему показалось, остудить пыл брата. Еще Владимир говорит, что у брата из носа пошла кровь. Вот, собственно, и все. Александр пошел мыться, а Владимир — спать.

Наутро он обнаружил своего брата мертвым на пороге ванной.

Брат лежал в луже крови и был страшно избит. В таких случаях говорят живого места нет. Вот и на нем не было.

Как ни банальна эта старая история, как ни прост "пьяный" сюжет, античная трагедия во всей её классической простоте и под покровом тайны вот что произошло во 2-м Саратовском проезде.

Никто не видел, что произошло в квартире.

Значит, и страшное подозрение в убийстве братом брата опровергнуть некому. Однако это, так сказать, бытовая сторона античности. С точки зрения же науки криминалистики первым возникает совсем другой вопрос: подтвердить совершение преступления тоже некому. И, значит, восстанавливать картину происшедшего придется по крупицам. Причем каждая кроха по ходу расследования может превратиться в глыбу, способную не только придавить, но и просто уничтожить человека, если он невиновен. Если же он убийца, всякая пылинка, вовремя увиденная, может убийцу изобличить.

Что касается самого Владимира — он сделал все, чтобы подозрения пали именно на него. Он трижды менял показания.

Первый раз его допросил сотрудник милиции, приехавший по вызову свидетеля Андрея Комиссарова. Комиссаров — приятель Владимира Бочарова, и именно ему он позвонил и сообщил утром 4 июля, что в квартире лежит мертвый брат. Считанные минуты спустя Комиссаров уже стоял на пороге злополучной квартиры. Он увидел плачущего Володю. Тот попросил вызвать "скорую" и милицию. Комиссаров позвонил и вскоре милиционер начал допрашивать Бочарова.

Вначале Бочаров сказал, что ночевал в кабине своего МАЗа и появился дома только утром. Изобличенный показаниями соседей по лестничной клетке, которые видели, как он не мог попасть в квартиру, он дал другие показания у братьев завязалась ссора из-за того, что Владимир не пускал Александра за водкой и он Александра дважды ударил. После этого Владимир пошел спать, а Александр — в ванну. Наутро Владимир обнаружил брата мертвым на пороге ванны. Дознаватель всячески подводил Бочарова именно к этой версии, убеждая его в том, что ударить-то он ударил, а убивать не хотел. Очевидно, позже, когда Владимир уже спал, пьяный брат упал, ударился и умер. А раз убивать не хотел, значит судить его будут по статье 106 (неосторожное убийство). Срок по этой статье невелик — ну и вот. Вот так и получилось, что Бочаров придерживался этой версии, пока ему не предъявили обвинения по статье 108-й — тяжкие телесные повреждения, повлекшие смерть.

Вот после этого, при предъявлении обвинения, он и дал свои третьи показания, которые повторил и в суде: брат вышел за бутылкой, вернулся поцарапанный, схватился за нож и так далее — вы помните.

Разумеется, в милиции даже и бровью не повели, чтобы проверить последнюю версию. Более того, на заявлении, в котором Бочаров объяснял, почему его показания разнятся между собой, появилась резолюция начальника следственного отдела следователю: "Товарищ Попов! Устраните в деле пагубное воздействие защиты на поведение обвиняемого Бочарова на следствии". На всякий случай, если этот документ вдруг исчезнет из дела, сообщаю, что это откровение запечатлелось на листе дела 39. Все логично. Да и кто же, милостивые государи, сам себе такой лютый враг, чтобы уже практически раскрытое дело своими собственными руками превратить в "висяк", остаться без звездочки на погонах, без теплых слов одобрения вышестоящих товарищей, и все потому, что какой-то водитель, тоже, кстати, время от времени имеющий обыкновение опрокинуть стопку-другую, взял да и выдумал, что, когда он ложился спать, брат был хоть и пьян, зато жив и здоров.

Кстати, пока дело не дошло до статьи 108-й, у Бочарова не было адвоката — так его сумели убедить в том, что в перспективе "неосторожное убийство", и ничего страшного, потому что несудим и мать слепая. Однако дело стало принимать скверный оборот. У матери на адвоката денег нет. АОЗТ "Консерватория", где работал Бочаров до взятия под стражу, взяло эту проблему на себя, что, как ни крути, вполне определенно характеризует Бочарова. Не за каждого из нас, попади мы в такой скверный переплет, будут хлопотать на службе да ещё и адвоката наймут — больших денег стоит.

Милиция, панически боящаяся "висяков", ещё больше боится лишний раз шевельнуть пальцем, потому что если человек говорит, что убил не он, а кто-то другой, придется этого другого искать; работать нужно, а работать не хочется.

Между тем из показаний свидетелей возникает новая картина. Свидетельница Горшкова из соседней квартиры показала, что около часа ночи видела в глазок Александра и Владимира, который стоял к ней спиной. "Его я определила по темным вьющимся волосам…" Это на 11-м листе дела. На втором допросе Горшкова уточнила, что в указанное ею время на пороге своей квартиры стоял Александр и разговаривал с каким-то мужчиной. Лица его Антонина Егоровна не видела, но видела затылок; ростом человек был чуть выше глазка в двери. По голосу она этого человека не узнала, хотя хорошо знает по голосам обоих братьев. После того как Саша открыл дверь, мужчина толкнул его или ударил. Саша спросил: "За что?" Тот ответил: "Что, я должен у твоей двери два часа стоять?" Потом они прошли в квартиру.

Показания Горшковой были проверены при проведении следственного эксперимента. Выяснилось, что рост человека, которого она видела сзади, составляет 1 метр 57 сантиметров, а рост Владимира — на 20 сантиметров больше.

А вот что рассказала свидетельница, живущая на первом этаже: "4 июля около 1 часа 30 минут я проснулась от шума под моим окном. На лавке у подъезда дома сидели Александр Бочаров и трое неизвестных мне мужчин. У одного из них были кукарекающие часы. Они распивали спиртные напитки. Я сказала Бочарову, чтобы они расходились или не шумели. Среди присутствующих Владимира Бочарова я не видела".

Вот показания живущей напротив Елены Леонидовны: "4 июля я проснулась от шума под моим окном. Я увидела Александра и 3–4 мужчин, которые разговаривали на повышенных тонах, грубо. Владимира среди них не было. Времени было 2 часа 20 минут. Я пошла спать, шум не прекращался".

Этой же ночью около 3 часов живущий в соседнем подъезде Сергей Макунин пошел с приятелем Орловым в палатку за водкой. На листе дела 52 с его слов записано: "Я увидел, как несколько человек и Александр Бочаров дрались между собой. Его я узнал по голосу. Среди присутствующих я видел парня невысокого роста, приблизительно 160–165 см, среднего телосложения, волосы вьющиеся, темного цвета". Точно такие же показания дал и Анатолий Орлов.

И, наконец, рассказ уборщицы, которая была допрошена не только на предварительном следствии, но и в суде. Она пришла на работу около 5 часов утра "убирать подъезд. У входа на полу была лужа крови и множественные пятна на лестничной площадке до лифта, и в самом лифте, и на 8-м этаже (где живут Бочаровы. — О.Б.)".

Что же получается? По всему выходит, что Александр ночью вышел из квартиры в то время, как его брат лег спать. Где он встретил собутыльников и как их звали, у него уже не спросишь. Но женщины, живущие на первом этаже, проснулись именно от шума, исходившего от пьющей компании. При этом, что важно, свидетельницы говорят не о драке, а о зарождающемся конфликте: сначала шум, потом "повышенные тона". По времени все это предваряет картинку, увиденную Орловым и Макуниным. Кукарекающие часы были у Александра, они и сейчас находятся у матери. Уборщица в суде подтвердила, что крови в подъезде было много и она торопилась все убрать, зная, что вот-вот люди начнут выходить на работу и, если она не управится, по всему подъезду будут кровавые пятна.

В суде был допрошен и судебный медик Чекалов. Исходя из шкалы, данными которой пользуются патологоанатомы при изучении трупных пятен, Чекалов пришел к выводу, что смерть Александра Бочарова наступила за 12–24 часа до времени осмотра трупа. Осмотр производился около 12 часов дня 4 июля. Огромный временной разброс ставит перед судом и следствием новые вопросы. Однако самое, пожалуй, главное — это перечень телесных повреждений: перелом костей черепа, перелом правой скуловой кости, перелом носового отростка лобной кости, перелом подъязычной кости, перелом ребер, разрыв левого легкого, ушиб головного мозга, подвывих седьмого шейного позвонка — в общей сложности 53 травмы. Перелом костей черепа, ушиб мозга, подвывих позвонка, разрыв легкого относятся к тяжким телесным повреждениям и находятся в прямой причинной связи с наступлением смерти.

Чекалов сообщил суду, что Александр Бочаров мог ещё несколько минут совершать активные действия: идти не мог, но мог ползти. Кровавая дорожка от дверей подъезда до 8-го этажа приобретает в свете его показаний особый смысл, жизненно важный для обвиняемого.

Адвокат спросил Чекалова, в состоянии ли он оценить возможность нанесения таких телесных повреждений (имелись в виду и их тяжесть, и их обилие) в небольшом, узком пространстве прихожей квартиры Бочаровых. Эксперт сказал, что ответ на этот вопрос в его компетенцию не входит. Однако судья должен был, несомненно, изучить и этот вопрос.

Куда спешил судья Ворожейкин? На протяжении всего судебного заседания я испытывала все нарастающее чувство неловкости, знакомое каждому: когда чувствуешь, что человек всем своим видом дает понять, что у него нет ни секунды, что он занят по горло и каждое лишнее движение для него — казнь египетская; сам начинаешь изнемогать, как будто уходит твоя последняя электричка.

Удалившись на небольшой перерыв, судья огласил соломоново решение: дело отправляется на дополнительное расследование. Оснований несколько, среди них то, что адвокат не успел ознакомиться с делом, и то, что необходимо уточнить, когда Владимир Бочаров ушел с работы. Примечательно, что адвокат тут же заявил, что с делом в полном объеме он ознакомиться успел. Неважно! Назад на дополнительное расследование! Даже как-то неловко останавливать бегущего судью тихой репликой: а что, разве нельзя было назначить проведение необходимых экспертиз и вызвать необходимых свидетелей? У суда есть такие полномочия.

Полномочия-то есть, да нет желания…

Возвращение дела на дополнительное расследование — не беда. Это ведь не судья будет гнить в тюрьме, изнемогая не только от тяжести "санаторно-курортных условий", но и от мысли, что его обвиняют в убийстве брата. Зачем думать самому? Есть кому подумать. Исчерпывающе обвинительный уклон, принятый в милиции как главное направление движения, устраивает судью — он его даже поддержал, как мог. Ну где их искать, этих ночных собутыльников? Сами они не придут, а искать неохота. А тут сидит готовый кандидат, который с перепугу трижды дал разные показания. Врет — значит, он и убил. Чего ему было бояться? Милиции? Так разве она нам не мать родная? Был в шоке при виде мертвого брата? Небось не кисейная барышня, вон мать и та не плачет. Что делать с показаниями соседей, которые видели пьяную компанию? А наплевать на них.

Ну и все. В Люблинском районе не сегодня-завтра наступит царство справедливости. У милиции появятся новые звездочки (раз кто-то их зажигает, значит, это кому-то нужно), судья успеет на последнюю электричку. Владимир Бочаров перебьется, посидит лет десять, не маленький, а Анна Галактионовна Бочарова, надо думать, смирится… Самое страшное, Анна Галактионовна, у вас уже позади. Хуже фашистов — вряд ли… Что, что вы говорите?

Ах, как вас плохо слышно… Какой у вас тихий голос…

Страсть под знаком розы

Айжан Кушербекова была красавицей. Тоненькая, стройная, яркая, с чудесной улыбкой, освещающей лицо задором и одновременно робостью. Именно эта робость, неагрессивность, серьезное отношение ко всему и всем делало её притягательной в среде сверстников. Может, друзья и подруги сами это не осознавали, однако на фоне безграничной раскованности её чуть "старомодная ограниченность" была особенно неотразима.

Отец Айжан — казах, мать — русская. Родители развелись, когда Айжан была маленькой. Поди знай, что казахская половинка ляжет заглавной строкой в приговор, который судьба подписала досрочно.

Возможно, единственным недостатком этой лучезарной особы была её излишняя мягкость. Не бесхарактерность, а именно мягкость, неумение и нежелание делать резкие движения, совершать резкие поступки, принимать резкие решения. Она хорошо училась, после школы поступила в Педагогический университет. Мать и сестры — вот её семья, и семья дружная, любящая.

Кто и когда познакомил Айжан с Олегом Потаповым? Очевидно, это была подруга Валя Фатеева (имя и фамилия изменены). Айжан влюбилась в Олега, и очень скоро их отношения переросли в нечто более серьезное, чем просто приятельство.

Мать Олега умерла, когда он был маленьким. Его вырастил отец, всю жизнь проработавший в милиции. Отец души в нем не чаял, потому что трудно одновременно быть и отцом, и матерью. К моменту, когда Олег познакомился с Айжан, он работал портье в "Президент-отеле".

Поначалу их отношения складывались благополучно. У всех было ощущение, что дело идет к венцу. О том, что у Айжан самые серьезные отношения, и говорить не приходится, то, что она более чем привязана к Олегу, было очевидно и уже воспринималось как само собой разумеющийся факт. Что же касается Олега, я затрудняюсь с определением его намерений. Да, они всюду были вместе, да, все говорят, что он властвовал над нею, но была ли это любовь или нечто похожее на нее, например головокружение от чувства полного обладания другим смертным, — судить не берусь. Очевидно одно. В сентябре Айжан при совершенно невыясненных обстоятельствах перенесла травму перелом обеих ног. В больницу её доставила подруга. Эта же подруга и сообщила матери Айжан, что та упала в метро. Ближайшая подруга Айжан, как только увидела её, первым делом спросила: откуда прыгала? Айжан отмолчалась и впоследствии не раз говорила, что ей страшно вспоминать о том, что с ней произошло.

Однако, что бы ни произошло, два месяца Айжан находилась в гипсе. Олег ухаживал за ней, был очень внимателен, и тем не менее именно в это время он впервые сообщил ей, что пожениться они не смогут, — его семья против. Кому нужна больная жена? К тому же проскользнула ещё одна нехорошая тень. Айжан сказала матери, что родных Олега не устраивает её национальность…

Айжан тяжело перенесла разрыв с человеком, которого она считала женихом. Она была подавлена, то и дело кстати и некстати вспоминала, что Олег говорил, будто она уродлива и никому, кроме него, такая страшненькая не приглянется. За очень короткое время Олег сумел внушить ей мысль, что она не создана для семейной жизни. Кто знает, может быть, сознание "ущербности" придало ей новые силы, надо же было как-то продолжать жизнь, которая едва не показалась ей утратившей всякий смысл. И именно в это время она, продолжая учебу в Педагогическом университете, успешно закончила курсы секретарей со знанием английского языка, сразу же после этого, буквально без всякого перерыва, в феврале-марте — ПЭВМ и машинописи. И в первый день апреля на конкурсной основе она была принята на постоянную работу в американскую фирму.

Может, победительнице конкурсов красоты такие достижения покажутся весьма скромными, но на самом деле именно эта атака на саму себя принесла желанный и неожиданно высокий результат. Мало того что Айжан очень понравилась её новая работа, к тому же приносившая приличный доход, сотрудникам фирмы эта девушка с экзотической внешностью и чрезвычайно ровным характером, дружелюбием, открытостью тоже пришлась по душе. Все складывалось как нельзя лучше. К тому же на новой работе Айжан познакомилась с Грэгом. Он был несколько старше, они хорошо понимали друг друга, и в один прекрасный день Айжан рассказала матери, что она встретила очень хорошего человека. Матери особенно запомнилось то, как она сказала, что и не думала, что бывают на свете такие люди. Такие — это какие? Светлана Ивановна обратила внимание на то, что дочь особенно оценила бережное отношение к себе этого чужеземца. Видно, это особенно болело.

Где же был в это время Олег?

Встречаться они перестали. Вроде бы оснований для волнений не было. Но разве бывают на свете девушки, у которых нет подруг? И разве бывают на свете девушки, которые не рассказывают подругам о своих поклонниках? Вот и у Айжан была такая близкая подруга, та самая, которая в свое время познакомила её с Олегом. Вот ей-то Айжан и рассказала, с кем теперь встречается и как ей стало хорошо.

Похоже, что именно подруга и передала все Олегу.

* * *

И вот Олег снова появляется на сцене. Он стал звонить, настаивать на встречах, угрожал, молил. Айжан избегала разговоров, но он проявил настойчивость, которой она ожидала от него в другую пору. Странно все это было, странно и страшно. Еще недавно он говорил ей, что их отношения прекращены, и вот все неожиданно переменилось! Он стал преследовать её, умоляя о встрече.

Девятнадцатого июня эта встреча состоялась. Двумя днями позже Айжан упросила свою соседку, с которой была в хороших отношениях, переночевать у неё в квартире.

Ее состояние удивило Светлану Кругликову. Ночью Айжан рассказала ей, что Олег пытался её задушить, но она вырвалась и убежала из квартиры. Светлана обратила внимание, что дочь вся в синяках. Айжан сказала, что боится Олега, — он может её убить. Но ей было его жаль. Да! Несмотря на ужас пережитой ею ночи, она не переставала повторять, что Олег угрожает самоубийством, просит её вернуться, потерял самообладание и ей его жалко.

А ещё Айжан показала Светлане огромный букет роз. Этот букет привез ей на работу Олег. Когда? 20 июня, как бы в знак раскаяния за то, что произошло накануне ночью. Однако при этом он произнес странные слова. Двадцать белых роз — это прожитые ею годы, а единственная алая роза проклятый для неё год, вот этот, двадцать первый. Айжан была потрясена этим зловещим подарком. Сотрудники фирмы стали уговаривать её уехать куда-нибудь и не оставаться дома, пока мать и сестра на даче. А Айжан повторяла: слава богу, что мы расстались.

А Олег продолжал настаивать на последней, прощальной встрече. Он продолжал повторять, что если она откажет, он покончит с собой. Айжан считала, что это не пустые слова. Ей было жаль Олега. Светлана, на глазах которой разворачивалась драма, пыталась её отрезвить. За что его жалеть? Разве не сам он принял решение и отказался от человека, которому ещё совсем недавно твердил о своей любви? Бесполезно. Душа Айжан была точно в плену, но не у страха, нет, — у жалости. Ровным счетом ничего.

Айжан, вспоминает Светлана, дала Олегу книжку, которая произвела на неё впечатление. Это была книга о любви. В финале главный герой задушил женщину, которую он любил. Кажется, книжка называлась "Если наступит завтра". Светлана не поняла, для чего Айжан это сделала, и ругала её за странный поступок. А с другой стороны, что странного в том, что один молодой человек дает другому молодому человеку книжку о любви.

Вообще же людям свойственно не принимать всерьез знаки, которые посылает им судьба. Быть может, только утонченная натура, какие всегда редко встречаются, способна уловить сквозь шум быта нечто ему не свойственное. Да и разве не боимся мы прослыть чудаками? Вот вроде оно все идет как у всех, ну разве что немного иначе. Каждому кажется, что с ним ЭТО случиться не может. Что ЭТО? Да то, что случается с другими.

* * *

Вечером 26 июня Светлана Ивановна (она была в деревне со старшей дочерью) получила телеграмму: "Айжан умерла. Потапов". На перекладных к полуночи они добрались в Москву. Дверь квартиры была опечатана. Утром узнали, что произошло.

По словам Юрия Васильевича Потапова, утром 26 июня он позвонил той самой девушке, которая познакомила его сына с Айжан и жила неподалеку от нее. Позвонил потому, что сына всю ночь не было дома и он начал волноваться. Юрий Васильевич попросил Валю зайти к Айжан и узнать, не там ли находится Олег. Приблизительно в 11 часов 20 минут Валя позвонила в соседнюю квартиру № 89 и сказала, что в 91-й квартире поврежден телефон, а ей нужно позвонить в "скорую помощь", потому что там истекает кровью молодой парень — перерезаны вены. Хозяин квартиры Б.И. Павлов слышал, как Валя, набрав номер, говорит о том, что в квартире лежит окровавленный парень. Как выяснилось позже, Валя ни в "скорую", ни в милицию не звонила позвонила она, скорее всего, отцу Олега, который спустя считанные минуты появился в квартире Айжан. Около 12 часов Юрий Васильевич попросил хозяйку 88-й квартиры вызвать "скорую". Однако вызов не приняли — в таких случаях следует вызывать милицию. Тогда Потапов сказал, чтобы звонили в милицию, потому что в квартире, кроме его сына с перерезанными венами, лежит ещё и мертвая Айжан.

Вызов в 165-е отделение милиции поступил в 12 часов 33 минуты. В квартире, сплошь залитой кровью, находились трое: удушенная петлей Айжан Кушербекова, Олег Потапов и его отец Юрий Васильевич Потапов.

Айжан в футболке и колготках сфотографирована на залитой кровью кровати. Странно, что Валя, первая из попавших в квартиру, то и дело путается в воспоминаниях: на поминках она сказала, что зашла в квартиру вместе с Потаповым и с ним вызывала милицию, в первые три дня после убийства она рассказывала, что обнаружила Потапова у входной двери на полу, потом — на полу в кухне, чуть позже — на полу в одной из комнат. Последняя версия 7 августа прозвучала в телефонном разговоре с матерью Айжан: Олег Потапов лежал на кровати.

Какая одежда была на погибшей?

Валя сказала — ночная рубашка. Неправда. И ещё одна странность. Одежда Олега без следов крови — это подтверждают свидетели — 28 июня была передана Юрию Васильевичу Валей.

Когда мать Айжан смогла наконец попасть в квартиру, где была убита её дочь, она увидела аккуратно срезанную люстру. Не сорванную, не упавшую, а именно аккуратно перемещенную с потолка на пол. Быть может, была попытка инсценировать самоубийство Айжан?

Следователь Черемушкинской межрайонной прокуратуры Георгий Рудницкий, как и следователь Дмитрий Шершаков, который вел дело до 9 сентября, полагает, что дело об убийстве Айжан Кушербековой расследованию в полном объеме и с точки зрения правоохранительных органов относится к разряду очевидных. В прокуратуре сложилось мнение, что Олег "болел" Айжан и убийство — результат неразрешимых, с точки зрения Олега, семейных проблем. Его семья была против брака с Айжан. Считая ситуацию безвыходной, он не смог смириться с появлением соперника и убил девушку, которую любил.

Из института Сербского было получено заключение судебной психолого-психиатрической экспертизы: "Потапова О. в отношении инкриминируемого ему деяния следует считать невменяемым".

Возможно, у следователей и в самом деле не осталось вопросов. Убийца известен, взят под стражу и вину свою признал. Тем не менее, если внимательно прочитать акт судебной экспертизы, один вопрос все же появится. Дело в том, что вся предыстория изложена в этом документе исключительно со слов обвиняемого и его отца. И побудительный мотив убийства — измена Айжан и отказ выйти замуж за Олега. Никого не смущает, что это не имеет отношения к действительности? Ведь если врачи руководствуются "классическим сюжетом", не стоит ли дать им понять, что имел место совсем другой сюжет? Быть может, в свете иного изложения фактов и у врачей изменится точка зрения? Я уже не говорю о том, что из поля зрения следствия совершенно выпал такой интересный вопрос: откуда все же Олег взял провод, которым он удушил Айжан? В прокуратуре мне сказали, что это не установлено. А жаль! Если Олег принес этот провод с собой, значит, история о том, что Айжан его оскорбила и он был вне себя, не более чем сказка. Значит, он готовился к убийству, обдумал его. И в этом случае, возможно, врачи увидят все происшедшее в ином свете…

Решение остается за судом. Очевидно, Олег Потапов будет направлен на принудительное лечение.

Все?

Почти.

Рискуя оказаться в роли резонера, который уже за сценой выкрикивает нравоучительный монолог, я все же дерзну произнести слово, которого не сказал никто. Быть может, его не пришьешь к делу, не предъявишь как вещдок, но ведь и мы с вами не в суде. Мы в жизни. Кому-то ещё предстоит совершить ту же ошибку, но так ли она неизбежна?

Слово, которое я хочу произнести, — "предательство".

В юности трудно без друзей. И когда их нет, стоит их выдумать, потому что цветущий сад не бывает из одного дерева. Но где та мера, которой можно определить, сколько можно выплеснуть из души? Оно выплескивается само. И часто обжигает тех, у кого нечем обжечься.

Айжан, как мне кажется, уже сумела справиться с болью любви безусловно, подлинной, потому что после осталась подлинная жалость. Душа её была уже свободна. Но кто-то же рассказал Олегу, что у неё появился другой человек? Причем по времени все совпадает буквально день в день. То, что Айжан рассказала матери, она говорила и подругам, которым больше всего доверяла. Ведь не от матери же в самом деле узнал Олег роковую новость. В прокуратуре говорят — он её выслеживал. Да, похоже. Но когда он начал следить за Айжан? Ведь это не она от него ушла, он её бросил, и поэтому никакая слежка не имела смысла. Она была тут, она ждала его. И только когда он узнал, что в её жизни переменилось что-то без его участия, он снова возник. В той, прежней, приятной для него жизни он все попрекал Айжан дурной внешностью. Она ему верила. Когда ей впервые сказали другие слова, она и внешне изменилась. И те, кому она доверяла, начали ей завидовать. Еще бы! Американец!

То, что Олег пытался задушить Айжан за неделю до рокового дня, сомнения не вызывает. Не знаю, почему это не заинтересовало прокуратуру. В этом случае выходит, что Потапов долго готовился к убийству. Знают ли об этом врачи?

Остался невыясненным и вопрос, как Олег попал в квартиру Айжан. После того как он на неё набросился, она вряд ли согласилась бы открыть ему дверь или назначить свидание. Многие говорят, что она находилась в состоянии паники. Остается предположить, что кто-то свел их, помог увидеться, быть может, предоставив для этого свое гостеприимство как последний аргумент в пользу того, что на чужой территории Олег ничего опрометчивого совершить не сможет? И, наконец, последнее: что делала подруга Валя в квартире, где лежала убитая Айжан? Сколько времени они провели там вместе с отцом Олега?

Случается так, что мертвые говорят после смерти.

Мать Айжан нашла её дневник.

* * *

Пусть последнее слово останется за Айжан.

"14 октября 1995 года. Может быть, и хорошо, что все выяснилось сейчас. Я тебя люблю и ни на секунду не предала тебя. Я не хочу распинаться о своих чувствах, ты и так все прекрасно знаешь. Дай бог тебе встретить девушку, которая бы тебя любила, как я.

Мне кажется, что дело тут не в папе, который в принципе не может давать таких категорических советов… Дело тут в тебе, ты сам бежишь от реальности, я понимаю, у тебя никогда не было настоящей семьи. Ты боишься и относишься к браку, как к чему-то сногсшибательному. Олег, пожалей меня, я сижу в четырех стенах, я не могу даже забыться, я тебя прощу, если ты сделал для себя выбор, что твоя семья тебе больше дает и ты можешь выбросить меня из жизни, пожалуйста, уйди, что мы будем делать, сидеть и плакать? Мы привяжемся ещё больше друг к другу, будет ещё больнее. Значит, ты меня не так уж и любишь, если ты способен забыть меня по папиной указке… Но я хочу, чтобы ты знал! Я тебя безумно люблю, ближе и роднее у меня никого нет. Ты моя самая большая любовь в жизни. Не знаю, забуду ли я тебя, но лучше так, чем знать, что тебя используют просто-напросто".

"Олега я знала 1,5 года, когда он сказал, что нам нужно расстаться. У меня была травма ног, я не могла ходить два месяца. Олег ухаживал за мной, как заботливая мама. Я была счастлива и думала, что он самый лучший… Скажу честно, раньше я мечтала о замужестве, но в последнее время я поняла, что хочу заняться своей карьерой… У Олега очень дружная семья, его вырастил отец и его родственники. Олег отца боготворит, я понимаю его и не осуждаю. Но я никогда не думала, что он может принести в жертву нашу любовь ради отца. Я выздоравливала, когда Олег сказал, что, когда я буду ходить, мы расстанемся. Или будем встречаться тайно. Я не поняла его, но сердце замерло. Он сказал, что у нас нет будущего, его семья против меня… Я поняла, что дело тут в его отце. "Да, папа говорит, что ты мне изменишь, я ему доверяю, он всегда оказывается прав".

За любовь надо бороться, легких путей нет. Я говорила о своей любви, о том, что так любить, как я, его никто никогда не будет… А потом поняла… подумала, почему я так унижаюсь и упрашиваю его остаться? Я нашла в себе силы и сказала, что, конечно, папа желает ему добра, а любовь — это не самое главное в жизни.

Он плакал. Господи, я не видела себя: ноги в гипсе, слезы текут ручьем, сердце сжала физическая боль. Мне было жалко его…

…Позже он позвонил с работы и сказал, что он решил плюнуть на папу и остаться со мной… Но мне почему-то было уже все равно… Между нами стоит его предательство. Я не знаю, смогу ли я забыть. Понять не значит простить, простить не значит забыть".

Упрямая кровь

О том, что 5 августа 1995 года в московском родильном доме № 10 произошла подмена детей, врачи роддома узнали из газеты. В Москве случай зафиксирован впервые. Но, по словам специалистов, такое случается гораздо чаще…

Время от времени мне снится сон. Видимо, снится в подарок за что-нибудь хорошее. Я — совсем маленькая, двухлетняя, в розовом платье колокольчиком, а главное — на боку сумочка на тонкой тесьме в виде большого цветного кармана. Я стою на стуле и рассказываю какой-то стишок. Вокруг родные, и все шумно восхищаются. Но я-то знаю, что главное — мой карман. Ни у кого такого нет. Карман во сне большой, а я малюсенькая. И потом блаженный миг: кто-то снимает меня с пьедестала и прижимает к себе. Это мама. Она так сладко пахнет. Этот запах снится очень отчетливо. Я просыпаюсь, преисполненная благодарности.

Что же будет сниться Маше и Яне?

Яна (все имена в публикации изменены) сидит на диване и сосредоточенно крутит стеклянную вазочку. Она хочет спать, а мама почему-то её не укладывает. Ага, понятно. Пришла незнакомая тетя. Скоро она уйдет, и мама уложит дочку, расскажет ей сказку. Но незнакомая тетя уходить не собирается. Она сидит в кресле и что-то пишет. Время от времени тетя останавливается и смотрит на Яну. Тогда Яна начинает проказничать и носиться по комнате. Потом подбегает к маме и забирается к ней на руки. А мама говорит: посиди у мамы Ани. И сажает на колени Ане. Но Яна не хочет к маме Ане. Она хочет к своей, просто маме.

А незнакомая тетя все сидит и сидит. Ноги, что ли, у неё отнялись?

Да, можно сказать, и так. А что я там пишу, в своем блокноте, ей-богу, не ведаю. Так, рука сама водит по бумаге. Я смотрю на улыбающуюся Яну, смотрю на подбородок с "незаконной" ямочкой, встрепанные кудри — кудри совсем не того цвета, какими должны быть, а рука выводит: 5 августа 1995 года в московский родильный дом № 10 Михаил Серов привез свою жену Лену. Рожать второго ребенка…

В родильный зал она попала не сразу. Прежде ей прокололи околоплодный пузырь, причем акушерка не смогла справиться сразу, а позже сказала: "Знаешь, говорят "родился в рубашке" — вот у тебя такая "рубашка"…"

В родильный зал Аня попала позже Лены. И Ленина дочь родилась прежде, чем на свет появилась Анина дочка. Ленина девочка родилась минут на пять-десять раньше Аниной. Была ли в это время в зале детская сестра, ни Аня, ни Лена не помнят.

Родильный дом был переполнен. Новоявленные мамаши лежали в коридорах. Вот и Лена с Аней тоже оказались в коридоре. Сначала Лена, потом Аня. Вроде бы все шло в соответствии с порядком, раз и навсегда установленным в этих стенах: кто первый сделал свое дело, тот и первый получает еду, поступает в палату. А у Лены с Аней вышло вроде бы наоборот. Лену первой вывезли из родильного зала, но в палату первой поступила Аня. Казалось бы, какая разница… Но, видно, разница была, потому что где-то этот раз и навсегда заведенный порядок сбился.

Вот только где?

Аня запомнила, что, когда кричали в зале, какой у кого вес, про первую девочку было произнесено — 3 килограмма 100 граммов, а про вторую — 3 килограмма 150 граммов. А в метриках записано наоборот. Но тогда не обратили внимания.

Так же, как не обратили внимание на странную оговорку. Когда на другой день малышей принесли кормить, они были без косыночек. И Аня увидела на головке своей дочери царапину. Спросила, что это такое, и ей ответили — вам же прокалывали околоплодный пузырь, вот и поцарапали ребенка. Аня возразила — мне ничего такого не делали. На неё только махнули рукой: мол, тебе было не до того. Ты просто забыла.

Они с Леной походили, поспрашивали, да и махнули рукой. Тогда им и в самом деле было уже не до того. Лена вспоминает, что дома в первые дни все смотрела, смотрела на свою Яночку — совсем не похожа на сына, да и на мужа тоже. Бывает, конечно, ещё и не такое бывает, но все же странно — совсем не похожа. Ни на кого.

Аня тоже смотрела на свою девочку, да только ей показалось, что глаза у дочки бабушкины. Да и неблагодарное это занятие — сравнивать себя со своими детьми. У кого-то сын похож на маму, а у кого-то — на двоюродную сестру.

Прошел месяц, и Аня позвонила Лене. Просто так, узнать, как дела. Дела у Лены шли хорошо. У Ани тоже. И они стали перезваниваться. А через полгода решили встретиться. Все же девочки немного подросли, было уже не так боязно.

Надо же, какая у Яны на подбородке ямочка, прямо как у Аниного сына. Бывает же такое…

Прошел ещё месяц, Аня приехала с дочкой к Лене. На радостях сфотографировали всю честную компанию, двух сыновей и двух дочек. И ведь не всегда так получается — в одной семье и мальчик, и девочка. Здорово. Но потом, когда фотографии были готовы, и в той, и в другой семье их без конца разглядывали, разглядывали, а назавтра снова… Что же это получается: вроде бы Ленина девочка и впрямь похожа на Аниного сына. И наоборот.

Когда в голову лезут неприятные мысли, находятся сотни способов от них избавиться. И чем они неприятней, тем больше способов. И Лена, и Аня уже напрямую задавали себя один и тот же вопрос: не подменили ли детей? Не случилось ли скверной путаницы? Но думать об этом не хотелось. Не то что не хотелось — просто не думалось, очень было тяжело.

Вот поэтому они долго не виделись. Разъехались на лето, да ещё Лена вернулась от мамы из деревни позже, чем Аня, а там уж и осень началась, дожди, свои заботы, пока малышей укутаешь на улицу идти — глядишь, через час-другой уже и время обедать. Только пообедаешь — пора за старшими в детский сад. Со вторым ребенком вечер как-то мгновенно стал переходить в ночь, почему-то без всякого, даже короткого, отдыха. А утром все начинается сначала. Время летит в сто раз быстрей, чем раньше. Ане-то проще, она живет с мамой, а у Лены мама далеко, она совсем с ног сбилась. Поэтому Лена с Аней встретились семьями только под Новый год. Девочкам было уже почти по полтора года. Странное сходство спутанных, "неправильных" пар стало просто бросаться в глаза. Ленин сын ужасно похож на Анину дочку. А Анин — на Ленину.

Вот после этой встречи Лена с мужем приехали поговорить о том, что не давало ей покоя. Она предложила провести биологический анализ и раз и навсегда разрубить чьей-то рукой завязанный узел. Нужно знать, а вдруг и впрямь в роддоме перепутали детей.

А нужно ли? — вот что отвечали Лене Аня с мужем. Да только ли они?

Ленин муж тоже был против. От одной мысли, что такое возможно, в душе начиналась смута, справиться с которой не было никакой возможности. Значит, дочка на самом деле не дочка? Значит, на этом вот турнике, с таким трудом и любовью устроенном в крошечной квартирке, кувыркалась не его смешная кроха, а совсем чужая девочка? И этих кукол он выбирал чужому ребенку? И платьица, и крошечные туфельки — все это будто для чужой куклы… А как насильно вытолкнуть из памяти мгновения начинающейся жизни, когда ребенок каждый день — другой, и ты другой вместе с ним… Даже если это правда, пусть все остается, как было. Это катастрофа. Ее не вынесут ни взрослые, ни дети.

Лену поддерживали родители. Аню отговаривала мама. Аня думала: Ленина мама живет в деревне, видит внуков раза два в год, ей проще, а моей маме, на глазах которой Маша сделала первые шаги, все это просто нож в сердце. Одна Лена отчаянно рвалась навстречу отгадке. И все были правы. У всех был свой ответ на ужасный вопрос.

После той, первой беседы Аня с мужем решили: да, наверное, подмена была. На фотографии, где все четверо детей сидят рядышком, уже есть ответ на все вопросы сразу. На другой фотографии, где мальчики сидят с "чужими" сестричками, все сразу становится на свои места. Ну и пусть. Значит, так тому и быть. Делать ничего не будем.

Прошло время. Лена с мужем приехали к Ане. Лена сказала, что они сами проведут первый анализ, а там будет видно. Этот разговор Лена запомнила на всю жизнь. Анин муж разговаривал так, что замирало сердце — едко, как ножом, резал слова. Да, они все понимают, но пусть все останется так, как есть. А Лена смотрела на Анину девочку, и ей казалось, что перед ней сидит её сын. Все, разговаривать не о чем, сказали Лене. Что хотите, то и делайте. С тем они и уехали.

Вот как судьба распорядилась. Аня старалась избавиться от этих мыслей, и временами ей это удавалось. Она готова была жить с этим тайным знанием, и ничто так не смущало её сердце, как мысль о том, что нужно будет расставаться с Машей. Боялась она именно этого. А Лена — Лена сходила с ума от неопределенности. Ее голова постоянно была занята одной мыслью. Куда бы она ни шла, что бы ни делала, все вращалось и в конце концов приходило к одному, к тому самому. В детской поликлинике то и дело стала ловить себя на мысли, что разглядывает чужих детей — похожи ли они на мать. Если были непохожи, отвлекалась на других — с тем же вопросом. Когда встречала похожих, перед глазами вставала Маша.

А потом наступило лето, и они снова уехали в деревню. Там и налилась последняя капля, переполнившая эту чашу. Родня и соседи, как на грех, что ни слово, находили в её сыне такое явное, такое приметное сходство с ней, с её отцом. А про дочку ни слова. Будто её и не было. И тогда они с матерью сели ночью, поплакали, поговорили — и решились. Лена взяла Яну и приехала в Москву сдавать кровь на анализ, результат которого должен был перечеркнуть всю её прежнюю жизнь. И не только её.

Не тут-то было. Оказалось, что в лаборатории вся жизнь на лето замерла — все в отпусках. Сейчас доделывают старые экспертизы, а новых до осени не принимают. Пришлось ждать до осени. Когда они с мужем и Яной сдали кровь, позвонили Ане. Аня сказала — мы не поедем. Будем ждать вашего результата.

И вот этот день настал. Лена позвонила и сказала: Аня, все подтвердилось, Яна не наша.

Пусть тот, кто сейчас читает эти строки, посмотрит на своего малыша, сына или внука. Наверное, малышу не нравится, что вы читаете. Хочется, чтобы вы с ним поиграли, повалялись на ковре, покувыркались на диване. Вам известна каждая линия на этой ладошке. Запах этих волос вы не спутаете ни с чем. Так не пахнет больше никто на земле. Вдохните этот запах и представьте — малыш не ваш. Его надо отвезти в другой дом. Уйти от этих линий на ладошке и закрыть за собой дверь. И стараться не слышать, как малыш плачет. Что с вами?

В конце октября Аня с мужем решились. Провели генетическую экспертизу по тем же системам, по которым исследовали кровь Лениной семьи. Узнавать результат поехали вместе с мамой. Так Аня старалась сделать маму участницей процесса узнавания. Ведь Лена все это время была не одна, её поддерживали родители. А Анина мама никак не могла поверить в то, что дети перепутаны. В лаборатории сказали: Яна вписывается в их биологический "паспорт", а Маша в тот, другой. Чтобы исчерпать все вопросы, нужно провести исследование до конца. Маме стало плохо.

И наконец в лаборатории судебно-медицинской экспертизы Минздрава России в этой истории поставлена точка. Согласно законам наследования, в крови ребенка не может быть группового свойства, отсутствующего в крови его родителей, что имело место в случае с Машей и Яной. Проведено полное биологическое и генетическое исследование. Выявлено исключение от официальных родителей и доказана принадлежность детей другим родителям.

* * *

По словам Светланы Владимировны Гуртовой, руководителя биологического отделения лаборатории, в которой проводилась экспертиза, за сорок лет её работы в лаборатории это — шестой случай. Почему все это произошло, выяснить под силу, очевидно, только прокуратуре. В том, что виновники должны предстать перед судом, сомневаться не приходится. Ни родителей, которые сходят с ума, ни детей, которых ожидает страшное потрясение, не интересует, много ли работы пришлось выполнить в тот злополучный день сотрудникам роддома. Возможно, они просто устали или дома у них случились неприятности (о намеренной подмене я не говорю — это совсем другой сюжет) кого это волнует? Водитель имеет право поссориться с женой, но сбивать всех встречных пешеходов он тем самым права не приобретает.

Аня не находит себе места. Она боится, что не сможет полюбить Яну, не почувствует её родной. Одни говорят — нужно оставить все как есть, другие во что бы то ни стало вернуть детей родителям. Советов быть не может. У каждого своя правда, нет её только у тех, кто подменил детей.

А вчера пришло письмо от Лениной мамы: "Кровь своя — она воровка, она сама сроднит дитя с матерью…"

Жизнь взаймы

Утром 2 августа 1996 года Виталий Максимов привез в Красногорский роддом свою жену Елену, рожать первенца. Роддом был закрыт, и на машине "скорой помощи" Елену доставили в роддом № 1 Тушинского района. По дороге ей измерили давление, сделали укол дибазола, и в роддоме поместили в отделение интенсивной терапии, потому что на пальцах рук и ног были отеки. Елена поступила в отделение около 10 часов утра.

Едва Елена оказалась на кровати, ей поставили капельницу. Потом ещё измеряли давление, делали уколы, в том числе и такой, от которого она почувствовала себя точно пьяной. Задремала. Проснулась. Капельница так и стоит. Елена все боялась ненароком дернуть рукой.

К пяти часам вечера схватки усилились. Елену на каталке повезли в родильную палату. Вместе с капельницей. В палате она перебралась с каталки на кресло — а капельница все там же.

Во время родов возле Елены Максимовой находилась целая бригада. Помогая своему первенцу появиться на свет, Елена держалась обеими руками за ручки кресла. Понятно, что она находилась в движении. Очевидно, в движении находилась и злополучная капельница. Когда ребенок закричал, Елена открыла глаза и увидела, что пластырь, которым была прикреплена к руке трубка капельницы, отклеился. На сгибе локтя она почувствовала влагу. Тогда Елена сказала медсестре: поправьте пластырь и поглядите, почему льется лекарство. Кто-то тут же приклеил пластырь на прежнее место. Елена перебралась, стараясь не дергать капельницу, с каталки на кровать и задремала. Илюша родился в 18.15. Когда она снова открыла глаза, было уже совсем темно.

Появляется медсестра вводить новое лекарство. Смотрит Елене на руку и — происходит какая-то заминка. Елена даже не может подобрать точное слово, просто она почувствовала, что сестра забеспокоилась. Она исчезает и появляется в палате с другой женщиной в белом халате. Та, в свою очередь, поглядев на Еленину руку, побежала за кем-то еще. Кто это был, кто пришел первым, кто позже, она, разумеется, не знает. Ей было не до того.

Вновь появившиеся люди — Елена помнит, что их было двое, — стали тщательно прощупывать вену правой руки. О чем-то очень быстро и с волнением говорили. Так Елены впервые услышала слово "катетер".

Спустя несколько минут её куда-то повезли. Оказалось, в операционную. Никто ничего ей не говорит, не объясняет, все, что ей удается понять, что-то произошло. Очевидно, с рукой.

Сделали анестезию, наложили на руку два жгута и начали что-то делать. Позже она узнала, что это была веносекция. Было очень страшно и очень больно почему-то в кисти. Местное обезболивание избавило её, очевидно, только от болевого шока. Тревога неведения была хуже боли. Почему все так суетятся? Если произошло что-то непредвиденное, почему ей не говорят что? Как будто все это происходило не с ней и не имело к ней никакого отношения.

Ее поразило то, что она увидела, открыв глаза. Все было в крови. Она не сумела сразу объяснить себе, что ужас — главный — был в том, что это была её кровь. И крови было много.

Потом её снова отвезли в палату, сделали успокоительный укол, и пришла заведующая отделением. По крайней мере, сейчас ей кажется, что это была она, а не врач. Елена услышала странные слова:

— Сейчас должны приехать специалисты.

— А что случилось?

— Ничего страшного. С этим живут.

— Да что все-таки случилось?

— С этим живут, ничего страшного.

В эту минуту Елена вспомнила, как в операционной врачи спрашивали нашли или нет? — и у них были растерянные лица. Что нашли? А если не нашли, то что искали?

Но специалисты в тот день так и не приехали, и Елена так и не поняла, что же все-таки случилось.

Наутро снова появилась заведующая отделением. Вот-вот должна была состояться смена дежурных, и она пришла, чтобы расставить точки над "i". Елене было сказано: обломился катетер и мигрировал в вену. Со словами "с этим живут" заведующая отделением удалилась. Нельзя сказать, чтобы на такое пустяковое происшествие было потрачено много лишних слов.

Елена родила в пятницу. Уже прошла и суббота, когда ближе к полуночи появились специалисты из 1-й Градской больницы. Они осмотрели Елену, прощупали руку, смазали швы, поговорили между собой и уехали. Сказали, что искать катетер будут в понедельник. А ещё спросили у медсестры, кто это так славно зашивал руку. И то сказать, сейчас, по прошествии почти полутора лет, можно подумать, что эту несчастную руку переехал паровоз. Потом Елене объяснили в роддоме, что ей были наложены косметические швы.

В понедельник никуда её не повезли. Она плакала. О ребенке не было и помина. Знала только, что родился мальчик.

В понедельник сделали УЗИ руки на своем аппарате. Ничего не нашли. Сказали: аппарат слабый. В месте, где руку переехал паровоз, сильно болело. На жалобы никто не обращал внимания, даже перевязок не делали. Чтобы не ныла, сделали успокоительный укол, и она спала до вторника. А во вторник повезли на "скорой" в 1-ю Градскую. Там снова сделали УЗИ и как будто увидели что-то в области предплечья.

Снова повезли в операционную, обкололи руку… В воспоминаниях осталось, что сильно дергали — кто? что? — ничего больше не помнит. Между собой врачи перемолвились: куда-то он ушел.

Елену и в этот раз не удостоили никакими объяснениями.

Шестого августа Елену перевели к ребенку, и можно было надеяться так, видимо, думали врачи роддома, — что новые заботы отвлекут Елену от маленького приключения с катетером. Однако 7 августа начались сильные боли в правой руке. Только тогда впервые сняли перевязку и стали обрабатывать швы. Похоже на то, что с каждым днем в родильном доме все больше верили в то, что старались внушить Елене: спокойствие, все в полном порядке, ничего не случилось, не будем о пустяках. Между тем муж и свекровь пошли к главному врачу роддома. Оказалось, она не знает о том, что произошло. Пошла узнавать. Может, конечно, сцена узнавания была всего лишь удачным экспромтом, но, глянув в безмятежное лицо Т.Г. Баулиной, родственники Елены сразу поверили в то, что она и впрямь ничего не знает.

Вернувшись, Баулина сказала: да, сломался катетер. И показала, какого размера обломок, — получалось сантиметров десять (на самом деле — пять). С этим живут, бывает и хуже. Если вам нужно, привозите сюда других врачей вместе с их оборудованием. Что могли, мы сделали.

Им было нужно, поэтому 11 августа муж со свекровью снова пришли к Баулиной. И снова услышали: ничего страшного. Не стоит искать иголку в стоге сена. Видно, эта пословица понравилась главному врачу роддома. Потом она её с удовольствием повторяла. Вообще, гораздо больше путешествия катетера эту почтенную женщину занимало, откуда родственники получили столько информации. Она считала, что чем меньше они будут знать, тем лучше. Для роддома. Безмятежность Т.Г. Баулиной была поколеблена лишь в тот момент, когда назойливые родственники показали ей направление из 1-й Градской в Институт Бакулева.

— Вы хоть на магнитофон меня записывайте, хоть милицию зовите, я вам все то же повторю.

И обращаясь к мужу, добавила:

— Сюда ходить нечего, готовьтесь к встрече жены и ребенка.

Выставив за порог надоедливых родственников, Баулина посетила Елену.

— Катетер длинный, — сказала она. — Вот какой! — и отмерила в воздухе уже знакомые нам 10 сантиметров. — Дальше руки не пойдет. Тем более рука болит, значит, там он и остановился. Я советовалась с профессором: это совершенно не опасно, опасно только вены резать и искать катетер.

Елену выписали из роддома 15 августа. В выписке указали, что во время физрастворной терапии произошел надлом катетера, 2–3 см. При веносекции катетер не обнаружен. Остальное неразборчиво.

Спустя двадцать дней в Бакулевском институте Елене сделали эхокардиографию и обнаружили инородное тело в области верхней полой вены, то есть перед входом в сердце. В выписке указали, что рекомендуется хирургическое вмешательство. Какое? Речь шла об ангиографии, то есть попытке подобраться к катетеру через вену. Елену обескуражили два обстоятельства. Во-первых, ей объяснили, что нет гарантии, что операция увенчается успехом. Сказали: пятьдесят процентов "за", пятьдесят "против". И, во-вторых, цена: шесть миллионов рублей. Таких денег у неё не было. Можно было занять, влезть в долги, — но ради чего? А вдруг ничего не выйдет?

Именно в это время Елена поняла, что может умереть. Ведь никто и нигде ни разу не упомянул, что обломок катетера может добраться до сердца. Никто и словом не обмолвился, что есть опасность развития тромбоэмболии. Что это такое и чем чревато, знают все. Как было не вспомнить единственного доктора, который прямо сказал мужу, что обломок катетера необходимо удалить. Может дойти до сердца.

Елена сказала: "Меня все это просто ошеломило".

Почему?

Потому, что в родильном доме её убеждали, что главная опасность для неё заключается в том, что она будет пробовать удалить катетер и повредит вены и много чего еще. Она была убеждена, что врачи роддома не позволили бы ей уйти домой, если была бы реальная опасность для жизни. Ну не смогли помочь, так хоть убедили бы в том, что нужно срочно принимать меры.

Я забыла сказать, что Елена с семьей живет в деревне Ивановское, на которую семимильными шагами наступает подмосковный город Красногорск. От дома Максимовых рукой подать до Центрального военного клинического госпиталя имени А.А. Вишневского. Спрашивается, отчего же она не обратилась туда сразу, хотя бы для консультации?

Запомнились слова главного врача родильного дома: аппаратура, которая может "найти" катетер, есть только в 1-й Градской больнице. Если уж там ничего не обнаружили — не теряй времени, больше нигде не помогут.

Да что она за человек такой, воскликнет кто-то в сердцах! Мало ли что ей сказали в этом роддоме! Так ведь там у них и катетер сломался. Да, сломался. Так ведь случайно. Понимаете, такой она человек. Это городские жители на ходу подметки рвут, а она — человек природный, деревенский, степенный. Она людям в белых халатах привыкла доверять, как испокон веку мы все в былые времена доверяли. В деревне врач — тот же бог, только живет, бывает, по соседству. И на слова она скупая, сама говорит мало и от других много слова ей не требуется. Сказали — без толку, она и запомнила.

Спасибо знакомым, которые помогли ей попасть в госпиталь. Пришла. Там тоже встретили её люди в белых халатах — только другие. У них только халаты оказались одинаковые.

Заведующий отделением кардиохирургии Александр Николаевич Лищук тоже оказался человеком немногословным. У него в кабинете на шкафу стоит плакат, на котором изображено большое человеческое сердце. Он мне растолковал, как оно устроено, и пояснил, что Елене сделали ультразвуковое исследование сердца через пищевод. Так выяснилось, что в сердце находится инородное тело. То есть оторвавшаяся часть катетера. Сделали попытку удалить это инородное тело методом зондирования: через бедренную вену специальным катетером прошли в сердце и попытались с помощью щупалец на конце трубки захватить инородное тело. Не вышло. Сделали ещё одну попытку. Опять не вышло. А Елена все жаловалась на боли в сердце, которое прежде не болело. К тому же зафиксировали нарушение ритма.

И вот 22 октября 1996 года Александр Николаевич Лищук сделал Елене Максимовой операцию на сердце и извлек обломок катетера. Который, как мы помним, должен был остаться в руке и не представлял собой ровно никакой опасности.

В ноябре 1996 года Елена Максимова подала в суд на родильный дом № 1. На предварительном собеседовании встретились Елена, главный врач роддома Т.Г. Баулина и В.И. Травинский, юрист управления здравоохранения Северо-Западного административного округа. Елена предъявила иск на возмещение материального и морального ущерба. Материальный — это 11 миллионов за операцию.

Баулина, по словам Елены, сама то и дело хваталась за сердце: "Мы в роддоме так переживали, так переживали, мы бы собрали с сотрудников 11 миллионов, что ж мы — не люди, понимаем, но только именно 11 миллионов, без морального ущерба. Из-за ваших ужасных претензий у всех прямо руки трясутся. Если так — я вообще за это отвечать не буду. Пусть отвечает заведующая отделением, которая у вас роды принимала. А она растит ребенка без мужа. Вам её не жалко?"

Баулину поддержал Травинский: "Мы бы вам, Елена, отдали эти деньги, для нашего управления это копейки. Но ваша расписка не имеет юридической силы. Если что, прокурор её порвет да выбросит, и придется нам снова идти в суд. Так что давайте уж сразу в суде все и решим".

Елена спросила у Травинского, когда главный врач сообщила в управление об этом ЧП.

Он ответил: перед собеседованием. А разве это ЧП? Таких случаев в Москве видимо-невидимо. Последнее замечание горячо поддержала Т.Г. Баулина.

Заседание суда состоялось 9 декабря 1997 года. Баулина появилась на мгновение, отметила повестку и гордо удалилась, потому что ей было некогда. А что? Родильный дом юридическим лицом не является, от его имени в суде выступал Травинский.

В несчастном случае, заявил господин Травинский, виновно время и коммерческое здравоохранение. Из-за чего заседает высокий суд? В Москве за последнее время произошло 5 подобных случаев. Вряд ли такое событие по этой причине можно считать чрезвычайным.

Голландские катетеры, всем известно, очень плохие. Претензии нужно предъявлять производителям этих катетеров.

Если это всем известно, сказала Елена, зачем же вы их используете?

Ответ: во всем виноват Лужков.

У господина Травинского оказалось очень чувствительное сердце. Он так переживал за родильный дом, интересы которого представлял в Тушинском суде, что вчинил Максимовой встречный иск о защите чести и достоинства поруганного роддома. Честь роддома Травинский оценил в 120 миллионов рублей. Судья Андреева в иске отказала. Господин Травинский вскипел. Что за люди его окружают? Что за неравная борьба? Он сообщил всем присутствующим, что является доверенным лицом депутата Макашова, сейчас ему позвонит, приедут "наши люди", и тогда силы будут равны.

Травинский до того вошел в образ, так безудержен был его гнев, так пылко он обличал бесстыдницу Максимову, что судье пришлось пригласить в зал милиционера.

К концу дня суд вынес решение: выплатить Елене Максимовой 11 миллионов рублей, потраченных ею на операцию в госпитале Вишневского, и 5 миллионов в качестве компенсации за моральный ущерб.

Сердце Елены Максимовой стоит дороже, но судья сделала все, что было в её силах.

* * *

Надышавшись отравленного воздуха купленных судов, могу сказать, что судья Татьяна Андреева вела себя очень отважно. Преисполненная уважения, я приехала к председателю Тушинского суда В.И. Голеву просить разрешения ознакомиться с делом. Голев встретил меня радушно: привезите поручение из редакции и работайте с делом. Какие проблемы?

На другой день я привезла поручение. Захожу в кабинет Голева.

Голев: Подождите в коридоре.

Проходит полчаса.

Захожу снова.

Голев: Я занят.

Проходит ещё двадцать минут.

Заглядываю в кабинет. Голев старательно трудится над расклеиванием слипшегося полиэтиленового пакета.

Кабинет Голева находится прямо напротив туалета. Запах мочи преобладает над всем. В открытую дверь туалета хорошо видно, что кто-то не успел добежать до кабинки. Я делаю десять шагов по коридору. В этот момент отворяется дверь кабинета, Голев молниеносно оглядывается, запирает дверь и одним прыжком перемещается в комнату напротив. Я слышу, как щелкает замок. Ого.

Оказывается, со мной играли в прятки. Как в детстве.

Что с вами, Владимир Иванович?

Вы не привыкли к тому, что ваши судьи выносят справедливые решения?

Это так страшно?

Или боитесь журналистов?

Скажите только, что страшней?

Да полно вам, выходите.

Я маленьких не обижаю.

Три выстрела детям, четвертый — матери

Слушалось дело самой кровавой банды Подмосковья

Из обвинительного заключения: "Допрошенная в качестве свидетеля И. Борисова (фамилия изменена) показала, что 20 октября 1997 года к ней пришел её брат Вадим Зобов и его знакомый Никитин Владимир. Зобов принес дипломат черного цвета и попросил оставить на хранение, после чего они уехали. 27 октября к ней снова пришел Никитин, и когда она сообщила ему о том, что Зобов задержан, тот посоветовал ей спрятать дипломат, объяснив, что в нем находятся "вещи, которые могут повредить и ему, и Вадиму". Она отвела Никитина, забравшего дипломат, к своей подруге и попросила её оставить дипломат на хранение. Примерно через три дня к ней снова пришел Никитин и сказал, что ему надо забрать из дипломата какие-то вещи. Она пошли вместе с ним к подруге, где Никитин в её присутствии взял из дипломата пистолет черного цвета и гранату, пояснив, что этот пистолет "мой любимчик". При этом она поинтересовалась у него о причастности его и её брата Вадима Зобова к убийству детей в деревне Верхнее Мячково, на что Никитин сообщил ей о том, что Зобов был вместе с ним, однако никого не убивал, а всех членов семьи убил он, и стал рассказывать ей, что "делал контрольный выстрел в голову и отлетало пол детской головы". При этом Никитин сказал, что стрелял из пистолета-"любимчика".

К тому времени в Раменском районе уже не было человека, который бы не знал о чудовищном убийстве семьи Лариных в деревне Верхнее Мячково. Почему же Борисова не пошла в милицию и не рассказала, что поведал ей Никитин? Говорит — не поверила.

Может быть. В то, что случилось, трудно поверить и сейчас, когда знаешь, что это правда.

А началось все…

Да нет. Я думаю, никто не знает и никогда не узнает, когда Николай Капущу, отец двоих детей, когда-то работавший водителем в Люберецком АТП, судимый за убийство, стал тем, кем стал. А может, он родился таким, но до поры был внешне похож на других людей, женился, развелся. Если родился таким — значит, есть ген жестокости. Точно ли есть? Или все мы рождаемся одинаковыми и потом становимся добрыми или злыми — в зависимости от того, что видим вокруг?

Есть какая-то огромная тайна в нескольких редких встречах, которые лежат на дне моего сознания. И время от времени я возвращаюсь к ним — вдруг небо пошлет мне отгадку? Редкие встречи — это пять или шесть случаев, когда я была дома у родителей жестоких убийц. Почти все было похоже: рассказы об ужасном детстве, о плохом отчиме или отце, о водке и драках, об оргиях, свидетелями которых были дети. И каждый раз застревали в памяти бесхитростные детские фотографии, на которых будущие убийцы в штанишках на бретельках, с плюшевыми зайцами и машинками на веревочках смотрят и улыбаются, и это настоящие детские улыбки. Какую же невидимую черту переходят эти бывшие малыши, бывшие люди, и где она, эта черта, кто проводит её между жизнью и нежизнью, и что так тянет пересечь её, такую тонкую, наверное, едва мерцающую в темноте, или она вовсе невидима, а видно лишь то, что за ней?

Состав банды, которую сколотил Николай Капущу в 1995 году, постоянно менялся. С самого начала, кроме него, на первых ролях выступали ещё двое Волков и Сиротко. Они совершили в Москве несколько разбойных нападений и грабежей. Потом в банде началась борьба за передел власти. В итоге друзья убили своего подручного — бандита Кулагина, потом Волков убивает Сиротко, через некоторое время Капущу убивает Волкова.

При всех убийствах присутствовал друг и помощник Капущу Вадим Зобов: это он копал ямы и засыпал трупы. Странно, что его не постигла та же участь, но факт: в 1997 году Капущу остается наедине с Зобовым и они начинают "работать" по газете "Из рук в руки". Зобову тогда было 22 года, родился он в Праге, где по контракту работали его родители-инженеры, учился в подмосковном училище, признан хроническим алкоголиком, трезвый — очень спокойный и рассудительный. Так вот, на пару с Зобовым они стали звонить по объявлениям о продаже машин. Звонил всегда Зобов: "Здравствуйте, я Вадим, хочу купить машину". Назначал продавцу встречу у метро. "Неожиданно" появлялся Капущу: "Ой, Коля, как ты кстати, садись в машину, проверим ходовые…" Обычно это были "Волги". Отъехав от места встречи, "покупатели" доставали нож и пистолет и выталкивали из машины её хозяина. Так они завладели 4 автомобилями. Заявления в милиции были, но все это были "висяки". Странно, что бандиты не убивали продавцов машин. Свидетелей они не щадили.

Летом 1997 года в банду вступают Никитин, Гулевский и Росляков.

Владимир Никитин — помните, у него был пистолет-"любимчик"? — родился в Москве в 1966 году. До вступления в банду биография у него была почти что героическая: всего одна судимость, да и та за неуплату алиментов. От брака остался сын, есть от него ребенок и у сожительницы, и неясно, помнит ли он их имена. Никитин наркоман, говорят, что глаза у него страшные; знакомые, как правило, характеризуют его одним словом: отмороженный. Никитина в банду привел Зобов, Зобов же порекомендовал и Гулевского.

Гулевскому 50 лет, родился он в Люберцах, в 1984 году был осужден за убийство. В колонии отбыл 13 лет от звонка до звонка, освободился в 1996 году. Нигде не работал. Лысый, полный, всегда спокойный и уравновешенный, на убийцу не похож, близкая родственница охарактеризовала его как услужливого и симпатичного человека. Гулевский привел в банду Сергея Рослякова, с которым он "сидел" в одной колонии.

Рослякову чуть больше сорока, он тоже уроженец Люберец, неоднократно судим за бандитизм. Женат, имеет ребенка, полный, сильно заикается, вид имеет добродушный. В 1995 году был арестован за нападение на инкассатора, однако районный судья, несмотря на обвинение в бандитизме и разбое, в 1996 году выпустил его под залог. Росляков времени терять не стал и вступил в новую банду — на сей раз это была банда Николая Капущу.

29 июля 1997 года они были втроем: Капущу, Росляков и Гулевский.

У жены Рослякова была подруга. Тамара Потапова. От жены Рослякова и стало известно, что Потапова дает в долг деньги под проценты и на днях она должна получить пять тысяч долларов.

Кто предложил грабить Потапову, неясно. Известно одно: адрес Потаповой знал только Росляков. Ему она спокойно и открыла дверь.

Потапову завели в ванную комнату и объяснили, чего от неё ждут. Она сказала, что денег ей ещё не приносили, но участь её была уже предрешена. Бандиты обыскали квартиру, перевернули вверх дном все, что было в шкафах и на антресолях, — все тщетно. Заветного конверта не было. Потапову задушили плетеным шнуром, взяли японский телевизор, набор позолоченных ложек и благополучно удалились.

"Успех" окрылил. Надо было искать новую жертву. Наводчиком в банде был Никитин. Он-то и рассказал, что до вступления в банду занимался подпольным изготовлением спиртных напитков на частной квартире вместе с супругами Самылиными, Винниковым и Чекмаревым.

Планы на будущее обсуждали во время выпивки — пили все беспробудно. Нет буквально ни одной страницы обвинительного заключения, где не упоминалась бы выпивка. Как известно, уголовники испокон веку называют убийства "мокрыми делами". В данном случае "мокрыми" они являются не только поэтому, но и потому, что водка буквально проступает на страницах дела.

Адреса Самылиных у Никитина не было — он был у Юрия Чекмарева, которого Никитин по-свойски называл Михалычем и про которого он прекрасно знал, что серьезных денег у того нет…

21 августа Зобов, Гулевский, Росляков, Никитин и Капущу приехали на улицу Металлургов в Москве. Чекмарев открыл дверь. Увидев ножи и пистолеты, он понял, что требование старого приятеля выполнить придется. Чекмарева напоили, "чтобы с ним удобней было ехать". Чекмарев нажал на кнопку звонка, Самылин посмотрел в глазок и, конечно, отворил.

Одной из отличительных особенностей этого дела — особенностей много стоит назвать исключительное коварство. Бандитов вообще трудно заподозрить в деликатности, но даже у них иногда есть табу. Одно дело, когда нападают на людей незнакомых. Я не говорю, что это "лучше" — речь не о том. Даже хищные животные стараются не нападать на своих, природа это предусмотрела. Но банда Капущу специализировалась на друзьях и хороших знакомых и активно пускала в дело информацию, полученную во время дружеских застолий. При выборе следующего объекта нападения не существовало никаких предрассудков.

Чекмарева отвели на кухню, Гулевский и Росляков остались в коридоре, поджидая возвращения с работы жены Самылина. Капущу, Никитин и Зобов отвели Самылина в большую комнату и потребовали выдать деньги — все, какие есть. Самылин ответил отказом. Его пытали паяльником. Пытали и вернувшуюся домой Самылину — в присутствии мужа. Никитин не торопясь резал кожу на её шее. Сначала задушили жену, потом зарезали мужа. Уже бездыханному Самылину Капущу перерезал горло.

Список похищенного у Самылиных занимает почти две страницы. Кроме "мерседеса" забрали вещей и драгоценностей на 75 миллионов рублей.

Через несколько часов после убийства Самылиных пришла очередь Чекмарева. Ранним утром 22 августа мертвецки пьяного Чекмарева привозят в лес неподалеку от деревни Торбеева Люберецкого района и там душат.

Еще через несколько часов опьяневшая от крови свора устремилась на поиски третьего компаньона Никитина по водочному бизнесу — Винникова.

Его подкараулили у дома на Федеративном проспекте, где, согласно информации Никитина, у Винникова был свой цех по розливу спиртных напитков. В четвертом часу дня появился Винников на своей "ауди". Его связали, сняли с него массивную золотую цепь с красивым названием "Бисмарк", — денег у Винникова при себе не оказалось. Значит, деньги дома. Капущу, чтобы Винников не сомневался в серьезности их намерений, надрезал ему правое ухо.

А дома была мать Винникова. Что она испытала, когда вместе с окровавленным сыном в квартиру вошли люди, намерения которых не оставляли никаких сомнений, представить можно, но трудно.

И мать, и сына посадили на кухне. В это время из квартиры выносили вещи. Список похищенного внушительный — на несколько десятков миллионов рублей, но для Винникова это было лишь начало его последнего пути. Его привезли в Люберцы, на квартиру, которую снимал Гулевский. Там все повторилось: у Винникова требовали денег. Он сказал, что деньги — 10 тысяч долларов — хранятся у брата, но по дороге в Москву Винников решил не показывать бандитам, где живет брат, чем, наверное, и спас ему жизнь.

Вернувшись в Люберцы, бандиты спрятали машину Винникова, а потом приехали на берег Москвы-реки. Там они надеялись вынудить полуживого Винникова отдать им эти 10 тысяч, которые были почти что у них в руках.

Кажется, что со времени нападения на Самылиных прошло много времени, а между тем прошли всего лишь сутки.

Винникова истязали очень долго. Его били монтировкой, переломали руки и ноги. Потом наступила ночь, и они уснули в машине, а Винников, избитый и окровавленный, валялся рядом на траве. Наутро пытки продолжились. Убедившись, что денег они не получат, бандиты Винникова задушили.

Впереди была следующая цель.

Ехать — рукой подать, снова в Люберцы.

В первых числах августа Никитин в качестве главного собирателя полезной информации рассказал Капущу, что в деревне Верхнее Мячково Раменского района, неподалеку от дома его сожительницы, строит роскошную дачу Елена Ларина. Со строителями замечательного кирпичного особняка выпили и узнали, что дом уже "съел" 30 тысяч долларов, а стройке не видно конца. Елена занималась челночной торговлей, и во время выпивки со словоохотливыми строителями выяснилось, что Елена сейчас в Турции. Вернуться она должна была 23 августа. На участке, в двух маленьких вагончиках, жили в ожидании матери трое её детей и гражданский муж Олег Семыкин. Елена должна была привезти много вещей и денег. Туда и поехали Капущу, Никитин, Зобов, Росляков и Гулевский.

Вечером, 23 августа, едва остыв от убийства Винникова, на двух машинах подъехали к даче Лариной, достали водку, закуску и стали ждать наступления ночи. Елена уже приехала. В окно машины, которая стояла во дворе, были видны сумки с товаром, который на другой день она должна была отвезти на рынок в Кузьминки.

Из показаний Владимира Никитина 4 ноября 1997 года: "…приехали в деревню Верхнее Мячково, где стали дожидаться наступления поздней ночи. Я сходил к дому Елены и увидел возле него машину, набитую товаром… Все вместе зашли на террасу. Навстречу из комнаты выбежал Олег Семыкин. Его тут же повалили на пол и связали руки за спиной, после чего я прошел в комнату, вход в которую был расположен с левой стороны террасы. В комнате на одной из кроватей я увидел спящего мальчика, на вид 14 лет, а на другой — двух девочек, которые сказали, что им 15 и 16 лет. Разбудив всех детей, я заставил их пройти в соседнюю комнату, где находилась их мать, и посадил всех на одну кровать. Демонстрируя пистолет ТТ, я потребовал у Елены выдать деньги, но та ответила, что денег у неё нет. Мальчик стал плакать, и Елена попросила меня убрать пистолет, что я и сделал. В это время остальные искали в доме деньги… По моему требованию Ларина сняла с себя золотые украшения и передала мне. Зобов завел машину Елены, в которой находился товар Елены, и уехал. Я связал руки детям… Пока остальные нападавшие находились в комнате Елены, я отвел одну из девочек и мальчика в комнату, где они первоначально находились, и закрыл их там, после чего вернулся обратно и увидел, что у Лариной уже связаны руки и ноги. Я подошел к ней и заклеил ей скотчем рот. После этого, разозлившись по той причине, что Елена не выдала деньги, несмотря на то, что об этом её просила и находящаяся рядом с нею девочка, произвел выстрел в голову девочки, которая лежала на кровати рядом с матерью, а затем вернулся в комнату, где находились другие дети, и здесь выстрелом в голову застрелил сначала девочку, после чего выстрелил в голову мальчика, лежавших на кроватях".

Помните, как он рассказывал сестре Зобова про то, как отлетало пол детской головы?

Максиму Ларину было 11, Диане Лариной — 14, а Оксане Лариной — 15 лет.

Надо думать, что ночное нападение на семью Лариных вдохновило его участников. Все прошло как по маслу: вагончики подожгли, добра вывезли на сто миллионов, да ещё и машину прихватили.

Куда теперь? Как куда? В Москву, на Таганскую улицу. Во время налета не забыли захватить и сумку Елены, в которой лежал её паспорт и ключи от квартиры. В паспорте нашли адрес: Таганка, дом 1, - туда к 8 часам утра 24 августа и приехали. Открыли ключом входную дверь. Квартира была коммунальной, но в этот час никого из соседей не было. Не знаю, понимают ли соседи, что родились в рубашке, — на их устранение незваным гостям понадобилось бы лишь несколько минут. Но в квартире было пусто. Из комнат Лариных вынесли все. На столе осталось только пять рюмочек — не обмывать же удачу из горла! Грузили в машины с чувством, с толком, с расстановкой. Укладывали аккуратно: торопиться было некуда.

В это время по улице шел молоденький оперативник из отделения милиции на Таганки. Видит — мужики телевизор укладывают. Две машины стоят рядом, одна забита до отказа. А дело было в субботу. Милиционер подумал: может, люди на дачу едут? Но номер одной из машин — "восьмерки" — на всякий случай запомнил.

Между тем через час после того, как "дачники" уехали, вернулись соседи. Увидели, что двери комнат Лариных распахнуты настежь. Заявили в милицию. А потом опергруппа, которая работала на пожарище в Верхнем Мячкове, решила осмотреть квартиру Лариных в Москве. Приезжают на Таганку а там московская опергруппа проводит осмотр места происшествия. Тут-то и пригодился номер машины. Ее объявили в розыск.

По номеру машины вышли на Капущу.

Капущу поймали 29 октября. За это время стая успела убить ещё двух человек: милиционера И. Тетеркина и приехавшего из Молдавии на заработки М. Пештеряна. С Тетеркиным они повздорили мимоходом, а Пештерян просто не понравился — лицом не вышел.

Взяли Капущу не сразу. Дело в том, что после убийства Лариных Никитину не терпелось съездить в Верхнее Мячково, посмотреть на пожарище, узнать, что люди говорят. Капущу и Никитин посадили в машину знакомую даму, подъехали к дому тетки сожительницы Никитина — а жила она как раз в Верхнем Мячкове — и послали за теткой. А там ждала засада. И как только появился гонец от бандитов, милиционеры выскочили на улицу и начали стрелять. Женщины стоят посреди улицы ни живые ни мертвые от страха, милиционеры бегают и стреляют, а Капущу и Зобов молниеносно — в машину и полетели на берег Москвы-реки. Там они бросили машину, переплыли реку и скрылись.

Так раменская милиция проиграла первый раунд смертельного поединка. Все ведь прекрасно понимали, что каждый день мог принести новую жертву. Терять стае было уже нечего.

Но в последний день октября 1997 года Капущу все же взяли под стражу. И две недели он молчал. А потом заговорил. Я спросила Андрея Маркова, заместителя начальника отдела по расследованию важных дел, убийств и бандитизма Московской областной прокуратуры, почему Капущу начал давать ему показания, — он только пожал плечами. Может, потому, что Капущу понимал, что он смертельно болен — застарелый тюремный туберкулез, — а может, ещё почему. А потом пришла очередь Зобова. Зобов назвал Гулевского, а Никитин рассказал про Рослякова.

Рослякова, если помните, областной суд после нападения на инкассатора отпустили под залог, и судья все удивлялся, чего это Росляков на повестки не откликается. А у того времени не было. Сначала он убивал, а потом занимался сбытом награбленного. К началу января 1998 года, когда захлопнулся последний капкан, Росляков успел сбыть добра убитых почти на миллиард рублей. Кстати, дело об убийстве люберецкого инкассатора, по которому Росляков был отпущен под залог, не рассмотрено в суде. А Росляков молчит. У него хороший адвокат, кандидат наук, он запретил ему давать показания — и Росляков показаний не дает. Между тем 16 августа в Московском областном суде прошло распорядительное заседание по делу банды Капущу. Отбирали присяжных.

Капущу повезло. Он умер в тюрьме от туберкулеза. Кто первым расскажет присяжным, как за два дня, с 22 по 24 августа, были убиты девять человек? А всего известно о пятнадцати жертвах. И так как за две недели до смерти Капущу начал рассказывать все, стало ясно, что убийств и грабежей было гораздо больше. Но Капущу, я же говорю, повезло. А оставшиеся в живых ни в чем не раскаялись и, надо думать, на что-то надеются, потому что смертную казнь отменили и, значит, впереди у них — жизнь.

* * *

…Это хорошо, что их не расстреляют. Это был бы просто подарок судьбы — умереть в тюремном дворе от честной пули. Теперь наступил черед Елены Лариной. Она казнит этих людей, просто они об этом не знают.

На свете нет ничего сильнее материнской любви. Нет, не было и не будет. И если ей не было дано счастья умереть первой и не видеть, как убивают её детей, её душа переможет и это. Для того чтобы прийти туда, где будут её палачи. В Бога я не верю, но я верю, что Елена Ларина не даст им сомкнуть глаз, не даст смотреть на солнце, не даст забыть ту ночь, когда они пришли в маленький домик, где спали её дети.

И они ещё пожалеют о том, что их не расстреляли.

Убийство на лосином острове

Она ждала меня у входа в редакцию.

В турецком кожаном пальто с потертым песцом, в видавшей виды вязаной шапке.

Она не решилась подойти сразу и шла за мной, потом окликнула:

— Ольга Олеговна, я Леонтьева…

Вглядываюсь.

— У меня сына посадили на семь лет…

Убей, не помню.

— За мужа…

— Лосиный остров?

Обрадовалась, слабо улыбнувшись:

— Ну да, да…

Я останавливаюсь. Замирает и она. Потом ставит на снег старенькую сумку. Долго ищет в кармане конверт, из которого с величайшими предосторожностями извлекает фотографию и протягивает мне.

— Сын?

— Сын.

Не похож. Резкий подбородок, выпуклые надбровные дуги, тяжелый взгляд. Она сбоку заглядывает мне в лицо — все ли я вспомнила, все ли поняла, все ли увидела?

Не поняла и почти ничего не вспомнила, а зябкие февральские сумерки не располагают…

— Простите, как вас зовут?

— Тамара Васильевна.

— Тамара Васильевна, сын жив?

— Жив.

— Вернулся?

— Вернулся.

— Что же вы хотите?

И тут из темноты выступает женская фигура и останавливается рядом.

Сестра. Только повыше, помоложе и взгляд теплый.

— Мы вас очень просим, позвоните нам, когда сможете.

Застывшей рукой записываю телефон.

— Тома, пойдем…

И уходят.

А я стою и вспоминаю.

Зачем они приехали вдвоем?

Зачем вообще приехали?

Потом, уже дома, полистав старые тетради, нахожу записи к ненаписанному тогда материалу. А она начала со слов: "Мы живем на Лосином острове". Я так и написала: "Лосиный остров".

Что ж, на Лосином острове произошла история, старая как мир.

Жили-были мама с сыном.

Сын был маленький, а мама — молодая. Когда Жене исполнилось пять лет, мама вышла замуж. Так в доме на Лосином острове появился второй Женя, большой и веселый. И стали они жить-поживать, маленький Женя ходил в детский сад, потом в школу, мама работала в ателье закройщицей, а большой Женя работал в НИИ начальником отдела.

Тут у меня в тетрадке написано слово "машина" и дважды подчеркнуто.

Потом они купили машину, красные "жигули" первой модели. Большой Женя оказался на все руки мастер, на своей красной "копейке" они ездили отдыхать, куда хотели, а потом, когда времена изменились, большой Женя занялся извозом, поменял "копейку" на "трешку", и все было хорошо.

Это у меня в тетрадке обведено: "все было хорошо".

Я так делаю, когда мой собеседник долго рассказывает про что-то.

Значит, Тамара Васильевна долго рассказывала, как было хорошо. Может, и правда было.

А потом большой Женя стал кричать на маму.

Почему?

Раздражала.

А раньше не раздражала. Так бывает. Так часто бывает. Просто не все кричат, а большой Женя начал кричать.

А маленький Женя стал кричать на большого.

Тут у меня написано через весь лист наискосок: "перестали ездить на море". Ясное дело, перестали, потому что большой Женя ушел. Нет, вы неправильно подумали: он ушел к своей матери.

А потом он вернулся. И снова стал кричать на маму.

Я спрашивала Тамару Васильевну:

— Муж вас бил?

— Нет.

— Изменял?

— Нет.

У меня в тетрадке много таких "нет".

Но что же тогда?

Большой Женя стал издеваться над Тамарой Васильевной. Все, что она делала, было не так. Она некрасиво ела, неуклюже ходила, носила одежду, которая ей не шла, пользовалась духами, которые ей не подходили, слишком громко разговаривала по телефону, слишком тихо отвечала на вопросы, которые ей задавал муж, старалась отдать Жене-маленькому лишнюю котлету и самый большой апельсин, ей не нравились друзья большого Жени и нравились приятели маленького — все, все было не так.

А маленькому Жене, который, кстати сказать, к тому времени, о котором идет речь, стал тоже большим, — подросшему маленькому Жене в маме нравилось все. Она пекла очень хорошие пироги с маком, прекрасно шила, помогала ему делать уроки, ходила с ним в кино и ездила на экскурсии, покупала подарки знакомым барышням, её любили на работе, она никогда ни с кем не ссорилась, потому что не любила, и всегда говорила маленькому Жене: кто ругается, у того лошадь спотыкается.

Однажды большой Женя сказал маленькому какие-то слова, из-за которых тот встал, оделся и уехал к маминой сестре тете Наташе. Тетя Наташа, та, что вышла из темноты возле редакции, сказала маленькому Жене, который уже носил обувь сорокового размера, что все будет хорошо, и оставила у себя. А сестре она сказала, что все будет плохо, потому что парень приехал сам не свой, лег на диван и лежал как мертвый, и даже взял у Наташиного мужа сигарету и выкурил её не поморщившись.

Тамара Васильевна больше всего расстроилась из-за этой сигареты, а сестра ей сказала, что расстраиваться надо из-за другого. Может, Тамара Васильевна её не расслышала?

Женя-маленький вернулся домой, и вроде все пошло по-старому.

Вроде даже большой Женя говорил, что летом поедут в Новгород. Всей семьей. А погожим майским днем, когда на Лосином острове поют соловьи, которые не прячутся от людей, Женя-маленький взял утюг и убил Женю-большого.

Тамара Васильевна в это время была на балконе, развешивала белье. Когда она вошла в комнату, муж лежал ничком на полу, и из головы текла кровь, много крови. А рядом валялся утюг, старый чугунный утюг, который ставили на крышку большой кастрюли, в которой квасили капусту.

Милицию вызвали соседи. Тамара Васильевна страшно кричала и звала на помощь.

Соседи видели, как сын с матерью сидели на полу, обнявшись, и плакали. И ещё соседи видели, как Женя-маленький на прощание погладил маму по лицу. Милиция не мешала. Соседи это запомнили. Потом приехала тетя Наташа, но Тамара Васильевна этого не знает: с ней случился инсульт.

Всю эту историю, очень страшную и страшно обычную, и рассказала мне Тамара Васильевна, когда приехала в редакцию после того, как начала поправляться. Мне было тяжело с ней разговаривать. Она с заметным усилием заставляла левую руку держать сумку, платок, фотографии. Фотографий она привезла целый пакет. Они выпали из непослушной левой руки, и мы долго подбирали их, а они снова выскальзывали из рук. Она хотела, чтобы я посмотрела на её сына, а я не хотела смотреть, потому что я знала, что ничем не смогу ей помочь.

Классическая "бытовуха". Все просто, и на единственный вопрос имеется единственный ответ. В квартире были трое: мама, папа и сын. Папа обидел маму. Кто его убил? Сын.

Следствие длилось всего три месяца, Женя во всем признался, и я никогда в жизни не держала такого короткого приговора. Ему дали семь лет, и после того как из колонии начали приходить первые письма, умерла Женина бабушка, мама Тамары Васильевны. Не выдержала. Да и как можно было выдержать: из трех бабушкиных детей только у Тамары Васильевны был ребенок. И — такое.

И вот теперь Женя вернулся.

Я приехала домой и позвонила.

Мы договорились, что я приеду, хотя никто не смог бы мне объяснить, зачем я позвонила и зачем поехала. Странное дело: больше всего поразило меня то, что Тамара Васильевна приехала с сестрой.

На Лосином острове уже улыбалась весна. Мне показалось, что здесь поют другие птицы и готовятся зазеленеть совсем не те деревья, что чахнут в центре Москвы. Зазеленеть прямо под снегом, не дожидаясь, пока будет можно.

Дверь открыла Тамара Васильевна. Она была в приветливом ситцевом халате и смешных тапочках с кошачьими мордами.

— Сын привез, — сразу сказала она, поймав мой взгляд.

Сказала так, будто сын приехал с турецкого курорта.

На пороге комнаты невесть откуда появилась черная кошка. Она небрежно посмотрела на меня яркими изумрудными глазами и исчезла так же неожиданно, как появилась. Я ещё подумала: дорогу перешла. В комнате на диване сидел тот самый человек, чьи фотографии мы собирали на полу в редакции. Это был именно тот самый человек, тот ребенок с беспомощными глазами, но только он вырос, и жизнь переделала портрет на свой вкус. Глаза те же, да нет, я ошибаюсь. И у ребенка, который защищал мать, был другой, детский подбородок, и, наверное, он дрожал в тот последний миг. А может, именно в тот миг он и перестал дрожать.

Маленький Женя встал, мы поздоровались за руку. Больше он ни разу не посмотрел в мою сторону. Наталья Васильевна принесла чай, пироги, пельмени.

— Женюша, сметану забыли…

Он принес сметану.

— Сынок, а там ещё с капустой…

Принес блюдо пирожков с капустой.

— Жень, поможешь клеить обои?

Любимая тетя Наташа. Обои? Да, поможет.

— Знаете, Ольга Олеговна, нам так понравились ваши статьи про Англию. Женя говорит, что в колонии их читали по очереди…

Вот. Прозвучало слово "колония". Зачем?

Женя сразу кивает головой, и я понимаю, что ни статей, ни Англии в колонии не было. Там было что-то другое, о чем ни со мной, ни с матерью, ни даже с Богом человек, который сидит напротив, разговаривать никогда не будет. Почему этого не понимает его мать?

Говорят, что человек, который смог убить другого человека, в то самое мгновение переходит в другой мир. Там все в точности как в этом, но только снаружи. Например, цветут те же цветы, но пахнут иначе. Да, может, запах важнее всего. Ведь запах — это суть, поэтому его нельзя описать словами.

А ещё говорят, что человек привыкает ко всему.

Да, и вот что ещё говорят: будто есть боль, которая хуже смерти.

В тот день, когда Тамара Васильевна в первый раз приехала в редакцию, она привезла с собой Женины тетрадки и письма из колонии. Я говорю ей об этом, мы идем в другую комнату, она достает из платяного шкафа старую матерчатую сумку и осторожно извлекает оттуда те самые тетрадки. Там есть ещё его школьные альбомы для рисования. Тамара Васильевна хочет их убрать, но я прошу разрешения взглянуть. Домики, человечки, деревья. Одно дерево особенное, нарисовано на отдельном листе: на нем растут груши, яблоки и конфеты. И подпись: "Лета".

Еще Женя любил рисовать машины. Среди листочков с грузовиками и паровозами выделяется картонка с неровно обрезанными краями. На картонке изображен агрегат, отчасти похожий на швейную машину, но почему-то с трубой. Он стоит на празднично украшенном столе, и из него вылетают лепешки. К лепешкам ведет большая красная стрелка, и над ней объяснение: "катлеты". И, наконец, картина к 8 марта. Она наклеена на крышку от конфетной коробки и при необходимости может стоять на столе или висеть на стене. На картине изображена особа женского пола, на что в первую очередь указывают красная юбка и башмаки на каблуках. У особы кудри, бант, серьги, ридикюль, она улыбается до ушей, вокруг летают птички и бабочки, и внизу подпись: "Мама, я тебя льублу".

И то письмо: "Мама, у меня все хорошо. Зубы не болят, сплю нормально. Работа в мастерской тяжелая, но привыкнуть можно. Где буду работать постоянно, пока не знаю, пока перекидывают с места на место. В школе ещё не был, говорят, учителя неплохие. Мне учиться сейчас не хочется, не лезет, но парни сказали, что это нельзя. Придется ходить. Почаще звони бабушке и тете Наташе. Чем ты заболела? Еда тут обычная, столовская, но есть хочется все время. Мама, чем ты заболела? Ни о чем не думай, ни за что себя не казни, наверное, жить можно везде. Просто легче, когда человек привык к плохому, а я привык к хорошему. Во сне мы все время с тобой гуляем по Москве, и все пешком. Почему так? Я и не знал, что так люблю тебя. Береги себя и бабушку. Приезжать не надо, но если приедешь, привези сала и шоколад "Аленка".

Наталья Васильевна идет меня провожать. Мы выходим из подъезда и осторожно ступаем по снегу, который только что накрыл Лосиный остров. Вот тебе и соловьи.

— Не надо было мне приезжать, — говорю я. — Ваш племянник вряд ли…

Она останавливается и говорит так тихо, что слышно, как у неё стучит сердце:

— Вы что, ничего не поняли? Женя никого не убивал.

И ноги мои прирастают к Лосиному острову.

"Мама, я тебя льублу".

Имена и фамилии героев изменены.

Оперативный "досуг"

Вечером 9 августа 1996 года девятнадцатилетний Сергей Никонов отмечал день своего рождения. Вечеринка проходила у него дома в Строгине, и все бы ничего, но случилась заминка: не пришли приглашенные девушки. А что за праздник без прекрасного пола? И в полночь Никонов с друзьями решили воспользоваться услугами фирмы "Досуг" — телефон они разыскали в газете.

Обсудили стоимость услуги (600 тысяч рублей старыми) и подтвердили, что готовы встретить девушку на улице, в указанном месте.

Так вот. Часом позже на условленном месте появился белый "форд". Сотрудники фирмы И. Могила и В. Буланцев заказ выполнили. Только привезли они не одну девушку, а двух. За одну деньги были внесены немедленно. А в связи со второй возникла дискуссия. Могила и Буланцев поставили вопрос ребром: давайте деньги и забирайте вторую девушку. А молодые люди возражали: просили привезти одну, поэтому и денег взяли в обрез. Мы, сказали они, второй девушке деньги отдадим дома. И удалились с двумя барышнями домой к Никонову.

Около семи часов утра в дверь Никонова начали стучать. Не дожидаясь, пока хозяин откроет дверь, её взломали, и в квартиру ворвались уже знакомые нам Могила и Буланцев, а с ними сотрудник 4-го отдела МУРа Киселев и оперативники из ОВД "Восточное Измайлово" Душенко и Козырьков.

Гости сообщили, что в городе проходит операция "Арсенал", велели всем присутствующим (кроме девушек) лечь на пол лицом вниз и приказали немедленно выдать деньги, золото, оружие и наркотики. О том, что всех находившихся в квартире избили, и говорить нечего. Не тронули только девушек, которые беседовали с непрошеными гостями как со старыми знакомыми.

Избив парней, разгромив квартиру и прихватив с собой альбом с фотографиями, записную книжку Никонова, 800 тысяч рублей, 200 долларов, пейджер и фотоаппарат, "гости" удалились вместе с девушками, а на прощание посоветовали десять минут не двигаться и не подавать признаков жизни.

Около 9 часов утра Сергей Никонов и его друг Сергей Цыган, Скрябин и другие, избитые и потрясенные налетом на квартиру, первым делом направились в травмопункт. Зафиксировав полученные травмы, молодые люди поехали в Строгинский ОВД, где рассказали дежурному, что на квартиру Никонова было совершено нападение. Дежурный ответил: это "висяк", разбирайтесь сами. Тогда они позвонили в Хорошевскую прокуратуру. Там ответили, что сегодня выходной, а сотрудник, который занимается жалобами на милицию, будет через несколько дней. Что делать? Разбираться самим? Но как?!

И тут в нашем рассказе появляется новый герой. Это Алексей Смирнов. Смирнов не был знаком с Никоновым и Цыганом, но зато был знаком с одним из гостей Никонова в злополучный день его рождения — Скрябиным. Скрябин рассказал Смирнову всю историю, поскольку Смирнов учился в юридическом институте. Может, он что-нибудь посоветует?

Смирнов предложил снова позвонить в фирму "Досуг" и снова заказать девушек. Наверняка приедут те же сутенеры, что и в первый раз, — так они рассуждали. А если приедут те же граждане, можно будет и поговорить. Так и сделали, с той лишь разницей, что на сей раз девушек попросили привезти к Смирнову, на 3-ю Парковую.

И девушек привезли. На том же белом "форде", те же Могила, и Буланцев. Правда, девушки были другие.

"Форд" встречали большой компанией. Кроме Никонова и Цыгана были ещё Скрябин, Салов, Башкиров, Пастернак и другие. Могилу и Буланцева вместе с девушками отвозят в находящийся поблизости подвал, переоборудованный в спортивный зал. Там Могилу и Буланцева бьют, а девушки рассказывают, что зовут их Алла Мешкова и Елена Астапчик и что крышей их увеселительной фирмы "Досуг" является милиция, а конкретно — некто Саидов и Киселев. Рассказали они также и о том, что на "жигулях" Киселева их неоднократно возили на "вызовы".

Запомним это. В дальнейшем все, кроме Никонова, Цыгана и Смирнова, будут признаны неустановленными следствием лицами. Правда, прежде эти "неустановленные" будут допрошены в прокуратуре, их адреса и фамилии есть в деле. Но все это будет позже, а пока Могила и Буланцев рассказывают о том, что принимали участие в нападении на квартиру Никонова. Вернуть похищенное? Все у сотрудников милиции, сказали они. Тогда Никонов и Цыган решили отвезти своих обидчиков в Хорошевский РУОП. Раз в милиции утверждают, что найти участников нападения невозможно, они сами привезут их в милицию.

По дороге в РУОП Могила и Буланцев стали уговаривать молодых людей решить дело миром. Они сами предложили оставить в залог "форд" Буланцева. Старый, десять лет пробегавший "форд". Парни согласились. Решили ехать домой к Никонову, чтобы заполнить доверенность на машину.

Приехали к Никонову — и вдруг раздается телефонный звонок. Звонит мужчина, представляется Саидовым, сотрудником ОВД "Восточное Измайлово", и требует немедленно отпустить Могилу и Буланцева.

Интересно, правда? Фамилию Саидов Никонов и Цыган впервые услышали от девушек в спортивном зале. Они с ним не знакомы. Откуда же у Саидова телефон Никонова? Объяснение одно: и телефон, и адрес Никонова были известны той самой фирме "Досуг", с которой, как мы знаем, все и началось.

Фирма "Досуг" и проститутки в день рождения… Развлечения с девушками по вызову не соответствуют моему представлению о проведении досуга. Так же, как не совпадает с моим представлением о справедливости разборка, учиненная в подвале. Я уже не говорю о перемирии, неожиданно заключенном по дороге в Хорошевский РУОП. Увы, мои герои мне несимпатичны. Как быть?

То, что с ними произошло, как сюжет "Ревизора" или история мертвых душ, касается всех, и знать об этом должны все. Но это ничего не меняет, и молодые люди, о которых я пишу, быть может, впервые возникают на страницах моего очерка, не задев моего сердца. Как же это так, почему они, не спросив моего согласия, становятся моими героями?

Потому, что это те самые дети, которых мы воспитали. А воспитали мы их так, что они выбрали не только "пепси", но и кое-что покрепче. Они живут в мире, который создали мы, для себя и для них. Это мы их родили, это в наших домах они впервые получили уроки двойной морали, и это нам они стали подражать, но только нам это не понравилось. Что делать?

Сергей Никонов — единственный сын мамы-учительницы, преподавателя литературы, единственный и любимый внук своей бабушки. Наверное, мама не учила его выяснять отношения в подвалах. Но деньги, которые зарабатывает учитель, — их хватит лишь на пару бутылок той самой "пепси", которую они выбрали вначале. Это и есть двойная мораль. Живи так, как живу я, но жить так невозможно.

Однако вернемся на квартиру Никонова, где Буланцев заполняет доверенность на свою машину. Все описанное выше происходило в ночь с 11 на 12 августа. А через три дня, 15 августа, И. Могила обращается с заявлением в ОВД "Восточное Измайлово" о том, что 12 августа неизвестные молодые люди напали на него и его друга Буланцева, избили их, похитили ценности и машину. И в этот же день дознаватель Сизов возбуждает уголовное дело по статье 206 ч. II в отношении неизвестных, избивших граждан И. Могилу и В. Буланцева.

Но Никонов, Смирнов и Цыган ничего об этом не знают и продолжают обивать пороги разных правоохранительных учреждений, потому что не может же быть, чтобы нигде, вопреки закону, не приняли у них заявление о нападении на квартиру Никонова. Конечно, не может. И 16 августа в Хорошевской прокуратуре заявление принимают.

И. Могила и В. Буланцев как в воду канули. Поняв, что никто не намерен возвращать им вещи и деньги, похищенные во время нападения на квартиру, Никонов и Цыган продают на запчасти старый "форд", оставленный им в залог, и получают за него восемьсот долларов.

Восемнадцатого сентября ОВД "Строгино" задерживает Смирнова. За что? За нападение на Буланцева и Могилу.

Двадцать второго сентября задерживают Никонова.

На другой день — Цыгана.

В это же время проводится задержание и других участников событий 12 августа. С ними проводят следственные действия. Этих граждан как лиц, избивших и ограбивших их, опознают Могила и Буланцев. По какой причине эти "другие" были вскоре отпущены, освобождены от уголовной ответственности и названы "не установленными следствием лицами"?..

Это не единственный вопрос в этой истории. Не единственный и даже не главный. Потому что, попав в ИВС ОВД "Строгино", Никонов, Цыган и Смирнов узнают, что их подозревают в совершении разбойных нападений на квартиры. Какие квартиры? Разные. Интересней — не какие, а сколько. Ни много ни мало — двадцать "эпизодов".

Немного о квартирных кражах. Для сыщиков квартирные кражи — такая бяка, что и слов не подобрать. Убийства в смысле раскрываемости по сравнению с квартирными кражами — просто прелесть что такое. Там хоть что-то удается сделать. А квартиры… Да и сами подумайте: небось когда идут "бомбить" квартиры, прессу не собирают. То есть свидетелей в подавляющем большинстве случаев нет.

Идем дальше. Предположим, находят в квартире следы. Отпечатки пальцев, обуви. И куда с ними? К начальнику МУРа? Не примет. Хорошо, если эти отпечатки принадлежат какому-нибудь Васе Гнилому или Хачику Ереванскому, то есть людям в своем "деле" известным и находящимся в пределах видимости сыщиков. А что, если это "гастрольная бригада"? Если это стая заезжих блатных средней руки? Их деятельности может быть положен конец только в одном случае: если попадутся с поличным.

Или еще: если краденые вещи всплывут на черном рынке, который, как известно, нынче не тот, что был вчера. Раньше продать можно было все и деятельность барыг, промышлявших торговлей краденым, была более или менее на виду. Теперь же каждый действует на свой страх и риск. Что-то "толкнет" знакомым, с чем-то встанет у магазина или на рынке притулится. Но не поставишь же на каждом рынке или у магазина переодетого опера! Чем ценней вещь, тем больше риск "залететь" с ней. Я уж не говорю об иконах и редких ювелирных изделиях. Тут рынок более или менее локальный, а умный вор берет под заказ. Все остальное уходит как вода в песок, потому что все мы живем в эпоху Великого Ширпотреба, и чайники, утюги, кожаные пальто и телевизоры у нас примерно одинаковые.

Что же делать сыщикам?

Первый и самый надежный способ улучшить показатели, которых, как вы, очевидно, догадываетесь, никто не отменял, — не принимать заявления о краже. Ограбленным популярно объясняют, что раскрыть кражу наверняка не удастся. Зачем тогда поганить и без того малопривлекательный пейзаж лишней, ненужной бумажкой? Люди уходят ни с чем.

В иных случаях, когда у сыщиков есть ощущение, что кража может "пойти", стало хорошей традицией договариваться с потерпевшими о процентах со сделки. Мы ваши телевизоры найдем, а вы нам один отдадите.

Но что делать, если кражи продолжаются, а показатель раскрываемости как был едва заметен, так и остался? Очень просто. Слава богу, изоляторы временного содержания, как и тюрьмы, у нас не пустуют. Попался, скажем, человек с поличным. Почему бы ему не пойти навстречу товарищам из милиции и не взять на себя пяток-другой замшелых "висяков"? Ему все равно сидеть, а милиции приятно. А если милиции приятно, то и потерпевшим может быть приятно: уж из пяти-то телевизоров какой-то они опознают как свой. Ведь на бытовой технике зарубки топором не делают. Ну и славно. Потерпевшие успокоились. Им вернули вещи (их ли, не их — какая уж им разница), милиции тоже хорошо, а обвиняемый — ну что обвиняемый? Судьба у него такая. И единственная надежда у обвиняемого — на суд. Который с каждым эпизодом будет разбираться подробно, вызовет потерпевших, огласит материалы дела, протоколы опознаний и очных ставок…

Но вернемся к нашим героям. Вместо потерпевших по делу о нападении на квартиру Никонова они превратились в обвиняемых по делу о квартирных разбоях. Измайловский суд начал слушать дело по обвинению Никонова, Цыгана и Смирнова в апреле 1997 года.

В начале предварительного следствия Никонов и Цыган признали себя виновными во всех разбойных нападениях на квартиры, которые "предложила" милиция. Никонов признался в двадцати, а Цыган — в восьми разбойных нападениях. Признания были написаны ими собственноручно, но вот незадача из уголовного дела они исчезли. Таким образом в суд поступили материалы на четыре эпизода, один из которых — нападение на бывших "афганцев" и заслуженных людей, сутенеров И. Могилу и В. Буланцева.

Председательствовала на процессе судья Ванина.

Судья Ванина благоговеет перед правоохранительными органами, а выпады в сторону милиции просто делают ей больно. Поэтому ей трудно было воспринимать рассказы обвиняемых о том, что их избивали в ИВС ОВД "Восточное Измайлово", трудно было терпеть вопросы, направленные против сотрудников милиции, и она сделала все возможное, чтобы свести на нет все, что могло хоть как-то опорочить святых из Измайлова, Строгина и из МУРа.

По словам Никонова, физическое давление на него прекратилось, как только его перевели из ИВС в Бутырскую тюрьму, и там на первом же допросе он от своих "признательных" показаний отказался. Он сказал также, что в ИВС Саидов и Киселев объяснили ему, что, если он возьмет на себя несколько "висяков", они помогут ему в дальнейшем. А поскольку его били, выбирать не приходилось.

Два года адвокаты упрашивали судью Ванину допросить Киселева. Видно, совсем совесть потеряли. Киселев — сотрудник МУРа. Проститутки рассказывали, что на "вызовы" их возили на машине Киселева. Ведь вот вызови его в суд — его там начнут расспрашивать, пристанут с глупостями и с вопросами, как он оказался в квартире Никонова после того, как молодые люди не расплатилась за вторую жрицу любви. Могут и обидеть. А в МУРе и так некомплект. Нет, Ванина Киселева в обиду не дала и в суд его не вызвала.

Доказательства по трем нападениям на квартиры похожи, как спички из одного коробка, поэтому поговорим об одном — ну, допустим, о нападении на квартиру Горячевых (фамилия изменена) на Шелепихинском шоссе.

Из квартиры похитили бытовую технику, деньги и ювелирные украшения. Согласно обвинительному заключению, Никонов и неустановленные лица проникли в квартиру, а Цыган ждал возле дома в машине.

Доказательствами по этому эпизоду суд признал первоначальные признательные показания Никонова и Цыгана на предварительном следствии, о происхождении которых уже шла речь выше, а также видеомагнитофон, о котором стоит поговорить подробней.

В квартире у знакомой Цыгана Ани Любимовой был проведен обыск, во время которого нашли видеомагнитофон. Магнитофон этой же марки был похищен в квартире Горячевых. И сколько Сергей Цыган ни объяснял, что этот видеомагнитофон ему дал на время Никонов и он взял его, когда пошел в гости к Ане, чтобы посмотреть фильм, что у Никонова есть все документы и куплен он на Митинском рынке, — все без толку. Следствию во что бы то ни стало надо было сделать этот видеомагнитофон собственностью Горячева. Ради этого в суд был представлен фальшивый протокол изъятия магнитофона. Переписывали его из-за одной-единственной фразы: о том, что Цыган якобы сказал Ане, что просит оставить его на хранение.

Аня заявила в суде, что протокол, который судья держит в руках, совсем не тот, что составили в милиции в её присутствии. Аня сказала: это не моя подпись и стоят фамилии других понятых. Кроме того, утверждала Аня, Цыган не просил её оставить магнитофон у себя — он пришел к ней смотреть фильм.

Полтора года защита добивалась у судьи Ваниной разрешения на допрос понятых, указанных в фальшивом протоколе. Наконец, судья снизошла, и в зале суда были допрошены некто Филатов и Абдулин, алкоголики. Они признались, что протокол не подписывали. Когда адвокаты после заседания подошли к ним, чтобы поблагодарить за то, что не побоялись сказать правду, они ответили: мы пьяницы, но не подонки, совесть ещё не пропили.

Спустя три месяца суд допросил отца Ани Любимовой, у которого как на грех сохранилась копия настоящего протокола. Да, допросили. Услышали не то, что нужно суду. Итог: магнитофон признан принадлежащим Горячеву, и дело в шляпе.

Кстати, на листе дела 303 в протоколе судебного заседания от 3 апреля 1997 года приводятся слова Ани о том, как её продержали в ОВД "Южное Тушино" с половины третьего до восьми часов вечера и что она слышала из соседней комнаты, как Цыган кричал: "Не надо!" Это был крик от боли.

Ну и что?

По эпизоду нападения на квартиру Хрусталевых доказательствами признаны трубка от телефона "Панасоник" (не той марки, что была украдена из квартиры) и опознание потерпевшим Никонова. На предварительном следствии потерпевший спустя час после нападения сказал, что фоторобот преступника составить не может, ничего не помнит, однако позже память к нему вернулась и Никонов был опознан по кроссовкам и общему строению тела.

Шестого сентября 1997 года напали на квартиру Щекиных на Амурской улице. Бабушка Щекина опознала Никонова по цвету глаз, сверкавших из прорезей маски. А на вопрос адвоката, по каким же признакам все же она опознает нападавшего, она ответила: "Да я сердцем чую!"

И наконец — главное нападение: на Могилу и Буланцева. Перед судом стояла трудная задача: рассмотреть встречу 12 августа без учета событий 10 августа, то есть празднования дня рождения Никонова, с которого и началась вся история. Судья Ванина сурово повторяла, что события, имевшие место 10 августа, когда-нибудь потом рассмотрит Хорошевская прокуратура, в которой два года пылится дело о нападении на квартиру Никонова.

Однако адвокаты стали "приставать" насчет происшествия в ночь с 9 на 10 августа. Пожалуйста!

Оказывается, в ночь с 9 на 10 августа Могила и Буланцев подвозили незнакомых девушек (точно так же, как и 12 августа). По удивительному стечению обстоятельств, все произошло точно так же, как и 12-го, о чем они тогда, разумеется, знать не могли. А пока ночью 10 августа наши невинные труженики частного извоза едут к своему приятелю Саидову. Саидов, как и они, бывший "афганец", да к тому же работает в милиции, в Восточном Измайлове. А их обидели. К кому же обратиться за помощью, как не к нему?..

Приезжают они к Саидову, рассказывают, что на них напали. Саидов им сочувствует и "принимает во внимание" — это Саидов так сказал в зале суда. Однако в тот момент, когда он "принимал к сведению", звонит по телефону и его агент и говорит: есть информация, что в Строгине по такому-то адресу собралась банда, которая совершает разбойные нападения на квартиры. Сейчас у них застолье. Банда вооружена. Саидов тут же звонит в МУР своему куратору Киселеву, который, к счастью, в ту ночь тоже дежурил. Киселев приезжает в ОВД "Восточное Измайлово", Саидов дает ему двух своих оперов, Могилу и Буланцева берут как понятых и едут по адресу, который дал агент. Каково же было изумление Могилы и Буланцева, когда в квартире они видят тех самых молодых людей, которые только что напали на них (и сутки спустя, по чудесному совпадению, нападут снова)! Чудны дела твои, Господи! А милиции-то как повезло! В городе проводится операция "Арсенал", ищут оружие, сотрудник МУРа лично выезжает по сигналу — и вот пожалуйста!

Правда, оружия в квартире не обнаружили.

Адвокаты обвиняемых поинтересовались у Саидова: были ли у его людей, выехавших на территорию, никак не относящуюся к Восточному Измайлову, постановление на выемку и ордер на обыск? Саидов ответил, что в рамках операции "Арсенал" никакие бумаги не требуются (какая хорошая операция), а судья Ванина заметила, что он может не отвечать на этот вопрос и вообще не рассказывать о событиях 10 августа, потому что они не имеют никакого отношения к нападению на Могилу и Буланцева 12 августа. Может, вы опять не поняли? Объясняю последний раз: и 10, и 12 августа, по странному стечению обстоятельств, на Могилу и Буланцева напали одни и те же люди. И, по ещё более загадочному стечению обстоятельств, по адресу, указанному агентом Саидова, оказались они же.

И Сергей Никонов, и Сергей Цыган, и Алексей Смирнов признали, что 12 августа действовали самовольно. Они не должны были отводить Могилу и Буланцева в спортивный зал и проводить собственное расследование того, что произошло два дня назад в квартире у Никонова. Но нападение с целью разбоя в умысел не входило.

Входило, не входило…

Суд принял за основу признательные показания, полученные в изоляторе временного содержания "Восточное Измайлово". Кроме того, согласно материалам предварительного следствия, на квартире у Смирнова были обнаружены и изъяты бейсбольные биты, которыми якобы и орудовал Смирнов при нападении. Правда, сестра Смирнова объяснила в суде, что во время первого обыска оперативники осмотрели всю квартиру, в том числе и антресоли, и ушли, ничего не обнаружив. Но три часа спустя они вернулись и на тех же антресолях нашли бейсбольные биты. Что и немудрено: дверь в квартиру Смирновых на замок не закрывается, потому что там живет психически больная женщина. Свидетели подтвердили, что уже много лет в эту квартиру может войти любой желающий. Но дело в том, что, кроме нападения 12 августа, Смирнову больше ничего не вменяли. Поэтому бейсбольные биты нужны были кровь из носу. И они появились.

15 марта 1999 года Измайловский межмуниципальный суд приговорил Сергея Никонова к 12 годам лишения свободы, Сергея Цыгана — к 10 годам, а Алексея Смирнова — к 9 годам лишения свободы. Смирнова — только за нападение на Могилу и Буланцева. С бейсбольными битами.

* * *

Ни одно издательство, специализирующееся на детективах, такую продукцию печатать бы не стало. Автора бы выгнали, а может, и побили. Ну можно ли так беззастенчиво врать! А судья Ванина осталась верна детству, сказкам верит и по мере сил сама принимает участие в их создании.

Сижу и думаю: на что же рассчитывала судья Ванина, подписывая такой умопомрачительный приговор?

Надо полагать, на то, что ни прокуратура, ни МВД не захочет вникать в обстоятельства, которые соединяют нежными узами фирму "Досуг", в которой трудятся девушки по вызову, старшего оперуполномоченного ОВД "Восточное Измайлово" Саидова и сотрудника 4-го отдела МУРа Киселева. То, что милиция предоставляет "крышу" увеселительным фирмам и зарабатывает на проститутках больше, чем в родном ведомстве, звучит неприятно для слуха. Не хватало еще, чтобы суд принимал участие в дискуссиях на такие деликатные темы! А вот парней, которые таскаются по прокурорам, наказать надо. Они должны знать, что живут в стране, которая не даст в обиду милицию. Даже такую, которая промышляет проститутками.

Лезвие любви

У каждого журналиста есть такой блокнот. Своего рода гербарий, где хранятся утратившие цвет и запах истории, не пригодившиеся впоследствии. Есть такой блокнот и у меня. Но я не хочу, чтобы люди, жизнь которых почти никому не интересна, остались тенями. Все, что с ними произошло, страшней, чем принято описывать в судебных очерках, потому что это тихие люди.

Командировка подошла к концу, и последним героем должен был стать обладатель наиболее внушительной татуировки среди тех, кто отбывает наказание не первое десятилетие. Эту татуировку и её носителя начальство колонии приберегло напоследок неспроста. В те годы "Московский комсомолец" пользовался заслуженной репутацией отважной газеты, и фигурка человека, читающего "МК", оказалась изображена в непосредственной близости от места, которым более всего дорожат мужчины. Большего признания заслуг "Московского комсомольца" мне видеть не довелось. И пока я приходила в себя от воздействия этой живописи, в комнате, отведенной мне для бесед, появился человек.

Как он выглядел?

Никак.

Рост, цвет волос, глаза, голос — все исчезло из памяти почти мгновенно. Глаза у него были карие, но поверить в то, что в них когда-то теплилось подобие света, было немыслимо. Волосы его не поседели, они истаяли, говорил он тихо, как больной ребенок. Рост? Тоже детский. А родом Николай Иванович был из деревни под Курском. И бабка с дедом, и мать с отцом — все родились и умерли в этой деревне, и Николай Иванович даже в мыслях не имел уехать оттуда хоть на короткое время.

По профессии он был плотник, и вся деревня с утра до вечера ходила в нему на поклон по случаю обвалившегося крыльца или покосившегося сарая, поскольку мастер он был хороший, а отказывать не умел.

Совершенно невозможно представить себе Николая Ивановича героем хоть какой-нибудь плохонькой амурной истории, и уже решительно непонятно, как он женился. Однако факт: в двадцать пять лет он неожиданно женился, и ещё более неожиданно оказалось то, что женился он на медсестре Валентине, с которой на полсотни верст в округе не был знаком только усопший.

Рассказывая о ней, Николай Иванович сделал такое непередаваемое движение, из которого могло следовать только одно: она была очень хороша собой, и все такое прочее. На фотографии предстал передо мной могучий оковалок, оковалок был в мелких кудряшках и на голову выше супруга.

— Коль, она же ведь профура гулящая, — твердо произнес Николай Иванович, передавая слова матери, которые оказались последними. Мать сказала, что, если он женится на Валентине, она перестанет с ним разговаривать. Он женился — она замолчала. Умерла она скоропостижно, и так они и не помирились. В дом Николая переехала его теща, и стали они жить вчетвером: он с Валентиной, дочка Люся и теща Антонина Гавриловна, которая так уважала зятя, что вся деревня над ней потешалась. Дочери заколки не купила на пять копеек, а как ни зайдет в сельмаг — Кольке рубашку, или майку, или селедки его любимой — уж чего-нибудь, а непременно купит. Потом купила мотоцикл.

Жизнь Николая Ивановича после женитьбы протекала по раз и навсегда установившемуся порядку. Сперва уходил на работу он, за ним Валентина. Антонина Гавриловна сидела с внучкой, а в конце дня выяснялось, что Валентина исчезла. Ночевать домой она приходила крайне редко и, как правило, по необходимости — переодеться, переобуться или просто выспаться. Гуляла она люто, на глазах у всей деревни, мужа и матери, и только один-единственный человек всякий раз находил её "командировкам" подобие оправдания. Человеком этим был Николай.

Он считал, что такая красавица и умница, как Валентина, просто не может вынести присутствия некрасивого и ограниченного супруга, каким являлся он, Николай Иванович Машков. Он страдал оттого, что уродился таким хлипким, незавидным, не сумел удержать такую раскрасавицу, и в душе полагал, что он — Валентинин крест, который она несет как умеет.

С тещей разговаривать он был не в силах, и на всем белом свете было только одно живое существо, которое все про него знало и понимало. Этим существом была Люся. Сколько всяких коней, собак, санок да качелей сделал он дочке. А про мать никогда они с отцом не заговаривали, потому что чего уж говорить, и так все понятно. Так и жили.

Но наступил день, когда Николай Иванович вдруг что-то понял. Не все и не то, что понимали другие, — что-то свое.

Рассказывая о своем прозрении, он долго подбирал слова, но нужных так и не нашел. Мы сидели с ним в ленинской комнате, нам принесли чай с сушками, человек, назначенный охранять меня, чуть не уснул в коридоре, а мы все сидели. Никто нам не мешал.

Это было не прозрение. Это была вдруг открывшаяся рана, о существовании которой её носитель не подозревал. Ему вдруг стало невмоготу.

Он сказал об этом жене и предупредил, что, если она сегодня уйдет, он сделает что-то ужасное. Она ушла.

Ушла сегодня, потом завтра, и все хохоча и точно зная, что ничего он с этим поделать не сможет.

Самое, может быть, непереносимое, как уж потом понял Николай Иванович, было то, что она, прямо глядя ему в глаза, говорила что-нибудь в таком роде: иду на блины. Или на крестины. В его сознании возможность такого откровенного вранья просто не могла найти себе никакого места.

Он полагал, что вначале она действительно шла на блины или куда там ещё она говорила, а уж потом, по ходу дела, случалось что-то другое. И полагал он так не потому, что был дурак — просто он был не такой, как другие люди. Другие признавали вранье как способ жить, а он — нет. Он никак не мог уразуметь, что женщина, которая сказала ему однажды: "Колька, везде я была, а под венцом не стояла…", женщина, которую он не преследовал, а только провожал глазами, женщина, которой он ничего не обещал, потому что не мог он ничего обещать, — эта женщина вдруг начнет топтать его. Зачем? Вот чего на самом деле он не мог уразуметь.

Зачем ей нужно было это замужество? Зачем дочка, которую она и на руки-то ни разу не взяла? Зачем она добровольно стала женой, хотя могла до конца своего бабьего века гулять и никто бы ей слова не сказал — потому что не замужем. А охотники были всегда. Такая это была женщина.

Вот однажды утром она взяла корзину и, глядя ему прямо в глаза, сказала, что идет за ягодами. В туфлях на каблуке и в новой кофте. Он молча вышел за ней на крыльцо и взял за руку. Дочка, которой в ту пору было шесть лет, сидела возле калитки на лавочке. Бабушка учила её вязать.

Валентина брезгливо отдернула руку и направилась было к калитке, но он сказал:

— Ты, Валя, больше не уйдешь.

— Уйду, — рассмеялась та.

Была суббота, все соседи были дома, все видели, как он бросился в сарай и схватил топор. Пока он ходил за топором, она могла бы выскочить на улицу, но она стояла и ждала, чтобы уж он раз и навсегда понял, что она его не боится и будет делать, как ей больше нравится. Какое там боится…

Он сказал ей что-то еще. Что — не помнит, а помнит только последнее: как она смеялась и медленно шла туда, за ягодами… Она не убегала. Это он то ли побежал, то ли прыгнул. Сказал, что, когда замахнулся, топор вспыхнул на солнце, как золотой.

Она рухнула, и через мгновение вокруг возникло огромное вишневое пятно. Он оглянулся и увидел глаза своей дочки.

В день, когда Николай Иванович рассказал мне свою историю, от дочки пришло письмо: "Папа, бабушка купила мне новый фартук. Она ездила в Курск и ещё куртку купила. Теперь вся форма красивая, сфотографируюсь, посмотришь. Ты меня, папа, ругал за тройки, я уже все исправила, одна только осталась. Приезжай скорей, мы с бабушкой говорим про тебя только хорошее. У нас родился теленок. Бабушка говорит, как тебе возвращаться, купим поросят. Папа, а ты знаешь, я все время плачу…"

Он ждал, пока я перепишу письмо, и смотрел на меня с укором, что же я ничего не спрашиваю, а он все говорит сам.

Я спросила:

— Нет ли у вас Люсиной фотографии?

Люсина фотография хранилась у него там же, где фотография жены, в мешочке, который он сшил из носового платка и носил в кармане. Ребенок смотрел на меня без улыбки и очень тихо спрашивал, как быть — папы нет уже шесть лет и не будет ещё четыре года.

— В шестой класс перешла, — сказал он. — Она меня…

Я знаю, какое слово он хотел сказать, но не сказал. А сказал совсем другое.

— Вы про меня ведь что напишете? Дело мое, очень оно, так сказать, деревенское, и про него кино не снимешь. Неинтересное очень дело. Вот у нас в отряде человек один есть, так его три года искали, убийство тоже.

За эти шесть лет он ни с кем не свел дружбы, по вечерам мастерит полочки, скамейки — что нужно в отряд. С одним только человеком разговаривает изредка. Фамилия его Мешалкин. Мешалкин ехал в поезде из Москвы в Тбилиси и сел играть в карты с попутчиками. Ему повезло. Он выиграл сто рублей и лег спать. Утром его, сонного, взяли под стражу: играли всю ночь, а в пятом часу утра кто-то оставил нож в сердце у рыжего грузина, сорвавшего весь банк, около двух тысяч рублей. Деньги исчезли, труп грузина остался. Мешалкина посадили за убийство. Ни один человек в отряде не верил в то, что убил Мешалкин. Вот с ним время от времени Николай Иванович и разговаривал.

Ему было жалко, что я столько времени потратила напрасно, и он сказал на прощание, чтобы был мне толк от этого дела:

— Если даст бог и вернусь домой, напишу вам.

И написал.

"Вы меня помните? — А почерк, как у старика. — Вернулся я, дочка дождалась меня. У нас все хорошо. Был у меня инфаркт, а теща жива и здравствует, сидит в огороде, от старости прячется".

Люся окончила училище и работает воспитательницей в детском саду. Кино про это точно не снимешь, потому что уж очень чудной должен быть сценарий: живет на свете негромкий человек. И чтобы люди его за это простили, он…

Дважды убитая

Один из них рассказал — когда Иру вывели из машины и она все поняла, она закричала: "Делайте со мной что хотите, только не убивайте!" Они и сделали. Они хотели её убить, а свои желания привыкли удовлетворять.

А лица обыкновенные, человеческие.

Галкин даже симпатичный, Бурмус — как все, Васильев какой-то бесцветный, линялый. А Котов, самый старший и уже отсидевший 9 лет за убийство, вообще никакой.

Вглядываясь в них, я вспоминаю Бориса Стругацкого: "Только не надо о лицах! Когда мне по телевизору показывают бандита, рэкетира, убийцу, я сплошь и рядом смотрю на него и думаю: "Господи, какое славное, приятное молодое лицо!" Мне не кажется, что молодежь за последний десяток лет сильно изменилась… Это не хорошо и не плохо. Это — ТАК. Не станете же вы спорить: хорошо или плохо, что ускорение силы тяжести равно 9,8 метра за секунду. Это — ТАК. Вечно мы ищем нравственные критерии, говоря о законах природы и общества! Законы надобно изучать, изучив — использовать, а оценивать их в рамках морали — пустое занятие".

Да, пустое. Мы их клеймим, увещеваем, а они продолжают убивать. Какой же закон мы не успели изучить?

Закон всеобщего отталкивания?

Котов Александр Николаевич родился 1 мая 1953 года в городе Ногинске, образование среднее; Васильев Александр Петрович родился в 1964 году по соседству, а проживал тут же в Ногинске, как и Алексей Анатольевич Бурмус, 1967 года рождения. Миляга Галкин Валерий Викторович, самый молодой из них, 1969 года рождения, и тоже свой, ногинский.

Чтобы представить их себе, не нужно делать никаких сверхъ-естественных усилий. Обыкновенные. Васильев работал на станционном складе, Бурмус водителем у матери в кооперативе, а остальные нигде не работали. Но ели и пили каждый день, особенно пили.

Восьмого сентября 1990 года Котов и Васильев с утра решили выпить. Дело было в квартире Котова — Васильев жил у него, поскольку разругался со своей возлюбленной.

Ну и вот, сидят, выпивают. И стало им грустно. Вон как за окном машины вжикают одна за другой. У всех есть, а у них нету.

Где взять?

Да там же, на улице.

А хозяина убить.

В седьмом часу вечера они с другом Гордеевым появились на площади автовокзала. Ногинский автовокзал похож на все автовокзалы маленьких российских городов, как брат-близнец. Маленький, заплеванный, в колдобинах и кучах шелухи от семечек. Они повертелись там некоторое время, а потом, выбрав машину, попросили сидевшего за рулем Ю.М. Дворяшина отвезти их в деревню Боровково.

Едут.

Неподалеку от пионерского лагеря "Орленок", на остановке "Луковое озеро", Васильев попросил остановить машину. Гордеев схватил Дворяшина за руки, а Васильев сзади несколько раз ударил его по голове молотком. Казалось бы, все просто и быстро, план ясен и, главное, легко выполним. Да вот нет же. Дворяшин-то имел совсем другой план. Несмотря на удары, он смог выскочить из машины и начал кричать. На них обратили внимание. Пришлось Васильеву, Котову и Гордееву на берегу Лукового озера принять из рук судьбы поражение, то есть скрыться — а Дворяшин, придя в себя, поехал в отделение милиции.

Само собой разумеется, в милиции сия история никого не взволновала. Дворяшин подробно описал нападавших, вручил стражам порядка молоток. Жители маленьких провинциальных городков хорошо знают, что "лучшие люди" города и его окрестностей известны милиции наперечет и, потратив день-другой на проверку известных адресов, всех участников пикника у Лукового озера вычислили бы. И тогда не было бы 12 сентября.

А 12 сентября, выпивая у того же Котова, друзья сделали работу над ошибками. Они, в отличие от милиции, проанализировали ситуацию и отправились на улицу Советской Конституции, уже твердо зная, что действовать надо наверняка.

И все было точно так же. Они подошли к машине и попросили водителя довезти их все до той же деревни Боровково. По дороге именно Васильев снова попросил водителя на минутку остановиться, вот только дальше все было по-другому. Васильев схватил его за волосы, Гордеев начал душить веревкой, а Котов ударил его ножом в шею.

По заключению судебно-медицинской экспертизы, смерть В.Ф. Кирина наступила от острой кровопотери. Умер он мгновенно. Васильев сел за руль. Однако недаром говорят, что машина и её владелец — это одно целое. Убитый Кирин лежал в своем автомобиле, и автомобиль сломался. Его лихорадочно пытались завести, но ничего не вышло. Проезжавшие мимо люди видели лужу крови, видели стоявшую на обочине машину, водитель которой в неестественной позе лежал на руле. Те, что ехали позже, видели горящую машину, а в ней неподвижного человека. Люди описали не только куртки, но даже кроссовки возившихся с машиной незнакомцев.

Свидетели почти всегда есть.

Где же желающие воспользоваться тем, что они рассказывают?

Понадобился всего один день, чтобы вычислить убийц. 13 сентября все были взяты под стражу. Наверное, чудом спасшийся Дворяшин сказал в милиции слово-другое насчет того, что все могло быть по-другому, если бы обратили внимание на его заявление. Выводя эту строчку, я вдруг поняла, что эта милиция по-другому работать уже просто не может. Если суждено выиграть, то другому поколению. Тот, кто остался сейчас в милиции, привык к гнилью, кто не смог привыкнуть — ушел.

А теперь вернемся назад, и пусть это будет не сентябрь, когда убили Кирина, а июль.

Скверный выдался июль в 1990 году. Пропали в Ногинске две девочки. Сначала 16-летняя Нина Гурова, чуть позже её подружка — 14-летняя Ира Баркова. Обе были влюблены в Васильева. Скажите, родился ли такой человек, который смог бы утаить в крошечном провинциальном городке от знакомых, в кого влюблен, к кому наведывается? И ещё скажите, многие ли будут "в курсе", если это ни от кого не таить?

Утверждать ничего не буду, но имена лиц, давших впоследствии показания, что знали, кто и когда убил девочек, все имена не иностранные, а свои, местные. Очевидно, не в сентябре, а уже в июле, ну в августе следовало бы поднять на ноги весь городок — все-таки пропали несовершеннолетние, а дети есть у всех, все так понятно… Нет, не все.

Для меня загадка: что вынудило Васильева, взятого под стражу по подозрению в убийстве Кирина и нападении на Дворяшина, рассказать, как была убита Нина Гурова? Васильев открыл следствию имя сообщника, Котова. Котов тоже не молчал.

В мае 1990 года Васильев поссорился со своей сожительницей Молевой (здесь и далее имена свидетелей изменены) и поселился, как мы знаем, у Котова. Не знаем мы только, что у Молевой была подружка Нина Гурова. И когда Васильев поссорился со своей "половиной", Нина, продолжая поддерживать с каждым из них свои отношения, вольно или невольно стала распространять сведения, выводившие из равновесия Васильева.

Очевидно то, что Васильев впоследствии назвал "сплетнями", было не более откровенным, чем все, к чему привыкли друзья Васильева и он сам. Компания этих весельчаков не отличалась монашеской воздержанностью. И мысль убить девочку пришла вовсе не тогда, когда разговорчивость её вышла за пределы, принятые в этой компании. Она была возбуждающе слаба, не защищена, она была влюблена и потому казалась доступной — и при этом раздражала.

Первого июля, в воскресенье, на даче, принадлежащей родителям возлюбленной Бурмуса, происходила пьянка, именуемая в официальных документах "распитием спиртных напитков". В распитии принимали участие Васильев со своей новой пассией Кружковой, Бурмус со своей возлюбленной Гуловой, Котов, Гордеев и приглашенная Васильевым Нина Гурова.

Уже на даче, то есть в присутствии свидетелей, Васильев, Бурмус и Котов решили изнасиловать Нину. Когда решили убить, не знаю. Но около двух часов девочка начала говорить, что ей нужно на работу, — и ей сказали, что на работу её доставят на грузовике Бурмуса.

По дороге Бурмус сказал, что хочет "посмотреть секс". Одежду на девочке порвали, и из машины она вышла совершенно нагая и совершенно пьяная. Бурмус усадил её на подножку грузовика, и все трое, Бурмус, Васильев и Котов, по очереди её изнасиловали.

Ублюдки так напоили её, что она не сопротивлялась и не кричала. А потом Васильев задушил её.

Котов вырыл яму, сбросили туда труп и всю одежду, втроем закопали и около 8 часов вечера вернулись на дачу.

Почему убили Иру Баркову?

Это вопрос праздный. Просто, когда её изнасиловали на даче Гуловых, она сказала, что заявит в милицию. У этого убийства есть хотя бы, как говорят следователи, "мотив".

Но что вы скажете, узнав, что в последних числах июня во время пьянки у Ногинского кладбища Иру уже пытались убить — она прибежала домой с петлей на шее, и странгуляционная борозда не исчезла вплоть до второго, удавшегося убийства. Вы прочтите повнимательнее: на кладбище пили Васильев, Котов, Гордеев, Бурмус, Гулова и Нина Гурова, которую задушили десять дней спустя. Иру пытались убить в присутствии её подружки, но это не испугало Нину. Да и Ирину тоже. Она заявила в милицию, Васильев и Котов срочно ретировались из квартиры Котова и спрятались на даче Гуловых. Испугались Котов и Васильев, но не девочки! Нина, как мы теперь знаем, продолжала ходить с ними в гости и на прогулки… Ирину убили накануне того дня, когда она должна была явиться в милицию по поводу покушения на кладбище. Если бы вы прочитали об этом в художественной книжке рассказов, наверняка сказали бы, что автор туп, задумав такую коллизию. Писателям ещё надо решиться на сюжет, а жизнь просто пишет, и все.

Говорят, что Ира была очень миловидной и симпатичной девочкой. В августе ей должно было исполниться 14 лет. Не стараюсь даже представить себе, что могло заставить её вернуться к этим ублюдкам после того, что она пережила, — меня никакие вокабулы все равно ни в чем не убедят и ничего не объяснят. И что она думала об исчезнувшей подружке?

Двадцать восьмого июля Котов и Васильев уехали с дачи, на которой они скрывались, — Васильеву надо было на склад НЗТА, где он числился рабочим. Бурмус, его мать и ещё несколько сотрудников кооператива находились на Ногинском рынке, готовясь к выставке кроликов, которая должна была состояться на другой день, в воскресенье. Им помогали Гулова и возлюбленная Васильева Кружкова.

И тут на рынок приходит Ира Баркова — там её бабушка торгует поросятами. Произошла ли внезапная встреча, или она знала, кого, кроме бабушки, увидит на рынке, — этого тоже теперь не узнать. Знаем только, что с рынка Ира пошла на склад к Васильеву, а тот попросил Котова девочку увести, опасаясь прихода начальства.

Вечером мать Бурмуса оставила своего сына и ещё двух рабочих караулить клетки с кроликами, а Котов, Кружкова и Ира Баркова отправились на знакомую нам дачу. Васильев исчез, а Гулова осталась на рынке с Бурмусом.

Около полуночи на рынке появился приятель Бурмуса Валерий Галкин. Выпили. И тут Галкин узнает, что на даче сейчас коротает время девочка, которую ему охарактеризовали как особу легкого поведения.

Почему бы её не изнасиловать? Вот прямо сейчас?

И в первом часу ночи они приезжают на дачу.

Выпили. И Бурмус увел девочку на второй этаж. Изнасиловал, затем спустился вниз и передал её Галкину.

Она кричала, звала Кружкову, Котова, Галкин накрыл ей голову подушкой… Бурмус не давал Кружковой спуститься на первый этаж до тех пор, пока крики не утихли. Когда она сошла, увидела на кровати Баркову — та страшно тряслась, плакала, сказала, что Бурмус и Галкин её изнасиловали и что она заявит в милицию.

А потом Кружкова услышала разговор Бурмуса и Галкина. Галкин сначала возражал против убийства, но Бурмус легко убедил его: "Может застучать". И все. Бурмус отрезал от мотка, лежавшего на холодильнике, большой кусок веревки и положил в карман. Девочке сказали, что её отвезут на рынок, к Гуловой. Галкин спрятался в кузове.

Вы помните, однажды она уже спаслась…

На картофельном поле, куда привезли её эти человекообразные, она тоже вырвалась и бросилась бежать, но Бурмус догнал её.

Яму копал Котов.

Задушил Бурмус.

О том, как убили Иру, следствию сообщил Котов.

Мечтать о том, что наступит день, когда их не будет?

Подонки были, есть и будут всегда.

Но если уж кому мечтать, то как раз им. Есть ли сегодня на свете такое царство-государство, где для них созданы более комфортные условия, чем у нас? Оранжерейная обстановка: светло, тепло и тихо.

Увещевать убийц — пустое дело. Но им не должно быть так вольготно и сытно, как сейчас среди нас. Вот на этот закон мы махнули рукой, закон всеобщего неприятия и отторжения — их от нас.

Когда напали на Дворяшина, милиция не обратила на это внимания. Удобно? Удобно.

Когда убили Кирина, кто помог милиции? Люди, которые проезжали мимо. Что, если бы они молчали?

Об убийстве Нины Гуровой знали не только убийцы, они ведь не смогли или не посчитали нужным, это ещё тоже нужно понять, — удержаться от рассказов. А почему? Потому что убийство не только привычно, но им можно и прихвастнуть. Ведь так? Ведь если сосчитать всех, кто слышал, знал, догадывался о том, что стало с Ирой Барковой, народу наберется много. Да что с того?

Гнилой, продажный и сам умеющий убивать милиционер не с неба ведь нам послан. Он выходит из квартиры по соседству с нами, идет по улице, по которой идем и мы, а потом возвращается домой в переполненном нами трамвае. Мы видим, как он из трамвая пересаживается в новенький автомобиль — откуда? Да взятки брал — но мы молчим. Нам рассказывают, что кто-то кого-то… Мы опять молчим. Мы надежные. Нам можно доверить все.

Новая Конституция?

Новый Уголовный кодекс?

Да нас ничто не возьмет, мы привычные. А без нас ничего и не будет.

Васильев очень быстро освоился в тюрьме — как там родился. И Бурмус тоже. Про Котова не знаю. Но умение общаться с сокамерниками им не повредит: приговором Московского областного суда Бурмус приговорен к 15 годам лишения свободы (из них первые 5 лет в тюрьме), Васильев к 15 годам, Котов признан особо опасным рецидивистом — 15 лет (из них 10 лет в тюрьме), Галкин — к 8 годам.

Полина

Я хорошо помню этот день и человека, долго стоявшего в коридоре редакции. Была весна, ярко светило солнце. Я прошла мимо него раз, другой… Стоит и беспомощно улыбается.

"Стихи принес, — решила я, поглядев на листочки, которые он держал в руках. — Или жалобу".

Теперь-то я хорошо понимаю, что самые страшные несчастья начинаются с того, что все на свете продолжает идти своим чередом. Все как заведено: продолжают ходить автобусы и не закрылись кафе и магазины, на улицах хохочут девчонки. Но они чужие. А твоя девочка, твоя дочка — её нет. Везде все — как было, но только твоя дочь не вернулась домой…

Девятнадцатилетняя Полина Бакуменко ушла из дому 9 марта 1991 года. Родители были дома, а Полина шила себе брюки. И в то время, когда она сидела за машинкой, зазвонил телефон. Обыкновенный, самый обыкновенный разговор, продолжавшийся не более двух-трех минут. Положив трубку, она сказала маме: "Я скоро вернусь".

И ушла.

Вот и все.

Домой она не вернулась.

Двадцатого марта на первой полосе "МК" в колонке "Внимание: розыск!" была опубликована информация: когда ушла, как была одета, фотография.

А её уже не было на свете…

Про таких людей много не говорят. Есть слово, ярко и, казалось бы, исчерпывающе характеризующее таких, как он: ханыга. Но нам оно не пригодится, потому что в нем, кроме скверного запаха дешевой выпивки, есть и что-то добродушное. А в облике Владимира Герасимова главное — это нечто зловещее. Не человек, а какая-то отвратительная недоделка: неопределенного вида, неопределенного возраста, неопределенных занятий.

Как он познакомился с Полиной и что у них могло быть общего? Разница в двадцать с лишним лет — пустяки по сравнению с вопиющим несоответствием главного в ней и решающего в нем. Полина была симпатичной и нестроптивой дочерью скромных, но не бедных родителей. Она училась в медучилище. С первого раза не смогла поступить в медицинский институт и готовилась ко второй попытке: училась в училище, а вечерами была занята на подготовительных курсах. Времени на пустяки у неё просто не было и, очевидно, не было и желания.

А Герасимов?

Суду он сообщил, что до того, как стал человеком без определенных занятий, он работал в морге, а потом водолазом. Спасал утопающих. На морг он то и дело ссылался, рассказывая, что всегда боялся вида крови… Оставим без комментариев. Но и Герасимов-спасатель — это тоже нечто из ряда вон выходящее. Что же касается неопределенности его последних занятий — это с какой стороны смотреть. При обыске в квартире Герасимова нашли много того, что раньше, говорят, было, и даже в избытке, в государственной торговле не на прилавках, а под ними. Познакомившись с дамами, чьи телефоны украшали записную книжку Герасимова, следствие без труда установило, что все дамы как на подбор работали в больших и всей стране известных магазинах: Пассаж, "Детский мир", ГУМ…

Беда в том, что все сведения, касающиеся отношений Полины и Герасимова, исходят от самого Герасимова. Других нет. И то, что он захотел или счел нужным рассказать, — это все, чем располагали следствие и суд.

Ведь и на след Герасимова вышли едва ли не случайно. Поговорили со всеми подругами и знакомыми. Долго искали какую-то Ольгу, ходили по домам, по больницам, где она, кажется, недавно лежала… Опросили всех, кого могли, в медучилище. И вдруг всплывает какой-то Володя. Кто такой? Где живет? Чем занимается?

Возвращается из-за границы Полинина подруга. Знаете Володю? Да, есть такой человек. Живет на той же улице, что и Полина, буквально через два дома. Второй этаж, вот этот подъезд. Познакомились, когда она гуляла с собакой.

А ведь, по сути дела, это чистая случайность. И если бы Полина вела себя так, как наказывал ей Герасимов (с его же слов!) — "никому не рассказывай обо мне, я работаю в Торговой палате, за границу езжу, там все строго", — очень может быть, сидел бы он сейчас в гостях у одной из своих торговых подруг, пил чай или ещё какой-нибудь благородный напиток (сам сказал в суде, что дряни не пьет, не из таких) и в ус не дул. Победителей не судят. Судят тех, кто недодумал, не все учел, неправильно рассчитал.

Это он позвонил Полине днем 9 марта. Он вызвал её, и она пошла на встречу.

Зачем?

Мы не знаем и не узнаем.

В качестве версии, "сервированной" все тем же Герасимовым, — ей нужен был торт для какого-то домашнего праздника. Герасимов пообещал помочь. Если я не ошибаюсь, они и в самом деле ездили в "Прагу", купили торт…

А потом?

Пришли к нему домой. Его мать подтвердила: да, пришли, видела.

На этом посторонние свидетельства, даже такие скудные, как показания его матери, заканчиваются уже раз и навсегда. В комнате они были вдвоем.

— Она, — заявил Герасимов, — обидела меня.

И чем же?

На стене в комнате, где они находились, висели фотографии его детей. От двух разных, неузаконенных союзов. И почему-то Полина сказала, что это не его дети. Не может быть, чтобы у него были такие дети. Разве он вообще в состоянии иметь детей? Да они на него и не похожи.

Чувствуете, какое изощренное издевательство? Какой же мужчина может его стерпеть?

И он её ударил. Легонько. Так, что она отлетела к стенке и ударилась головой об радиатор. Появилась кровь, которой так боялся бывший работник морга, спасатель Герасимов.

Она бросилась к двери со словами, что сообщит об ударе в милицию.

И он её остановил.

Слова я выбираю вслепую, на ощупь. Ведь до меня их тщательно отобрал Герасимов. Остановил — и что-то еще. Что-то такое жуткое, из-за чего она попробовала выпрыгнуть в окно. Окно она разбила, но больше ничего сделать уже не смогла.

Когда-то в молодости Герасимов покалечил руку, ему даже дали инвалидность. И он старался разработать эту руку, для чего держал в комнате гантели.

Представляете вы себе, что судьба уже покушалась на эту руку, чтобы он ничего не мог ею делать, — и, значит, судьба хотела эту руку отвести, да не отвела. Он схватил гантелю и ударил Полину по голове.

Пять раз.

Один раз бывает сгоряча. Но пять? Гантеля ведь тяжелая. Стало быть, продолжалось все это не мгновение. У него было время понять, что пора остановиться.

Три дня тело Полины пролежало в комнате.

Мать Герасимова во время убийства находилась в квартире. На следующий день она уехала к родственникам: "Я чувствовала, что произошло что-то нехорошее…" Но она ничего не видела и не слышала! И в комнату, где лежал труп, не заходила. У соседей тоже что-то стряслось со слухом. Или ещё с чем. Нет, они слышали крик — но они привыкли: у них в подъезде часто кричат…

Через три дня Герасимов расчленил труп и вывез части тела в разные районы Москвы и Московской области.

Съемочная группа Московского ТВ находилась в зале суда в день, когда оглашался приговор. Журналисты задавали убийце вопросы. Вы, может быть, слышали, как задушевно он ответил на вопрос, почему расчленил тело убитой им девушки:

— Машины у меня нет, значит, тело нужно было везти на такси. Зачем же я буду подвергать опасности таксиста, постороннего человека? У него же, наверное, есть семья, дети — я же понимаю. Пришлось самому…

Суд приговорил Герасимова к девяти годам лишения свободы. Статья 103 УК РСФСР, вмененная этому спасителю на водах и покровителю таксистов, за убийство без отягчающих обстоятельств предусматривает от 3 до 10 лет лишения свободы.

Отягчающих, по мнению суда, не было. Корыстных целей не имел, тяжких телесных повреждений при жизни не нанес. И расчленил не сразу…

Отец Полины из объяснений судьи понял, что если бы расчленил сразу это была бы особая жестокость. А через три дня — это уже что-то другое, и главное — не из области статьи 102, более суровой. Ну, то есть: когда человек все делает не спеша, всегда получается лучше.

Время от времени в нашей печати возгорается дискуссия о смертной казни: отменить или оставить. Войдем ли мы, отказавшись от нее, в цивилизованное сообщество или будем как Заир и Зимбабве.

Когда такая дискуссия возобновляется, я всегда вспоминаю, что сказал Джордж Оруэлл: "Удивительно, но до этого момента я никогда не осознавал, что значит умертвить здорового, в полном сознании человека. Когда я увидел, как заключенный шагнул в сторону, чтобы не ступить в лужу, я понял тайну, непростительную ошибку прерывания жизни в её расцвете. Этот человек не умирал, он был жив так же, как были живы все мы… Его глаза видели желтый гравий и серые стены, его мозг все ещё помнил, предвидел, размышлял — даже о том, чтобы не ступить в лужу. Он и мы были группой людей, шедших вместе, видевших, слышавших, чувствовавших, понимавших один и тот же мир, а через две минуты что-то внезапно оборвется и одного из нас не станет — одним умом, одним миром станет меньше".

А в самом ли деле люди, совершающие умышленное убийство, и все остальные люди — одна группа людей? Я пока что не получила никаких убедительных доказательств в пользу такого утверждения. Напротив, из года в год вникая в "бытовые" подробности умышленных убийств, я только утвердилась в мысли, что мир делится не на мужчин и женщин, не на гениев и простаков мир делится на тех, кто способен на это и — нет.

Родители убитой Полины Бакуменко, как и тысячи таких же вычеркнутых из жизни живых мертвецов, продолжают ходить на работу, пить и есть, смотреть телевизор. Они продолжают жить в той же квартире. Стол, за которым она сидела, книжка, которую она любила, улицы, по которым ходили вместе, — все остается, как было. И как дышать? И ещё сон. Пытка, которая сводит на нет все слабые дневные усилия забыться.

Не все могут покончить с собой. У большинства нет сил даже на это. Все, что осталось после той жизни, тоже жизнь. Но только это не жизнь. Это просто так называется.

Чувство мести? Вы всерьез полагаете, что мать убитого испытает облегчение, узнав, что убийца осужден и казнен?

Только одно, только одно-единственное: пусть в этой полной тишине раздается голос твоего ребенка и до него можно будет дотронуться… Но это невозможно, и, стало быть, невозможно и другое. И значит, убит один, а погибли трое.

Нет, не месть.

И пусть тот, кто убил, живет, потому что мы убивать не должны. Но пусть он живет не с нами. Он должен остаться в клетке.

В России есть колонии, где отбывают длительное заключение. Пожизненным здесь называют двадцать лет лишения свободы вместо смертной казни.

Первые пять лет помилованный убийца проводит в помещении камерного типа. Право на работу — исключительная привилегия, которую нужно заслужить. Многие обитатели этого зловещего места считают, что лучше бы их казнили. Однако сами на это решаются лишь единицы.

Но двадцать лет — не пожизненное заключение. И не все люди, совершившие умышленное убийство, приговариваются к двадцати годам. У нас что, нет денег на такую роскошь, как пожизненное заключение?

Так давайте их соберем.

Пусть каждый из нас положит в копилку десять или сто рублей, у кого сколько есть. Если правительству не ясно, что этот вопрос не относится к разряду экономических, давайте слово "деньги" из предложения уберем. Сами. И что тогда останется?

Вернется убийца из "мест лишения" орлом, ещё "полетает".

А Полинин отец, когда едет домой с работы, проезжает станцию "Октябрьское поле". Полина родилась в октябре, и отец всегда шутил: вот, мол, видишь, даже станцию в честь тебя назвали, октябрьская Поля…

На выстрел от любви

Наверное, она была хороша собой — только это не бросалось в глаза. Как изгиб речки: смотришь — за душу берет, а отчего — не знаешь. Отменного роста и отлично сложена, а только никто её не замечал. Или она себя ото всех прятала. Глаза были карие, яркие, пушистые ресницы, а посмотрит — как накажет.

Трудно представить себе самый миг их знакомства. Конечно, случай помог. Она ведь только что закончила медицинский институт, шел первый месяц её работы в поликлинике. Помнит ли он, как это было? Не может не помнить. Сломал ногу, катаясь на лыжах, и друзья, которые привезли его в поликлинику, потешались: как бы ногу к руке не привинтили, доктор-то всего месяц как работает.

Леонид Андреевич тогда был просто Леней. В тюрьме его почему-то величают Лешей, и он написал матери, что потерял все, даже имя. Но тогда он был Леней. И в маленьком городе, где ученых было больше, чем воробьев на улицах, без него не обходилось ни одно застолье. Он был представителем племени младших научных сотрудников с гитарами. Есть такое племя, и нравы его хорошо изучены, но Леня был корифей жанра. У него было лицо альпиниста, который случайно спустился на землю и повстречал хороших людей. Милая неотесанность в сочетании с обезоруживающей улыбкой победителя, задушевные песни на слова неразрешенных поэтов и короткая пшеничная челка. Новый доктор, Екатерина Владимировна, старательно заполняя карту, вдруг подняла на него глаза и сказала:

— Вы меня изучаете. У вас тяжелый взгляд.

Но он не изучал её. Он сидел и удивлялся. Он понял, что она совсем другая. С кем сравнивал? Пожалуй, ни с кем — просто считанных минут хватило, чтобы удостовериться в её неприступности. Не показной, а какой-то монастырской, сокровенной. Его это задело.

Два года он преследовал её, ни в чем не отдавая себе отчета. Если бы его спросили зачем, для чего, он бы смешался, ответа у него не было.

Два года отчужденно взирала она на неистового чужака. Она знала, что не придумала — в нем все было другое. Она любила старинную музыку, а он песни каких-то болот. Она была рассудительна и старательна, а он порывист и даже в автобусе не мог сидеть, любил ехать стоя, потому как мысленно бежал перед автобусом. Она любила готовить, затейливо накрывала на стол — он привык носиться по институту с куском хлеба в одной руке и с бутылкой кефира в другой.

Появившись дома у Кати на правах жениха, он сразу стал всеобщим любимцем. Надо было знать Катю, чтобы понимать: человек, которого она привела в дом, пришел навсегда. Между тем история с предложением руки и сердца была, как бы это сказать, уж вовсе необычна, поэтому никто ничего не знал, как состоялось это предложение, вплоть до суда, где он, стоя все в тех же коричневых брюках, в гробовой тишине рассказал, что она вынудила его сделать это предложение. И он не лгал.

"Это" случилось в Новгороде, куда они поехали по туристическим путевкам. Из Новгорода приехали уже совсем другие люди. Он — потерявший голову, она — в самом расцвете своей женской красоты и силы. Он не думал ни о чем, все вокруг полыхало. Она неотступно думала об одном.

Будучи человеком, с одной стороны, очень цельным, с другой — очень глубоким, она, отдавшись во власть неизвестной стихии, старалась эту стихию постичь.

Постигла ли? Теперь уж кажется, что нет. Но это и неважно. Важно понимать движение её мыслей, а оно неизбежно должно было привести её к логическому объяснению того, что происходит между нею и человеком, который так долго стоял у неё на пути. Да, она была женщиной, которой надо знать, что с ней происходит. Пусть это полет на Луну, пусть не в ракете, а на белом голубе. Но ей, чтобы оставаться в пределах своей ауры, надо было знать, Луна ли та планета и голубь ли к ней летит. И вот она принялась распутывать тонкие нити, связавшие её с этой пшеничной челкой, вглядываться в них, и ей показалось, что она поняла. Поняла, чего хотел обладатель челки и чего будет хотеть в дальнейшем. Она, помня, как долго он добивался её да нет, сначала только внимания, только интереса, любопытства… И перебирая заново все драгоценные приметы схождения планет, она ошибочно предположила, что робость, которая одна только и могла помочь завладеть ею, эта робость помешает ему сказать ей слова о том, чтобы соединиться навсегда.

Ничто не сможет так мгновенно и исчерпывающе передать черты её внутреннего облика, как эта простая ошибка. Она ждала, что будет дальше, дальше все было одно и то же, а ей казалось, что остановиться это не может, оно должно расти, разрастаться, взмывать вверх. И тогда она прочитала в его глазах то, что никогда не было в них написано. Она сочла, что он НЕ СМЕЕТ сделать ей предложение, тогда как он ещё — или уже — не вдавался в эти материи. Предположив, что им овладела все та же робость, которой она так дорожила, она решила помочь ему и прямо об этом сказала.

И, что самое поразительное, не выслушала ответа.

Его, положим, и не было, но если бы она это заметила…

Слова "давай поженимся" должен произносить мужчина. Это как пятое время года, это непреложно, однако люди, насколько мне известно, не могут назвать автора сей аксиомы — я имею в виду календарь. Все главное в нашей жизни анонимно, и пусть, но не все в это верят. Но тот, кто не верит, никогда не поймет, почему те же слова, но сказанные вторым участником мизансцены, изменяют название всей пьесы. Все, что произошло потом в жизни двух людей, предопределено было авторством этой избитой и великой реплики. Только один из них так никогда и не узнал об этом, а второй не смел себе признаться в том, что так оно и было.

— Мы решили пожениться, — сказала она своим родителям, а также его маме.

Все обрадовались. Однако дальше ничего не последовало.

Катя уже была главным врачом большой поликлиники, а Леня защитил кандидатскую диссертацию. И весь маленький город привык считать их мужем и женой, потому что всегда и везде они были вместе. Но вместе они не были. Вот и все.

Здесь на полях рукописи пьесы, именуемой жизнью, начинают появляться пометки. Нет, не помарки, а именно пометки, чтобы тот, кто хочет во всем разобраться, пользовался подсказками судьбы.

Катя начала писать ему письма. Не потому, что он переехал в другой город, а потому, что ей надо было придать словам некую осязаемость. И когда потом эти письма читали посторонние, следователь, сестра, мать, когда их цитировали в суде, всем было только стыдно — оттого что так безнаказанно проникли в альков. Так потрясающе проникновенны были эти письма. Она хотела объяснить ему, что такое бывает.

Чувства собственника почитаются всеми и везде. Всем знакома значительность, некое уплотнение воздуха, которое возникает вблизи человека, обладающего существенным куском жизни. Владельцы великолепных автомобилей, обладатели величайших капиталов и вместе с ними просто владельцы находятся во власти сил, над которыми не властно ничто. В ряду этих людей от начала мира и до его последнего часа особняком стоят и будут стоять люди, владеющие собственностью, не имеющей названия. Они богаче всех остальных, вместе взятых, потому что чувство, внушаемое им их собственностью, не сравнимо ни с чем. Тот, кто владеет душой и помыслами другого человека, знает, что никакие сравнения, никакие аналогии здесь просто неуместны.

Оторваться от источника этого дурмана смертный человек не в силах.

Вот и Леня не смог.

Поразительно не это — а то, как долго это длилось у Кати. Четырнадцать лет. Уму непостижимо, чем насыщалась её душа в течение этого плена. У друзей дети уже начали изменять своим избранницам и избранникам, а у неё вообще не было детей. Она привыкла трепетать перед его наукой, привыкла к его однообразным репликам — давай подождем, я сейчас в теме, ты же сама говорила, что я сам ребенок, — эти реплики, трусливые формулы казались ей значительными. И, пожалуй, даже не это сыграло наконец свою роль в развязке.

Внезапно она почувствовала, что свободна. От него.

Я убеждена, что это открытие её потрясло. Потому что вслед за ним должно было прийти ощущение полного прекращения жизни на её планете. Планета была огромной, и пустота, значит, тоже.

Что удивительно, сведения о небольших интрижках, о мимолетных увлечениях Лени, конечно, достигали её слуха и сознания, но не сокрушали до основания. В течение 14 лет они ни разу не отдыхали порознь и почти все выходные тоже были вместе. Иные женщины согласились бы на вечные муки в аду и за десятую часть такого одиночества. А между тем это было именно оно. У него была где-то своя жизнь. Он просто прихватил ещё и эту, вторую.

И вот однажды он приехал к ней в седьмом часу вечера и привез телевизор, который никак не могли забрать из мастерской. Дверь открыла растерянная мама. Он не заметил растерянности, снял ботинки, прошел в комнату и, нажимая на кнопки, рассеянно спросил:

— А Катя где?

А Катя утром уехала в Тарусу. Туда, где столько лет они отдыхали и ссорились, а потом мирились. Уехала одна. И ничего не сказала.

Вернулась она тихая и с каким-то ледяным затмением в глазах.

Когда он приехал, она сказала ему, что выходит замуж.

В Тарусе она познакомилась с человеком, у которого год назад умерла жена. Он остался вдвоем с тяжелобольной дочкой — у ребенка был сахарный диабет. Она не влюбилась, да и он тоже. Просто девочка сразу засветилась в её присутствии. А им — ей и ему — стало теплее.

Вот и все.

Она купила платье, туфли и какую-то печальную, странноватую шляпку, английскую, очень красивую, но не свадебную.

Мама и сестра ужасно огорчились, так долго ждали, и вот теперь эта скверная шляпа. Они сказали, что это "медицинский предмет" и что он испортит свадьбу…

Леня был единственным человеком, не придавшим сообщению о свадьбе решительно никакого значения. Он и рад был бы, да кто виноват, что он всерьез даже не обсуждал это известие. Он продолжал звонить, приезжать в гости, он искренне считал это все воспитательной мерой и успел даже надуться, что вот, мол, как долго ему действуют на нервы все эти дамские капризы.

Но этот день неумолимо приближался, а Катя не подавала виду, что пора мириться и все такое прочее.

В пятницу вечером он заехал за ней на работу.

И тогда она ему сказала:

— Хоть что-нибудь ты можешь сделать вовремя? Тебе пора уходить, а ты только начал появляться…

На другой день вечером у Кати дома раздался длинный звонок. Звонили грубо. Сначала побоялись даже открывать, но услышали Ленин голос и отворили.

Катина мама смутилась. На кухне пили чай Катя, её будущий муж и девочка. Леня стоял в коридоре и даже не пытался пройти в квартиру. Видно было, что он вернулся с охоты. Ружье и заяц, которого он держал за уши, как живого, выглядели как выпавшие из мультфильма. Он сказал, что просит её выйти на минутку, он только отдаст ей свой охотничий трофей.

В квартире стало тихо. Все ждали, когда она появится в этом коридоре, где стоит её жизнь, её молодость, расточитель её красоты и всех надежд.

И тогда он выстрелил.

…Еще зимой, точнее, поздней осенью Катина мама привезла мне её письма к Лене. После суда ей отдали чемодан, и с ним она и приехала.

Леня — в тюрьме, а Катя — в этих письмах. Еще она в неярких весенних звездах, в первых цветах, в маленьких облачках, плывущих над нашей большущей землей.

Она жива, а он умер.

Это просто снаружи все наоборот.

Остановите Стародубова

Старожил города Кашира Борис Михайлович Трубачев проработал на железной дороге полстолетия.

Из этих пятидесяти лет почти половину времени был машинистом паровоза, потом электровоза. Это значит, вся Кашира знает его. Мимо скольких больших и маленьких домов проезжал он на своем грохочущем составе!

И за полвека ни одной аварии.

А в 1992 году Борис Михайлович с железной дороги ушел, но не ушел с работы. Перешел на мукомольный завод, кочегаром котельной. Всю жизнь всем был нужен: то людей возил, то помогал хлеб печь. А жена его, Тамара Трофимовна, всю жизнь проработала в Кашире почтальоном. Время идет, и вон сколько люди разных умных машин напридумывали. А почтальона заменить некем. И выходит, что без Трубачевых жизнь была бы неправильная.

Но Борис Михайлович ни о чем таком, конечно, не думал, а просто вставал каждое утро, подходил к окошку своего деревянного дома у станции Кашира, завтракал, пил чай да шел на работу.

Третьего августа 1993 года в пятом часу дня Борис Михайлович пришел на остановку автобуса, сел на лавочку и стал смотреть на дорогу. Но только вместо автобуса он увидел красные "жигули", стрелой летевшие по пустой дороге. Бывший машинист без труда определил скорость "красной стрелы" около 80 километров. Это было последнее, о чем он успел подумать.

На полном ходу машина влетела в металлический павильон на остановке. А павильон этот не был укреплен. Остановки автобуса то и дело переносят, вот павильон и ездит за остановкой, дело известное. И павильон упал на лавку, на которой сидел Трубачев.

Правую ногу лавка отрубила ему по щиколотку, а левую раздробила. Но только сразу-то он этого не понял, глаза были закрыты. С закрытыми-то глазами попробовал встать и понял, что одной ноги у него нет. А когда сумел разодрать веки, увидел, что павильон "перепрыгнул" несколько метров и стоит бок о бок с лавкой. А под ним лежит десятилетний мальчик. И Борис Михайлович стал кричать: "Помогите ребенку!"

А уж потом понял, что и вторую ногу тоже не поднять.

Водитель "жигулей", Валерий Иванович Стародубов, так из машины и не вышел. Положил голову на руки, а руки на руль.

Потом Борису Михайловичу рассказали, что люди, доведенные до неистовства спокойствием Стародубова и тем, что он так и не изволил выйти из машины, поколотили его. Но так ли, не так — ему неведомо, потому что, когда его привезли в городскую больницу, прежде, чем потерять сознание, он успел попросить хирурга Николая Григорьевича Каткова оставить ему вторую ногу.

В больнице лежал год. Месяц — на вытяжке, девять месяцев — с аппаратом Илизарова и три месяца — в гипсе. Сделали ему четыре операции, в том числе ампутировали три сантиметра раздробленной кости на чудом уцелевшей ноге.

Через четыре месяца повезли его на ВТЭК, где "присвоили" 1-ю группу инвалидности, пожизненно.

Потом дело передали в Каширскую городскую прокуратуру. Прокурор Каширы Фетисов сам недавно попал в ДТП, и Трубачеву, как он считал, помогли морально, отнеслись с пониманием.

Между тем по Кашире поползли слухи, что Валерий Иванович Стародубов, коммерческий директор ТОО "Сфинкс", знакомый со всеми "нужными" людьми в городе, от истории с безногим стариком отделается легким испугом.

Так это или нет, Борис Михайлович знать наперед не мог, но одно он уже понял. Валерий Иванович — человек забывчивый. За год до того как Стародубов снес павильон на остановке, Каширский городской суд приговорил его к двум годам исправительных работ, и не за что-нибудь, а тоже за ДТП. Но тогда езда без правил закончилась иначе, и Стародубов попал под амнистию. Законодатель наивно полагает, что такое терпимое отношение к лихачам волшебным образом воздействует на их поведение на дороге в дальнейшем. А в случае со Стародубовым законодатель явно не рассчитал, в первую очередь потому, что Валерию Ивановичу, очевидно, даже в голову не приходило, что правила дорожного движения распространяются и на него тоже.

Стародубов оказался человеком, которого ничему научить нельзя в принципе, потому что любую науку он толкует себе на пользу.

Он оказался человеком, которого нельзя научить, но надо вовремя остановить.

А он все ехал и ехал.

Из приговора Каширского городского народного суда 4 марта 1994 года:

"Подсудимый Стародубов совершил нарушение правил безопасности движения и эксплуатации транспортных средств… Находясь в состоянии алкогольного опьянения, подсудимый управлял автомобилем марки ВАЗ-2104 с технической неисправностью: на задней оси были установлены шины с различным рисунком протектора. Эксплуатация автомобиля с такой неисправностью запрещена. Автомобиль двигался в населенном пункте с превышением скорости… В результате совершенного дорожно-транспортного происшествия потерпевший Трубачев Б.М. получил следующие телесные повреждения: тяжелую сочетанную травму, сотрясение головного мозга, травматическую ампутацию нижней конечности, открытый многоосколочный перелом левой голени по типу частичной ампутации, перелом наружного края большеберцовой кости, травматический шок…

Потерпевший Агафонов А.Г. в возрасте 10 лет получил тяжелую сочетанную травму, ушиб головного мозга, закрытый многооскольчатый перелом правой бедренной кости со смещением обломков, перелом верхней подвздошной кости, ушиб органов брюшной полости, тяжелый травматический шок…"

Стародубов поведал суду печальную историю из жизни бизнесменов. В тот злополучный день он по делам фирмы поехал в Зарайск. Вышел купить бутылку коньяка. Когда вернулся, обнаружил пропажу большой суммы денег. Часа через два поехал в Каширу, по дороге у него "защемило сердце", и пришлось выпить 150 граммов коньяку. Около судомеханического завода посадил в машину незнакомых мужчину и женщину, которые просили подвезти их к станции. В полусотне метров от автобусной остановки у него кольнуло в спине, видимо, потому, что накануне на стройке своего нового дома он упал, повредил ребро, но в больницу по этому поводу не обращался. Одним словом, обворованный и тяжело больной Стародубов демонстрировал чудеса человеколюбия, взялся подвезти людей, которые опаздывали на электричку, и не справился с управлением машины.

На суд басни Стародубова сильного впечатления не произвели. Стародубов был признан виновным (УК РФ ст. 211 ч. II) и приговорен к 7 годам лишения свободы с отбыванием наказания в исправительной колонии общего режима. Но вовсе не это решило его судьбу.

Стародубов в зале суда извинился перед Трубачевым. И тогда его адвокат спросил у Трубачева: настаивает ли он на том, чтобы Стародубов сидел в тюрьме? Может, будет лучше, если он вернется домой, в семью, будет работать в три смены и сам выплатит все, что присудит суд?

И Борис Михайлович Трубачев встал, опираясь на костыли, и сказал: "Я всю жизнь прожил в Кашире и не знал, где находится суд. В тюрьму сажать никого не хочу и знаю, что такое безотцовщина. Мы с женой вырастили двух сыновей, а у него тоже двое детей. Если он заплатит мне все, что присудит суд, пусть дома воспитывает детей".

Костыли у него тяжелые, российские, да зато улыбка легкая. Сказал, улыбнулся и сел.

В нашем суде такого уже не услышишь.

Расстрелять — да.

Четвертовать — да.

Об этом просят каждый день. А чтобы человек, которого ни за что при про что среди бела дня изуродовали, просил не сажать в тюрьму своего погубителя — об этом даже кино не снимают, знают, что не поверят.

Через неделю в судебную коллегию по уголовным делам Московского областного суда поступила кассационная жалоба адвоката Л.Вахрушева. Само собой, там было написано следующее: "Судом назначена чрезмерно суровая мера наказания… Стародубов В.И. обязался загладить причиненный вред, исключительно положительно характеризуется по месту работы и месту жительства, и потерпевший Трубачев Б.М. не настаивал на том, чтобы к подсудимому была применена мера наказания, связанная с лишением свободы".

Мособлсуд заменил колонию на исправительные работы. За тем, где именно трудился осужденный Стародубов, никто особенно не следил.

В конце 1996 года Стародубов пришел домой к Трубачеву и попросил написать ходатайство о том, чтобы его освободили от исправительных работ.

Он сказал: пожалуйста, напиши, что я тебе отдал больше половины денег, и меня освободят.

Суд обязал Стародубова заплатить Трубачеву 50 миллионов неденоминированных рублей, а родителям Саши Агафонова 30 миллионов. Цен на отрубленные лавочками ноги я не знаю и думаю, что ноги стоят дороже, но для Бориса Михайловича Трубачева и эти 50 миллионов были не лишними.

Оставалось только найти деньги.

Они нашлись.

У Стародубова была старая "Нива" 1991 года выпуска.

Стародубов привел в гараж Трубачева, у которого отроду не было машины, и сказал: видишь, какая хорошая машина, вся блестит, а стоит 30 миллионов. Бери и подпиши документ, что я тебе отдал половину долга.

И Трубачев подписал. Откуда ему было знать, что "Нива" слова доброго не стоит, не то что большей половины его в прямом смысле слова кровных денег?

Вскоре Стародубов освободился.

После чего дважды навестил Трубачева. Один раз он принес ему два с половиной миллиона, второй — полтора.

Больше Трубачев его не видел.

Когда выяснилось, что "Нива" разваливается на ходу, дали объявление о продаже. Еле-еле продали на запчасти за 15 миллионов. И хорошо еще, что Борис Михайлович не взял у Стародубова гараж, который тот тоже собирался отдать ему в счет долга. Гараж оказался чужой.

А свой новый кооперативный гараж Стародубов отдал родителям Саши Агафонова.

Сын Трубачева пошел было у Стародубову поговорить о долге. Стародубов сказал Борису Михайловичу: "Если твой сын будет вмешиваться в эти дела, в один прекрасный день его голова будет лежать на пороге твоего дома".

Тогда Трубачев снова обратился в суд. С иском о взыскании ежемесячной компенсации за увечье. Но Стародубов в карман на словом не полез. В зале суда он сказал, что устроится на такую работу, что старик вообще ни копейки не получит. И устроился.

В апреле суд вынес очередное решение, согласно которому Стародубов должен выплатить Трубачеву 20 тысяч рублей и 235 рублей каждый месяц пожизненно.

Раз в несколько месяцев Борис Михайлович получал 235 рублей.

И раз в неделю — сообщения от судебного пристава, чтобы не смел беспокоить его своими жалобами. Дело в том, что судебный пристав-исполнитель Каширского подразделения службы судебных приставов Московской области замучилась отправлять Трубачеву постановления о невозможности взыскать со Стародубова деньги. К постановлению пристав исправно прикладывает исполнительные листы — на память, что ли.

Трубачев отправляет их по назначению, а они возвращаются.

Дом, который строил Стародубов, и все его машины переведены на других людей. Парень гол как сокол. Живет-то он в Кашире, у матери, на улице Фрунзе, 16. Но так как он там не прописан, служба судебных приставов сбилась с ног — найти не может.

А Каширская городская прокуратура с завидной регулярностью оповещает Трубачева о том, что службе судебных приставов поручено принять срочные меры. Приняты они или нет — прокуратуре знать не интересно. За соблюдением законов там, видно, надзирают из окна.

И вообще, Трубачев сам во всем виноват.

Надо было в суде стучать костылями и кричать благим матом, а он про безотцовщину, про то, что в тюрьму никого сажать не хочет. И нечего ему было сидеть на той лавочке. Не знал, что ли, что едет пьяный Стародубов?

Борис Михайлович, надо знать, кто в городе хозяин.

* * *

Хотела я растолковать, как следовало поступить с имуществом Стародубова, как только было возбуждено уголовное дело. Конечно, жена имеет право и на дом, и на машины, и даже на морковки в огороде. Но не на все на половину. А половину имущества, которым владел Стародубов, прокуратуре следовало продать с торгов и обратить деньги в доход Трубачева. Но разве в прокуратуре этого не знают?

Дело в том, что наше государство всю тяжесть бремени по выколачиванию денег с должников любезно уступило тем, кому должны.

После развода женщина должна бросить все дела и преследовать бывшего мужа, который не платит алименты. А он как не платил, так платить и не будет.

Так же, как не будет платить и Стародубов.

Но вы мне объясните, зачем платить, когда можно этого не делать?

Никто за этим не следит.

По-видимому, считают, что дело это невыгодное. О морали я не говорю, с неё в казну ничего не слупишь.

Но самое смешное заключается в том, что выколачивание денег с должников — дело очень прибыльное. Надо только поинтересоваться, как это делают в цивилизованном мире.

Если говорить об Америке, там все, что положено по суду, выплачивается автоматически. Суд постановил — комментарии не требуются. И женщина после развода не будет бегать за бывшим мужем. Так же, как нет нужды ходить по инстанциям и пострадавшему в ДТП по чужой вине. Деньги взыщет государство. Это ему становится должен нерадивый муж или водитель, причинивший кому-то увечье. А капиталистическое государство — с ним ведь не договоришься.

Но Америка далеко, а Чехия, например, рядом. И там даже в те незапамятные времена, когда она ещё называлась Чехословакией, делалось все просто.

Должнику в паспорт ставилась отметка. И если его принимали на работу, а деньги в счет долга не отчислялись, их брали с бухгалтера. Через месяц с должника взыскивали все, что положено, но забывчивому бухгалтеру деньги не возвращали, они шли в доход государству.

А по-другому не получится.

И что толку рассуждать о вероломстве Стародубова, когда безногого старика, который — один из всех — поступил по-человечески, предало государство.

Гранатовый срок

Как-то я читала знакомому малышу русские народные сказки. И вдруг он говорит: "Как вы думаете, почему дурак всегда побеждает? Ведь побеждать должен умный…"

Я сказала: "Дай подумать".

Подумала.

Ответ такой: от черта крестом, от медведя пестом, а от дурака ничем не спасешься. Вот сказочник и решил: если дурак победит, он уймется и больше глупостей не сделает.

Похоже, сказочник ошибся…

* * *

Главного героя нашей истории зовут Александр Васильевич Чеботарь.

В редакцию он приехал из тюрьмы. В глазах у него был ужас, на душе холод, а на языке вопрос. Такой же, как у того малыша.

А случилось вот что.

Чеботарь работал палубным матросом на рыболовном судне в Магадане.

Весной 2001 года Александр Васильевич решил проведать мать, которая живет в Кишиневе. Он хотел побыть с матерью, несколько дней погулять по Москве и вернуться к началу путины. Он и билет в Магадане купил "туда-обратно", так вышло дешевле, всего 12 тысяч рублей, а в сезон отпусков за такое путешествие пришлось бы отдать все 20 тысяч. И поскольку он в семье единственный работающий, считать научился — лучше не бывает. В путину он должен был заработать денег для переезда на материк. Короче, поехал.

Надо сказать, что в семье Чеботаря есть славная традиция не сдаваться на волю обстоятельств. Тамара Родионовна Чеботарь, мать нашего героя, когда ей было 16 лет, попала в плен. Немцы отправили её в Германию, на каторжную работу, но она сумела сбежать.

Итак, 20 марта Александр Васильевич должен был улететь из Москвы в Магадан. Накануне он сделал кое-какие покупки. Помимо подарков жене и дочери, Чеботарь купил 6 "электрошоков". Дело в том, что между путинами он работал таксистом, и однажды на него напали бандиты. Все магаданские водители ездят с этими "волшебными палочками". Вот он и решил купить такие же себе и знакомым. Весь багаж он сдал в камеру хранения на городском аэровокзале. Там он должен был пройти регистрацию и сесть на автобус до "Домодедово".

Он приехал на аэровокзал около 14 часов.

Самолет должен был вылететь через два с половиной часа.

Как бывалый путешественник, он, извините за деликатные подробности, решил зайти в туалет, чтобы потом не мучиться в самолете. Зашел. Куртку повесил на перегородку между кабинами, они там не до потолка, а по плечо. И вот, когда он выходил и потянулся за курткой, взгляд его упал в соседнюю кабину. Которая, кстати, снаружи была завязана на веревочку, то есть считалась неработающей. На полу соседней кабины лежала граната. А рядом запальник.

Первая мысль: надо сообщить милиции.

Вторая: пока будешь ходить, опоздаешь на самолет.

И он решил уйти, поручив все воле провидения. Но тут он увидел, что к туалету приближается группа подростков. Что произойдет дальше, догадаться было нетрудно. А у Чеботаря сын служит в Чечне, поэтому все, что касается молодых людей и взрыввеществ, находится у него в отдельном уголке сознания, и уголок это ярко освещен круглые сутки. Поэтому, недолго думая, Александр Васильевич в один карман положил гранату, в другой — запальник. И пошел искать дежурного милиционера. Времени у него, как мы помним, было в обрез.

Позже Т. Кузнецова, сотрудник линейного отдела внутренних дел на городском аэровокзале, даст показания о том, что около 14 часов 20 минут она вышла в зал для проверки несения службы наряда ППСМ, и около секции специального контроля заметила Чеботаря, который, увидев её, засуетился.

По словам Чеботаря, не Кузнецова подошла к нему, а он к ней. Вид у него, очевидно, действительно был растерянный, поскольку гранаты в кармане он носить не привык, к тому же нервничал из-за того, что боялся опоздать.

Нас с вами там не было, поэтому кто-то поверит Кузнецовой, кто-то Чеботарю, но есть бесспорный факт: Чеботарь сообщил Кузнецовой, что нашел в туалете гранату и хочет сдать её милиции. Кузнецова это подтверждает. Как и то, что сама гранату в руки брать не решилась и вызвала наряд.

Первые показания брали наскоро, положив планшет на коленку, поскольку дело было в туалете, а там письменного стола нет. Майор попросил Чеботаря положить гранату в карман.

Тот спросил: зачем?

Чтобы понятые видели.

Потом появился подполковник Романица. Смысл сказанного им сводился к следующему: "Нечего было брать гранату в руки, теперь до завтра не улетишь".

Потом Александра Васильевича привели в вокзальное отделение милиции, обыскали и обнаружили в сумке электрошоки. Сказали ему: "Ты наш клиент". Как будто этих "пугалок" нет в открытой продаже и это "ого-го".

А Чеботарь и в ус не дул. Думал, конечно, что могут его задержать для выполнения разных формальностей, ну, на другой день на самолет посадят, и все дела. У него и в мыслях не было, что его могут взять под стражу, потому что, как известно, если человек сам сдал оружие или боеприпасы, ничего ему за это по закону не будет. Сдал он её сам, значит, и говорить не о чем.

Я слушала его, и вначале он меня раздражал. Ну как, думала я, взрослый человек, отец семейства, приехавший из уголовной столицы нашего заколдованного королевства, из славного города Магадана, как может он говорить такую нелепицу? Люди боятся милиции больше, чем бандитов. И чтобы взрослый, седой человек не понимал, чем все это может обернуться?

А потом я поняла, что, если бы он хоть капельку в это верил, он бы оставил эту дурацкую гранату там, где она лежала, и был таков. А раз он поступил по-другому, значит, и ход мыслей у него был свой. Люди не могут существовать в хаосе, для нормальной жизни — или попытки нормальной жизни в первую очередь необходима гармония с окружающим миром. В эту гармонию входит и вера властям, и если не им, так хоть врачам, милиции и судьям.

Судя по всему, в вокзальном отделении милиции был разыгран небольшой спектакль. Ему сказали: если бы ты признался, что принес гранату на аэровокзал, ты бы уже давно летел домой.

Потом пришли два офицера и добавили: нам сейчас идти с этим делом к прокурору, скажи правду. И он подумал: а какая, в самом деле, мне разница, что писать? Главное, чтобы отпустили. А если им нужно, чтобы она была моя, — пусть будет моя. Все равно добровольная сдача и свобода…

И он написал, что привез эту гранату из Кишинева.

Его тут же отвели в "обезьянник", и он считал, что сотрудники милиции просто ждут, когда вернутся те два офицера, которые поехали к прокурору. А поехали они, по их собственным словам, просить не возбуждать дело…

А они все не возвращались.

Между тем ещё днем, в начале третьего, когда Чеботарь рассказывал сотрудникам милиции, где нашел гранату, у него спросили: где его вещи? Он объяснил, что в камере хранения, и отдал две квитанции.

И вот в девятом часу вечера появляются три оперативника и говорят, что в одной из сумок нашли четыре патрона.

Двадцать третьего марта Чеботаря привезли в тюрьму.

Уголовное дело было возбуждено по статье 222 ч. 1 (незаконное приобретение, хранение, перевозка или ношение оружия, взрывных устройств или боеприпасов).

Только ни о какой гранате речь в этом деле не шла. Точнее, дело возбудили в связи с гранатой, но в процессе следствия она, естественно, отпала за ненадобностью — её заменили патроны.

Четыре патрона, удачно "залетевшие" в сумку Чеботаря, дали возможность привокзальному отделению милиции "отстреляться" перед начальством. Поймали и обезвредили террориста.

Ну будьте снисходительны. У людей выхода другого не было. Обернуть дело так, что они сами нашли у Чеботаря гранату, не смогли, и вышло, что напрасно они с этим матросом потеряли время. А это не годится. Ну а патроны, как и наркотики, вещь исключительно удобная и простая в обращении. Никогда не подводит и не дает осечки.

И в этот раз патроны не подвели, оказались в нужное время в нужном месте.

* * *

Мне стало трудно подбирать слова, чтобы из раза в раз описывать одно и то же. Но что поделаешь? Все знают, что у нас эпоха фальсификационного правосудия, а для каждого отдельного человека это гром среди ясного неба. Одно дело — смотреть сюжет по ТВ или читать судебный очерк в газете — это про кого-то, кого ты не знаешь: можно читать, а можно и не читать. И совсем другое дело, когда в шестеренки этой страшной машины попадаешь ты сам. С ужасающей ясностью проносятся перед тобой дикие картины, ты принимаешь участие в каком-то кошмаре, как во сне, когда хочешь что-то сказать — и нем, потому что страшный сон — это кино без звука. И поэтому я, уж извините, в который раз расскажу, как неряшливо "сшили" очередное дело.

Двадцатого марта 2001 года при выемке вещей Чеботаря забыли указать, какой конкретно багаж берут и откуда. В протоколе написали, что из камеры хранения. А что именно оттуда взяли, рояль или корабельный сундук и сколько роялей или сундуков — об этом ни слова. Это удобно. Мало ли что в последний момент понадобится?

Идем дальше. В протоколе осмотра багажа забыли написать, откуда конкретно изъяли патроны и в чем они находились.

Двадцать первого марта эксперт 13-го отдела ЭКУ МВД осматривает патроны. Этим же днем помечен и протокол осмотра патронов, подписанный дознавателем Кругловой. В этом протоколе Круглова дословно приводит описание вещдоков и маркировочные номера из текста заключения экспертов, которого к тому моменту просто не было в природе, поскольку экспертиза имела место лишь десять дней спустя, 1 апреля 2001 года.

В протоколе осмотра багажа и в заключении эксперта патроны с разной маркировкой.

С первых минут встречи с милицией на аэровокзале Чеботарь заявлял, что один из оперативных сотрудников около 15 часов в его присутствии доложил начальству, что проверил багаж, который находится в камере хранения, при помощи интерскопа (металлоискатель) и ничего запрещенного к перевозке там не обнаружил.

Через шесть часов в этом багаже "обнаружились" патроны.

Странно, почему об этом не спросили сотрудника милиции, который проверял багаж Чеботаря?

Во многих процессуальных документах полно исправлений, которые делают их ничтожными как доказательства.

Понятые, которым не объяснили их права и обязанности, в одно и то же время присутствовали при проведении разных следственных действий.

И так далее…

Семь месяцев ни в чем не виноватый человек провел в тюрьме.

Наконец он был освобожден из-под стражи под подписку о невыезде, а дело направлено на дополнительное расследование.

Дело было прекращено в связи с его очевидной бессмысленностью. Но ведь могло случиться и другое. И тогда террорист Чеботарь снова был бы взят под стражу, а ну как обнаружатся расшифровки его переговоров с бен Ладеном?..

* * *

Но главное в этой истории даже не то, что дело, если называть вещи своими именами, сфабриковали и человек ни за что ни про что попал в тюрьму.

Главное — из-за чего?

Из-за того, что он выполнил свой долг.

На прощание Александр Васильевич сказал мне:

— Ни один сотрудник милиции не сказал, что я сделал правильно, — все назвали меня дураком. Но я верноподданный страны ду…

Я не дала ему договорить.

Любимый убийца

На всем белом свете нашелся единственный человек, которого тронуло то, что случилось с Алексеем Бритиковым.

И этому человеку, не родному и в общем-то мало знакомому, Алексей написал из тюрьмы: "Тут лучше, чем принято думать о таких местах".

Какая же была у него жизнь, что в Бутырской тюрьме он нашел то, чего, похоже, у него не было дома?

Двадцать четвертого сентября 2001 года в Солнцевском суде началось слушание дела по обвинению Алексея Бритикова, 1981 года рождения, в убийстве бабушки. Которая его вырастила, до 9-го класса водила за руку в школу и все радовалась, что есть у неё под Новгородом дача. А почему радовалась — потому что дача эта после её смерти должна была достаться единственному и любимому внуку.

Родители Алексея познакомились на курорте. Когда стало ясно, что ожидается прибавление семейства, будущая мама стала жаловаться на постоянную усталость и все девять месяцев предпочитала лежать. Из Новгорода два раза в месяц приезжала будущая бабушка, Клавдия Ивановна Озолинь, и по ночам стирала. Будущий отец с утра до вечера проводил на работе. Он думал, что, когда родится ребенок, жена, наконец, встанет с кровати, но она продолжала жаловаться на плохое самочувствие. И когда Алеше исполнилось три месяца, уехала с ним к матери в Новгород. Семья распалась.

Владимир Алексеевич Бритиков исправно платил алименты, но связь с ребенком была прервана. Владимир Алексеевич так и не понял, почему его бывшая жена так странно себя вела. Со временем Алеша с мамой и бабушкой оказался в московской коммуналке, откуда семья позже переехала в двухкомнатную квартиру в Новом Переделкине.

Когда Алексею исполнилось тринадцать лет, его мать выбросилась с тринадцатого этажа. Клавдия Ивановна отыскала Владимира Алексеевича, он приехал на похороны. Как прошла встреча с сыном? А как она могла пройти после такой разлуки? У Владимира Алексеевича жена и дочь, отношения в семье, по его собственному определению, исключительные. Посидел на поминках, оставил деньги и уехал. А сын остался с бабушкой.

По свидетельству немногочисленных знакомых, Клавдия Ивановна Озолинь была крутого нрава, и внук беспрекословно ей подчинялся.

Алексей с детства был замкнутым, быстро утомлялся. Никаких особых увлечений в школе не имел, и после 9-го класса поступил в ПТУ учиться на плотника. Но — не получилось. Сам Алексей объясняет это так: то, что ему объясняли, он понимал, но почему-то спустя считанные минуты из памяти все улетучивалось.

В училище, понятно, его проблемы никого не интересовали, и пришлось уйти. Тогда Алексей стал работать дворником в детском саду. Восемьсот рублей в месяц плюс бабушкина пенсия, остальное поймете без слов. А тут ещё бабушка заболела.

* * *

Поскольку никто жизнью Клавдии Ивановны Озолинь и Алексея Бритикова не интересовался, восстановить картину их существования в последний год трудно. Свидетельства очевидцев — беглые и незаинтересованные, а дома у них, похоже, никто не бывал. Никакие гуманные организации, которым по уставу вроде бы положено следить за жизнью детей, оставшихся без попечения родителей, за стариками, на попечении которых остались дети, — никакие организации даже ради одной кривой галки ни разу не прислали в унылую обитель старой бабушки и странного подростка никакого деятеля, облеченного, кстати, большими полномочиями. Детей отнимать у совершенно здоровых бабушек для усыновления в богатые семьи, стариков по психбольницам ради квартир разметывать — тут социальные службы никогда не опоздают. А хоть раз зайти в квартиру Бритиковых и поинтересоваться, как себя чувствует бабушка Озолинь и почему она босая выходит на улицу, а потом не может вспомнить, откуда пришла, — всем было недосуг.

Между тем у Клавдии Ивановны начались какие-то странные приступы. Она перестала спать, выла по ночам, выбрасывала из окна вещи — в том числе однажды выбросила кроссовки, которые только что купил себе Алексей, твердила, что Алексей — сын дьявола, перестала умываться и наконец слегла. Нет, передвигаться самостоятельно она могла, но делала это все реже и реже. Зато часто испражнялась на постель Алексея.

Он держался, как мог. В детском саду ему давали еду для бабушки, но накормить её становилось все трудней. Она выплевывала еду, отталкивала внука, становилась агрессивной. В квартире царил ужасающий беспорядок. Алексей не хотел идти домой и подолгу сидел на лестнице, заходил в поликлинику рядом с детским садом и разговаривал с сердобольной женщиной, которая работает в регистратуре.

Наверное, многие его видели.

Соседи по подъезду, с которыми мне удалось поговорить, в один голос твердят, что в квартире Бритиковых было неладно.

Как выяснилось, соседи обсуждали между собой бедственное положение маленькой семьи. Некоторые ведь заходили в квартиру, видели, что Клавдии Ивановне очень плохо и что Алексей явно не справляется с ситуацией. Нельзя было не понять, что нужна срочная помощь.

Дальше что?

А ничего. Соседи не обязаны следить за порядком в чужих квартирах.

* * *

В воскресенье, 25 марта, Алексей Бритиков поехал в Долгопрудный, навестить своего школьного приятеля, который служит в армии. Вернувшись вечером, он обнаружил, что бабушка лежит на полу. Потом он скажет: "Я по глазам понял, что ей очень плохо".

В 18.40 на 44 подстанцию "Скорой помощи" поступил вызов к Клавдии Ивановне Озолинь.

По словам Алексея, врач "скорой" осмотрел бабушку и сказал, что ей нужно в больницу. Спросил, есть ли в доме деньги. Когда выяснилось, что нет, человек в белом халате сообщил Алексею, что в больницу без денег не берут, а бабушка скоро умрет.

Из допроса Евгения Викторовича Никитина, врача 44-й подстанции "Скорой помощи":

"Никаких телесных повреждений я у Озолинь не обнаружил. Последняя на свое здоровье не жаловалась. Если бы у Озолинь имелись тяжелые повреждения, я бы в обязательном порядке направил её в больницу… Озолинь была оставлена дома потому, что отказалась от госпитализации или у неё не было никаких повреждений. Почему она не была доставлена в больницу, я точно не помню…"

Двадцать шестого марта, в понедельник, Алексей в 4.30 ушел на работу. Бабушка спала.

Спустя час он вернулся и обнаружил, что бабушка умерла.

Телефон в квартире Бритиковых отключен за неуплату. Алексей снова побежал в соседнюю квартиру вызывать "скорую".

Из допроса Нины Семеновны Ивановой, врача 44-й подстанции "Скорой помощи":

"Когда мы приехали по указанному адресу, дверь нам открыл молодой человек, Бритиков. Он пояснил, что накануне Озолинь стало плохо, он вызвал "скорую" и врач нашей подстанции Никитин поставил ей диагноз "острое нарушение мозгового кровообращения". Я обратила внимание, что в квартире очень грязно. Озолинь лежала в дальней комнате на диване… В комнате было темно, но я увидела, что у Озолинь имеются синяки и гематомы. Я спросила у Бритикова, откуда у неё повреждения, на что последний ответил, что Озолинь долго болела и сама падала на пол. Я визуально осмотрела труп, затем позвонила на подстанцию и выписала бланк констатации смерти Озолинь…"

"Я померила Озолинь давление, пульс, послушала сердце, но признаков насильственной смерти я у неё не обнаружила (выделено мной. — О.Б.)".

В это же время в квартире Бритиковых появился и участковый Титов. Он тоже не заметил ничего подозрительного.

Алексею дали бланк "Скорой помощи" и сказали, что ему нужно сходить в районную поликлинику, чтобы участковый врач выписал справку о смерти бабушки.

Участковый врач был в отпуске. Вместо него пришла врач Н.Н.Суковатая. Она, как и врач "скорой помощи", осмотрела труп визуально, не переворачивала, но "подняла футболку и осмотрела грудь Озолинь". Признаков насильственной смерти не обнаружила и выписала направление в морг.

На другой день, 27 марта, из морга в ОВД "Новое Переделкино" поступила телефонограмма о том, что при вскрытии тела Озолинь обнаружены признаки насильственной смерти. И указана причина: "тупая сочетанная травма"…

Перечисление повреждений занимает две страницы.

Среди них переломы 14 ребер, надрыв плевры легких, разрыв поджелудочной железы, отслойка капсулы печени, перелом правого рожка подъязычной кости, оскольчатый перелом носа и т. д. и т. п.

Клавдия Ивановна Озолинь была не просто избита — по словам медиков "по ней как будто танк проехал".

Эксперт Е.В. Солохин проводит экспертизу. А вечером все того же 27 марта Алексея Бритикова задерживают и доставляют в милицию, где оперативные сотрудники "берут у него объяснение". Похоже, с применением кое-каких приемов карате. Согласно содержанию "объяснения", Бритиков рассказал, что 24 марта он сорвался из-за того, что в течение двух недель его бабушка находилась в ужасном состоянии. И он её избил.

Спустя сорок минут материал передают следователю Солнцевской прокуратуры А. Шильнову, и он тут же допрашивает Бритикова. Правда, в качестве свидетеля. И просит написать, что Алексей не нуждается в адвокате и хочет воспользоваться его услугами только в момент предъявления обвинения.

По тексту допроса свидетеля Бритикова хорошо видно, как "помогал" ему следователь: "Я не отдавал отчет своим действиям, был в состоянии эйфории, получал удовольствие от того, что избивал бабушку". Парень, который не смог выучиться на плотника, боюсь, не знает слова "эйфория". А насчет удовольствия — статья, по которой Шильнов собирался проводить расследование, как нож в масло входила в это удовольствие.

Спустя четверть часа после окончания допроса в качестве свидетеля, начинается допрос Бритикова в качестве подозреваемого. Он повторяет рассказ о том, как избил бабушку, но так как оперативнику он сообщил, что бабушка в момент избиения лежала, следователю приходится на ходу исправлять положение. Потому что травмы, описанные в заключении судмедэксперта, плохо совпадают с положением лежа. "Когда она поворачивалась ко мне боком, я бил её по спине…"

Все описывается бойко, четко и последовательно, как будто, нанося очередной удар, Алексей записывал его в блокнот и ставил номер.

Когда же 30 марта на допросе Бритикова в качестве обвиняемого появляется адвокат, возникают совсем другие интонации: "Я был очень возбужден, появилась агрессия, хотелось что-то кинуть, сломать, как выход своей агрессии, которая у меня накопилась. Я не хотел и не думал о том, чтобы сильно избить и убить бабушку…"

Слог другой. Не следователя, а Алексея Бритикова. А с подлинным слогом возникает и совсем иная картина случившегося.

Но в том-то и дело, что А.Н. Шильнов последовательно шел к намеченной цели. Предварительное следствие проходило в рамках статьи 111, смысл которой — причинение тяжкого вреда здоровью. А обвинение Бритикову Шильнов предъявил в умышленном убийстве, статья 105. Не вдаваясь в подробный юридический разбор этой арифметики, надо признать, что Шильнов полностью лишил Бритикова возможности защищаться.

А произошло это, надо полагать, потому, что следователь отдавал себе отчет в сомнительности подписанного им обвинительного заключения.

Оно и начинается с неправды.

Шильнов пишет: "Настоящее уголовное дело возбуждено по факту обнаружения 26 марта 2001 г. трупа гражданки Озолинь К.И. с признаками насильственной смерти".

Как мы хорошо помним, ни врачи "скорой помощи", ни участковый милиционер Титов, ни участковый врач Суковатая признаков насилия не обнаружили, что и записано в соответствующих документах. Травмы были обнаружены в морге при вскрытии. Для Шильнова это, может, и пустяк. Ну, обнаружат, что он "спутал", ну, пожурят. Но для Бритикова это имеет огромное значение. Ведь если предположить, что он умышленно убил бабушку, как же он мог не воспользоваться феноменальным стечением обстоятельств тем, что никто не заметил, что бабушка избита? Имея на руках такие "чистые" бумаги, он мог, не отправляя бабушку в морг, похоронить её за собственный счет, и все было бы кончено. Судя по всему, тело Озолинь в морг было направлено потому, что Бритиков сказал, что у него нет денег на похороны.

Несмотря на то что произошло из ряда вон выходящее событие, 19-летний юноша убил единственного близкого ему человека (причем предполагаемое убийство не сулило ему никакой выгоды) — следователь допрашивает четырех соседей и двух врачей и ставит на этом точку. При этом врачи повторяют, что никаких признаков насильственной смерти они по прибытии в квартиру Бритиковых не усмотрели.

Главным свидетелем обвинения А.Н. Шильнов решил сделать 15-летнего соседа из квартиры слева. Невзирая на то что у Сергея Кондратова есть родители, Шильнов допрашивает именно подростка, причем в нарушение закона, без взрослых. Сергей на первом допросе говорит, что в воскресенье, 25 марта, его целый день не было дома. Но уже назавтра Шильнов собственноручно выводит от имени подростка: "25 марта утром в квартире Бритиковых стали раздаваться шум и крики. Шум был такой, как будто что-то бросают на пол".

Безразличный Шильнов так экономил силы, что не вызвал на допрос солдата, которого 25 марта ездил навещать в Долгопрудный Алексей Бритиков. Ему неохота было даже сделать грубый, приблизительный расчет — и тогда не нужно было бы подгонять показания Кондратова о том, что утром у Бритиковых кого-то бросали на пол, потому что вечером этого дня у Бритиковых была "скорая помощь". Клавдия Ивановна была жива. Врачи зафиксировали нарушение мозгового кровообращения. А днем Алексей отсутствовал.

В деле нет вообще никакой медицинской документации. Нет важнейшего документа — свидетельства о констатации смерти Озолинь. Потеряны медицинские карты Озолинь и Алексея Бритикова, а с ними и возможность понять, кто чем болел в интересующий следствие период.

Не установлено время наступления смерти. Чтобы не утруждаться, А.Н. Шильнов "округлил" даты, и получилось, что Клавдия Ивановна была убита в период с 24 по 26 марта 2001 года, что идет решительно вразрез с материалами уголовного дела.

Фактически Шильнов даже не пробовал ответить на важнейший вопрос: как могло случиться, что два врача и участковый милиционер не обнаружили ничего подозрительного, а в морге выяснилось, что Клавдия Ивановна убита?

Но и это не все.

Согласно протоколу осмотра трупа Озолинь, "на трупе майка". Терапевт Суковатая это подтверждает. Она запомнила, что Клавдия Ивановна была одета в ветхую футболку и тренировочные брюки.

Открываем заключение эксперта № 759: одежда, подробно описанная экспертом, — совсем другая. Не привожу подробности, поскольку дело не рассмотрено в суде. Скажу только, что в описании из морга фигурирует предмет женского туалета, которым женщина на исходе восьмого десятка, переставшая умываться, безусловно уже не пользовалась.

Не кажется ли вам, что речь идет о разных людях?

И возникает вопрос: чей труп под именем Клавдии Ивановны Озолинь исследовал эксперт Е.Солохин? Ведь 26 марта в морге № 1 был труп и другой пожилой женщины. И доставлен он тоже был из Ново-Переделкина. И одежда была похожая.

Может, их перепутали?

Тогда Алексей Бритиков может стать жертвой страшной ошибки, переоценить которую невозможно.

А дело в том, что следователи прокуратуры разучились работать.

* * *

Профессиональный уровень работников прокуратуры опустился ниже коленки. Так безобразно следователи в нашей стране не работали никогда. С грехом пополам ещё можно понять скандалы вокруг так называемых политических расследований, но они никакого отношения к работе правоохранительных органов не имеют. А я говорю о работе "на земле", о делах простых смертных. В прокуратуру пришли люди, незнакомые с азами профессии. Исправить их ошибки в суде очень трудно, практически невозможно. Начальство об этом знает и вот уже лет десять бубнит: других взять неоткуда. А нам-то какое дело?

Если называть вещи своими именами, дело Бритикова с профессиональной точки зрения яйца выеденного не стоит. Вернее, не стоило бы, если бы следователь неукоснительно выполнил все, что требует закон. Если бы он допросил всех свидетелей, поинтересовался, чем болели мать и бабушка Алексея, если бы заносил в протоколы то, что ему говорили, а не то, что ему хотелось услышать, если бы он, наконец, хотя бы самому себе ответил на вопрос: бил ли Бритиков бабушку, и если бил, то когда? Ведь сам Алексей утверждает, что ударил её в субботу, в воскресенье вечером бабушку видели врачи "скорой помощи", утром в понедельник два врача и участковый милиционер не обнаружили ничего подозрительного, а наш Пинкертон, не задумываясь, пишет: убита в период с субботы по понедельник. Этого просто не может быть — а Шильнов утверждает: может.

И одно дело, если б в истории Бритикова была лишь одна помарка. Если бы все обстоятельства дела были выяснены и логическая цепочка привела нас к такому выводу: Бритиков, согласно материалам уголовно дела, давно решил избавиться от бабушки и наконец осуществил свой злой умысел и убил её, причем с особой жестокостью. Тогда путаницу в одежде Озолинь ещё можно было бы списать на недобросовестность то ли милиционера, то ли эксперта.

Но ведь ничего подобного нет. И в ситуации, когда по сути не выяснено ничего, вопрос с одеждой умершей Озолинь является последней каплей, которой суждено переполнить чашу. Выходит, что мы не знаем, когда умерла Клавдия Ивановна и отчего. И непонятно: её труп вскрывал судебный эксперт или труп другой женщины?

Может, все было бы иначе, если бы следователь Шильнов нашел ответ на главный вопрос: что же на самом деле произошло в квартире Бритиковых? Если бы в деле на своем месте лежали медицинские документы, из которых следует, что мать и бабушка подозреваемого страдали тяжелой психической болезнью. Тогда Алексею, надо полагать, назначили бы стационарную судебно-психиатрическую экспертизу и, может быть, стало бы понятно, почему он не смог учиться в ПТУ и какую жизнь вели два абсолютно незащищенных человека: не очень здоровый подросток-сирота и его психически больная бабушка.

История Алексея Бритикова сердечно коснулась двух совершенно чужих ему людей. Галина Николаевна Золотова, регистратор поликлиники, та самая женщина, с которой он в последнее время подолгу сидел, не зная, куда ему пойти, отыскала его отца и носит в Бутырскую тюрьму скромные передачи. А адвокат 8-й юридической консультации И.В. Быстрова, которую прислали к Бритикову как к неимущему, написала такое блестящее ходатайство на имя прокурора, какое не всякий оплаченный адвокат взвалит на себя в таком деле. Не имею чести быть знакомой с Быстровой, но с удовольствием пожала бы ей руку.

Что же касается А. Шильнова, свое расследование с неопознанным трупом он блистательно завершил, признав потерпевшим по делу управление социальной защиты населения на Лукинской улице (родственников Озолинь ему было искать лень). То самое, где ни разу не вспомнили о больной старухе. И если бы квартира Бритиковых не была приватизирована, она, глядишь, досталась бы "потерпевшим". И можно было бы устроить праздник справедливости в Ново-Переделкине.

С фейерверком.

Импотент по собственному желанию

Раньше за один такой намек вызывали на дуэль. И, случалось, убивали. Раньше это могло стать причиной трагедии всей жизни. Теперь все изменилось. Но мне не доводилось слышать, чтобы мужчина в цветущем возрасте боролся в суде за право официально именоваться импотентом.

Все мы когда-то были замужем…

С первым мужем Ирина Бар-Слива развелась в 1988 году. На руках у неё остался двухлетний сын. Анатолий Якухин тоже развелся с прежней женой.

Ирина с Анатолием когда-то были пионервожатыми в заводском пионерском лагере. А восемь лет спустя они, работая на одном заводе в Зеленограде, познакомились поближе. И стали встречаться. В 1993 году они зарегистрировали брак. Жить стали в Иринином доме.

В момент знакомства с Якухиным Ирина жила с матерью и сыном в малогабаритной двухкомнатной квартире. В 1989 году мать Ирины, будучи очередником на предприятии, получила разрешение на покупку половины деревянного дома в деревне Андреевка. Это жилье и купили. Так в апреле 1990 года, за три года до вступления в брак с Якухиным, она прописалась в Андреевке вместе с сыном.

Анатолий после развода оказался очередником района и в конце 1994 года получил однокомнатную квартиру в лучшем районе Зеленограда. Вместе с Ириной они сделали там ремонт, но в Зеленоград перебираться не спешили. Анатолию понравилось жить в деревне. Они завели кота и собаку, установили два металлических гаража, сруб бани, купили "москвич" — словом, в город переезжать совсем не хотелось. Одно плохо: в деревне не было школы, и Ирининого сына от первого брака пришлось отдать в семью родителей первого мужа.

В это же время Анатолий попал под сокращение штатов на заводе и стал перебиваться временной работой. Тогда они и начали сдавать его квартиру.

Тут надо сделать небольшое отступление.

Дело в том, что Ирина и Анатолий, как это часто бывает в браках, представляли собой две разные стихии. Замкнутый и неразговорчивый, Анатолий — человек, у которого не задалась служебная карьера. Ирина же — воплощение отличницы, которая все может и везде успевает. По-видимому, лидером в семье была именно она. И не столько потому, что ей этого хотелось, сколько потому, что это было удобно Анатолию. Летом 1996 года она, закончив курсы английского языка, стала переводчиком на заводе "Энергомаш" и посадила Анатолия за руль "москвича", чтобы возил её на работу и с работы, иначе ничего не получалось. Таким образом, роли определились окончательно: она зарабатывала деньги, а Анатолий занимался домашним хозяйством.

В декабре 1998 года у них родилась дочь.

Беременность проходила трудно. В зеленоградской поликлинике, куда её привел Анатолий (прописана-то Ирина была в Андреевке), ей дали направление в Центр планирования и репродуцирования семьи на Профсоюзной. Она несколько раз лежала в больнице, он её навещал, а когда она приехала на роды, исправно навещал и там, передавал продукты, стоял под окошком — все было как положено. За два дня до того, как Анатолий отвез Ирину в роддом, она окрестилась в деревенской церкви.

Конечно, Ирина страшно нервничала. Но все прошло удачно и на свет появилась девочка. А в это время…

* * *

Точнее, годом раньше Иринин отец, живший отдельно, дал объявление о продаже квартиры, доставшейся ему в наследство.

Квартира находилась в городе Озёры, в 130 километрах от Москвы. Думали, что продать её будет трудно да и денег много не заплатят. Однако вскоре по объявлению позвонила женщина. Сказала, что зовут её Анна Максимовна Горбунова и что она народная целительница. Прописана в Калининграде, а в Москву приехала из Сургута, где на свои лечебные сеансы собирала полные стадионы страждущих исцеления. В Сургуте, по рассказам целительницы, дела шли лучше некуда, но одна ясновидящая предсказала ей, что она будет жить в Москве, что её ждут большие деньги, слава и успех. Вот за ними она и приехала. Квартиру в Озёрах купила не торгуясь. При передаче денег присутствовала и Ирина. Так она впервые увидела Горбунову.

Горбунова, женщина на седьмом десятке, произвела на Ирину хорошее впечатление. Она много говорила о Боге, о том, что надо жить по вере, упоминала Рериха. Своим восхищенным деревенским слушателям она поведала, что в иерархии духовного развития находится на высшей ступени магической лестницы и что это её последнее земное воплощение. Потом она уйдет на небо как посланник Христа. Она регулярно выходила в астрал. И вообще, существует небесный компьютер, вот с него она и получает информацию.

В день, когда Горбунова внесла деньги за квартиру в Озёрах, она взяла слово с отца Ирины, что в случае необходимости он разрешит ей пожить в его квартире в г. Химки. В Озёрах люди бедные, и ей трудно будет развернуться.

В Химки, где жил Иринин отец, она вернулась через год. Он сдержал слово и поселил врачевательницу у себя. Тогда-то, осенью 1998 года, незадолго до рождения ребенка, Ирина пришла к отцу с мужем, и там Анатолий Якухин познакомился с Горбуновой.

В тот знаменательный день Ирина сказала Горбуновой, что у них с мужем есть квартира, в которой никто не живет. "Это Толина квартира, мы её сдавали, но там повесился человек. Нам она понадобится только после рождения ребенка. Можете пока жить там. Бесплатно".

И Горбунова переехала в эту квартиру.

А потом пришел декабрь, и Ирина родила дочку.

И наступил день, когда муж приехал за ними в роддом.

* * *

Надо сказать, что весь ноябрь Анатолий изумлял Ирину странными высказываниями. Однажды её мать принесла ей носки. Муж как бы между прочим заметил, что мать — ведьма, программирует ссоры и надо её остерегаться… Ну кто ж не знает, что все тещи — ведьмы. Но тут было что-то другое. Возникла, пока, правда, робко, новая тема: ведьмы, заговоры, небесные знамения. Ирине было не до того, но Анатолий, который навещал её в клинике на Профсоюзной, стоя под окошком, продолжал гнуть свою линию. Вокруг нечистая сила, да и ребенок, пророчат, умрет…

Но Ирину больше волновали коляска, кроватка и пеленки. Когда муж приехал забирать её из роддома, именно об этом она спросила его в машине. Всё ли купил по списку?

Ребенок умрет и покупать ничего не нужно — приблизительно так ответил счастливый отец. И вообще, он встретил женщину, которую ждал всю жизнь.

Привез их к Ириной матери, после чего откланялся. У Ирины началась истерика. На руках дитя, которому нет и недели, в доме ни одной детской вещи, и муж ушел.

На развод Ирина подала в январе 1999 года. В исковом заявлении говорилось и об алиментах.

Через месяц выяснилось, что Якухин и Горбунова, волшебница из Сургута, посетили сельское БТИ и заставили его робких сотрудниц зарегистрировать все надворные постройки на участке Ирининого дома в Андреевке для раздела. Правда, Якухин в Андреевке не прописан, но в БТИ это никого не смутило. Ирина заявила об этом в прокуратуру. Так она узнала, что женщиной якухинской мечты оказалась фея на седьмом десятке — Горбунова.

И в это же время пропала мать Якухина.

Оказалось, что Варвара Тихоновна в психиатрической больнице им. Кащенко. А пристроил её туда сын. Пришел навестить, за ним — санитары. Даром что несчастная женщина в жизни не страдала никакими психическими расстройствами. За месяц, что Варвара Тихоновна находилась "на излечении", из её квартиры исчезли паспорт, пенсионная книжка и все документы на квартиру. Святое дело! Вооружившись бумагами, любящий сын рука об руку с любимой женщиной пришли в ДЭЗ, там Горбунова предъявила справку о том, что Варвара Тихоновна Якухина в психбольнице и, соответственно, недееспособна, после чего лицевой счет "больной" перевели на сына.

Якухина обратилась в милицию, лицевой счет восстановили. И подумать только, что любовь делает с людьми! Я имею в виду людей в ДЭЗах и вообще в разных серьезных организациях.

В день, когда в Зеленоградском окружном суде начали слушать дело о разводе, Якухин подал встречный иск об оспаривании записи отцовства. Таким образом, он официально заявил о том, что не признает себя отцом новорожденной Ани. При этом на расторжение брака Анатолий Якухин согласия не дал, вот ведь что! Заявил, что ему нужно подумать. Тогда дело о расторжении брака выделили в отдельное производство, и 25 марта 1999 года Ирина и Анатолий перестали быть супругами.

Теперь Ирине надо было думать о том, как доказать, что Анатолий Якухин является отцом ребенка. Суд вынес постановление о проведении экспертизы в Бюро судебно-медицинской экспертизы Минздрава России. В ноябре судья Зеленоградского окружного суда В. Спиридонов сообщил Ирине, что Якухин сдал кровь и оплатил экспертизу. Через месяц Ирина позвонила в бюро, и там ей сообщили, что отцовство Якухина установлено, но по этому же вопросу сюда звонила какая-то женщина и обещала всех убить.

В декабре 1999 года на заседание суда вызвали эксперта, проводившего исследование на установление отцовства, и там адвокат Якухина впервые заявил, что бывший муж Ирины вообще не может иметь детей. И что в качестве соответчика нужно привлечь первого мужа Ирины, который, безусловно, и является настоящим отцом ребенка.

22 февраля 2000 года на заседание суда явились Якухин, четыре его законных представителя, мадам Горбунова и некто Лев Анатольевич Животовский.

О Льве Анатольевиче мы поговорим в свое время, а пока — небольшое отступление.

* * *

Весной 1999 года Ирина подала в суд Зеленограда иск о разделе имущества, но судья объяснил ей, что этот вопрос следовало бы решить с учетом интересов маленького ребенка, то есть после принятия решения об установлении отцовства. Ирина с ним согласилась.

Но её бывший муж решил не дожидаться решения этого вопроса и направил в суд возражение на исковое заявление Ирины. Этот документ содержит внушительный трехстраничный список имущества, которое подлежит разделу. О, эти списки! На смену любовной лирике пришли полки навесные (6 штук), стол обеденный, облицовочная керамическая плитка, насосы "Малыш" (3 штуки), садовая тачка за 250 рублей, три бочки застывшего цемента и электротуалет марки ЭЛТ-5…

А ещё Якухин заявил о своих правах на Иринин дом в Андреевке.

Дом, который является её единственным жильем.

Дом, в котором она прописана с двумя детьми.

И, наконец, это не дом, а половина дома. И куплена была, как мы помним, задолго до бракосочетания с составителем списка бочек, полок и туалетов.

Я не любитель читать такие эпистолы, потому что чужая жизнь — она все-таки чужая, и кто-то был же счастлив на лужайке перед спорной половиной дома, и для чего-то покупались бочки и насосы, и уж, во всяком случае, покупались для жизни, а не для судов. Но тут за горизонтом подмосковного леса возникает величественная тень, и я узнаю в ней тень Шекспира.

Ирина защищалась, как могла. И в ответ на заявление Якухина решила предъявить иск на его однокомнатную квартиру, полученную в период их брака. Тогда и выяснилось, что квартира Якухина по договору мены перешла в собственность пребывающей в последнем земном воплощении Горбуновой. Якухин же стал обладателем квартиры в Озёрах, купленной, если помните, у Ирининого отца. Причем к моменту, когда Ирина все это обнаружила, квартира в Озёрах была продана. И купила её — кто бы вы думали? — все та же Горбунова. А потом уже продала третьему лицу. Якухин же в результате такой сложной комбинации остался вовсе без жилья, но с пропиской в проданной зеленоградской квартире. А чтобы все было чинно и люди не подумали худого, Анна Максимовна Горбунова заключила с Якухиным договор о безвозмездном пользовании ЕЕ квартирой в течении 5 лет. Таким образом, Анатолий Якухин и Анна Максимовна Горбунова живут вместе в однокомнатной квартире, причем их духовная близость увенчалась прелестным цветком.

Якухин дал Горбуновой генеральную доверенность на право делать с его имуществом, в чем бы оно ни заключалось, всё, что её бессмертной душе заблагорассудится.

Двадцать второго февраля 2000 года решением Зеленоградского окружного суда Москвы Анатолий Якухин был признан отцом девочки Ани, 1998 года рождения.

Двадцать второго января этого года прокурор Москвы М. Авдюков обратился в президиум Московского городского суда с протестом на решение Зеленоградского окружного суда.

Почему-то этот протест практически дословно повторяет заявление, поданное в суд Якухиным.

Люди, которые хотят много и сразу, часто бывают непоследовательны.

Взять того же Якухина.

Настаивая на разделе имущества, Якухин утверждает, что они с Ириной вели совместное хозяйство, как и положено супругам. Но как только речь заходит о ребенке, Анатолий Николаевич спохватывается: в последнее время они с Ириной жили порознь. Если так, стоило бы указать, когда конкретно куплен тот или иной ночной горшок из списка спорного имущества, чтобы все было по справедливости. Но это к слову.

Якухину не хочется платить алименты. Это бывает. Но каждый мужчина выбирает свой путь. И иногда система защиты от новорожденного ребенка представляет собой перл творения.

В нашем случае в создании перла принимали непосредственное участие Анна Максимовна Горбунова — представитель небесного воинства, и профессор Животовский.

Генетическую экспертизу на установление отцовства провели в Российском центре судмедэкспертизы Минздрава России. В заключении говорится, что при значении вероятности 99,908 % отцовство следует считать практически доказанным. Эксперт, проводивший экспертизу, был допрошен в суде. Наталья Соловьева пояснила, что такая вероятность является очень высокой. Исследование было проведено в единственном российском экспертном учреждении, лаборатория которого имеет международный сертификат соответствия мировым стандартам. К тому же это учреждение государственное, а руководитель лаборатории — ученый с мировым именем профессор Павел Иванов, лауреат Государственной премии России. Его имя стало известно в связи с исследованием останков семьи последнего российского императора.

Оппонентами Центра судебно-медицинской экспертизы в суде выступили профессор Животовский, сотрудник Института общей генетики РАН, и некто М.Ф. Верещака, предприниматель-одиночка с экспертным уклоном.

На основании длинного списка "разоблачений" делается убийственный вывод: экспертиза, проведенная в Центре СМЭ, является некачественной.

Стоит ли нам разбираться в правилах и способах проведения экспертиз? Не стоит — если в них разберутся в суде. Но разбираться надо обязательно.

Потому что слишком мал ребенок, вокруг которого развернулась баталия, и вряд ли он знает столько ученых слов, сколько приводят в своем отзыве профессор Животовский и его помощники.

Жаль только, что все это больше подошло бы карточному кидале, который берет одну карту, рисует на ней, что надо, и получается совсем другая, но тоже красивая карта.

Но кто же этот ученый, так смело опровергающий экспертизу, проведенную в ведущем экспертном учреждении России? В учреждении, куда направляются все самые сложные и спорные экспертизы страны. Последние дела, бывшие в центре внимания не только российской, но и мировой общественности: дело Шпигуна и дело Гонгадзе. И в результатах исследований никто пока не усомнился. Ни одна экспертиза, вышедшая из этих стен, оспорена до сей поры не была. А тут — подозрения, да какие серьезные.

Знакомьтесь: профессор Животовский, специалист по популяционной генетике. Вот всего лишь несколько названий работ профессора Животовского: "О возможности использования генетических маркеров для оценки продуктивности животных", "Влияние массового отбора на изменчивость количественных признаков у свиней", "Структура стада крупного рогатого скота по группам крови", "Дальневосточная горбуша: два взгляда — два решения", "Взаимодействие направленного отбора в популяциях дрозофилы" и т. д.

Лев Анатольевич Животовский — специалист по братьям нашим меньшим. Да, в круг его интересов входят ещё сосны. Но к какому же виду насекомых относится, с точки зрения Животовского, человек? Хоть люди иногда и ведут себя как свиньи, но Животовский не провел ни одной судебно-медицинской экспертизы. И не мог провести, поскольку, согласно протоколу судебного заседания (лист дела 82), в лаборатории, где он трудится, нет необходимого оборудования.

Да, правильно. Оборудование есть в специализированном учреждении, оно и проводит экспертизы. А Животовский присутствовал в суде в качестве представителя Якухина. И только. Однако на его отзыве на заключение судебно-медицинской экспертизы, как на мнении авторитетного специалиста, практически основан протест прокурора города.

Что бы это значило?

* * *

Восьмого февраля состоялось заседание президиума Московского городского суда. Там среди прочего рассматривался и протест прокурора Москвы на решение Зеленоградского суда по делу об отцовстве Якухина.

Я там была, хоть простым смертным путь туда закрыт, как в цех, где гранят алмазы. Как это получилось? Их чести спешили, потому что конвейер правосудия должен работать бесперебойно. Мужчины, казалось, дремали, а женщины, как красные мотальщицы, ударницы труда, дрожали от напряжения, точно на электрических стульях.

— Быстро проходите! — закричала нам с порога председатель высокого собрания, держа на отлете руку с часами. — Рассказывать ничего не нужно, мы все знаем! Вы кто? Представители истца? У вас минута!

Не успел адвокат Ирины открыть рот, как председатель президиума, она же — председатель Московского городского суда О. Егорова, закричала:

— Вы по экспертизе? Не нужно! Экспертизу никто не оспаривает! Ответчик утверждает, что он болен!

— Да, я болен. Я не могу иметь детей, — почтительно подтвердил Якухин.

— Но у него же есть ребенок от первого брака, — успела вставить Ирина.

— Что, серьезно? — Это было единственное мгновение, когда на лице О. Егоровой отразился неподдельный интерес к происходящему.

— Этот ребенок усыновлен, — мужественно соврал Якухин. — У меня снижена фертильность.

— Неправда, это его ребенок, есть документы! — последнее, что дали произнести Ирине.

— А, усыновлен, — сказал Егорова, не отрывая глаз от бумаг. — Всё, идите. Можете подождать в коридоре.

В зале заседания мы пробыли две минуты. На то чтобы выйти в коридор, где нам предстояло дождаться решения президиума, ушло ещё две. Итого четыре минуты плюс мгновения на то, чтобы услышать: решение Зеленоградского окружного суда отменено и дело направлено на новое рассмотрение в тот же суд в ином составе.

Через несколько дней Ирина получила текст постановления. Большую половину занимает обсуждение экспертизы, которую, как сказала О. Егорова, никто не оспаривает.

Никто, кроме профессора Животовского, который со дня на день, не исключено, опубликует что-нибудь новенькое о продуктивности животных.

Кстати, о продуктивности.

В дискуссии о том, импотент ли Якухин, фигурируют два термина: сниженная фертильность и гемоспермия. Слова звучные, даже красивые. Но судьи Московского городского суда — они ведь тоже бывшие советские люди, то есть половой грамоте не обучены и легко поддаются заблуждениям.

Фертильность — это способность зрелого организма производить потомство. Можем мы фертить или не можем — от нас не зависит, однако простой здравый смысл подсказывает, что сниженная способность не означает "не может". Может, но не сразу. Ничего страшного.

Что же касается гемоспермии, тут специалист по мухам — а я полагаю, именно профессор Животовский является главным консультантом Якухина по мужскому вопросу — вообще ударился не в ту степь. Кровь в сперме (буквальный перевод термина) — сигнал того, что у мужчины не в порядке один из узлов механизма. Сама-то сперма тут ни при чем, она для дела годится.

Не путать с некроспермией!

Идем дальше.

Может ли наука дать ответ на вопрос, способен ли человек стать отцом сегодня и способен ли был несколько лет назад?

— Взгляните, — сказал мне классик отечественной андрологии и подвел к доске, на которой он, готовясь к лекции, только что нарисовал мужскую фигуру. Фигура была изображена в медицинском разрезе, то есть без штанов.

— Неграмотные люди обычно путают способность мужчины удовлетворить женщину со способностью к воспроизведению. Мужчина может быть в постели похож на спящую красавицу, но это не имеет никакого отношения к возможности оплодотворения. Ни-ка-ко-го.

И никто не может сказать, способен ли мужчина стать отцом, и уж тем более был ли способен какое-то время назад. Наука в этом ещё не разобралась. За исключением такой ситуации…

Тут мой собеседник взял тряпку и стер то, что женщинам нравится в мужчинах больше всего, не считая зарплаты.

— Только отсутствие гениталий полностью исключает возможность стать отцом. И выяснить это нетрудно.

Согласитесь, что настоящий ученый всегда может объяснить самое сложное явление самыми простыми словами.

Да, чуть не забыла. В зал заседания президиума Мосгорсуда нашу стройную процессию провожала какая-то траченная молью персона женского пола. Как только она начала осенять нас крестами и охаживать по спинам Библией, я поняла, что вижу посланницу небес Горбунову.

* * *

Я, конечно, не берусь объяснить, почему прокурор Москвы практически дословно воспроизвел в своем протесте аргументы людей, которые не являются специалистами по установлению отцовства, и уж тем более не скажу, по какой причине это совершенно обыкновенное дело удостоилось такого внимания президиума Московского городского суда. Но не советую и господину Якухину льстить себя надеждой на то, что широкую общественность интересует вопрос, импотент он или нет.

Качество спермы Якухина никого, клянусь, не интересует, так же, как, впрочем, и судьба ребенка Ирины Бар-Слива. Ребенка, рожденного в законном браке, — об этом все забыли. Но тут другой сюжет.

Либо в дело пошли вечнозеленые аргументы, либо в Московском городском суде не читали "Недоросля". А в этой пьесе как раз говорится, что бывает с людьми, раньше времени забросившими букварь за печку. Быть им битыми. И замуж идут не за них.

Генетическая экспертиза дала внятный и однозначный ответ на вопрос, является ли Анатолий Якухин отцом своей дочери. Является.

Но Анна Максимовна Горбунова, коллекционирующая чужие квартиры, нашла профессора Животовского. И теперь судьба двухлетнего ребенка, его право на половину деревенского дома и на кашу с молоком зависит от того, сумеет ли специалист по свиньям и мухам убедить судей в том, что он лучше разбирается в отцовстве, чем главная российская экспертная инстанция.

Если сумеет, многие дети останутся без куска хлеба и без крыши над головой — в суды повалят "импотенты". А им на помощь — божьи слуги. Такие, как Анна Максимовна Горбунова.

Якухин хочет вышвырнуть на улицу своего ребенка.

То есть поступить так, как поступила с ним Горбунова. Если бы Якухин был в себе и не гонял по улицам чертей, вряд ли он отдал бы сургутской волшебнице свою единственную квартиру и все имущество, не ведая, что очень скоро может оказаться бомжем.

Может быть, прокуратура возьмет на себя труд проверить, чем занимается божья коровка по имени Горбунова? Может, стоит выяснить, дееспособен ли Якухин? Тогда, глядишь, и суду будет меньше работы. И взрослые бездельники оставят в покое дитя, которое недавно научилось ходить.

А Бог, говорят, охотнее терпит тех, кто его отрицает, чем тех, кто его компрометирует.

Китайская головоломка

В начале прошлого века у всякого московского уличного торговца были свои магические заклинания для привлечения покупателей. Вот, к примеру, что твердил сбытчик проволочных головоломок: "Совершеннейший аппарат, заменяет взрослым урок арифметики, детям — полезную игрушку. Настоящая китайская головоломка: снять кольцо с петли, человека спасти от смерти, тещу вокруг пальца обвести и радость в семье завести. Помереть теща не померла, а время чудно провела! Можно получить наследство, не имея богатого родственника. Прошу купить, завтра подниму цены, придется пальто в ломбард закладывать! Раз, два, три — в голове туман, сырость, дым, рук ловкость и обман". И что самое приятное: торговец во все горло объявлял о том, что будет обманывать! Покупателей от этого меньше не становилось, кто искал чудес, тот их находил. Зато все было по-честному. Прошло сто лет. Продавцы головоломок торгуют тем же товаром, дешевая распродажа магических аппаратов продолжается. Изменился лишь текст заклинаний. Вам объясняют, что торгуют исполнением желаний, и честно смотрят в глаза. Вы верите и раскошеливаетесь. Исполнение желаний не может стоить пятачок. Конечно, не может…

Знаете вы или нет, но на свете существуют доверчивые люди. Поверить в это трудно, но придется, потому что иначе вы не поймете, что случилось. Собственно, вы и так можете не поверить, но все же я начну именно с этого они существуют.

Уязвимость доверчивых людей коренится прежде всего в том, что окружающие не могут поверить, что взрослый человек, да ещё и при должности, все принимает за чистую монету. И возникает неприятное подозрение, что человеку для чего-то надо казаться простаком, что он себе на уме, что он легко обведет вас вокруг пальца. И выходит, что доверчивый, что бы он ни делал, заранее обречен на неудачу.

Ольга Карловна Ильина преподает английский язык в МГИМО.

Она доцент, очень воспитанный и уравновешенный человек, и очень трудно представить себе, как она спорит, а тем более — повышает голос.

В октябре 1997 года у её матери обнаружили рак, и она готовилась к операции. У мамы был племянник по имени Игорь. Игорь был очень добрым человеком, зарабатывал хорошие деньги на реставрации памятников архитектуры, но при этом пил. И мать Ольги Карловны оказалась единственным человеком, к которому он был привязан в жизни.

В день операции тети тридцатилетний Игорь Кожемякин покончил с собой. Осталась квартира. Мать Ольги Карловны после операции почувствовала себя лучше, и ей захотелось посоветоваться с юристами — может быть, она, единственный близкий для Игоря человек, имеет право унаследовать его квартиру?

Ольга Карловна взяла это на себя и 30 октября обратилась в Московское городское бюро юридической помощи на Малой Пироговской. Почему именно туда — потому что в "Золотых страницах Москвы" это была самая броская реклама.

Принял Ольгу Карловну адвокат Алексей Владимирович Пичугин.

Он сказал, что вопрос очень сложный, но помочь можно. Нужна только доверенность на ведение наследственного дела от имени Ольги Карловны, все остальное адвокат берет на себя. Под "всем остальным", как выяснилось, подразумевалось установление права на квартиру погибшего Игоря и её продажа. Гонорар адвоката — 50 % стоимости квартиры.

— Почему так много? — поинтересовалась Ильина.

— Другие берут ещё больше, — успокоил её Пичугин.

Ольге Карловне в голову не пришло навести справки, узнать, сколько стоят услуги адвоката, и ещё ей не пришло в голову, что человек может нагло врать, глядя в глаза.

Пичугин направил её в государственную нотариальную контору № 5 на Плющихе, нотариус Татьяна Вячеславовна Врублевская заверила доверенность, и в тот же день оригинал доверенности был передан Пичугину.

Вечером Ольга Карловна рассказала мужу, как быстро ей удалось найти человека, который взялся за их непростое дело. Упомянула и гонорар. Юрий Петрович сказал, что таких гонораров не бывает и что доверенность у адвоката нужно забрать.

На другой день Ильина позвонила Пичугину.

Он согласился вернуть доверенность, но, когда она приехала в бюро, сказал, что, кроме него, никто им не поможет, и если муж не верит, пусть позвонит ему, адвокату Пичугину, и все встанет на свои места.

Между тем Юрий Петрович Ильин нашел другого адвоката. Андрей Николаевич Журавлев объяснил супругам, что мать Ольги Карловны не имеет прав на квартиру. Следует обратиться в суд с иском о признании факта нахождения её на иждивении Игоря в течение года. И только если суд примет положительное решение, у матери Ильиной, Татьяны Гавриловны Шеменковой, появятся права на квартиру.

Тогда Ольга Карловна написала заявление о том, что отказывается от услуг Пичугина, и муж повез его в бюро. Пичугина на месте не оказалось, но секретарь пообещала передать ему все, что требуется.

Какие основания были у супругов Ильиных не доверять тому, что сказали им в бюро? Передадут, конечно. Значит, юридически отменять доверенность не обязательно. Ну не будет же адвокат действовать вопреки воле доверителя, так ведь?

Но вы же сами знаете, что действия доверчивых людей разительно отличаются от действий прочих смертных. У них особая логика. По большей части люди недоверчиво относятся к себе подобным и, только если окажется, что они ошиблись, со скрипом отказываются от своих предубеждений, да и то ненадолго. А доверчивые в принципе верят всем…

В январе 1998 года Пичугин позвонил Ильиной. Он сказал, что ознакомился с её заявлением об отказе от его услуг и поинтересовался, в чем, собственно, дело. Ильина дала понять, что догадывается о роде его занятий. Он засмеялся и положил трубку.

Между тем мать Ольги Карловны, Татьяна Гавриловна Шеменкова, окрепла после операции. От её имени адвокат Журавлев предъявил заявление о принятии наследства. Это заявление было направлено в уже знакомую нам нотариальную контору № 37.

Дело было лишь за решением суда о том, что Шеменкова находилась на иждивении погибшего.

И вдруг в конце апреля Ильиной позвонила соседка погибшего Игоря. Она сказала, что приезжал человек, который интересовался квартирой и просил открыть дверь в холл. А ещё он спрашивал, опечатана ли квартиры и посещает ли её кто-нибудь. Ильина поехала в ЖЭК. Там ей сказали, что вчера приезжал человек с её доверенностью и взял кое-какие справки. Тогда Ольга Карловна стала искать Пичугина. Она поехала в бюро на Малой Пироговской, но оказалось, что помещение в доме 1а арендует совсем другая организация, а бюро съехало в неизвестном направлении. Там сказали, что Пичугина ищет пол-Москвы. Тогда она пошла в 5-ю нотариальную контору, к нотариусу Врублевской, которая заверяла её доверенность Пичугину. Врублевская сказала, что отменить доверенность, конечно, можно, но нужно оповестить Пичугина, а данных его паспорта и адреса у нее, к сожалению, нет. Ольга Карловна не знала, что без этих данных нотариус не имел права оформлять доверенность.

Через несколько дней Ильина снова приехала в нотариальную контору, и оказалось, что Врублевская уволилась. Доверенность наконец отменили, но совсем другие люди.

А в это время в квартире Татьяны Гавриловны стали раздаваться странные звонки. Дама, позабывшая представиться, начала наводить справки: когда и в какой именно суд подан иск о том, что Татьяна Гавриловна находилась на иждивении Игоря Кожемякина. Вскоре позвонил мужчина, который представился помощником какого-то адвоката. Он поведал Татьяне Гавриловне, что в квартире её племянника находятся украденные вещи, занесенные в протокол одного уголовного дела. Их необходимо срочно изъять — нужны ключи от квартиры. Татьяна Гавриловна предложила незнакомцу обратиться к её адвокату. Незнакомец обиделся и стал угрожать. Пришлось написать заявление в милицию.

Милиция нашла Пичугина. Его вызвали в отделение по месту жительства Татьяны Гавриловны и дали прочитать её заявление. Он побожился, что никуда не ездил и не звонил. Его отпустили.

Звонки прекратились.

В квартире сделали ремонт, поставили металлическую дверь. И вдруг в сентябре в почтовом ящике обнаружилось извещение о повышении квартплаты. В графе "собственник" стояла незнакомая фамилия: Шевкун Анжелика Валерьевна

Ильина снова пошла в ЖЭК.

Там сказали: пришла девушка и предъявила свидетельство о праве на наследство покойного Кожемякина. Мы не могли ей отказать — она законный собственник квартиры. Вдова Кожемякина. А Игорь не был женат.

Сквозь слезы вспоминается старый анекдот: то ли он украл, то ли у него украли…

Тогда Ольга Карловна Ильина и её мать Татьяна Гавриловна Шеменкова написали заявления в Братеевское отделение милиции, по месту нахождения злополучной квартиры, и в Нагатинскую прокуратуру.

Стали ждать ответа.

Ку-ку.

Прокуратура переслала бумаги в 172-е отделение милиции.

С заявительницами встретился молоденький участковый Валерий Владимирович Широков, посоветовал обратиться в суд — и дело закрыли.

Четырнадцатого октября 1998 года на лестничной площадке возле нехорошей квартиры появился некто Олег Валерьевич Краюшкин с группой поддержки. Он стал выбивать дверь межквартирного холла ногами. Выскочили соседи. Краюшкин сообщил им, что купил квартиру, которой ещё недавно "владела" таинственная незнакомка Шевкун…

Соседи сказали, что несчастная квартира опечатана, и попросили господина Краюшкина удалиться. Что он и сделал.

Вы, конечно, понимаете, что, узнав об очередном налете, Ольга Карловна снова обратилась в милицию. Там её посла… в смысле отругали за то, что мешает заниматься серьезными делами, и посоветовали пойти в суд.

А спустя неделю Краюшкин вернулся.

Соседи позвонили Ильиной. Она уже плохо реагировала на происходящее, и тогда в 172-е отделение милиции, где уже озверели от непонятливого семейства, поехал муж Ильиной. Он пошел к заместителю начальника отделения С.Н. Калдаеву и просил все же заняться странным делом. Это было 24 октября, а в понедельник Калдаев позвонил матери Ильиной и попросил незамедлительно приехать и привезти справку из суда, в котором решается вопрос о том, что она находилась на иждивении племянника, номер дела и, главное, сообщить, на какой день назначено слушание дела. Татьяна Гавриловна сказала, что все документы находятся у её адвоката. Позвонили ему — его не оказалось на месте.

Ну и замечательно. Калдаев ждать не стал, дал Краюшкину в помощь милиционера, и они вместе поехали штурмовать квартиру. Милиционер вынудил соседей отпереть холл (Краюшкин тут же заменил замок в двери холла!), но в квартиру они попасть не сумели. Не смогли выбить железную дверь.

Двадцать седьмого октября адвокат Татьяны Гавриловны полетел в Пресненский суд. Но дело исчезло. Не зря незнакомка — помните? — спрашивала у Татьяны Гавриловны, где именно оно находится. Забегая вперед, скажу, что адвокату пришлось восстанавливать судебные документы по почтовым уведомлениям. Но это было потом. А пока Журавлев приходил в себя от изумления, Краюшкин разрезал упрямую дверь автогеном.

И тогда муж Ольги Карловны поехал в МВД.

Вы уж простите меня за подозрительность, но почему-то мне кажется, что там его вряд ли встретили бы хлебом-солью, будь он совсем простым смертным. Но Юрий Петрович Ильин — помощник депутата Государственной думы. Может, поэтому дело наконец сдвинулось с мертвой точки и началась вторая серия.

В третьем отделе министерства Юрию Петровичу объяснили, что имеет место классическая квартирная махинация, осложненная помощью милиции. К расследованию подключили пятый отдел МУРа. В 172-е отделение милиции (сейчас это ОВД "Братеево") направили проверку, результатом которой стал "вылет" трех сотрудников. Дело поручили оперуполномоченному Павлу Владимировичу Брюкалову. Лирическое отступление: Брюкалову не дали никакого транспорта, и на протяжении всей второй серии его возил Юрий Петрович Ильин или адвокат Татьяны Гавриловны Шеменковой Журавлев.

Когда задержали Анжелику Валерьевну Шевкун, первую "владелицу" многострадальной квартиры, нужно было отвезти её в 172-е отделение милиции. Ехали на машине Ильина. И не одни, а с сопровождением. Всю дорогу их "подрезал" "мерседес" с крепкими молодыми людьми. Так "подрезал", что оперативник расстегнул было куртку и взялся за кобуру.

В милиции Шевкун начала плакать и рассказала интересную историю, как она, уроженка далекого Узбекистана, приехала в Москву искать счастья. В столице её взяли на работу в юридическую фирму "Мажор", которой руководила И.Е. Горина.

В январе 1998 года, когда Ильина позвонила Пичугину и сообщила, что отказывается от его услуг, Пичугин пошел к своей знакомой Гориной и попросил помочь. По словам Шевкун, Горина вызвала её в свой кабинет и спросила, хочет ли она заработать тысячу долларов. Разумеется, Шевкун хотела. "Тогда слушай Пичугина и делай, что он скажет. Он выдаст тебя замуж за покойника, и деньги твои". Шевкун сначала колебалась, однако "под венец" с умершим Игорем пошла. Шевкун ездила с Пичугиным куда надо, и наконец Шевкун стала вдовой, и мошенники "приобрели" право на квартиру. Что дальше? Пичугин сказал, что теперь все будет ещё проще: он переоформит квартиру на своего друга Краюшкина. Так и сделали. По документам выходило, что Краюшкин купил квартиру, которую ни он, ни Пичугин, ни соломенная вдова никогда и в глаза не видели.

Шевкун отпустили.

Что было потом? Уголовное дело в отношении Пичугина завели, и героя взяли под стражу. У Ильиной была с ним очная ставка, на которой он, само собой разумеется, все отрицал. А ещё была очная ставка с Краюшкиным. Верный друг утверждал, что деньги за квартиру он платил. Кто бы сомневался?

После очной ставки с соседкой, которая долго держала оборону и не открывала дверь в холл, Пичугин наконец во всем сознался, но всю вину взял на себя. Не подумайте, что из врожденного благородства — чтобы не нарисовалась банда, за которую в суде дают больше. Так выяснилось, что бланк для составления поддельного завещания он купил за две тысячи долларов. На бланке была печать и подпись нотариуса Е.С. Блиновой. Пичугин сослался на реестр сгоревшей нотариальной конторы № 2. А документы из сгоревших юридических учреждений, чтоб вы знали, на вес золота.

Блинову допросили, и оказалось, что к моменту подписания завещания она уже полтора года в конторе не работала, а печать перед увольнением, как положено, сдала. Подпись на бланке стояла не её.

Дело по обвинению адвоката Пичугина слушалось в Нагатинском суде в мае 1999 года.

Судья Рощин постарался сделать так, чтобы лишние люди в зал не попали. Так и вышло, поэтому на допросе Пичугина родственники умершего владельца многострадальной квартиры не присутствовали. Когда Ольга Карловна Ильина, с которой, собственно, и началась история, дала показания, ей не задали ни одного вопроса.

Краюшкина в суде не было, а вместо Шевкун присутствовала Горина. Сказали, что Шувкун уехала в Сибирь и там бесследно исчезла.

Пичугина приговорили к пяти годам лишения свободы условно и освободили из-под стражи в зале суда.

Только не думайте, что приговор судьи Рощина поставил точку в истории с квартирой. Что вы! Признание сделок недействительными — это другое судебное производство. Людям со слабыми нервам врачи должны запрещать вступать в права наследства, и, если уж называть вещи своими именами, судиться за квартиру в Москве может только мертвый, живому не выдержать.

Спустя пять месяцев после решения по делу мошенника Пичугина Пресненский суд признал факт нахождения Татьяны Гавриловны Шеменковой на иждивении Игоря Кожемякина.

Через месяц после этого Татьяна Гавриловна умерла, а ещё через полгода её дочь, Ольга Карловна Ильина, стала наконец единственным законным претендентом на квартиру несчастного самоубийцы. А адвокат обратился в Бутырский суд с иском о признании сделок с квартирой недействительными, о признании недействительным завещания на Анжелику Шевкун и об удостоверении права Ильиной на квартиру. Выйти замуж за покойника гораздо проще, чем потом развестись с ним. И вообще имейте в виду: не дай бог к мужской фамилии паспортистка случайно приделает женское окончание. Все! Операция по изменению пола обойдется вам дешевле, чем попытка доказать в суде, что вы это именно вы.

В Бутырском суде дело слушала судья М.И. Голубева.

Сначала Голубева сказала, что Шевкун искать не надо.

Потом сказала, что надо.

И Ольга Карловна Ильина сама поехала в Тверскую область, в село Азорниково, где была прописана Шевкун.

Оказалось, что нет такого села. А штамп о регистрации в паспорте Шевкун подделан…

Семнадцатого октября сего года в деле наконец была поставлена точка. Квартира…

Примите валидол. Мне ещё надо сказать о том, что через десять дней после приговора по делу Пичугина в заколдованной квартире появился очередной жилец. Он хорошо понимал, что въехал сюда ненадолго, поэтому ничего из квартиры не вывозил и ничего не привозил. Единственное, что там постоянно менялось, — девушки. Говорят, красивые.

И вот однажды ключ от квартиры подбросили в ботинок соседки. Но только Ольга Карловна там ещё не была. Вот отпечатают решение суда, она пригласит милиционера, и…

Трупное детство

Человек так же мал, как его сдерживаемое желание, и так же велик, как возобладавшее в нем чувство.

Джеймс Аллан

Шестого сентября желание во что бы то ни стало наказать обидчицу вложило в руку подростка нож, и этот нож разделил его жизнь на две части: до того дня и после.

Смертную казнь отменили, но отменить пожизненные страдания не в силах никто. Вопрос лишь в том, на чью долю они выпали.

Говорят, что мать называла Кирилла Белозерова мясным мальчиком, потому что он любит мясо и ел его даже на завтрак.

Этим летом Наталья возила сыну на дачу сырокопченую колбасу и боевики, она сама рассказала об этом соседке по даче Ольге Михеевой. Дочь Михеевой её тоже звали Олей — дружила с Кириллом. Дружила с ним и Олина двоюродная сестра Саша, да и вообще была большая дружная компания. Катались на велосипедах, жгли костры, мальчики ухаживали за девочками, а девочки флиртовали с мальчиками. Все было, как всегда бывает летом в деревне.

Кирилл — симпатичный черноглазый парень, Оля была женственной блондинкой с очень милой, мягкой улыбкой. Есть фотография, где Оля, Кирилл и другие дети сфотографированы в беседке, залитой солнцем. У ног Кирилла стоит букет флоксов, и он беззаботно улыбается — так улыбаются только дети во время длинных каникул.

Разумеется, в дачном поселке возникали романы и кипели страсти. Все говорят, что Кирилл был влюблен в Олю, но она ему взаимностью не отвечала. Зато постоянно брала его под защиту. Надобность в этом возникала часто, поскольку в компании к нему относились плохо. Считали его трусом и предателем, а ещё было странно, что он последними словами ругал свою мать, которая, говорят, выполняла любые его желания, и отказа дома он не знал ни в чем.

К началу осени отношения между дачниками менялись: все жили в разных концах Москвы и в основном перезванивались. Тем не менее Кирилл, когда у него случилось ЧП, за помощью приехал именно к Оле. Было это в разгар зимы. Выяснилось, что его 14-летняя подружка беременна и нужны деньги на аборт. У Оли деньги были. Только что она продала свой скейт и советовалась с подругами, что бы ей купить на 60 долларов. Кирилл об этом, видимо, знал. Оля дала ему деньги и сказала, что с возвратом можно не спешить, ей они пока не нужны. Больше всего Кирилл боялся, что об этом узнает мать.

Ребят, которые были посвящены в тайну, очень поразило, что Кирилл говорил о своей беременной подружке. В выражениях он не стеснялся, и смысл их сводился к тому, что во всем виновата она, и это её проблема, только её. В детстве он совершал маленькие подлости, ябедничал и врал друзьям, а тут, похоже, речь шла о настоящем предательстве.

Да, была ещё одна история. Года два назад Кирилл пригласил Олю гулять, и они поехали на Манежную площадь. Внезапно Олю окружила толпа возбужденных девиц. Они сорвали с неё головной убор и кольцо. Кирилл отошел в сторону и даже не сделал попытки вмешаться.

Но Оля все равно вступалась за него.

Защищать терпящих бедствие было её потребностью и яркой чертой характера. Это первое, что сказала о ней учительница немецкого языка Александра Афанасьевна Плюхина, и об этом говорили все, кто её знал.

— Оля перешла в 11-й класс, и за все годы учебы я не слышала от неё ни одного плохого слова о других людях. Когда её что-то возмущало, она не старалась доказать свою правоту, а пыталась переубедить. Она была очень воспитанной и с большой внутренней культурой, без взрывов, всегда спокойная, разумная. У неё были работающие, умные глаза. Трудно нам без нее, это был хороший человек.

Она никогда не поддавалась мелким соблазнам, не бросалась на новую одежду, очень разумно тратила деньги и слушала хорошую музыку. Очень любила "Кармен-сюиту" Р. Щедрина, а в детстве больше всего — пластинки с записью "Алисы в стране чудес" с Высоцким. И ещё любила книжки про хоббитов.

Рассудительность таинственным образом уживалась в ней с любовью к экстремальным видам спорта, из которых самой безобидной страстью была верховая езда.

Оля Михеева любила возиться со своей шестилетней сестренкой Ксюшей, которая называла её школьный дневник "гневник".

* * *

В четверг, 6 сентября, все было как всегда.

Утром Оля пошла в школу (вместе с Ксюшей, которая в этом году стала первоклассницей), днем позвонила маме на работу и спросила, как доехать до "Библио-Глобуса". Вместе с подружкой они долго стояли в очереди и накупили книжек. Оля училась в немецкой школе, и у неё на столе до сих пор лежат "Три товарища" на немецком. Видимо, она её даже не успела открыть, потому что около шести часов к ней приехал Кирилл Белозеров.

По-видимому, Кирилл сказал ей, что привезет деньги.

В седьмом часу к дому на улице Алабяна, где жила Оля, приехал её друг по имени Сергей. Он позвонил в домофон и попросил спуститься. Она вышла и некоторое время они разговаривали, стоя у подъезда. Потом мальчик, с которым приехал Олин товарищ, захотел пить, и они стали подниматься к ней домой. В это время Оля сказала, что дома у неё Кирилл, он занял деньги, но не отдает. На предложение помочь она ответила отказом и сказала, что сама все решит.

Сергей вошел в квартиру, поздоровался с Кириллом, они взяли кувшин с водой, спустились вниз. Все было нормально, по дому бегала Ксюша, играла музыка. Да, все было как всегда.

И Сергей уехал.

А Олина мама в тот вечер задержалась на работе. Она звонила домой, но было "занято", а мобильный телефон дочери не отвечал. Она хотела предупредить, что будет позже, но не сумела и около восьми подъехала к дому. Внизу толпились люди, во дворе стояли пожарные и милиция. Ей сказали, что у неё дома случился пожар и в квартире два трупа.

Выше второго этажа подняться не разрешили.

Она подумала: "Ксюша с кем-то играла, что-то опрокинула, не заметила, как начался пожар. Оли дома не было, сейчас надо её найти".

О том, что в квартире находились обе дочери, она не думала. В течение часа этого варианта в её сознании не существовало. Две смерти рассудок вместить не мог.

Первым делом Ольга Александровна позвонила Наташе, матери Кирилла, потому что накануне дочь разговаривала с Кириллом, договаривалась о встрече, и она этот разговор слышала. Наташа сказала, что вечером Кирилл ей звонил — в это время он был со своей девушкой. Наташа приехала на улицу Алабяна первой из всех знакомых Михеевой.

Потом появилась Олина подруга Аня и прилетел на мопеде Сергей.

В это время Ольга Александровна Михеева наконец дозвонилась до Кирилла, который только что пришел домой. Она спросила, был ли он у них дома.

— Нет, а что случилось, тетя Оля? — ответил Кирилл. В его голосе звучало искреннее участие.

Пока шла эта беседа, Сергея начали допрашивать оперативники. И он рассказал, что видел в квартире Кирилла, описал его внешность и одежду. Единственное, чего он не знал, — его фамилию.

Мать Кирилла, которая повторяла, что её сын был с другой девушкой, спросила у Сергея, как был одет незнакомый ему парень и, выслушав Сергея, замолчала.

Спустя полчаса приехал Кирилл с отцом.

А через два часа он рассказал, что произошло в квартире Михеевой.

У меня в руках пленка с записью допроса Кирилла в ОВД "Сокол". Поэтому то, что вы сейчас прочтете, я передаю с его собственных слов. Должна сказать, что человеческое сознание плохо приспособлено к восприятию окровавленной материи. Некоторые слова отталкиваются от сознания и возвращаются туда, откуда пришли. Все-таки человек, по-видимому, был создан с какой-то благой целью, поэтому погрузиться — хотя бы мысленно — в кровь не так-то просто.

Итак, по его словам, Кирилл около шести часов вечера приехал к Оле в гости. Дома, кроме маленькой Ксюши, никого не было. Зачем приехал и о чем говорили — ни слова. Собственно, рассказ начинается с того момента, когда Оля идет на кухню делать Кириллу бутерброды. Он в это время сидит в гостиной и курит. Когда Оля позвала его, он подумал, что через минуту вернется, и положил дымящуюся сигарету на подлокотник кожаного дивана. А на кухне об этом забыл. И вдруг прибегает Ксюша и говорит, что в гостиной горит диван.

Оля хватает кувшин с водой, пожар потушен. Они возвращаются на кухню, и Оля начинает его ругать.

— Такими словами меня ещё никто не опускал, — говорит Кирилл.

Человек, который ведет допрос, просит перевести на общечеловеческий слово "опускать". Кирилл переводит.

Он говорит, что его возмутило то, что говорила ему Оля. И тут его взгляд упал на кухонный нож. Он ударил Олю в шею, потом еще. На шум прибежала Ксюша. Он "слегка полосканул" и Ксюшу. Потом он увидел, что весь в крови и пошел в ванную застирывать одежду. В это время там находилась Ксюша. И он понял, что она все расскажет. "После этого в мозгу появилась идея, что она маленькая и её надо оставить в живых… Я стоял в луже крови…"

Однако желание замести следы возобладало.

Кирилл вошел в спальню, где, накрывшись с головой, лежала шестилетняя девочка. Ее он ударил ножом между лопаток.

Дознаватель спрашивает:

— Кричала?

— Очень… Я не понимаю, почему соседи не пришли…

— О чем ты сейчас думаешь?

— У меня такой вопрос в голове: зачем я их убил?

— Так все-таки зачем?

— Ольгу беспричинно, а Ксюшу — я уже сказал…

Напоследок дознаватель уточняет:

— Ты поджег квартиру?

— Нет, — отвечает Кирилл.

Запамятовал.

Он сорвал со стены обои, поджег их, включил газ и духовку, поставил на гладильную доску включенный утюг…

Выгорело полкомнаты. Пожарные сумели остановить огонь в самом начале, и все следы преступления, включая окровавленный нож, остались невредимы.

Убийца страшно изуродовал Олю и Ксюшу.

И все это время в квартире в полную силу работал музыкальный центр.

Со дня убийства прошло чуть меньше месяца.

За это короткое время произошли некоторые события.

Во-первых, Кирилл позвонил из камеры следственного изолятора по мобильному телефону Олиной подруге и спустя неделю — Олиному знакомому, который учится в военном училище в другом городе.

У Олиной подруги он потребовал, чтобы она сказала, "кто указал на него пальцем". Подруга ответила, что знает, кто убил Олю и Ксюшу, и положила трубку. То же самое сделал и курсант.

Во-вторых, в школе, где училась Оля Михеева, появились журналисты, которые спрашивали у Олиных одноклассников, не была ли она наркоманкой.

На ход следствия звонки Кирилла повлиять не могут, так же как и визиты журналистов. Интересно другое. И звонки, и слух о том, что погибшая девочка была наркоманкой, — несомненно, элементы защиты Кирилла Белозерова. Сам Кирилл организовать это при всем желании не мог. Бесплатно позвонить из тюрьмы невозможно, значит, кто-то об этом позаботился. Направить журналистов в школу, а тем более подсказать, о чем спрашивать, Кирилл тоже не мог. Тем более, что уж кто-кто, а он-то знал, что Оля не имела никакого отношения к наркотикам.

И выходит, что мать Кирилла, Наталья Белозерова, для защиты сына выбрала самый ненадежный и по-человечески самый отталкивающий способ: очернить погибшую. Впопыхах это может показаться спасением. Наверное, может, тем более что убитая девочка не ответит, а родители находятся в таком состоянии, когда сплетни просто не достигают сознания.

Михеевы и Белозеровы — соседи по даче. Их дети дружили, и семьи стали очень близки. По просьбе дочери Ольга Александровна накануне отъезда с дачи ездила с ней на рынок, чтобы выбрать цветы для барышни, за которой ухаживал Кирилл. Накануне убийства мать Кирилла взяла у Олиных родителей её письменный стол, потому что Оле купили новый. Слышишь все это, перебираешь фотографии, где убийца и его жертва улыбаются, сидя на солнышке, и начинает казаться, что все мы живем не настоящей жизнью, а в декорациях, по ту сторону смысла, когда каждый поступок, каждое слово и событие имеют зеркальную копию, и неизвестно, что подлинное, а что — отражение.

Знакомые Оли и Кирилла в один голос говорят о том, как Кирилл благодарил Олю за то, что она одолжила ему деньги. И она много раз повторяла: не торопись, вернешь, когда сможешь. И все подчеркивают, что он обратился именно к Оле, потому что, если она пообещает молчать, так и будет. Мать Кирилла о деньгах на аборт для подружки узнала не от Оли Михеевой. Как же это могло случиться, что Оля, которая никогда не говорила плохого о людях, посмертно стала жертвой сплетен?

Кирилл, выйдя из горящей квартиры, поехал к своей знакомой Диане. Он попросил её в случае необходимости сказать, что весь вечер они провели вместе. Диана спросила, почему он мокрый — Кирилл ответил, что купался в фонтане. Все-таки боевики — не такая бесполезная вещь: посмотришь сотню-другую, и уж никогда не растеряешься из-за пустяков.

Мать Кирилла Наталья Белозерова — юрист, в то время возглавляла договорной отдел в МГУ, значит, она не только правовед, но и педагог.

Наверное, она знает, что 15 лет — огнеопасный возраст. Об этом много написано и сказано, но каждый родитель только на собственном опыте понимает, насколько непредсказуемо поведение подростка. И тем не менее все или почти все совершают одну и ту же ошибку. Все или почти все думают: ну уж мой-то ребенок…

А что мы про них знаем на самом деле? Проще купить шоколадку, чем вглядеться в человека, уже не маленького, но ещё не взрослого, понять, почему он поступает именно так, почему у него из глаз льются слезы, вырываются необъяснимые замечания или нет ни слез, ни слов, а есть что-то другое. Что? Но ведь мой-то ребенок…

И все. И в час, когда подросток больше, чем когда бы то ни было, нуждается в неподдельном внимании, — его нет. Скандалы и лишение денег на карманные расходы — это ведь другое. Это мы сами с собой ругаемся и сами себя успокаиваем, что не дали денег на мороженое и бац — все встало на свои места. Да деньги-то они найдут, и не только на мороженое. Где взять другое? И как его правильно назвать?

Известно, что такие невероятные по жестокости преступления подростки совершали всегда. Известно также и то, что много лет им за убийства не дают, потому что они ещё маленькие. И можно убить двух детей и через десять лет — максимум через десять, а то и раньше — вернуться домой, поступить в институт, а летом ездить на дачу. Ту самую…

Есть в таком возмездии что-то ущербное. Только я не знаю что.

Но постарайтесь представить себе, как теперь жить родителям, у которых перед глазами всегда будут стоять истыканные ножом, залитые кровью и просившие о помощи дети?

Как просыпаться? Как дышать? Как идти по улице?

Всё — как?

Я искала слова, чтобы сказать о матери убитых детей, и не нашла.

Оказывается, человек может вынести и это.

А у Натальи Белозеровой больше нет сына. Того, которому она возила колбасу и жарила мясо, того, который жил на даче и играл в детском спектакле Чацкого (Олины родственники сделали ему тогда цилиндр). Есть другой — он сидит в тюрьме. А того Кирилла нет и уже никогда не будет.

ГЛАВА II

Из зала суда

Страшный суд

Однажды участковый инспектор В. Дорофеев зашел по делам службы в школу № 411. И вдруг учительница О.Ю. Родионова задает ему вопрос: нет ли чего-нибудь нового в расследовании дела об исчезновении её ученицы Юли Сопилкиной? Участковый удивился. Он позвонил в милицию, и там ему ответили, что никакого расследования об исчезновении Юли не ведется — никто её не ищет.

Пришел черед удивиться Родионовой: ребенок с ноября не ходит в школу, документами никто не интересовался — значит, в другую школу девочку не переводили, а где она, никто не знает. И никого это, по-видимому, особо не волнует.

Участковый предложил О.Ю. Родионовой написать заявление, что она и сделала, сообщила то немногое, что знала.

В милицию вызвали отца пропавшей Юли. Он сказал, что детей увезла жена, с которой он разошелся. Куда — неизвестно. Под давлением сотрудников милиции — во всяком случае никак не по собственному почину — отец написал заявление об исчезновении Юли и её сестры Кати.

Заявление было проверено (полагаю, без излишнего напряжения, с экономией сил), и в свой час на полку лег стандартный отказной материал.

Из обвинительного заключения по уголовному делу № 18628-88:

"7 и 8 апреля 1988 года в одном и том же месте залива "Зем-снаряд" реки Нерская в Орехово-Зуевском районе Московской области были обнаружены трупы двух девочек — сестер Богословской Кати, 1983 г. рождения, и Сопилкиной Юлии, 1978 г. рождения. Дети проживали с родителями в г. Москве по ул. Молостовых, 17, корп. 2, кв. 188, и исчезли вместе со своей матерью Богословской Анной Константиновной 5 ноября 1987 г.

Несмотря на исчезновение в холодное время года, трупы детей были без теплой верхней одежды и обуви.

Как следует из заключения судебно-медицинской экспертизы, смерть обеих девочек наступила от утопления в воде.

11 апреля 1988 года Орехово-Зуевской прокуратурой было возбуждено уголовное дело по признакам преступления, предусмотренного п. 3 ст. 102 УК РСФСР".

Когда был обнаружен первый труп, следователь по особо важным делам Орехово-Зуевской городской прокуратуры Александр Эдуардович Шмидт первым делом проверил, не заявлял ли кто-нибудь из окрестных жителей об исчезновении ребенка.

Нет, никто не заявлял.

Шмидт стал проверять московские сводки.

Да, он, конечно, принял к сведению информацию о двух пропавших детях и тут же вызвал родственников. Но, надо сказать, что, не окажись в милиции заявления классного руководителя Юли Сопилкиной, не окажись в "отказных" завалах информации о двух исчезнувших девочках, — два детских трупа остались бы неопознанными. И все.

То есть — ничего. Не было бы ничего, и жили бы мы дальше.

Сюжет-то старый и очень незатейливый. Ни от кого не требовалось ни геройства, ни сверхъестественных усилий. Требовалось только, чтобы те, в чьи обязанности это входит, добросовестно выполнили свою работу.

Добросовестно. То есть сделали все возможное, чтобы ответить на прямой в общем-то вопрос: были у Виктора Богословского жена Анна и двое детей, теперь их нет, куда они делись? Он говорит — жена уехала с детьми в Прибалтику. Взять да и проверить. И голова бы потом ни у кого не болела.

И не голова — сердце.

Это будет точнее.

Правильно сказал Шмидт: вся беда в том, что дела об исчезновении расследуются у нас как бы между прочим. В числе других дел. В первом случае никто не бросился на поиски после заявления учительницы, не желавшей закрывать глаза на явную неестественность всего происходящего. Во втором случае, то есть когда дети уже были опознаны, следователь по особо важным делам, столкнувшись с этим особо важным делом, что он мог сделать для того, чтобы убийство детей перестало быть загадкой, для всех нас страшно оскорбительной.

В ряду прочих дел, от которых никто его не освобождал, в том числе, вместе с тем — язык у нас богатый, есть что и как сказать — так вот, наряду со всеми многочисленными делами, которыми следователь наш всегда занимается одновременно, Шмидт не мог не выделить гибель двух детей — хотя бы только в своей собственной душе — в отдельное, не дающее ему покоя дело.

И вот было принято чрезвычайно рискованное решение: о взятии под стражу отца убитых девочек.

Со дня "отъезда в Прибалтику" его жены и детей прошло более полугода. С женой Богословский развелся, отношения были натянутые — отчитываться, куда и к кому поехала, Анна Богословская обязана не была. Вот и не отчиталась. Удивительно было другое: что она не звонила ни матери, ни сестре, ни подругам. Ни письма, ни открытки. Но и это бывает в наше с вами время, когда мы друг другом не особо интересуемся, — и почему, собственно, должны были оказаться в чьем-нибудь почтовом ящике письма от Анны Богословской?

Вот у многих, в том числе и у Шмидта, болела душа: у человека такое горе — и его же арестовали…

Из обвинительного заключения по делу № 18628-88:

"В процессе следствия при допросах в качестве подозреваемого и обвиняемого Богословский В.В. неоднократно показывал, что дети, Юля и Катя, утонули в заливе реки Нерская, после чего он совершил убийство бывшей жены.

(Из свидетельских показаний стало ясно, что после развода, по инициативе Богословского, отношения между супругами внезапно наладились.)

Двадцать третьего апреля 1988 г. при допросе Богословский показал, что около 14 час. 30 мин. 5 ноября 1987 года он вместе с Богословской Анной и детьми Катей и Юлей поехал в поход в район г. Куровское Орехово-Зуевского района, к заливу реки Нерской, по предложению Анны. Прибыв на выбранное им место стоянки, он стал заниматься палаткой и готовить к работе примус, а Анну послал за водой. Вместе с ней пошли и дети. Через несколько минут со стороны залива раздался крик. Подбежав, он увидел, что метрах в 15 от берега на льду стоит Анна, а детей нигде нет. Рядом с ней была полынья, в которой кружилась вода. В полынье он нащупал какую-то одежду, за неё попытался вытащить одну из девочек, но сам провалился под лед, затем вылез из воды. Анна стояла и ничего не предпринимала. Полагая, что она утопила детей, он схватил жену за волосы и стал бить её головой об лед, столкнул в воду, и её затянуло течением. Собрав разбросанные на льду предметы, он на ближайшей электричке поехал домой, в Москву. В последующие несколько дней он вынес из квартиры и сжег все вещи, документы жены и детей, чтобы создать видимость, что они уехали.

При воспроизведении этих своих показаний Богословский показал в заливе реки Нерской место… где утонули его дети и где он утопил жену. Поскольку это место действительно совпало с местом обнаружения трупов Кати и Юли, а место нахождения трупа Анны следствию известно не было, то в связи с показаниями обвиняемого были предприняты тщательные поиски трупа Анны в этом заливе. Поиски результата не дали, и это явилось основанием полагать, что Богословский вводит следствие в заблуждение…"

Надо сказать, что, когда в Московской областной прокуратуре мне рассказывали, как расследовалось это дело, все, как один, непременно упоминали, что Богословский ночью стал требовать Шмидта и кричал, что хочет рассказать ему всю правду. За Шмидтом послали оперативника, тот от счастья в обморок не упал ("я ночью не допрашиваю, почему нельзя подождать до утра…"), но поехал. Действительно, случай неординарный и может украсить биографию любого следователя. Но меня, признаюсь, поразило не это, а другое — событие не событие, не знаю даже, как назвать.

Богословский, вызвав Александра Эдуардовича ночью, выдвинул новую версию — о том, что он убил Анну в другом месте. Когда они после гибели детей приехали в некое подмосковное место и там стали выяснять, как же все это могло случиться, Анна, по словам её бывшего мужа, сказала, что дети ещё будут — не беда. И вот тут-то он её и убил топором, труп закопал, а вещи сжег. Убил за детей.

Сказал, что покажет, где зарыт труп, и 1 мая следственная группа выехала на место, которое должен был указать Богословский.

Ситуация была из ряда вон.

Богословский назвал место, никаким образом не связанное географически с тем, где погибли дети. Вычислить его каким бы то ни было способом, включая отсутствующие у нас компьютеры, не представлялось возможным. Все, за исключением Богословского, шли наугад, шли долго, километра три, все устали, и все впустую. Шмидт, поняв, что Богословский не ищет, а просто, что называется, отдыхает от камеры, прекратил "турпоход". На обратном пути купили молоко и булочки и все разделили между всеми присутствующими. Никто из уставших и осатаневших оперативников не попрекнул Богословского ни намеком. И вот этот-то хлеб и это самое молоко, которое все молча ели-пили на далекой подмосковной станции, вот они потрясли меня — не подберу другого слова.

Я вдруг поняла, что все по-человечески очень хотели, чтобы Богословский оказался человеком, с горя совершившим непоправимое. Никто, в том числе и Шмидт, ломавший над всем голову больше других, — он отвечал за все, — никто не хотел обнаружить убийцу-зверя, всем, отдавали они себе в этом отчет или нет, хотелось надеяться на лучшее. На человеческое. Понимаете?

И тогда я подумала о той странной роли в жизни, которую избрали себе Шмидт и все, кто ищет истину за очень небольшую зарплату.

Как странно, что в то время, когда все у нас набросились на следователей со слезами, ненавистью, проклятьями и — самое мягкое — с обоснованными претензиями, — как странно, что в это же самое время ни у кого не нашлось досуга спросить: а что же все-таки руководит теми, кто тем не менее ищет и находит нелюдей, попирающих людские законы?

Ведь, если вдуматься, следователи принадлежат сегодня к немногочисленной группе людей, принимающих решения и БЕРУЩИХ НА СЕБЯ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ.

Ответственность, воспетую со всех трибун, попавшую в стихи и пропитавшую новейшую прозу.

Мы не заметили, как жизнь стала жестокой настолько, что вдруг начинаешь радоваться, простите мне это слово, когда узнаешь, что совершенное в некий день и час преступление имеет объяснение. То есть по большей части поступки наши объяснений не имеют.

И вот следователи в условиях неочевидности (специальный термин, как мне кажется, переходящий в разряд социальных терминов) тем не менее настаивают на необходимости жизненной логики, держатся за неё и ею руководствуются.

Это не так просто.

Шмидту трудно было мне объяснить, как он живет.

По тому, как он страдал, излагая подробности преступлений, совершенных Богословским, — долго подыскивал слова, молчал, колебался между нюансами, известными ему одному, — одно, по крайней мере, становилось все более очевидно: все в нем, в нем лично, восставало против того, с чем он столкнулся. И ему было не все равно, отчего так случилось.

И главное — тот пресловутый спорт, азарт погони, о котором нет-нет да расскажут нам авторы детективов, не имел, не имеет ничего общего с исступленным желанием человека восстановить все человеческое в пределах, отведенных ему судьбой событий.

Рассказывая, с чего началась его работа по делу Богословского, Александр Эдуардович не упустил ни одной возможности сказать доброе слово: он нашел какие-то особые слова, теплые и благодарные, вспоминая об учительнице убитой Юли; с безусловным восхищением говорил об оперативниках Степане Федоровиче Асташкине, Владимире Ивановиче Котове и следователе Викторе Васильевиче Камынине — трудное и запутанное начало поисков легло на их плечи, и они сделали все, что от них зависело, а также кое-что сверх того.

Никак не объяснишь служебным рвением за зарплату все, что пришлось пережить Шмидту, когда он понял, что Богословский, уже сидя в следственном изоляторе, совершает ещё одно преступление — против совести.

Четвертого ноября 1987 года Богословский поехал со своей бывшей женой в однодневный турпоход и в лесу, в районе станции Холщевики, зарубил её топором.

Бывшая жена мешала ему. Он влюбился в молодую женщину, а жена с двумя детьми оставалась в их двухкомнатной квартире, так как была там прописана и уходить ей было некуда.

И дети, и бывшая жена никак не вписывались в светлое будущее с новой женой. Где жить и на что, если придется платить алименты на четырехлетнюю Катю (Юля была ребенком от первого брака Анны Богословской)?

Анну он убил и зарыл в лесу 4 ноября, а Катю и Юлю утопил в заливе реки Нерской 5 ноября. И Анну, и детей он повез в турпоходы.

Потом вынес из квартиры и сжег все вещи детей и жены, привел в порядок квартиру, и его невеста уже стала привыкать к своей будущей двухкомнатной квартире. Родным и знакомым было подробно рассказано, когда и на какой машине укатила с любовником в Прибалтику Анна, передавались "разговоры по телефону", которые она якобы вела с покинутым мужем.

А преступление против совести — ещё одно в этой жуткой цепи и последнее из всех возможных?

Богословский настаивал, что убил жену за то, что она утопила детей.

Убитая пятью ударами топора, Анна посмертно была приговорена им к тягчайшему из возможных грехов — материнскому преступлению; Шмидт все вспоминал, как литературно, художественно отработал версию о погибших на глазах жены детях Богословский. Он подбежал к полынье, а там кружится вода с осколками льда, кружится, кружится… Именно эти художественные подробности, одни и те же слезы в одних и тех же местах рассказа, кажется, и навели Шмидта на мысль о том, что все это — ложь, ложь, ложь…

И только когда группа в четвертый раз выехала на место убийства, Богословский показал, где он зарыл труп жены.

Из обвинительного заключения по уголовному делу № 18628-88:

"Последней версией Богословского В.В. является версия о вероятном совершении убийства Богословской Анны неизвестным мужчиной с пигментированным родимым пятном на правой щеке, выдвинутая обвиняемым уже после прохождения судебно-психиатрической экспертизы… Так, Богословский поясняет, что в декабре 1987 г. вечером, открыв дверь своим ключом, к нему домой пришел неизвестный мужчина, отрекомендовавшийся знакомым Анны. На вид 32–33 года, лицо азиатского типа с родимым пятном во всю правую щеку. На вопрос о местонахождении Анны незнакомец не ответил. Он "рассказал одну историю". На листе бумаги незнакомец нарисовал схему местности в районе станции Холщевики, обозначив на ней кострище, где была сожжена одежда, а вблизи зарыт труп "человека". Как далее рассказывал мужчина, недалеко в ручье лежит топор, которым этого человека несколько раз ударили по голове. О том, что убитым человеком является Богословская Анна, незнакомец не говорил, он даже не упоминал, кто убит — мужчина или женщина. Затем мужчина ушел, сказав, что эта история — шутка".

Пришлось проверить и эту "шутку"…

Есть у следователей такой термин: "камерная продукция". То есть то, чему обучают друг друга сокамерники. Какой бы ни была эта продукция, её проверяют досконально, как и все предыдущие.

Как следует из обвинительного заключения, "версия носит явно фантазийный характер".

Такие вот фантазии.

Следствие по делу Богословского заканчивала следователь Н.А. Корнеева. Обвинительное заключение подписано ею.

Принципиальных расхождений в выводах у Шмидта и Корнеевой нет. Но Александр Эдуардович считал, что в обвинительном заключении кое-чего недостает.

Это его особое мнение, и он на нем настаивал.

И следователь, и суд признали, что Богословский убил двух детей. Но как он это сделал? Об этом нигде ничего не сказано, кроме одного слова: "утопил".

Изучив все обстоятельства дела, Шмидт пришел к выводу, что Богословский, приехав с детьми на берег залива, уложил их спать (быть может, он рассказал им перед сном сказку…). Девочки уснули в спальном мешке, а их отец пошел к заливу и, пройдя метров двадцать от берега, стал долбить полынью. У берега лед толще. И вот в этой полынье он и утопил двух спящих детей. Все продумал, все взвесил. Чтоб ни шума, ни крика…

Шмидт убежден, что без этих последних подробностей портрет Богословского невнятен. Не закончен.

Он прав.

Прокурор высказала мнение: Богословский заслуживает высшей меры наказания.

Третьего января 1990 года суд приговорил его к 15 годам лишения свободы. По пять лет за каждую прерванную им человеческую жизнь, две из которых были детские.

Где взять меру для всего содеянного? Если бы я могла, я попросила бы Бога поставить его на берегу залива, у края той самой полыньи — и чтобы в последнюю минуту он видел эту кружащуюся воду, черную кружащуюся воду…

Но именно из-за таких людей, как этот, я не верю в Бога…

Итак, приговором Московского областного суда Богословский был осужден на 15 лет по статье 102, "а", "з" УК РСФСР. Этот приговор отменили и дело направили на дополнительное расследование.

Второе слушание дела началось в ноябре 1992 года в Московском областном суде под председательством Ю.Б. Тутубалина.

Оно продолжалось 13 месяцев.

Воздержусь от комментариев по поводу длительности второго судебного слушания: цифра говорит сама за себя, особенно в сравнении с результатом, достигнутым по истечении этого астрономического года.

А результат вот какой: судья Тутубалин снова отправил дело на дополнительное расследование.

Основной причиной такого решения явились обуявшие Ю. Тутубалина сомнения по эпизоду убийства Анны Богословской.

Что же насторожило судью?

Оказывается, место, где был зарыт труп Анны, показал вовсе не Богословский — Богословского туда просто доставили оперативники Котов и Асташкин, предварительно избив в Егорьевском следственном изоляторе. Был с ними и лесник. Лесник указал поляну, а уж место — оперативники. Они, по всей видимости, воткнули в ручей и топор, ручка которого была видна, как говорится, за версту.

В таком случае возникают вопросы у меня.

Зачем, спрашивается, было ездить в лес трижды, если все было известно и тщательно подготовлено заранее?

Надо понимать так, что следователи Шмидт и Камынин вкупе с оперативниками Асташкиным и Котовым нашли труп — или даже нашли и привезли его в лес, и там зарыли — и договорились "пришить" его Богословскому.

"Свидетель Киселев Н.А., - пишет Тутубалин, — показал, что как инспектор ОВД по охране лесов Истринского района присутствовал при выходе на место происшествия 24 мая 1988 года. Никаких лесников или других представителей лесного хозяйства при этом выходе не было. Богословский сам показал место захоронения трупа… Он нашел кострище. На месте захоронения трупа растительности не было, земля была обычная черная — плодородный слой. В этом месте кабаны не водятся, следов животных не видел".

Страницей позже судья ссылается на протокол осмотра места происшествия от 24 мая 1988 года: "Воронка, где закопан труп, глубиной 50 см, шириной 1 м 20 см и длиной 2 м; дно воронки составляет земляной пласт, на котором имеются следы кабана и свежие следы взрыхления".

Так кто же взрыхлил землю на месте, где был обнаружен труп? Оперативники или кабан? Инспектор по охране лесов говорит, что в этом месте кабаны не водятся, но судья стоит на своем и пишет в определении: "Через общество охотников установить, водились ли весной 1988 года в лесном массиве, где был обнаружен труп Богословской А.К., кабаны или другие животные".

Например, кенгуру?

Судья Тутубалин — человек скрупулезный и дотошный. Это следует не только из того, сколько времени он слушал дело, но и из богатого списка следственных действий, которые, как он считает, необходимо провести в процессе очередного доследования. И скрупулезность и дотошность судью украшают, но их союз должна благословить логика. А её в списке нет.

Место, где был обнаружен труп Анны, находится в нескольких километрах от станции, на поляне. Таких полян в Подмосковье много. Отчего оперативники повезли Богословского именно туда, а не в лес около станции Жаворонки или Малаховки, Икши? Кто же все-таки впервые назвал именно этот адрес? Судья ведь не обсуждает этот вопрос по случаю очевидности ответа. Адрес назвал Богословский. Что же дальше?

Дальше все то же самое.

Древние греки мерилом всего сущего считали целесообразность, высокие образцы которой восхищают нас и сегодня. Законченную целесообразность мы называем совершенством — и недаром.

Соответствие цели всех способов её достижения, их гармония как бы самой природой признаны существенной частью истины. Этой-то гармонии недостает в определении судьи Тутубалина. В её присутствии и сама длительность судебного слушания, и все последующее показалось бы нам естественным, как первый весенний цветок. Но в том-то и дело, что целесообразности, увязывающей в один узел все отдаленные нити, торчащие как бы из другого куска материи, — целесообразности нет.

Вот Богословский, описывая одежду, в которой была убита Анна, неправильно назвал цвет резиновых сапог. Это подозрительно. Судье кажется, что, сказав главное, обвиняемый впоследствии будет говорить одну только правду и старательно помогать следствию. Судебная практика указывает на другое. И именно судье надлежит оценить сам факт подобных разночтений, объяснить его — увы. Есть только одно толкование: Богословский этих сапог не видел, оттого и ошибся.

Ю. Тутубалин пристрастно изучил метеосводки, из которых следует, что никакого льда в ту пору, когда были утоплены дети, в районе залива у реки Нерской не было, а если и мог быть, то не толще 3 см. Богословский описывает кружение воды в полынье, куда соскользнули несчастные девочки, куда он потом нырнул сам, а затем затолкал Анну.

Из этой пейзажной лирики много чего следует. И именно судье надлежит дать оценку этой продукции, чтобы ввести её в русло все той же целесообразности, ибо у Богословского нецелесообразно все. Но надо это понять и выразить. Судья никакой оценки не дает.

Свидетель Катков опознал детей — он видел их вместе с каким-то мужчиной на станции Ждановская — и опознал детей по фотографиям, впоследствии напечатанным в газете. Богословского опознать не смог, он смотрел на детей. Спустя шесть лет Тутубалин допрашивает Каткова, кругом перед ним виноватого: как же это он запомнил детей, а не запомнил их спутника? Уж надо было всех запоминать. Да и был ли он вообще на той станции?

Кроме кабанов, Ю. Тутубалина сильно смущает отсутствие мотивов убийства Анны Богословской и девочек. В самом деле, все друзья Богословского в один голос говорят, что Виктор был чрезвычайно непритязателен в быту и квартирный вопрос его возвышенную душу смущать не мог. Мать Богословского, как ни странно, говорит то же самое. И Виктор обожал детей, особенно Катю.

На предварительном следствии корыстный мотив ни у кого сомнения не вызывал. Тогда невеста Богословского показывала: Богословский считал, что жить они будут у него на улице Молостовых. А откуда такая уверенность? Если считать, что Анна действительно уехала в Прибалтику (ни разу не позвонив ни сестре, ни матери, ни подругам), ничто не мешало ей в любой момент вернуться и заняться разменом квартиры. Если же прибалтийской версии не верить, остается одно: уходить Анне с двумя детьми было некуда.

Богословский, если помните, утверждал, что детей утопила Анна. Судья Ю. Тутубалин спустя шесть лет после её гибели не побрезговал показаниями невесть откуда взявшихся граждан С.П. Фомина, А.И. Петренко и И.Г. Лукьянова — они, оказывается, состояли с Анной в интимных отношениях. Но вспомнили об этом много лет спустя. Сюда же прибавим и свидетеля М. Галушку; он о своих отношениях с Анной рассказал давно, но если всех этих интимных друзей уставить в очередь по времени, указанном ими, станет ясно, что Анна, уйдя от одного возлюбленного, в тот же день находила другого, то есть была женщиной гулящей. Вот и мотив, если уж на то пошло.

Говорят, в Америке лжесвидетелям прописывают в качестве слабительного лет по десять лишения свободы. Экзотическая страна.

И наконец, последнее. Все, что судья Ю. Тутубалин в своем определении наказывает выполнить в процессе очередного дополнительного расследования, за год он мог сделать сам. Скажем, следствию предписано установить, действительно ли невеста Богословского стояла в очереди на получение жилья. Судья ссылается на это как на очевидный факт и бойко оперирует им, сомневаясь в заинтересованности Богословского на предмет жилья. И вдруг оказывается, что это ещё следует установить. Вот и установил бы за год-то. При других обстоятельствах можно было бы лишь снять шляпу в знак приветствия человека, столь тщательно изучающего обстоятельства дела, но мы можем говорить опять-таки только о великой греческой возлюбленной, о целесообразности, отсутствие которой никак не может заменить набор приемов — он может только оттенить это отсутствие.

Необходимо, пишет Ю. Тутубалин, установить обстоятельства утопления детей, если таковое имело место, и привести доказательства, объясняющие отсутствие на детях верхней одежды и обуви. Это главный вопрос, послуживший причиной первого дополнительного расследования. Точнее, ввиду тяжести обвинения Верховный суд России принял решение перепроверить и уточнить некоторые выводы, были назначены комиссионные экспертизы. Их провели на самом высоком уровне, и результат оказался тот же. Суду надлежало дать оценку итоговому выводу, обобщить все экспертные заключения — и что же суд?

Есть единственный способ установления обстоятельств утопления детей воспользоваться логикой косвенных доказательств, другого не дано. Таких доказательств в деле более чем достаточно. Детей не спросишь, а Богословский уже все сказал. Но Ю. Тутубалина никакие косвенные доказательства не интересуют.

Профессионал сразу поймет, что в такой ситуации все, что было добыто шесть лет назад, с каждым днем утрачивает доказательственную силу. И можно аккуратно предположить, что, подписав определение на 19 страницах, Юрий Борисович как бы заранее соглашается с тем, что, если его решение устоит в Верховном суде, Богословский благополучно вернется домой, к маме, потому что, по существу, доследовать больше нечего и все сроки давно вышли.

Главное, что судья, не взявший на себя труд вынести решение, ни за что уже не отвечает. Все! Про доследование я уже упомянула, осталось упомянуть вот о чем: если Верховный суд не утвердит точку зрения судьи, дело вновь будет назначено к слушанию. Только уже в другом составе. И уже кто-то другой будет разбираться в том, что сделал его предшественник. Словом, дело это уходит на глазах у обескураженных граждан в объятия дурной бесконечности…

Смертельный квартет

Никогда не доводилось мне рассказывать о деле, четверо из участников которого лежат в одной могиле. А всего действующих лиц было пять. Пятое действующее лицо описываемых событий — в тюрьме.

С человеком, который находится в тюрьме, я не стала встречаться не потому, что — за решеткой, во всякой тюрьме есть дверь, и в неё всегда можно войти. Просто я подумала, что это будет неправильно. Ведь мертвые уже ничего не скажут, а слова одного человека — это слова одного человека, ни больше и ни меньше.

Поэтому то, что вы сейчас прочтете, — не судебный очерк, и не очерк вообще, а попытка. Попытка понять людей.

…Раиса Ивановна Лисичкина сказала, что любимым музыкальным инструментом Михаила была скрипка. Ее он называл царицей, на ней учился играть в детстве, в музыкальной школе, а уж на фортепьяно, на аккордеоне, на трубе и саксофоне выучился играть сам. Но музыкантом не стал, в отличие от младшего брата.

Миша пошел по стопам рано умершего отца, который был третьим механиком на судне китобойной флотилии. Ни по морю, ни по океану ходить ему не довелось, а вот на большой Волге был. Он прошел курс в Московском детском речном пароходстве, потом окончил речное училище и выучился на механика-дизелиста и рулевого-моториста.

На берег Михаила Лисичкина списали по болезни. С корабля он попал в ХОЗО КГБ. А когда КГБ упразднили, создал с бывшими сослуживцами какой-то кооператив. Потом упразднили и тот, но он уже был при деле: постиг азы малого бизнеса и к моменту, о котором пойдет речь, стал заместителем директора АО "Аргамак".

Мишина мама, Раиса Ивановна Лисичкина, в молодости по комсомольской путевке пришла на стройку.

После стройки она пришла на сладкую фабрику "Рот-Фронт" и тридцать лет отработала на холодильных установках.

Мы сидим с ней в этой квартире, по которой с укоризной скользят тени мучительно умиравших детей и взрослых. Нет, невозможно. Никак не могу сесть так, чтобы на меня не смотрели фотографии. Вон Аленка какая невеселая. Ее убили, потому что в этой квартире она была незаконной.

С Катей Миша познакомился в пионерском лагере. Он был на пять лет старше, она была ребенком, который вскоре превратился в очаровательного подростка и потом — в прелестную девушку. Она училась в медицинском училище, а он встречал её каждый вечер и провожал до подъезда.

Мне кажется, они любили друг друга первой любовью, в которой не было ни квадратных метров жилой площади, ни интеллектуальных перепадов. Просто любили — и все. Потом они поженились и у них родился Юра.

Тем временем Мише предложили две комнаты в роскошном доме на Фрунзенской набережной, 50. Комнаты были в коммунальной квартире, но зато большие. Им негде было жить, они снимали квартиру, на которую уходили все деньги, — и вдруг такое счастье — две большие комнаты в квартире, где жили две чрезвычайно пожилые дамы. Короче говоря, впереди была перспектива. Однако Катя решила по-своему. Пожив на Фрунзенской, в доме для избранных, они путем хитроумного тройного обмена (этим делом занимались Катя с энергичной мамой) переселились в собственную двухкомнатную квартиру на Саввинской набережной у Киевского вокзала. Квартира им досталась замечательная, с большой кухней, просторным коридором и чрезвычайно просторной ванной комнатой.

Но было уже поздно.

Сначала Михаил сумками таскал матери грязное белье — Катя училась и после училища, сдав один экзамен, поступила на фармацевтический факультет в мединститут. Ей было некогда. Потом, когда она получила диплом вуза, выяснилось, что её муж ей не пара. А потом в один прекрасный день с Катиных губ слетело такое, за что Михаил дал пощечину, хлопнул дверью и ушел.

Когда они развелись, он стал скитаться по друзьям.

А потом появилась Света. До встречи с Михаилом она работала в ателье закройщицей кожаных изделий. Жила непросто, мать выпивала, потом трагически погибла, мужа не было. Света жила с маленькой Аленкой в коммуналке на Профсоюзной.

Она была энергичной, яркой, жизнерадостной женщиной, которой пришлось в жизни за все биться самой. Может, она не блистала образованием, зато была общительной, умела и любила нарядиться и накраситься, все вокруг неё кипело, и к тому же она знала цену семейному очагу. Очевидно, это была её стихия — роль жены и матери, роль домашней женщины при деловом муже. Как только они поженились, Михаил настоял, чтобы она ушла с работы, и она не только не тяготилась этой новой ролью, но с удовольствием вошла в образ.

Да и понятно все в общем-то, комната в коммуналке растущей семье была тесна, и квартиру на Саввинской набережной подарил не Дед Мороз, это была Мишина квартира. Но в ней жили Катя и Юра, Мишин родной сын.

Раиса Ивановна говорит, что Катя исступленно повторяла: квартира моя. Возможно. Но Света-то этого не слышала. И она начала, как вспоминают знакомые, атаковать Мишу. Говорила, что и не такие задачи решала и что нужно разъехаться и выменять себе порядочную квартиру с учетом комнаты на Профсоюзной.

Ничего криминального в этом нет, так ведь?

Просто людям свойственно ошибаться и приписывать себе порой проницательность, которой нет и в помине. А проницательность — качество не бытовое, а, скорее, творческое, подсказала бы Светлане, что там, где один человек пройдет, другой на первом же шагу поскользнется и не сможет встать. Проницательность донесла бы до Светланы симптомы возрастающего напряжения.

Никто не обратил на них внимания.

Между тем в жизни Михаила произошли события, которые подталкивали его к действиям решительным. Во-первых, Михаил Лисичкин взял в банке ссуду под некий коммерческий проект, проект не реализовался, и он не сумел вовремя вернуть долг. Добрые заимодавцы включили смертоносный счетчик, и в короткое время 5 миллионов превратились в 15. Он пришел к матери и упал перед ней на колени: спаси.

И она спасла его. Продала горбом заработанную на "Рот-Фронте" квартиру, и он вернул долг. А потом Света продала свою комнату.

Зачем было делать такую глупость? Впереди оставалось одно: вселиться в квартиру, где жила Катя, подать в суд иск о разделе лицевого счета и ждать, что Катя молча все стерпит. И не забудьте, что вместе с Мишей, Светой и Аленкой жила и Раиса Ивановна. А спустя месяц-другой после новоселья родилась ещё и дочка Мишель.

И вот Катя, которая была инициатором развода и которая, очевидно, думала, что Миша будет бороться за восстановление мира, оказалась свидетелем совсем другой реальности. Реальности, которую только очень философски настроенная женщина может принять как должное. Ведь Катины попытки устроить личную жизнь, несмотря на чрезвычайно миловидную внешность, ничем не увенчались. Не было мужа, и денег тоже не было. И вдруг в её доме — я говорю "ее дом", потому что в её сознании не было места другому определению — появляется бывший муж, прописывает удочеренную девочку второй жены, рождается второй ребенок, и выясняется, что скоро будет третий.

Да, она не собиралась любоваться их семейным счастьем, забрала Юру, заколотила дверь в свою комнату и уехала к матери в Кунцево. Но плохо же знал Миша свою первую любовь. Совсем не знал.

Тот, кто любит рыбную ловлю, делит все человечество на тех, кто тоже любит, и — наоборот. Кто любит выпить, делит человечество на трезвенников и хороших людей. Но если говорить по существу, ни золотые рыбки, ни чарки с медом-пивом решительно ничего не говорят о человеке такого, что может рассказать… Ладно, при чем тут рыбки? Население Земли составляют природные, заскорузлые, упивающиеся запахом склок сутяжники — и простые смертные. Если вы знаете о человеке, какой бы ни был у него очаровательный курносый носик, что в разгар семейного скандала он не прочь позвонить в милицию или наутро сгонять в суд и написать жалобу, бегите от носика без оглядки. Сутяжники ни перед чем не остановятся. Они скорей согласятся притулить в супружескую постель участкового, чтобы он все видел своими глазами, они готовы лишиться всего, но пусть придет домой к бывшему любимому судебный исполнитель и выцарапает из-под разлучницы новый импортный тюфяк.

Именно таким человеком и оказалась миловидная Катя Лисичкина.

В считанные недели она забросала Хамовнический межрайонный народный суд заявлениями на темы: Алена Лисичкина прописана незаконно, лицевой счет делить нельзя, гражданку Лисичкину Светлану из квартиры выдворить как лицо не прописанное и не имеющее прав…

Если бы вы только могли себе представить, как Екатерина Шамильевна Лисичкина являлась в квартиру, где находилась кормящая мать — являлась к 23 часам то с друзьями, то с представителями защиты правопорядка — и для чего? Чтобы выдворить на улицу Светлану, которая имеет право находиться там, где она не прописана, только до 23 часов. И трудно поверить, но Светлана до 2–3 часов ночи сидела в машине, дожидаясь, пока Екатерине Шамильевне надоест куражиться и она уедет… Но в том-то все и дело, что куражиться Екатерине Шамильевне не надоело. Напротив. Она вошла во вкус.

"Акт от 7.09.94 г. составлен мной, судебным исполнителем Хамовнического райнарсуда г. Москвы Александровой Ларисой Борисовной, на основании исполнительного листа № 2-689 от 17.05.94 г. Хамовнического райнарсуда г. Москвы о выселении гр. Лисичкиной Светланы Алексеевны в присутствии Константинова Андрея Викторовича, Султанова Олега Юрьевича… техника РЭУ № 7 Марченко Галины Ивановны, участкового инспектора 7-го отделения милиции Иванкина Николая Константиновича, истицы Лисичкиной Екатерины Шамильевны в том, что выселение гр. Лисичкиной Светланы Алексеевны состоялось в её присутствии из квартиры по адресу… Входная дверь была открыта, дверь в одной из комнат была прикрыта на один несложный замок, который с согласия Лисичкиной С.А. был открыт в присутствии указанных выше лиц. Гражданин Лисичкин М.Ю. присутствовал 24.08.94 г. при первичном выселении…" И подпись.

Ровно месяц спустя: "Москва. Саввинская набережная, Лисичкину М.Ю. В связи с вашим заявлением о неправомерных действиях сотрудников милиции проведена соответствующая проверка, в ходе которой подтвердились изложенные вами факты. Как установлено, сотрудник милиции Вовченко В.С. и неустановленное лицо 30 августа 1994 года незаконно проникли в ваше жилище и пытались решить с вами вопросы, не касающиеся их служебной деятельности. Однако в их действиях отсутствует состав преступления, предусмотренный статьей 171 УК РСФСР. Их действия расценены прокуратурой как грубый дисциплинарный проступок. В связи с изложенным 6. 10. 94 принято решение об отказе в возбуждении уголовного дела по основаниям п. 2 ст. 5 УПК РСФСР, а на имя руководства ГУВД г. Москвы направлена информация с предложением принять соответствующие меры дисциплинарного воздействия к сотруднику милиции Вовченко В.С.

Подпись: Хамовнический межрайонный прокурор г. Москвы старший советник юстиции Н.М. Попов".

Побойтесь бога, господин Попов! К чему такие строгости? Милиционер Вовченко и лицо, которое он постеснялся назвать, поздно вечером, ближе к полуночи, явились в квартиру Лисичкиных для того, чтобы немного поговорить на тему, как вы удачно изволили выразиться, "не касающуюся их служебной деятельности". Михаил Лисичкин рассказал на другой день матери, что ночные гости сообщили ему, что для того, чтобы сесть в тюрьму, можно использовать наркотики, которые (это я уже добавлю от себя) много места не занимают и очень удобны в оперативной работе.

Не буду вдаваться в подробности, которые поражают воображение — не изобретательностью Екатерины Шамильевны, а её несокрушимой настойчивостью, которая в определенный момент плавно перетекла в маниакальную стадию.

Вот тут бы её и остановить. Прервать полет мысли. Возможности имелись в первую очередь у судьи все того же Хамовнического суда господина Жукова. Именно господин Жуков одним росчерком пера мог предотвратить дальнейшее развитие событий, а что оно будет иметь место, догадаться было можно. Итак, к судье Жукову поступает иск Михаила об изменении договора найма жилого помещения, а говоря проще — разделе лицевого счета.

"Рассмотрев в открытом судебном заседании гражданское дело № 2-1275 по иску Лисичкиной Екатерины Шамильевны к Лисичкину Михаилу Юрьевичу о выселении несовершеннолетних дочерей Алены и Мишель и иску Лисичкина Михаила Юрьевича к Лисичкиной Екатерине Шамильевне об изменении договора найма жилого помещения установил: Лисичкина Е.Ш. обратилась в суд с иском к Лисичкину М.Ю. о выселении его несовершеннолетних дочерей… требуя признать незаконной их прописку. Лисичкин предъявил иск о разделе жилой площади и просит выделить ему с двумя детьми в пользование комнату размером в 20,2 кв. м, а ответчице с ребенком комнату размером 13,3 кв. м. Иск мотивирован конфликтными отношениями, и ответчица препятствует обмену. Суд, выслушав стороны, не находит оснований для удовлетворения исков. В соответствии со ст. 54 ЖК РСФСР… на вселение к родителям их детей, не достигших совершеннолетия, не требуется согласия остальных членов семьи… Из дела видно, что стороны с тремя детьми занимают двухкомнатную квартиру размером 34,2 кв. м. Доля жилой площади каждого составляет 6,84 кв. м. Выделение Лисичкину с двумя детьми в пользование комнаты размером 20,2 кв. м будет ущемлять жилищные права Лисичкиной с ребенком… Конфликтные отношения сторон в данном случае не позволяют сторонам проживать в квартире, и раздел жилой площади не разрешит этот конфликт.

Суд решил в иске Лисичкиной Е.Ш. к Лисичкину М.Ю. отказать. В иске Лисичкина М.Ю. к Лисичкиной Е.Ш. отказать".

Ваша честь, господин судья! Разрешите полюбопытствовать: что, разве Хамовническая межрайонная прокуратура — суверенная территория и в её пределах не имеют силы законы России? Россия — дикая страна, однако до сих пор никому не приходило в голову препятствовать совместному проживанию супругов на одной площади и при этом ссылаться на благословение правоохранительных органов. Вы, ваша честь, конечно, знаете, что не имели права выселять Светлану Лисичкину. Как знаете и то, что выделение Михаилу с двумя детьми комнаты размером 20,2 кв. м никаким образом жилищных прав Кати с Юрой не ущемляло — ведь считать-то вы умеете, надеюсь, простые арифметические права вами усвоены — и если разделить двадцать метров на троих, получится то же, что и при разделе 13 метров на двоих. А о том, что "раздел жилой площади не разрешит конфликт", о том, что вывод никакого отношения к вашей компетенции не имеет, вы в курсе? Никто не уполномочил вас решать, что может и что не может разрешить конфликт.

Все это дикое, варварское беззаконие, господин судья, могло иметь место только в том случае, если вами руководило необоримое желание во что бы то ни стало поддержать Екатерину Лисичкину во всех её буйных начинаниях. Другого объяснения травле, которая разыгралась на Саввинской набережной в отношении Лисичкина и его новой семьи, просто нет.

Мракобесы были спокойны: судья Жуков был с ними.

Определение судебной коллегии по гражданским делам Мосгорсуда вынесено 20 апреля, то есть месяц спустя после того, как всех похоронили. В определении — то же самое. Решение судьи Жукова встречено с пониманием и полностью одобрено.

И получилось, что откровенное беззаконие вселило в Катю уверенность в дальнейшей безнаказанности любых её действий.

Квартиру, значит, делить не будут. Очень хорошо. Осталось только освободить её.

И вот 19 марта, в воскресенье, Катя с сестрой и с четырьмя гражданами, имена которых известны следствию, приехала на Саввинскую набережную. Ключ от квартиры у неё был. Миша находился на работе. Гости застали дома только Светлану с двумя детьми. Раиса Ивановна накануне уехала навестить парализованную подругу и в субботу вечером предупредила Мишу по телефону, что задержится у неё ещё дня на три.

Что произошло в точности, сказать теперь некому, поскольку Катя, находясь в тюрьме, разговорчивостью не страдает, её подельщики, которые, напротив, сидят дома, тем более, а остальные участники событий мертвы. Поэтому дальнейшее изложение событий — скорей, попытка реконструкции.

Войдя в квартиру, Екатерина Шамильевна и её спутники первым делом перерезали в нескольких местах телефонный провод и то ли спрятали, то ли разбили телефонный аппарат. После этого Светлану вытолкали из квартиры, а семилетнюю Алену и десятимесячную Мишельку заперли в комнате, где они несколько часов подряд истошно кричали, умоляя впустить в комнату их маму. Этот плач слышали все соседи, включая и людей из другого подъезда. Светлана бросилась к соседям, звонить в милицию. В милиции ей ответили, что приезжать не намерены, семейная склока. Она обошла всех в доме, выходила на улицу, возвращалась и умоляла её пустить к детям — безрезультатно. Раиса Ивановна говорит, что Катя и её спутники находились в квартире часов около трех. Так или иначе, некоторое время спустя, сделав свое дело, посетители удалились. Причем подруга Светланы, Лена Ерохина, которой Светлана позвонила тотчас после того, как смогла попасть в квартиру, говорит, что Катя увидела Светлану в подъезде и сказала ей: "Рожать собираешься? Не успеешь, сдохнешь".

Увидев, что все вроде бы на своих местах (за исключением телефона), Светлана принялась, очевидно, успокаивать детей и кормить их.

Расчет Екатерины Шамильевны был прост и потому надежен: таллий был насыпан в сахар, и в соль, и в суп, и в сухое молоко (чтобы десятимесячной Мишельке тоже досталось наравне со всеми), и во все сыпучие продукты.

Катя любила повторять, что она рождена для науки. Правду говорила. Работая в медицинском институте имени Сеченова, она сумела взять от любимой ею науки главное — яд.

А вечером пришел домой Миша, все поужинали, обсудили ситуацию, и наутро он пошел в милицию, где и оставил заявление. Первой почувствовала недомогание беременная Светлана. Михаил отвез её в институт Склифосовского, а когда вернулся, ему и самому уже нужна была помощь. Он вызвал домой врача-травника Бойкова и впал в забытье.

Тем временем Лена Ерохина, не дождавшись Светиного звонка, позвонила сама. Аленка сказала, что мама в больнице, а папе плохо. Обеспокоенная Ерохина около двух часов дня позвонила снова. Аленка сказала, что папе совсем нехорошо, но пришел доктор. Бойков подошел к телефону и попросил её приехать. Лена взяла с собой 10-летнего сына Кирилла, маму и примчалась туда.

Миша, весь черный, с вывернутыми губами, уже не мог встать. Бойков вызвал "скорую". Когда Мишу увезли, Лена начала потихоньку собираться и прежде всего сварила купленные по дороге вермишель и сосиски, чтобы дети не ныли по дороге от голода. Вермишель она посолила. Дети поели кое-как: Мишелька пила сладкую воду. Аленка от еды отказалась вовсе, а Кирюша съел сосиску с вермишелью. Сама она поесть не успела. Бойков тоже проглотил несколько ложек вермишели.

А вечером этого дня, то есть спустя двое суток после Катиного визита, Аленку стало рвать. Мишелька только пила. Всю ночь не спали, а на следующий день, 22 марта, Лена вызвала "скорую". Приехала бригада с 22-й подстанции: время вызова 16.03, номер вызова 624063, врач Подымов и фельдшер Шишкова.

Поставили диагноз ОРВИ, вызвали участкового врача из детской неотложной помощи на Открытом шоссе и уехали.

Доктор из "неотложки" тоже поставила диагноз ОРВИ. Но она сказала Лене, чтобы та была настороже, так как ситуация не ясна. Оставила лекарства, рецепты, поставила в известность свою службу.

Между тем дети начали отекать и полностью отказались от еды. 23 марта в 7.05 Ерохина снова вызвала "скорую". Приехала та же бригада, что и в первый раз. Едва переступив порог, доктор Подымов стал отчитывать Ерохину, что она потеряла всякий стыд и хочет отделаться от чужих детей, с которыми ей неохота возиться. Он дал ей и совет отправить детей в детский дом, а не звонить без нужды в "скорую". Доктор Подымов к тому времени хорошо знал, что родители несчастных малышей находятся в институте Склифосовского, и не потому, что мимо проезжали, а по подозрению в отравлении. У Мишельки уже не открывались глаза. Лена умоляла позвонить в "Склиф" — над ней продолжали издеваться. Спустя 45 минут бригада удалилась, а Лена судорожно начала звонить в 25-е отделение милиции. Милиция связалась с Филатовской больницей. Врачи из Филатовской сказали: вызывайте "скорую", и если откажутся везти, возьмите номер наряда, хватайте первую попавшуюся машину и доставляйте детей.

В третий раз, уже 23 марта, в 11 часов утра с 22-й подстанции приехал врач Курбатов — и он смилостивился.

У доктора Подымова почему-то не дрогнула рука, когда он записал в карточке вызова: "Состояние удовлетворительное". Но за сутки с "удовлетворительного" до состояния крайней степени тяжести, в котором дети и были доставлены в Филатовскую больницу, картина видоизмениться не могла. Клиническая картина была не такой, как определил её Подымов.

По словам врачей токсикологического отделения Филатовской больницы, концентрация соединений таллия, которыми были отравлены Лисичкины, была супертоксической. Процесс развивался очень бурно.

Но доктор Подымов ничего, представьте себе, не заметил.

…Двадцать четвертого марта Лена Ерохина приехала в больницу и узнала, что Мишель умерла. В этот же день умерла Светлана.

Аленки не стало двое суток спустя.

Последним умер Миша.

Знаете, что показал мне старший следователь УВД "Богородское" Дмитрий Уласевич? Наряд-вызов 22-й подстанции "Скорой помощи", в который рукой врача Подымова вписана строчка: "Отказ от госпитализации". Эту строчку Подымов вписал уже после того, как умерли дети, — мало ли что может натворить Елена Ерохина… Вдруг начнет жаловаться… Все документы с 22-й подстанции изъяты Уласевичем ввиду того, что он подозревает Георгия Федоровича Подымова в совершении противоправных действий.

После публикации в газете господин Подымов обратился в суд с иском о защите чести и достоинства. Господин Подымов! О какой чести и о чьем достоинстве идет речь? Дети, которых вы поленились доставить в больницу, умерли. А вы все ещё носите белый халат.

Кирилл Ерохин, помните, он съел несколько ложек вермишели — он тоже лежал в больнице, в отделении реанимации. Как и врач Геннадий Бойков. К счастью, он жив.

Адвокат Екатерины Шамильевны Лисичкиной обязательно порекомендует ей поговорить о любви и ревности. О любви к Мише и ревности к Светлане.

Главное — не перепутать квартирный вопрос с любовью.

Все-таки это разные вещи.

* * *

Это уникальное во всех отношениях дело расследует Московская городская прокуратура.

Я начала писать продолжение этой истории за два дня до того, как суд вынес приговор по делу Екатерины Лисичкиной. 27 апреля, день Мартына Лисогона, — день, когда в старину старались приобрести новую обувь и непременно избавиться от старой. Только её не выбрасывали, а вешали под крышей, потому что считалось, что это надежное средство от сглаза и всяких неприятностей.

Смешные предки. По всему видать, неприятности у них были все какие-то огородные. А то, что случилось в доме на Саввинской набережной, не заговоришь, не расколдуешь.

Почти год следователь Московской городской прокуратуры П. Разгоняев расследовал это в своем роде уникальное преступление. Московский городской суд возвращал дело на доследование. Суд приступил к слушанию дела 1 апреля, именно в тот день, когда Раиса Ивановна Лисичкина, мать Михаила, привезла на кладбище четыре гроба.

Непростое нам предстояло дело — переступить порог судебного зала, где Раиса Ивановна должна была увидеть Катю. Раиса Ивановна, может, неожиданно для себя прошла мимо клетки с Катей, не обернувшись, и тихо села. А вот у Мишиного брата вырвалось: "Она просто расцвела!" Да, в клетке сидела цветущая молодая женщина, отменно причесанная, умеренно подкрашенная и нарядная. Модный розовый свитер, подчеркивающий чудную фигурку, и трогательные гимназические ботинки.

Судья огласил обвинительное заключение. Если коротко: Екатерина Шамильевна Лисичкина, 29 лет от роду, работавшая старшим лаборантом кафедры готовых средств Московской медицинской академии имени Сеченова, обвиняется в том, что дважды пыталась отравить семью своего бывшего мужа Михаила Лисичкина. Первый раз, в октябре 1994 года, она насыпала в бутылку водки "Распутин" хлорид бария. При отравлении хлоридом бария смерть наступает мгновенно или в течение суток. Отравление не удалось по причинам, не зависящим от Екатерины Шамильевны: просто никто эту водку не открыл.

Во второй раз попытка отравления удалась: погибли четверо.

На первом допросе Катя поведала суду, что Михаил Лисичкин был аморальной личностью, пил, бил её, долго нигде не работал, и в 1991 году она подала на развод после очередного избиения. До 1993 года Михаил в квартире не появлялся.

Катя обратилась в милицию, и Михаила, жившего у матери, объявили во всероссийский розыск как неплательщика алиментов. А потом Михаил женился и вернулся на Саввинскую, в свою комнату. Вернулся вместе со всей семьей.

Рассказ Екатерины Лисичкиной может быть условно разделен на две части. Первая содержала сведения о совместной жизни с Михаилом, вторая — сведения о жизни с бывшим мужем в роли соседа. И лично мне — за других не поручусь показалось, что первая часть была искусственной, грубо раскрашенной и наспех сколоченной. Ведь Михаил Лисичкин очень долго ухаживал за юной Катей, очень бережно к ней относился. В его отношении к невесте, даже в чужом рассказе, чувствуется настоящая нежность. А семья Лисичкиных была очень симпатичной, дружной и веселой. Как-то неестественно, фальшиво звучал этот рассказ об отвратительном хаме, издевавшемся над своей беззащитной женой. Не такими словам и не с теми интонациями рассказывают об истинных домашних садистах.

Вот во второй части была иная тональность. Нет на свете женщины, которая осталась бы безучастной при виде мужа, счастливого в новом браке. Вторая жена Михаила была яркой, напористой, жадной до жизни, не могло быть в квартире ни мира, ни даже временного затишья. Катя уехала к матери, в Кунцево. Но она без устали преследовала не прописанную в квартире на Саввинской Светлану, постоянно жаловалась в милицию, что в ЕЕ квартире находится посторонняя женщина, — и в этой грязи можно разглядеть незатихающую женскую обиду. Да, она была оскорблена и переполнена жаждой мщения.

Екатерина Лисичкина сообщила суду, что хотела подать заявление в суд о принудительном размене квартиры, однако Миша не дал это сделать. Позже в суде выяснится, что Михаил всеми доступными ему средствами пытался разделить эту проклятую квартиру, перенес пытку, учиненную судьей Жуковым, а Катя делить не хотела. Ей нужна была вся квартира. Она считала, что имеет на неё право. Но так или иначе, Екатерина Лисичкина сказала, что пыталась, старалась, не вышло, и вот, исчерпав все средства, она от отчаяния пошла на преступление.

Потом Екатерина Шамильевна произнесла нечто чрезвычайно рискованное с моральной точки зрения. Первое: "Из показаний свидетелей я узнала, что Света была в курсе того, что я отравила пищу". Второе: "Света была доставлена в институт Склифосовского в состоянии алкогольного опьянения". Знакомясь с материалами дела, Катя почерпнула в свидетельских показаниях несколько реплик вроде: "Эта стерва нас отравила". Она сочла уместным использовать и это. Про алкогольное опьянение и говорить не приходится: Катя не могла питать никаких иллюзий, поскольку в деле нет никаких данных такого рода, но проводился анализ на наличие алкоголя — вот этого-то слова и хватило для озвучания.

И еще: Михаила и Свету она отравить хотела и цели своей достигла, о чем не сожалеет и сегодня. А вот убивать детей она не собиралась, и вышло это случайно. Кто мог подумать, что детскую пищу будут солить? Детей Екатерине Шамильевне жалко.

* * *

В следующий раз Екатерина Шамильевна была в ярко-желтом. Ей этот цвет к лицу, да и огромная общая тетрадь, в которую она то и дело заносила замечания, была зеленой — все в цвет.

Суд принял решение допросить в качестве свидетелей участников отравления 19 марта: соседей по подъезду, медиков и знакомых семьи Лисичкиных.

Вместе с Катей в тот день на Саввинскую набережную приехали: её родная сестра Инна Мусина, Мухаметжанов — Катя отрекомендовала его своим женихом, Шакиров, Коротков и Страхов. На предварительном следствии Катя прямо показала, что сестра знала, зачем они едут на Саввинскую. В судебном заседании сестра сказала, что была не в курсе событий. Приехали забрать кое-какие вещи.

Что Катя делала на кухне три часа, она не знает, из комнаты вообще не выходила.

Жених Мухаметжанов, одетый по последней моде ковбоев Техаса и в таких кованых ботинках, что все как-то невольно ожидали увидеть за дверью зала взмыленного скакуна, оказался робким и забывчивым юношей. В присутствии этого человека Катя купила бутылку водки "Распутин" ("Фу, гадость, — не преминул отметить жених, — имею слабость к хорошей водке, потому и не приметил, что Катя делала с бутылкой"), в его присутствии и яд сыпала. Яд чрезвычайного действия. "Да, купила, да, сыпала, — подтвердил Мухаметжанов, — но не знаю, для чего". Из памяти ковбоя улетучились показания, которые он давал на предварительном следствии. Он был скуп на слова. Да, приехали за вещами, Светлану никто не выгонял — она зачем-то сама ушла, плача детей не слышал, что Светлана беременная, не приметил, собака не лаяла, кто порезал телефонный провод — не помню. Адвокат потерпевших настойчиво переспрашивал забывчивого ковбоя, помнит ли он свои показания на предварительном следствии о том, что был-таки предупрежден заботливой невестой, чтобы не выпил случайно из бутылки с ядом. Наконец ковбой вспомнил — да, был.

Показания Шакирова совершенно совпали с показаниями Мухаметжанова. Нет, нет и нет.

Свидетель Коротков случайно попал в квартиру на Саввинской. Его приятель Страхов попросил помочь перевезти вещи одной девушке. Все свидетели, как завороженные, не выходили из Катиной комнаты и ничего не знают. Соседи по подъезду слышали ужасный детский плач, а Коротков — нет. Здоровенный и молодой парень, в присутствии которого разыгралась вакханалия, — он приехал в суд с папой. А папа привез характеристику сына: хороший мальчик.

Поучительные сцены разыгрывает жизнь в суде. Пожилая хозяйка соседней квартиры, на глазах которой скандал набирал обороты, в основном говорила о том, что плохо слышит.

Всех интересовал вопрос: как Кате удалось раздобыть хлорид бария и ацетат таллия? Оказалось — просто. Доцент кафедры готовых лекарственных средств, на которой работала Катя, пояснила, что, во-первых, Лисичкина была материально ответственным лицом и именно у неё были ключи от склада. И, во-вторых, что инвентаризации порошкообразных средств очень давно не было считалось, что там находятся обычные, неядовитые вещества. И наконец: "Я допускаю, что в завалах могло быть что угодно. А ацетат таллия по документам просто-напросто не значился".

Недаром сказано в Священном Писании: не искушай малых сих. Кто знает, как все сложилось бы, не будь проклятый таллий так доступен. Я только напомню, что смертельная доза таллия — от 0,5 до 3 г. А доза, доставшаяся семье Лисичкиных, приблизительно в 1000 раз превышала предельно допустимую.

В зале стало очень тихо, когда на свидетельскую кафедру взошла врач института Склифосовского Шелухина. В её отделении находилась умиравшая Светлана. Врач немногословна и крайне сдержанна, и оттого все, что она говорила, леденило кровь.

— Испытывают ли отравленные таллием боли? — спросил судья.

Человек не может ни ходить, ни стоять, ни глотать, появляются признаки энцефалопатии — человек не ориентируется в пространстве… Даже при легком прикосновении возникает острая боль.

Екатерина Шамильевна, заглянув в свою зеленую тетрадку, именно Шелухину спросила про опьянение Светланы.

Прежде чем ответить "нет", Шелухина целую минуту просто смотрела на Катю.

* * *

Начиная обвинительную речь, прокурор сказал: такое впечатление, что эта квартира была пропитана ядом задолго до события, имевшего место 19 марта.

Именно так. День за днем яд разливался по углам этого дома, и все, что там происходило, начиналось и заканчивалось словом "квартира". Я не знаю, когда именно Екатерина Лисичкина пришла к твердому убеждению, что квартира является её неотъемлемой собственностью, но что это произошло — сомневаться не приходится. И не было в зале суда человека, который не обратил внимания на исступленно повторяемое ею: моя квартира, в моей квартире. Вы не поймете главного, если не прочувствуете, что Катя ни разу не произнесла слово "квартира" без местоимения "моя".

Есть на свете люди, которые всю жизнь ютятся по углам, страдают, и когда наконец становятся владельцами крошечного собственного жилища, костьми лягут — но за порог не пустят. Этих людей я понимаю. Но откуда взялась эта неистовая страсть у Кати? Она вышла замуж за Михаила, будучи юной девушкой. В Москву она приехала из Кемеровской области, и поэтому когда Михаил получил две великолепные комнаты в коммунальной квартире великолепного "комитетского" дома на Фрунзенской набережной, уже одно это смело можно было определять словом "счастье". Да, обмен комнат на квартиру был творением её рук, она и её мать произвели поистине головокружительный многовитковый маневр, — но все же когда она пришла к убеждению, что Михаил не имеет права ни на что?

Осмелюсь предположить, что вирус квартирной лихорадки был у Кати в крови. Она была к нему предрасположена. И без устали культивировала в себе образ оскорбленной жены. Собственно, именно этот образ, отточенный ею до совершенства, растиражированный в десятках заявлений в милицию, и завершил эту чудовищную конструкцию.

Когда они развелись, Михаил долго жил у матери, потом познакомился со Светланой, жил у неё в комнате в коммунальной квартире. А потом Света стала его "пилить": у тебя есть часть квартиры. И они въехали на Саввинскую.

Это был не безупречный поступок, а говоря прямо — просто роковой, потому что решать квартирный вопрос можно и нужно было при помощи Светиной комнаты. Нет на свете женщины, которая осталась бы безучастна к появлению бывшего мужа — пусть даже она сама подала на развод! — с новой семьей. Тем более безрассудно это было по отношению именно к Кате, которая имела обыкновение при каждом удобном случае бежать в милицию. Вряд ли это можно считать психозом, неврастенией — это стиль. Он был возведен в квадрат той властью, которая все вопросы личной жизни предпочитала решать в парткоме.

Так или иначе, Катя всем поведением дала понять Михаилу, что ни сантиметра жилплощади, ни кастрюли, ни ломаной вилки она никому на свете не уступит. Ее адвокат то и дело пытался воспользоваться её вещевой лихорадкой в целях защиты. Каждому участнику процесса, в том числе и матери Михаила, она задавала вопросы, занесенные в длинные списки: где моя люстра? Что с моей стиральной машиной? Ей говорят — вы обвиняетесь в отравлении четырех человек, а она в ответ: Раиса Ивановна распродала все мои вещи, она должна быть за это наказана. Ей говорят: вы причинили особые мучения, а она отвечает — меня обокрали, где детская стенка?

Попытки представить такое состояние души как болезненное кажутся мне очевидно несостоятельными. Интересно закончилась судебная тяжба двух английских джентльменов, живущих в пригороде Бирмингема. 20 лет господин Джонс судился со своим соседом господином Стэнтоном из-за высоты зеленой изгороди, разделяющей владения соседей. Тяжба закончилась, г-н Стэнтон проиграл, но что-то не слышно, чтобы двух подданных британской короны объявили душевнобольными. Жадность и упрямство — сильнейшие человеческие страсти. Врач тут ни при чем.

Потрясающее умение концентрироваться, сила воли и целе-устремленность — качества, которые никто не сможет оспорить у Кати, явившейся на заседание суда в весеннем розовом платье в черный горошек.

Из акта судебно-психиатрической экспертизы № 499 от 18 апреля: "Могла и может отдавать себе отчет в своих действиях и ими руководить. Испытуемая клинически ясна".

Из характеристики по месту учебы: "Была склонна к научно-исследовательской работе".

Среди тех, кто был в курсе событий, стремительно набиравших силу в квартире на Саввинской, первое место должны поделить судья Жуков из Хамовнического суда и сотрудники 7-го отделения милиции.

Кто может объяснить, чем руководствовался народный судья Жуков, целый год отказывая Михаилу Лисичкину в разделе лицевого счета? Быть может, тем, что не хватило нескольких сантиметров, как, бывало, отказывали в постановке на учет в жилотделе тем, у кого площадь квартиры была на ладонь больше нормы?

Мише растолковали, что, если Кате оставить одну комнату (а в квартире их было две), Катины и Юрины права будут ущемлены. Кто-то в суде дал совет: родите ещё одного ребенка — и все. А что "все"? Сантиметров бы прибавилось? И заметьте: за год, в течение которого в суде мусолили это, как выяснилось, смертельное дело, Михаил и Катя сумели бы подыскать варианты и разъехаться. У Кати из рук забрали бы её оружие — тот аргумент, что вместе они находиться не могут.

Немыслимое унижение, которое приходится пережить в суде людям, попавшим в истинно безвыходное положение, очень часто бывает источником социальных трагедий. И никто за это не отвечает. Садисты в судейских мантиях, от сумасбродства которых подчас зависит жизнь семьи, знают, что они неуязвимы. Вот и на этот раз судья Жуков, ставший заочным участником уникального судебного процесса, уже, должно быть, и фамилии-то забыл. А зачем голову забивать? Они больше не придут. Умерли.

А как чувствуют себя сотрудники 7-го отделения милиции, куда умирающий Михаил Лисичкин успел доставить заявление о том, что произошло в квартире?

Катя посетила Саввинскую 19 марта. 20 марта утром Михаил отнес в милицию заявление. 28 марта, в день, когда скончалась последняя жертва Катиных квартирных притязаний, появился рапорт. В нем лениво констатируется, что скандалы и драки из-за квартиры и раздела лицевого счета продолжаются около трех лет…

Полагаю, что после вынесения приговора в отделении милиции особо отличившиеся должны быть награждены или хотя бы поощрены ценным подарком.

* * *

Есть в этой трагедии человек, судьба которого воистину не поддается описанию. Я говорю о матери Михаила, Раисе Ивановне Лисичкиной.

Как вы помните, Раиса Ивановна по чистой случайности задержалась в гостях у своей старой подруги, которую поехала навестить, поскольку подруга не выходит на улицу. Она говорит: "Миша избаловал меня, я хотела поехать домой на машине". А машины в воскресенье, 19 марта, не оказалось, потому что вернувшийся на Саввинскую Михаил застал дома рыдающих детей и Светлану, трясущуюся от случившегося. Кроме того, Светлана уже ела отравленную пищу. И Михаил сказал матери, что приедет за ней завтра. Она осталась у подруги и тем самым спаслась. Несомненно, она стала бы пятой жертвой. Сейчас ей кажется, что она пережила собственную смерть.

Похоронив Мишу, его жену и малышей, она — на каком она свете? На том или на этом?

Без прописки, без жилья, без сына и без всякой надежды на будущее.

По справедливости квартиру, которая явилась причиной ужасающего преступления, следовало бы принудительно разменять, одну половину выделив Юре, сыну Кати и Михаила, а вторую половину — Раисе Ивановне.

Во время одного из заседаний суда Катя спросила Раису Ивановну:

— Где вы сейчас живете?

— На кладбище, — ответила Раиса Ивановна.

— А кто сейчас живет в моей квартире?

— Миша…

Скоты, вы не устали убивать

Теперь мне кажется, что я вздрогнула. Да, именно так. Елена Владимировна Петренко, которую я никогда не видела, опаздывала на встречу. Я силилась разглядеть её из дальнего конца коридора — нет, вроде опять не она. И вдруг я увидела женщину, которую окружало разряженное пространство. Точно она движется в стеклянном аквариуме. В полном коридоре ни один человек не оказался поблизости от этой худенькой фигурки. Я машинально отметила это, и все. Потом пришлось вспомнить.

Зимой 1993 года она была у мужа в Америке. В её квартире жила сестра Таня, красивая, яркая, веселая 27-летняя женщина. У Тани, как и у Елены, был ребенок, на время Лениной командировки детей отвезли к бабушке; теперь уж можно сказать — не отвезли, а спрятали от смерти. Потому что людей, которые убили Таню, присутствие детей в квартире остановить бы не могло.

В милиции сразу сказали: убил кто-то свой. Потому что дверь она открыла сама, а гости наведались поздно. Разве чужим она бы открыла дверь в такое неурочное время, незадолго до полуночи?

Свой?

Убил?

Для того чтобы эти два слова вместились в сознание, нужно сделать над собой усилие. Особенно если ты не затворник, не бука, привык жить на виду и дверь в твой дом открыта для всех в любое время, — кого называть первого, пускай мысленно? Подругу, с которой 15 лет делишься всеми тайнами? Другую, такую сердечную, с тремя малышами, о которых ты знаешь не меньше, чем о своем ребенке? Но, конечно, — свой. Об этом говорят даже тапочки, которые так и остались за столом, за которым она сидела в последние минуты жизни.

Игорь Владимирович Лендьел родился в апреле 1959 года в Ужгороде. В этом городе фамилия Лендьел знакома многим, поскольку отец Игоря был ректором Ужгородского университета.

Надо думать, что в этой семье вряд ли перебивались с хлеба на воду, в Закарпатье в былые времена народ славился необычайным хлебосольством и простодушием. В детстве мне доводилось много раз слышать от родителей, как они приехали в Ужгород, а там никто дверей не запирает, велосипеды чуть не среди улицы стоят — никто пальцем не тронет, — изо всех окон пахнет знаменитой колбасой с чесноком. Несмотря, однако, на всю патриархальность родных мест, Игорь Лендьел приехал в Москву отнюдь не в качестве провинциала-недотепы. Закончил институт, женился на очень симпатичной девушке Лизе, у них родились дети. Говорят, что он — очень хороший отец, со всеми тремя детьми возился, как иная мамаша не возится, — и на горшки сажал, и носы вытирал… Ну и кормить детей тоже надо. И Игорь занялся ремонтом квартир. В этом полезном деле ему помогал родственник, Александр Сидей, уроженец славного города Чоп Ужгородского района. Сидей на восемь лет моложе, образование — среднее, женат. Ну и вот — стали ремонтировать квартиры. А у Сидея большая была надобность в постоянном заработке, поскольку его единственный ребенок родился с пороком сердца, и кто видел когда-нибудь этих мертвенно-бледных детей с голубыми губами, тот знает, что это за лихо.

Ремонт квартир — как вирусный грипп. Клиенты, если им угодить, передают мастеров своим друзьям, а те в свою очередь — своим. И поэтому не было ничего удивительного, когда сотрудник института ИНИОН, 37-летний Николай Вахатов, поинтересовался у соседки по дому, хорошо ли ей сделали ремонт работавшие у неё парни, — ему надо застеклить лоджию, да и ещё кое-что сделать. Соседка порекомендовала бригаду Лендьела. Так Лендьел и Сидей впервые вошли в квартиру Вахатова.

Николай жил в квартире вместе с женой, Просветовой. Все знавшие Вахатова люди — друзья, сослуживцы, соседи, — все отзывались о нем, точно вторили друг другу: был незлобив, открыт, ярко талантлив. И доверчив добавим от себя.

Лендьел и Сидей делали у Вахатова ремонт несколько месяцев. За это время они привыкли друг к другу. Это значит, что работники присмотрелись к имуществу хозяев квартиры, к видеотехнике, а главное — к облигациям, которые Вахатов беспечно хранил на самом что ни на есть видном месте, на тумбочке в коридоре. Что же касается Вахатова — он писал философские статьи, компьютерные программы, читал бесчисленные замысловатые книги, жена его училась на последнем курсе института, и можно биться об заклад, что они вмешивались в работу нанятых ими мастеров ровно настолько, насколько это было с их точки зрения вежливо, — ну работают люди, и хорошо.

План, который разработали Лендьел и Сидей, был в своем роде художественный, но говорит это не о склонностях к поэзии и романтике, а всего-навсего о том, что это была проба пера. То, что они придумали, с точки зрения профессионала-бандита не выдерживает никакой критики, о чем ниже, но на то оно и начало, чтобы на нем учиться и делать выводы.

Итак, погожим весенним утром Вахатов ушел на работу, а Просветова осталась дома, причем договорилась с подругой, что та зайдет к ней часа в три. Лендьел явился утром, и тут кто-то позвонил и сказал, что Просветову срочно вызывают в институт. Что делать? Вопрос, кстати, не праздный. Вряд ли простой смертный, окажись он перед необходимостью неожиданно мчаться на работу, оставил бы у себя в квартире мастеров, делающих ремонт, вовсе одних. Скорей всего, подавляющее число граждан извинились бы перед мастерами, перенесли работу на другой день, дверь на замок, и так далее. Простодушие Вахатова и Просветовой, я думаю, прежде облигаций бросилось в глаза закарпатским умельцам. Они и план-то свой целиком построили именно на этом простодушии — и оказались правы.

На предварительном следствии Лендьел показал, что познакомился в пивном баре с двумя ранее неизвестными гражданами, рассказал им, что в квартире, где он сейчас работает, есть деньги и аппаратура, и те надоумили его совершить кражу. И якобы Лендьел и Сидей договорились с этими неизвестными, что кражу совершат вместе с ними, но на самом деле получилось немного иначе. Как только Просветову выманили из квартиры, Лендьел и Сидей взяли облигации (на сумму 30 тысяч рублей — цены 1991 года), Сидей с ними удалился, затем появились X и Y, взяли два видеомагнитофона "Панасоник" и тоже удалились. А Лендьела, связанного по рукам и ногам, положили в ванной комнате ожидать хозяев.

Это было здорово придумано, но Лендьелу надоело куковать в ванной и он оживил это батальное полотно неожиданной фигурой. Взял да и позвонил в дверь соседа Вахатова и, когда тот открыл, рассказал о "нападении". Соседу, однако, показалось странным, что веревки на пленники держались слабовато, ни царапины, ни ссадины не украсили лицо потерпевшего, и связанные руки тоже не носили следов насилия, да и состояние у него было неуместно спокойное.

А что же хозяева квартиры?

Вахатов обрадовался, что воры не взяли третий видеомагнитофон и большую сумму денег, хранившуюся в пуфе.

Лендьел, как настоящий друг, ходил с Вахатовым в милицию, рассказывал, показывал… Елена Владимировна Петренко, которая поразила меня в редакции, вспоминает: Лендьел, муж её подруги, живущей в том же доме, как-то спросил у нее, не знает ли она, что нужно делать с такими бумагами, — и показал облигации… И ещё — Лиза, его жена, плакала у неё на кухне: откуда у него столько денег? А кто обращает внимание на такие речи…

Наверное, Лендьел и Сидей были воодушевлены успехом первой затеи, несмотря на то что хозяева перестали оставлять их одних в квартире. Однако вторая инсценировка показалась им неуместной и они решили ограбить квартиру основательно, — но как быть с хозяевами?

Убить.

Двадцать второго мая 1991 года, спустя месяц после удачного дебюта, Сидей явился в квартиру Вахатова "на работу". Вахатов, который накануне много писал, а вечером долго смотрел видео, наскоро поздоровавшись с ним, пошел спать дальше, а Сидей позвонил Лендьелу, и тот прибыл с заранее заготовленными вещами: дубинкой, перчатками, спортивными брюками.

Переоделись. Достали из холодильника водку — и пошли в комнату, где спали Вахатов с женой.

Из приговора: "Лендьел ударил дубинкой лежавшую с краю Просветову, которая закричала, тогда он с торца кровати вскочил на Вахатова и ножом несколько раз ударил в область сердца. Вахатов сразу затих. У Лендьела сломался нож, которым он бил Просветову, поэтому Сидей дал ему свой нож, держал её за ноги и тоже ударил ножом в висок и лицо… После убийства они помылись в ванной и переоделись. Так как денег в пуфе не оказалось, они похитили различную аппаратура, телефон, серебряные украшения. Все похищенное отнесли к Лендьелу и для создания алиби сразу пошли в больницу, где находилась его жена и ребенок. Ночью выбросили в реку орудия убийства, неудавшиеся заготовки ключей, окровавленную одежду. На следующий день Лендьел уехал в Ужгород и увез с собой большую часть похищенного, а серебряные украшения продал в киоске на Киевском вокзале.

Так как на предварительном следствии Лендьелу не было смысла отказываться от убийства — он это сразу понял, — он предпринял единственно возможную попытку защиты: выдвинул версию, в соответствии с которой они с Сидеем прибыли на работу, заговорили с Вахатовым о том, что ему, Лендьелу, нужно срочно съездить на несколько дней во Львов, — и Вахатов ему ехать не разрешил. Разгорелась ссора, началась драка…

Вся эта беллетристика была последней попыткой дать более или менее человеческое объяснение тому, что произошло. Однако вряд ли имело смысл рассуждать о том, что Вахатов мог что-то не разрешить человеку, который практически уже и не появлялся у него в качестве исполнителя ремонтных работ. Кроме того, попытка изготовить ключи для проникновения в квартиру, куда их больше не впускали одних, тоже исключала "ссору". Не говоря уже о том, что все, знавшие Николая Вахатова, на следствии показали практически одно и то же: он был веселым, спокойным и неконфликтным человеком.

Из приговора: "По заключению судебно-медицинской экспертизы, смерть Вахатова, 37 лет, наступила от массивной кровопотери, обусловленной множественными, не менее десяти, колото-резаными ранениями грудной полости… Кроме того, на теле Вахатова имелись колото-резаные раны в лобно-височной области… Смерть Просветовой, 26 лет, по заключению эксперта, также наступила от массивной кровопотери, обусловленной множественными (не менее пятидесяти. — О.Б.) колото-резаными ранениями грудной области с повреждениями легкого и сердца. Кроме того, на теле потерпевшей имелись колото-резаные и резаные раны лица, верхних конечностей, шеи с пересечением трахеи, кровоподтеки на лице и плече…"

Трупы Вахатова и Просветовой были обнаружены только три дня спустя. Картина предстала ужасающая — не только потому, что убили людей, — все, решительно все было затоплено кровью. Пятьдесят ударов ножом в грудь спящей женщины. Пятьдесят: не всякая рука выдержит — устанет убивать… То есть Лендьел и Сидей, два молодых, здоровых человека, не просто совершили убийство — они озверели в самом непосредственном значении этого неуклюжего слова.

Скажу честно: я не представляю, по какой причине это убийство в первые же сутки не было раскрыто правоохранительными органами. Никаких, даже самых элементарных объяснений не имею. Как выяснилось позже, материал по факту ограбления квартиры Вахатова (из которого было ясно, что Лендьел — не очень "потерпевший") в милиции пропал. Ну почему же так случилось? Мыши сгрызли? Я догадываюсь, что бывшие советские милиционеры отнеслись к ограблению с прохладцей: это не настоящее преступление, партия учила, что вещизм буржуазный пережиток. Но теперь мы хорошо видим, что если бы все сделали, как положено, догадались бы, что к убийству Вахатова и Просветовой могли иметь отношение их странные работники. И если бы работников этих взяли под стражу тогда, они не убили бы ещё одного человека и не ограбили бы другого. И добавлю к этому, что сами же милиционеры не раз высказывались в том смысле, что их не покидает ощущение, что это не весь список, что были и другие жертвы. Учитывая, что между ограблением и убийством Вахатова и Просветовой прошло ничтожно мало времени, можно дать себе труд подумать, не является ли огромный перерыв между преступлениями нелогичным для исполнителей…

Прошел год.

Двадцать шестого марта Лендьел и его знакомый, москвич Андрей Хорев, 26 лет, не женатый, не судимый и не работавший, по предварительному сговору ограбили квартиру П. Ширкова. Хорев вынес из квартиры и передал ожидавшему его Лендьелу телевизор, видеомагнитофон, швейную машинку, 25 кассет… В этом ограблении самым главным является, по-видимому, не масштаб ограбления, для простых смертных людей вполне ощутимый и ужасный, — а то, что П. Ширков — родной брат жены Лендьела. У Лендьела были ключи от квартиры свояка, и он точно знал, что несколько дней его и членов его семьи в Москве не будет.

У животных, не дошедших до такой высокой степени развития, какой достиг вид под названием "человек", — так вот, у животных в генах запечатлен запрет гадить и промышлять в собственной стае.

У Лендьела в генах ничего такого не оказалось. И я предполагаю, что ужасающая жестокость, сопровождавшая все его преступления, имеет родовую связь с этой диковинной выхолощенностью, оторванностью от главного человеческого чувства — осознания родственности и близости с другими людьми.

А Сидей? Его интересы в суде защищала адвокат Ирина Саадиевна Карапинская, которую я очень уважаю. Я полагаю, Ирина Саадиевна не только профессионально, но и чисто по-человечески привержена идее о том, что Сидей попал под сильнейшее влияние более сильного по характеру Лендьела. К сожалению, я не разделяю эту точку зрения. Все, что сделали эти люди, было заранее очень тщательно продумано, и даже у самого безвольного размазни было время на то, чтобы осмыслить происходящее и сделать для себя единственно возможный выбор.

Особенно трудно представить себе, как Лендьел принимал участие в семейных бедах, в ограблении Вахатова, с которым он носился в милицию и там изображал страдальца.

Между тем Лендьел по мере поступления товара, который нужно сбывать, ласточкой летает на родину, в Ужгород, где продает все, что ему удалось украсть. Получилось, что он сам себя перехитрил, потому что если бы он продавал награбленное совершенно посторонним людям, у следствия в руках не оказалось бы таких неопровержимых доказательств вдобавок к главным. Ведь все вещи были найдены у покупателей и опознаны владельцами или родственниками убитых.

Прошел ещё год.

Прошел он хорошо, спокойно. Никто Лендьела, Сидея и Хорева не беспокоил, никто не дышал в спину. И тут уезжает в Америку ближайшая подруга жены Лендьела. У подруги, живущей в одном доме с Лендьелами, есть сестра, Татьяна Тищенко. Она остается одна в квартире, так хорошо знакомой Лендьелу. При этом нужно все время стараться удерживать в сознании подробности, как бы не относящиеся к делу, — скажем, ребенок Тищенко, ребенок её сестры Елены и дети Лендьела — друзья, сто раз вместе гуляли, отдыхали, болели и выздоравливали…

В квартире Елены Петренко, где к описываемому моменту находится одна Таня, имелось очень много вещей, которые так ловко и удачно приноровился сбывать Лендьел в цветущем Закарпатье. Видеоплейер, стереоплейер, факс-телефон с автоответчиком, а кроме того — украшения… Мужчины редко разбираются в таких вещах, и, наверное, Лендьел и Хорев не были исключением из этого правила. Обилие цепочек (по большей части серебряных), колечек, кулонов и браслетов, тоже по большей части из серебра, броши, бусы из янтаря и речного жемчуга — все это, очевидно, и решило судьбу несчастной Татьяны.

В начале двенадцатого, незадолго до полуночи, она открыла дверь хорошо знакомому Лендьелу, который пришел с другом Хоревым, чтобы починить телевизор. Друзья принесли с собой ореховую наливку. Таня достала две рюмки, принесла несколько яблок, но к гостям не присоединилась, пили они вдвоем. А потом (как это было в точности, знают только Хорев и Лендьел, но говорят разное) то ли Таня рассказала, что может вслепую печатать на машинке, то ли она уже сидела за столом и печатала — так или иначе, она наклонилась над машинкой, и тут один из "гостей" схватил её за шею и повалил вместе со стулом на пол.

Из приговора: "Тищенко сопротивлялась, кричала, била ногами по полу, поэтому соседи стучали по батарее. Испугавшись разоблачения, он заткнул ей рот рукой (он — это Лендьел. — О.Б.), в ответ она прокусила ему большой палец. Потом он достал из своей сумки веревку и обмотал вокруг шеи, затем они оба натянули веревку за концы и задушили её. После этого собрали аппаратура и бижутерию, упаковали в свою сумку и в чемодан Тищенко и ушли. Аппаратуру реализовал Хорев, а украшения Лендьел".

В судебном заседании дать устные показания по убийству Тищенко Лендьел отказался и все изложил письменно. Застеснялся знакомых?

Надо полагать, и Лендьел, и Сидей, и Хорев, и все их подельщики, если таковые были, ещё очень долго промышляли бы в Москве, убивая и грабя родных и знакомых, если бы Лендьелу не изменила осторожность. А изменила она ему оттого, что он чувствовал себя совершенно неуязвимым: ведь сколько было сделано, сколько загублено душ и как ловко удалось выкрутиться. И так он забылся, что ровно месяц спустя после убийства Татьяны Тищенко явился в ювелирный магазин "Лазурит" с целлофановым мешком, в который свалил скопом все, что взял в квартире. В куче бижутерии было два тоненьких колечка из золота, он в это просто не вникал. Притащил и собирался сдать в оценку. Там-то и обратил на него внимание сотрудник милиции. Лендьел пытался выбросить мешок, но было уже поздно.

Слушая Танину сестру Лену, я поняла, что не ошиблась, увидев её в нашем редакционном коридоре как бы в стеклянном пространстве, с невидимыми прозрачными стенками, которые отделяют от всех остальных людей на свете. Вместе с гибелью Тани она пережила ещё одну трагедию, неизмеримо меньшую, но все же огромную, к которой совсем не была готова. Знакомясь с материалами дела, читая показания знакомых, с которыми дружила не один год, она поняла, что многие догадывались или знали нечто чрезвычайное, что должны были непременно сообщить ей, — тогда все было бы иначе. Иные оговорили Таню просто так, дав ей небрежную характеристику, — тем самым едва не поддержали версию обвиняемых, что Тищенко (как и Вахатов) была убита в результате ссоры, начавшейся из-за её грубости. Можно только догадываться, что должна была чувствовать Лена, узнав от знакомой, что Лендьел приходил к ней и сидел у неё дома в перчатках. За столом, в квартире. Что? Какое, ну хоть одно, объяснение приходит вам на ум, чтобы продолжать сидеть, и молчать, и никогда не упомянуть об этой странности, зная, что в семье подруги произошло убийство… А Лендьел — друг этой семьи… Одна из знакомых разговаривала с Таней по телефону в ту самую минуту, когда в дверь позвонили её убийцы. Таня извинилась, пошла открыла дверь — и потом закончила разговор. Как вы думаете, если около полуночи к вашей подруге кто-то приходит, вы, на другом конце провода, поинтересуетесь, кто пришел? И этот человек тоже молчал… Но все это, конечно, пустяки по сравнению с тем, что Ленину сестру убил муж её подруги.

Оказывается, мы очень мало знаем о людях, с которыми живем бок о бок. Часто мы их придумываем, иногда домысливаем, иногда просто ленимся или боимся искать объяснения поступкам, в которых не разобрались…

Лениному сыну 7 лет. Лена воспитывает и Таниного Сережу — он двумя годами старше. Один из её мальчиков никогда не улыбается так, как другие дети. Смеется, конечно, — но не так.

Страшно в один прекрасный день проснуться на совершенно пустом земном шаре.

Судебная коллегия Московского городского суда вынесла решение: Игорю Лендьелу и Александру Сидею — смертная казнь с конфискацией имущества, Андрей Хорев приговорен к 15 годам лишения свободы с конфискацией имущества.

Определением судебной коллегии по уголовным делам Верховного суда России приговор оставлен без изменения.

Спустя 10 месяцев после решения судебной коллегии Верховного суда ко мне приходит отец убитого Вахатова. Неистовство, в котором он пребывал, никаким описаниям не поддается. Неистовство беспомощности…

Николай Иванович увидел в программе "Сегодня" специальный репортаж из Бутырской тюрьмы с участием Анатолия Приставкина, председателя комиссии по помилованию при Президенте России. Приставкин говорил, что смертную казнь необходимо отменить. Полноправным участником этой передачи стал Лендьел. Молодой, полный сил, осознавший и раскаявшийся…

И только на один вопрос я жду ответа: им не было тесно в эфире Лендьелу и Анатолию Приставкину?

Комиссия, которую возглавлял Анатолий Игнатьевич Приставкин, нужна как воздух. Всю жизнь я буду вспоминать с благодарностью, что именно эта комиссия способствовала освобождению женщины, делом которой я занималась целый год. Я убеждена, что эта женщина не совершила преступления, за которое была осуждена.

Да, осужденным необходима помощь. Я много лет пишу об этом, а надо будет — закричу. Но сейчас я хочу сказать о потерпевших.

Они, родители, мужья и жены, дети и внуки убитых, существуют в жизни общества, лишь пока длится суд, если кому повезло до него дожить. После оглашения приговора на них ставится точка. Ну что ещё общество может для них сделать?

А между тем они обречены жить без дорогих им убитых, и каждый день вместе с ними просыпаются непереносимые воспоминания. И никакие художественные произведения, никакие фильмы и песни не передают даже малой толики страданий безысходности, с которыми приходится жить.

В обществе, наэлектризованном крушением закона, нельзя делать таких ложных движений, нельзя рассуждать о милосердии, когда из-за плеча смотрит Лендьел. Нельзя фальшивить, когда все и так нестерпимо болит.

Да, убивать именем закона страшно. Но ведь они-то убивают уже без опаски и из подземелий вышли на улицы. А на улицах дети. Может, пришить каждому на курточку: "Пожалуйста, не убивайте меня, потому что убивать нехорошо…" Плакатик такой небольшой.

Последняя доза

В этот день Марина пришла домой поздно вечером, после девяти. Работа на телевидении раньше не отпускала. Сына Ильи дома не было. Она привычно набрала номер телефона в квартире 193, трубку взял хозяин, Эрик Саркисян. Марина спросила, нет ли у них сына.

— Илюша, — крикнул Саркисян, — возьми трубку, звонит твоя мама!

Марина сказала, что греет ужин, а сын ответил: иду.

Сколько времени прошло? Полчаса? Час?

На часы она не смотрела: сказал же Илья, что сейчас придет. Но тут взгляд её задержался на окне: почему на улице так много народу? Милиция, много милиции, вокруг — толпа… Она накинула пальто и спустилась вниз. Кто-то сказал: "Таню и Эрика убили". А Илья? Жив ли Илья? Ведь он был там, в этой квартире…

Она побежала к соседнему подъезду — дорогу преградила милиция. Кажется, уже там она услышала, что её сын заперся в квартире, на стук и звонки в дверь не отвечает, а телефон постоянно занят.

Марина сказала, что она мать запершегося в квартире парня. Ей разрешили подняться на 4-й этаж, она стала звать сына — в ответ ни звука. Тогда она зашла в соседнюю квартиру и позвонила бывшему мужу, отцу Ильи. Евгений Ильич спустя считанные минуты уже стоял возле дома.

На лестничной площадке лежал мертвый Саркисян.

Жена и сотрудники милиции стояли у двери запертой квартиры.

По движению людей в милицейской форме, по разговорам, которые они вели между собой, стало ясно, что квартиру будут штурмовать. Однако возникла заминка: на лестничной площадке явственно ощущался запах газа… Вырезать дверь с помощью специальной установки становилось рискованно: газ мог воспламениться. Решили штурмовать квартиру снаружи, через окна.

Вдруг из лифта вышел человек в милицейской форме и сказал, что парень выбросился из окна.

Они побежали вниз, не разбирая дороги.

Место падения было окружено плотным кольцом милиции. Как потом выяснилось, на место происшествия приехал начальник МУРа, а штурм квартиры снимал "Дорожный патруль". Но Илья всего этого знать не мог. Он лежал на снегу ничком, и когда к нему наконец пропустили отца, он сумел сказать ему всего несколько слов. Одно из них было — "Прости".

Марина и Евгений Алексеенко развелись, когда их сыну Илье было всего 8 лет. Ребенок пережил их разрыв как трагедию, хотя Евгений не переставал заботиться о сыне: ежедневно звонил, помогал деньгами, ездил с Ильей отдыхать, делал дорогие подарки.

Илья рано научился читать, в школу пошел в 6 лет, учился с удовольствием, однако родители знали, что он чрезвычайно самолюбив и горд.

Позже, в зале суда, отец вспомнит: когда сыну было лет пять, они поехали в гости, и кто-то сделал ребенку замечание. Евгений Ильич едва успел схватить мальчика, который выбежал на балкон и уже собирался прыгать вниз. Да, все его друзья и знакомые в один голос говорят о том, что основой его характера всегда была гордость, а идеалом — независимость.

И того, и другого, не ведая об этом, он лишился погожим майским днем, уколовшись героином у друга на даче.

Потом его спросят, зачем он это сделал. И он ответит: ни о каких последствиях не думал, главным было только то, что сейчас.

Тогда же он ушел с первого курса МАДИ. Почему? Из допросов на предварительном следствии нет-нет да и промелькнет объяснение: стал угасать интерес к жизни, все стало тускнеть…

Через год он открылся матери. Он сказал, что хочет порвать с наркотиками, но сам с этим справиться не в силах. Возникает вопрос: почему? Ведь первое время он делал всего три-четыре инъекции в месяц. Неужели этих уколов хватило для того, чтобы он спохватился?

Теперь, когда мы знаем, чем все закончилось, можно утверждать: это было время, когда в его жизни наступила катастрофа. Он понял это и пытался спастись. В доме номер 53/63 на Бутырской улице появились новые жильцы супруги Татьяна Яковлева и Эрик Саркисян.

Илья жил в соседнем подъезде и поначалу понятия не имел о том, что за люди поселились в сто девяносто третьей квартире. Очень скоро он с ними познакомился. Татьяна, женщина средних лет, подошла к нему и сказала: если тебе что-нибудь нужно, заходи в любое время. Они друг друга поняли. "Что-нибудь" — это героин.

Эрик Саркисян закончил медицинский институт и работал врачом в кожвендиспансере, откуда был уволен в связи с употреблением наркотиков. С тех пор он больше не мог найти работу. Его жена Татьяна сидела дома с ребенком. Потом ребенка забрала Татьянина мать, и супруги начали торговать наркотиками.

О том, что в квартире Яковлевой и Саркисяна круглосуточно функционирует наркопритон, знали все — и соседи, и милиция. Соседи потому, что под окнами супругов с утра до вечера орали "прихожане", у подъезда и на лестнице сменялись покупатели, да и из квартиры не сказать, чтобы слышалась музыка Бетховена. В отделении милиции Саркисяна и Яковлеву тоже знали как облупленных: супруги неоднократно попадали в отделение в связи со сбытом наркотиков, однако всегда возвращались домой, довольные жизнью. Надо полагать, лояльность местной милиции была вызвана самым сильнодействующим наркотиком под названием доллар.

Раньше раздобыть героин было сложно. Теперь стоило подняться на четвертый этаж в соседнем подъезде — и все проблемы как рукой снимало. Вначале, как водится, давали в долг. Позже, когда он начал колоться два-три раза в день, потребовались наличные.

Мать поняла, что если Илья просит помощи — значит, дело и в самом деле обстоит куда как скверно. Начали думать, в какую клинику обратиться.

В наркологическом центре Маршака "Кундала" с них взяли 5 тысяч долларов за курс лечения в 21 день. Деньги дал отец Ильи. Однако на восьмой день Илья оттуда ушел. Потому что в перерывах между сеансами пациенты собирались в курилке и с упоением предавались воспоминаниям о том, кто, когда и как укололся и что при этом почувствовал. И эти наркоманские посиделки были единственным полноценным человеческим общением в клинике. Это только в рекламных роликах врачи-наркологи с дрожью в голосе рассказывают о том, как любят своих несчастных пациентов. На деле же все пациенты почему-то чувствовали себя прежде всего источником благосостояния своих докторов.

Марина попросила вернуть деньги. Ей ответили: не вернем. Так мы наказываем наших пациентов за их неправильное поведение.

Потом Илья нашел объявление о центре "Возрождение" при 17-й наркологической больнице. Девизом центра были слова "Я остаюсь, чтобы жить". И Илья остался и прошел всю начальную часть программы. Лето кончалось, начиналась осень. У Ильи снова появился интерес к жизни — это заметили все. Однако главным его ощущением и главной проблемой стал теперь страх перед проклятой квартирой. Он знал, что, стоит ему появиться во дворе, из подъезда или из открытого окна его окликнет Татьяна. Она постоянно звонила ему, приходила домой, караулила у подъезда.

Друзья помогали, как могли. Одно время кто-то жил у Ильи дома, потом соседи увезли его к себе на дачу. Но рано или поздно он должен был остаться один. И наконец он сломался и снова стал ходить в соседний подъезд.

Из квартиры исчезла бытовая техника. Потом кто-то сказал Марине, что на машине, которую отец подарил Илье ко дню рождения, ездит Эрик Саркисян. Саркисян и Яковлева объявили ему, что он много должен.

Понимал ли Илья, что происходит?

Это вопрос, безусловно, риторический.

Понимал он все — он не мог овладеть ситуацией. Люди, погружающиеся в болото, чувствуют, что их ждет, но выбраться не в силах.

Илья знал, что некоторые из постоянных посетителей сто девяносто третьей квартиры умерли. Это были такие же молодые люди, как он сам: одному было 16, другому — 20 лет.

В том-то и дело, что он все, все понимал.

Понимал и шел туда.

А если не шел, приходили за ним.

Восемнадцатого января 1999 года он пришел туда около полудня.

Автоматически, как всегда, отметил, какая там грязь, какая убогая мебель, везде окурки, огрызки, грязные шприцы и окровавленная вата. Кроме Яковлевой и Саркисяна, там была ещё и восемнадцатилетняя наркоманка Настя Семенова, ежедневно покупавшая наркотики у "добродетельных" супругов.

Илья пришел за героином.

Как только Алексеенко переступил порог квартиры, Яковлева и Саркисян набросились на него с упреками: пропал героин на 400 долларов. Это он его украл! Илья возразил: у них и раньше пропадали и деньги, и наркотики. Позже все находилось. А он никогда ничего не крал. Но супруги не унимались. Придется пригласить знакомых бандитов — они поставят Илью "на счетчик", и тогда ему уж точно не поздоровится. Потом Саркисян несколько раз ударил Алексеенко кулаком в живот, чтобы неповадно было, и ссора угасла.

Саркисян наконец дал Илье маленькую дозу, которую тот сейчас же использовал. Кажется, они стали смотреть телевизор, и тут ссора возобновилась. Видимо, с перерывами она продолжалась почти до самого вечера. Илья, измотанный перебранкой, решил уйти.

Он уже стоял на пороге комнаты, как вдруг Яковлева вскочила и бросилась в коридор со словами, что надо бы проверить карманы его куртки: как бы он и на этот раз чего-нибудь не стащил. Куртка висела на ручке шкафа в коридоре.

Из протокола допроса обвиняемого Алексеенко 7 июля 1999 года: "Когда она начала ощупывать карманы моей куртки, я стоял рядом, и меня охватил гнев, ненависть к ней, в глазах потемнело. Дальше я помню только один удар, потом помню, что забежал в комнату, где на диване лежал Саркисян, он в это время привстал с кровати и находился в положении полулежа, опираясь на локти. Я также запомнил, что нанес ему удар ножом или в область груди, или в область живота, каким образом и сколько я наносил последующие удары и говорил ли что-либо при этом — я не помню. Объяснить, откуда я взял нож, которым наносил удары, я не могу, но могу заявить категорично, что в квартиру к ним я пришел без ножа и никаких преступных намерений у меня изначально не было. Потом я помню, что закрыл дверь квартиры изнури, в связи с чем я это сделал, объяснить не могу. Своих последующих действий в квартире я тоже не помню, затем у меня осталось в памяти, что я стою в коридоре, слышу звон разбитого стекла в комнате, затем я вновь ничего не помню, а очнулся, уже когда находился в больнице".

Семенова на допросе сообщила, что, дважды ударив ножом Яковлеву, Алексеенко бросился в комнату, где на диване находился Саркисян, прыгнул на Саркисяна и со словами: "Получай, скотина!" — начал бить его ножом. Саркисяну, согласно заключению экспертизы, нанесено не менее 15 ударов.

Яковлева успела добраться до соседей и умерла у них в квартире. Саркисян истек кровью на лестнице. Илья был доставлен в больницу с компрессионным переломом позвоночника, переломом тазобедренного сустава и обеих ног и ушибом мозга.

Знаете, сколько судей работает в Московском городском суде? Сто двадцать, и из них дела по первой инстанции, имеющие большой общественный резонанс и потому минующие район, слушают не более тридцати судей. В своем роде это избранные, не так ли? Ведь в одной только Москве проживает столько же жителей, сколько во всем шведском королевстве. И вот на все наше московское королевство в нашем главном городском суде приходится всего тридцать судей. Наверное, не таких, как мы. Товар-то штучный. Наверное, они знают и понимают больше нас, и главное — они справедливей. Ведь именно справедливый суд — это суд и есть, все остальное — всякий раз пьеса с гибелью главного героя в последнем акте.

С такими мыслями я и вошла в зал городского суда, где должно было начаться слушание дела по обвинению Ильи Алексеенко. Алексеенко уже был в клетке. Он был совершенно безучастен. Лишь появление молодой, стройной, красиво причесанной судьи заставило его поднять глаза и тут же снова опустить их.

Алексеенко был допрошен первым.

Допрос длился часа два.

Говорил он очень медленно, и вначале мне показалось, что он плохо слышит. Нет, слышал он хорошо, просто воспоминания о том дне ему как будто приходилось доставать со дна гигантской воронки от взрыва, и, спускаясь туда, он всякий раз не знал, какое ещё испытание ему уготовано. Когда он дошел до того места, где нужно было говорить о том, что он просил друзей не оставлять его одного, паузы между словами стали длиннее, чем слова.

Судья спросила:

— Скажите, Алексеенко, а зачем вы вообще туда ходили? Вы нам тут рассказываете, какие они плохие, а сами туда ходили по нескольку раз в день. Как это понять? Вы что, не могли взять себя в руки? Или не хотели?

Илья ответил, что весь ужас его положения в том и состоял, что он все понимал, но ничего не мог с собой сделать. Он вынужден был туда ходить.

— Вас что, заставляли?.. Вы сами ходили к Яковлевой и Саркисяну, как на работу. А зачем? Вы же взрослый человек, говорите, по собственной воле пришли в клинику лечиться от наркомании — зачем же вы целыми днями сидели у них?..

Как раз в это время луч солнца упал на ухоженную руку судьи с красивым золотым колечком, руку, которая в нетерпении теребила колпачок шариковой ручки: все так медленно, приходится слушать вздор, ну что поделаешь, служба…

И я поняла, что судья Гученкова все знает наперед, и потому ей трудно и неинтересно здесь сидеть. Она и впрямь человек особенный. В этот некрасивый зал, в котором гудит толстая осенняя муха, да и Алексеенко зудит одно и то же, — в этот зал она явилась с далекой звезды, где круглый год цветут анютины глазки, и все эти грубые вещи — шприцы, ножи, трупы — все это оскорбляет её нравственное чувство. Поэтому все, что говорит Алексеенко, вызывает у неё здоровое отвращение.

— Наркомания — болезнь? — В голосе судьи слышится наконец и любопытство. — Так вы же от нее, Алексеенко, вылечились. Не вылечились? А почему же вы ушли из больницы раньше времени? Не понравилось? А что же это вам все не нравится?.. Ходили вы к Яковлевой и Саркисяну по собственной воле, никто вас не принуждал, неприязни у вас к ним не было, а вы их взяли и убили — объясните нам тогда, что же все-таки случилось? Зачем вы к ним пришли, а? С намерением убить — так? Нет? А зачем же тогда?.. Так, хорошо, ну дал вам Саркисян дозу, вы укололись, — что же сразу не ушли, стали смотреть телевизор, вы что, дома его не могли посмотреть?..

А между тем Илья уже произнес фразу, которая позже, разумеется, не попадет в протокол судебного заседания за ненадобностью.

Он сказал: неприязни не было. Было нечто гораздо более серьезное: самоуничижение, отвращение и необходимость ходить к ним, несмотря на все это.

Потом суд допросит соседку, у двери которой умер Саркисян. По залу распространился легкий аромат суда инквизиции. Свидетель неоднократно брала Илью с собой на дачу, где он мог не опасаться, что за ним придет Яковлева.

— А еще, — сказала свидетель, — теперь жизнь в нашем доме изменилась до неузнаваемости. Раньше во дворе нельзя было протолкнуться. В любую погоду там толпилась молодежь, ожидавшая Яковлеву или Саркисяна. Теперь двор опустел, там даже можно гулять…

Ну и что? А если свидетель знала, что в квартире притон, что же это она не заявила в милицию? Боялась? Здесь она вон какая разговорчивая…

Потом на свидетельскую трибуну с трудом взойдет ещё одна соседка, в квартире которой умерла истекающая кровью Яковлева. У этой женщины покончил с собой сын-наркоман. Всю пытку героином она испытала сполна. Поэтому каждое её слово было — сплошная боль. Она сказала: это должно было случиться раньше. Жаль только, что именно Илье суждено было избавить всех, кто жил рядом, от этого кошмара. Ее последние слова были едва слышны — она плакала…

Не обошлось и без курьеза. По ходу дела судья спросит Илью: вы ведь проходили судебно-психиатрическую экспертизу? Алексеенко ответил: не проходил. Судья, подпрыгнув: как не проходили?! Подсудимый: я не знал, что экспертизой можно назвать то, что ко мне два раза подходили врачи, первый разговаривал со мной пять минут, а второй и того меньше: он просто спросил, как я учился и чем в детстве болел.

От последнего слова Илья отказался.

Судебная коллегия по уголовным делам Московского городского суда под председательством судьи Е.А. Гученковой приговорила Алексеенко к двадцати годам лишения свободы в исправительной колонии строгого режима.

* * *

Илья Алексеенко убил двух человек. Это были торговцы смертью, но никто не имел права убивать их, а Илья убил, и, по закону, двадцать лет лишения свободы за двойное убийство — в самый раз.

Жизни этих людей стоили ничуть не меньше, чем любая другая человеческая жизнь, то есть были бесценны. Выходит, все правильно и, значит, приговор должен вызывать чувство облегчения.

А вызвал отчаяние.

Когда я училась в пятом классе, перед Днем Победы нам показали документальный фильм о войне. Я сидела в темном актовом зале, слушала голос за кадром, и вдруг из глубины экрана прямо на меня поползли танки. Казалось, неумолимое движение огромных гусениц порвет экран, да и нет никакого экрана, а есть только я и это страшное железо. И спасения нет.

Экран прорвался и в день провозглашения приговора.

Кривой суд — так это называлось в старину.

Двадцатый век болен двумя пока что неизлечимыми болезнями терроризмом и наркотиками. И дело Ильи Алексеенко, по существу, было уголовным делом государственной важности. Потому что на глазах у всех, в центре самого большого города страны, с ведома милиции в частной квартире действовал круглосуточный наркопритон. И не зря судья то и дело одергивала свидетелей, жителей дома, в котором торговали погибелью: а что ж вы в милицию-то не обращались? Значит, это не мешало?..

Все — блеф. Ведь в деле имеется представление следователя А.В. Трощановича на имя начальника УВД Северного административного округа, и там черным по белому значится: "Анализируя материалы уголовного дела, следствие считает, что одной из причин, способствовавших совершению данного преступления, послужило отсутствие надлежащей работы со стороны оперативных служб УВД САО. Об этом свидетельствует то обстоятельство, что оперативные службы и участковый инспектор имели в своем распоряжении как оперативную, так и статистическую информацию о причастности данных лиц (Яковлевой и Саркисяна. — О.Б.) к распространению и употреблению наркотических средств в течение длительного времени, однако никаких мер к пресечению преступления ими не применялось".

На бездействие жильцов дома по Бутырской улице и навалилась всей тяжестью данных ей законом полномочий судья Гученкова. Милиция, выходит, тоже попала в потерпевшие. Все вокруг знали, но молчали, а милиция — ей что, разорваться? Своя рука — владыка. Суд с милицией не ссорится.

На протяжении всего судебного слушания Гученкова не уставала твердить, что Илья нарочно пренебрег изумительным столичным лечением от наркомании (и при этом, скрывая свою вину, постоянно повторял, что сам пошел лечиться) и, значит, сам шел семимильными шагами навстречу преступлению. Тут у меня возникло чувство, что Гученкова не знает, что такое наркомания, и путает её с гриппом. Ну не может же судья городского суда так упорно возвещать во всеуслышание, что наркоман — это просто капризное существо, которое по собственной воле забавляется травками, укольчиками и в любой момент может порвать с этим делом — было бы желание. Отсутствие этого желания, собственно, и была та вина, за которую, по логике судьи, и следовало наказать наркомана.

Алексеенко очень подробно рассказал, как постепенно крепло в нем чувство унижения и бессилия: он презирал этих людей, но не мог без них обходиться. Это было истолковано судьей как длительная подготовка к преступлению.

Приговор, скрепленный размашистой подписью судьи Гученковой, покоится на трех слонах.

Попробуем разобраться.

Первая твердыня — это умысел, который Гученкова считает бесспорно доказанным. По её мнению, Илья пришел в квартиру с твердым намерением убить её хозяев. Из чего это следует? В основном из воздуха, потому что на протяжении всего предварительного и судебного следствия Илья повторял, что 18 января он пришел туда, как приходил каждый день, — за героином. Этот день ничем не отличался от всех предыдущих. Следствием не добыто доказательств, которые опровергали бы это неизменное утверждение. Никаких.

Второй слон — это нож.

Приговор прямо начинается с того, что Алексеенко стал наносить свои роковые удары "имевшимся у него при себе кухонным ножом".

Судья считает, что Алексеенко пришел в квартиру с кухонным ножом в кармане джинсов (его длина вместе с клинком составляет 28 сантиметров). Единственный свидетель происшедшего — Анастасия Семенова — не помнит, был ли такой нож в хозяйстве убитых. Мать убитой Яковлевой, которая сама обставляла квартиру дочери, не приносила такой нож и его не помнит. И что же? Следует ли из всего этого, что Илья пришел в квартиру с тесаком, который даже при очень большом желании трудно было бы прятать в кармане узких джинсов? По словам свидетелей, в этой квартире в течение суток ежедневно бывало человек двадцать-тридцать. Они там не только кололись, но и ели, пили, спали. Кто может взять на себя смелость утверждать, что нож принес Илья?..

Третий слон — квалификация преступления. По мнению судьи, речь идет об умышленном убийстве — статья 105 УК РФ, тогда как в Уголовном кодексе есть другая статья — 107, где речь идет об убийстве "в состоянии внезапно возникшего сильного душевного волнения, вызванного в том числе и длительной психотравмирующей ситуацией, возникшей в связи с систематическим противоправным или аморальным поведением потерпевших".

Экспертиза, которую провели в институте Сербского, производит впечатление дежурного исследования, о чем, если помните, говорил и Алексеенко. Судебная практика в подавляющем большинстве случаев избегает статьи 107, как будто речь идет не об аффекте, а о проказе. Судьи во что бы то ни стало стараются обойтись без "состояния внезапно возникшего сильного душевного волнения", и эксперты об этом знают. Почему? Возможно, потому, что это "болезнь милосердия", к тому же аффект трудно доказывать. Между тем все, что рассказал Алексеенко, прямо укладывается в классическую картину аффекта.

Он почти ничего не помнит о вечере 18 января. Судья не сомневается, что это просто способ защиты. Однако, вспоминая, Илья ни разу не пытался уклониться от фактов. Он не помнит, сколько раз ударил Яковлеву, но на вопрос судьи, мог ли это сделать кто-нибудь другой, ответил, что это сделал, скорее всего, он — больше некому. Не помнит он и того, как бил ножом Саркисяна, не может объяснить, когда и зачем заперся в квартире, почему были включены все газовые горелки, в том числе и духовка, не помнит, как выбросился из окна, и не может объяснить, почему у него в руках оказался молоток для отбивания мяса.

Адвокат Татьяна Кузнецова располагает авторитетнейшим заключением о психическом состоянии Алексеенко. Его автор — доктор юридических наук Ольга Давыдовна Ситковская, представлять которую судебным медикам нет нужды. Ситковская считает, что экспертное заключение института Сербского не выдерживает никакой критики, не обосновано не только научно, но и материалами дела, что оно сбивчиво, противоречиво и что в действительности речь идет о безусловно болезненном состоянии — это аффект.

Но и без этого заключения разве можно забыть ту минуту, когда Илья начал свой мучительный рассказ в зале суда о том, как шел навстречу своей гибели? Я пришла в суд "за сюжетом", а вышла, как будто в меня стреляли.

Стреляли и попали.

И, может быть, мне не меньше, чем Илье Алексеенко, важно было, чтобы свершился правый суд — такой, когда дело даже не в приговоре, а в справедливости, когда человек понимает, что наконец-то добрел, дополз до нее.

Илья сказал: "Я убил их за то, что раньше они уже убили меня".

Кассационная палата Верховного суда России рассмотрела и отклонила жалобу адвоката Кузнецовой. Туда, к сожалению, никогда не попадет письмо, которое Илья написал отцу. Там есть такие строчки: "Сидя здесь и вспоминая прошлое, я никогда не могу вспомнить хоть чего-нибудь хорошего, произошедшего со мной за те полтора года, что я кололся. Это время находится будто в густом черном тумане. А то, что согревает мне душу, лежит сзади, за этим туманом, и сейчас я поднялся над землей, по которой стелется этот туман, и могу разглядеть, что было до того, как я сам, правда, не понимая, что делаю, шагнул в этот смог. Но это далеко позади, а того, что лежит в нем, не видно, да и не хочется видеть, потому что не было ни одного холмика радости, который хотя бы выглядывал из этого тумана. Смешно (правда, сквозь слезы), но по сравнению с этим туманом даже здесь, в тюрьме, гораздо светлее и легче дышится".

Смерть по решению суда

"С человеком, который ставит свою честь выше жизни, идущим добровольно на смерть, нечего делать: он неисправимо человек".

Герцен написал эти слова полтора столетия назад, а я повторяю их, будто они написаны о моем герое. Главное становится известно после того, как человек уходит за линию горизонта, откуда никто ещё не получил ни строчки, и, стало быть, ушедший становится недосягаем для нашего высокомерия. Мы считали, что мы знаем, а оказывается — все пустое. Все было не так.

Когда сыну Зинаиды Даниловны Цветковой исполнился год, она заболела туберкулезом. И попала в больницу. Оттуда в санаторий. За это время её муж оформил развод, женился на другой женщине, и она усыновила малыша. Звали его Олег.

С тех пор Зинаида Даниловна своего сына не видела.

Но она о нем не забыла.

Почему она не бросилась в ноги мужу после того, как вернулась из лечебницы, почему не ходила по судам, не дралась за ребенка — не знаю. Может, и бросалась, и ходила. Было это почти сорок лет назад, а наши законы уже тогда оставляли желать лучшего.

Если бы не Олег, можно было бы считать, что жизнь сложилась — лучше не бывает. Работала Зинаида Даниловна в ЦК КПСС, в Совмине, вышла замуж за военного, который дослужился до полковника и работал в Генштабе. И жили супруги в великолепной двухкомнатной квартире на улице Алабяна. В этой квартире не было вещей, которые украшали большинство советских квартир. Была мебель из красного дерева, хрусталь, серебро. Даже шахматы — и те раньше принадлежали Колчаку.

И вот Зинаида Даниловна начинает искать сына.

К тому времени бывший муж умер, мачеха тоже. А Олег сидел в тюрьме на Камчатке. Причем в первый раз он попал за решетку, когда ему было 16 лет. Отнял у кого-то в подъезде кроссовки и магнитофон. За это дело суд дал ему 5 лет, которые он отбыл от звонка до звонка. Что случается нечасто, поскольку с малолетками все же принято обращаться хоть с какой-то снисходительностью, в целом вовсе не свойственной нашей судебной системе. И раз подросток этого не удостоился, значит, вел себя независимо или что-то в этом роде. На свободу Олег вышел синий, весь покрытый татуировкой, и погулять успел всего пять месяцев. Второй срок он получил за такую же мелкую кражу, но так как судимость не была погашена, дали ему 7 лет. И тоже — от звонка до звонка. Посылок ему никто не посылал, писем не писал. Освободился он в 1993 году без копейки денег. На Камчатке климат к расслабленности не располагает, арбуз с баштана не украдешь и подножным кормом не обойдешься. На работу с судимостями даже в морг не брали, а есть что-то надо было. Вот через две недели после освобождения и залез в магазин, чтоб хоть раз наесться до отвала.

Третий срок, 5 лет, он тоже отбыл от звонка до звонка.

К этому времени мать уже нашла его, начала писать, посылала деньги.

И Олег приехал в Москву. К матери, которую не видел тридцать пять лет. Просидев "на зоне" в общей сложности шестнадцать лет с небольшим перерывом. Расписанный тюремными картинками, как этрусская ваза. В квартиру с мебелью из красного дерева. Прилетел с другой планеты, на улицу Алабяна, где его очень ждала мать. И радушно встретил отчим, что, скажу я вам, постоянно случается в кино, но почти никогда — в жизни.

Новая обстановка тяготила Олега.

Вставал он, как в лагере, очень рано.

Сам стирал, хотя рядом стояла импортная стиральная машина.

Он был бесконечно благодарен матери за то, что спать ложился на душистые простыни, что можно было полежать в ванне — а сон про ванну часто снился даже бывалым зекам, — что его одели, обули, устроили на работу, и, в общем, жизнь к тринадцати шести годам стала налаживаться. Мать устроила его на работу сварщиком. И он работал, и ему нравилось.

Однажды в конце мая мать с отчимом поехали на дачу. А в это время к соседу по даче приехала приятельница, Светлана Лакина (здесь и далее фамилии участников событий изменены), и нужно было к вечеру отвезти её в Москву.

Зинаида Даниловна сажает её в машину, привозит к себе на улицу Алабяна, и там происходит чаепитие. После которого Олег едет провожать Светлану. И остается у неё ночевать. А спустя месяц они подают заявление в загс.

Чтобы понять все, что произошло вслед за этим, нужно было хоть один раз увидеть Светлану. Тем, кто её не видел, остается поверить мне на слово: она была очень красивой блондинкой с идеальной фигурой и постоянно имела пять любовников, что доподлинно можно было установить лишь в одном месте в зале суда. Там это и выяснилось, но значительно позже, а пока Олег узнает, что Светлана — ветврач с хорошей клиентурой, с мужем разведена, живет с девятилетним сыном в однокомнатной квартире, а мама, школьный завхоз, живет отдельно.

У Светланы и Олега начинается бурный роман. При этом, как мы помним, она красавица, а Олег невысокий, худощавый и сутулый человек с лицом землистого цвета и разбитыми в драках бровями.

У Светланы был свой способ общаться с окружающим миром. Найти её можно было в основном при помощи пейджера. Жизнь она вела кочевую, любила по ночам выезжать на вызовы, за это хорошо платили. С Олегом они договорились, что после свадьбы каждый сохранит независимость и не будет лезть в дела другого. А когда они вышли из загса, только что подав заявление на регистрацию брака, Олег поцеловал её, а она ему говорит: а вдруг муж узнает… Я с ним развелась, а он об этом понятия не имеет.

И в это же самое время у неё в квартире жил некто Тимофей Белугин, лейтенант конной милиции. Этот человек считал себя мужем Светланы. И был ещё другой человек, тоже милиционер, назовем его Суглиньев. О его существовании не знали ни Цветков, ни Белугин. К моменту, о котором идет речь, Суглиньев, человек самой незавидной внешности, сделал Светлане пятнадцатое предложение руки и сердца. Он тоже не знал о существовании соперников. И в это же время она поддерживала отношения со своим бывшим начальником. Такие же отношения были у неё ещё с одним человеком. Поэтому нет ничего удивительного, что прийти к ней Олег мог только в строго определенное время. Но его это устраивало. Он влюбился.

Что же касается Светланы — её интерес к Олегу имел, очевидно, простое объяснение. Во-первых, она считала его богатым и в определенном смысле была права. И квартира, и дача, и машина матери и отчима когда-нибудь должны были достаться Олегу. А во-вторых, среди многочисленных любовников только один Суглиньев горел желанием жениться на ней. А ей хотелось устроить свою жизнь. У неё был сын, который привязался к Олегу. И, наверное, она понимала, что рано или поздно наступит час, когда любовники переведутся и она останется одна.

Свадьба была назначена на 4 сентября.

В июле Светлана говорит Олегу, что ей очень нужна машина. Машина действительно нужна, потому что ездить по ночам со случайными лихачами боялась даже она. И Олег спросил у матери, может ли она дать ему деньги на машину для Светы. Мать сказала, что может. Олег работал, дело шло к свадьбе, вот-вот должно было произойти то, о чем она мечтала: её невезучий сын должен был обрести семью.

Первого августа Олег передал Светлане сообщение о том, что готов с ней встретиться. Она ему перезвонила и сказала, что деньги нужны прямо сейчас, — она нашла подходящую машину. Разговор происходил в квартире её матери. Договариваются о встрече у Светланы дома. Позже мать расскажет следователю, что она спросила Светлану, знает ли Олег, что она не пойдет за него замуж. Потом скажу, ответила Светлана. Оказывается, у неё изменились планы. Но Олег об этом не знал. И вечером 1 августа он приехал к невесте, привез ей деньги на покупку машины и поехал к себе домой.

Он не мог знать, что Светлана уже купила машину и утром 2 августа ждала Белугина: он должен был проверить тормоза, потому что они собирались ехать за город проведать в летнем лагере Светиного сына.

Цветков утром этого дня тоже думал о Светином сыне.

Дело в том, что впервые в жизни он привязался к ребенку. Ребенок, по-видимому, почувствовал в этом неулыбчивом и неразговорчивом человеке подлинное тепло, и неизвестно, кому был больше нужен этот молчаливый союз: девятилетнему мальчику, который едва успевал запоминать имена маминых знакомых, или странному знакомому, который очень мало говорил, но многое понимал, в том числе и в мальчишеской жизни. Именно поэтому Цветков утром 2 августа решил поехать домой к своему сослуживцу Василию Гаврилову, у которого была самодельная железная дорога. Цветков взял бутылку водки, купил копченую курицу, от метро позвонил Гавриловым, спросил, можно ли их проведать, взял ещё пива и приехал. Гаврилов утром всегда нуждался в рюмке водки — его мучило похмелье. На эту слабость своего приятеля и рассчитывал Цветков. Он думал, что за дружеским застольем ему удастся уговорить Гаврилова продать железную дорогу подешевле. Эту железную дорогу он хотел подарить Светиному сыну.

В одиннадцатом часу утра Цветков звонил Светлане. Никто не отвечает. А номер остается в памяти телефона Гаврилова. И если бы позже оперативники взяли у Гаврилова этот телефон и выяснили, кому и, главное, когда звонили с этого телефона, я бы сейчас не писала эти строки.

И в это же время, то есть около одиннадцати утра, к Светиному дому подъехал Белугин. Позвонил в дверь. Никто не отозвался.

Белугин выходит из дома, садится в свой "запорожец", и в зеркало заднего вида наблюдает за подъездом. Машина стояла в нескольких десятках метров от дома. В первом часу он увидел, что из подъезда вышел мужчина. Стояла жара, а на этом человеке была рубашка с длинными рукавами.

Белугин просидел около дома Лакиной часов до четырех. Потом, как он позже скажет следователю, он решил поехать домой, пообедать.

А Цветков сидит у Гавриловых, вместе с его женой и сыном. Около двух часов Цветков и Гаврилов идут в рюмочную, выпивают ещё по стопочке, и часом позже Цветков возвращается домой и ложится спать. В шесть вечера он звонит Лакиной, посылает ей сообщение на пейджер — ответа нет.

Около восьми часов вечера он звонит матери Лакиной и спрашивает, где Света. Мать отвечает, что дочь обещала днем приехать, но её не было. А в это время Белугин возвращается и снова звонит в дверь. И слышит лай Светиной левретки, звук пейджера и телефонные звонки. И так как Светлана Лакина никогда не оставляла дома свою собачку, он понимает, что что-то случилось. Он берет у соседей топор и взламывает дверь.

Залитая кровью Светлана лежала в пустой ванне… Убивать её начали на кухне. Стены кухни, коридора и ванной были покрыты следами её окровавленных рук. Двадцать девять ударов ножом, в том числе два — в сонную артерию.

Белугин вызывает милицию.

Первое, что видят на столе в комнате, — документы из загса. Фамилия жениха — Цветков.

Белугина везут в отделение милиции "Войковское", но подногтевое содержимое, смывы и волокна с его одежды никого не заинтересовали. Потому что больше всего всем хотелось увидеть жениха убитой. И в два часа ночи милиция приехала на улицу Алабяна.

Цветков спал, мать и отчим были на даче.

Услышав звонок, он подошел к двери и посмотрел в глазок. Милиция. Та самая, с которой связано шестнадцать лет лагерей. Открывать дверь он отказался. Он-то знал, что ничего плохого не сделал. Разве что выпил лишнего у Гавриловых. И почему приехали ночью?

Тогда милиционер Соловьев звонит в отделение и докладывает, что Цветков не открывает дверь. Из отделения звонят в Головинскую прокуратуру. Там дежурит заместитель прокурора района В. Белоусов, который вызывает группу захвата, службы спасения, Мосгаз. И около трех часов ночи во двор дома приезжают машины с проблесковыми маяками и вооруженными людьми. Машин много, шесть или семь. А с ними Белоусов с постановлением о производстве обыска.

На беду, отчим Олега хранил дома два охотничьих ружья и множество патронов. Состояние Цветкова, думаю, описанию не поддается. Он понимает, что сейчас начнут ломать дверь, схватят его, хоть вины за ним — первый раз в жизни — никакой нет, и, главное, разворуют всю квартиру. И что он скажет матери? Матери, которая нашла его, считай, уже на том свете, встретила, пустила в дом, одела, обула, не побоялась его прошлого — как он посмотрит ей в глаза? И кто поверит в то, что он понятия не имеет, зачем сюда приехала милиция и заместитель прокурора?

Он взял ружье, вышел на балкон и сказал: "В людей стрелять не буду, но в квартиру не пущу".

— Патроны-то есть? — спросили его.

— Сколько хочешь, — ответил он и в доказательство сбросил с балкона нераспечатанную пачку. Когда начали ломать дверь, он выстрелил в неё и побежал к балкону. А в это время с крыши на тросе спустился человек из группы захвата. Он выстрелил в Олега и попал в легкое.

Очнулся Олег в тюремной больнице.

Там он и узнал, что его подозревают в убийстве Светланы Лакиной и что из квартиры матери вынесли все, что можно было унести.

* * *

По мнению прокуратуры, фамилия убийцы Лакиной была записана в приглашении на бракосочетание, лежавшее на столе в квартире убитой. Разумеется, не было никакой необходимости ехать среди ночи, вызывать несколько специальных служб и брать штурмом квартиру, в которой находился человек, о котором было известно лишь то, что он жених Лакиной. По всей видимости, ночной налет с последующим мародерством объясняли тем, что у Цветкова было три судимости. Допустить, что человек с такой биографией может быть непричастен к убийству, правоохранительные органы не могли по определению. Оставалось только найти доказательства его вины.

"Свидетель" Цветков, доставленный в милицию после проведения специальной операции, показал, что 2 августа он с утра поехал к Гавриловым.

Семнадцатого августа милиция приезжает к Гаврилову. Его задерживают на 36 часов и ласково объясняют, что он соучастник убийства и спрятал дома похищенные у Лакиной вещи. Следом забирают его жену и в течение 12 часов повторяют все сказанное выше. Милиции нужно, чтобы Гаврилов сказал, что Цветков приехал к нему после 12 часов дня — предположительное время наступления смерти Лакиной, — и в руках у него должна быть туго набитая сумка, поскольку убийца унес шубу, школьный ранец и много бутылок со спиртным.

Восемнадцатого августа Гаврилов и его жена дали показания, которые выбивала из них милиция. Как мы помним, Цветков не позднее 11 часов утра звонил Лакиной от Гаврилова, и номер её телефона остался на автоматическом определителе номера. Но это время совершенно не устраивало милицию, поскольку тогда нужно было искать другого кандидата на роль убийцы. Вот почему и не стали возиться с определителем.

Другим замечательным свидетелем обвинения Цветкова предстояло стать Белугину. Во-первых, это он вызвал милицию, а значит, в отличие от Цветкова, не прятался и ни в кого не стрелял. Во-вторых, он долго сидел у подъезда в машине и видел, как из дома вышел какой-то человек. Какой? В деле появляется протокол опознания Цветкова, который, по показаниям Белугина, вышел из подъезда Лакиной около 13 часов 15 минут и был одет в рубашку с длинными рукавами. Длинные рукава очень устраивали милицию, поскольку Цветков, от горла до запястий украшенный татуировкой, предпочитал в любую погоду носить одежду с длинными рукавами и застегивал её на верхнюю пуговицу.

По делу изъяли 9 ножей, в том числе нож-"бабочку", который обнаружили на балконе квартиры на улице Алабяна. Этот нож Цветков всегда носил с собой. На ноже обнаружили следы крови человека, совпадающей по группе с кровью убитой. Вот здорово! Расследование шло как по писаному. Правда, кое-какие сомнения в виде Цветкова у прокуратуры и милиции все же были. Поэтому решили провести обыск в квартире Белугина. Ведь на столе в квартире убитой обнаружили документы из загса. Если предположить, что Белугин, который считал себя мужем Светланы, нашел их, появляется мотив убийства. У Цветкова, как ни крути, его не было.

Правда, прокуратура пришла к выводу, что Цветков собирался прописаться у Лакиной, а отказ от намерений регистрировать брак исключал такую возможность. Вот из-за этого, а ещё из ревности Цветков мог убить Лакину. Да, в квартиру матери его действительно не прописывали, потому что когда-то он был усыновлен женой отца, и нужно было через суд доказывать, что они с матерью родственники. Но это было лишь вопросом времени, к тому же квартиру молодоженам должна была купить мать Цветкова, что было очень нужно Светлане. Но…

Обыск у Белугина провели спустя четыре месяца после убийства. Если там когда-нибудь и были интересные для следствия вещицы — к примеру, что-нибудь из украденного у Лакиной, — Белугин имел достаточно времени, чтобы избавиться от них.

Семнадцатого августа 1999 года следователь Головинской межрайонной прокуратуры О. Корчагина подписала обвинительное заключение, согласно которому Олега Цветкова признали виновным в убийстве Светланы Лакиной, краже её вещей, хранении боеприпасов и хулиганстве, учиненном среди ночи в жилом доме.

Цветков виновным себя не признал.

* * *

Огласка подробностей жизни Светланы Лакиной для многих была громом среди ясного неба. И в первую очередь для Олега Цветкова, который, хоть и не подал виду, сильно удивился, поняв, почему его невеста общалась с ним при помощи пейджера, почему она не разрешила ему остаться у неё в ночь с 1 на 2 августа — она, оказывается, ждала Белугина. А Белугин, который не подозревал о существовании Цветкова, должен был проверить тормоза машины, которую, оказывается, Светлана купила за несколько дней до того, как Цветков подарил ей деньги на эту покупку.

Не только Цветков — Белугин, Суглиньев и ещё многие другие мужчины узнали о Светлане и о себе то, о чем даже не догадывались. Бедный Суглиньев, который накануне убийства сделал Светлане шестнадцатое предложение, сказал, что, если бы она его наконец приняла, он отнес бы её в загс на руках, а все, что здесь, в суде, рассказывают про Свету — неправда.

Для многих в эти дни земля начала вертеться в другую сторону.

Для Цветкова, пожалуй, нет. Конечно, он был изумлен. Но вскоре изумление сменилось насмешкой над собой. Выступал он очень убедительно, вину не признал, а доказать, что он никого не убивал, ему было важно по особой причине. Однажды он сказал адвокату: а вдруг в суд придет Светин сын? Как я ему в глаза смотреть буду? Он ведь не знает, что я не виноват. За всю жизнь это был первый ребенок, которому он оказался нужен.

Он оборонялся, но за жизнь не дрался. И было видно, что все происходящее ему в тягость. Что-то сломалось.

Защищали Олега Цветкова адвокаты Московской городской коллегии Таисия Лемперт и Владимир Щукин.

Первым делом допросили Белугина.

Он подтвердил показания, которые давал на предварительном следствии. Да, он опознал Цветкова как человека, выходившего в тот день из подъезда Светиного дома.

Интересно, сказали адвокаты, разве можно с расстояния 40 метров рассмотреть лицо незнакомого человека?

После некоторого замешательства Белугин признал, что нельзя.

Стали разбираться с одеждой.

— Вы не дальтоник? — спросил его адвокат Щукин.

— Нет.

Стало быть, ошибка вышла. В тот день Цветков был в красной рубашке, а Белугин сказал — в синей.

Потом стали выяснять: на основании каких признаков он вообще опознавал Цветкова? По общим очертаниям фигуры. В день убийства Лакиной Цветков был в парикмахерской, и там после стрижки ему уложили волосы, а в день опознания они были грязные и прилизанные. Выходит, издалека… В конце концов Белугин произнес: да я сразу сказал следователю Борискину, что не смогу опознать Цветкова. А он сказал — надо опознать.

Так из арсенала обвинения было изъято первое важное доказательство вины Цветкова.

Теперь пришел черед Василия Гаврилова.

Его допрос адвокаты провели виртуозно. А начали с ничего не значащих пустяков: когда вы обычно встаете, долго ли умываетесь, сколько времени уходит на завтрак… Так, слово за слово, Гаврилов признал, что Цветков приехал к нему не позднее половины одиннадцатого, и в руках у него была не плотно набитая сумка, как того требовалось милиции, а обыкновенный пакет с бутылкой водки и курицей. Жена Гаврилова сразу сказала, что оговорить Цветкова её вынудили сотрудники милиции. Таким образом, у Цветкова появилось неопровержимое алиби.

Потом пришел черед изучения вещественных доказательств и исследования заключений экспертов.

Экспертизу на предмет установления времени смерти проводил эксперт с симпатичной фамилией Кролик. По Кролику выходило, что смерть могла наступить либо между половиной третьего и половиной пятого, либо в двенадцать тридцать. Кролика даже не стали допрашивать в суде, поскольку ни первое, ни второе заключение не соответствовало тому, что стало известно о времени приезда Цветкова к Гавриловым.

В ходе предварительного следствия изъяли 9 ножей. Их клинки можно было сравнить с одеждой убитой и кожными срезами с мест ранения. Но одежду и кожные срезы потеряли на предварительном следствии.

Выяснилось, что не исследовали записи с пейджера Лакиной, хотя эти записи были не менее важны, чем установление времени наступления смерти. Пусть так. Но ведь у Лакиной был телефон с определителем, а Цветков, как только пришел к Гавриловым, сразу позвонил ей домой и передал сообщение на пейджер. Телефон-то изъяли, но когда начали работать, кто-то случайно стер всю "память".

На предварительном следствии возлагали большие надежды на пиджак Цветкова. Дело в том, что на рукаве, под воротником и на подкладке нашли три небольших пятнышка крови, и по группе они совпали с кровью убитой. Лемперт и Щукин настояли на проведении генной экспертизы — и выяснилось, что на пиджаке кровь мужчины.

Во время судебного следствия огласили и заключения пяти судебно-биологических экспертиз одежды Цветкова. Квартира убитой была залита кровью. Двадцать девять ударов ножом неминуемо должны были оставить следы на одежде убийцы. Никаких следов на одежде Цветкова не обнаружили.

Таким образом, обвинение в убийстве отпало.

За ним — и обвинение в краже.

Что же касается пачки патронов, которые Цветков сбросил с балкона в доказательство серьезности своих намерений, то есть обвинения по статье 222, оно "отсохло" благодаря традиционной небрежности работников милиции. И даже если бы мы не знали, что ружья и патроны хранил дома муж матери Олега, о чем он сразу сообщил милиции, — все равно "привязать" их к делу оказалось невозможно. Где их взяли? Кто нашел? Кто передал следователю? Неизвестно. А раз так — отпало и обвинение в их хранении.

Мне ни разу в жизни не довелось побывать в судебном заседании, где прокурор отказался от обвинения по трем из четырех статей. И надо помнить, что первая из них — обвинение в убийстве. В нашем суде такое случается, сами знаете, раз в сто лет, а какими обезоруживающими должны быть обстоятельства отмены, и говорить нечего. Нельзя не сказать лишь о хирургически точной и блистательной по исполнению работе адвокатов. За один миг такого профессионального триумфа, такой исчерпывающей победы можно отдать многое.

Впрочем, осталось обвинение в хулиганстве.

Нет, не может быть. Абсурд!

Да. Ну и что?

То, что ни в чем не виновный человек защищался от нападения милиции, в суде было признано хулиганством, и судья Аринкина недрогнувшей рукой подписала приговор к лишению свободы сроком на шесть лет с отбыванием в колонии строгого режима.

Бывает цинизм, в ответ на который хочется кричать, а тут слова в глотке застряли. Всё.

Из-под стражи Олега Цветкова освободили через несколько дней после приговора лишь потому, что после ранения в славную августовскую ночь у него, как у старого тюремного туберкулезника, начался распад легкого. И от последнего в жизни срока его спас туберкулез, можно сказать, подаренный милицией.

* * *

После того как Олегу в тюремной больнице ампутировали часть легкого, Зинаида Даниловна поняла, что на лечение сына, а также и на адвокатов понадобятся деньги. И они с мужем приняли решение продать свою великолепную двухкомнатную квартиру стоимостью в 130 тысяч долларов, купить себе и сыну две однокомнатные подешевле, а вырученную разницу потратить на помощь сыну.

Фирма "Инт-Эко" обманула Цветкову. Квартира, в которой живут они с мужем, уже продана другим людям. Начались судебные тяжбы. И 7 декабря 2000 года Пресненский межмуниципальный суд Москвы оставил последний иск Цветковой и её мужа без удовлетворения. Это означает, что они потеряли свое законное жилье и остались без средств к существованию.

В день, когда это решение было принято, Зинаида Даниловна сказала Олегу, что теперь они с мужем окажутся на улице.

Выходило, что Олег, которому мать доверила все, что у неё было, подвел её.

А с человеком, который ставит свою честь выше жизни, нечего делать: он неисправимо человек.

И через два дня Олег Цветков покончил с собой.

Строптивых мужей пристреливают, не правда ли?

Все нижеследующее — сюжет для романа. Даже для двух. За такие сюжеты платят большие деньги. Собственно, и в нашем случае платили деньги. Только не очень большие. Убить обыкновенного мужа стоит нынче несколько тысяч долларов. Рынок услуг расширяется, и цены прыгают. Рынок есть рынок.

В субботу утром Мельникову позвонили из ГАИ. Попросили срочно приехать, что-то не в порядке с его "жигулями". Он даже не спросил, в чем, собственно, дело, потому что у всякого владельца машины на душе заскребут кошки после такого предложения. Сказал — приеду, только заправлюсь по дороге. На заправке к нему подъехала "Волга", из "Волги" вышел мужчина и объяснил, что сейчас они подъедут в МУР. Ненадолго. Есть дело.

В МУРе Мельникову бывать не приходилось. В 1977 году он закончил Щукинское училище и 10 лет проработал в Московском областном театре драмы. Помните мальчика Юру Львова из фильма "Адъютант его превосходительства"? Его сыграл 12-летний Саша Мельников. Еще он играл Генри во "Всаднике без головы", еще… Да это неважно, какие он успел сыграть роли. Поднимаясь по муровской лестнице, он и представить не мог, что сейчас ему расскажут о роли, которую он сыграть не успел.

Привели его в кабинет, говорят: видите ли, дело в том, что заказано ваше убийство. Мельников ещё переспросил: мое? Ему ответили: ваше, ваше. Тогда он задал второй вопрос: кто заказал? Ему ответили: ваша жена.

Не может быть, сказал Мельников. Нет, не может быть.

Хороший вы человек, ответили ему муровцы. Хороший, но доверчивый. Или не в меру порядочный, что почти одно и то же.

И вот что выяснилось. Мельников женился в 1986 году. Его жена — врач, специалист по бесплодию, — работает в Центре акушерства и гинекологии, в пациентах недостатка не испытывает, в деньгах, соответственно, тоже. Супруги с ребенком жили в трехкомнатной квартире, в которой муж, естественно, прописал жену после свадьбы. Эта квартира досталась Мельникову большой кровью. Когда-то они с мамой жили в огромной коммуналке. Мама до отдельной квартиры не дожила.

В один прекрасный день Мельников сообщил жене, что он встретил другую женщину и намерен на ней жениться. Предстоит развод. С этого времени главным для его жены стал вопрос: как быть с квартирой? Прекрасной квартирой на Шаболовке, которая, как считала Нина Петровна, должна достаться ей с сыном. Мельников как настоящий мужчина должен уйти с одним маленьким чемоданчиком, а что ему негде жить, так в этом он сам виноват. Хочет жениться — пусть платит за это.

Документов она ему, разумеется, никаких не дала, заставила помыкаться по судам и загсам. Однако на развод он подал, и тогда Нина Петровна поняла, что надо принимать решение. И она его приняла.

Слава богу, в нашем большом городе нет недостатка в колдуньях. Хочешь — приворожат неверного возлюбленного, хочешь — наведут порчу на разлучницу. Главное — найти настоящую волшебницу. Вот Нина Петровна и нашла. Правда, муровцы позже выяснили, что видения озаряли ворожею Антипову только во время белой горячки. Это не смутило Нину Петровну. Она сразу поняла, что Антипова и её муж Афонин помогут ей. Как? Да очень просто. Подыщут человека, который за скромное вознаграждение пырнет Мельникова ножиком где-нибудь в подъезде. Ну не стрелять же из пистолета. Тогда все сразу поймут, что это заказное убийство, а ножик — он бесшумный, ножиком на заказ не убивают. Вот и подумают, что это просто несчастный случай. А неутешная вдова останется горевать в трехкомнатной квартире.

Волшебница Антипова не сразу, но нашла человека, который согласился убить Мельникова ножом. Ему пообещали 2 млн рублей. А пять тысяч долларов оставили себе ворожея с мужем.

Человек, которому предстояло убить Мельникова, жил в Подмосковье, временно не работал и любил выпить. Антипова показала ему фотографию Мельникова, дала адрес. Григорьев стал наведываться на Шаболовку, сидеть у подъезда. Время от времени Григорьев располагался прямо на лестнице неподалеку от двери квартиры Мельниковых. Овчарка Мельникова начинала лаять. Тогда Мельников открывал дверь, смотрел на человека, который сидел на ступеньке посреди лестницы, и укорял его. Мол, вот чего ты тут сидишь, собака из-за тебя надрывается, шел бы ты куда-нибудь в другое место. Интересно, о чем тогда думал Григорьев? А Мельников — он ни о чем не думал. Он закрывал дверь и пытался успокоить собаку. А она не успокаивалась.

Шло время, и Антипова начала торопить Григорьева. Сколько можно тянуть? Вот и заказчица беспокоится. А Григорьев все ходил возле дома, сидел на лавочке. И однажды он приехал в РУОП. Там он сказал, что ему заказали убийство. А в РУОПе ответили — не наше дело. Ступайте в МУР.

РУОП вообще организация изумительная, хорошо еще, что Григорьева просто вытолкали взашей, могли и покалечить. Остается только отбить поклон Григорьеву, который не махнул на все рукой и терпеливо направился в МУР. В МУРе он сказал: я человек-то так себе, могу своровать, пью, но вот убить не смог. Примите явку с повинной.

А дальше было уже дело техники.

За Ниной Петровной Мельниковой, Антиповой и её мужем установили наблюдение. Ситуацию решили "довести до конца". Для этого Мельникову надо было исчезнуть. А куда исчезать-то? Его записная книжка осталась дома. Он имел привычку звонить жене, если забывал чей-то номер телефона. Стало быть, жена без труда найдет его.

— Оставайтесь тут, — сказали ему в МУРе. — Место у нас тихое, телевизор работает, буфет тоже. Спать будете на диванчике.

И три дня он провел в МУРе. Тем временем Антипова сообщила Нине Петровне, что дело сделано.

Когда Мельникову сказали, что будут задерживать его жену, он заметил, что овчарка просто так в квартиру не пустит. Надо ехать и ему тоже.

Тут он закуривает и замолкает. А я его не тороплю. Он смотрит на меня большущими серыми глазами того самого Генри Пойндекстера, которому суждено было стать всадником без головы. В этих глазах нетрудно прочитать: вы все равно меня не поймете.

Да кто ж спорит.

— И только когда я увидел Нину, когда она посмотрела на меня, восставшего из мертвых, когда она пыталась что-то сказать и только шевелила губами — только тогда я поверил в то, что она действительно меня "заказала". Живым в этой квартире я появляться уже не должен был. Мне тут было место только мертвому.

Нина Петровна была задержана на три дня и вернулась домой. Перовская прокуратура г. Москвы не смогла "добыть" достаточных доказательств её вины. Так они встретились второй раз. Мельников ушел из дому и жил у друзей до тех пор, пока окружная прокуратура ВАО его жену не взяла под стражу второй раз. На сей раз прокуратура сочла, что пора. Все необходимые доказательства были собраны.

Взятая под стражу Нина Петровна Мельникова, разумеется, наотрез отказывается от обвинений в подготовке убийства мужа. Когда они с Мельниковым встретились наедине, в тот самый день, когда Нина Петровна вернулась после трехдневного задержания, она сказала мужу, что ворожея Антипова должна была приворожить его, любимого Сашу, и вернуть в семью. Мельников спросил: а что же должен был делать Григорьев? Для чего он его караулил, сидел у подъезда, на лестнице?

Нина Петровна ответила: ты ничего не понимаешь в колдовстве. Григорьев — просто ретранслятор. Мельников растерялся, а потом подумал и ещё спросил: а нож, с которым он ходил, — это что, антенна?

Профессиональная вдова

Ранним весенним утром Евгений Сергеевич Баранов шел на работу. В проходном дворе неподалеку от Козицкого переулка крепкие молодые люди втолкнули его в легковую машину. Когда машина тронулась, Баранову сказали, что сегодня его должны были убить.

Баранова привезли в МУР и включили магнитофон. Какая-то женщина объясняла какому-то мужчине, как Баранов одет, как он ходит вразвалку, и сказала, что сейчас в окнах его квартиры света нет. Позже Баранов услышит: все в порядке, я его убил. И тот же женский голос спросит: нет ли каких-нибудь вещественных доказательств?

Каких, скажет в ответ незнакомый мужчина, доказательств? Знал бы, я б тебе его ухо привез. Только оно же быстро сохнет. И как бы ты по уху определила, чье оно?

* * *

Пригласите врача, говорит судья.

Входит врач.

То, что женщина в белом халате, и то, что она врач из больницы Ганнушкина, придает ситуации неожиданный оттенок. Конечно, в Московском городском суде видели всякое. Однако сейчас, когда слева за решеткой две женщины, справа — трое мужчин-адвокатов, а посередине, на свидетельской трибуне, — врач-психиатр, становится не по себе. Кто здоровый? Кто больной?

Между тем врач рассказывает: да, Баранова знаю, это мой бывший больной. Одну из этих женщин, Чуркину, — она показывает на подсудимых помню, она приходила к Баранову. Баранов поступил по путевке районного ПНД весной 1997 года. В путевке было указано, что у больного ухудшилось психическое состояние.

Странная, вспомнит доктор, это была история. Больной твердит: у меня нет жены. А Чуркина принесла свидетельство о браке. Выходит, что она жена. Я потом ещё обратила внимание: прописаны они в Москве, рядом с Елисеевским гастрономом, а брак регистрировали в какой-то деревне. И Баранов сказал, что он никогда там не был. Нет, ну странно было. Понимаете, обычно, когда поступают с аффектом, потом это проходит, а Баранов постоянно был возбужден и твердил, что не женат. По пятам за мной ходил. У нас, конечно, всякое бывает. Больные родителей не узнают, детей родных — потом это проходит. А Баранов кипел с утра до ночи. Отроду, говорит, женат не был. Представляете? А у Чуркиной документ. Помню, он жаловался, что у него хотят отобрать квартиру. Выписался в таком же состоянии, как и поступил. Возбужденном. Но это мое личное мнение…

Лица присутствующих в зале непроницаемы.

Тамара Павловна Чуркина, то ли жена, то ли профессиональная вдова, и бровью не ведет. Рядом с ней — приятельница. Ирина Утургаури. Ей пока можно не волноваться, до неё дело ещё не дошло. Адвокатов у Чуркиной двое кто-то дремлет, кто-то разгадывает кроссворд.

Баранов все уже пережил. На свою "вдову" он не глядит вовсе и лишь изредка насмешливо смотрит на адвокатов Чуркиной. Это ведь им предстоит доказывать, что он и Чуркина состояли в законном браке. Судья Николай Александрович Сазонов — само бесстрастие.

История, о которой пойдет речь, уникальная в прямом, словарном значении этого слова. Но я говорю не о сюжете (хотя Гоголь, будучи в здравом уме, несомненно, сжег бы и все "Мертвые души" в обмен на это), — я о людях.

Однако — по порядку.

Тамара Павловна Чуркина родилась в небольшом селе Липецкой области, окончила в Москве технический вуз, потом устроилась на завод по лимиту, затем 13 лет работала в ЖЭКе. От этого ЖЭКа, будучи техником-смотрителем, она получила служебную площадь, потом квартиру расслужебили — и Чуркина стала москвичкой. Перебралась в Москву вся семья. Мать, две сестры и брат.

Семье Чуркиных Москва очень понравилась.

Татьяна Павловна, говорят, обзавелась двумя квартирами. Валентина Павловна — тоже. А у Тамары Павловны была одна-единственная квартира. И это её удручало. Тем более что ЖЭК, в котором она работала, находился на Тверской, и жила она в Козицком переулке, в доме 1а. Квартиры в нем изумительные, а ей досталась крохотная служебка.

Говорят, от трудов праведных не наживешь палат каменных. Трудилась Тамара Чуркина на свой манер. В материалах уголовного дела есть характеристика, из которой следует, что Чуркина на посту техника-смотрителя была очень грубой и несдержанной, доходило и до рукоприкладства. Но это слова, а надо было что-то делать. И тут внимательный взгляд Тамары Павловны упал на Евгения Сергеевича Баранова.

Баранов родился и всю жизнь прожил в квартире в Козицком. Его мать давно умерла, брат переехал, и Евгений Сергеевич, убежденный холостяк, остался в квартире один. Баранов работает в "Литературной газете" рабочим. Служебные характеристики — выше всяких похвал.

Конечно, на вкус Чуркиной, у Баранова было много недостатков. Во-первых, выйдя на пенсию, он продолжает работать, а все деньги тратит на книги, билеты в театр и в Дом кино. Во-вторых, характер у него не сахар. Но имелись и плюсы: Баранов любит выпить. И Чуркина стала наведываться к Баранову. По-соседски.

Из материалов уголовного дела следует, что в один прекрасный день она пришла к нему со своей приятельницей Ириной Утургаури, представила её сотрудницей мэрии и объяснила: всем одиноким москвичам-пенсионерам мэрия дарит новогодний набор. Конечно, "Дед Мороз" не забыл положить под елку и бутылку с огненной водой. Но дальше — больше. Через некоторое время Чуркина пришла к Баранову с двумя женщинами (потом выяснится, что одна из них сестра Чуркиной) и сообщила, что Баранову как одинокому человеку полагается сделать бесплатный ремонт.

Ремонт был уже в самом разгаре, когда Баранов неожиданно обнаружил, что у него из запертого комода пропал паспорт. Он пошел к участковому. Участковый Чванкин обещал поговорить с Чуркиной. На другой день женщина, которая работала в квартире Баранова маляром, сказала, что паспорт нашелся — он завалился между стеной и шкафом. Баранов открыл его и обнаружил, что из паспорта вырвана страница — та самая, на которой "семейное положение". Потом страница нашлась. Но вот беда: она оказалась испачкана зеленой краской. Баранову объяснили, что паспорт нечаянно заляпали краской во время малярных работ. Но удивительное дело: паспорт чистый, а пятно только на одной странице, причем впечатление такое, что оно нарисовано кисточкой.

Весной 1995 года Баранов получил новый паспорт и думать забыл о странном происшествии.

Между тем Чуркина продолжала навещать Баранова, приглашала его к себе и очень поощряла привычку Баранова стрелять деньги до получки. Давала взаймы она ему охотно, и когда долг достиг внушительных размеров, предложила в счет его уплаты сдать ей одну из комнат. Баранов согласился, но через 10 дней он попросил Чуркину покинуть помещение и сказал, что сумеет расплатиться без её помощи.

Прошло два года. И однажды Баранов достал из почтового ящика диковинную бумагу: ему предлагалось уплатить налог за приватизированную квартиру. Баранов изумился — он и в мыслях не имел приватизировать свое жилье. Тогда он пошел к соседке, которая помнила его со дня рождения и дружила с его матерью. Соседка посоветовала сходить в милицию.

Он так и сделал. Дело было в конце января 1997 года.

А 10 февраля в квартире Баранова раздался звонок. Баранов подошел к двери: кто там? Открывай, сантехники. Он открыл. В квартиру вошли люди в белых халатах, сантехник Шмелев и Тамара Павловна Чуркина.

* * *

Пригласите свидетеля Шмелева, говорит судья.

Вид у Шмелева благообразный, как у церковного старосты. Рассказ чинный. Шел он как-то после вызова, навстречу — Чуркина. Она ему и говорит: Володя, помоги, сосед буянит, надо его утихомирить. Почему не помочь? Санитары вошли первыми, повалили Баранова на пол. У одного были наручники. Шмелев тоже придерживал буйного жильца, хотел помочь медицине. Действиями санитаров руководила Тамара Чуркина.

Баранова выволокли на лестницу. Он кричал и вырывался. На шум из квартиры напротив вышел сосед, певец Александр Градский. Вид у Градского был нехороший. Он спросил: что происходит? Получилась заминка, и Шмелев ушел.

Из показаний Александра Градского следует, что, услышав страшный шум на лестнице, он вышел, увидел, что Баранова куда-то тащат люди в белых халатах, и предложил проехать в ближайшее отделение милиции, чтобы выяснить, что происходит. Предложение было сделано в такой форме, что отказаться от него не представилось возможным. Но в милиции санитары предъявили наряд на госпитализацию.

Баранова привезли в психиатрическую больницу имени Ганнушкина.

Из больницы Баранов позвонил соседке. Он был ошарашен, сказал, что ничего не понимает, но соседка все поняла. И пошла в районный психоневрологический диспансер. И первой, кого она там увидела, оказалась Чуркина, которая направлялась к врачу. С цветами и конфетами. А врач, к которому направилась соседка, ужасно растерялся. А чего теряться? Я тоже считаю, что любая работа должна быть оплачена. "Так это вы отправили Баранова в больницу?" — спросила соседка у Чуркиной. Та бросилась к выходу.

На другой день соседка поехала к Баранову. Ее рассказ о визите в ПНД и встрече с Чуркиной и увещевания лечащего врача о том, что жена волнуется о его здоровье, наконец, все расставили по местам — Баранов все понял. Не совсем, конечно, — убежденному холостяку узнать в психбольнице, что он женат, — испытание непростое, однако главное прояснилось. На другой день появилась и сама Чуркина, принесла покушать. Она очень просила Баранова сказать врачам, что они женаты.

Пройдя "курс лечения", Баранов вернулся домой и первым делом пошел в милицию. Однако в январе 1997 года его заявление с Петровки попало к участковому 108-го отделения милиции Морозову, который вынес постановление об отказе в возбуждении уголовного дела. 3 апреля Тверская прокуратура это постановление отменила. 14 апреля участковый 108-го отделения снова вынес постановление об отказе в возбуждении уголовного дела. То, что кто-то приватизировал квартиру Баранова, забыв поставить его в известность, милицию не взволновало. И то сказать: кто милиции дороже? Какой-то Баранов, совершенно бесполезно занимающий столько ценных квадратных метров на Тверской улице, или ударник метлы и швабры Чуркина? И лишь 18 июля Тверская прокуратура снова отменила постановление об отказе в возбуждении уголовного дела и сама возбудила дело в интересах Баранова.

Чуркина не ожидала, что Баранова выпустят из больницы так быстро, это был шок. А тот, вернувшись домой, как с цепи сорвался. Начал везде ходить, писать. И здание, с таким трудом возведенное Тамарой Павловной, дало трещину.

А дело в том, что квартира Баранова разбередила душу Чуркиной задолго до того, как за ним приехали санитары. В декабре 1994 года Чуркина рассказала Утургаури о том, что есть такой Баранов, он пьет, состоит на учете в ПНД, но у него — чудесная квартира (из материалов уголовного дела: рыночная стоимость квартиры Баранова 93 568 долларов США). И подруги навестили Баранова от имени московской мэрии. Первый опыт показался удачным. И тогда Чуркина поехала к себе в деревню и подала там заявление о вступлении в брак. С Барановым. Подпись жениха на заявлении выполнена Чуркиной, о чем в деле имеется заключение эксперта.

Потом, если помните, во время ремонта у Баранова исчез паспорт. Так вот, не исчез, а просто был нужен. В администрации сельсовета был зарегистрирован брак Чуркиной с Барановым. Потом Баранову старались втолковать, что на свою свадьбу он ездил, но от счастья так напился, что ничего не помнит.

В мае Чуркина, подделав ещё одну подпись Баранова, получила свидетельство о собственности на его квартиру, а в марте 1996 года, снова подделав подпись Баранова, прописалась у него в квартире.

* * *

В зал входит свидетель, паспортистка Якубовская.

Судья: Знаете ли вы Баранова?

Якубовская: Баранов мне знаком, он у нас живет, ходил ко мне, прописывал Чуркину, Чуркина подошла ко мне с мужчиной, он сказал — я хочу её прописать. Я дала форму номер шесть. Все.

Судья: Вы проверяли, что мужчина — именно ваш жилец Баранов?

Якубовская: Нет. Но было свидетельство о браке.

Судья: А приходил ли к вам сам Баранов?

Якубовская: Не помню. Я и на следствии вспомнить не могла.

Судья: Кто же вам давал документы на прописку?

Якубовская: Чуркина, кто же еще.

Судья: Вы проверяли подписи?

Якубовская: Нет.

Судья: А вы не можете описать того, кто приходил с Чуркиной?

Якубовская: Высокий, седой, полноватый. (Баранов очень худой. — О.Б.)

Судья: А тот мужчина и Баранов — это одно лицо?

Якубовская: Не могу сказать.

Оглашаются показания Якубовской на предварительном следствии. Краткое содержание: она сразу поняла, что брак Чуркиной с Барановым фиктивный, она вообще такие вещи понимает сразу. Странно же, что молодая Чуркина вышла замуж за такого старого человека. Мужчину, представлявшегося Барановым, больше не видела.

Все шло как по маслу. До тех пор пока Баранов не достал из почтового ящика бумагу, из которой узнал, что кто-то приватизировал его квартиру. Надо было срочно принимать меры. И Чуркина побежала в ПНД. Очевидно, план этот созрел у неё давно. План простой, но очень хороший: сначала сдать Баранова в психбольницу за буйство, потом добиться признания его недееспособным — и квартира переходит в распоряжение верной жены. Быстро и весело. Кстати, в 1996 году у Чуркиной родился ребенок, так что молодожена Баранова впоследствии ожидал ещё один приятный сюрприз. Ударницы из ДЭЗа прописали к нему не только Чуркину, но и её дочь.

Чуть-чуть не успела. 17 февраля 1997 года Чуркина обратилась в Тверской суд Москвы с иском о признании Баранова недееспособным, но поезд уже ушел. Баранов слишком рано вышел из больницы, и прокуратура возбудила дело в связи с мошенничеством Чуркиной.

Стало ясно, что квартира уходит из рук. Столько бегала, трудилась, замуж выходила, подписи подделывала, печати и бланки крала — и теперь все должно рухнуть в одночасье из-за какого-то пьянчужки.

И тогда она решила убить Баранова. Не сама, конечно. Как техник-смотритель со стажем она знала, что есть работа женская, а есть мужская. Так вот, убить — это была мужская работа. А что делать-то? Не отдавать же Баранову квартиру.

Об этой своей задумке Чуркина рассказала Утургаури.

Ирине Николаевне 36 лет, девушка она видная, веселая, когда последний раз числилась на работе — вспомнила с трудом. Как и Чуркина, она приехала в Москву из глухой провинции, как и Чуркина, Москву полюбила всем сердцем, особенно жилищный фонд в районе Тверской. Праведными трудами в ДЭЗе она заработала комнату в коммунальной квартире у площади Маяковского. Работала кассиром на ипподроме, в пункте обмена валюты, ходила в норковых шубах — и при этом числилась в ДЭЗе (том самом, где работала Чуркина) то ли дворником, то ли уборщицей. Вот этой изобретательной даме Чуркина и поведала о своих планах. Утургаури вызвалась найти подходящего человека. И нашла.

Гражданин Грузии по фамилии Орбелиани выслушал Тамару Павловну и за "работу" взялся. За убийство Баранова Чуркина обещала заплатить 5 тысяч долларов. Однако Орбелиани пошел на Петровку и там рассказал, что ему заказали убийство. Информацию проверили — она подтвердилась. И на следующую встречу с Чуркиной и Утургаури Орбелиани пришел не один, а с лучшим другом. Он сказал Чуркиной, что убивать Баранова они будут вдвоем с Лешей. Сотрудник МУРа Леша Чуркиной понравился. А в МУРе все красивые! Но о том, что выполнять её заказ будет оперативник, Чуркина, конечно, не знала.

Леше дали фотографию Баранова, рассказали, где он живет. Всю организационную работу — звонить, договариваться, расплачиваться Утургаури взяла на себя.

И вот в один прекрасный день Баранов пропал. Соседка, с которой он дружил, побежала в милицию. Она ведь не могла знать, что Баранов и так уже находится в милиции — на три дня его спрятали на Петровке, перед этим отвезли на заснеженную полянку, положили полуодетого на снег, от всей души полили кетчупом и сфотографировали. И получились фотографии "убитого" Баранова. Между тем Леша позвонил Тамаре Чуркиной и сообщил, что дело сделано.

Разговоры Леши и Тамары записывались. И настал день, когда в зал суда принесли магнитофон. Качество записей оставляет желать лучшего, но содержание… Вот, например, Леша и Тамара обсуждают, как же все-таки лучше убить Баранова. Сначала Тамара настаивала на дорожном происшествии. Ей казалось, что будет лучше, если Баранова собьет машина. Леша объясняет ей, что это не очень надежно. Она, подумав, соглашается, а Леша толкует: это ж центр, тут машина на машине, лучше "без вести пропал". Пойдет так? Пойдет, говорит Чуркина, это пойдет. Вывезти подальше за город, как хорошо. Ну год он будет в розыске, ну потаскают меня в милицию, а арестовать не имеют права, трупа-то нет.

Не имеют, не имеют, отвечает ей Леша.

А в подъезде убивать, продолжает размышлять Чуркина, тоже не с руки, тут его все знают и людно, проходной двор.

Вот умница, отвечает Леша, убивать в подъезде — последнее дело. В смысле надежности.

Через три дня после того, как Баранов исчез, Леша приехал к Чуркиной получать деньги за убийство. Видеозапись этой встречи вполне могла быть номинирована на "Оскар". За работу оператора я не дала бы и полушки, но исполнители главных ролей!

Вот Леша барсом ходит по детской площадке, где назначена встреча. Истинный блатной "при делах". Вот появляется Чуркина с детской коляской, в которой сидит маленькая дочка. Сделал ли ты как надо? — сомневается Чуркина. А то не найдут ли его через 2 месяца в подворотне? Я сказал убил значит, убил, с легкой обидой в голосе произносит Леша. (С такой же недоверчивой интонацией несколько дней назад Чуркина говорила ему по телефону: если ты его не убьешь, а покалечишь, будет считаться, что работа не выполнена.) Да выполнена, матушка, не изволь гневаться. На Чуркиной модный светлый плащ, весна все-таки. Нет, деньги сейчас принесет Ира…

Появляется Утургаури. Ах! На ней развевающийся шиньон, набедренная повязка (юбка), высокие сапоги и походка из песни про то, как "в кейптаунском порту, с пробоиной в борту "Жанетта" поправляла такелаж".

Я испугалась, что будут кадры "детям до шестнадцати". Отнюдь. Ирина Николаевна достает из сумочки деньги и бросает их в Лешин пакет. Перед этим Леша показывает ей фотографии "убитого" Баранова. Нравится…

Лирический проход по весеннему снег под ручку.

Себе за хлопоты Ирина Николаевна взяла 500 долларов.

Как Тамара чувствует себя вдовушкой? Ирина Николаевна томно улыбается. Знал бы, что убиваю из-за квартиры, попросил бы больше, грубо подводит итог Леша. Все мужчины такие циники…

Двадцать второго апреля 1998 года Чуркина и Утургаури были взяты под стражу.

Утургаури предстала перед судом в амплуа "я одинокая овца, моим несчастьям нет конца". Поведала о своей трудной жизни (не могла найти такую работу, чтобы ничего не делать и чтобы деньги за это на дом приносили), о том, как осталась одна с маленькой дочкой. О том, что в одном из районных судов Москвы слушается дело по лишению её родительских прав, рассказать забыла. Как и о том, что её родной отец написал в прокуратуру письмо, что ей, Ирине Утургаури, нельзя доверять ребенка. Что же касается знакомства с Томой Чуркиной — да, знакомы, однажды Чуркина позвонила и сказала, что нужно найти хорошего человека. Есть у неё одна мужская работа. Какая? Да она подробно не рассказывала…

Чуркина предстала перед судом в оригинальном жанре. До последней минуты она называла Баранова своим мужем и уверяла всех присутствующих, что Женя (муж) просто допился до полного изумления, потому и перестал узнавать жену, отсюда и все несчастья. Обвинения в покушении на убийство Баранова отвергла и сказала, что виновной себя не признает.

Как совпала тактика защиты в суде с её мечтами! Баранов для Чуркиной не человек, а помеха на пути к осуществлению заветной цели.

Когда Чичиков приехал к Коробочке, он, как вы помните, попросил маленький списочек умерших мужиков. Некоторые крестьяне изумили его фамилиями. Например, Петр Неуважай-Корыто. Но для Чичикова эти умершие были живыми, и он, читая список, как бы даже ласково с ними разговаривал. А тут живой человек в принципе был интересен только в виде мертвого. Чуркина его вообще иначе как в качестве покойного мужа не воспринимала.

На протяжении всего судебного слушания, которое продолжалось с перерывами больше месяца, на лице Чуркиной я не сумела прочитать ничего, кроме искренней и жгучей досады из-за того, что все было так славно задумано и так нелепо сорвалось.

Сюжет о том, как провинциал приезжает покорять столицу, не нов. Однако семья Чуркиных привнесла в него нечто свое. На предварительном следствии было установлено, что одна из сестер Чуркиных купила квартиру у гражданина Андрея Селиверстова, 1914 года рождения. Вскоре после оформления купли-продажи Селиверстов скончался при невыясненных обстоятельствах, и в УВД "Хорошевское" имеется отказной материал — милиция ничего криминального в таком стечении обстоятельств не обнаружила. Квартирой безвременно скончавшегося старичка владеет полная сил женщина. Разве это не справедливо?

А с Барановым не получилось.

Но знаете, что во всем это деле самое потрясающее?

Наша беззащитность.

Баранов два года не знал, что "женат". Большая группа товарищей делала с ним что хотела, прописывала к нему в квартиру "жену" и "дочку", приватизировала эту квартиру — а он об этом и не догадывался. Машина, если её открывает кто-то чужой, начинает пищать. А мы даже не пищим.

Как доказать, что ты не верблюд? Оказывается, надо дожить до седых волос, чтобы понять: это недоказуемо. Человека привозят в психбольницу и лечат от того, что он не женат. Почему все это случилось? Как это возможно?

Теперь я точно знаю, что с нами можно сделать что угодно.

А то, что Чуркина и Утургаури оказались за решеткой, на самом-то деле — чистая случайность. Могло и получиться.

Приговором Московского городского суда Чуркиной назначено наказание в виде 5 лет лишения свободы. Утургаури — 3 года 6 месяцев.

Да, чуть не забыла.

После демонстрации видеокассеты, где снято, как Утургаури расплачивается за "убийство" Баранова, судья спросил её, о чем она так долго разговаривала с Лешей. Распечатка разговора в деле, конечно, есть, о чем идет речь, известно — о доказательствах "убийства".

— Ваша честь, — последовал ответ, — в то время я была полностью поглощена идеей создания благотворительного фонда "В помощь матери". Я рассказывала Леше о своем замысле…

Видимо, деньги, которые она вручила Леше, — это был первый взнос…

Табор уходит в бизнес

Четвертого июня 1998 года уборщица гостиницы "Золотой колос" обратила внимание на то, что дверь в один из номеров открыта. Это её насторожило, поскольку тремя днями раньше человек, снимавший номер, попросил не беспокоить его и сказал, что убирать будет сам.

В комнате царил беспорядок, везде валялись коробки от амитриптилина, хозяин номера лежал на кровати без сознания, а рядом находилось тело его шестнадцатилетней дочери. Труп успел разложиться.

Седьмого июня цыганский барон Павел Дави умер в больнице, не приходя в сознание. Смерть наступила от отравления амитриптилином. Дави и его дочь Оксана Полякова были похоронены на Щербинском кладбище, причем сорокадвухлетний Дави в гробу лежал как живой, а Оксану пришлось хоронить в мешке.

На похороны пришла его сожительница. Она-то и сообщила в милицию, что её любимый Павел Дави похоронен под чужим именем — Миларда Симаниса.

Симанис милицию не интересовал, а вот Дави находился в розыске.

И вот почему.

Десятого апреля 1998 года у Домодедовского кладбища сотрудники патрульно-постовой службы обнаружили застрявший в грязи автомобиль "жигули". Хозяев поблизости не оказалось. Однако чуть поодаль, на опушке леса, лежали мужчина и женщина с пробитыми головами. Они были без сознания. На другой день оба умерли в местной больнице, причем личность мужчины установили (при нем был паспорт на фамилию Митрошкина), а женщина так и осталась неизвестной. Что же касается "жигулей", их владелицей оказалась некто Лобанова, а в салоне машины нашли доверенность на два лица: на Павла Дави и Вадима Корявина.

Дави и Корявина объявили в розыск. Но Дави жил в Москве под фамилией Симанис, а Корявина и след простыл. Его не было ни в Боровске, по месту жительства, ни у родных в Калуге.

И вот сожительница Дави неожиданно сообщает в милицию, что он похоронен под фамилией Симанис. О том, что его ищет милиция, она не знала, просто её очень удивило, что он внезапно умер в какой-то захудалой гостинице и похоронен под чужой фамилией. В милиции её расспросили о его друзьях-приятелях, и она рассказала о Корявине. Корявин был лучшим другом, доверенным лицом и личным шофером Дави.

И когда Корявин, объявленный в розыск, после похорон Дави неожиданно появился в Боровске и стал гулять, совершенно ни от кого не скрываясь, об этом тоже стало известно милиции, и 28 июля Корявин был взят под стражу.

Вадим Корявин, 1970 года рождения, окончил школу, выучился на слесаря, женился и переехал из родной Калуги в Боровск, к жене, школьной учительнице английского языка.

У Корявина уже было двое детей, когда он остался без работы. И вдруг по соседству какой-то богач начал строить трех-этажный терем. Корявин наведался на стройку. И хозяин терема взял его к себе шофером. Так Корявин познакомился с Дави.

И не только познакомился. Это в тюрьме Корявин похудел, пожелтел и скрючился. А тогда он был парень хоть куда: симпатичный, легкий на подъем, неглупый. Все было при нем, только денег не было. А Дави оказался человеком, у которого денег было столько, сколько одному человеку за всю жизнь не прожить, а они все текли да текли к нему. И главное — он не скрывал от Корявина, откуда берутся эти деньги. Все оказалось просто. Да ещё Дави стал одевать Корявина в дорогую цыганскую одежду, одни рубахи по полтысячи долларов чего стоили. Как было не влюбиться в такого волшебника?

Павел Дави в свои сорок два года был человек с богатой биографией. Дважды судим — за убийство, наркотики и хранение оружия. И в конце концов он открыл золотую жилу, которая позволяла ему вести такой образ жизни, который ему нравился, удовлетворять любые, даже самые изощренные прихоти, быть главой огромной империи и, значит, чувствовать себя всесильным.

Вся огромная семья Дави и многие знакомые "занимались жильем" в Москве.

Цыгане подыскивали жертву. Где? Да где угодно: у магазина, во дворе, на помойке, через знакомых знакомых и, наконец, прямо в ДЭЗах, за небольшую сумму. Им нужны были люди, обиженные судьбой, оставшиеся без денег, а ещё лучше — спившиеся. К бедолаге подходили, знакомились, наливали стакан-другой, и вот уже владелец квартиры и его цыганский друг-приятель живут душа в душу. Нет денег? Пожалуйста. Надо выпить? Пей сколько хочешь. За квартиру не плачено? Заплатим. Все делалось постепенно. Клиент должен был созреть. Как определялась "зрелость"? Готовностью несчастного обсуждать вопрос о продаже квартиры и переезде за город, на природу, в домик с садиком…

Дави брал чистые бланки да плюс чистые листы бумаги, человек на этих бумагах ставил подпись (почти всегда где попало, потому что пьяный пишет поперек) — и вот часть дела сделана. Если квартира была не приватизирована, её приватизировали за один день. Корявин потому и зауважал Дави, что для него не было закрытых дверей и неразрешимых проблем. То, на что простой смертный тратил недели, Дави удавалось за несколько часов, причем легко. Скажем, вам или мне ни за что не скажут в ДЭЗе, приватизирована ли квартира вашего соседа, потому что это запрещено законом. А Дави за 50 рублей пожалуйста.

Потом начиналось второе действие. Нужно было заполучить форму номер шесть, заявление о регистрации по новому месту жительства и о снятии с регистрационного учета в Москве.

Но для того чтобы зарегистрироваться на новом месте, нужно иметь жилье. Или не жилье, а только справку о наличии жилья. Разницу чувствуете? Справка-то небось дешевле дома или квартиры? То-то же. Но где же взять заветную справку? Корявин тоже сначала думал, что это сложное дело, а оказалось — пустяк.

Есть такое село Дешевки Козельского района Калужской области.

Название, правда, у него — не очень, но не мы с вами первые об этом догадались. Жители села обращались в Верховный Совет СССР с просьбой изменить отвратительное наименование, но получили отказ, потому как название старинное. Оказывается, во время татаро-монгольского нашествия жители села продали врагам переправу, откуда и пошло название. Хорошее название, и совершенно не устарело.

Так вот, Дави решил "переселять" москвичей в Дешевки. Для чего познакомился с нужными людьми, в том числе с Верой Ивановной Гавриковой, главой администрации Дешевского сельсовета, и Ириной Алексеевной Федичкиной, начальником паспортно-визовой службы УВД Козельска. Сначала Дави сам возил туда бумаги, а потом доверил это дело Корявину, поскольку человек он оказался сообразительный и вопросов лишних не задавал. А какие могли быть вопросы? И так все понятно.

Идет Корявин к Гавриковой и говорит: надо прописать такого-то. Тут же при ней пишет заявление, уже подписанное жертвой, и заполняет форму номер шесть. А как же быть со справкой с нового места жительства? Справку давала Гаврикова.

С формой номер шесть, со справкой о наличии жилья, с заявлением жертвы и её паспортом Корявин направлялся в Козельск, где его уже ждала Федичкина. В считанные минуты Корявин получал разрешение паспортного стола на прописку и возвращался в Москву. У лопухов вроде нас с вами такое мероприятие заняло бы несколько недель, а Корявин, лучший ученик Дави, управлялся за несколько часов. За эту "работу" Дави обычно платил ему тысячу долларов.

Последний этап операции считался самым сложным, и его, как правило, осуществлял лично Дави. Нетрудно догадаться, что завершало операцию посещение паспортного стола районного УВД. В зале суда Корявин сказал, что лишь два раза получилась осечка — в паспортном столе потребовали, чтобы пришел человек, который хочет выписаться. А так все шло как по маслу. В паспортных столах Дави, разумеется, тоже платил.

Одновременно с выпиской из Москвы происходило оформление купли-продажи квартиры незадачливого москвича. Сделка всегда была фиктивной, поскольку бывший владелец понятия не имел о том, что его жилье уже продано. Квартиры, разумеется, оформляли на своих людей, продавали позже. А в тот день, когда "совершалась" сделка, клиента надо было убирать.

Сначала Дави и в самом деле переселял людей в Дешевки (правда, они почему-то скоропостижно умирали один за другим). Потом ему это надоело. Квартир становилось все больше и все меньше желания возиться с обманутыми простофилями, куда-то их возить, пристраивать, давать копейки на жизнь. Нет, это портило все удовольствие. И тогда людей стали убивать. Как правило, в тот же день, когда была оформлена сделка с продажей квартиры в Москве. А Корявину нужно было срочно лететь в Дешевки, к Гавриковой, и выписать человека, которого они убили, из с. Дешевки, например, в Смоленск.

Заявление на выписку Корявин писал прямо в кабинете у Гавриковой, в её присутствии. На все про все уходила неделя, иногда меньше. Случались и накладки: заявление на выписку из Дешевок поступало на неделю позже того, как человек был выписан.

И только после этого наступал вожделенный миг: квартиру наконец продавали. Для этого Дави содержал целый штат помощников. Все знали: чем скорей будет найден покупатель на квартиру, тем больше Дави заплатит за хлопоты.

Среди самых старательных продавцов квартир убитых людей следует назвать в первую очередь Светлану Геннадьевну Лобанову, которая окончила юридический факультет МГУ и трудится консультантом в фирме "Право" на Кленовом бульваре. Дождавшись от Дави минимальной цены на квартиру и хорошо зная, что бывшего владельца уже нет в живых, Лобанова объявляла, что квартиру продала, оформив её на себя или на свою подругу. При этом она получала от Дави хорошие комиссионные, а потом продавала квартиру за её реальную стоимость.

Кроме Лобановой, с удовольствием продавали квартиры убитых людей Дмитрий Борисович Рыбкин, маклер-любитель из Химок, а также Юрий Яковлевич Рыбаков, директор риэлторской фирмы "Наша столица" на Зубовской площади.

Второго сентября 1997 года Корявин приехал в Дешевки и получил у Гавриковой справку о том, что у сильно пьющего Юрия Михайловича Герасимова, проживающего в Москве на Ключевой улице, имеется в Дешевках дом на Крестьянской улице, 42. Как тогда, так и сейчас там живут люди, которые в глаза не видели никакого Герасимова. Но это и не требовалось.

Седьмого сентября Корявин вместе с Дави приехал на Ключевую улицу. Кто убил Герасимова? По словам Корявина — Дави, а труп вывезти сам не мог и попросил помочь. В зале суда, обняв руками клетку, Корявин, задушевно улыбаясь, рассказывал, что он боится мертвецов, и Дави, зная об этом, обещал ему за помощь повышенный гонорар, полторы тысячи долларов. Мертвый Герасимов лежал в ванне. Его надо было одеть и вынести из квартиры. Корявин предложил вынести его под руки, как выносят мертвецки пьяных, но в конце концов труп Герасимова просто запихали в тумбочку для телевизора и привезли на берег Москвы-реки. Дави доплыл с тумбочкой до середины реки, вывалил содержимое, а тумбочку утопил. Через неделю труп обнаружили. Но это — через неделю, а на другой день после убийства частный нотариус Н.Г. Беликова (лицензия № 000526 от 30 декабря 1994 г.) зарегистрировала фиктивный договор продажи квартиры Герасимова на имя друга Дави. В уголовном деле имеется категорическое экспертное заключение: договор составлен позже, чем Герасимов поставил под ним свою подпись.

Осенью 1997 года родственник Дави, Юрий Камленков, снял квартиру в Ферганском проезде. Там он познакомился и начал выпивать с пенсионеркой Сластенковой, которая жила в трехкомнатной квартире. Прописанный там сын Сластенковой Сергей в то время отбывал срок в колонии. В конце концов Дави приказал Камленкову жениться на ней — больно хороша была квартира. Камленков изрядно задолжал Дави — пришлось идти под венец, даром что невеста была на тридцать лет старше жениха, да к тому же в соседнем подъезде жила его настоящая жена с ребенком. Но Сластенкова об этом не знала. "Жених" уговорил её съездить к сыну в колонию и получить разрешение на продажу квартиры.

Раздобыв все необходимые документы, Вадим Корявин 5 ноября примчался в Дешевки, где Гаврикова вручила ему справку о том, что у Сластенковой и её сына имеется в Дешевках дом со всеми удобствами. В этом доме на улице Ленина, 23, проживала сама Гаврикова.

Потом Корявин, как водится, снял хозяев с учета в Москве, написав от имени Сластенковой заявление в ОВД "Выхино". Затем молодой муж приватизировал квартиру и стал её владельцем. В декабре 1997 года семья "выехала" в Дешевки, в дом Гавриковой, а в январе "выбыла" в Смоленск. За работу Дави заплатил Корявину тысячу долларов.

А в первых числах мая на окраине лесного массива неподалеку от Боровска был обнаружен обгоревший скелетированный труп Сластенковой.

В выписке Сластенковой на тот свет активное участие принимала Евгения Николаевна Богатырь, тогда оперуполномоченный ОВД "Кузьминки". В то самое время, о котором идет речь, Богатырь получила заявление от гражданина с улицы по соседству с Ферганской. Гражданин писал, что на протяжении длительного времени его спаивали какие-то цыгане и несколько дней назад он подписал какую-то бумагу. Протрезвев, он понял, что сделал что-то не то, и боится лишиться квартиры. В заявлении был указан адрес Камленкова, который, как видно, на Сластенковой не остановился.

Богатырь занялась проверкой всех дел по приватизации жилья в районе и получила данные о том, что на упомянутой в письме улице орудуют цыгане. Как раз в это самое время Камленков подал в милицию заявление на приватизацию квартиры своей жены.

Богатырь выносит постановление о запрете на действия с квартирой Сластенковой. И тут на сцену выступил Корявин, который всюду ходил с неграмотным Камленковым и контролировал его действия. По словам Корявина, они с Богатырь не только сразу нашли общий язык, но и попали в сети Амура, Корявин даже навещал Богатырь дома. Так ли, нет ли — судить не нам, но факт, что 23 ноября Богатырь сняла запрет на приватизацию и продажу квартиры Сластенковой и сделала это так поспешно, что опередила заявление с просьбой о снятии запрета, которое, как следует из материалов уголовного дела, написано двумя днями позже, то есть 25 ноября.

Корявин рассказал, что за хлопоты Богатырь взяла полторы тысячи долларов.

Зимой 1998 года цыгане Дави опоили Х. Матиулина и выписали его из квартиры на улице Судакова, 26. Матиулина выписали в поселок Высоковское Торжокского района, а оттуда в Смоленск. Экспертизой установлено, что заявление в администрацию Высоковского сельсовета о снятии с учета написано Корявиным. Квартира Матиулина была продана родственнице Дави, а договор о продаже был впоследствии изъят у нотариуса Малковой (работают они вместе с уже упоминавшейся Беликовой по адресу: Москва, Пролетарский проспект, дом 18, корпус 2, квартира 4). А 21 марта 1998 года в лесном массиве неподалеку от Боровска был обнаружен сожженный труп Матиулина.

Конец наступил неожиданно. Если бы "жигули", на которых Дави с Корявиным приехали убивать Митрошкина, не застряли в весенней грязи у Домодедовского кладбища, колоссальный синдикат Павла Дави по выписке москвичей на тот свет действовал бы по сей день.

Но машина забуксовала.

Митрошкин жил в Капотне. Его выписали в Дешевки, 6 апреля был заключен фиктивный договор о продаже его квартиры родственнице Дави. А 10 апреля 1998 года Дави с Корявиным привезли Митрошкина с женщиной, имя которой так и не удалось установить, на Домодедовское кладбище. Остальное вы знаете.

Корявин и Дави скрылись в лесу, но машина осталась. С нее-то все и началось.

Всего в период следствия по делу банды Дави при изъятии документов из села Дешевки и поселка Высоковское установлено: из Москвы туда и через несколько дней оттуда выписаны и бесследно исчезли более 60 человек плюс 40 человек умерли в течение 3 месяцев после переселения при невыясненных обстоятельствах.

Уголовное дело было возбуждено следственным отделом Домодедовского УВД 11 апреля 1998 года. Его принял к производству следователь Домодедовской прокуратуры В. Шайкин, потом к нему присоединился следователь ОВД В. Полищук. Человек он, наверное, хороший, но как профессионал отличается странностью. Не любит отпечатки пальцев. Это он выезжал на место обнаружения тела Митрошкина и неизвестной женщины, где был произведен первый — и самый важный — осмотр машины. Трудно поверить, но — факт: Полищук не снял отпечатки пальцев ни на руле, ни на панелях приборов. Через три месяца во время эксгумации тела Дави Полищук не смог снять отпечатки пальцев у человека, похороненного два дня назад. Это было плохое начало, и Полищук об этом, наверное, знал.

А потом дело стало разрастаться, и 4 августа была создана следственная группа. 26 октября дело принял к производству следователь Московской областной прокуратуры по особо важным делам А. Роботнов.

Как вы думаете, сколько обвиняемых по делу?

Дави умер, но остались Корявин, Лобанова, Федичкина, Гаврикова, Малкова, Рыбаков, Богатырь, Камленков да и вся семья Дави — всех не перечесть. Так?

Нет.

Обвиняемый один — Вадим Корявин.

Казалось бы, мы все знаем о наших правоохранительных органах, но это неслыханно.

Да, Роботнов объяснял мне, что взятки доказать невозможно. Но дело вовсе не во взятках. Сколько ещё тонн фиктивных справок, договоров и свидетельств должно быть в деле, чтобы Федичкина и Гаврикова, без устали подписывавшие смертные приговоры ни в чем не повинным людям, предстали перед судом? Дамам было предъявлено обвинение, но Роботнов вынес постановление о прекращении уголовного преследования, так как Федичкина и Гаврикова не признали своей вины. Козельское РОВД работало не покладая рук, был собран колоссальный материал — однако Московская областная прокуратура сообщила коллегам, что это не нужно. Начальник РОВД В.И. Бондаренко в суде только что не плакал, так потрясло его откровенное и бесцеремонное прекращение расследования.

А продажные нотариусы?

А сотрудник столичного уголовного розыска, украшение МУРа Е. Богатырь?

Да разве только они? Ведь в Москве почти не найдется паспортных столов, в которых не отметились Дави и его подручные. Может, в этом и дело? Слишком много начальников на одну скамейку для подсудимых?

Роботнов — очень хороший следователь. И я никогда не поверю в то, что он по собственной воле обрубил все концы в этом колоссальном деле. Куда ни ткнись, за что ни схватись — все брошено на полпути. Ничего, кроме вины Корявина, не исследовано и не доказано. Кто запретил доказывать? Не за девочек, а именно за такой беспредел нужно пинком вышибать из кресла генерального прокурора.

Судья Чудова слушала это дело два месяца.

Два месяца Корявин спрашивал: почему он один?

И два месяца я никак не могла понять: не снится ли мне то, что я вижу и слышу?

В зал вызывают свидетеля Лобанову.

Входит куколка. Нарядная, ухоженная. Какие отношения были у неё с Дави? Да как вам сказать… Дави иногда просил помочь продать квартирку-другую. Зачем оформляла квартиры на себя? А разве нельзя? Знала ли, что это квартиры убитых людей? Ваша честь, побойтесь бога…

Рыдают бесчисленные паспортистки. Чудова показывает им фотографии трупов — все крестятся, все набожные…

Появляется Богатырь.

И не надо быть великим психологом, чтобы заметить, как она, встретясь с Корявиным взглядом, заливается краской. Так, с пламенеющими щеками, и всходит на трибуну. Чудова расспрашивает её про квартиру Сластенковой.

— Да что вы, — скороговоркой тараторит свидетель. — Это же я наложила запрет на квартиру…

— Заявление с просьбой снять запрет написано двадцать пятого ноября, а вы его сняли двадцать третьего, как это может быть?

— Видели бы вы нашу пишущую машинку, — говорит Богатырь. — Нажимаешь на "тройку", а она печатает "пятерку", представляете?

А помните, Дави похоронили под фамилией Симанис?

Почему?

Корявин сказал, что после убийства Митрошкина они с Дави решили скрыться. Последняя встреча была у них весной у Большого театра. И там Дави якобы сказал Корявину, что нужно менять паспорта. Стоит это 12 тысяч долларов.

И вот спустя две недели после убийства Митрошкина, 23 апреля 1998 года, на имя начальника городского отделения милиции Малаховки А.А. Попова поступает заявление: прошу взамен утерянного выдать новый паспорт. И подпись — Милард Артурович Симанис. На заявлении тут же появляется резолюция, но почему-то не Попова, а его подчиненного, начальника паспортно-визовой службы Усачева: "Оформить".

Паспорт на имя Симаниса был выдан Павлу Дави на следующий день, причем фотография на форме номер один, то есть фотография настоящего Симаниса, — и фото на паспорте были совершенно разные.

В зал входит Попов.

— Ваш начальник паспортно-визовой службы Усачев сказал нам, что паспорт на имя Симаниса велели ему выдать вы.

— Как Дави выдали паспорт, я не представляю! Мне дали на подпись, и я подписал, работы навалом, что, все проверять?..

— Вы за сутки выдали новый паспорт на чужое имя человеку с несколькими судимостями! Как это могло произойти?

— Да понятия не имею! У нас в то время было всего 300 новых бланков, и мы их выдавали детям от 14 до 16 лет в торжественной обстановке.

— Так кто же мог это сделать? Подпись-то ваша.

— Паспортистка Евтюшкина.

— Была она здесь и рассказала — мне дали бланк, велели заполнить, я и заполнила.

— Я вам так скажу: процентов девяносто бумаг идет нормальных, а процентов десять — знакомых и всяких. Ну и подписываем, а что делать?

— Вы фотографии-то сверяли?

— Наверное… А так не помню.

— Ведь, господи, все сделано за один день, что же творится?

— Черт знает что. Могу я быть свободен?

Можете, конечно.

А где настоящий Симанис? И что случилось с Дави и его дочерью? Убили их или Дави сам ушел на тот свет? Если сам — кто же все-таки убил девочку?

Ответов нет, потому что никто не задавал вопросов.

* * *

…Судебная коллегия по уголовным делам Московского областного суда под председательством В.П. Чудовой приговорила Вадима Корявина к пятнадцати годам лишения свободы с конфискацией имущества.

Шесть дел судьи Чудовой

ВИННЫЕ РОДИТЕЛИ

Судья Московского областного суда Валентина Павловна Чудова — человек уникальный. За 30 лет работы она не перестала любить людей, жалеть их и помнить их имена. Несмотря на то что эти люди — убийцы.

Я сижу в зале номер девять и исподволь смотрю на незнакомых мне людей. Сейчас секретарь, доброжелательная девушка, скажет: "Встать, суд идет!" — и все встанут. Потом появится судья, миниатюрная женщина с копной русых волос. Судейская мания делает её неуместно нарядной. А может, это мне так кажется, а людям, сидящим за моей спиной, не до этого. Золотые пуговицы и белый воротничок кажутся чрезвычайно золотыми и белыми, потому что человек, который сидит в клетке, — почти зеленый.

Этот зеленый человек не смотрит в зал, где сидят его мать, брат и бывшая жена. Не смотрит он и на судью, которая листает его дело. Сейчас Валентина Павловна Чудова скажет: "Слушается дело по обвинению Александра Кочерова в умышленном убийстве", — и станет тихо. Я знаю эту тишину. Сейчас, кто бы ни сидел в клетке, перед ним, как во сне, побегут дни, события, какие-то люди будут беззвучно шевелить губами, а он, в клетке, будет стараться расслышать, что они говорят. Но слышно не будет.

Он не поворачивается и тогда, когда на кафедру всходит его бывшая жена. Может, он все знает наперед? Или ему все равно? Нет, нет. Все равно это спасение, наркоз. Наркоз давно отошел.

Семнадцатого июня Елена Воронкина, как обычно, к 8 часам утра поехала на работу. Работает она на Клинском мясокомбинате, который находится неподалеку от её дома. Точнее, нет, не так. Прописана-то она в Завидово, а там, в Клину, снимает квартиру.

С Сашей стали жить одной семьей с прошлого года. Еще у неё есть десятилетняя дочь, она живет у тетки в Завидово. Кто её воспитывает? Тетка.

Когда познакомились с Кочеровым, он уже не работал.

Чудова:

— Почему не регистрировали брак?

Воронкина:

— Не знаю.

Кто-то в зале тяжело вздыхает.

В январе 1998 года у них родилась дочь. Назвали её Сашей — в честь мужа. К дочке он относился хорошо, очень любил. Жили дружно, не ругались.

В зале опять вздох.

Чудова смотрит на Воронкину. Та молчит. У неё дрожат руки.

Зарплата у неё 4 миллиона по-старому плюс мясо. Денег хватало, купили "жигули"-"копейку". С ребенком сидел Саша. Почему? Ну, так. Ведь он же не работал. Собирался ли искать работу? Да, а как же. Не успел.

Чудова:

— В обвинительном заключении сказано, что накануне вы пили. Так или нет?

— Нет, конечно.

— А выпить любите?

— Да.

Воронкина молчит. Она стройная, одета не без удали — коротенькая юбка и вишневая кофта, отделанная пухом. Я приметила её ещё у входа, бирюзовый плащ и белые полусапожки делали её похожей на именинницу.

— Так пили накануне?

Накануне она пришла с работы, и они с Сашей выпили 3 бутылки пива каждый. Нет, водки не пили, вина тоже. Ребенка накормили, искупали и уложили в коляску. Кроватки у них не было, кроватку она привезла домой на другой день. Да, все было, как обычно. Она уехала на работу, а к 12 часам вернулась, чтобы привезти ребенку детское питание. Дочка спала, а дома, кроме Саши, были его брат Игорь и приятель по фамилии Засуха. Саша был заметно выпивши, но на ногах держался.

Кто в зале плачет? Я не оборачиваюсь.

Пил ли брат? Нет. В квартире был порядок. Саша стал настойчиво требовать денег на выпивку. Деньги на выпивку она ему дала и уехала на работу. В половине шестого она вышла за ворота мясокомбината, а домой вернулась к восьми.

— А что же, — говорит Чудова, — вы так поздно вернулись домой? Ведь мясокомбинат, как сами говорите, в десяти минутах езды от дома, а у вас маленький ребенок.

Воронкина долго молчит.

Чудова настойчиво повторяет вопрос.

— Мне надо было сделать одно дело…

— Какое?

— Сказать? — с вызовом переспрашивает Воронкина. — Сказать?

— Скажите, — говорит Чудова.

— Мне нужно было продать мясо.

— А все мясо выносят?

— Все.

— Сколько ж было мяса?

— 10 килограммов, продавала по 30 рублей.

— И вы все время мясо выносите?

— Как все.

— А как все?

— Все время.

Черт его знает, какое это сейчас имеет значение. Спустя несколько минут Елена Воронкина начнет описывать то, что увидела, вернувшись домой. То, что она скажет, будет звучать в гробовой тишине. Мной неожиданно овладевает раздражение. Зачем судье это идиотское мясо?

Между тем Воронкина продолжает свой рассказ. Домой она вернулась с кроваткой. Вошла — и через большую комнату, не глядя, устремилась в маленькую, где должен был спать ребенок. Коляска пустая. Игрушки были оборваны. Где дочка?

В большой комнате на полу, рядом с диваном, валялась подушка. На ней и лежала девочка, окровавленная и совершенно раздетая. Ребенок был мертв.

В квартире было пусто.

Она выскочила на лестницу и начала кричать.

О чем подумала? О том, что муж с друзьями пил, его забрала милиция, а ребенка убили. Кто? Почему?

Неожиданно мой взгляд останавливается на офицере конвоя. Сидящий в клетке Кочеров неподвижен. Офицер тоже. Но у него появилась внутренняя помеха, и видно, как он пытается с ней справиться. Офицер, не отрываясь, смотрит на Елену. Да что с ним? Он не понимает, что она говорит. Знаете это чувство, когда значение всех слов известно, а смысл сказанного уходит под воду? Вот сейчас человек с ружьем пытается понять, как человек без ружья, вот этот тихий человек, сделал так, что грудной ребенок оказался мертвым?

Чудова:

— Когда вы в последний раз видели Кочерова?

— В этот день поздно вечером. Он пришел домой и сказал, что не убивал.

— Вы ему поверили?

— Я потом все поняла, а сначала — да, поверила. Он, когда выпьет, спокойный, меня не бил. К дочери относился очень хорошо, кормил, пеленал. Оставлять с ним ребенка было не страшно. Грубым по отношению к ребенку никогда не был.

— Кто гулял с ребенком?

— Иногда бабушка, его мать. Саша с ребенком не гулял, а мне было некогда.

— В деле имеется заключение врачей о том, что ваш муж признан хроническим алкоголиком. Как вы к этому относитесь?

— Он не алкоголик, почему это? Ну выпивал 3–4 раза в месяц, все.

— Как вы считаете, кто убил ребенка?

— Он убил.

— Почему он это сделал?

Елена плачет.

В зал вызывают свидетеля Игоря Федорова.

Входит подросток. Сейчас он взойдет на свидетельствую кафедру, и мы услышим, что ему 14 лет. Это родной брат Кочерова. В тот июньский день он зашел к брату, просто так. Было часов 11 утра. Отношения с братом хорошие, с его женой нормальные. Когда он пришел, у брата сидел его приятель. Саша был выпивши. Он покормил дочку, немножко поносил её на руках, поменял памперсы и уложил спать. В первом часу приехала Лена. Она привезла детское питание и через несколько минут снова ушла. Валера Засуха, Сашин приятель, пошел за выпивкой. Он принес 2 банки водки "Петров". В это время ребенок спал. Брат с Валерой выпили. Игорь смотрел телевизор.

Чудова:

— Ребенок спал, а телевизор был включен. Что, дверь была прикрыта или убавлен звук? Комнатки-то смежные, все рядом.

— Нет, дверь была открыта. Да она привыкла, там все время включен телевизор…

Приблизительно около половины третьего Игорь с Валерой собрались уходить в поликлинику. Валера был записан к врачу. Брат к этому времени спал на диване, ребенок тоже спал. В коляске. Часа через два с половиной вернулись. Открыли дверь ключом, который взяли перед уходом, потому что брат спал и боялись, что не попадут в квартиру. Телевизор орал на всю громкость. В квартире все было перевернуто вверх дном.

Игорь плачет.

Это тихие слезы, которые текут сами. Он говорит, а слезы капают на ободранную свидетельскую кафедру. В зале становится тихо, слышно только, как скрипит ручка, которой секретарь пишет протокол, да на улице кто-то хохочет.

Брат, говорит Игорь, спал. Девочка лежала рядом, на подушке, на животе, голая и в крови. Я сразу понял, что она мертвая.

Теперь он плачет навзрыд.

Чудова:

— Скажи, кого тебе жалко, брата или девочку?

— Обоих…

Стали будить Сашу. Он проснулся, и его спросили, что он сделал.

Он молчал. Посмотрел на ребенка и сказал, что она спит.

Квартиру нельзя было узнать. Телефон на полу и шнур порван. В ванной сорвана полка. В кухне на полу сковорода, опрокинута банка с окурками. На столе рассыпанное детское питание… Игорь машинально поправил полку, собрал окурки. Саша перевернул ребенка на спину и ничего не сказал. Что произошло?

— Что произошло, не знаю.

— Как вы считаете, это Саша убил ребенка?

— Не знаю. Мы ребенка не трогали. Когда все это увидели, мы с Валерой побежали к Лене на работу. Нам сказали, что она уже ушла. Тогда мы пошли домой и рассказали маме. Про Лену говорили, что она в тот вечер была пьяная, но я сам не видел. Потом, когда мама уже знала, мы снова пошли туда. Брата не было. Мы стали ждать Лену. Ждали очень долго, часа два, но она так и не появилась. Они к ребенку относились хорошо. Да знакомства с Леной брат выпивал только по праздникам. А потом, когда они стали жить вместе, — и мимо праздников.

Да, мы спросили Сашу, был ли кто-нибудь в квартире. Он ответил, что нет. Все время был дома только он с ребенком.

Чудова:

— Когда ваш брат пьет, как меняется его поведение? Он становится агрессивным или сразу ложится спать?

— Когда пьян, бывает буйным, только если его что-то сильно злит. Но сам я этого не видел, потому что никогда его не злил.

Позднее будут оглашены материалы дела. Ночью за Игорем приехала милиция, и его допросили первый раз. Он сказал, что узнав, что ребенок мертв, брат остался равнодушен.

Допрос матери Кочерова, Нины Алексеевны Федоровой, вносит нечто определенно иное в атмосферу зала, где все было страшно, но тихо. Кочеров старается обходиться возможно малым количеством слов, его брат страшно подавлен, бывшая жена и до этого дня многословием, видно, не отличалась. А Нина Алексеевна будто ждала, когда можно будет выговориться, выкричаться. Человек она трудовой, всю жизнь работает на железной дороге, там и мужа потеряла. Стоя на этой злосчастной кафедре, она изо всех сил старается держаться, только руки без конца перебирают серебристый шарфик, который то и дело вспыхивает яркими звездочками от лучей октябрьского солнца.

— Я от него не ожидала, — говорит она свои первые трудные слова. — Мне очень стыдно. Да что же это? Он котенка в детстве не обидел. Вино его довело…

Она смотрит на сына, которого точно нет, и на судью. Судья ждет.

— С Воронкиной они сошлись кое-как и разошлись кое-как. Если бы он работал, он бы с ней никогда не сошелся, потому что он с ней спился. Лена говорит, что у неё мама трагически погибла? Спилась, по Клину бутылки сшибала. Тетка такая же рвань, как мать и отец, — оба померли под забором. Старшая девочка ей не нужна, вечно голодная и оборванная, живет у тетки. Да и эта-то несчастная Сашенька в пять месяцев не сидела и не стояла…

И постепенно, будто из-под воды, начинают проступать очертания мира, в котором было суждено родиться и умереть крошечной девочке, названной в честь своего будущего убийцы Сашей Кочеровой.

Нина Алексеевна сказала, что оба сына учились хорошо. О ней самой известно, что она без работы вообще существовать не может — всю жизнь после дежурства на железной дороге она бежит на вторую вахту — на огород. Хозяйство у неё в большом порядке, семья обута-одета, накормлена, человек она строгий. Как так вышло, что её старший сын из тридцати лет жизни верных пять нигде не работает?

Его послужной список в комментариях не нуждается. Он окончил СПТУ и последний раз числился на работе в 1993 году. Проработав чуть меньше года в вагоне-ресторане, был отчислен за пьянку. Потом пришел в вагоноремонтную мастерскую — там продержался меньше двух недель. В 1996 году снова устраивается на работу, но его выгоняют за прогул через неделю. Все.

Потом в его жизни появляется Воронкина, у которой есть главное: она хорошо зарабатывает и хорошо пьет.

Из роддома Лену привезли к Нине Алексеевне. В сущности, и везти-то её больше было некуда. Прописана она у пьющей тетки в Завидово, в доме без удобств. Через два с половиной месяца Нина Алексеевна предложила Лене найти квартиру — с жизнью двух безудержных пьяниц она смириться так и не смогла.

Переехали. Лена вышла на работу, а Саша сидел с ребенком.

И пили. Все время пили.

Так что же произошло в тот день, который стал последним в жизни пятимесячной Саши?

Да в том-то и дело, что ничего такого, чего не было вчера, позавчера, в прошлом году… Неспроста Кочеров, у которого кто только ни старался узнать, что же все-таки в тот день случилось, с чего все началось, не знал, что ответить. Ни-че-го.

Накануне они с Еленой пили. За день до этого — тоже. В тот самый день он был пьян уже с утра. Он и хотел понять, да не мог. Не мог понять, что в тот день человек из него вышел, а зверь остался. И этот зверь, когда начала плакать маленькая девочка, не смог её накормить, просыпал сухую смесь. Руки дрожали, голова раскалывалась. А ребенок все плакал и плакал. А мы уже знаем, что буйным пьяный Кочеров бывает тогда, когда что-то его злит. Вот его и разозлил плачущий ребенок.

И неспроста Кочеров ни разу не взглянул на мать, сидевшую в зале суда, как не повернулся в сторону бывшей жены.

Ребенок был убит зверски. В заключении судмедэксперта перечислены, помимо всего прочего, удары по голове, вывих плеча, вывих ключицы, ссадины лица, перелом основания свода черепа, разрыв позвоночника.

А потом он лег спать.

На первом допросе в милиции он рассказал, что, когда проснулся и увидел, что он сделал с ребенком, он перевернул девочку лицом вниз. Он просто не мог на неё смотреть. А потом он вышел на улицу, у ларька выпил водки, искупался на карьере и уснул на берегу реки Сестры. Когда проснулся, пошел домой. Лене сказал, что ребенка не убивал. Потом за ним приехала милиция. В милиции он сделал чистосердечное признание. На психиатрическом освидетельствовании сказал, что события того дня помнит хорошо. Ударил ребенка по голове. Кулаком, несколько раз… Остальное мы знаем.

В процессе по делу Кочерова впервые за много лет я увидела, как адвокат шалит с правосудием. А дело в том, что адвокат Кочерова Ирина Сергеевна отрабатывала такую версию: свидетелей того, как Кочеров убил ребенка, нет. Стало быть, можно предположить, что девочку убил кто-то другой. Это нормально. Поразило меня не это, а то, как скабрезно Сергеева работала. Судья Чудова по-человечески очень сочувствовала Кочерову. Я так её поняла. И выражалось это не в том, что она передергивала факты или слышала то, что хотела. Она просто погрузилась на дно жизни, которой жили Елена и Александр, и сама увидела и дала увидеть другим, как люди превращаются в животных. И то, что она увидела, заставило её страдать. Сочувствовать матери Кочерова. Да и самому Кочерову, который все же помнил, что когда-то он был другим, живым и настоящим.

Кочеров с большим трудом произносил слова о том, что он только хотел успокоить плачущую дочь. Меня не покидало ощущение, что ему необходимо выговориться. И не потому, что он "осознал", а потому, что это трудно быть зверем. Физически. А Сергеевой, по принятому ею сюжету, не нужны были никакие исповеди. И потому все вопросы судьи к Кочерову, и особенно оглашение материалов дела, описание телесных повреждений, нанесенных ребенку, сопровождалось такими школьными гримасами, саркастическими усмешками, да и просто довольными улыбками адвоката. Дескать, чувствуете, как загибает? А мы на это выложим вот этакий фактик, а на это — другой.

…А потом я снова вспомнила про это проклятое мясо, которое Лена таскала с мясокомбината. И я поняла Чудову.

Знаете, как ведет себя ребенок, добравшись до заветной взрослой вещи, большой и красивой, с мотором и кнопочками? Он ломает её, потому что не знает, что ещё с ней можно делать.

Елена Воронкина выросла в семье пьяниц и сама стала такой же. И даже относительный материальный достаток, это самое мясо, за которое платили хорошие деньги, даже это она все равно "ломала". Деньги пропивались. Ну покупала она себе какие-то вещи, ну зубы золотые вставила. А в доме была ночлежка. Холодильника не было. Такая деталь из авангардного фильма. Мясо даже домой не носила, продавала и пропивала.

Я понимаю, что в меня полетят камни, но разве не страшно знать, что все это время маленькая Саша жила по чистой случайности? То, что Кочеров убил ребенка 17 июня, — просто стечение обстоятельств. Он мог убить её накануне, а мог — спустя неделю. Все зависело от количества водки и от того, тяжело ли было похмелье. Сильно болит голова — пусть ребенок плачет потише.

На Елену страшно было смотреть. В первый день у неё не переставая тряслись руки, на другой день она все время беззвучно плакала. Но в первый день она приехала с желтыми волосами, а во второй — с сиреневыми. Она живет на ощупь. Трагедия её от этого не становится меньше, но её не могло не быть. В день, когда Чудова впервые допрашивала Кочерова, он рассказывал, как споткнулся и уронил дочку. Он сказал: "В чем-то есть моя вина, а только в чем, я не знаю. Каждый человек может споткнуться".

Решением Московского областного суда Александр Кочеров за убийство пятимесячной дочери приговорен к 12 годам лишения свободы.

Убить за чебурашку

Сейчас — это конец.

Им по семнадцать лет, и про такой возраст принято говорить, что вся жизнь впереди. Когда они выйдут на свободу, им не будет и тридцати. И, может быть, они женятся. Конечно, женятся. И у них будут дети. Но это уже неважно. Они мертвые. Но ведь с чего-то все начиналось.

Ведь надо же понять, почему в зале суда плачет Светлана Борисовна Снегур, старший воспитатель воскресенской школы-интерната. Ей-то чего плакать? Матерей подсудимых Максима Карамнова и Кирилла Москвина в зале нет. А она им кто? Никто. Так почему она плачет?

У Карамновых была когда-то в Воскресенске хорошая трехкомнатная квартира. Оба родителя пили. Было время, когда они получали зарплату, а потом зарплаты платить перестали, а пить на что? Стали менять квартиру. Доменялись до "двушки" на первом этаже, в которую уже не через дверь, а прямо в окно стали наведываться алкаши со всей округи. И двери, и окна повышибли, и жить в этой квартире стало совсем неинтересно. Отец-алкоголик ушел, а мать-алкоголичка переехала к бабушке. Максим в квартире остался один.

Тут я всякий раз, когда слышу эту подробность, останавливаюсь и начинаю задавать судье Чудовой вопросы. Вопросы все одни и те же, а Чудова старается всякий раз ответить по-другому. Она видит, что до меня что-то не доходит, и терпеливо со мной мучается.

— Ну, — говорит она, — все ушли, а он остался.

Собственно, Максим Карамнов остался один гораздо раньше. Когда попал в школу-интернат. Но и в интернат он пришел уже не просто ребенком, а пьющим ребенком пьющих родителей.

Кирилл Москвин попал в воскресенский интернат не в первом, а во втором классе. Его мать-пьяница, как и мать Карамнова, поменяла хорошую квартиру на однокомнатную конуру. Отца у него нет, а мать живет с пьющим инвалидом. Так вот, когда Кирилл был маленьким, за него, как могла, боролась бабушка. И книжки ему читала, и в сад водила, и был он одет и обут, накормлен-напоен. А потом бабушка умерла. Кирилл попал в интернат, а мать занялась квартирой.

Однажды, вспоминает Светлана Борисовна, Кирилл исчез на неделю. Поехали к нему, и оказалось, что из входной двери с мясом вырван замок. У Максима Карамнова в доме дверь не закрывалась. Вот и у Кирилла Москвина приключилась такая история. И мать оставила его сторожить квартиру. Замок купили на деньги интерната, и он вернулся, но ненадолго.

С какого класса стоит на учете в милиции Максим Карамнов, я не запомнила, но думаю, что, как и Москвин, со второго. К этому времени они оба уже и пили, и курили.

И Снегур плачет.

От безысходности.

Потом она расскажет, как прекрасно сыграл в школьном спектакле Кирилл Москвин. Я думала, это было давно, а оказалось — недавно, спектакль ставили в честь юбилея Москвы. Кирилл играл Юрия Долгорукого. До той январской ночи, когда они перешли невидимую черту, оставалось всего четыре месяца.

Потом Светлана Борисовна будет рассказывать, как долго интернат боролся за этих ребят. Оно, может, звучит неправдоподобно, но факт: уголовное дело распухло от многочисленных справок. Туда вызывали, сюда приглашали. Теперь уже за детей в школах, тем более в интернатах, особенно беспокоиться не принято. Это раньше учителя ходили, разговаривали с родными, долго ходили. А теперь — сами знаете. И воскресенский интернат оказался приятным исключением из правила. Учителя сделали все, что было в человеческих силах. А главное — они хорошо относились к этим двум совершенно неуправляемым мальчишкам. Они-то знали, что беда этих ребят в том, что они сильно мешают дома. Что тут можно сделать? На комиссию вызвать? Кого? Ни мать Москвина, ни мать Карамнова в этом бесполезном деле участия не принимали.

А потом, когда они бросили школу, Карамнов устроился в ПТУ, но для чего он это сделал, остается загадкой. Он туда не ходил и учиться не собирался.

А что он собирался делать?

Вопрос этот возник в суде, и вызвал у друзей некоторое замешательство.

Чудова говорит об этом как человек, привыкший констатировать факты. Ко времени, которое интересует суд, Максим Карамнов жил у Москвина. Мать Москвина на допросе скажет: "Они жили как бы самостоятельно, а мы с сожителем своей семьей". Это была на редкость удачная формулировка. И Кирилл, и Максим жили отдельно от матерей, даром что один находился буквально за стенкой, а другой — по соседству. И были такие вещи, которые Кирилл и Максим знали наверняка. Например, они хорошо знали, сколько стоит бутылка водки и бутылка самогона. Они точно знали, что ни учиться, ни работать не хотят, а деньги брать откуда-то — хотят. И ещё они точно знали, что если и есть на свете люди, которым до них нет никакого дела, — так это их мамки. Москвин сказал в суде в присутствии матери: "Да, моя мать сильно выпивала, иногда я выпивал вместе с ней".

Так что собирался делать Карамнов? А Москвин?

На этот вопрос ответа не существует.

Время от времени они ездили на Коломенский рынок, помогали разгружать товар. За это им давали деньги или выпивку. Но в тот день, 23 января, на рынок они не ездили, а поехали в Москву. Просто так. Потом вернулись. Приехал отец Карамнова. И они пошли в соседний подъезд за самогонкой. Купили за червонец пол-литра, выпили, а на дворе уже был вечер. И они решили пойти на улицу "с целью проветриться и кого-либо ограбить. С собой взяли кухонный нож". Это не судья сформулировала и не я, так сказал Карамнов и подтвердил Москвин. А нож был здоровенный — 27 сантиметров. То есть никаких шуток не предвиделось.

И в полночь у булочной рядом с домом Москвина они увидели мужчину и женщину. Приятели подошли к ним и сказали, что они сотрудники милиции и надо срочно пройти в отделение. В темноте понять, сколько "милиционерам" лет, было невозможно. Мужчина попросил предъявить документы. Сейчас, сказал Москвин, и побежал домой. Через несколько минут он вернулся с красной книжечкой — это был ученический билет.

Один из них схватил за руку мужчину, другой — женщину.

Рядом был пустырь. Туда и привели супругов Речкиных (фамилия изменена), которые, стесняясь своей бедности, собирали по вечерам бутылки.

В суде Галина Николаевна скажет: "У нас было десять "чебурашек". Так называют бутылки из-под пива. От этих "чебурашек" у меня кровь застыла в жилах. А может ли быть, что, будучи трезвыми, Москвин и Карамнов, поглядев повнимательней на Галину Николаевну и Александра Николаевича, прошли мимо? Это были такие смиренные люди, что не разглядеть их беспомощной кротости никак было нельзя. Раньше оба работали на Воскресенском химическом комбинате, вырастили хорошего сына. Но комбинат встал, деньги платить перестали. И Речкины оказались в положении людей, которые вроде бы есть, а вроде бы их и нет. То есть живут, всю жизнь работали, а теперь — хоть побирайся. На самом деле таких людей, как Речкины, много. Больше, чем мы думаем. Просто они никогда ни на что не жаловались и безропотно жили в Зазеркалье. Там, где никто никому не нужен. Да к тому же Александр Николаевич на работе стал инвалидом — в результате производственной травмы у него развилась эпилепсия. Галина Николаевна тоже тяжело болела. Так, едва миновав сорокалетний рубеж, эти люди оказались нищими и больными. Но как они всю жизнь всюду ходили вдвоем, так и в тот день вдвоем пошли за "чебурашками".

Могли ли Москвин и Карамнов пройти мимо?

Уже нет. Для разбоя больше всего подходили именно эти безобидные люди. Когда Галина Николаевна поняла, куда их ведут, она все повторяла: ребята, делайте со мной что хотите, только не трожьте Сашу, он очень болен…

Пришли на пустырь.

Карамнов держал Речкина, а Москвин достал нож и приказал женщине встать на колени. Она встала, и он знал, что сопротивляться она не будет. Она все смотрела туда, где был её муж, который умолял не издеваться над женой. Да, она встала на колени и сделала все, что требовал насильник, а он покрикивал: "Слабо работаешь, слабо работаешь!".

Потом он приказал ей раздеться и голой лечь на снег.

Она разделась и легла. Москвин, воткнув нож поблизости, изнасиловал её на снегу.

Карамнов в это время бил Речкина руками и ногами. Речкин упал.

Галина Николаевна слышала, что и тогда он все продолжал просить своего мучителя не издеваться над женой. Она молила за него, а он за нее.

Потом подошел Карамнов, и все повторилось.

Он поставил её на колени.

Потом приказал лечь на снег.

На какую-то долю секунды у неё появилась надежда, что они насытятся издевательствами и бросят их. Когда Москвин насиловал её, она взяла нож, который он воткнул рядом, в снег, и спрятала под себя. Но Москвин встал и велел отдать нож. С этим ножом он и пошел туда, где лежал её муж. Пока Карамнов делал свое дело, Москвин убил Речкина.

А потом Москвин вернулся. Он сказал Карамнову, что "убил мужика" и надо "убить бабу", чтобы не оставлять свидетеля. Как убить? "Вспороть живот". Она слышала, что муж убит. То есть слова, наверное, слышала, но они не дошли до её сознания, и этим облегчились её муки. Можно ли произносить тут это слово — облегчение? В другом случае, может, было бы нельзя. Но эти люди так любили друг друга, что можно.

Они ножом срезали цепочку с крестиком и стали её бить. По голове, по лицу — ногами. Из показаний Галины Николаевны Речкиной в суде: "Потом я помню два удара ножом в живот. Я сказала: "Что ты делаешь, сынок?" А потом потеряла сознание… Я им поверила, что это милиция, потому что месяц назад к нам подходили и спросили, что мы делаем, они проверили у нас документы, но сразу оба показали свои… Муж видел, что меня насиловали".

Когда Речкина рассказала, что помнила, судья Чудова спросила у подсудимых, подтверждают ли они то, что услышали.

Подсудимый Карамнов: "Показания подтверждаю".

Подсудимый Москвин: "Показания правильные".

Убедившись в том, что женщина перестала подавать признаки жизни, они выгребли из карманов все, что там было, и ушли.

Вещи потерпевших: крестик с цепочкой, две зажигалки и две пачки сигарет "Ява" и "Пегас" — обе начатые, перочинный ножик, электрический фонарик и наручные часы "Электроника", а всего на сумму 61 рубль. То есть денег-то у них не было вовсе. Так экспертиза оценила стоимость наживы.

Чудова спросила: "Вы считали, что женщина убита?"

Да, они думали так.

Что было дальше?

Пошли домой к Москвину и легли спать. Наутро стали стирать одежду. Тут пришел приятель Хромов, и Москвин сказал ему: я сегодня двух человек завалил, но Хромов ему не поверил.

А потом Москвин с Карамновым пошли на пустырь поглядеть, как увозят трупы. Галина Николаевна была без сознания. Почему она осталась жива после этой ночи на снегу, без одежды, истекшая кровью? Убийцы не знали, что женщину повезли в больницу.

А дома у Речкиных всю ночь ждал родителей их сын Максим.

"Еще не рассвело, когда приехала милиция, и я увидел, что в кузове машины лежал мой отец. Сказали, что отца убили, а мать в реанимации без сознания и пока к ней нельзя. Мать с отцом никуда не ходили друг без друга, даже в булочную. Мои родители отличались спокойным и дружным характером и были очень законопослушными, поэтому они, наверное, сразу согласились на предложение этих людей пойти в милицию".

Максим Речкин в суде говорил очень мало. Он и в обычной-то жизни многословием не отличается, а тут каждое слово буквально отдавалось кровью. Помочь родителям он не мог, ему самому помогать надо было. Он учится. Все, что он не сумел сказать, было в его глазах.

В перерыве между заседаниями Речкина подошла к судье и спросила, можно ли обратиться к подсудимым. Чудова замялась. Что она хочет им сказать? Для чего обращаться? Галина Николаевна сказала ей: я ничего плохого им не сделаю, не бойтесь. Я просто хочу их спросить.

Чудова сказала — подойдите.

И тогда Речкина подошла к клетке, достала из кармана какой-то пакет, завернутый в целлофан, развернула и сказала:

— Сынки, посмотрите, кого вы убили.

У неё в руках была фотография мужа.

А потом к Чудовой подошла другая женщина, мать Москвина. Приятно было посмотреть: красный платок, желтое пальто, ярко накрашенные губы. Человек приехал на торжественное мероприятие. Много ли таких важных событий будет у неё в жизни? Так вот, она подошла к Чудовой и попросила разрешения поцеловать сына.

"Раньше надо было целовать", — обронил кто-то в зале.

Но слушать приговор она не осталась.

После перерыва Чудова в зале её уже не нашла.

* * *

Я много раз замечала, что судьи, завершив заседание, а особенно после приговора, входят в совещательную комнату совсем другими людьми. В зале, в судейском кресле с высокой спинкой — один человек. Он все знает, у него есть ответы на все вопросы. А в совещательной комнате оказывается другой, усталый и опустошенный. Чудова, уходя из зала, все ещё остается в нем. Она пьет чай с заседателями, звонит домой, но она ещё в зале. Или начинает поливать цветы, которые в совещательной комнате стоят везде, где умещается горшок. Особенно хороши у неё герани, таких ярких я больше нигде не видела.

Зачем цветы?

Но надо как-то выдерживать то, что происходит в зале.

Ведь ни Москвин, ни Карамнов не поняли, что сделали. Нет, плакали, каялись, и себя им, наверное, жалко, и от этого тоже плакали. Москвину сидеть десять лет, а Карамнову девять. Но только Чудова понимает, что эти подростки уже никогда не узнают, какая она, настоящая жизнь. Сидеть в тюрьме — дело обычное. Это плохо, но оттуда выходят. Вот убитые уже не оживут, но раз не оживут, что про это и говорить. А может быть, самую главную ведь в зале суда сказала Снегур: сколько ещё таких подростков в воскресенском интернате, и сколько их, этих проклятых интернатов. Машин стало больше, одежды, конфет и колбасы, и интернатов для бездомных — тоже.

Кстати, когда милиция пришла за убийцами, в квартире Москвиных на кухне сидел отец Карамнова. Он даже не вышел. Сидел и пил соседский самогон. А часы с убитого Речкина Карамнов отдал отцу. У него-то, кажется, часов не было.

В обмен на жизнь — смерть

Однажды мне довелось быть на операции, которую делал герой моего ещё не написанного очерка. Это была обширная плановая операция, о которой мы долго разговаривали накануне. Видела я и человека, доверившего жизнь моему герою. Человек как человек, операция как операция. А на сорок пятой минуте у больного остановилось сердце.

Знаете, как это было?

Я смотрела на экран монитора, посредине которого весело прыгала кривая. И вдруг она стала ровной. Прошла минута, другая, а она так и не дрогнула. И все? Все.

Слова о хрупкости человеческой жизни — ничто по сравнению с самой этой хрупкостью. Ее и сравнить-то не с чем. Беспомощность многочисленных бумажек, написанных людьми, чтобы хоть как-то упорядочить отношения друг с другом, врага с врагом, особенно явственна, когда читаешь Уголовный кодекс. За убийство одного человека в среднем "дают" десять лет. Исключительная мера наказания тут не предусмотрена не потому, что убит один человек. Всего один. Не думайте — здесь нет цинизма. Законодатели исходят из практики: убивают помногу. Если за одно убийство расстреливать, что делать за два? А за десять?

Первое убийство Сергей Кириллов совершил от обиды. Из-за жареной рыбы.

Кириллов родился в 1960 году, рос как все, ходил в детский сад, потом в школу. Мать с утра до ночи работала, воспитывала его и брата. В двадцать два года развелся с первой женой, в тридцать два — со второй. Продал квартиру матери и оказался без жилья и без работы. Да, наступил такой момент, когда он остался один. Мать умерла, брат пропал — его и не искали, — жить негде и не на что, профессии никакой. Осталось только одно: благодаря внушительной внешности рассчитывать на благосклонность женщин, желательно вдовых или разведенных. Красота значения не имела. Сегодня она есть, а завтра нет. Была бы жилплощадь, ну и деньги не помешают.

Т.И. Переведенцева была крошечной старушкой. Всю жизнь она проработала на лакокрасочном заводе вместе с матерью Кириллова. Своих детей не было, муж много лет занимал ответственный пост в каком-то кораблестроительном ведомстве и получал хорошее жалованье. Жили открытым домом, были радушными хозяевами, и все гости первым делом обращали внимание на замечательную библиотеку, которую супруги Переведенцевы собирали всю жизнь.

К братьям Кирилловым Переведенцева относилась, как к родным. Кормила и поила, давала деньги, в любое время дня и ночи к ней можно было прийти и обогреться душой. Когда у Сергея пропал брат, вся её нерастраченная нежность досталась Сергею. Но только любовь к сыну старой подруги не была слепой. Она давала ему деньги, угощала не скупясь, но не отказывала себе в праве попенять на то, что он бросил жену с ребенком, продал квартиру и живет как бог на душу положит.

Вот и в тот вечер он пришел к ней за помощью. Просил, чтобы она позволила пожить у ней. А что? Собственный дом, полная чаша, вон сколько серебра, небось и деньги есть. А она отказала. Да ещё стала воспитывать. А рядом с плитой стоял топор. Вот этим топором он и ударил её по голове. Всю ночь он обшаривал дом. Почему-то был уверен в том, что деньги старуха прячет в книгах. А книг полон дом, вот он и глотал пыль, а денег-то в книгах не оказалось.

В пятом часу утра соседи увидели, что загорелся дом Переведенцевой. Тамара Ивановна была осторожна, чужих в дом не пускала. Значит, убил её и поджег дом тот самый высокий мужчина, который пришел к ней вечером. И провожать его она не вышла, хотя всегда провожала гостей до калитки.

Список похищенного: 3 ложки, 3 вилки, щипцы для сахара, поднос, сахарница… Самой ценной добычей оказались 118 художественных репродукций, которые эксперты даже не сумели толком оценить. Кое-что из репродукций он успел сбыть в Москве, в арбатском антикварном магазине.

На другой день Кириллов ни свет ни заря приехал к своей знакомой Сенцовой (фамилия изменена), которая торговала цветами у железнодорожной станции. Она только зажгла свечи в ящике для цветов, как появился Кириллов. Выглядел он странно: весь лоб в саже, на ногах вместо обычных зимних ботинок легкие замшевые туфли, явно чужие. Он был страшно возбужден и растерян и на её вопрос, что случилось, сказал, что убегал от преследования, пересаживаясь с электрички на электричку. Через несколько часов он принес сумку, в которой было много столового серебра. Он подарил Сенцовой серебряный перстень с красным камнем и объяснил, что это память о его матери.

Надо думать, оказавшись в зале суда, Сенцова поняла, что в списке жертв Кириллова её имя отсутствует лишь благодаря странному стечению обстоятельств. Сенцова была вдовой и довольно продолжительное время жила с Кирилловым. Он даже успел сделать ей предложение, однако она отказала. И не почему-нибудь, а потому, что богатырь с карими глазами "мужик оказался никакой. В постели с ним делать нечего". Да и для жизни он оказался человеком неподходящим, постоянно врал и в конце концов пришел к ней в гараж и украл машину.

Через несколько дней Кириллов снова приехал к Сенцовой и рассказал, что в Тарасовке убил женщину, зарубил её топором, всю ночь искал деньги, а наутро поджег дом. Зачем он это сделал? Сделал вот. Однако Сенцова ему не поверила. Внутри каждого из нас много потайных отделений. В одном из таких отделений у Сенцовой был надежно укрыт защитный механизм недоверия. Если правда, что человек, за которого она едва не вышла замуж, убийца, значит, и она, Сенцова, человек нехороший. Не то чтобы нехороший, но как она, женщина симпатичная и неглупая, могла не почувствовать, кто находится рядом с ней? Я думаю, такие мысли в голову Сенцовой приходили не раз. Нет, она не поверила в то, что Кириллов и вправду совершил убийство. И Кириллов это, видимо, учел.

Как он жил после того, как убил Переведенцеву, которую все знавшие её почитали чуть ли не святой? А так и жил, в делах, в заботах. Ездил в Москву продавать краденое серебро и антиквариат. Продаст — выпьет. И на еду хватало. Но Сенцова к весне его выгнала, и ему надо было думать о жилье, где бы снять подешевле. Да и деньги кончились. А устроиться на работу ему просто не приходило в голову. Зачем работать, когда можно этого не делать?

И тут он вспомнил о Михалеве, с которым когда-то вместе работал, ставил металлические двери. Михалев жил один в трехкомнатной квартире, битком набитой хорошей импортной техникой: у него было несколько телевизоров, музыкальный центр, видеомагнитофон… Кириллов приехал к нему, "чтобы получить долг". Долга никакого, конечно, не было, зато были гости, и пришлось ему долго сидеть в кустах, ждать, пока гости уйдут. Наконец они ушли, и Кириллов позвонил в дверь. Михалев ему обрадовался, достал бутылку, сели пить. А потом Кириллов сказал гостеприимному хозяину, что пришел получить долг. Михалев обиделся: никаких денег я у тебя не брал. Ах вот как?! Он убил Михалева топором, сорвал с шеи золотую цепочку с нательным крестом, взял деньги, которые лежали на телевизоре, и ушел, прихватив ключи. На другой день он приехал на попутной машине и по-хозяйски вынес все, что представляло собой хоть какую-то ценность. Не побрезговал даже кассетами и напоследок прихватил три новых комплекта постельного белья. Рассчитал он правильно. Родственники хватились Михалева только через несколько дней. К тому времени он уже продал половину вещей и сжег документы, украденные у Михалева.

Через полгода он пришел к своей знакомой Русевой (фамилия изменена), которая работала сторожем в конторе садоводческой бригады в поселке Тарасовка. Собственно, и познакомился он с ней в поисках покупателя на вещи, похищенные у Михалева.

Как выяснилось, особым спросом вещи непонятного происхождения и по сходной цене пользовались у работников торговли. Кириллов не в первый раз убедился, что продавцы любят не только торговать, но и покупать. Так вот, в один прекрасный день он подошел к Русевой, которая торговала овощами, и предложил ей купить переносной телевизор "Горизонт". Познакомились. И Кириллов стал наведываться в контору, где Русева подрабатывала сторожем по ночам.

Неизвестно, собирался ли Кириллов убить свою знакомую или его и в самом деле взбесило замечание, которое он не впервые слышал от женщин. Спать в конторе было негде, поэтому взяли да сдвинули письменные столы. Чтo не получилось у Кириллова на этих сдвинутых столах, нам теперь уж не узнать, но только он схватил секач для рубки капусты и несколько раз ударил обидчицу по голове. Потом взял телевизор Михалева, обыскал раздевалку, где висела одежда Русевой, взял деньги и был таков. Через дверь он выйти не смог: в сенях была собака. Пришлось воспользоваться окном. Утром служащие конторы увидели истекающую кровью Русеву, которая была в сознании, но уже не могла двигаться. Приехал её муж и все спрашивал, кто напал, — она не сказала. Несколько часов спустя Русева умерла, так и не открыв фамилию убийцы. Она думала, что останется жива, и ей было стыдно перед мужем. И все решили, что на неё напал грабитель, потому что знакомый не стал бы вылезать через окно и бить горшки, рискуя быть увиденным.

Тем временем Кириллов снял половину дома у пенсионеров Буреневых. Увлекшись доходным промыслом, он украл у хозяев насос "Харьков" и музыкальный центр. Не долго думая, он предложил насос соседям, о чем узнали Буреневы. Старики обратились в милицию. Между тем Кириллова начали искать, и на всех столбах в Тарасовке уже висел его портрет. Именно портрет, а не фоторобот. Но у Кириллова был чужой паспорт, куда он вклеил свою фотографию. А милиция, очевидно, не знала, что так бывает. И вот он жил в Тарасовке, а его там искали. И он начал нервничать.

Он и сам потом сказал: нервы сдали. Иначе, возможно, десять дней спустя после убийства Русевой он не схватился бы за нож, повздорив со случайным собутыльником. Он приехал в Тарасовку и в магазине встретил школьного приятеля. Предложил выпить. А тот ему и говорит: а мы с ребятами уже купили бутылку. Кириллов купил ещё одну бутылку, рыбу, и они приступили к делу на ближайшей лужайке. Но объявления, развешанные на столбах, не давали Кириллову покоя, и он стал рассказывать, что дела его плохи и его ищет милиция.

Из-за чего Кириллов поссорился с Волковым, которого прежде не знал, что они не поделили, так и останется тайной, потому что вся компания прилично выпила. Когда стемнело, решили отправиться к Волкову домой для продолжения банкета. Волков и Кириллов шли сзади. И вдруг приятель Кириллова услышал крик Волкова, обернулся и увидел, что Кириллов бьет Волкова ножом в грудь. Когда Волков упал, Кириллов сел ему на спину и продолжал наносить удары ножом уже в спину. Вызвали "скорую", но Волкова спасти не удалось: он умер на месте.

Кириллов с места происшествия скрылся, но через несколько часов его взяли под стражу. Вот и пей после этого с одноклассниками.

* * *

Как-то я спросила следователя, который вел дело знаменитого сибирского маньяка, для чего он часами разговаривал с этим человеком — ведь все его преступления были уже описаны, он во всем признался, и вопросов не осталось. Нет, остались, сказал мне следователь. Он хотел понять, что было внутри у этого человека. О чем он думал, что чувствовал. Но чем больше разговариваешь, тем тверже знаешь, что понять невозможно.

Зачем, спрашивается, Кириллов рассказал следователям обо всех своих преступлениях? Ведь свидетель был только во время убийства Волкова. А убийство Михалева прошло так гладко, что на следующий день он ещё смог приехать и вывезти все его вещи. Погибшая Русева могла назвать его имя, но не назвала. Ему везло, и, может статься, перед судом он предстал бы лишь за убийство Волкова. А убил он его, как сказал следователю, потому, что тот полез в драку и надо было спасать свою жизнь. Драка же, как известно, не умышленное убийство, и мера наказания совсем другая. Так зачем он все рассказал?

Невозможно отказать себе в надежде на то, что прерванная насильно линия жизни скручивается в петлю и душит убийцу. Какой-то сокровенный смысл в этой нелогичности должен быть. Но для меня главным оказалось то, что судья Валентина Павловна Чудова сказала, что она не знает, почему Кириллов во всем сознался на предварительном следствии.

Дело в том, что судьи должны знать все, такая легенда. И только люди, которые до конца своих дней не боятся быть учениками жизни, имеют отвагу чего-то не знать. Тогда особый вес приобретает то, что человек знает. И это свое знание он умеет доказывать.

В судебном заседании Кириллов сообщил, что все убийства, в которых его обвиняют, совершил не он, а некие Степан и Гарик. Чудова спросила, почему об этих людях он ничего не сообщил предварительному следствию. На это Кириллов сказал — именно так, ни убавить, ни прибавить, — что все это ему посоветовали сделать в камере.

— То есть вы все это придумали по совету сокамерников? — спросила Чудова.

— Да нет, все так и было на самом деле, просто в камере мне подсказали сообщить все это суду.

Незамысловатая версия Кириллова состояла в том, что все убийства совершили Степан и Гарик, с которыми он познакомился случайно и фамилий их, конечно, не знает. Пока они убивали, он ждал их поблизости в машине. Все награбленные вещи убийцы отдавали ему.

— Зачем же они так делали? — спрашивала Чудова. — Да ещё рассказывали вам подробности убийств. Зачем?

— Не знаю, — отвечал Кириллов.

Но ответ на главный вопрос он все же знал.

Чудова никогда не упускает возможности объяснить подсудимому свою точку зрению. Есть судьи, которые без крайней необходимости не вступают в диалог со своим "героем". Перебьется. А Чудова до последней минуты пользуется возможностями диалога, потому что ей важно что-то оставить у него на потом, чтобы он думал, когда останется один.

Так вот, судья Чудова спросила Кириллова: что было бы, если бы его не взяли под стражу? Продолжал бы он убивать?

— Наверное, да, — ответил он. — Мне жить было не на что.

Для кого она рисует эту картину? Ведь можно обойтись без всяких пустяков, деталей и подробностей, которые все равно уже ничего не изменят. Ну, ответил бы он, что, конечно, убивать устал и пошел бы в церковь мыть полы. Но ведь он же не ответил. Он не стал врать. А почему? Потому что весь процесс Чудова с ним разговаривала. Не стреляла в него вопросами, как из пушки, не блистала эрудицией, а разговаривала. Ну что с того, что он простодушно признал, что заработать мог только убийствами, другая работа ему просто не приходила в голову? Разве это повлияло на приговор? Нет. Зачем же было спрашивать? Чтобы он и все присутствующие услышали этот ответ. И главное, чтобы он сам его услышал.

А приговор такой: смертная казнь.

В жалобе он продолжал объяснять, что убивать и грабить людей для него было единственной возможностью выжить. И ещё он написал, что в приговоре все так, как было на самом деле. Он не писал, что невиновен. Он просил его понять.

Однажды Чудова слушала дело трех пятнадцатилетних подростков, которые задушили женщину. Чудова спросила: раскаиваются ли они в содеянном? Один из подсудимых, Вадим Иванов, ответил: "А мне нравится убивать. Больше десятки вы мне все равно не дадите. Ну вот, я вернусь и снова буду убивать". Иванову тоже нужно было, чтоб его поняли.

Сожженные заживо

В ночь с 30 на 31 января 1994 года в поселке Михнево Ступинского района загорелся дом на Железнодорожной улице. В выгоревшем дотла бесхозном доме обнаружили два обуглившихся трупа. Опознать погибших милиция не сумела. Но, поскольку сгоревший домик в Михневе именовался домом свиданий, решили, что сгорела беспутная Люська с хахалем. Наверное, в каждом мало-мальски людном поселке есть такой дом, куда можно прийти в любое время дня и ночи с бутылкой и подружкой. Этот был именно такой.

Разумеется, первым делом арестовали жильца этого дома, но он, как быстро выяснилось, в ту ночь находился совсем в другом месте. Его алиби подозрений не вызывало. Человека отпустили, а дело закрыли.

Уже сообщили Люськиной матери, что её беспутная дочь сгорела, уже назначили день похорон, как вдруг она, Люська, собственной персоной, появилась в местном магазине. Народ ахнул. Сообщили в милицию. А кто же сгорел в доме свиданий? Выходит, совершенно неясно. Ну что делать? Как пишут в официальных бумагах, установить не представилось возможным. Спасибо хоть Люська с того света живая вернулась.

Между тем в Ступинское отделение милиции поступило заявление двух братьев о том, что исчезли их родители — И.В. и Т.А. Гуляевы, жившие в дачном доме в поселке Михнево. Узнав, что родители пропали, братья приехали на дачу. Дом был открыт, на калитке болтался незапертый замок, пропала верхняя одежда родителей. Шапку отца и нижнюю сорочку матери нашли возле дома. В комнате на полу — пятна крови, постель разбросана, посреди комнаты валяется разбитый горшок с цветком. От электрообогревателя и фена отрезаны провода, сумка матери раскрыта, а кошелек пуст.

Решили, что отца с матерью похитили и ждут выкупа.

Но где их искать?

Третьего февраля на пилораме, где работал исчезнувший Гуляев, братья встретили Андрея Козырькова, который работал вместе с их отцом. Вид у Козырькова был помятый. И почему-то он попросил их не заявлять в милицию о пропаже родителей. И вообще Козырьков, как людям показалось, повел себя странно.

Собственно, когда возбудили дело по факту исчезновения Гуляевых, арестовали человек десять. Постепенно выяснилось, что под стражу взяты люди, к делу отношения не имеющие. Тем временем по поселку неумолимо расползались слухи о том, что в брошенном доме сгорели Гуляевы и что в их таинственной гибели виноват Козырьков, который раньше с Гуляевым работал и имел с ним денежные отношения.

Дело было за малым. Установить, что в доме на Железнодорожной улице сгорели именно супруги Гуляевы. Но как? Трупы обуглились. Можно было, наверное, провести "генную дактилоскопию", но такая экспертиза, видимо, удел царских особ — как живых, так и усопших. Дело поступило в прокуратуру, начались экспертизы — не царские, а такие, которые испокон веку проводят криминалисты. Ничего утешительного. В экспертных заключениях преобладала частица "не". Однако прокуратура и милиция работу продолжали. И вот 9 февраля взяли под стражу Андрея Козырькова и Александра Белобородова, которые, во-первых, назвали ещё одного — Диму Лебедина, а во-вторых, после недолгих размышлений рассказали, что же произошло в ночь с 30 на 31 января.

С Иваном Васильевичем Гуляевым Козырьков познакомился весной 1992 года. По словам Козырькова, дружба между ними началась с того, что Гуляев попросил его помочь в строительстве дачи, поскольку у Козырькова была возможность недорого доставать лес. В то время Козырьков работал в акционерном обществе "Империал ИНК". Потом работу он бросил, и Гуляев предложил ему — а может, это Козырьков предложил Гуляеву, теперь не узнать, — открыть собственную пилораму.

Понадобились деньги. Козырьков продал дачу и половину вырученной суммы "пустил в дело". По словам Козырькова, 500 тысяч рублей он сразу дал Гуляеву на покупку леса. Был и такой случай: Гуляев просил одолжить ему денег, так как нечем было заплатить зарплату рабочим пилорамы. Еще он брал у Козырькова в долг 300 тысяч на похороны матери. Такими подробностями пестрят показания Козырькова, но проверить их нельзя. Так или иначе, не только Козырьков, но и знакомые Гуляева рассказывали, что какие-то денежные дела у них были.

Потом работа на пилораме стала убыточной. Козырьков, имевший, кстати, жену и двоих детей, стал постоянно нуждаться в деньгах. Деньги нужны были и его приятелю Александру Белобородову, который жил недалеко от пилорамы.

Кому пришло в голову пойти к Гуляеву? Козырьков говорит, что Белобородову, а Белобородов кивает на Козырькова. Третьим взяли Диму Лебедина, в то время несовершеннолетнего. Выпили и вечером подошли к даче Гуляевых. Все знали, что Иван Васильевич живет в своем дачном доме с женой, которая работала врачом в поликлинике на Каширском шоссе. Сыновья бывают редко. Стало быть, в доме никого, кроме хозяев, наверняка не будет.

Так и оказалось.

Козырьков постучал в окно. Гуляев выглянул, узнал приятеля и открыл дверь.

Похоже на то, что Козырьков решил не церемониться и прямо с порога заявил, что ему нужны деньги. Гуляев ответил: денег нет. На такое негостеприимное обращение Козырьков ответил, что тогда придется Гуляеву поговорить с ребятами, которые настойчиво требуют денег. В это время в дом вошли Белобородов и Лебедин. Спросили ещё раз, даст ли хозяин денег. Нет? Тогда Белобородов ударил Гуляева кулаком в лицо, и гости принялись обыскивать комнаты.

Так и хочется закричать: господи, да неужели было непонятно, к чему идет, почему не выскочили на улицу да не закричали, не позвали соседей?.. Это теперь, когда дело уже в архиве, все мы умные и осторожные. А тогда, в зимнюю полночь, Гуляевы, должно быть, понадеялись на то, что сумеют выпроводить непрошеных гостей. Но не сумели.

Из сумки жены Гуляева они достали десять тысяч. На окне лежала десятка — на молоко. А еще?.. Когда Гуляевы в очередной раз сказали, что денег в доме нет, "гости" отрезали провода от электрообогревателя и фена, связали хозяевам руки, заткнули рот и завязали глаза. А потом вывели на улицу и поволокли к дому знакомого на Шоссейной улице. Хозяина не было дома, и Козырьков об этом знал.

Подобрав поблизости лом и монтировку, Белобородов и Козырьков выломали замки и затащили связанных Гуляевых в дом. Они били их и продолжали требовать денег. Но у Гуляевых денег не было, и взять их было негде. Тогда Гуляева бросили в подпол. Что в это время делали с женщиной, неизвестно. Только истязания ни к чему не привели. Поняв, что изуродованные Гуляевы пользы им никакой не принесут, а вреда могут доставить много, решили их убить, а тела сжечь.

Но казнить Гуляевых решили в другом доме — брошенном, жилец которого, как было известно, ночевал на метеостанции в веселой компании. Когда Гуляевых волокли по улице, в одном месте пришлось перелезать через забор. В деле есть фотография, где Дима Лебедин, милый блондин, стоит по колено в травке и показывает на плиту возле забора — старую, колченогую плиту. На неё пришлось забираться самим и затаскивать Гуляевых: по-другому через забор было не перебраться.

В доме свиданий действительно никого не было. Белобородов и Лебедин сняли провод с рук Гуляевой и стали душить женщину на глазах мужа. В это время Гуляев попытался вырваться, но Козырьков был начеку. Он навалился на Гуляева и приказал приятелям перерезать "свидетелям" горло. Но только не ножом, а "розочкой", горлышком разбитой бутылки из-под шампанского. Лебедин в точности исполнил приказ Козырькова: он ударил женщину кирпичом по голове, а затем полоснул по горлу разбитой бутылкой. А потом Белобородов убил Гуляева.

Когда Гуляевых облили бензином и подожгли, они были ещё живы.

Белобородов — тоже милый молодой человек: вот он на фотографии показывает на входную дверь дома, где они убили Гуляевых. В кожаной куртке, в меховой шапке, лицо круглое, как у ребенка. А рядом — понятые, две женщины с застывшими от ужаса масками — лицами это уже не назовешь.

Взятые под стражу, Козырьков и Белобородов запирались недолго. Буквально считанные дни спустя они рассказали, как убивали Гуляевых, подробно и обстоятельно. Но, когда первый страх прошел, они поняли, что совершили ошибку. Ведь на самом деле никто не видел, как они волокли Гуляевых по ночным улицам поселка Михнево. Лебедин был ещё на свободе. Надо думать, он получил из тюрьмы указания подельников, и в один прекрасный день неизвестный злоумышленник проник через окно в Ступинскую прокуратуру, в ту комнату, где стоял сейф с делом по обвинению Козырькова и Белобородова, и поджег его. Сгорело много документов, но тот, который интересовал дружных убийц, уцелел — выгорело лишь несколько листов.

Да, поспешные признания не могли не мучить Козырькова и Белобородова. У них был шанс уйти от наказания, поскольку дело, переданное в Московский областной суд, было всего-навсего делом, построенным на косвенных доказательствах. И не могли они не знать, что подавляющее большинство судей предпочитает как можно скорей сбыть такое дело с рук, отправить на дополнительное расследование, лишь бы не подставлять шею под это ярмо. Работа с косвенными доказательствами требует от судьи не только незаурядного профессионального мастерства, но и желания принимать решение по делу. Причем готовность взять на себя ответственность безусловно стоит на первом месте. О несовершенстве нашего законодательства мы здесь рассуждать не будем, чтобы не тошнило. Но вот об институте дополнительного расследования, такой правовой диковинке, может, лишний раз вспомнить не грех.

Какими инструментами располагает судья, приступая к слушанию дела? Ровно теми же, что и следователь на предварительном следствии. Возможности судьи практически не ограничены: можно делать запросы в любые организации, допрашивать лиц, которых не допрашивали на предварительном следствии, проводить экспертизы. Чего же боле? Только работай.

Но работать не хочется.

И то сказать: зачем же работать, когда можно этого не делать. По закону, понимаете? Вот если бы в законе не было этой настежь распахнутой двери, в которую в любой момент можно вышвырнуть всю работу предварительного следствия, судья был бы поставлен перед необходимостью принимать решение. А дело это непростое. Следующая инстанция приговор будет изучать с лупой и отменит, даже если случится описка или опечатка. Не утвержденный в кассационной инстанции приговор судью не украшает и ставит под сомнение его полномочия. Нет, разумеется, один приговор не в счет. Но поточная работа на корзину — в счет. А судьи за свои кресла держатся двумя руками. Стало быть, захлопнись эта спасительная дверь, и работать бы стали по-другому.

Не надо забывать и о том, что в подавляющем большинстве случаев дело, отправленное судьей на дополнительное расследование, может быть прекращено, поскольку выходят все сроки. Это идеальный рецепт на все случаи жизни. Не хочешь принимать решение — посылай на… Ранее я писала, какой грех на душу взял судья Московского областного суда Тутубалин, отправив на дополнительное расследование дело по обвинению Виктора Богословского. Богословскому было предъявлено обвинение в убийстве жены и двух детей. Труп жены, убитой и похороненной в лесной чаще, Богословский выдал милиции сам. Дети были утоплены спящими во время "туристического похода" на подмосковное озеро. Пройдя все мыслимые инстанции, дело попало наконец к судье Тутубалину. И он, не сомневаясь, как сказал мне лично, в вине Богословского, отправил дело на дополнительное расследование, зная, что сроки содержания под стражей подходят к концу и Богословский будет отпущен на свободу. Так и вышло. Я спросила Валентину Павловну, что она думает по этому поводу — она ответила: я никогда не обсуждаю решения своих коллег.

Но вернемся в зал суда, где слушалось дело по обвинению Козырькова, Белобородова и Лебедина в убийстве Гуляевых. В том, что убийство совершили именно они, сомнений не было: они признались и рассказали, как именно было совершено преступление. Чудова в суде доподлинно выяснила, что никаких "мер физического воздействия" к обвиняемым никто не применял: после допросов никто не обращался за медицинской помощью и все следственные действия проводились в присутствии адвокатов. Однако этого было мало. Ведь в зале суда предстояло доказывать и то, что трупы неизвестных людей — это трупы Гуляевых. И ещё надо было доказать, что обвиняемые не возвели на себя напраслину, признавшись в убийстве, и материалы дела подтверждают это.

Чудова разыскала прижизненную фотографию супругов Гуляевых, на которой Иван Васильевич улыбается, и хорошо видны его зубы. Она вынесла постановление о проведении очень редкой антропометрической экспертизы эксперты исследовали зубы одного из трупов и выяснили, что в сгоревшем доме обнаружили действительно труп Гуляева.

Рассказывая, как были убиты Гуляевы, обвиняемые сообщили, что перерезали горло "розочкой" из разбитой бутылки, а потом душили шнурами от электроприборов. Следствию это известно не было. Проверяя показания, эксперты обнаружили в тканях трупов куски стекла и фрагменты электрошнуров. Проведение этой экспертизы, казалось бы, расставило все точки над "i". Однако настоящему судье провидение всегда посылает знак одобрения. Таким знаком была в судебном заседании вырвавшаяся у Белобородова реплика. Когда суд представил на всеобщее обозрение фрагмент шнура, которым был задушен один из супругов Гуляевых, Белобородов воскликнул: покажите мне провод, я хочу посмотреть, это тот или не тот!

Тот.

Судья Чудова не только провела многочисленные экспертизы, но и неоднократно допрашивала экспертов. Лишняя работа! Есть экспертное заключение — ну и хорошо. Огласим его в зале суда. А если возникнут вопросы — я начальник, а кто задает вопросы, тот дурак. Нет, Валентина Павловна Чудова с этим не согласна. Она задает вопросы. Столько, сколько нужно.

* * *

Я снова открываю первый том уголовного дела № 23706 и смотрю на фотографии. Фото № 4. Подозреваемый Белобородов А.В. показывает на диван, стоящий в маленькой комнате дома Гуляевых. И подпись: "…показывает на диван в маленькой комнате, куда он залез вместе с Димой, и поясняет, что именно на этом диване лежала Гуляева Т.А. Затем стали требовать у Гуляевых вернуть деньги. После чего заставили обоих одеться".

Фото № 5. Белобородов показывает на выключатель на стене маленькой комнаты и поясняет, что, когда Гуляев подошел к выключателю и хотел включить свет, Белобородов А.В. ударил его кулаком по лицу, отчего у последнего пошла кровь.

Фото № 6. Подозреваемый Белобородов показывает направление, в котором он вместе с Козырьковым и Димой Лебединым повел связанных Гуляевых…

То, что происходит с человеком, когда он смотрит на эти фотографии, ни в какой ведомости не учитывается. Да и упоминать об этом не принято. А об этом — это о чем? О сердечной энергии, за которую не заплатишь по 4 копейки за киловатт. Судья — живой человек, и если он научится защищаться от чужой боли, то не сможет осуществить свое предназначение и поступить по справедливости. И что мы о ней знаем, о справедливости? Без неё сильно болит — только и всего.

А у Даля в словаре есть такая пословица: "Вора править — за него муку принимать". Вот и вся справедливость.

Приговором Московского областного суда Козырьков и Белобородов приговорены к 15 годам лишения свободы, а несовершеннолетний Лебедин — к 10 годам.

Смертельный автостоп

Из письма подсудимого Виктора Анатольевича Боровкова судье Чудовой после приговора: "Добрый день, очаровательная госпожа! Я очень переживаю за Ваше драгоценное здоровье. Поэтому осмелился написать Вам письмо. Валентина Павловна! Я от души желаю Вам счастья и благополучия в личных и служебных делах. Прошу извинить меня за вторжение в Вашу насыщенную детективами жизнь…"

Сказать по правде, Виктор Анатольевич Боровков ошибся. Если уж говорить о жизни, насыщенной детективами, скорей всего стоит поговорить о жизни самого Боровкова, а никак не судьи Чудовой, которая каждый божий день с утра пораньше выходит из метро на станции "Баррикадная" и не более чем через сотню шагов входит в здание Московского областного суда. И сидит там чуть не до ночи. Вот и весь детектив.

А Боровков, когда вернулся из колонии, где провел восемь лет, сразу решил, чем будет заниматься. Он выбрал "детектив", как он сам это понимает. Поскольку в свои сорок с лишним лет Боровков имел весьма прибыльную, хоть и опасную профессию — он был особо опасным рецидивистом. И к моменту, с которого начинается наш рассказ, "ходил" в тюрьму пять раз — за грабежи, разбои и убийство. Так вот, вернувшись домой, Боровков решил сколотить бригаду. Но не просто бригаду из пьяни и рвани, а банду товарищей, отобранных по принципам, выстраданным на богатом личном опыте. Поначалу Боровков явился к матери, но она жила в Москве, у родственницы. И он поселился у тетки и сразу наведался к бывшей любовнице, пьянице и торговке наркотиками. У неё было два сына, Сергей Гущин и Дмитрий Грациян. Оба молодых человека проживали в поселке Красково и нигде не работали. Только Сергей жил у матери, а Дмитрий — у отца. Вот этих молодых людей Боровков первым делом записал в свой "отряд". Андрей Илюшкин учился в одном классе с Грацияном. А Юрий Петровский стал членом этого коллектива по недомыслию и слабости характера. Всю сознательную жизнь он мечтал о машине. Став её обладателем, он попадает в аварию и разбивает чужую машину. За ремонт надо платить, а денег нет. Боровков дал ему денег и сказал: отработаешь, будешь нас возить. И Петровский стал возить бандитов, которые решили начать с квартирных краж. Для "работы" им нужен автомобиль. И вот у гастронома в Люберцах Боровков, Гущин и Грациян останавливают "москвич" А. Трушина. Сказали: подбрось до гаражей на окраине Краскова, расплатимся канистрой бензина. Бензин тогда был дефицитом.

Это был гараж Грацияна — отличный двухэтажный теплый гараж со всеми удобствами. На втором этаже была светелка, оборудованная для буден и праздников. Как только машина остановилась, Боровков достал нож, а Грациян — газовый пистолет. Трушина заставили пересесть на заднее сиденье, и машина въехала в гараж. Там его связали, нацепили повязку на глаза, заперли гараж и умчались. Благодаря неимоверным усилиям Трушин через несколько часов освободился от пут и побежал в милицию. Он был в таком состоянии, что пошел совсем не в ту сторону и до ближайшего поста ГАИ добирался чуть ли не до утра. Он был в шоке. Трушин до конца своих дней должен благодарить судьбу за то, что родился в рубашке. Если бы бандиты не торопились, его бы, конечно, прикончили в гараже. Но в том-то и дело, что им во что бы то ни стало нужно было вовремя попасть в Малаховку.

Там, на Дачной улице, проживала семья Сапожниковых (здесь и далее фамилии потерпевших изменены). Семья очень хорошая, дружная — муж, жена и маленький ребенок. Соседка Сапожниковых дружила с Петровским. Вот она-то и рассказала, что у "банкирши" (Сапожникова работала бухгалтером в банке) полон дом добра: только что купили дорогую шубу, хранят дома много денег на другую покупку, есть золото, импортная техника — короче, много чего есть.

У Трушина, на машине которого бандиты приехали на Дачную улицу, обнаружили в кармане удостоверение сотрудника ФСБ. Позвонили в квартиру. Когда хозяева спросили, кто там, им в глазок показали это удостоверение. Расчет был точный: не задавая вопросов, дверь открыли. Зачем? Почему? Как не пришло в голову хозяину дома, который работал начальником производства на государственном предприятии, коротко говоря, инженером, что сотрудникам ФСБ в его доме делать просто-напросто нечего. Был бы лихой человек, ну ещё куда ни шло, но он-то зачем дверь открыл? Открыл вот.

Их собрали вместе и объяснили, что, если не отдадут все ценное, что есть в доме, всех убьют или заберут ребенка и отрубят ему голову. Рядом постоянно находился Боровков с ножом, а двое других, не бросая пистолетов, собирали вещи и укладывали их в сумки. Затем вынесли телевизор, видеоплейер, магнитофон, шапки, шубу, деньги и драгоценности. Сели в машину — и поминай как звали. В ходе предварительного следствия и в суде Сапожниковы твердо опознали Боровкова и Гущина, а Грацияна уверенно опознать не смогли, так как он в момент нападения закрывал лицо. Стеснялся, значит. Зимние шапки, магнитола и украшения из золота была найдены у Грацияна и девушки Петровского.

Деньги поделили поровну, а Петровскому сказали: тебе ничего не положено, за тобой долг. Вещи продали, а кое-что привезли в гараж Грацияна. Этот гараж в дальнейшем стал базой "труда" и отдыха банды Боровкова.

"Валентина Павловна, Вы навсегда в моем любящем сердце! Из-за уважения и любви к Вам я готов в любую минуту в целом переменить свой образ жизни… Мою жизнь держите при себе, при желании и меня заберите. Понятия в счет недействительны. К тому же за последние пятнадцать лет я так устал, что чувство страха просто отсутствует".

Через два дня после нападения на Трушина и Сапожниковых они снова остановили в Люберцах машину и попросили сидевшего за рулем А.И. Зубкова подбросить их до гаражей в Красково. Зубков работал в воинской части и вечерами подрабатывал на машине. Боровков сел на переднее пассажирское сиденье. Приехали в Красково. Достали пистолет, Боровков ударил Зубкова ножом в грудь, потом его перетащили на заднее сиденье и место водителя занял Петровский. Приехали в поселок Коренево Люберецкого района и остановились недалеко от бетонного забора воинской части. Зубков умолял отпустить его и говорил, что готов на все. Избили его зверски. Установлено, что Гущин несколько раз ударил Зубкова головой о бетонные плиты, а Боровков нанес не меньше десяти ударов ножом. Зубков умер на месте.

На другой день украденную машину Боровков продал своей сестре. Вырученные от продажи полторы тысячи долларов поделили на троих. Петровскому, как всегда, ничего не досталось.

Двумя днями позже неподалеку от станции Томилино Боровков, Гущин, Грациян и Петровский остановили "жигули" И.М. Ларина, который был за рулем, попросили подбросить их в Красково, на Заводскую улицу. Подбросил. Все было по отработанному сценарию, с одной лишь разницей — убивать им было некогда. Бандиты спешили в деревню Денисиху Егорьевского района. Ларина связали и приковали наручниками к батарее. Несколько часов спустя ему удалось выбраться на улицу.

"И все-таки Вы самая очаровательная женщина и расстрелять меня можете только за то, что я уважаю Вас и люблю! Все остальное — надуманные детали московского ветра".

В Денисихе, как рассказал приятель Грацияна Грибков, жил богатый коммерсант Муранов. Бывший милиционер Муранов сменил профессию и стал фермером, достатку которого, как выяснилось в суде, завидовали соседи и знакомые. Тому, кто хочет понять, чем живут люди в современных деревнях, было бы очень полезно посидеть в судах или полистать уголовные дела. Какие интересные открытия ожидают любознательных! Вот, говорят, в Тибете местные жители, известные своей бедностью, всегда улыбаются. Все туристы обращают внимание в первую очередь на их доброжелательность, а уж потом на красоту Тибетских гор. Так то в Тибете. А нас душит жаба. Оказывается, люди мучительно завидуют друг другу. Вот Грибков и привез друзей к дому Муранова. Петровский остался в машине, а Боровков, Гущин и Грациян подошли к дому. Грациян должен был остаться на улице. Боровков и Гущин постучали.

Муранов надел валенки и пошел на террасу. А собака не пускает. Муранов оттолкнул её и открыл дверь. Боровков и Гущин были уже на террасе. Собака прыгнула Муранову на грудь, но он в сердцах отбросил её — молодая да глупая! Тем временем Гущин выстрелил из газового пистолета. Выстрел ослепил Муранова, и он стал оседать на пол. В этот момент Боровков занес нож. Падающего Муранова сзади подхватил Гущин. И тут Боровков наносит удар. По заключению судебно-медицинской экспертизы, Муранову было причинено проникающее ранение грудной клетки с повреждением легкого. Но это не все. Боровков ранил в руку и Гущина, который держал падающего Муранова. Этого налетчики предвидеть, конечно, не могли. Пришлось срочно отступать без добычи.

К полуночи приехали в поселок Новоегорье и у первого встречного спросили, где поблизости можно найти врача. Люди показали — вот дом, в котором живет врач. Теперь представьте картину: в дом незнакомого человека вваливаются четверо, один ранен. Рассказывают, что на них напали разбойники. Чем не готовый сюжет для кино? Доктор ведет раненого в ванную, снимает с пробитой руки перчатку, которую бросает в раковину, и начинает промывать рану. Кровотечение не останавливается. Тогда врач вызывает "скорую", которая и доставляет всех четверых в егорьевскую больницу. Перед уходом они не забывают забрать перчатку. Из больницы бандиты скрылись по-английски, не попрощавшись. А Муранова едва успели довезти до больницы, и выжил он чудом.

"А я ведь правда Вас люблю, Валентина Павловна! Я, конечно, в кассационной жалобе не напишу такого, не могу пойти на то, что в Верховном суде могут подумать о Вас плохо. К тому же вы для меня само очарованье! Вот сейчас пишу Вам письмо, а тут один убивец спрашивает: "Что, жалобу пишешь?" Я ему говорю, что судье в любви объясняюсь, что сердцу не прикажешь. Говорю, что за любовь жизнью заплачу. Бог мой! Вы бы видели его лицо! Он не любил, ему не понять! Рожденный пить за женщин забывает!"

Пять дней спустя, на второй день наступившего нового года, Боровков, Петровский и Гущин остановили у гастронома в Люберцах "жигули". Как обычно, попросили водителя подбросить их до гаражей. В Краскове водителя В. Голикова перетащили на заднее сиденье и поехали к лесу. На опушке Голикова выволокли из машины. Кто выстрелил в него? В суде бандиты грызлись друг с другом, оспаривая этот выстрел. Боровков сказал, что стрелял Гущин. Гущин кричал: "Стрелял не я, а ты, но ты был пьяный и первый раз промахнулся!" Пуля попала в грудь, но не в сердце. Голиков бросился бежать, но Боровков его догнал и добил ножом.

В зале суда Боровков сказал: мне было противно, что он встал на колени и умолял не убивать. К тому же ему нужна была машина, потому что Боровков решил научиться водить. Он готовился к урокам. Спустя два дня машина вышла из строя и они её бросили. Позже видели, как её забрали работники милиции.

Через три дня после убийства Голикова зловещая троица остановила в одном из переулков Краскова "жигули" полковника П. Пастуха. Его вывезли в Раменский район и остановились на трассе возле указателя "Детский лагерь "Огонек". Еще в машине Боровков потребовал от водителя дубленку. Он возмутился… Труп П. Пастуха позднее был обнаружен в лесу.

Четырьмя днями позже у станции метро "Выхино" в Москве Боровков, Петровский и Гущин остановили новенькую "девятку". На сей раз бандиты попросили довезти их до стадиона "Электрон" в Краскове. Приехав к стадиону, они приказали водителю, молодому человеку по фамилии Маленкин, пересесть на заднее сиденье. Маленкин наотрез отказался выполнить это требование. Его жестоко избили, выбили зуб, вся машина была в крови. Его буквально оторвали от руля, и его место по уже знакомой нам схеме занял Петровский. Куда поехали? На берег речки Пехорки, где у Боровкова был сарай.

На этом самом берегу провидение протянуло Маленкину руку помощи, но он её, видимо, не разглядел. Боровков сказал Маленкину, что его запрут в сарае — им нужна машина. Как бы крепко его ни связали и как бы ни заперли сарай, оттуда он бы выбрался, даже если бы для этого пришлось зубами выгрызть стенку. Но он сказал, что с машиной расстаться не может и готов ехать куда угодно и делать что угодно. Этим он страшно взбесил Боровкова. Маленкин сказал, что поедет в багажнике, и сам туда залез. Там его и застрелили.

Тело Маленкина вытащили на берег, привязали к спине канистру с бензином и бросили в реку. Петровский и Гущин сказали, что тело долго не тонуло, потому что у берега было слишком мелко. Пришлось его отталкивать. Труп обнаружить не удалось, несмотря на то что родственники за свои деньги наняли водолазов и они за несколько дней метр за метром прошли чуть ли не всю речку. Боровков в суде заявил, что обстоятельства убийства Маленкина ему известны и он готов показать место, где произошло убийство. Однако на вопрос об участии в убийстве ответить отказался.

Он все время повторял: где труп?

Через несколько дней их остановили на посту ГАИ — просто так, потому что проводилась какая-то операция. Машина оказалась в угоне. Пока разговаривали, Гущин выбросил пистолет под машину, уже деваться было некуда. Первым делом они выдали Грацияна, которого в тот день с ними не было.

Вдохновение посетило его на старый Новый год. Он и Илюшкин приехали в Раменское. Выпили в кафе водки и стали размышлять: а чем они хуже Боровкова? Они тоже могут останавливать машины и убивать водителей. Но старый испытанный сценарий решено было слегка видоизменить. Они вышли на улицу, улыбнулись двум местным барышням и попросили их остановить двух прохожих. Барышни просьбу исполнили. Прохожих раздели, ограбили, избили и скрылись. Ага, получилось. Значит, можно останавливать машину. Барышни остановили "жигули". За рулем был прапорщик Кирьянов. Он согласился довезти приятелей до деревни Поповка.

В машину сели трое: Грациян, Илюшкин и неустановленное лицо, которым, по всей видимости, был Грибков, уже знакомый нам по истории с фермером Мурановым. У Грибкова не спросишь: он, говорят, убит в драке. Но это было позже. А в тот январский вечер Кирьянов привозит приятелей в Поповку и вместо денег получает удар ножом в шею. Кирьянов не растерялся, выскочил из машины и бросился бежать. Грациян и Илюшкин — за ним. Преследовали его долго, чуть ли не целый километр, да по снегу. В него стреляли. К счастью, страх придал ему сил и ему удалось скрыться. Бандиты сели в машину и были остановлены милицией у железнодорожного переезда возле станции Совхоз.

Боровков, сидя в тюрьме в ожидании суда, в камере убил ещё одного человека. Перед тем как летопись его банды попала в областной суд, к Валентине Павловне Чудовой, дело об убийстве в тюрьме слушалось в Мосгорсуде. Приговор: пятнадцать лет лишения свободы.

* * *

"Валентина Павловна! У меня слабое, любящее сердце. Я удивляюсь, как не умер, слушая приговор".

Если бы я писала учебники для будущих судей, я бы непременно целую главу посвятила именно этому многотомному делу. Почему? Потому что, во-первых, это классическое дело конца 90-х годов и, во-вторых, потому, что в этом деле было все для того, чтобы вынести приговор, равно как и все для того, чтобы вернуть дело на дополнительное расследование. Все, как всегда, зависело от человека. Одного человека — судьи.

Ну взяли бандитов на угнанных машинах.

Ну обнаружили трупы их владельцев.

Что дальше? Ведь Боровков, да и Грациян, кстати, тоже, никогда прямо не признавались в совершении убийств. Боровков в зале суда сказал Чудовой: вы меня не расстреляете, потому что я никогда ничего не признавал и на себя не брал, а доказательств нет.

Свидетелей мало, да и те боятся.

Признавать-то Боровков ничего не признавал, а с Гущиным рядился за каждое слово, фактически повторяя его рассказ. Но для того чтобы это произошло, судье надо было восстановить события в их логической последовательности. А логика судьи — это плод его вдохновения: все собирается в единое целое только в результате тончайшего, микроскопического исследования всех обстоятельств дела. И эта логика может быть только исчерпывающе адекватной событиям. Только тогда люди, которые хотели молчать, начинают говорить.

А вдохновение — это награда за бесконечные усилия. Можно обойтись и без него. Тогда судья видит лишь то, что видит, и слышит лишь то, что слышит. А не то, что должен слышать.

Боровков из очередной тюрьмы вернулся уже дипломированным убийцей. Перед ним никогда не стоял вопрос о роде деятельности. Он убил даже в ожидании очередного приговора в тюрьме. Чувство самосохранения не возобладало над инстинктом убийцы. Эту "деталь" суд должен был оценить сполна. А Гущин — он сказал Чудовой: "У меня судьба такая. Чем ещё я должен был заниматься? Ведь я родился в тюрьме". Между тем сотрудники Коломенского детского дома рассказывали, что Гущин часто приезжал в детский дом с полными сумками. Накупит конфет, печенья, яблок да и приедет туда, где провел детство. Другого-то места не было. Всех одарит, угостит — и поминай как звали. Появятся деньги — и он появится. Он добрый, но воровать начал раньше, чем ходить в школу. Как же добрый, когда он убийца? Да вот что хотите с этим, то и делайте. В зале суда он сидел не поднимая головы, а его родной брат Грациян — напротив. И он ещё рта не успел раскрыть, как стало понятно, как нежно и преданно Грациян себя любит.

Петровский стал жертвой собственной слабохарактерности и в суде прожил свою жизнь заново. Прожил мучительно. Илюшкин — подросток, которого можно было повести за руку направо, а можно — налево.

Сергей Гущин решением Московского областного суда приговорен к 14 годам лишения свободы. Дмитрию Грацияну сидеть 6 лет, Юрию Петровскому — 7, Андрею Илюшкину — 6 лет условно. А Виктор Боровков приговорен к исключительной мере наказания.

Виктор Боровков — судье Чудовой: "А приговор я пока не получил. Не читал еще, в каком виде любимая женщина отправила меня на "шестой коридор" в Бутырку. Вот напишите в приговоре — за любовь! Я не прощаюсь. За грамматику прошу не привлекать к уголовной ответственности".

Бюро ритуальных услуг

Каждый день из газеты или по телевидению мы узнаем о том, как был сорван очередной судебный процесс.

Для нас все эти истории уже на одно лицо: либо обвиняемые пустили в ход свои связи, либо адвокаты сыграли очередную продуманную "шахматную" партию, где вместо деревянных фигурок — люди, или судья согрешил. Читателям и зрителям остается только оценить красоту игры.

Между тем судебный процесс был и остается завершением работы огромного количества людей. Приговор — итог схватки профессионалов. Но подлинный профессионал — самый большой дефицит наших дней.

Итак, место действия — Коломна. Едва ли не самый уютный из подмосковных городов. Люди не так торопятся, как в Москве, и не такие, как в Москве. Но яд большого города в кровь жителей все же попадает. А какой яд сейчас самый ядовитый? Квартирный.

Считается, что раньше квартирный вопрос стоял не так остро. Это ошибка. Просто раньше жилье нельзя было ни купить, ни продать (кооперативы не в счет — их было очень мало) — поэтому, и только поэтому, за него и не убивали. Люди не стали хуже, они всегда были такими, просто убивать не было смысла, а теперь он появился.

Этого не мог не заметить Геннадий Борисович Бутаков, зять директора Коломенского конезавода. Человек он умный, и ему все кажется, что умных вокруг не так много. Я, например, не поручусь, что он сильно не прав. Но суть не в этом, а в том, что Геннадий Борисович учился в Коломенском пединституте на историческом факультете, однако учеба ему надоела, и он бросил институт, возможно, под влиянием идеи создать свою фирму по торговле недвижимостью.

К моменту, о котором идет речь, он уже был женат, имел ребенка и, не отличаясь завидной внешностью, пользовался успехом у женщин. Последнее обстоятельство всегда сильно способствует появлению многочисленных желаний, которых, глядишь, и не было бы, не появись у человека жизненный кураж. Чего-чего, а куража у Геннадия Борисовича не отнять. Как следует из материалов уголовного дела, он любит жизнь во всех её проявлениях.

В один прекрасный день Бутаков знакомится с Галиной Викторовной Лаврентьевой, директором ИЧП "Аркон". Предприятие Лаврентьевой как раз специализировалось на торговле недвижимостью. Лаврентьева с Бутаковым погодки, женщина она симпатичная, и даже клетка, в которой она сидела в зале номер девять, где заседает судья Чудова, совершенно её не портила. Напротив.

Бутаков стал наведываться в "Аркон" и стал там своим человеком.

* * *

Когда Бутаков познакомился с Ю.И. Майоровым, скорее всего не помнит и сам Бутаков. За что Майоров отбывал наказание, я не знаю, но одно известно точно: до знакомства с правоохранительными органами он работал на конезаводе, а Бутаков, как мы помним, был зятем директора конезавода. Вернувшись в Коломну, Майоров первым делом хотел решить вопрос с жильем, поскольку незадолго до того, как попал в тюрьму, он был одним из первых в очереди на жилье, которое предоставлял своим сотрудникам конезавод. Ему очень хотелось восстановиться в очереди. Бутаков помог ему получить квартиру, за что благодарный Майоров дал своему благодетелю 500 долларов. А потом Майоров решил квартиру продать, купить комнату, а на вырученные деньги открыть собственное дело — бюро ритуальных услуг. К кому он обратился за помощью? Конечно, к Бутакову. И Бутаков помог. Квартиру продал, но деньги отдавать Майорову не хотелось. И он решил его убить. Не сам, конечно. Он заказал убийство Д. Кирилину и В. Лесцову. Кто они такие?

Никто. Дмитрию Кирилину к моменту, о котором идет речь, было двадцать лет, он был женат, имел ребенка и нигде не работал.

Вячеслав Лесцов одних лет с Кирилиным и, сидя в клетке, почтительно называл Кирилина, который на голову ниже его, "учитель", как положено в школах восточных единоборств. Он тоже нигде не работал, но уже успел обучиться… Чему? В школах боевых искусств не учат убивать, а Лесцов и Кирилин стали убийцами. В "Арконе" они были джентльменами для особых поручений. Официально-то они нигде не работали, но по первому требованию Бутакова появлялись в "Арконе" и выполняли отдельные поручения. На сей раз им поручили убить Майорова за 3 тысячи долларов.

По показаниям Кирилина, данным на предварительном следствии, они пришли к Майорову и сказали, что они от Бутакова, но только он придет позже. Майоров накрыл стол по случаю удачной сделки с квартирой, выставил водку. Полчаса спустя он опьянел и пошел в другую комнату, прилечь. Лесцов предложил убить его утюгом, который нашли в стенном шкафу. Утюг был подходящий — старый чугунный утюг.

Убив Майорова, они поехали к Бутакову. Он дал им деньги, а потом "джентльмены" на его машине вывезли труп Майорова в лес по дороге в Озеры и там зарыли.

* * *

Есть в городе Озеры, неподалеку от Коломны, улица Красная, а на ней дом номер девять, половиной которого владела хозяйка "Аркона" Галина Лаврентьева. Некогда хозяйкой дома была её тетка, но она умерла, и дом перешел во владение Галины и теткиного мужа — пополам. Вдовец Е. Юхачев привел в дом женщину, и по всему было видно, что он собирается на ней жениться. В этом случае перспектива со временем стать полно-правной владелицей дома для Галины становилась весьма и весьма призрачной. К тому же Юхачев любил выпить, вечно требовал у племянницы денег, дебоширил короче говоря, мешал.

И Лаврентьева попросила своего заместителя Константина Созонова подыскать людей, которые утихомирят буйного родственника. Созонов обратился к Лесцову и Кирилину с предложением успокоить Юхачева за 1000 долларов. Сумма не вполне устроила друзей, но Созонов сказал, что чуть позже они получат аналогичный заказ на 5000 долларов, и те согласились.

Из обвинительного заключения: "Дядя Лаврентьевой встретил их на веранде. Они представились ему, что они от Гали, вместе работали, негде переночевать. Мужчина при разговоре хорошо отзывался о Гале, просил их не обижать её. Через некоторое время Лесцов взял бутылку водки и зашел в соседнюю комнату, где надел взятые с собой резиновые перчатки и показал знаками, что пора заканчивать. Когда дядя Гали поднялся из-за стола, Кирилин нанес ему сзади удар по голове бутылкой, которая от удара разбилась. Мужчина после удара повернулся к нему и сказал: "Не понял, что такое". Тогда он нанес удар ногой по груди, и последний отлетел в комнату, где стоял Лесцов, который тут же нанес бутылкой аналогичный удар по голове Юхачева…"

Юхачева убивали долго, для верности 14 раз ударили ножом. Инсценировка пьяной драки удалась. У дома их ожидал в машине Сергей Некрасов. Некрасов работал в банде водителем. У него была своя машина, и, в отличие от Кирилина и Лесцова, он официально числился проводником вагонного участка Юго-Западной железной дороги и был отцом двоих детей. Некрасов всегда был в курсе деятельности своих пассажиров, поэтому теперь он сидит с ними на одной скамейке в большой клетке в зале суда. Он искренне полагает, что ни в чем не виноват, и глаза у его все время удивленные.

Спустя некоторое время, ввиду того что второго заказа, на 5000 долларов, не последовало, Кирилин и Лесцов потребовали от Лаврентьевой доплату за убийство дяди в сумме 2000 долларов. Эти деньги Лаврентьева выплатила честь по чести.

Меня рассмешило, как адвокат Лаврентьевой сказал в зале суда, что дом на Красной улице — деревянная развалюха и не представляет собой ровным счетом никакого коммерческого интереса. Если бы дом был каменный — что тогда?

* * *

В ноябре 1995 года бабушка Кирилина А. Матяшина пожаловалась внуку, что её сын Александр (и родной дядя Кирилина) бьет её, напивается до бесчувствия и не дает житья. Так на следствии объяснял Кирилин причину, по которой вечером 21 ноября он вместе с Лесцовым и Некрасовым приехал к бабушке. Бабушку посадили в машину к Некрасову, а Кирилин и Лесцов поднялись в квартиру, где находился Матяшин. По словам Кирилина, все началось с увещеваний и предупреждения, чтобы Матяшин перестал издеваться над матерью. На что Матяшин, опять же по словам Кирилина, стал грубить, оскорблять гостей и хуже того — угрожал убийством, ссылаясь на своих знакомых, которые сидели в тюрьме и дело знают. Тогда Матяшину для продолжения разговора было предложено пройти с ними к гаражам. По показаниям Кирилина, Матяшин на эту прогулку согласился, во что не очень верится — скорее всего, его выволокли силой. Так или иначе, у гаражей Кирилин нанес Матяшину первый удар. Лесцов сказал ему, что не стоит трогать родного дядю — это удобней сделать постороннему. Когда Матяшин, сбитый с ног племянником, попытался подняться, Лесцов набросил на него шарф и стал его душить. Шарф порвался. Тогда его просто забили ногами. Труп Матяшина бросили в яму перед гаражами и присыпали снежком, а бабушку успокоили: сын её больше не тронет.

По словам родственников, Кирилин принимал активное участие в поисках убийцы дяди.

* * *

Когда я нахожусь в зале суда, обвиняемые редко обращают внимание на мою скромную персону. Им не до меня. Поэтому я удивилась: отчего сидящая в клетке компания то и дело обстреливала меня глазами? Наконец кто-то не выдержал и обратился к судье Чудовой: это ж небось корреспондент "Московского комсомольца". Что она-то тут забыла?

Заседание открытое, ответила Чудова, вход свободный.

Тогда Бутаков обратился прямо ко мне: "Значит, за все, что тут теперь происходит, вы будете отвечать?"

Нет, Геннадий Борисович, по-прежнему вы.

Просто вы, должно быть, вспомнили, как трясло Коломну после того, что случилось в январе 1996 года. Вашу теплую компанию люди вниманием не обошли. У всех на устах было то, что произошло на улице Мичурина.

А случилось вот что.

В конце 1995 года Бутаков и его помощники, Кирилин, Лесцов и Некрасов, занимались квартирами в Москве. В том числе была продана квартира некоего К., и часть вырученной суммы Бутаков должен был передать дагестанцу по имени Касим, который нашел эту квартиру для продажи.

Между тем Касим Мансуров и его друзья Самурханов и Рамазанов потребовали от Бутакова восемь с половиной тысяч долларов — Бутаков предлагал семь. Возникла дискуссия.

В ходе этой дискуссии дагестанцы решили использовать то обстоятельство, что Кирилин, Лесцов и Некрасов поссорились с Бутаковым из-за того, что украли у него в сауне десять тысяч долларов. Поступило предложение: заманить Бутакова домой к одному из дагестанцев и там его застрелить. Друзья передали это Бутакову. И Бутаков сказал: если мы не уберем дагестанцев, они уберут нас. И при этом напомнил: за вами банный должок…

И вот 10 января, незадолго до полуночи, Кирилин и Лесцов на машине Некрасова, который, как всегда, был в курсе событий, приехали на улицу Мичурина, где дагестанцы снимали квартиру. Там, кроме дагестанцев, оказалось ещё множество посторонних людей: какие-то девушки, парень по имени Рома, да к тому же и семья хозяев квартиры.

Одного из дагестанцев хитростью выманили из квартиры, под предлогом поездки за шампанским привезли к ночному магазину в деревне Андреевка и там застрелили.

Между тем девушки уехали, и в доме остались Мансуров, Рамазанов, Роман Васенин и хозяева: муж, жена и трехлетняя дочка. Когда Кирилин и Лесцов вернулись, Рамазанову удалось скрыться. Всех остальных — они спали в разных комнатах — Кирилин и Лесцов перестреляли. В том числе и ребенка, который, услышав выстрелы, проснулся и начал плакать.

Таким образом, в ночь с 10 на 11 января бандиты убили 6 человек.

На другой день было возбуждено уголовное дело.

ГЛАВА III

Преступление без наказания

Кто убил Диму Силаева?

Почему-то запомнилась Лидина шапка. Шапка из белого пушистого меха, вся в снегу. Когда она вошла, я подумала — у неё в руках сугроб. А руки дрожали, и, значит, от того мерцали и переливались снежинки. За спиной Лиды стоял Заур, её муж, человек с иссиня-черной бородой и яркими мавританскими глазами. Белый снег и черная борода, ещё чуть-чуть и — появятся гномы. Так и должно быть. Ведь скоро Новый год, хлопушки и подарки.

Два месяца назад, сказала Лида, убили её 13-летнего сына.

Его повесили на чердаке над её квартирой.

* * *

С того дня прошло 4 года.

А Димины убийцы опять будут встречать Новый год на свободе.

Пять раз я возвращалась к этому убийству.

В последний раз "МК" опубликовал открытое письмо Генеральному прокурору России. Он распорядился вернуть дело на новое расследование, третье по счету.

Осенью 1992 года следователь прокуратуры Москвы В.Тимохин дело расследованием приостановил ввиду отсутствия подозреваемых, тем самым усладив слух вышестоящей инстанции и полностью парализовав родителей убитого мальчика. С материалами приостановленного дела знакомиться по закону нельзя.

Но родители убитого мальчика обратились к адвокату, тот в свою очередь — в прокуратуру России.

В июне 1993 года из Генеральной прокуратуры России пришел ответ, подписанный заместителем начальника Управления по надзору за следствием и дознанием П. Вилковым. В нем, в частности, говорится: "Оснований для отмены постановления о приостановлении дела не имеется, поскольку в настоящее время не получено сведений, которые необходимо проверить следственным путем.

По делу в соответствии с планом проводятся оперативно-розыскные мероприятия, которые контролируются прокуратурой г. Москвы и Генеральной прокуратурой Российской Федерации".

Что касается оперативно-розыскных мероприятий, которые "проводятся в соответствии с планом", и мне, и, что самое главное, товарищу П. Вилкову доподлинно известно, что ничего подобного не проводится и не может проводиться, поскольку об убийстве Димы Силаева во всей Москве помнят только члены его семьи, а им проводить розыскные мероприятия закон право не предоставил.

Что же касается оснований для отмены постановления о приостановлении дела, которых, как считают в прокуратуре Москвы и России, не имеется давайте наконец называть вещи своими именами.

* * *

Дима Силаев ушел из дома в 13 часов 16 октября 1989 года. Он страдал носовыми кровотечениями, занимался по индивидуальной программе и в тот день пошел на дополнительные занятия по географии.

Часам к шести он должен был вернуться: всей семьей собирались поехать в гости. Но ни в шесть, ни в восемь, ни в десять Дима не появился. Сначала обзвонили всех его знакомых и одноклассников, потом пошли по дворам, чердакам и подвалам. Поднимались, конечно, и на чердак в своем подъезде он был заперт на большой висячий замок…

Вечером Димин отчим пошел в милицию. Его оттуда выставили. Наутро он снова пошел в милицию, три часа просидел в очереди и только к вечеру 17 октября от него приняли заявление и спросили: где искать?

Ну прошел вялый милиционер по Мурановской улице, прошел и по соседним — он уж и сам понимал, что там до него все обошли и облазили Димины родные и знакомые.

Восемнадцатого октября А. Гуськов, тот самый, к кому Димина семья собиралась ехать в гости, решил все же попытаться проникнуть на чердак, с которого начали Димины поиски. Но он, мы помним, был закрыт, и А. Гуськов пошел в соседний подъезд. Там дверь не чердак оказалась открытой. Пройдя несколько шагов, он увидел силуэт человека.

Выстукивая эти страшные слова на машинке, я невольно замедляю темп работы. Печатаю по одной букве. Я не хочу, не могу я больше повторять это кровь стынет в жилах. Про Лиду думаю. Знаю её уже 4 года, и говорим мы с ней только об одном, но я никогда не видела её слез. Все выгорело дотла. Время от времени она говорит — не мне, не себе, а так, кому-то: "Как будто его и на свете не было…"

Был.

Вы понимаете, я сижу у неё на кухне, её руки перебирают три макаронины, и в тишине эти несчастные макаронины громыхают по столу, как пудовые. А потом она говорит: "Леша (Гуськов. — О.Б.) вошел в квартиру весь белый и ужасный. Он увидел, что человек висит. Посветил фонариком — Дима… Он только потрогал руки, думал, может, ещё жив…"

Веревка, на которой висел труп, была прикреплена к вентиляционным трубам на крыше. Следователь прокуратуры Кировского района Москвы С.Р. Небритов позабыл изъять эту веревку — около пяти метров — фрагмент же этой веревки с петлей на экспертизу направлен не был, так как Небритов с порога заявил в присутствии понятых, что произошло самоубийство. Когда на другой день за веревкой пришли, её на чердаке уже не было. И кто-то вымыл пол. Чистюли.

Потом-то петля удостоилась экспертизы, но в одном случае её называют левосторонней, в другом — правосторонней. Вопрос, конечно, высокого класса сложности, может, выписать какого-нибудь знатока из Скотланд-Ярда — пусть поможет?..

Но я не об этом, и даже не о том, почему забыли исследовать подногтевое содержимое, не делали смывы, не провели химическое исследование содержимого желудка на наличие наркотических веществ. Следствие долго трудилось над реконструкцией Диминого образа: устанавливались его связи, но не связи вообще, а те, что могли вывести на его наркоманию. Если б вышло, все остальное было бы уже просто. Изучали карманы, опросили множество подростков, и один даже прямо сказал, что видел у Димы травку… Осталось только доказать — но я все-таки не об этом.

Классическая криминалистика знает сотни примеров, согласно которым то или иное преступление было совершено в условиях полной неочевидности. Ни одного свидетеля, ни одной улики — ничего, кроме самого факта. Однако та же классическая криминалистика украшена преданиями, как добросовестные сыщики ухитрялись добывать доказательства и на том свете, и на этом. Потому что они искали.

Очевидно, убийство Димы Силаева тоже войдет в историю криминалистики как пример беспрецедентного надругательства следователя над материалами дела. Генеральный прокурор России, согласившись с доводами автора этих строк о вопиющей некомпетентности следователя городской прокуратуры Романова, поручил новое расследование следователю той же прокуратуры В. Тимохину. И вот В. Тимохин-то и войдет в историю как человек, фотографию которого преступный мир Москвы должен иметь вместе с удостоверением бандита в нагрудном кармане. Потому что следователь Тимохин — удивительный человек.

Несколько свидетелей показали, что около 18 часов возле дома № 8 на Мурановской улице появились трое парней, которые несли Диму Силаева на руках и подошли к подъезду рядом с тем, в котором он жил. Один из свидетелей подивился: голова Димы качалась из стороны в сторону, как это бывает, когда друзья несут бездыханное тело мертвецки пьяного собутыльника. Подивился потому, что знал: Дима из семьи глубоко верующих людей. Неужели напился?

Четвертый участник этого зловещего шествия подошел к двери подъезда и открыл её, поджидая, пока Диму внесут в подъезд. И внесли Диму, никем не остановленные.

Так вот: имя четвертого участника известно. И не приблизительно, а точно. Как вы думаете, этот четвертый, услужливо открывавший дверь, может сообщить что-нибудь существенное?

Долгое время подростка, о котором идет речь, ввиду малой значительности его персоны, вообще не беспокоили. Но вот следователь В. Тимохин начинает осуществлять указания Генерального прокурора. И вызывает этого четвертого, назовем его А.Б., для дачи свидетельских показаний. И ведь он отдает себе отчет в том, что перед ним человек, который знает, кто убил Диму — это по крайней мере.

И что же?

Тимохин сообщает Лиде Силаевой:

— А.Б. приехал с матерью — имел на это право, как несовершеннолетний. Ну что я мог с ним сделать… Так, побеседовали…

Все это кажется вымыслом, оговором. Не может же уважающий себя человек сослаться на маму допрашиваемого, как на единственную помеху в деле достижения истины. И стыдно же говорить о том, что допросить А.Б. следователь Тимохин имел право в присутствии педагога школы…

Второго подростка, осведомленность которого не вызывает сомнений даже у самого ленивого стажера (были в этом деле и такие), Тимохин вообще не допросил. Когда я спросила, почему — он ответил, что смышленый мальчонка почему-то не откликается на приглашение из городской прокуратуры. Ну не с милицией же его доставлять.

Жители квартир, находящиеся в непосредственной близости от места убийства, вообще не попали в поле зрения следствия. Пять метров веревки это не крошечный обрывок шелковой нитки, а тяжелая ноша, и её надо было доставить на чердак. Учитывая, что убийцы принесли Диму к его дому на глазах множества людей, можно предположить, что они особенно не прятались и накануне. В деле есть показания людей, которые жаловались на ужасный шум на чердаке за день до убийства и даже звонили в ДЭЗ, желая понять: что там происходит?

Очевидно, приходится говорить о том, что, проведя массу следственных действий и исписав много бумаги, следователь В. Тимохин фактически не допросил основных фигурантов.

Есть, наконец, и ещё один человек, личность которого оставила следователя Тимохина безучастным, несмотря на прямо-таки кричащие подробности. Человек этот, назовем его В.Г., попал в тюрьму вскоре после убийства Димы по какому-то мелкому делу. Имя его постоянно фигурирует в рассказах Димы о его окружении, и считать, что человек этот вовсе не представляет никакого интереса для следствия, прямо-таки нет никаких оснований.

Следователь Романов, предшественник В. Тимохина, сообщил мне лично следующее. Летом 1990 года он изучал фрагмент веревки с петлей, проводил экспертизы и допросил в связи с этим В.Г., находившегося в следственном изоляторе. Вернувшись с допроса, В.Г. спросил у кого-то в камере (можно узнать, у кого): остаются ли на веревке отпечатки пальцев?

Тимохина и эта беллетристика не тронула. Он послал запрос туда, где В.Г. отбывал наказание, получил дежурный ответ и подшил его к делу.

А хотите, товарищ Тимохин, я вам расскажу то, чего вы не знаете? А может, знаете, да делаете вид, что нет. А может, даже и вида не делаете…

В мае изнасиловали и убили 15-летнюю Кристину Каковневу. Она училась в той же школе № 195, что и Дима Силаев. Убили Кристину на чердаке дома, в котором она жила — улица Лескова, 22. Кто вызвал милицию, неизвестно.

В августе сбросили с крыши дома № 21а на улице Коненкова 15-летнего Максима Пальчуковского. Максим жил в этом доме. Он учился в той же 195-й школе.

А в июне повесился Сева Ушаков. Повесился у входа на чердак в своем подъезде. Сева жил на улице Коненкова, 23. В отличие от Кристины и Максима, Сева ушел из жизни сам — но почему?

Вам, товарищ следователь, фамилия Севы знакома?

Его допрашивали по делу об убийстве Димы Силаева…

Сколько детей ещё должно погибнуть, чтобы ситуацию в Кировском районе Москвы признали чрезвычайной?

…Я понимаю: следователь Тимохин дело приостановил, начальник следственной части прокуратуры Москвы с этим согласился, доложили в управление по надзору за следствием и дознанием Генеральной прокуратуры России — и на стол Генерального прокурора России легла бумага: сделано все возможное. Генеральный прокурор с делом не знакомился и к нему вопросов нет.

Тогда кому же их задавать?

Вползти на коленях в здание Международного суда в Гааге?

Обратиться в ООН?

Не люди мы, что ли? Или это не наших детей убивают средь бела дня на порогах наших домов?

Родная кровь

Ни одного плохого слова не сказал о Тане Панкратовой ни один из 240 человек, допрошенных по делу.

Ни одного.

Может, это пустяк, а может, и нет.

Как посмотреть.

Следствие есть следствие. Тут не приходится придерживаться народной мудрости: о мертвых или хорошо, или ничего.

Разные были люди, при разных обстоятельствах встречались они с Таней, и вопросы им задавали тоже разные. Однако это факт: плохих слов не нашлось ни у кого. Поразительный, если вдуматься, итог короткой жизни.

Таня окончила с красным дипломом философский факультет МГУ. Поступила в аспирантуру. Хотя по нынешним временам аспирантура философского факультета скорее походит на хобби богатой наследницы, чем на путевку в жизнь. Однако богатой наследницей Таня не была. Ее родители, два кандидата наук, всю жизнь проработали в НИИ и прожили в крошечной квартире в пятиэтажке.

Однако хобби у Тани все же было. Она великолепно знала английский язык.

И лучше бы она не знала его вовсе.

После первой неудачной попытки поступить в МГУ Таня пошла работать в "Спутник" — ведь она окончила английскую спецшколу.

В "Спутнике" не могли не обратить внимание на юное существо, без труда владеющее не только английским языком, но и его "американским" вариантом, в том числе и разными диалектами.

Советский комитет защиты мира тоже не остался равнодушен к блестящим возможностям юной переводчицы. Она приняла участие в Марше мира. После Марша мира два человека удостоились специального приглашения в Америку: Таня была одним из них.

"…Дорогие родители Татьяны Панкратовой. Я архитектор и член делегации, которая посетила Советский Союз прошлым летом… Наши самые нежные воспоминания связаны с милой, интеллигентной и веселой Таней, которая в течение двух недель была нашим гидом. Ваша дочь произвела на меня такое впечатление, что моя организация "Далс Аэропорт Ротари Клуб" и миссис Марта Пеннино, руководитель нашей делегации, работали над осуществлением поездки Тани в Вирджинию, чтобы она могла продолжить свое обучение в университете Джордж Мэсон в течение года. Мы были так рады, когда она посетила нас прошлой весной. Таня жила в моем доме… Она вместе с моей дочерью Мишель однажды вечером в Вашингтоне пошла танцевать. Они танцевали с двумя офицерами, которые служили в Белом доме. Эти люди были в шоке, когда обнаружили, что одна из девушек — русская из Москвы. Девушки с озорным юмором рассказывали об этом… Мы навсегда благодарны вам и вашей стране за то, что такой замечательный человек вошел в наши жизни. Майкл Лямей, Рестон, Вирджиния, США".

"…Дорогие родители Тани! Я хочу, чтобы вы знали, каким замечательным человеком была ваша дочь. Я встретил её во время советско-американского Марша мира в 1987 году. Я признаюсь, хотя и боролся за мир и разоружение в США в течение нескольких лет, все же был немного цинично настроен перед приездом… Но Таня стала одной из причин, по которой поездка моя стала такой прекрасной. Она была центром успеха Марша мира. Она была динамичной, творческой, откровенной, старательной, дружелюбной и, что самое главное, доброй. В 1988 году Таня приезжала в Филадельфию — она была совершенно восхитительна… Когда мне будет грустно или я потеряю веру в жизнь, я буду думать о том времени, которое провел вместе с Таней в США и в СССР, когда сумасшедший мир казался немного более разумным, когда мне было ясно, что есть вещи, которые мы можем сделать, чтобы этот мир стал лучше, когда я помнил, что у меня есть очень хороший друг на другой стороне земного шара. Таня была очень особенным человеком. С глубоким уважением, Стив Бригхэм".

…А потом решили создать организацию по безвалютному обмену для молодежи СССР и США. Там-то Таня и познакомилась с Михаилом Торховским.

Если я скажу, что они были разные, — значит, я промолчала. Кому же охота вариться в собственном соку? Другое дело, что они были разные в самом главном, в чем будущим супругам положено быть сообщниками, единомышленниками или просто зеркальными копиями друг друга. Таня была мягкой, доверчивой и бесхитростной. А Михаил, скорей всего, был задуман природой как неограниченный монарх. Возможно, я и ошибаюсь, но вряд ли Таниной маме приснилось словечко "плебеи", которым Михаил любил охарактеризовать нечто, не вполне отвечающее его требованиям к людям.

И Танины бессонницы, и начавшиеся ссоры, и язвительные насмешки, от которых Таня страдала, не будучи в силах однажды ответить так, чтобы отбить желание повторять упражнения в острословии, — все это тоже явь, но помочь в таких бедах мамы не в силах — мама только слушала и старалась успокоить.

Они собирались пожениться, но потом выяснилось, что Михаил считает эту затею несвоевременной: слишком сложная обстановка — не до того.

С другой стороны, он старался подавить Таню и подчинить себе, и некоторое время у него это получалось. Она отказалась от экзотической поездки в Америку на парусниках, ушла с работы. Но ссоры продолжались.

Михаил окончил школу-студию МХАТ, и в Москве стало одним театральным художником больше. После армии пошел работать в райком комсомола — сначала главным художником, потом руководителем творческого центра.

В ноябре 1988 года был создан Творческий центр советско-американской программы "Дети — творцы XXI века".

Директором центра стал Михаил Торховской.

Пятого августа 1989 года Эмма Васильевна Панкратова ждала мужа на Арбате, муж сказал, что нужно позвонить Тане, она просила. Начали звонить, но телефон не отвечал. Дело было около четырех часов дня.

Вечером позвонил Торховской.

Он спросил, нет ли Тани. Ему ответили, что нет и никак не могут дозвониться.

Второй раз он позвонил уже около десяти часов вечера. Танин отец торопился на поезд. Разговор получился сбивчивым. Миша потерял ключ от Таниной квартиры, а телефон молчит целый день. Владимир Алексеевич предложил встретиться в метро по дороге на вокзал, чтобы отдать Мише свои ключи. Торховской от этого предложения отказался и сказал, что будет ждать Таню у себя дома.

Утром 6 августа Эмма Васильевна в 9 часов утра снова попробовала дозвониться до дочери — и снова не получилось. Тогда она стала звонить Торховскому, который сообщил ей, что всю ночь искал Таню и в 2 часа ночи дозвонился до бюро несчастных случаев. Спросил, есть ли у неё ключи, чтобы поехать и посмотреть, нет ли там для него записки.

Договорились встретиться в одиннадцать тридцать.

Когда Эмма Васильевна приехала, Михаил уже ждал её на лестнице.

Оказалось, что ключи она второпях взяла не те.

Стали решать, как быть.

Михаил сразу же предложил взломать дверь. Когда позвонили в соседнюю квартиру, Торховской обратил внимание Эммы Васильевны на огромный букет роз, оставленный им для Тани в ручке двери. К нему была прикреплена записка: "Привет Тане от Миши".

Сосед сказал, что дверь ломать жалко, и пригласил Торховского в свою квартиру: он предложил перелезть на лоджию Таниной квартиры с его лоджии, как всегда делал прежний жилец, если забывал дома ключи. Михаил лезть отказался, сославшись на то, что боится высоты.

Тогда сосед сделал это сам.

Потом он открыл дверь и ушел.

Эмма Васильевна и Михаил вошли в Танину квартиру.

Дверь на кухню была открыта. И там на полу лежала Таня.

Таня лежала ничком с заломленными назад руками.

Все вещи в квартире, включая и дорогую аппаратуру, и дорогую одежду, все было на месте. Порядок нарушала только открытая дверца секретера, из которого были выброшены кое-какие бумаги, да кейс Торховского, бумаги которого тоже были разбросаны на полу. И все.

Михаил не разрешил Эмме Васильевне идти на кухню, и до приезда милиции они сидели у соседей.

— Что же это такое? — спросила Эмма Васильевна. Она ожидала услышать: "Ума не приложу" или что-нибудь вроде этого, однако он вдруг сказал, что уверен: здесь произошло убийство на почве ревности.

И несмотря на то что все, кроме единственного и главного, уже отделилось от сознания, Эмма Васильевна успела возразить Торховскому, что считает такое предположение бессмысленным. Она знала, что цыганских страстей и отвергнутых притязаний в Таниной жизни не было. В ней был один-единственный Миша.

Что обнаружила милиция?

Таня лежала на полу кухни. Руки заломлены назад, рот заклеен лейкопластырем.

"Труп гражданки Панкратовой Татьяны Владимировны, 1964 года рождения, был обнаружен со множеством колото-резаных ранений груди и шеи. По данному факту в тот же день, 6 августа, было возбуждено уголовное дело по ст. 103 УК РСФСР. Согласно заключению судебно-медицинской экспертизы, смерть Панкратовой наступила от острой кровопотери, явившейся следствием колото-резаных ранений шеи и грудной клетки с повреждением сонной артерии, яремных вен, легких и печени в период с 10 часов 35 минут до 14 часов 35 минут 5 августа 1989 года. По заключению медико-криминалистической экспертизы, раны Панкратовой могли быть причинены ножом".

Но ножа не было.

Было только одно символическое обстоятельство, которое могло оказаться концом нити, запутанной в клубок.

Таня была в джинсах. Сзади они оказались распороты по шву. Ровно настолько, сколько могло понадобиться для того, чтобы навести на мысль об изнасиловании. Однако экспертиза отвергла эту подсказку. Значит, то, что лежало на поверхности, — лежало для отвода глаз.

Быстро отказались и от мысли об ограблении, точней, попытки ограбления. Ни одной даже самой пустяковой вещицы не тронул убийца. Да и вошел он в квартиру не с отмычкой — замок был цел, и быстро выяснили, что был в этом замке только свой, "родной" ключ. Значит, Таня открыла убийце сама — или у него был ключ.

Что же касается друзей и знакомых, которых у такого общительного человека, как Таня, было множество, — их стали проверять. Но логично было с самого начала уяснить, где был и что в этот день делал Михаил Торховской человек, который жил в этой квартире на правах будущего мужа и имел ключ от нее.

Несколько мелочей то и дело всплывали в сознании людей, которым надлежало решить эту задачу.

По свидетельствам подруг Тани, Торховской был скуповат. В день рождения цветов ей он не подарил. С чего же вдруг оставил у дверей, без присмотра, роскошный букет роз?

В день убийства он встречался с неким человеком, который назвал время встречи и её окончания, очень близко подходившее ко времени убийства.

Сам же Торховской упорно сдвигал время встречи на час позже. Из чего следовало, что во время совершения убийства он никак не мог находиться в квартире.

И было, наконец, ещё одно необычайное обстоятельство, на которое обратил внимание старший оперуполномоченный Бабушкинского РУВД Сергей Владимирович Толкачев.

Толкачев осматривал труп, Торховской же в этой время находился в коридоре. В таком месте, откуда не могло быть видно, что происходит на кухне. Так вот, когда Толкачев проводил осмотр, Торховской сказал ему, что вот, мол, ножом исколота, да ещё и шея перерезана.

Увидеть никак не мог — проводили специальный эксперимент.

Восьмого августа 1989 года Торховской был задержан по подозрению в убийстве Панкратовой. 11 августа была избрана мера пресечения — содержание под стражей.

Шестнадцатого августа, находясь в изоляторе временного содержания на Петровке, Торховской сделал чистосердечное признание, в котором рассказал, как убил Таню.

Вот оно, это чистосердечное признание:

"После встречи с К., которая произошла приблизительно с 13.05 до 14.20… я поехал на квартиру к гр. Панкратовой. Когда я пришел, Татьяна разговаривала по телефону, с кем, я не знаю, дверь открывала мне она, на минуту оторвавшись от телефона… Я спросил у нее, есть ли что-нибудь на обед. Она ответила, что ничего не готово, и дальше стала говорить мне, что ей надоело быть домашней хозяйкой, что она не хочет больше со мной жить, что она думала дотерпеть "до Болгарии" (куда собиралась уехать к подруге через несколько дней. — О.Б.), а потом расстаться, но у неё кончилось терпение сегодня, что она больше не хочет жить с самодуром и сволочью. Она стала сравнивать меня со своими прежними ухажерами, показывая мне, насколько они были лучше, чем я… потом она сказала, что сегодня же просит меня убраться и больше никогда не звонить и не приходить. Я Таню очень любил и люблю, и это слышать мне было очень тяжело. Я не могу вспомнить точно конец разговора. Я помню только, что просил её одуматься, а она в ответ говорила мне все больше и больше, я никогда раньше не видел её такой. Потом я помню, что схватил на кухне нож и ударил её сначала один, потом ещё несколько раз на полу в кухне и убил ее".

Из протокола допроса подозреваемого Торховского М.В. 17 августа 1989 года:

"…После того как Таня выбросила на пол мой портфель, я схватил её за руки и пытался успокоить, но она вырывалась, говорила, чтобы я к ней не прикасался, и кричала, чтобы я убирался из квартиры. После того, держа Таню за руки, я оттащил Таню на кухню, но она там продолжала кричать… Я пришел в ярость и решил её связать, чтобы она успокоилась и одумалась. Я взял на кухне нож с деревянной ручкой. На кухне отрезал от чего-то кусок провода… Я попробовал стоя связать Тане руки сзади, но она сопротивлялась, и мы в процессе борьбы упали на пол кухни. На полу мне удалось связать… руки. При этом Таня, лежа на полу, пыталась развязать руки, кричала, что я садист, и ничто больше не заставит её жить со мной… От такого поведения, её оскорблений я освирепел и помню, что… в правой руке у меня был нож, которым я отрезал шнур… Таня, когда боролась со мной, видимо, случайно напоролась на нож… После этого я помню, что нанес несколько ударов этим ножом… не отдавая себе отчета в своих действиях и нанося удары куда попало… Сколько именно я нанес ударов — не помню, но, по-моему, около 4 ударов… Я встал и понял, что она убита… Я понял, что должен создать себе алиби и убрать орудие преступления из квартиры Тани. С этой целью я позвонил (из своей квартиры) отцу Тани и сказал ему, что ищу Таню, что забыл ключи от её квартиры и что дома её нет… После этого в тот же день я снова приехал на квартиру Тани… Тем же ножом, которым я наносил удары… я разрезал на Тане брюки сзади… чтобы создать видимость, что с Таней совершена попытка изнасилования…Затем я взял нож… вымыл его в ванной в раковине, завернул его в газету "Московский комсомолец"… Около дома Тани, около помойного бачка я выбросил в картонную коробку, которая лежала около бачка, нож в газете…"

Через неделю он от этих показаний отказался, сославшись на то, что сделал их под моральным воздействием работников милиции.

А через четыре месяца Михаил Торховской был освобожден из-под стражи. 4 января 1991 года старший следователь прокуратуры РСФСР Н. Лысенко постановил: уголовное дело в отношении Торховского М.В. прекратить за недоказанностью. Предварительное следствие по уголовному делу № 18/67042-89 приостановить.

Чем же руководствовался старший следователь по особо важным делам при прокуратуре РСФСР старший советник юстиции Н.В. Лысенко, подписав такое постановление?

Срок предварительного расследования истек.

Орудие убийства найдено.

На носовом платке, изъятом у Торховского, и на джинсах из квартиры Панкратовой обнаружена кровь человека — но определить её групповую принадлежность не смогли.

Что же касается отпечатков пальцев — обнаружены как следы Торховского и Панкратовой, так и следы гражданина К. из Новгорода, который, находясь в командировке, ночь с 31 июля на 1 августа провел в квартире Тани с её разрешения. На сброшенном из шкафа на пол календаре также были отпечатки пальцев рук. Но, кому они принадлежат, не выяснили, несмотря на то что из 240 человек, допрошенных по делу, у 50 были получены образцы отпечатков пальцев и проведены дактилоскопические экспертизы.

Одним из мотивов приостановления следствия было также и то, что показания Торховского, данные в чистосердечном признании, "по ряду обстоятельств не соответствуют фактическим данным".

Что имеется в виду?

Торховской ничего не сообщил о лейкопластыре.

Не сказал, что Таня перед тем, как получила первые ножевые ранения, была придушена шнуром.

На трупе обнаружено 26 колото-резаных ножевых ранений — в чистосердечном признании говорится о четырех.

Не знаю, в какой степени логика используется в качестве инструмента при расследовании такого дела, но если все же используется, — тогда у меня есть вопросы.

Всегда ли считаются достоверными только те факты из чистосердечного признания, которые абсолютно совпадают с картиной места и обстоятельств происшествия? Не могут ли 4 вместо 26 ножевых ранений, забытый лейкопластырь и т. п. объясняться естественным стремлением человека, дающего показания, даже и в такой ситуации представить дело несколько иначе, если ему кажется, что это поможет облегчению участи? Кроме того, профессионал не может не знать, что действия, производимые в состоянии сильного волнения, отпечатываются в памяти отрывочно — о чем и может свидетельствовать как раз цифра 4. А если бы запомнилось, что ударов было 26, - это было бы уже совсем другое состояние.

Если само по себе чистосердечное признание, не нашедшее подтверждения, может считаться самооговором, сделанным в состоянии шока, стресса или под давлением лиц, ведущих дознание, — отчего же расхождение в деталях, расхождение не качественное, а количественное, — прошу прощения за топорную формулировку — не может приниматься во внимание с соответствующими поправками? Здесь я имею в виду опять же только логику, согласно которой можно как оговорить себя, так и стараться приукрасить то, что украшению уже не подлежит. Природа отклонения от истинного изображения одна. Отчего же в одном случае она объясняется так, в другом иначе?

Имеет смысл обратить внимание и на так называемую "виновную осведомленность". Торховской сообщил следствию то, что могло быть ему известно строго в двух случаях: либо он сам это видел (и о чем не знали работники милиции и прокуратура), — либо кто-то ему об этом рассказал.

Если видел сам — нужно делать выводы.

Если кто-то рассказал — следовало установить кто.

Результаты экспертиз дали мало.

Задавался ли Н.В. Лысенко вопросом: отчего так случилось? Ведь такая малая результативность имела место в первую очередь потому, что был избран самый удобный, но самый некачественный порядок назначения экспертиз. Если все делать по науке, экспертизы назначают в порядке, который дает возможность сохранить материал для возможно большего количества исследований. Если же руководствоваться тиканьем будильника, тогда получается то, что вышло по делу об убийстве Тани: когда Светлана Владимировна Гуртовая, лучший российский эксперт-биолог, получила фрагменты с кровью, они оказались так ничтожно малы, что работать с ними было уже бесполезно.

Отказавшись от своего чистосердечного признания, Михаил Торховской сослался на то, что сделал его под давлением работников милиции. Не странно ли, что он не написал ни одной жалобы? Даже и после того, как был освобожден из-под стражи, не говоря уже о времени пребывания в изоляторе. Одно простое и естественное чувство самосохранения, о котором уже так много нами говорилось, отчего оно не подсказало ему, что дело всего лишь приостановлено. Ему может быть снова дан ход. А жалоб нет — при том, что речь идет о тяжком подозрении…

Можно ещё раз вернуться и к факту потери ключей — он был опровергнут показаниями нескольких свидетелей.

Но почему не был дан ход показаниям старшего оперуполномоченного Бабушкинского РУВД С.В. Толкачева о том, что Торховской не мог видеть, что у Тани перерезано горло, но знал об этом?

Я не знаю, кто убил Таню Панкратову. Не знают этого и в прокуратуре России, следователь которой решился поставить многоточие в пятитомном деле.

Но можно ли со всей ответственностью утверждать, что предварительное следствие исчерпало все свои возможности, как о том говорится в постановлении о приостановлении следствия?

У следствия была ещё одна, последняя возможность.

Дело могло быть направлено в суд.

Давайте спросим у первого встречного, что он знает про следствие и суд, — и мы услышим нечто значительное.

Нам скажут — готова спорить, так ответит каждый второй, — что следственные и судебные инстанции являются разными отделами одного и того же департамента. И работу они выполняют одну и ту же.

Это роковое заблуждение владеет не только простыми смертными, но и представителями тех отделов департамента, которым уж непременно следовало бы различить свои и чужие задачи.

Адвокат Генри Резник сформулировал диагноз так: "Совместно борющиеся с преступностью, получающие на совещаниях и "коврах" одни и те же упреки в росте преступности и снижении раскрываемости, суд, прокуратура, следствие, милиция утрачивают основу своих отношений — взаимную независимость — и действительно ощущают себя элементами единой репрессивной системы".

Люди смертны.

Им свойственно ошибаться.

Поэтому человечество, веками стараясь отыскать инструмент, с помощью которого можно установить истину, остановилось на формуле, выдержавшей все мыслимые испытания: предварительное следствие и оперативные службы отыскивают доказательства и предъявляют их государственному обвинителю. Суд же исследует собранное следствием и защитой и только после этого делает вывод. В таком разделении труда содержится наиболее существенная гарантия возможной объективности.

Скажите, что важней, что лучше: день или ночь?

Вы улыбнетесь: дурацкий вопрос… Значит, вряд ли кто возьмется утверждать, что день нужнее ночи или что ночь важнее дня. Они едины, потому что вместе составляют некую меру.

А как же тогда люди, облеченные властью, берут на себя смелость выбрать одну из двух инстанций — только предварительное следствие, на суд не тянет — и при этом всерьез полагают, что такой выбор — в их компетенции.

Так называемые "оценочные" дела имеют лишь одну перспективу, если нас волнует божий суд в понимании неверующих: такие дела должны пройти через поединок обвинения и защиты. Никто не знает и не может знать заранее, что выяснится в суде, какими будут аргументы сторон и как в целом сложится судебное заседание.

Тем не менее дело об убийстве Тани Панкратовой до суда не дошло. А каковы вообще были его маршруты?

Шестого октября Танина мама, Эмма Васильевна Панкратова, пришла к прокурору Бабушкинского района и от него узнала, что сегодня звонили из прокуратуры Москвы и велели срочно привезти дело.

— Странно, — сказал он. — Мы считали, что убийца установлен, собирались дело в суд передавать…

Эмма Васильевна пошла к следователю Герасимову, который вел дело.

— Действительно, странно, — поддержал Герасимов прокурора.

Таким образом, выходило, что дело негласно побывало в союзной прокуратуре, там с ним ознакомились — зачем? — и вот оно отправлено в городскую.

А следователь городской прокуратуры Денисов по истечении четырех месяцев сказал Таниным родителям: Торховского держать под стражей больше нельзя — нет мотивов. И отказался просить отсрочку в прокуратуре России.

Когда мера пресечения была Торховскому изменена и его освободили, Эмма Васильевна и Владимир Алексеевич Панкратовы начали писать письма во все возможные инстанции.

Целый год дело находилось в прокуратуре России.

Оттуда оно вышло с вердиктом, который нам уже знаком.

Странно все-таки: люди месяцами на коленях ползают, умоляют, чтобы вышестоящая прокуратура познакомилась с делом — и все без толку, будь там хоть три трупа, хоть убийство ребенка. А тут никто ни о чем не просил само уехало. И не куда-нибудь, а сразу на самый верх.

Повторюсь: я не знаю, кто убил Таню Панкратову.

Но мне очень хочется знать, отчего так причудлива судьба этого уголовного дела и чем оно смогло заинтересовать инстанции, которые только некстати можно обвинить в излишнем любопытстве.

Рискну произнести вслух предположение, которое ни в коем случае не претендует на то, чтобы считаться истиной в последней инстанции. Это всего лишь предположение — но в отсутствие каких-либо других обратимся к нему.

На допросе 2–3 января 1991 года, который проводил следователь Афанасьев в присутствии Лысенко и адвоката Кисинежского, Торховскому был задан вопрос: кому принадлежит голос на пленке автоответчика, задавший вопрос Михаилу: "Номер рейса, на котором вы летите с бабкой? Дядя Женя".

Торховской ответил:

— Это голос Велихова, моего дяди.

Евгений Павлович Велихов — академик, директор Института имени Курчатова, вице-президент Академии наук России, член ЦК КПСС в 1989–1990 годах, депутат Верховного Совета СССР в 84-89-м годах, народный депутат СССР с 1989 года и член Верховного Совета СССР с 1989 года. Он же председатель попечительского совета советско-американского центра "Дети творцы XXI века".

Можно ли считать категорически невозможным вмешательство известного и влиятельного родственника в уголовное дело, исход которого может оказаться непредсказуемым?

Надеюсь, никто не упрекнет меня в том, что я в угоду профессии, призываю всех пренебречь родственными связями в тот момент, когда хороши любые средства — речь идет о жизни и смерти.

Нет, напротив.

Но если допустить, что Евгений Павлович Велихов и в самом деле интересовался судьбой своего родственника, разве не логично будет предположить и то, что в соответствующих инстанциях отдали должное авторитету и чинам академика Велихова?

Тогда и путешествие дела по кабинетам, не всем доступным, становится не столько загадочным, сколько печально узнаваемым.

Полагаю, своими размышлениями я не оскорбила чести и достоинства Евгения Павловича Велихова. Мне кажется, они находятся на высоте, мне недоступной.

Но Таня Панкратова…

* * *

Дело об убийстве Т. Панкратовой направили для дополнительного расследования следователю Генеральной прокуратуры России Виктору Ивановичу Пантелею.

У В.И. Пантелея дело находилось 14 месяцев.

Четырнадцатого июля 1993 года Пантелей подписал постановление о прекращении уголовного дела об убийстве Тани Панкратовой "за недоказанностью участия в убийстве Михаила Торховского". Известный московский адвокат Андрей Муратов и родители Татьяны Панкратовой ознакомились с материалами дела.

Имелись ли основания для его прекращения?

Попробуем представить себе это уголовное дело глазами адвоката. Адвоката подозреваемого, на роль которого "претендовал", как мы знаем, пока только один человек — Михаил Торховской.

Очевидно, одним из главных, если не главным пунктом защиты могло бы стать время, которое было в распоряжении Торховского с того момента, когда он покинул театр "Композитор", откуда поехал к Панкратовой, и до того момента, когда он вернулся к себе домой 5 августа 1989 года.

Михаил окончил школу-студию МХАТ и получил диплом театрального художника. В качестве такового он, вероятно, и приехал в театр "Композитор" к Николаю Ивановичу Кузнецову. На следующий день после убийства Кузнецов на допросе в качестве свидетеля показал, что Торховской приехал в театр между 12 и 13 часами и ушел приблизительно полтора часа спустя (том 4, лист дела 187). На другой день Кузнецов уточнил время и сказал, что Торховской пришел вскоре после 12 часов (том 4, лист дела 188–189). На очной ставке 22 ноября 1989 года Кузнецов остановился на времени появления 12 часов 10 минут — 12 час. 30 мин., время ухода 13 часов 30 мин. — 13 часов 45 минут.

Торховской считает, что Кузнецов ошибается — он появился в театре примерно в 13 час. 10 мин. и ушел в 14 час. 30 мин. Около метро он купил 4 кг помидоров, 4 кг груш, 2 лимона и 2 букета роз. К Тане поехал на метро, маршрут следующий: станция метро "Бауманская" — станция "Курская" "Проспект Мира" — "Щербаковская", оттуда автобусом до улицы Павла Корчагина. Дорога занимает, согласно следственному эксперименту, 48 минут.

Квартира Торховского снята с охраны в 15 часов 50 минут. Стало быть, в распоряжении Михаила было всего-навсего 30 минут, включая время на дорогу домой от Таниного дома. При этом, согласно заключению судмедэкспертизы, Таня была убита между 14 и 15 часами. Не клеится.

Что же касается букетов по 1 руб. 65 коп. — к делу приобщены товарные отчеты магазина № 10 Мосцветторга, из которых следует, что такие букеты около метро в продаже были.

Никаких прямых свидетельств, говорящих о том, что Михаил Торховской совершил убийство Тани Панкратовой, не имеется. Под вопросом и косвенные, так как даже если бы нашелся нож, если бы на джинсах подозреваемого была кровь погибшей — в отсутствие времени, необходимого для совершения убийства, и нож, и кровь, так и остались бы ножом и кровью, не превратившись в доказательства.

Но доводы обвинения, на мой взгляд, находятся там же, где и доводы защиты, иначе говоря, они прикреплены все к той же часовой стрелке.

Позволим себе на некоторое время не считать время ухода из театра, указанное подозреваемым, за истину в последней инстанции, будем помнить, что он защищает свою жизнь, и вернемся к тому, что сказал свидетель Н.Кузнецов: Торховской ушел приблизительно в 13.30–13.45.

Вот он покупает фрукты и овощи, при этом неизбежно стоит в очереди, пусть даже небольшой, вот он покупает цветы и входит в метро.

И фрукты, и цветы, и метро — под вопросом.

Во втором томе дела есть протокол допроса Виктора Петровича Болотова, в 1989 году работавшего старшим оперуполномоченным уголовного розыска Бабушкинского РУВД. Болотов участвовал в выемке вещдоков на квартире Торховского. Ему было поручено допросить Торховского на предмет установления его распорядка дня 5 августа. Читаем: "6 августа начальник уголовного розыска Бабушкинского РУВД поручил мне поехать с Торховским на квартиру последнего и изъять там окровавленные вещи, если такие найдутся… проверить, имеются ли в квартире овощи… Мы осмотрели комнату, которую он занимал, ванную, холл, кухню. Торховской показал нам ящик с овощами, в нем была картошка. Задание изъять овощи мне не было дано, поэтому я ограничился их визуальным осмотром… В поисках окровавленной одежды я зашел в ванную комнату, там в ванной раковине стоял большой таз с сильно концентрированным раствором стирального порошка, похожим на густой кефир. В растворе были замочены полностью джинсы, кончиками пальцев я вытащил джинсы из раствора, поинтересовался у стоящего рядом Торховского, когда он замочил джинсы. Он ответил, что… накануне, то есть 5 августа… В протоколе (который в это самое время вел другой сотрудник милиции. — О.Б.) со слов Торховского записано, что изъятые джинсы он замочил 2 августа, четыре дня тому назад, а 5 августа менял в тазу воду. Так как я этот протокол не подписывал, то не обратил внимания на заявление, сделанное Торховским… Протокол выемки я не читал…я бы обязательно настоял на том, чтобы в протоколе были указаны слова Т. о замачивании джинсов именно 5 августа и о том, что они находились в растворе стирального порошка… Рассказывая о поездках этого дня, Торховской говорил о такси, которым пользовался в одной из поездок, какой именно, я не могу вспомнить…"

Показания Болотова, допрошенного Виктором Ивановичем Пантелеем 10 февраля 1993 года, во всяком случае не дают оснований для безапелляционных заявлений о том, что все сказанное Торховским — правда.

Куда девались овощи, купленные для Тани? По словам Торховского, это 8 килограммов. Выбросил от волнения? В его холодильнике одна картошка.

Пол в Таниной квартире тщательно вытерт полотенцем.

Джинсы, замоченные в кефирообразном растворе стирального порошка именно в день убийства, отчего-то оказались непригодны для экспертизы.

А вот и стрелка часов, за которую держатся и защита и обвинение. Такси! Торховской упомянул о том, что он пользовался не только метро и автобусом. Полагаю, что вряд ли спустя 5 лет в Москве спохватится человек, который подвез Торховского по указанному им адресу. Отчего этого человека не начали искать на другой день после убийства? И почему даже упоминание о таковом исчезло из "дискуссии"?

Ответов на свои вопросы я никому навязывать не собираюсь. Я только хочу сказать, что при ближайшем рассмотрении алиби Торховского оказывается чрезвычайно сомнительным.

Ведь даже о цветах — самой безобидной части исследуемого материала, даже о цветах нельзя говорить с уверенностью. В деле имеются ссылки на то, что на первоначальной стадии расследования было установлено, что таких цветов в указанное Торховским время у метро не продавали. Но некоторые листы дела потерялись. В том числе и с "цветочными" мотивами.

Показания Виктора Петровича Болотова — один из примеров. Есть и другие. Нам сейчас важно, что они есть.

И ещё важно, что с тех пор, как время ухода из театра сдвигается на час назад, у Торховского появляется возможность совершить убийство, скрыть следы и исчезнуть с тем, чтобы спустя несколько часов начать разыскивать внезапно пропавшую Таню.

Ранее я подробно рассказала о том, как дело об убийстве Тани Панкратовой молниеносно переместилось из Бабушкинского района в прокуратуру СССР и через какое-то время вернулось в район без единого замечания. Оттуда оно ушло в город. Я осторожно предположила, что такое путешествие уголовное дело могло проделать только благодаря вмешательству близкого родственника подозреваемого в убийстве — его дяди, академика Евгения Велихова. Но я не рассказала о том, что случилось с делом.

А случилось вот что.

Том 7, листы дела 22–26, фрагмент допроса Валерия Михайловича Герасимова, следователя прокуратуры Бабушкинского района Москвы, который вел дело об убийстве Панкратовой: "Ранние допросы Торховского, проводимые оперативными работниками 21-го о/м, как и другие материалы, кроме тех, что были в моем распоряжении, хранились в сейфе заместителя начальника отделения Артемьева. У него же находились протоколы поиска ножа и ключей от квартиры Панкратовой. Все эти материалы из сейфа пропали (выделено мной. О.Б.).

…В конце сентября 1989 года в прокуратуру Бабушкинского района позвонил сотрудник прокуратуры СССР, фамилию которого я не помню (заканчивается на…ский) и потребовал, чтобы я привез ему имеющиеся у меня материалы дела по обвинению Торховского. В назначенное время я привез ему эти материалы, которые были в неподшитом состоянии. Сотрудник, который представился помощником Генерального прокурора СССР, попросил оставить ему на 2–3 дня материалы, что я и сделал. Он хотел написать мне расписку, но я сказал, что доверяю ему и расписка мне не нужна. (Примечание: очевидно, Герасимов недобросовестно заблуждается, так как матери убитой Тани он рассказал другое: материалы потребовал зам. Генерального прокурора Васильев и что за 12 лет своей работы он впервые увидел "живого зама Генерального прокурора Союза"). Когда через несколько дней мне вернули эти материалы, я не проверил, полностью ли мне все возвращают. (Примечание: вернули и не сделали никаких замечаний. А между тем с 18 августа Торховского перестали допрашивать.) Когда 5 октября я стал подшивать дело для отправки в прокуратуру города, то обнаружил отсутствие дополнения к признанию (4-й лист). К сотруднику прокуратуры Союза я не стал обращаться по поводу пропажи, посчитал это неловким, и ему бы я ничего не доказал, так как отдал дело без описи. Во время допроса 5 декабря 1989 года я следователю Афанасьеву не стал говорить о пропаже и на его вопрос об отсутствии листа № 4 ответил, что в протоколе допроса от 17 августа я, видимо, допустил ошибку. 4-й лист содержал письменное подтверждение Торховского о том, что к нему не применялось никакого давления со стороны работников розыска…

5 октября нами было передано в прокуратуру города дело на 184 листах… Сейчас отсутствует опись, составленная мною, поэтому я затрудняюсь сказать, какие именно документы пропали. В деле отсутствуют 54, 143, 164, 165-я и 184-я страницы из томов 1, 2-го и 4-го".

Том 11, листы дела 128–129, фрагмент допроса Игоря Юрьевича Васильева: "В 1989 году я работал первым заместителем начальника уголовного розыска Бабушкинского РУВД. Вместе с Толкачевым 7 августа выезжал на квартиру Панкратовой. Из разговора с Герасимовым мне стало известно, что дело было затребовано в прокуратуру СССР и по возвращении из него исчезло приличное количество документов. А из разговора с бывшим начальником уголовного розыска района Фроловым мне стало известно, что пропало 78 листов дела. Ему об этом также говорил Герасимов. В деле отсутствуют допросы за 6 и 7 августа".

Пропал первый протокол допроса Торховского на следующий день после убийства. Пропал протокол допроса Таниной подруги, Марии Николаевой, от 7 августа.

Пропали ксерокопии всех материалов по работе оперативной группы с 6 по 17 августа, то есть два с половиной тома.

Исчезла картотека допросов. Исчез и журнал оперативного штаба по раскрытию преступления.

Исчезли главнейшие документы первых дней работы, во время которых решается судьба любого дела. Если они потерялись — странно, что именно они, а не множество других, любых других документов. То есть можно говорить о том, что дело было преднамеренно ограблено с тем, чтобы впоследствии его можно было прекратить за недоказанностью.

И ещё один документ, том 1, лист дела 217. Из прокуратуры РСФСР 4 ноября 1989 года № 15-10460-89 прокурору Москвы Г.С. Пономареву лично: "Возвращается постановление старшего следователя прокуратуры г. Москвы Денисова С.И. о продлении срока содержания под стражей обвиняемого Торховского Михаила Владимировича, который установлен прокуратурой РСФСР до 30 ноября 1989 года.

Прошу осуществлять за ходом расследования постоянный контроль, принять меры к ускорению проведения назначенных экспертиз, тщательно исследовать все доводы о невиновности Торховского (выделено мной. — О.Б.), а также объективно оценить имеющиеся доказательства.

О результатах расследования прошу своевременно информировать прокуратуру РСФСР.

В связи с некачественным расследованием уголовного дела на первоначальном его этапе в прокуратуре Бабушкинского района, проявлением неоперативности и безответственности, низким профессиональным уровнем со стороны следователя Герасимова необходимо рассмотреть данный вопрос на оперативном совещании при руководстве прокуратуры города, о чем также сообщить в прокуратуру РСФСР приняв соответствующие меры.

Заместитель начальника следственного управления старший советник юстиции Г.Р. Лайнер".

Я-то как раз считаю, что с оперативностью и ответственностью все было в полном порядке. Оперативно выкрали из дела нужные листы. Ответственно подошли к вопросу о прекращении дела. Кто, что и когда украл — теперь уже не узнать, что говорит о том, что похититель был профессионалом или выполнял указания профессионала. И разве кого-нибудь пожурили за такие оплошности? Случись такое с любым другим делом, товарищей из уголовного розыска и прокуратуры за ноги повесили бы на первом суку.

Но дело, о котором мы рассказывали, к разряду обыкновенных не относится.

* * *

Теперь обратимся к итоговому документу расследования, проведенного следователем Генеральной прокуратуры России Виктором Ивановичем Пантелеем, последовавшему за публикацией в "МК" "Родная кровь".

Как мы уже говорили, расследование продолжалось 14 месяцев. Виктор Иванович Пантелей проявил необычайнейшую тщательность и проделал колоссальную работу, о чем можно судить хотя бы по тому, что к нему дело поступило в 6 томах, а от него ушло в архив в 12.

Второго марта 1993 года В. Пантелей обратился к заместителю Генерального прокурора России с просьбой о продлении срока предварительного следствия по делу об убийстве Панкратовой. В качестве обоснования Пантелей ссылается на то, в частности, что свидетель Кузнецов при повтором допросе подтвердил свое заявление о времени появления Торховского в театре — 12 часов 15 минут. Это время подтверждается и записью на кассете автоответчика, изъятой у Торховского: Кузнецов назначил встречу именно в 12 часов.

Пантелей пишет: "С учетом показаний Кузнецова и проведенных по делу следственных экспериментов у Торховского было достаточно времени для того, чтобы вернуться на квартиру Панкратовой из театра, совершить её убийство и приехать домой в 15 часов 50 минут… О возможной причастности Торховского к убийству свидетельствует факт изъятия у него на квартире 6 августа 1989 года его джинсов, которые были замочены в растворе стирального порошка. На джинсах была обнаружена кровь человека…"

Далее он ссылается на то, что в деле отсутствует ряд процессуальных документов, относящихся к начальной стадии следствия, а в списке следственных действий, которые считает необходимым провести, указывает на необходимость проверить "возможность влияния на ход следствия по делу академика Велихова, находящегося в родственных отношениях с Торховским" (выделено мной. — О.Б.).

И вдруг спустя три месяца Пантелей подписывает постановление о прекращении уголовного дела.

Не может быть!

Ведь оно решительно расходится с материалами дела, не говоря уже о том, что входит в противоречие с документом, который он собственноручно подписал всего три месяца назад.

Что, появились новые факты, о которых до сей поры не было известно, и они решительно повернули ход расследования в принципиально новое русло?

Нет.

Если не факты — может, идеи?

Опять нет.

Ничего нового. Разве что один пустяк: Виктор Иванович Пантелей спутал Россию с Арабскими Эмиратами. Не пугайтесь, все просто. В Арабских Эмиратах нет ни автобусов, ни троллейбусов, ни метро. Только автомобили. То есть один-единственный вид транспорта. И вот Виктор Иванович берет пример с передового и процветающего государства и преобразует московский транспортный парк согласно своим представлениям о прекрасном. В соответствии с этим нововведением по Пантелею теперь выходит, что в Москве автомобилей нет.

"Следственным экспериментом, — пишет Пантелей, — установлено, что при условии пользования автобусами и метро затраты времени составляют… не менее 1 часа 34 минут… Достоверно установлено, что вечером 5 августа Торховской отсутствовал в своей квартире 1 час 36 минут, из которых он на дорогу к Панкратовой и обратно потратил 1 час 34 минуты. За оставшееся время он не мог совершить те действия, о которых он показал 17 августа… Таким образом, заявление Торховского и его показания от 17 и 18 августа 1989 года не соответствуют материалам дела и не могут считаться убедительным доказательством его вины в убийстве".

Виктор Иванович скрупулезно подсчитал, что 2 минут на то, чтобы войти в квартиру, инсценировать попытку изнасилования, замыть следы крови на полу, разбросать бумаги в комнате, написать записку и т. п., - 2 минут ему, безусловно было недостаточно. И кто бы с ним стал спорить, если бы он выполнил свой профессиональный долг и добавил, что с учетом возможности использования автомобиля времени у Торховского было достаточно.

Я проехала на машине в такой же субботний вечер от дома Торховского до Таниного дома и обратно. На дорогу ушло чуть меньше 49 минут. Значит, у Торховского в запасе мог быть час времени. И этого часа вполне достаточно для того, о чем рассказал Торховской в дополнении к чистосердечному признанию.

Следователю известно, что по роковому стечению обстоятельств у погибшей Тани и у Михаила Торховского одна группа крови. Торховской не смог объяснить, как попала кровь на его замоченные в тазу джинсы. Между тем это кровь человека.

Пантелей установил, что Торховской характеризуется знакомыми как личность истеричная. Пантелей установил также, что, согласно дневниковым записям погибшей Тани и показаниям её знакомых, подруг и родителей, она собиралась порвать отношения с Торховским. Конфликт мог разгореться, таким образом, мгновенно, с порога, и убийство могло быть совершено в состоянии аффекта. А если так — 39 минут, о которых говорит Пантелей, на убийство хватит. Не говоря уже о том, что если Торховской после этого поехал домой на машине, то в его распоряжении было как минимум 50 минут, а вовсе не 30.

Никто не знает, какое именно слово в ссоре решило Танину судьбу, никто не возвышал голос в пользу того, что убийство это долго и тщательно планировалось заранее. Все говорит о том, что имело место нечто внезапное. Пантелей сам исследовал всю ситуацию вкупе с предысторией. Как же он мог позволить себе такую грубую натяжку?

Вывод о том, что заявление Торховского и его показания 17 и 18 августа (речь идет о чистосердечном признании) не соответствуют материалам дела, основан только на том, что Торховской ехал на метро и автобусе. Это непрофессиональный вывод. Из него следует ещё один: Виктор Иванович Пантелей по каким-то причинам принял решение, не соответствующее материалам дела и простой логике.

Почему?

А давайте полюбопытствуем, осуществил ли Виктор Иванович намерение проверить "возможность влияния на ход следствия по делу академика Велихова"?

Нет.

А почему?

Матери убитой Тани Виктор Иванович признался, что допрашивать Велихова он постеснялся.

Поистине застенчивость следователя по особо важным делам Генеральной прокуратуры России Виктора Пантелея не знает пределов.

…Но все это, уважаемые читатели, оказывается, не имеет никакого значения. Все это — мелочи по сравнению с тем, что титулованный классный специалист нарушил закон, тем самым подложив мину замедленного действия под хрупкую постройку из 12 томов уголовного дела. Виктор Пантелей допрашивал Михаила Торховского не как обвиняемого, а как свидетеля.

Свидетеля собственного преступления.

Согласно статье 69 УПК России доказательства, полученные с нарушением закона, силы не имеют. Они недействительны. А Виктор Пантелей знал, что отмена предыдущего постановления, на основании которого он приступил к расследованию, автоматически возвращает Торховского в статус обвиняемого. Допрашивая Торховского в качестве свидетеля, Пантелей нарушил закон, и нарушил сознательно. При этом объясняя матери погибшей Тани: Торховской как свидетель несет уголовную ответственность за дачу ложных показаний. Так будет лучше.

Если УПК для В.И. Пантелея не закон, то, может быть, обратимся к российской Конституции? А там в статье 67 прямо говорится: никто не обязан давать свидетельских показаний против самого себя.

Следователь Пантелей прекрасно понимал, что, если дело попадет в суд, все эти допросы будут признаны незаконными. Значит, он был уверен, что дело до суда не дойдет? А главное судебное слушание — теперь единственная и последняя возможность установить истину в этом деле. Особенно после того, как дело так долго и тщательно уничтожалось.

Да, Виктор Иванович, теперь мы точно знаем, — профессионал высокого класса.

Дело об убийстве Татьяны Панкратовой не расследовано.

Консультант по убийствам

Говорят, что страдания делают людей похожими друг на друга. Отсутствие улыбки, взгляд, походка… О нет. Если бы у всех болело одинаково, может, и можно было бы найти лекарство от этой боли. Но у всех болит по-своему. Именно поэтому истинная беда и ошеломляет, точно впервые. Ирина Карташева красивая сорокалетняя женщина. В прежней жизни она, очевидно, была очень мягкой, неторопливой, но и умеющей настоять на своем женой и матерью. Я этого уже никогда не увижу, могу только догадываться. Сейчас передо мной сидит полумертвое существо, в глазах которого нет и отблеска света. Знаете, когда в кромешной тьме необходимо хоть как-то передвигаться, сгодится и огарок сальной свечки. И светом не назовешь, и вроде что-то видно. Вот и она смотрит, а глаза точно закрыты, и ловишь себя на мысли, что смотрит не на тебя. Куда же? Под землю, где лежит её сын.

Пятнадцатого августа прошлого года на берегу небольшого ручья, разделяющего садовые товарищества "Отрадное" и "Дружба", возле станции Купавна подростки решили разжечь костер и отпраздновать день рождения Володи Смирнова. Все ребята знали друг друга давным-давно — дачи старые, из прошлых времен, да и родители все знакомы. Среди ребят и девушек был и семнадцатилетний Сережа Карташев. В этом году он окончил школу и поступил в МАДИ. Сережа жил вдвоем с матерью. Мать никогда не разрешала Сереже гулять за полночь, однако в этот день было сделано исключение. Лето торопливо бежало к концу, а сын так и не успел отдохнуть, сдавал экзамены в школе и в институте. Ребята сидели у костра, смеялись, пели песни.

Между тем костер догорал, нужны были дрова. Ваня Тивиков увидел у забора ближней дачи старую калитку. Не долго думая, ребята притащили её к месту праздника, разобрали и бросили в костер.

Вскоре у костра появился хозяин дачи А.И. Боднарчук. Он был в изрядном подпитии и очень недвусмысленно высказал свое неудовольствие по поводу того, что компания без спросу распорядилась его калиткой. Ребята извинились, и Боднарчук отправился домой, на прощание угостив ребят сигаретами.

Около трех часов ночи Сережа Карташев, Ваня Тивиков и Володя Смирнов подошли к заброшенному домику, который стоял рядом с участком Рыжовой. Этот домик уже лет десять стоял без окон, дверь заколочена, и тут нередко ночевали рыбаки да окрестные мальчишки. Вот и на этот раз ребятам не хотелось расходиться, и они забрались в избушку и расположились на ночлег в крошечной комнатенке, где уместились только старенькая раскладушка и узкая кровать, стоявшие впритык друг к другу. Ваня лег на раскладушку, а Сережа и Володя кое-как примостились на кровати.

В девятом часу утра Ваня проснулся от того, что кто-то сильно ударил его по ноге. В дверях комнаты стоял Боднарчук. От Ваниного крика: "Больно!" — проснулся Володя Смирнов. Между тем пьяный Боднарчук закричал, что он полковник спецназа и всех их, хулиганов, посадит в тюрьму. А потом Боднарчук начал стрелять. Сначала — в потолок, а потом — в лежащих на кровати Сережу и Володю.

Сережа застонал, и на груди у него расползлось кровавое пятно. Ваня закричал: "Что вы наделали!" — и хотел помочь Сереже, но Боднарчук взревел: "Лежать, руки за голову!"

Позже Ваня скажет, что Сережа истекал кровью и хрипел. Боднарчук крикнул Борису Яковлеву, местному пьянице, ожидавшему его около домика: "Я убил его, пошел садиться в тюрьму, Борька!" Но прежде чем уйти, Боднарчук не забыл собрать с пола гильзы. Смирнов и Тивиков видели это и запомнили. Да ведь и трудно такое забыть.

Когда Боднарчук с Яковлевым ушли, Ваня бросился к дому Карташевых.

— Тетя Ира, Сережу подстрелили, — это все, что он смог сказать. У Ирины в сознании мгновенно вспыхнуло: нужно заводить "Таврию", ведь придется везти сына в больницу. Как завела, как подъехала — ничего не помнит. Оцепенение прошло, когда она увидела окровавленного Сережу.

Следом за Ириной к домику подошел и Боднарчук с жителем этого поселка, у которого была машина. В двухдверную "Таврию" уложить Сережу не смогли, поэтому повезли на соседской машине. Пока Сережу укладывали, Боднарчук сказал — это слышали многочисленные свидетели: "Я убил ребенка, теперь буду сидеть до конца своих дней".

Сережу привезли в Центральный военно-морской госпиталь в Купавне. Операцию ему делал профессор Александр Львович Левчук. Сережа был в сознании, когда его несли из машины, и успел сказать матери, которая хотела помочь: "Не надо, мама, я тяжелый".

Четыре часа Ирина сидела в холле… Потом кто-то из врачей сказал ей: рана такая, что непонятно, почему он до сих пор жив. Сквозное ранение сердца. Пуля прошла навылет, задев и легкое. Обезумев от ожидания, она поехала в деревню, потому что там осталась её мать, Сережина бабушка… Когда она вернулась, ей сказали, что Сережа умер.

Между тем Боднарчука и Смирнова с Тивиковым прямо из госпиталя забрали в милицию. Спустя некоторое время, когда Сереже делали операцию, в госпитале появились новые посетители. Кто-то был в милицейской форме, кто-то в штатском. Они поинтересовались, где Боднарчук, и, узнав, что его увезли в милицию, исчезли. Так началась битва за полковника милиции, старшего оперуполномоченного по особо важным делам Главного управления по борьбе с экономическими преступлениями МВД А.И. Боднарчука.

Через час после того, как в поселке прогремели выстрелы, к домику прибыли сотрудники милиции, только опять-таки непонятно — какой. Судя по тому, что домик осматривался без понятых, это были друзья Боднарчука. Тем более что на месте происшествия были изъяты гильзы — какие же? Ведь Боднарчук их собрал. Был составлен и протокол осмотра места происшествия, соседок-старушек оповестили, что они должны расписаться как понятые и что как понятых их ставят в известность, что в домике нашли гильзы. Протокол велели подписать не читая — некогда. Особенно это поразило Любовь Григорьевну Рыжову. Она настаивала на том, чтобы записали её показания, ведь её дом стоит буквально в пяти метрах от избушки, в которой произошло убийство. Нет, её показания не понадобились. Милицию интересовал только один вопрос: слышала ли Рыжова выстрелы? А вообще-то её показания интереса не представляют.

Следователю Ногинской прокуратуры Солодовникову сразу стало ясно, что случилось в заброшенном домике. Боднарчук явился туда, чтобы арестовать группу негодяев, которые безнаказанно хулиганили у костра. Да, в руках у него был пистолет. Но стрелять он не собирался. Выстрелил потому, что оступился на бумажке, которая валялась на полу. Следствие потом даже расскажет, какая это была бумажка: мелованная, то есть гладкая, почти как каток. Картину с поскользнувшимся Боднарчуком рисовал Солодовников и Ирине Карташевой. Ну что же неясно? Первый выстрел попал в потолок в первой из двух комнатушек. Ирина видела след в потолке в той комнате, где спали ребята. Нет-нет, она все перепутала. В первой комнате, а не во второй. Сколько же раз выстрелил Боднарчук?

Тивиков и Смирнов неоднократно повторяли: Боднарчук стрелял три раза. Первый выстрел был в воздух, второй — в Сережу, а третий — в лежавшего рядом с ним Смирнова, которому поцарапало колено. В тот злополучный день Володя был в брюках, которые одолжил у Вани. Поэтому именно у бабушки с дедушкой Вани Тивикова милиция изъяла вещественное доказательство — джинсы, простреленные на колене. Пуля прошила брюки, Володя не пострадал, отделался царапинами. Протокол осмотра брюк имеется в деле. Кстати, дед Вани попросил у милиционера, который проводил изъятие брюк, удостоверение. И запомнил его фамилию: Поляков. Но сами брюки — вот странно! — исчезли.

Вообще Солодовников все делал не спеша. Главных свидетелей, то есть Рыжову, Тивикова и Смирнова, он допросил в прокуратуре только в конце октября. Допрос проводился с пристрастием. То, что записали со слов ребят, им прочитать не дали — некогда. Опять некогда, вы что же это, следователю не доверяете, вот здесь распишитесь, и ладно. Записали, как позже выяснилось, вовсе не то, что они говорили. То же самое произошло и с Рыжовой. Она приехала без очков, и ей тоже никто не стал читать то, что записали в протоколе допроса. Велели расписаться — и до свидания.

Что же касается второго выстрела, он оказался каким-то чрезвычайно затейливым. Сначала пуля прошла через Сережино сердце, задела легкие, потом отрикошетила в ногу Смирнова, задела коленку и прошила насквозь брюки. Ирина пыталась выяснить у Солодовникова, что же это за пуля такая и в каком же положении, по мнению следователя, Боднарчук производил выстрелы? Ну что значит — в каком? Объясняли ведь: Боднарчук оступился, едва не упал, вот и выстрелил. А Смирнов с Тивиковым обманывают, потому что боятся. Чего им бояться? Так ведь Боднарчук пришел их арестовать за ночное хулиганство.

Оттянув допросы свидетелей насколько представилось возможным, Солодовников за два дня до окончания трехмесячного срока следствия дело приостановил ввиду болезни обвиняемого. Потом дело возобновили…

И вот следствие закончилось. Ознакомившись с материалами дела, Карташева поняла, почему её держали в сторонке, отсекая любую возможность вникнуть в суть. Солодовников не стал бросать слов на ветер: несовершеннолетние "хулиганы" Смирнов и Тивиков, а также не в меру востроглазая и разговорчивая соседка Рыжова не удостоились чести быть дословно воспроизведенными в допросах. Следователь использовал все имевшиеся в его распоряжении возможности, а они, видимо, были не так уж ограничены. Как мы уже говорили, поразительно своевременно пропали простреленные брюки Смирнова. А тут ещё одно исчезновение. Из Центрального военно-морского госпиталя в Купавне исчез акт о проверке Боднарчука на алкоголь.

Мало того, исчез не только акт, но и журнал регистрации. Таким образом в Ногинском городском суде в июле 1997-го началось слушание дела по обвинению полковника Боднарчука — но не того, который, напившись, ворвался с табельным оружием в домик, где спали трое подростков, и из этого табельного оружия одного из подростков застрелил; нет, слушалось дело слуги закона Боднарчука, который, даже находясь на даче, охраняет покой мирных граждан и который, рискуя жизнью, ворвался в логово малолетних преступников и был близок к победе, уже почти обезвредив их, троих, один на один с опасностью (ведь нельзя же считать помощником алкоголика Яковлева, который, едва держась на ногах, дожидался, пока доблестный полковник выведет из домика всю банду). И лишь нелепая случайность помешала Боднарчуку исполнить свой долг до конца: он оступился, потерял равновесие, и прозвучали роковые выстрелы.

Дело чести судьи спасти от рук подслеповатой Фемиды слугу закона Боднарчука. Поэтому председательствующей в процессе стала председатель Ногинского городского суда Г.Ф. Бурыкина. Согласно обвинительному заключению, Боднарчук обвинялся по статье 106 старого Уголовного кодекса РФ — неосторожное убийство. Напомню, что санкции по этой статье очень щадящие: 3 года или условное наказание.

Состоялось два заседания суда. Бесстыдство, с которым нарушался закон, поражает воображение. Два главных свидетеля — Володя Смирнов и Иван Тивиков — хотели рассказать в зале суда, как следователь переиначил их показания на предварительном следствии и лишил их возможности прочитать то, что было записано якобы с их слов. Какая брань обрушилась на головы подростков! Судья Бурыкина кричала на них в присутствии многочисленных свидетелей — она кричала, что за дачу ложных показаний Смирнов и Тивиков могут быть взяты под стражу и никто не позволит им возводить напраслину на честного полковника милиции, чья грудь украшена правительственными орденами.

Крик судьи попытались остановить родители подростков. Их вывели из зала! Беспристрастие допросов Смирнова и Тивикова лучше всего характеризуется простой деталью: они на допросе заплакали.

Судью нимало не смутило, что на предварительном следствии не проводилась экспертиза пуль и гильз. С одной стороны, это не лишено резона: гильзы Боднарчук на месте происшествия собрал, и, значит, следствию были предоставлены совсем другие гильзы. О пулях и речи нет.

Ведь явно Боднарчук стрелял в Сережу почти в упор. Качественная экспертиза может дать — кто знает! — категорический вывод. Кому же нужна такая экспертиза?

Сколько же выстрелов сделал Боднарчук? Сколько-сколько… Судье это совсем не интересно. Одним больше, одним меньше — стрелял-то случайно. А то, что он показывает, будто первый выстрел произвел не в той комнате, где спали ребята, — конечно, правда. Собственно, с чего вдруг суд должен доверять показаниям многочисленных свидетелей о том, что в комнате, где произошло убийство, в потолке был след от выстрела? Ну и что, что это записано в протоколе осмотра места происшествия? Один Боднарчук говорит правду. Он же полковник милиции. Остальные нагло врут.

И заметьте, как удачно получилось: домик, где Боднарчук застрелил Сережу Карташева, снесли. Теперь на этом месте стоит красивый коттедж. Нет домика — нет и предмета для беседы.

Но самое циничное пренебрежение к закону председатель Ногинского городского суда продемонстрировала тогда, когда, не прерывая заседания, не объявляя перерыва, она дважды покинула зал суда во время допросов важнейших свидетелей — Ивана Тивикова и Любови Григорьевны Рыжовой. Ушла по своим делам. Ненадолго. По закону такое нарушение является безусловным обстоятельством для отмены приговора. Это азбучная истина. Это знает всякий судья. Тем более — председатель суда. Закон нарушается с удалью и отвагой хозяев жизни.

Стоит ли перечислять, сколько было направлено и отклонено ходатайств Сережиной мамы? Стоит ли возмущаться, что Ваня Тивиков и Володя Смирнов не признаны потерпевшими? Стоит ли поражаться, что не определен статус гражданина Яковлева, который вместе с Боднарчуком подошел к домику, слышал выстрелы, дождался, пока он вылезет в окно, и потом давал совершенно чистосердечные показания о том, что в тот день впервые увидел Боднарчука, когда рано поутру, часов в десять, спешил за хлебом. Яковлев в суд явился пьяным. Но на него Бурыкина голос возвысить не решилась.

В заседании суда объявлен перерыв. Судья и безмолвный помощник прокурора ушли в отпуск.

* * *

Помните, мы боялись, когда с прилавков исчезли детские колготки и мыло, появились талоны на хлеб и масло. Какие это были пустяки! Мы просто не знали, как были счастливы. Мы продолжали верить в тех, кому положено нас защищать.

Произошло самое страшное. Мы стали бояться милиции больше бандитов. С бандитами хоть все ясно — они бандиты. А с этими, оборотнями в погонах, бороться бесполезно. Они же, в отличие от нас, грамотные. Знают, какие бумажки должны исчезнуть, а какие — появиться. Знают, какую дверь надо открыть ногой. Их защищает могучее ведомство. Наши беды — никакие не внутренние дела. Внутренние дела — это ИХ беды. Такая метаморфоза с милицией не могла произойти за год-другой. Значит, и раньше что-то было такое, о чем мы не знали или не хотели знать. Теперь знаем: милиция смертельно опасна. Не знаем только, как спастись.

Смерть на обочине

Это случилось в ночь на 29 июня 1996 года неподалеку от города Калязина. А могло случиться в другом месте в какое угодно время.

Итак, в полночь ехал на своей "Таврии" Николай Михайлович Гурский. Настроение у Николая Михайловича было очень хорошее, потому что ехал он со своей женой и женой родного брата на дачу. А в это же время им навстречу следовал автомобиль "жигули" девятой модели, за рулем которого находился молодой и веселый Игорь Валерьевич Мальков. В отличие от совершенно трезвого Гурского, Мальков был пьян. Навеселе были и его компаньоны Эдуард Викторович Виноградов и молодые барышни Э. Опалинская и Е. Карпова. Приблизившись к перекрестку с малой дорогой на деревню Иванков, Мальков выехал на встречную полосу прямо перед машиной Гурского. Позабыв включить указатель поворота, он начал поворачивать налево. При этом он не переключился с дальнего света и ослепил Гурского. В результате "жигули" столкнулись с "Таврией". Успевший вывернуть руль Гурский вылетел на своей "Таврии" в кювет.

На языке ГАИ удар называется фронтально-боковым.

На языке обыкновенном человеческом все это можно было определить единственным словом "повезло", потому что и в той, и в другой машине все остались живы. Нельзя, однако, сказать — здоровы. Гурский ударился головой, кроме того, сильно расшиб ноги. Жена брата получила сотрясение мозга. А жена Гурского, Наталья Аркадьевна, отделалась царапиной, потому что сидела на заднем сиденье.

Выбравшись на шоссе, пассажиры "Таврии" ожидали чего угодно перебранки, спора, а может, и смущения… Водитель "жигулей" был виноват и знал это. Однако пьяные Мальков и Виноградов, видно, раз и навсегда усвоили в детстве, что лучший способ защиты — нападение. И Виноградов налетел на Гурского. Виноградову не терпелось выяснить, кто водитель. Уяснив, что за рулем был Николай, Виноградов спросил: что будем делать? Николай ответил, что будет ждать приезда милиции.

Однако Виноградов ждать никого не собирался. С какой же это стати он должен терпеть выкрики Натальи Гурской, что машина ей очень дорога и они, те, кто был в "жигулях", за все будут платить. И Виноградов ударил Наталью Гурскую по щеке.

Николай отвел жену в сторону. Но Виноградов уже почувствовал, что он сильней. Он схватил Гурского на джинсовую куртку и дважды ударил по лицу. Гурский от второго удара увернулся, он пришелся как бы по касательной, однако это ещё больше разъярило Виноградова. Он ударил Гурского ногой в пах. Гурский упал на обочину. Виноградов стал бить упавшего ногами. Бил по голове, по шее, по рукам, которыми Гурский старался закрыть голову. Опалинская и Карпова вроде как смотрели кино — они не сделали никакой, даже вялой попытки остановить Виноградова.

Между тем подошел Мальков — до этого он был занят осмотром своей разбитой машины. Мальков тоже стал бить лежащего Гурского ногами, стараясь попасть по ребрам. Тем временем Наталья и Галина Гурские подошли к барышням из "жигулей" и стали просить их как можно скорей вмешаться в происходящее.

Это, очевидно, показалось Малькову из ряда вон выходящим безобразием. Только женщин ещё не хватало в их мужском "разговоре"! Он подошел к Наталье Гурской и неожиданно ударил её кулаком в висок.

Наталья упала.

Галина Гурская начала кричать — он ударил и её.

Потом, не обращая внимания на то, что Наталья лежит не двигаясь, он вернулся к месту, где лежал Николай Гурский.

Мальков и Виноградов избивали Гурского не менее получаса.

Они продолжали его бить и после того, как приехала милиция. В присутствии работников милиции они били его и по лицу, и по телу, ногами и руками. Они озверели. Уже за полночь, уже после того, как их предупредили, что наденут наручники, они наконец остановились. Однако только после того, как Виноградов подбежал к лежащей Наталье Гурской, ударил её ногой в пах и прокричал: "Вставай, чего разлеглась, сука!"

Но Наталья Гурская не встала.

Она умерла.

Люди, которым можно все, появились не сегодня. Они всегда были, есть и будут. Но совсем не всегда им создаются в обществе условия наибольшего благоприятствования. Когда условий этих нет, у простых смертных нет и ощущения полной беззащитности, отравляющего жизнь. Уровень отпора ощущается в обществе с теми же десятыми долями градуса, как температура тела. Когда за действием неукоснительно следует противодействие, иначе ведут себя все.

Попробуем представить, как чувствуют себя в этой жизни Мальков и Виноградов.

Игорь Валерьевич Мальков уроженец и житель города Калязина. Ему 34 года. Он директор ТОО "Астра", владелец нескольких торговых точек в Калязине и Кашине. Калязин — город маленький. Стало быть, и человек он в городе не последний. Судим.

Эдуард Викторович Виноградов тоже проживает в Калязине. Ему 28 лет, и работает он тоже в "Астре", экспедитором. Дважды судим. И Мальков, и Виноградов были осуждены к лишению свободы с отсрочкой приговора. Дело было несколько лет назад. Понятно, что у директора и экспедитора ТОО "Астра" от общения с правоохранительными органами осталось легкое чувство превосходства.

Полагаю, что чувство это окрепло, когда следователь Калязинского РОВД В.М. Давыдов дал понять Николаю Гурскому, что не он тут главный.

У Гурского и прежде никогда не было ощущения превосходства. Он с детства заикается, а таким людям все победы достаются в десять раз дороже, чем прочим. Этим он не избалован. И росту не богатырского, и нрава спокойного. Гурский работает программистом в "Межтрасбанке", а жена была ведущим инженером-программистом в Центральном банке. Николаю скоро пятьдесят, а жене было сорок два. Единственному сыну 15 лет.

Так вот, изучение обстоятельств дела началось с того, что следователь Давыдов не дал Гурскому разрешения на участие в осмотре места происшествия. Странно, но факт. Не позволил он ему и ознакомиться со схемой ДТП. Отказал в выдаче направления на судмедэкспертизу. В свою очередь, Мальков и Виноградов неведомо как обзавелись домашним адресом Гурского. К Николаю дважды приезжали крепкие молодые люди — поговорить… Но оказалось, что все это сущие пустяки. Главное ожидало Николая Гурского впереди.

Восьмого января следователь прокуратуры Калязинского района О.В. Бородкин подписал обвинительное заключение по обвинению Малькова и Виноградова. Виноградов обвиняется в злостном хулиганстве, Мальков — тоже, но кроме того — в нарушении многочисленных прав дорожного движения и в нанесении Николаю тяжких телесных повреждений. Что правда, то правда. Гурский был доставлен в больницу с переломом поперечного отростка поясничного позвонка и переломом двух ребер, что привело к повреждению легкого. Такая травма опасна для жизни, и именно благодаря ей в обвинительном заключении присутствует статья 108 УК РФ (нанесение тяжких телесных повреждений).

А как же Наталья Гурская? Ведь она убита.

Из обвинительного заключения по уголовному делу № 15096:

"Потерпевшей Гурской Н.А. со стороны Малькова была причинена в результате удара кулаком в лицо закрытая черепно-мозговая травма, вызвавшая ушиб мозга, что привело к появлению мелкоочаговых кровоизлияний в околожелудочковой зоне ствола головного мозга. Ушиб мозга потерпевшей повлек за собой возникновение у потерпевшей менее тяжких телесных повреждений (выделено мной. — О.Б.). Таким образом, Мальков своими умышленными действиями грубо нарушил общественный порядок на трассе Калязин-Кашин, совершил насилие над личностью потерпевших, то есть он совершил преступление, предусмотренное статьей 206 ч. 2 УК РФ".

Всякому, кто впервые сталкивается с такого рода сюжетом, перво-наперво хочется протереть глаза — не показалось ли?

Не показалось.

Медленно и внимательно прочтите заключение судмедэксперта В.Г. Емельянова. Там говорится: "Смерть Гурской наступила от кровоизлияния под мягкие мозговые оболочки и в желудочки головного мозга, возникшие при разрыве ранее имевшейся у неё аневризмы сосудов основания головного мозга. При жизни Гурская страдала врожденной патологией сосудов головного мозга, которая (согласно записям в её амбулаторной карте) протекала у неё бессимптомно".

Аневризма — это растяжение, истончение стенки сосуда. Наталья Гурская ничем не болела и ни на что не жаловалась. Ее медицинские карты на этот счет не оставляют никаких сомнений. Однако известно, что патология сосудов головного мозга может на протяжении длительного времени не давать о себе знать. В буквальном смысле слова никак. Коварство аневризмы состоит в том, что истонченный сосуд может разорваться в любую минуту. Но не просто так, а только в случае каких-нибудь дополнительных обстоятельств.

И человек умрет.

Эксперт Емельянов пишет: "Разрыв болезненно измененного сосуда основания головного мозга у Гурской мог возникнуть не только в результате удара по голове, но и в результате резкого подъема артериального давления вследствие стрессовой ситуации, а также от сочетания двух данных причин".

Да, все так. Кто же знал, что у потерпевшей такая болезнь? Снаружи её не видно, да и сама она о ней понятия не имела. Выходит, Мальков не виноват?

Нет, выходит совсем не это. Емельянов просто немножко не дописал. У него значится: "…разрыв сосуда мог возникнуть не только в результате удара по голове", а следовало бы: "…разрыв сосуда не мог не возникнуть в результате удара".

И эксперт, и следователь, разумеется, очень хорошо знают, в чем состоит "пикантность" сюжета. Российский закон практически не регламентирует взаимоотношение травмы с заболеванием. То есть статьи о причинении вреда здоровью больным людям в российском Уголовном кодексе просто нет. Все остальное имеется. Если тебя просто избили — это злостное хулиганство. Если тебя покалечили — это нанесение тяжких телесных повреждений. Но все это при условии, что потерпевший до происшествия был здоров. Тут законодатель сумел установить прямую связь между причиной и следствием. А в подавляющем большинстве случаев, связанных с нанесением увечья или гибелью больных людей, закон безмолвствует. Слово предоставляется судье. А для судьи это чистой воды провокация. Провокация, запланированная дыркой в законе.

Не каждый удар, скажет нам адвокат Малькова, может повлечь за собой смерть.

Правильно. Если ударить по руке — скорей всего, человек останется жив. Но удар в висок считается ударом сокрушительным, и недаром люди, занимающиеся боевыми искусствами, получают именно на этот предмет дополнительные познания. От того, что человек страдал каким-то заболеванием, удар этот не становится менее опасным. И еще: нужно иметь веские основания для нанесения такого удара.

Разве они были у Малькова?

Разрыв сосуда мог произойти от эмоционального напряжения и в связи с изменением артериального давления. Да. Но эксперт Емельянов знает, как и любой эксперт, что каждый из этих факторов, включая и удар кулаком, усиливает влияние другого. Недобросовестность Емельянова состояла в том, что он об этом не упоминает. И смело пишет: "Между возникновением у Гурской телесных повреждений и наступлением её смерти отсутствует прямая причинная связь".

Каждый раз, вникая в подробности такого рода ситуации, и эксперты, и судьи имеют обыкновение называть это казусом. По Далю, казус — это необычайный судебный случай. Боюсь, что слово "необычайный" в нашей истории неуместно. Почему? Потому что этот пробел в законе невероятно красноречиво характеризует наше правосудие.

Да что ж тут для нашей жизни необычайного? Есть преступление, а больше ничего нет. Ничего за ним не следует.

Нет, следует, конечно. Другое преступление. А за ним третье…

А то, что это не исправили в новом Уголовном кодексе, естественно. Видно, над ним работали совершенно здоровые люди.

На фоне этого "казуса", вероятно, как-то неуместно говорить о совершенно нематериальном вреде, который неминуем, если Мальков, убивший человека, не будет признан виновным в его смерти. Получится, что человек, совершивший тяжкое преступление, не просто не наказан, но — выиграл. Благодаря такому казусу сотни убийц чувствуют себя победителями.

Значит, можно бить женщину в висок. Можно бить и мужчину — за то, что его машина не вовремя подвернулась на дороге. Все можно. Потому что, как написано в книжке моего детства, в "Голубой чашке", недоговорить не значит соврать.

Николай Михайлович знает, что жена спасла ему жизнь. Ее отец, ученый-геолог, тоже погиб, спасая других, — он утонул. Если суд сочтет, что нанесенный ему "моральный ущерб", то есть смертельная тоска, может выражаться в какой-то сумме, он уже решил — перечислит деньги на счет мужского монастыря в Кашине, чтобы монахи построили на деревенском кладбище, где похоронена убитая на дороге женщина, часовню в честь святой великомученицы Натальи.

Он так и написал в письме: "То, что такая святая есть, я знаю".

Кто следующий?

В среду, 14 апреля, маму Антона Фомичева, Светлану, вызвали в школу. Ее пригласил классный руководитель, потому что мальчик, отличавшийся незаурядными способностями, наделенный великолепной памятью и абсолютной грамотностью, стал эксплуатировать то, что досталось ему от природы, и у него появились признаки профессиональной болезни потенциальных отличников он начал лениться. Не ругать Антона собиралась классная руководительница, а подсказать маме, чтобы она обратила внимание: весна, дети устают, надо им помочь. Самого Антона в школе не оказалось.

Этого не может быть, сказала Светлана. Антон знал, что с ночной смены она придет в школу. И кроме того, сын должен был передать ей 500 рублей, взятые у отца на покупки. Но дело было даже не в том, что сын знал, что её вызывает классный руководитель, и не в деньгах, — мама и сын дружили. Он не мог её обмануть. Но в школе он не появился.

Учителя могли найти его отсутствию самое простое объяснение: сегодня самостоятельная работа по алгебре, а он на прошлой неделе схватил двойку. Но Светлану такое объяснение не успокоило. Она пошла домой, и получасом позже они с мужем опять появились в школе, чтобы взять адрес мальчика, который тоже отсутствовал. С этим мальчиком в последнее время Антона видели вместе.

Пришли к нему домой. Дверь открыла мать. Андрей (имя изменено) оказался дома. Родители Антона обратили внимание на то, что у него были влажные волосы — а на улице лил дождь, — и одет он был так, как будто только что пришел и ещё не успел переодеться в домашнее.

Андрей был в явном замешательстве. Он сразу стал говорить, что никого не видел и был в школе, хотя Фомичевы ещё не успели задать ему ни одного вопроса, а в лицо он их не знал.

Когда Светлана сказал ему, что знает о том, что в школе его не было, мать Андрея просто закрыла дверь. А так как разговор происходил на пороге, им ничего не оставалось, как уйти. К двум часам они пришли в милицию. Но там им ответили, что заявление принимается только на третьи сутки.

Накажут ли когда-нибудь хоть одного дежурного, который произнес эти роковые слова: "Приходите через три дня"? Сколько десятков, сколько сотен раз писали о том, что поиски исчезнувшего ребенка должны начинаться тотчас после заявления о его исчезновении!

Но в Лобне, видно, свои законы. И Фомичевы ушли.

Три дня они искали сына сами. Ездили на велосипеде и на машине, обошли все подвалы и чердаки, расспросили всех одноклассников и ребят с курсов Антон учился на курсах английского и французского языков в Центре подготовки авиационного персонала при Шереметьевском аэропорте. Тщетно.

На третий день они пришли в отдел по делам несовершеннолетних. И инспектор отдела Надежда Валентиновна Давыденко сказала: надо было начинать поиски сразу…

Между тем выяснилось, что соседи с 14-го этажа, семнадцатилетние близнецы-браться Мирзоевы, утром того дня, когда исчез Антон, ехали с ним в лифте. Кроме них, там был ещё подросток лет семнадцати. И из дома он шел вместе с подростком.

А потом девочка с курсов французского языка рассказала, что видела Антона по дороге в школу приблизительно без четверти восемь с высоким, коротко подстриженным парнем. И вроде бы они с этим парнем разговаривали. Антон с девочкой поздоровался и пошел дальше.

У лобненской милиции не нашлось машин, чтобы объехать крошечную Лобню. В основном искали сами Фомичевы и их друзья. В субботу, 17 апреля, инспектор Надежда Валентиновна еле отпросилась у начальства — в городе проходил какой-то спортивный забег, — чтобы принять участие в поисках Антона. К тому времени родители обклеили весь город объявлениями о том, что пропал сын. На объявлениях, отпечатанных на ксероксе, была фотография Антона и домашний телефон родителей.

В воскресенье, на четвертые сутки после исчезновения Антона, в квартире Фомичевых раздался звонок. Светлана взяла трубку и услышала мальчишеский голос: "Мы его нашли". И гудки. Трубку повесили.

Они полетели в милицию. Там сказали: ничего не знаем.

Вернулись домой. А к вечеру им сообщили, что тело Антона найдено. И они поехали туда, на заброшенные склады возле железнодорожного переезда. Местные ребята играли возле переезда и решили влезть на склад, у которого полуобвалилась крыша. Вот там-то, в дальнем углу длинного складского ангара, в рассыпавшейся трансформаторной будке, и лежал Антон Фомичев со связанными за спиной руками и проломленной головой. Там же был и его портфель. Исчезли простенькая куртка, купленная на вьетнамском рынке, часы и 500-рублевая ассигнация.

Антон был в одной кроссовке — вторая лежала рядом. Родителей поразило то, что светло-голубые джинсы, в которых был мальчик, носки и кроссовки все было очень чистое. А ведь в тот день, когда он исчез, в 8 часов утра зарядил ливень. Как же он попал на этот заброшенный склад, не запачкав обуви и одежды? Если бы он лез через стену — высокую стену в два человеческих роста, — он бы неминуемо запачкался красным кирпичом, который крошится от легкого прикосновения. Единственным логичным объяснением остается одно: его привезли на машине, причем машина въехала прямо на склад. Кстати, пол на складе был чисто выметен. Только стены и потолок забрызганы кровью. А ещё у Антона были сломаны ребра…

Антона ещё не успели похоронить, а прокурор Лобни уже определил, что это "висяк". Между тем на опознании отец Антона услышал, как сотрудники милиции говорили между собой о том, что это убийство похоже на убийство 14-летнего Дениса Аистова.

Мы со Светланой поднимаемся на последний этаж обшарпанного пятиэтажного дома и долго ждем, пока откроют дверь. Наконец открывают, и по темному коридору проходим в комнату. В полной тишине усаживаемся за стол. Отцу Дениса, Николаю Матвеевичу, 64 года. Денис был поздним и долгожданным ребенком, на коленях выпрошенным у судьбы.

На последних фотографиях отец с сыном выглядят молодцевато. Николай Матвеевич — в костюме и при галстуке, хоть сейчас под венец. Но тут, за круглым столом, на котором лежат тетрадки и учебники по литературе — мама Дениса преподает в школе литературу, — передо мной сидит глубокий старик. Я стараюсь не смотреть на него, потому что мне надо записать то, что он скажет, а рука останавливается. Иногда меня спрашивают, почему я редко включаю диктофон. Отвечаю: потому что я боюсь, что будет слышно, как текут эти беззвучные слезы.

Денис ушел в школу утром 17 ноября 1998 года. Домой он не вернулся. Когда его родители пришли вечером с работы, дверь в квартиру была открыта, исчезли телевизор, магнитофон, ещё какая-то техника — и сын.

Полтора месяца отец Дениса, как и родители Антона Фомичева, искал его по всему городу, пока наконец поиски не привели его к местным наркоманам. Говорят, ни для кого не секрет, где торгуют в Лобне наркотиками, где их колют, курят, пьют и нюхают. Говорят также, что чуть ли не в каждом доме, то ли на чердаке, то ли в подвале, наркоманы вьют свои гнезда, зная, что их не разорят. Так вот, к наркоманам и пошел отец Дениса и сказал, что заплатит за любую информацию о своем сыне.

Днем 31 декабря в дверь позвонили. Николай Матвеевич открыл дверь. На пороге стоял парень. Он спросил: здесь обещали вознаграждение? Ему ответили: здесь. И тогда страшный гость сказал, что может показать, где находится Денис. Николай Матвеевич, уже понимая, что услышит в ответ, спросил: жив Денис или нет? Эти страшные слезы отца, который не помня себя одевался, чтобы идти туда, где его ждет мертвый сын…

Гость попросил за новогодний "сюрприз" 500 долларов. Таких денег у Николая Матвеевича не было. На нет и суда нет. Молодого человека устроила и тысяча рублей. И вот они вышли и пошли. Вдоль железной дороги, по снежной насыпи, пока наконец не свернули в лес, на опушку, заваленную прошлогодним буреломом. Стой, сказал наконец провожатый. Вон шапка его, видишь, под снегом?..

Николай Матвеевич встал на колени, разгреб снег и увидел своего сына. Он был задушен проволокой.

Откуда же таинственный незнакомец узнал, где находится тело убитого подростка? Очень просто, в местной пивной. Подслушал разговор каких-то пьянчуг. Однако в милиции от пивной версии пришлось отказаться, и он назвал фамилию убийцы. Фамилия — Кабанов. Кабанова взяли под стражу, а Белодонова, который показал, где находится труп, отпустили. Говорят, времени под стражей он провел совсем немного. Да и то сказать: ну что такого плохого он сделал? Наоборот, спасибо ему, да и денег за посильную помощь следствию взял немного. Мог бы, кстати, взять больше. Ведь Денис Аистов обидел Кабанова.

Говорят, что в тот самый день, 17 ноября, Кабанов с приятелями пристроился на лестнице в подъезде, где живут Аистовы, и собирался принять очередную дозу героина, как вдруг на лестнице появился Денис. На большой перемене он на несколько минут забежал из школы домой и торопился. Поэтому впопыхах он толкнул Кабанова, и зелье оказалось на полу. Наркоманы потребовали, чтобы он вынес из квартиры телевизор и видеомагнитофон как компенсацию за нанесенный им ущерб. Но этого им показалось недостаточно. За свою неосторожность Денис заплатил жизнью.

И не зря, видно, сотрудник милиции обмолвился, что убийство Дениса Аистова похоже на убийство Антона Фомичева. Говорят, по странному совпадению, родители Кабанова работают сторожами на складах — тех самых, где нашли тело Антона Фомичева.

Между тем дело об убийстве Антона все больше действовало на нервы следователям Лобненской прокуратуры. Русским же языком сказал следователь А. Шварев: дело — "висяк". Поэтому тратить время на всякие пустяки вроде допросов учителей и возможных свидетелей не стали. Даже характеристику на Антона из школы затребовать не сподобились. Мать Антона об этом не знала, но догадывалась, поэтому решила сама наведаться в школу, узнать, была ли милиция, приходил ли кто из прокуратуры.

Приходил.

Но только не из прокуратуры.

Оказалось, что спустя неделю после похорон к директору школы Николаю Мефодьевичу Рябоконю явился мужчина средних лет и сказал, что он от родителей убитого. Мол, родители не доверяют милиции и начали собственное расследование, я им помогаю, расскажите, что знаете. Почему Рябоконь не спросил у незваного гостя документы, он и сам теперь объяснить не может. Растерялся. Мужчина получил ответы на все свои вопросы, пообещал прийти через несколько дней и откланялся, но больше не пришел. Недели через две Рябоконь увидел его на улице, подошел и спросил, почему не приходит, ведь договорились. Приболел, на днях появлюсь — вот что он услышал в ответ. Стоит ли говорить о том, что это была их последняя встреча?

Фомичева пошла в прокуратуру. Там удивились, но посоветовали пойти в милицию. Пошла. Потом ещё раз. Потом снова… И только в начале июля, когда Фомичевы сами привезли директора школы в милицию, там составили фоторобот незнакомца, но сотрудник, который занимался этим, не сумел "состарить" изображение, а того, кто мог бы это сделать, до сих пор не нашли. Лето, все в отпусках. В прокуратуре тоже лето. Директора школы не допросили.

Первого июня Фомичевы отвезли в прокуратуру Московской области заявление о том, как они сами ведут расследование убийства сына. Прокурор Лобни живо отозвался: в торжественной обстановке он сообщил Фомичевым, что нерадивый Шварев от дела отстранен и теперь расследованием будет заниматься Виктор Георгиевич Симаков, заместитель прокурора.

Дело было 25 июня, а 23 июля Фомичевым позвонили из прокуратуры и сообщили, что расследование приостановлено. Нету подозреваемого. Как появится, так расследование возобновят.

Честно говоря, больше всего мне хотелось бы знать: поведал ли кто-нибудь прокурору Московской области об одном феноменальном обстоятельстве в деле Кабанова?

У Кабанова, оказывается, есть алиби.

И подтверждает его — кто бы вы думали?

Заместитель прокурора Лобни Виктор Симаков.

Оказывается, в день, когда произошло убийство Дениса Аистова, Симаков вызвал Кабанова в прокуратуру для проведения очной ставки по старому уголовному делу. И в прокуратуру Кабанов вместе с матерью пришел именно в тот самый час, когда он, Кабанов, согласно обвинительному заключению, увел Аистова из дому в лес.

Правда, Симаков и Кабанов заранее не обговорили детали спасительного алиби, поэтому Симаков утверждает, что Кабанов пришел для участия в очной ставке, которую Симаков проводить почему-то передумал, отчего в деле нет никаких следов присутствия Кабанова в прокуратуре в роковой день убийства Аистова. А Кабанов говорит, что в тот день был вызван в прокуратуру для ознакомления с материалами дела. Симаков поведал следствию, что Кабанов забыл паспорт и пришлось ему бежать за ним домой, — а Кабанов об этом почему-то не знает. Странно, правда?

Следователь Мытищинской прокуратуры, которая вела дело по убийству Аистова, допросил женщину, которая работала в ту пору в одном кабинете с Симаковым. Женщина прекрасно помнит этот день, поскольку он совпал с днем рождения её подруги. Она категорически отрицает то, на чем столь же категорически настаивает Симаков. Кабанова она в тот день не видела. В кабинет он не заходил.

Теперь эта строптивая женщина работает в другом месте. Мытищинская прокуратура признала показания заместителя прокурора Лобни Виктора Симакова ложными, но этот пустяк никак не отразился на его деятельности на посту второго лица в прокуратуре города. И получается, что, с одной стороны, Симаков долго трудился над созданием алиби Кабанова, а с другой стороны, тот же Симаков принял решение о приостановлении расследования по делу об убийстве Антона Фомичева.

Если вдуматься, звучит это так: может, прокуратуре "повезет" и в ближайшее время убьют ещё двух-трех подростков, тогда можно будет сличить, сравнить, проанализировать, и вот уж после тщательного и кропотливого изучения всего, что доставят в прокуратуру родители убитых, можно будет и самим взяться за дело. Но можно и не браться: кто знает, какой ещё сотрудник прокуратуры Лобни захочет помочь обвиняемому и чем готов будет пожертвовать? Кстати, в материалах дела по обвинению Кабанова имеются показания свидетелей, которые следовало бы прочитать повнимательнее. В них речь идет о том, что многие сверстники Кабанова перестали с ним общаться после того, как убили подростка Алексея Магагарова, — многие считают, что Кабанов виновен и в его гибели.

Не слишком ли много совпадений? И сколько все же подростков погибло в Лобне?

Нелишне будет напомнить, что дело по факту исчезновения Аистова сначала возбуждать отказались. Возбудили его за три дня до того, как обнаружили труп подростка. Кто-то может подумать, что это сделали задним числом, а может, прокурору Лобни было какое-нибудь видение… Теперь вот настал черед приостановить дело об убийстве Фомичева.

Почему-то в прокуратуре считают, что родителям убитых очень нравится сюда ходить, сидеть под дверями вечно закрытых кабинетов, терпеливо выслушивать, как их отчитывают за то, что они отрывают людей от работы, молчать, когда на них кричат, — нравится, конечно, потому что зачем бы иначе они сюда ходили?

Почему-то в прокуратуре думают, что родители убитых детей — люди умственно неполноценные, не понимают простых вещей и контакты с ними нужно сводить к минимуму.

Вообще любознательность потерпевших всегда переходит границы разумного. Зачем, например, мать погибшего Антона Фомичева лазила на заброшенный склад через разрушенную стену? Ей, видишь, не дает покоя то, что одежда и обувь сына были необыкновенно чистыми. И для неё это означает, что сына на склад могли привезти на машине, тогда как в прокуратуре уверены, что он мог сам перелезть через стену. Или перелететь. А ещё была у следователей тайная надежда на то, что в крови Антона Фомичева обнаружат признаки употребления алкоголя или наркотиков. Тогда дело можно было бы закрыть и пораньше, потому что наркоманы мертвые лучше, чем живые. Но ни алкоголя, ни наркотиков в крови Антона не обнаружили.

Меня часто спрашивают: почему я не делаю различия между "громкими" уголовными делами и "тихими", вроде бы журналисты предпочитают заниматься тем, что у всех на слуху?

Для меня различия очевидны. "Тихие" дела — это сотни и тысячи уголовных дел, погребенных на полках прокуратур именно в силу своей незаметности. Убитые говорят очень тихо, и то лишь с теми, кто их помнит. Смерть депутата Государственной думы волнует прокуратуру несравненно сильней, чем пустяковенькое убийство подмосковного школьника. Эти дела президент не берет под свой контроль, из-за них не вылетают из своих добротных кожаных кресел генеральные прокуроры — значит, не те это дела, на которые стоит тратить силы одного-двух следователей перегруженных провинциальных прокуратур.

Была я в прокуратуре города Лобни. Разумеется, разговаривать со мной не стали. Заместитель прокурора г-н Симаков посмотрел на меня так, будто его сейчас стошнит.

К таким расстройствам пищеварения у сотрудников прокуратуры я привыкла. Поразило меня не это. Прокуратуру, видно, недавно отремонтировали, обои новые поклеили. На стенах ещё не появились надписи из трех знакомых букв. А прямо у входа в кабинет прокурора Лобни висит единственная картина: снега, снега, и от горизонта — стая пингвинов идет нестройной толпой, видно, кушать очень хочется.

Может, если бы там ещё какие-нибудь батальные полотна висели, я на этих ленивых птиц, которые, говорят, и летать-то не умеют, и внимания не обратила. Но, кроме этих пингвинов, в прокуратуре Лобни просто никого не было.

Следствие ведут пингвины?

Убийство в доме судьи

Первого апреля в восемь часов утра Оксана Бутырина, как всегда, поехала в МГУ на лекции. Она училась на первом курсе социологического факультета. Мама проводила её до лифта, поцеловала. Прежде чем сомкнулись дверцы лифта, Оксана спросила: "Мама, как я сегодня выгляжу?"

Исчезновения

Как может выглядеть семнадцатилетняя девушка из благополучной семьи? Веселая, жизнерадостная, ещё не вполне повзрослевшая. И внешностью бог не обидел — худенькая, высокая, чернобровая…

В тот день она выглядела хорошо.

Договорились, что, если Оксана освободится пораньше, часам к пяти, поедут с мамой покупать подарок — у отца в воскресенье день рождения.

Ни в пять, ни в шесть она не появилась. И ни разу не позвонила. Все это было странно. Странствования за полночь и безудержные гулянья в семье были не приняты. Оксанин отец, профессор МГУ, неуклонно настаивал на том, чтобы позже одиннадцати Оксана не задерживалась. Если возникали обычные в таком юном возрасте проблемы — чуть позже, ещё чуть-чуть, — Оксана всегда звонила, и её встречали на улице. Правда, нельзя сказать, чтобы Оксану такая "старорежимность" совершенно удовлетворяла. Среди её новых знакомых по факультету были и такие, кому было просто невдомек, как можно не ходить на ночные дискотеки, в модные клубы и что вообще значит — ночью непременно находиться дома. А жить когда?

Однако все это было нечасто. И уж вовсе не бывало такого, чтобы Оксана за весь день ни разу не позвонила.

Тем не менее к одиннадцати часам вечера ни одного звонка.

Оксанина мать начала звонить её подругам. В два часа позвонили по "02". Там ответили, что если человеку 17 лет и он не пришел домой ночевать, это вполне естественно и вовсе не является поводом для звонка в милицию.

Второго апреля утром Оксанин отец поехал в МГУ, чтобы узнать, не пришла ли она на занятия. На занятиях её не было. Снова позвонили по "02" там сказали, что нужно звонить в бюро несчастных случаев. Оттуда направили в "неотложку". А в "неотложке" минут через десять дали телефон "труповозки". Почему? Потому что Оксана была в списках.

Выяснилось, что в 11 часов 40 минут труп Оксаны привезли в морг. Девушка, которая отвечала по телефону, сказала Оксаниной матери, что она вся исколота, "она у вас наркоманка".

В эту минуту надежда на то, что произошла ошибка, вспыхнула в последний раз. Оксана — наркоманка? Нет. Так, может быть, это не она?

Описание одежды, особенно оранжевые джинсы, да все, все было Оксанино. А ещё сообщили, что труп Оксаны привезли с улицы Жуковского, и дали телефон.

Название этой улицы ничего Оксаниной матери не говорило. Никаких знакомых дочери с этой улицы она не знала. Но в морге её твердо заверили, что сейчас там к телефону подойдет мама и все расскажет.

Какая мама? Чья мама?

Станислава Альбиновна набрала номер.

К телефону тотчас подошла женщина. Станислава Альбиновна сказала, что она — мать Оксаны Бутыриной. Первые слова на другом конце провода — какая трагедия, какое несчастье. Рассказ же этой женщины, которую зовут Наталья Андреевна Бонч-Бруевич, начинался с того, что накануне вечером, приблизительно в половине десятого, в дверь позвонили. Она открыла. Перед ней стояла совершенно незнакомая девушка. Девушка сказала, как её зовут, и сообщила, что хочет видеть Андрея Бонч-Бруевича, сына Натальи Андреевны. Они вместе учатся в МГУ, знакомы и все прочее.

Наталья Андреевна сообщила незнакомке, что сына нет дома. Однако девушка решительно "оттерла" её в сторону и вошла в прихожую. Наталья Андреевна от такой дерзости опешила и впустила настойчивую гостью в квартиру. Ей показалось, что девушка ведет себя странно — то ли пьяная, то ли ещё что. Запаха алкоголя не было, однако вела она себя как выпившая.

Наталья Андреевна отвела девушку в одну из комнат и оставила её там одну — девушка настойчиво повторяла, что намерена дождаться Андрея.

В квартире кроме хозяйки, по её словам, находились ещё её муж, бабушка и старая приятельница. Они смотрели телевизор, и как раз закончилась серия "Санта-Барбары" — поэтому Наталья Андреевна и запомнила время. Часов около одиннадцати Наталья Андреевна зашла в комнату, где находилась Оксана, — та сидела, опустив голову на грудь, и как-то странно полусползала-полусклонялась в сторону. Наталье Андреевне даже как будто послышалось легкое похрапывание. Она решила, что девушка засыпает, решила её не будить и ушла спать.

Около пяти часов залаяла собака, и Наталья Андреевна, которую разбудил этот лай, решила, что Оксана хочет уйти. В прихожей никого не оказалось, она заглянула в комнату. Оксана в пальто лежала на полу головой к окну, ногами к двери. Наталья Андреевна испугалась, бросилась к ней, от волнения не поняла, есть ли пульс. Она положила ей в рот таблетку валидола, разбудила мужа, приятельницу и вызвала "скорую".

Врачи "скорой", которая прибыла на улицу Жуковского в 5 часов 40 минут, сказали, что Оксана мертва.

Да, ещё Наталья Андреевна Бонч-Бруевич хотела узнать адрес Бутыриных, чтобы приехать и помочь.

Станислава Альбиновна сквозь туман не доходивших до неё слов так и не поняла, чем именно помочь. Деньгами?

Третьего апреля утром в морге Бутыриным выдали справку, в которой значилось, что Оксана умерла от острой сердечной недостаточности. Попросили, чтобы к ним вышел врач, который только что делал вскрытие. Зачем? Последовал уже знакомый ответ "нет". Однако Станислава Альбиновна и Григорий Николаевич не уходили, и минут двадцать-тридцать спустя, то есть приблизительно в начале двенадцатого, к ним вышла доктор Богачева.

Первые слова Богачевой: "Что вы можете сказать о девочке?"

Бутырины могли сказать о своей дочери много, однако сейчас им казалось уместней, чтобы говорил врач. Тем более что вскрытие было окончено считанные минуты назад.

— Девочка чистая, — сказала доктор Богачева, — только немного увеличено сердце. Чем болела?

Когда Оксане было 2 года, она перенесла скарлатину. Потом было осложнение, функциональные шумы в сердце. Больше ничего заслуживающего внимания врача. Поскольку слова дежурной "она у вас наркоманка" не давали покоя, спросили и об этом. Последовал ответ: у неё есть один синячок на руке, но трудно сказать, укол это или синяк. Больше ни на какие вопросы доктор Богачева не отвечала. Сказала, что можно хоронить, а все остальные вопросы — к милиции.

Вечером этого дня Григорий Николаевич позвонил в милицию участковому Чернийчуку. Григорий Николаевич хотел отнести в милицию Оксанину записную книжку. Она ведь нужна для работы, там телефоны и адреса знакомых. Оказалось, не нужна. Все ясно, бытовая смерть, и встречаться с родителями незачем, разве что после похорон.

Отравленные марки

Интересные слова — бытовая смерть. Звучит, конечно, неприятно, особенно для родителей, но зато сразу понятно все, что важно для работы милиции. Странно, что Бутырины сразу не догадались, что смерть Оксаны милицию не заинтересует, как не интересует её теперь разбитое стекло в подъезде. Дело житейское.

Мы, конечно, народ привычный, — и зубы лечить, и сапоги покупать, и путевки в дом отдыха, где в комнате не воняет из туалета, — все знаем, что надо делать по знакомству. Всю жизнь так делали. Но вот чтобы дело уголовное заводить по той же схеме — это не всякий знает, а только тот, у кого случилось несчастье. И дело не в том, что профессор Бутырин, буржуй в очках и шляпе, звякнул кому надо и колесо закрутилось, а в том, что, пока он не поднял на ноги всех знакомых своих знакомых, никому и в голову не пришло заводить уголовное дело по факту смерти 17-летней Оксаны при невыясненных обстоятельствах в чужой квартире.

Немногочисленные бумаги, сопровождающие эту бытовую историю, были переданы из милиции в Басманную прокуратуру, и 4 апреля было возбуждено уголовное дело.

Пятого апреля впервые были допрошены Наталья Андреевна и Андрей Бонч-Бруевичи. Андрей сообщил следователю, что обо всем случившемся он узнал от своего друга Михаила Мещерякова. А дело в том, что 31 марта отец выгнал из дома его сожительницу Анну С. На этой почве в квартире на улице Жуковского и произошла ссора, и 1 апреля около полудня Андрей ушел из дома. До 5-го он дома не появлялся — все это время он был у Мещерякова и пил. 2 апреля звонила его мать, но Андрей не стал с ней разговаривать. На другой день она позвонила снова и рассказала Михаилу о том, что у них в квартире умерла девушка. Мещеряков поехал в милицию, узнал, что произошло, и там следователь попросил передать Андрею, чтобы он явился для беседы.

Андрей явился…

Из протокола допроса свидетеля Грушина Николая Гавриловича, врача центральной подстанции "Скорой помощи":

"На центральной подстанции я работаю с 1970 года, в специализированной токсикологической бригаде — с 1972 года.

Второго апреля я находился на дежурстве вместе с фельдшером Косоруковым и Дашковым… Нашей бригаде через диспетчера был передан вызов… поводом для вызова записано отравление наркотиком. Я хорошо помню этот выезд. Мы зашли в нужную нам квартиру. Там находились мужчина и женщина. Женщина провела нас в комнату, расположенную прямо напротив входной двери в квартиру. Там стоял большой стол овальной формы, около которого, ближе к окну, головой к нему на спине лежала молодая женщина. Одета она была в джинсы и ещё во что-то, сейчас не помню. На лице и на одежде у неё были следы рвоты… Я осмотрел девушку и констатировал её смерть. Никаких видимых телесных повреждений, кроме следов укола иглой на локтевом сгибе, я не заметил. В ходе осмотра я обнажил грудь и спину девушки, ниже пояса я её не раздевал…Лично мне данная ситуация со смертью девушки до сих пор кажется непонятной, так как было очень странно, если судить по пояснениям хозяйки квартиры, что пришедшая своими ногами молодая здоровая девушка вдруг умирает. Я просмотрел вещи девушки в её сумке… Была ли в сумке записная книжка, я не помню, но было что-то, кроме зачетки, что содержало листы бумаги, формат этого предмета был маленький, типа записной книжки, в этом предмете я нашел два кусочка бумаги типа марки, размером примерно 0,5х0,8 см. Я обратил на эти марки внимание, так как в настоящее время на таких марках часто переправляют наркотики, одна марка — одна доза… Когда мы осмотрели вещи, то в квартире уже были сотрудники милиции, у которых и остались вещи умершей…"

Допрос Грушина — документ в высшей степени любопытный. В нем одни загадки.

Начинаются они с самого момента вызова. Диспетчер записал адрес Бонч-Бруевичей, фамилию Оксаны, причина вызова — отравление наркотиком, а в графе "кто вызывает" — написано "соседи".

Наталья Андреева категорически настаивает, что это она вызвала "скорую", но причину вызова не называла, поскольку сама не знала и до сих пор не знает, как и отчего умерла Оксана.

Любопытно. Кто же первый произнес слово "наркотики"?

Доктор Грушин работает на "скорой" с незапамятных времен. Он сам пишет, что рассказ хозяйки квартиры о смерти девушки показался ему странным. Как же могло случиться, что он осмотрел Оксану наполовину, до пояса? Ему ли не знать, что в случае чего (а ведь ему самому кажется это "чего") его описание трупа просто не имеет цены, ведь он увидел её первым…

Следующий вопрос: что Грушин сделал с марками? Он передал их сотрудника милиции, обратил их внимание на этот весьма специфический предмет? Да и где сами марки? Не передал, не обратил. Марок нет. Они исчезли.

И, наконец, главное. Грушин утверждает, что Оксана была в брюках и свитере. А прибывшие по вызову врачей сотрудники милиции утверждают, что Оксана была в пальто. Как это понимать?

Протокол допроса оперуполномоченного Силакова: "Примерно в 5 часов 2 апреля я от дежурного получил сообщение о том, что в квартире по адресу… находится труп, в связи с чем я вместе с группой немедленного реагирования в составе милиционера Шелухина, водителя Горбаньчука и инспектора службы или Капелькина, или Кундаева выехал по указанному адресу. Вместе со мной в квартиру вошел Шелухин… В квартире кроме хозяйки находилась и какая-то женщина, её я записал понятой при осмотре. Как сказала хозяйка, эта женщина приходится ей родственницей и приехала в гости… Я заходил не во все помещения квартиры, а только на кухню, в комнату, где был труп, а также в комнату, где находилась бабушка (всего комнат в квартире пять. — О.Б.)… Труп лежал на спине, спереди слева на одежде были рвотные массы… Врачи сказали, что девушка мертва, признаков насильственной смерти нет. Когда наступила смерть девушки, врачи, кажется, не говорили… Потом я произвел осмотр трупа, в ходе которого визуально осмотрел труп, не переворачивал его, не увидел никаких признаков насильственной смерти, также я приподнял голову от пола, осмотрел затылочную часть, никаких повреждений не обнаружил. Я труп не раздевал, кожные покровы не смотрел. Можно сказать, я доверился заключению врачей "скорой помощи", которые не сообщили о признаках насильственной смерти. Карманы трупа я не осматривал…"

Все, что поведал оперуполномоченный Силаков, более приличествует нетрезвому уряднику. Только урядник мог позволить себе взять понятыми хозяйку квартиры и её то ли родственницу, то ли знакомую. Четыре месяца спустя на дополнительном допросе в Басманной прокуратуре Силаков напишет: "Я понимаю, что нарушил правила производства осмотра, могу объяснить это тем, что на должности оперуполномоченного уголовного розыска я состою с ноября 1995 года, не имею достаточного опыта работы, в силу чего не смог правильно оценить ситуацию…"

Какие университеты должен был пройти Силаков, чтобы знать, что квартиру, в которой находится труп постороннего человека, следует осматривать целиком, а не несколько комнат по выбору? Какие магистратуры чтобы отдавать себе отчет в том, что труп нужно осмотреть полностью, а не "визуально", сквозь одежду? А то, что понятыми не могут быть непосредственные участники событий, сказать Силакову, принимая на работу, небось забыли.

Ромео со шприцем

Между тем хрустальная шекспировская версия студента юридического факультета МГУ Андрея Бонч-Бруевича о том, что убитый горем, разлученный с возлюбленной, он бросился в объятия Вакха, неожиданно дала трещину.

Опросив знакомых Оксаны и Андрея, следователь выяснил, что некая знакомая Оксаны незадолго до 1 апреля познакомила двух своих приятелей с Бонч-Бруевичем. Приятели же, в свою очередь, 29 марта приехали в МГУ и, разговорившись с Андреем, выяснили, что все трое — наркоманы. Андрей сказал, что у него есть "товар".

Из протокола допроса одного из приятелей: "Потом Андрей передал мне героин, он был упакован в полиэтиленовый пакетик в виде колбаски. Я отдал Андрею за это 50 тысяч рублей и остался должен ему ещё столько же, поскольку всей суммы у меня не было. Договорились о встрече в понедельник, 1 апреля… Приняли героин с З. в аудитории путем вдыхания".

Первого апреля приятели согласно уговору прибыли в МГУ, но Андрея там не нашли. Однако по ходу дела познакомились с девушкой Оксаной. Разговорились. Оказалось, что девушка тоже употребляет героин и знает Андрея Бонч-Бруевича. Она сама вызвалась позвонить ему.

По словам свидетеля, Оксана ходила звонить Бонч-Бруевичу несколько раз, но его не было дома. Наконец она появилась со словами о том, что можно ехать — он дома и ждет их. При этом студент Кузин нарисовал в её большом ежедневнике, как добраться до дома Андрея.

Показания приятелей практически идентичны, они расходятся лишь в некоторых деталях, поэтому, рассказывая, что произошло в квартире Андрея, мы будем ссылаться на оба допроса.

Итак, приехали. Андрей провел их в свою комнату, где они и разделись. На какое-то время Андрей вышел, примерно минут на тридцать. Когда он вернулся, в руках у него был героин, упакованный в целлофановый пакетик. Причем одному из друзей он дал героин, который можно нюхать, а про другой сказал, что его не нюхают — он сжигает слизистую оболочку. Андрей приготовил раствор и сделал инъекцию сначала себе, потом одному из молодых людей, потом Оксане. Когда он сделал первый укол, она сидела, закрыв глаза и без движения, потом попросила сделать ещё один укол. Он сделал. Потом сделал и третий. Во время третьего укола что-то у Бонч-Бруевича не заладилось, было произнесено слово "тромб". Приблизительно в это время в комнате появились две девушки-иностранки, которые гостили у Андрея. Андрей сказал, что они познакомились в Непале. Одна девушка из Греции, другая из Бразилии. Иностранки предложили сфотографироваться. В руках и них был большой аппарат со вспышкой. Сфотографировали Оксану (!), потом всех вместе.

После четвертого укола Оксане стало плохо. Андрей попросил открыть окно. Когда переносили Оксану на диван, одному из приятелей показалось, что у неё потемнели губы. Андрей выгнал их из комнаты и остался с Оксаной.

Минут сорок они с иностранками играли в соседней комнате в карты. Несколько раз в комнату пыталась войти мать, но Андрей запер дверь изнутри и не открывал. Часов около восьми, не дождавшись появления Оксаны, молодые люди сказали Андрею, что им пора уходить. Он приоткрыл дверь, отдал им одежду, сказал, что Оксана ещё долго будет у него, и с этим друзья удалились.

Повторюсь: показания обоих посетителей Андрея Бонч-Бруевича практически идентичны. Разнятся они в деталях. Так, например, один говорит, что шприц Оксана достала из своей сумки, а второй — что Андрей доставал его из компьютерного стола.

Двадцать третьего мая Бонч-Бруевич был взят под стражу.

В момент задержания у него был обнаружен и изъят героин. Сидели с другом, медитировали… Кстати, почти пятьдесят дней Андрей находился в розыске. При этом сессию в МГУ он исправно сдавал, так что учеба, слава богу, не пострадала. Будущий юрист все-таки.

Надо сказать, что Наталья Андреевна Бонч-Бруевич сделала все возможное и невозможное, чтобы оповестить вышестоящие инстанции о том, что её сын, образцово-показательный молодой человек, наследник знаменитой династии, безвинно подозревается в тяжком преступлении. Наталью Андреевну беспокоят не только тень подозрения в убийстве Оксаны Бутыриной, но и "облыжные" обвинения сына в злоупотреблении наркотиками.

Акт специальной медицинской комиссии при наркологической больнице № 17 от 16 июля 1996 г. Амбулаторная наркологическая экспертиза № 252.

"Испытуемый Бонч-Бруевич Андрей Анастасович, 1974 года рождения, наркотики употребляет около года… Употреблял седативные препараты и галлюциногены "для улучшения настроения". Ломки отрицает, тем не менее сформирован абстинентный синдром. Абстиненция протекает тяжело. При задержании изъят героин. Лжив, изворотлив… Страдает опийной наркоманией с лекарственной токсикоманией".

Итак, что же выяснилось по прошествии времени? Бонч-Бруевич подозревается в убийстве Оксаны Бутыриной. Но от чего она умерла? Как мы помним, в справке, выданной в морге, значится: острая сердечная недостаточность. Но, очевидно, это не причина, а следствие каких-то неизвестных нам действий, которые вызвали острую сердечную недостаточность.

Следователь Дмитрий Волк в конце июня выносит постановление о проведении комиссионной судебно-медицинской экспертизы.

Выводы комиссии ошеломительны. Смерть Оксаны "наступила от острой сердечно-сосудистой и дыхательной недостаточности… Отмеченная недостаточность явилась следствием следующих заболеваний и состояний: двусторонняя абсцедирующая бронхопневмония, вялотекущий миокардит. Состояние угнетения дыхания обусловлено введением героина".

Резюме: "При отсутствии у девушки установленных заболеваний введение героина, вероятней всего, не привело бы к развитию необратимой сердечно-сосудистой и дыхательной недостаточности. Изложенное не дает оснований для установления прямой причинно-следственной связи между введением Бутыриной героина и наступлением её смерти".

Иначе говоря, четыре инъекции героина не закончились бы смертью, не будь Оксана такой тяжелобольной девушкой. Заключение комиссии снимает, таким образом, с Андрея Бонч-Бруевича подозрения в совершении убийства.

Шестнадцатого сентября старший следователь Басманной межрайонной прокуратуры Москвы Дмитрий Волк прекращает в отношении Бонч-Бруевича дело по статье 106 (неосторожное убийство). Остаются только наркотики. Но, оказывается, жителей Москвы за ношение и хранение наркотиков до суда под стражу брать не принято, такова судебная практика. И в конце сентября Бонч-Бруевичу изменили меру пресечения: освободили из-под стражи под подписку о невыезде. Деяние вполне богоугодное. Девушку все равно уж не вернуть, а без вины виноватых в тюрьме держать незачем. Остается один вполне пустяковый вопрос: сколько времени потратил Дмитрий Волк на чтение акта судебно-медицинской экспертизы?

Классическое досудебное следствие, разумеется, предусматривает скрупулезное изучение всех обстоятельств дела, в том числе, естественно, и экспертных заключений. Но в ПТУ Пушкиным не зачитываются, и о классике не будем. Однако, если господин Волк прочел впопыхах только результативную часть заключения медиков, отчего он не задался вопросом: как такая тяжелобольная девушка вообще могла передвигаться?

В акте СМЭ упоминаются гнойная пневмония, персистирующий гепатит и миокардит. И следователь искренне полагает, что такой букет заболеваний особенно "гнойная пневмония" или абсцедирующий процесс — мог не сопровождаться, допустим, повышением температуры и ярко выраженным недомоганием?

Между тем Оксанины родители, её сестра и многочисленные знакомые говорят, что накануне 1 апреля да и в этот день она чувствовала себя хорошо. А так быть не может. Кто-то говорит неправду. Кто же?

Начнем с заинтересованных лиц, с родителей и сестры. Допустим, они лгут и Оксана, понуждаемая папой-профессором, ездила на занятия чуть дыша. Тогда обратимся к медикам. И обнаружим, что в заключении судмедэкспертизы отсутствует описание гистологического препарата. Есть только заключение. Но его выводы вступают в противоречие с описанными в заключении же макроскопическими изменениями в легких. Нет там признаков абсцедирующей пневмонии. И гепатита нет. Описан отек легких, только назван он по-другому. Коротко говоря, в заключении СМЭ отек легких "преобразован" в абсцедирующий процесс. И получается, что заключение не заслуживает доверия, хотя и подписано людьми чрезвычайно авторитетными.

Как мы помним, следствие интересует ответ на вопрос: могли ли четыре инъекции героина привести к гибели девушки? Каждая инъекция героина сопровождается отеком легких. Вначале небольшим. Каждая последующая этот отек усугубляет. Поэтому отек легких, искусно замаскированный в заключении СМЭ, говорит как раз именно о том, что наступление смерти Оксаны Бутыриной с большой степенью вероятности связано именно с введением героина.

Кстати, о героине.

Ознакомившись с показаниями двух приятелей, о которых говорилось выше, Андрей Бонч-Бруевич выдвинул следующую версию случившегося. Милиция ни с того ни с сего заподозрила его в употреблении наркотиков (как мы уже знаем, совершенно беспочвенно!) и подстроила появление двух ему прежде незнакомых наркоманов с девушкой, которую он тоже прежде не знал. Наркоманы обкололи девушку и в полубесчувственном состоянии оставили под дверью квартиры Бонч-Бруевича. Она ли позвонила в дверь, или негодяи, которыми воспользовалась милиция, — неважно. Мать Андрея открыла дверь… Ну, дальше вы помните.

Эта версия имеет, конечно, некоторые небольшие недостатки. Во-первых, как быть с более ранними показаниями Андрея, из которых следует, что с Оксаной он познакомился в прошлом году и она бывала у него дома. Если это неправда, для чего Бонч-Бруевич возвел на себя напраслину в начале следствия, хотя это ему вредило, а не помогало?

Во-вторых, двух молодых людей, которые якобы бросили Оксану возле дверей квартиры Бонч-Бруевичей, после того как Андрей дал последние показания, допросили конкретно на предмет знакомства с обстановкой квартиры. Квартира описана каждым из них с той степенью точности, какая говорит о том, что люди там были — не жили там, не заучивали наизусть приметы, подброшенные милицией, а именно были в гостях.

О простодушных волках…

Но все это сейчас, очевидно, уже не имеет значения. Как только Бонч-Бруевич был освобожден из-под стражи, его мать заявила следователю, что он находится на лечении в одной из психиатрических клиник Москвы, поскольку пребывание в тюрьме вконец расшатало его здоровье. Номер клиники Наталья Андреевна назвать отказалась. Можно предположить, что здоровье Андрея Бонч-Бруевича подорвано так основательно, что он выйдет из клиники с документом, освобождающим его от какой бы то ни было уголовной ответственности как лицо недееспособное…

Прокуратура объявила розыск Бонч-Бруевича. Какая дешевая комедия!

На самом же деле трагедия. И в этой трагедии у каждого своя роль. Правда, не так-то просто усвоить, кому какая досталась.

Оксана Бутырина умерла.

Почему? Ответ на этот вопрос интересует только её родителей.

Мать Бонч-Бруевича в прошлом — судья арбитражного суда. Она свою роль сыграла безукоризненно. Ее сын в настоящий момент вне пределов досягаемости правоохранительных органов.

Милиция и прокуратура?

Оперуполномоченный уголовного розыска Силаков пробует себя в амплуа ясновидящего. Умеет осматривать трупы в одежде.

Следователь Волк роль, предписанную ему законом, переписал на свой манер. Ему пришелся по душе герой Вольтера Кандид. В переводе простодушный.

Что произошло в квартире Бонч-Бруевичей, нам неизвестно. Вникнув в обстоятельства дела, реконструированные условно, можно предположить, что Оксана была знакома с наркотиками, как ни страшно это слышать её родителям. Можно предположить также и то, что в квартире Бонч-Бруевичей — наркоманский притон, куда имеют обыкновение заглядывать люди, желающие насладиться наркотиками. Имел ли Андрей Бонч-Бруевич намерение убить Оксану? Очевидно, такого намерения он не имел. Не заманивал, не принуждал, не насиловал. Однако Оксана умерла от передозировки наркотиков. Не молочных ирисок героина. Можно ли было оказать ей помощь? Не оказалась ли она одетой потому, что её намеревались вынести из квартиры?

Надо полагать, роль простодушного в том и состоит, чтобы из всякой там зауми на свет божий выступила во всей своей красе житейская целесообразность. Жизнь у нас какая? Известно какая. Что ни день, людей уничтожают по заказу, грабят, насилуют. Здесь же ничего такого, кажется, не было. Ну, наркотики. Ну, не рассчитали. Так ведь в какое время живем? Конец двадцатого века. Наркотики уверенно входят в нашу жизнь, и не надо громких слов. Ведь нет же тут настоящей уголовщины, правда?

Зачем тогда тратить время на выяснение вещей, уже и так почти что очевидных? Да, следователь Волк однажды позвонил в квартиру Бонч-Бруевича, и там к телефону подошла одна из тех иностранок, которые присутствовали на "празднике". Да, Волк ни эту девушку, ни её подругу в прокуратуру не приглашал и допрашивать намерения не имел. А теперь они укатили домой, в Бразилию и Грецию. Ну и что? Да, Волк не отправил на экспертизу одежду Оксаны. Да, он допросил лишь десятую часть лиц, которые могут дать ответы на вопросы. Они-то, может, и могут, так ведь вопросов-то нет!

Понимаете, эта смерть политического значения не имеет. А то, что студент юридического факультета, сын судьи, наркоман и принимает у себя дома всех желающих "приобщиться" — это частность. А нам сейчас не до этого.

Не усматривает государство ничего особенно заслуживающего внимания в наркотизации населения. Нас пугают, а нам не страшно.

Один старенький доктор сказал мне: "Есть только одно практическое решение этой проблемы. Надо ждать, пока от несвежего наркотика умрет ребенок члена правительства". Или, не дай бог, ребенок какого-нибудь следователя, в сейфе которого пылится такое незначительное дело.

Завещание профессора К.

В этой истории есть все: любовь и предательство, смерть и воскрешение. А также то, что именно в этом деле впервые за всю историю советско-российского суда отменяется решение об объявлении человека умершим в отсутствие каких-либо новых сведений о нем.

Доводилось ли вам читать знаменитую книгу М.И. Пыляева "Замечательные чудаки и оригиналы"? Все, что было в старой России этакого, с большой изюминкой, чудаки всех видов и фасонов хранятся на страницах этой дивной книги, как в старинном сундуке. Истории на все вкусы: о военных повесах, силачах, остряках, замечательных скупцах, неряхах и врунах, спорщиках, изобретателях… Есть даже рассказ об игрушечном мастере. Одно всегда меня поражало: как могли не попасть в этот волшебный сундук истории людей, которые бесспорно среди всех оригиналов впереди на целый корабельный корпус? Я говорю о путешественниках и географах. Людях, для которых земля не учебник, не карта, а мольберт. Путешественники — это люди, глаза которых отчетливо видят то, чего не видят наши с вами глаза, — параллели и меридианы, их цель — воображаемая линия, горизонт, их наслаждение нельзя купить и потому невозможно продать — это атмосфера дороги. Я всегда понимала, что произошло с действительным членом Королевского географического общества Жаком Паганелем, для меня было очевидно, отчего он сел не на тот корабль — потому что на самом деле он сел именно на то судно, которое ему было нужно.

О человеке, который родился путешественником, я и хочу рассказать. Беда в том, что я не знаю, что пишу — историю живого или мертвого?

Глеб Круть родился 15 ноября 1968 года. Когда он пошел в первый класс, он уже точно знал, кем хочет быть: географом. В пятом классе он уже точно знал, что будет им.

Это был худенький ясноглазый очкарик, сумасшедший пожиратель книг. Уже в школе он постоянно выступал в Географическом обществе при Академии наук, с географическим факультетом МГУ и юношеским клубом "Планета" было связано все его отрочество. Он постоянно делал доклады в московском филиале Географического общества. Личные впечатления он начал собирать много раньше сверстников, быть может, предвидя, что жизнь коротка. В этом возрасте она считается бесконечной, особенно людьми с мольбертами… Совершенно понятно, что выбор его был предопределен задолго до окончания школы. Его мать говорила, что, поступив на географический факультет МГУ, он выбрал кафедру гляциологии и был счастлив.

В слове "счастье", когда речь идет об этом неистовом очкарике с глобусом в сердце, нет и тени преувеличения. Он был так умен и впечатлителен, что уже знал, о чем здесь идет речь. Сделать его счастливым было непросто, потому что его счастье нигде не продавалось. Его можно было только нажить и оборудовать всем необходимым собственноручно. Так и вышло.

Необходимо сказать и о его отношениях с матерью, Еленой Константиновной Овиновой. Они понимали друг друга с полувзгляда. Елена Константиновна была очень счастливой матерью (я не злоупотребляю словом "счастье", просто оно постоянно необходимо), потому что, во-первых, она сумела воспитать красивую, состоявшуюся уже в детстве личность, и во-вторых, потому, что связь с этой личностью со временем не слабела, что было бы вполне объяснимо, а крепла.

Кто бы мне объяснил, почему его, человека с близорукостью минус 6, взяли в армию? Взяли, однако, хотя годен он был, пользуясь негнущейся армейской терминологией, только к нестроевой службе — сгодился в топографическом отряде в Стерлитамаке. Понятно, как он раздражал сослуживцев. Один из его грехов — куча писем, которые он писал без устали и по разным адресам. Путешественник — армии отъявленный и закадычный враг, он рожден, чтобы ходить по дорогам, которых до него просто не было. А в армии все расчерчено, в первую очередь маршруты следования. Жизнелюб, он думал в Стерлитамаке о самоубийстве. Не потому, что не мог выдержать тягот подневольной и скотской жизни, а потому, что страдал при мысли о том, как далеко отбрасывает служба исполнение его желаний. Попав в госпиталь, он дорвался до чтения, раскопал в библиотеке "книжечку о лавинах, которую нам рекомендовали на лекциях не далее как год назад. Да, жизнь выкидывает такие повороты, что… все-таки совсем не так глупо я сделал, что до сих пор не повесился…". Он спрашивал у матери, не будет ли она возражать, если он по возвращении возьмет академический отпуск. "Если ты не против, то я все-таки утолю сначала эту ненасытную жажду (путешествий. — О.Б.) в течение года, а потом буду совмещать поездки с учебой".

Понимаете? Ненасытная жажда. Первым глотком, утоляющим эту жажду, должен был стать Терек. Едва успев переодеться в гражданскую одежду, Глеб включился в состав экспедиции МГУ, которая отправлялась на Кавказ, на базу МГУ Азау. С 10 по 31 августа он прошел несколько маршрутов по Кабардино-Балкарии. Он намеревался описать реки Кабардино-Балкарии и Карачаево-Черкесии. Ходок он был отменный, тренированный и неутомимый. Угнаться за ним могли немногие. Удалось забраться на Эльбрус. К 1 сентября все путешественники вернулись в Москву, а Глеб остался в Азау. 8 сентября, когда он отправил матери письмо, перешел в Сванетию. Там тоже прошел несколько маршрутов, а затем из Пятигорска перебрался в Осетию. Во Владикавказе обошел все краеведческие музеи (позже там все узнали его по фотографии) и перебрался в поселок Цей, расположенный на высоте 4 тысячи метров. Там есть гостиница "Горянка" и спасательная альпслужба. Из последнего письма к матери 19 сентября 1989 года: "Не болей, не унывай, а мне хорошо наконец-то".

Из Цея он ушел 21 сентября. Пройдя Мамисонский перевал, пришел в поселок Шови, то есть спустился в Грузию. Через Рокский перевал Глеб вышел к истокам реки Закки, где с ним встретились ребята-водники, которые тоже путешествовали. Был конец сентября. Вместе они направились в сторону Трусовского перевала, спустившись с которого можно было выйти к истокам Терека. "Водяные" за Глебом не поспевали, он шел как заведенный. Расстались при восхождении на перевал, а водники вернулись в лагерь. Глеб же пришел в поселок Реси и оказался у самого начала Терека. Его мечта вот-вот должна была осуществиться. Там его видели пастухи-осетины Светлана и Володя Кудзиевы. День они запомнили: 5 октября. Вечером Глеб спустился с перевала и попросил у них хлеба. Они накормили его и предложили ночлег, поскольку день клонился к закату. Но он сказал: здесь до Терека рукой подать, я выйду на дорогу, доберусь как-нибудь, не стоит беспокоиться. И ушел.

15 октября в нескольких километрах от Реси, у села Кетриси, проезжавшие мимо люди обнаружили около дороги вещи: брюки, туристические ботинки и штормовку. Кто же проезжал мимо? Министр автодорожного транспорта Грузии Глурчидзе, режиссер Резо Эсадзе и местный житель Роин Липертелиани. По их словам, они проверяли состояние дороги для переселения людей из Аджарии, где участились сходы лавин.

Вернувшись в Тбилиси, министр позвонил первому секретарю райкома партии поселка Казбеги и сообщил ему, что на дороге обнаружили вещи. Не случилось ли беды с их хозяином? На место выехали заместитель начальника местной милиции, прокурор Казбеги, оба секретаря райкома и капитан милиции. Вещи доставили в отделение милиции Казбеги. Позже их уничтожили, поскольку сочли, что они принадлежали какому-нибудь чабану, который их выбросил.

Честно говоря, я не очень хорошо понимаю, почему такой пустяк, как чьи-то брошенные вещи, мог вызвать такой переполох, но это замечание в сторону. Местность была тщательно обследована — к сожалению, безрезультатно.

Но только все это было позже, чем стало ясно, что Глеб пропал. Дело в том, что Глеб не позднее 10 октября должен был оказаться в Севастополе у бабушки. Часть вещей он оставил в Пятигорске у знакомой, чтобы на обратном пути забрать. Вот эта знакомая первая и подняла тревогу. Глеб не был человеком, который бросал слова на ветер. Раз он не появился в назначенное время и не дал о себе знать — значит, что-то случилось.

Розыскное дело было возбуждено 17 октября в 116-м отделении милиции Москвы, по месту прописки. Затем дело "переехало" в поселок Алагир в Северной Осетии — по месту отправки последнего письма.

В январе 1990 года в передаче "120 минут" был показан сюжет о Глебе и сообщалось, что его разыскивают. В начале марта стало известно, что найдены документы Глеба. Паспорт, студенческий билет, билет члена Географического общества, удостоверение инспектора по охотхозяйству и пропуск в Севастополь — все это в целлофановом пакете якобы обнаружила маленькая девочка, дочь медсестры из крошечного поселка из трех домов в 20 километрах от Южно-Сухокумска. Поселок расположен в голой степи поблизости от скотопрогонной трассы. Так вот, документы, по словам медсестры, нашла её 5-летняя дочь, играя возле артезианской скважины. Медсестра отдала их случайно заехавшему к ней сотруднику Наурского отделения внутренних дел Чечни, а тот, в свою очередь, передал их в поселок Кочубей капитану милиции Сулейменову.

Надо сказать, что объяснения медсестры со временем претерпели некоторые изменения: вроде бы документы нашел её племянник. Так или иначе, когда в октябре 1990 года мать Глеба приехала в поселок, проделав нелегкий путь длиною в 400 километров от Владикавказа вдоль Терека, медсестра её в дом не пригласила и разговаривала с ней на пороге.

Что же случилось?

Сейчас, спустя много лет после его исчезновения и, главное, во время многочисленных событий на Кавказе, кажется само собой разумеющимся, что Глеб Круть стал жертвой кавказской войны. Однако в то время тучи только сгущались. Исчезновение людей в местах, по которым путешествовал Глеб, тогда считалось чрезвычайным событием, и эхо этого события неизбежно доносилось до самых отдаленных уголков. Можно предположить, что, находясь в районе Рокского перевала, Глеб стал невольным свидетелем подготовки событий, разразившихся на перевале в декабре, то есть всего-навсегда два месяца спустя. Кто знает? Быть может, он сделал неосторожное замечание местным жителям в качестве инспектора охотхозяйства. Нельзя исключать и возможность попадания в рабство, на работы к кому-нибудь из местных богатеев. В таком случае после "выработки ресурса" он мог быть уничтожен как ненужный, вышедший из строя инструмент. Сотрудники правоохранительных органов склонны считать наиболее перспективной версию под условным названием "несчастный случай". Что ж, не исключается и это. Однако последнее было проверено чуть ли не с микроскопом.

Для поисков Глеба были привлечены все структуры, так или иначе способные помочь. Все, начиная от МВД: контрольно-спасательные службы Кавказа, военно-десантное подразделение, спасатели кафедры гляциологии МГУ, вертолеты многочисленных служб, геологические отряды, Географическое общество, институт географии, службы метеорологов и лавинных станций Кавказа, средства связи, телевидение и даже рыцари коротковолновых станций, обменивающиеся сигналами с труднодоступными районами Кавказского хребта. Исхожены сотни километров. Опрошены полсотни свидетелей. Маршрут Глеба с момента, когда он покинул гостиницу "Горянка" в поселке Цей и до места его исчезновения в верховьях Терека возле села Кетриси, восстановлен во всех подробностях. Все действия правоохранительных органов возглавлял заместитель начальника Управления МВД по розыску без вести пропавших генерал В.Н. Федощенко. Этот человек способен поколебать самую застарелую ненависть к милиции у любого человека, включая "заслуженных" уголовников.

Совершенно особая роль в поисках Глеба принадлежит отцу его школьного товарища В. Левину. Он трижды предпринимал собственные экспедиции, не в силах смириться с вестью об исчезновении. Вообще нельзя не сказать, как много прекрасных людей оказалось рядом с Еленой Константиновной в черную пору её жизни.

Что же касается несчастного случая, жертвой которого мог стать Глеб Круть, лично я в него не верю. Терек в тех местах по колено. Нарзанное озеро, возле которого обнаружили вещи Глеба? Оно тщательно обследовано водолазами из Министерства коммунального хозяйства Осетии. Без глубоководного снаряжения два смельчака в пятиградусной воде осмотрели дно и края озера. Все тщетно.

Сделано все, что было в человеческих силах. Мать Глеба и сама пешком обошла чуть не весь Кавказ. Если его нет в живых, эти заметки будут скромным памятным знаком у могилы, которой нет. Если же Глеб жив, до него обязательно дойдут эти строчки, и он поймет, что мать считает себя не вправе умереть. Несмотря ни на что, она все ещё надеется.

* * *

Двенадцатого апреля 1996 года умер отец Глеба, Игорь Васильевич Круть. Он был доктором геолого-минералогических наук и тридцать лет проработал в Институте истории естествознания и техники. С матерью Глеба Еленой Константиновной Овиновой Игорь Васильевич расстался и в 1988 году женился на Алевтине Сергеевне Ширяевой. Однако с матерью Глеба его связывала многолетняя научная работа (у них были совместные доклады, статьи), да и многолетнее собирание библиотеки. Библиотека у И. Крутя была воистину уникальная: 50 тысяч томов, собрание, вполне заслужившее в России название национального достояния.

С Еленой Константиновной Игорь Васильевич ежедневно разговаривал по телефону.

Еще 4 мая 1979 года Игорь Васильевич Круть составил завещание, согласно которому все его имущество, в том числе и научная библиотека, после его смерти должно было перейти к сыну Глебу. О том, что такое завещание есть, родственники знали, причем в 1996 году Игорь Васильевич в присутствии сына Игоря подтвердил, что завещание он не менял. К моменту, о котором идет речь, кроме колоссальной библиотеки Круть был владельцем кооперативной трехкомнатной квартиры, построенной его родителями ещё в те времена, когда он был женат на Елене Константиновне.

Как известно, существует особый порядок оформления последнего документа пропавшего без вести человека. В нашей стране по прошествии пяти лет родители или дети имеют право обратиться в суд с иском о признании пропавшего без вести умершим. Днем смерти официально считается день, когда решение суда вступило в законную силу. Такая процедура, как правило, оформляется в случае необходимости вступить в права наследства.

На сороковой день в присутствии родственников, в том числе и Алевтины Сергеевны Ширяевой, Овинова сообщила о своем намерении реализовать свое право на вступление в наследство, поскольку единственной наследницей Глеба является именно она. Ширяева сказала, что считает себя полноправной владелицей квартиры. Овинова показала ещё раз имеющееся у неё завещание и спросила, что есть у Ширяевой, на что Алевтина Сергеевна сказала, что готова выкупить квартиру. Ни о каких документах, которые есть у нее, речь не шла. Запомнилась её растерянные реплика: "Так что же, я вообще ни на что права не имею?" Елена Константиновна ответила, что все, что положено, будет ей передано неукоснительно.

Восьмого августа 1996 года решением Никулинского суда Глеб Игоревич Круть спустя семь лет после исчезновения был объявлен умершим. После чего Елена Константиновна обратилась в 17-ю нотариальную контору к нотариусу с просьбой произвести опись библиотеки И.В. Крутя. 24 сентября нотариус письменно известила Овинову о том, что Алевтина Сергеевна возражает против описи, и что для истребования причитающейся Овиновой доли наследства следует обратиться в суд. А 8 октября, то есть за 4 дня до вступления в права наследования, нотариус сообщила Овиновой о том, что Алевтина Сергеевна принесла новое завещание.

Завещание, предъявленное А.С. Ширяевой, составлено 15 февраля 1994 года и заверено нотариусом 2-й нотариальной конторы Е.С. Блиновой. В нем говорится, что все имущество, в том числе и "художественная и научно-техническая библиотека", завещаются А.С. Ширяевой.

Завещание напечатано на машинке. От руки выполнена только подпись и её расшифровка. Подпись отличается от той, что стоит на первом завещании. Но это не все. На обратной стороне завещания, представленного Овиновой, имеется запись: "Завещание не изменялось, не отменялось, новое не составлялось. 29.05.96 г.". Запись удостоверена печатью 29-й государственной нотариальной конторы. На обратной стороне завещания, представленного Ширяевой, значится: "В связи с пожаром во 2-й ГНК невозможно установить, изменялось ли настоящее завещание".

Странно, правда?

Никто никогда не слышал от покойного И.В. Крутя о том, что он изменил завещание. А вот о том, что он не изменял завещания, оставленного на Глеба, говорил неоднократно. Оба сына, как пропавший Глеб, так и здравствующий Игорь Игоревич, сын от первого брака, беспечно забыты и в "новом завещании" ни строкой не упомянуты. Странно также и то, что библиотека, которую всю жизнь собирал Игорь Васильевич, в завещании Ширяевой названа "художественной и научно-технической". Учитывая, с каким душевным трепетом Круть относился к своей драгоценной библиотеке, собранной, кстати, тремя поколениями ученых, очень трудно поверить, что эта библиотека, создаваемая им именно как библиотека научная, вдруг в главном итоговом документе жизни неожиданно преобразилась в художественную.

Девятнадцатого октября 1996 года Овинова отправила в Головинский суд исковое заявление о проведении почерковедческой экспертизы и установлении подлинности представленного Ширяевой завещания. В начале декабря судьей было вынесено определение о наложении ареста на квартиру и библиотеку.

Когда к Алевтине Сергеевне прибыл судебный исполнитель для описания библиотеки, Алевтина Сергеевна сообщила, что библиотеку она отдала старшему сыну Игорю, а квартиру — приватизировала. Игорь о том, что ему передавалась отцовская библиотека, узнал после визита судебного исполнителя. Как могла А.С. Ширяева приватизировать квартиру, когда в паспортном столе имеются все документы о наложении ареста на квартиру?

Не много ли загадок для одного наследственного дела?

Нет, что вы. Появились и новые.

Во-первых, судья Головинского суда Е.А. Ершова в течение десяти судебных заседаний наотрез отказывается провести почерковедческую экспертизу. Не буду утомлять рассказом о том, в какой "доброжелательной" по отношению к Овиновой атмосфере проходили эти заседания. Конечно, судья человек и имеет право на свое отношение к происходящему. Никто не может запретить ей верить Ширяевой и не верить Овиновой. Однако имеется единственный способ отомкнуть таинственную дверь. Почерковеды могут сделать категорический вывод: подлинная или поддельная подпись стоит на завещании Ширяевой. Больше ничего и не нужно. Если подпись подделана, все вопросы отпадают сами собой, если подлинная — тоже. Судья, как мы полагаем, более всех заинтересована в ответе экспертов-почерковедов. Почему же она так настойчиво отвергает самое разумное средство для доведения дела до логического конца?

И второе. Алевтина Сергеевна Ширяева обратилась с жалобой в порядке надзора в Президиум Мосгорсуда о пересмотре дела об объявлении Глеба умершим.

Вы ничего не понимаете? Думаете, Глеб нашелся?

Сейчас поймете.

Алевтина Сергеевна Ширяева, неутешная вдова скоропостижно скончавшегося известного ученого, желает восстановить истину в пределах своего о ней представления. Она утверждает, что всем известно: Глеб исчез задолго до кончины отца, а её мужа. Это значит, что завещание, которое она предъявила нотариусам и суду, делает её единственной наследницей. Коли Глеба не стало раньше того времени, когда Игорь Васильевич составлял второе завещание, — Глеба как наследника не существует. Соответственно не существует и преемницы его наследственных прав, Елены Константиновны Овиновой. Вы спросите: что это меняет? Ведь все равно нужно провести почерковедческую экспертизу, и все прояснится само собой, кто бы что не предпринимал. А вот и неправильно. Вопрос о проведении экспертизы имеет право — пока что — задавать только Овинова. И только в качестве владельца завещания номер один. Если же Глеб выбывает из игры, выбывает из неё и мать Глеба. И стало быть, больше просто некому просить о проведении экспертизы. Второй человек, который мог бы это сделать не хуже Овиновой, — судья Ершова. А она не усматривает такой необходимости.

В Президиум Московского городского суда был принесен протест по делу об объявлении Глеба умершим. Обоснованием протеста является ссылка на статью 246 ГПК России, то есть Ширяева объявляется заинтересованным лицом, не привлеченным на заседание Никулинского суда. Протест подписан председателем городского суда З.И. Корневой.

Надо думать, председатель Мосгорсуда имеет представление, что лицом, заинтересованным по делу об объявлении Глеба умершим, Ширяева является только в одном случае: если представленное ею завещание — подлинное. Если же нет — кто Ширяева для Глеба? Посторонняя тетенька. Какое она имеет право требовать отмены решения Никулинского суда? Родная мать просит признать его умершим, а тетенька возражает. Что, Глеб вернулся? Он жив? Нет.

Таким образом разрешите засвидетельствовать возникновение прецедента. Впервые за все время существования советско-российского суда отменяется решение об объявлении человека умершим в отсутствие каких-либо новых сведений о нем.

И что поучительно: было бы у нас экспертное заключение почерковедов не было бы и прецедентов, и инцидентов, ничего бы не было, как и судебного очерка, который вы, спасибо, дочитали почти до самого конца.

История с двумя завещаниями была бы вполне рядовой, если бы не одно обстоятельство. Тяжбы по поводу наследства будут существовать до тех пор, пока не перестанет вращаться земля. Для Елены Константиновны Овиновой речь идет не об имуществе. Она хочет использовать последний шанс: заплатить выкуп за сына, если он жив, или — за сведения о его последних днях, если его нет в живых.

ВОЗВРАЩЕНИЕ СТРАДИВАРИ

В ночь на 25 мая 1996 года из музея Глинки были похищены две скрипки работы Антонио Страдивари (1643–1737) и Якоба Штайнера (1617–1683). Никакие цифры с шестью нулями ни в малейшей степени не соответствуют их истинной ценности.

Имя Страдивари больше известно простым смертным, и потому начнем с него. Украденная скрипка была творением раннего Страдивари. Он создал её в ту пору, когда более всего ценились скрипки тирольского мастера Якоба Штайнера. Скрипок Страдивари в России около полутора десятков, а скрипка Штайнера была всего одна. В 1986 году эта единственная скрипка чуть было не покинула пределы России, но была конфискована таможней и передана в музей. В 1969 году советник бельгийской королевы Мари-Жозе направил Давиду Ойстраху письмо, в котором говорилось, что королева хочет выполнить волю своей матери, королевы Елизаветы, и передать великому скрипачу в дар скрипку Антонио Страдивари. После смерти Давида Ойстраха его вдова передала скрипку музею.

И теперь скрипки были украдены. Дерзко и расчетливо: похитители прекрасно знали, как устроена сигнализация в музее, умело её отключили, проникли в зал через черный ход, разбили стеклянные витрины и растворились в воздухе. Ни мало-мальски "говорящих" следов, ни отпечатков пальцев.

Всё.

Спустя четыре месяца была совершена кража редких книг из Исторической библиотеки. Создали большую оперативную группу: кроме сотрудников 9-го отдела МУРа в неё вошли сотрудники из МВД и ФСБ, а в подмогу выделили ещё и территориальное подразделение — то есть людей, которые могли бы полноценно отрабатывать все выдвинутые версии. Такие силы на поиски книг и их похитителей были брошены потому, что это были очень редкие и ценные книги и в считанные дни они могли разойтись по чужим рукам. А версий было великое множество, включая и участие в организации похищения питерского любителя старины "генерала" Димы Якубовского. Руководителем группы, которая работала и по скрипкам, и по книгам, был назначен подполковник Виктор Государев, заместитель начальника 9-го отдела МУРа. Со скрипками дело продвигалось очень медленно, зато с книгами неожиданно повезло. Буквально через десять дней после кражи из библиотеки оперативная группа вышла на след человека, который продавал украденные книги в московских антикварных магазинах.

Сыщики окружили торговца пристальным вниманием, убедились, что он предлагает действительно те самые книги, дали ему сесть в машину, проводили "в адрес", а по пути следования Виктор Государев простился с беспокоившими его последними сомнениями: в машине, которую вел "антиквар", на заднем сиденье, ничем не прикрытые, были свалены те самые книги — они были хорошо видны в окно.

Взятый под стражу Яков Григорьев оказался бывшим кремлевским курсантом. Григорьев окончил училище имени Верховного Совета в 1989 году, но в погонах ходить не захотел — понял, что его ожидает за жизнь. Прямо с плаца Григорьев пошел работать в фирму своей матери, и началась его полная волнений жизнь. Волнения были все больше по поводу того, где взять денег. И побольше. Очень быстро он пришел к выводу, что зарабатывать долго и много все равно не заработаешь, проще украсть.

А что же скрипки?

Со времени кражи прошло время, и в музей позвонил человек, который сообщил: украденные скрипки у него. Ему их отдали в счет долга. Теперь он хочет их продать. Астрономические цифры, названные незнакомцем, наводили на мысль, что возможен шантаж, хорошо продуманная афера. Сыщики включились в переговоры с незнакомцем. Как узнать, что он предлагает, те ли скрипки или искусные подделки? На связь вышел один из членов оперативной группы, который вел переговоры от имени музея. Рассматривались все варианты, начиная от подделки и заканчивая попыткой получить деньги и расстрелять парламентариев.

Таинственным незнакомцам было предложено предъявить неопровержимые доказательства подлинности скрипок. Были представлены фотографии. По ним невозможно было определить, что к чему, и тогда похитители предъявили видеосюжет. Это отдельная, вполне драматическая история. Таинственные незнакомцы сообщили "сотрудникам музея", что то, что их интересует, находится в такой-то ячейке в камере хранения Белорусского вокзала. Что тут началось! Интересуют ведь скрипки! Оцепили весь вокзал — в ячейке оказалась видеокассета. На ней украденные скрипки. И чтобы устранить последние сомнения в подлинности предлагаемого товара, незнакомцы прислали держатели, то есть приспособления, на которых в музее были укреплены скрипки.

В результате долгих и изматывающих переговоров договорились, что в условленном месте встретятся покупатели и продавцы. Но продавцы на встречу не явились. Почувствовали подвох. Многодневные усилия — впустую. Да нет же, черт возьми. Не так все было. Телефонный роман был записан на пленки, лежал в сейфе и ждал своего часа. И этот час пришел.

* * *

Григорьеву объяснили, что для его же пользы следует сделать так, чтоб все похищенные книги были возвращены, и как можно скорей. Григорьев объяснения понял. В МУР позвонил гражданин и поведал, что книги лежат неподалеку на набережной, в гараже на платной автостоянке. Книги и в самом деле были там — семь больших мешков, 250 томов. Позже в Исторической библиотеке схватятся за сердце. Была обнаружена пропажа всего-навсего нескольких редкостей, а тут вот что. Но для сыщиков главное сейчас было растолковать Григорьеву, что напрасно он усыпляет муровцев рассказами о том, что был один. Не мог никакой богатырь вынести семь мешков, возражали Григорьеву. Кто помогал? И Григорьев назвал имя сообщника, Игоря Шайдурова. Шайдуров тоже был кремлевским курсантом. Но, в отличие от сильного и уверенного в себе Григорьева, он был как бы от рождения предназначен на вторые роли. Григорьев и Шайдуров точно дополняли друг друга: один был смелость и инициатива, а второй, преданный ему, — мягкотелость, слабохарактерность, и у обоих — большая жажда денег.

Шайдуров пристрастился к игре в казино. Проиграл большие деньги, вынужден был продать квартиру, и это при том, что был женат и имел ребенка. Однако даже продажа квартиры ничего не изменила в его плачевном положении, срочно требовались деньги. Кражи и грабежи должны были стать радикальным средством от такой головной боли.

Между тем, проделав огромнейшую работу по изучению связей Григорьева, муровцы внезапно получают информацию о том, что Григорьев и его сообщник в какой-то беседе однажды упомянули музей Глинки и скрипки. Воистину, это было как гром среди ясного неба. Никому и в голову не приходило связать книгокрадов с предыдущей кражей. Тут-то и пригодились записи многочисленных бесед с работниками музея. Сличили голос Григорьева с тем, что был записан на пленках. Эксперты сделали категорический вывод: это он. И вот Государев, отправляясь в Историческую библиотеку, выбирает прихотливый маршрут и проезжает по улице Фадеева, мимо музея Глинки.

— Знакомы ли вам эти места? — спросил Государев.

— Вы шутите, — ответил Григорьев.

Но Государев не шутил. Проделав колоссальную работу и отработав жилой сектор вокруг музея, муровцы нашли женщину, которая в ночь кражи скрипок ходила гулять с собакой и видела человека, который перелезал через музейный забор. По приметам это был все тот же Григорьев. Появились и другие доказательства. И, наконец, Григорьев признался, что они с Шайдуровым действительно совершили кражу из музыкального музея, только Шайдуров в музей не заходил, а находился на улице, подстраховывая Григорьева. Оказалось, что похищение скрипок было тщательно продумано и подготовлено. Друзья пять-шесть раз заходили в музей, досконально изучили устройство сигнализации, все входы и выходы. Оставалось получить ответ на главный вопрос: где скрипки?

У Шайдурова. А где Шайдуров? Неизвестно.

И вот начиная с марта огромная оперативно-следственная группа, перелопачивая горы информации, отрабатывая все связи, вынуждена была довольствоваться жалкими крохами: Шайдуров звонил то одному, то другому, приезжал то к родителям, то к брату. И это все. Откуда приезжал? Где он?

Спустя полгода в куче мусора засверкал крошечный бриллиантик: стало известно, что Шайдуров может находиться в Краснодарском крае. По всему Краснодарскому краю и отдельно в Сочи направили дополнительную информацию. Не может молодой парень столько времени сидеть под полом, как крыса. Ему ведь надо на что-то жить. А жить он любит хорошо, обожает казино и бильярд. Вдруг он организовал под южными небесами новый бизнес? Появляется второй бриллиант: господин Шайдуров был оштрафован в Сочи за нарушение правил дорожного движения: ехал в машине, не пристегнувшись ремнем безопасности. Установили, что за машина. Оказывается, Шайдуров познакомился с местным жителем и тот иногда давал ему свою машину.

Нужно было принимать решение, причем немедленно. У начальства главка была своя точка зрения: может, не стоит ехать в Сочи, местный уголовный розыск собственными силами справится с Шайдуровым, а когда его доставят в Москву — тут и поговорим? А вдруг не поговорим? Государев уже бредил этими скрипками, только что во сне их не видел. Все нюансы дела ему были известны досконально. Разве передашь все в двух словах в Краснодарский край? В Сочи у людей своих забот хватает. Надо ехать самому. Не для того он полтора года работал, как каторжный, и так же заставлял работать других, чтобы теперь, в последнюю минуту, все рухнуло. В отделе мало людей? Действительно мало, всего-навсего 12 человек, каждый на вес золота. Значит, он поедет один.

Подполковник Виктор Государев приехал в Сочи 25 сентября, и сразу — к начальнику управления внутренних дел Сочи Владимиру Яковлевичу Малову. Малов с пониманием отнесся к скрипичному сюжету и выделил в помощь Государеву сотрудника, а ещё — подкрепление из РОВД Адлера, поскольку выяснилось, что владелец машины, на которой время от времени ездит Шайдуров, проживает именно там. А ещё подключился аппарат разведки.

Несколько дней Государев провел в портовых кабаках и забегаловках, изучая посетителей. Тоже работа. Шайдуров должен был сидеть за одним из столиков. Оставалось выяснить, за каким именно. И вот наконец поступает информация, что человек, по приметам похожий на Шайдурова, находится в кафе на туристической базе "Монтажник". Сидит и с кем-то разговаривает.

Всё. Тушите свет, включайте музыку. Государев входит в кафе в черных очках и легкомысленных джинсах, проходит мимо столика, за которым сидит Шайдуров. Еще раз проходит. Он.

А задерживать его сейчас нельзя, пусть с приятелем расстанутся. Проходит полчаса, Шайдуров встает и направляется к домику, в котором живет на турбазе. Спустя мгновение снова выходит. Жует хурму. Они с Государевым сталкиваются, что называется, лоб в лоб.

— Здравствуй, Игорь, — сказал ему Государев. — Привет тебе от старых друзей. Я к тебе по делу.

Шайдуров протягивает ему хурму.

— Хочешь?

Нет, хурму Государев съест потом. Сейчас ему нужно знать, где скрипки. Целы они? Все остальное пустяки.

Государев сказал, что скрипки нужны его подельнику, а то следствие вошло в фазу большого напряжения. За этот разговор ему обещали заплатить, вот поэтому он здесь. Шайдуров ответил, что может привезти скрипки только часа через три-четыре. Значит, целы, но за ними нужно ехать. Всё, пора.

Как бы на прощание Государев взял Шайдурова под руку, прижал к себе и сказал:

— Извини, я из уголовного розыска.

Шайдуров дернулся так, как будто в руке Государева было напряжение 220 вольт. Шайдурова с трудом затолкали в машину. Он сопротивлялся, как бешеный.

Именно в этот вечер Государев понял, что в Сочи действительно темные ночи. Подъехали к какому-то деревенскому дому в нескольких метрах от границы с Абхазией. И название у деревни подходящее — Веселое. Темно, как у негра в кармане. А тут ещё злая собака, выходит хозяйка, потом — хозяин. И наконец появляется сумка. Хозяин, передавая её Государеву, строго сказал: "Аккуратней! Там что-то хрупкое!"

Моросил дождь. Позже Государев скажет: я эту сумку держал, как двухнедельного младенца.

* * *

Если когда-нибудь я напишу мемуары, там будет и такая история. 30 сентября 1997 года. Я давно сижу в кабинете начальника МУРа В. Голованова. Два часа назад из аэропорта выехала машина, в которой едут Государев, Страдивари и Штайнер. Почему их так долго нет? Начальник МУРа то и дело смотрит в окно. Ну наконец-то, приехали.

И вот открывается дверь и входит начальник 9-го отдела В. Сорокин, а за ним — человек, которого я не знаю, но вижу, что он светится. Это и был Государев. Вот он открывает сумку, достает сверток, укутанный в детское одеяло и старые газеты. И, наконец, вот они, золотые львы Страдивари. Видимо, такое бывает раз в жизни. Я мысленно говорю Государеву, что это счастливый день. Что вся бешеная, очень трудная и никому не заметная работа уже позади, а то, что он сейчас держит в руках, похоже на звезду, которая чуть не упала. Это он не дал ей упасть.

ГЛАВА IV

Другие люди

А мы с вами никогда не умрем

Звоню в редакцию. К телефону подходит Холодов.

Я говорю: "Дима, умерла моя мама. Пожалуйста, передай…"

Он молчит, как будто не слышит. Потом произносит:

— А мы с вами, Ольга Олеговна, никогда не умрем. Значит, кто-то всегда будет помнить о наших родителях.

Четыре дня спустя я возвращаюсь с кладбища. Ноги не идут, нужно останавливать машину. Останавливаю. В машине тепло, даже уютно, водитель жует какой-то аппетитный кекс. И совпадение: в машине включено радио, и я сажусь на переднее сиденье под звуки песни, которую так любила моя мама:

Мари не может стряпать и стирать,

Зато умеет петь и танцевать…

Передают концерт по заявкам. И вдруг концерт прерывается, и ведущий говорит: только что нам сообщили о том, что убит Дмитрий Холодов, корреспондент "Московского комсомольца". Я говорю водителю: откройте, пожалуйста, мою сумку. Он смешно всплескивает руками: а чего сама, мол, не открываешь, опять пьяная дама попалась. Я продолжаю твердить свое про сумку. Он открывает, я показываю на удостоверение. Достает с опаской, открывает — и потом говорит: я понял, куда ехать. И привез в редакцию.

В наш коридор, по которому Дима нес свою смерть, я вошла два часа спустя. Все, кто шел навстречу, плакали. На вопросы никто не отвечал — не могли говорить.

Что случилось, я узнала от Леши Фомина, лицо которого было совершенно белым. Леша очень благожелательный, добрый и неагрессивный человек. То, что именно его видел Дима в последние минуты жизни, то, что именно он держал Диму на руках и старался дать ему последнее утешение, должно быть, неспроста.

Я долго старалась отыскать слово или образ, который дал бы мне исчерпывающее ощущение Димы. Есть люди, похожие на фанеру, есть люди, похожие на птиц, растения, музыкальные инструменты, — создатель заботится о том, чтобы каждый из нас носил при себе ключ от главного тайника и чтобы ключ этот висел на видном месте. Димин ключ мне в руки не давался. Его прекрасная улыбка золотистым облаком охватывает все реалии, все черты и черточки — нет, ключа не было. Слово "святой" для меня не Димино слово. Это про небожителей. А на земле жить труднее, чем на небе.

Наверное, многим из нас знакомо это чувство последних дней — мысли о нем, о его жизни и смерти проникали во все другие мысли. Вот я ходила и искала ключ. Должно быть, я надеялась, что, когда найду, наступит облегчение. Знала, что не наступит, но все же — не знала. И вдруг иду по Зарядью, смотрю себе под ноги и вижу лужицу. Не грязную городскую лужу, а весеннюю пригоршню воды, да, вот точно именно то, что называют вешней водой. И в этом ярком и чистом стеклышке — маленькая белая церковка. Сколь раз я мимо этой церковки ходила, не видела, что она такая. И вот её отражение не дрожит нисколько в этом весеннем зеркальце. Как редко-редко, да случается с храмом Покрова на Нерли. Он ведь стоит над водой, на берегу озера, и редко когда вода эта бывает совершенно недвижной. То ли сказками про водяных да про Аленушку навеяно, то ли правда время от времени мелькает в чистой водице будто чей-то светлый чубчик, не то улыбка чья-то. И я вдруг поняла про Диму: он был обезоруживающе чистым человеком.

Именно не сам был от этого беззащитным, а тебя делал таким — то есть оставлял без всякого оружия. И нападения, и защиты, равно не нужных.

Димка родился в Сергиевом Посаде, это был его любимый город. Его бабушка жила в деревянном домике, из окон которого была видна колокольня лавры и монастырь Черниговской Божией Матери. Рождение в этом городе он воспринимал как значительное событие в своей жизни и настаивал на нем. В паспорте местом рождения записан Климовск. Это результат чиновничьего вмешательства в тайны нашего бытия. Так записали. Между тем, когда Диму призвали в армию и в военкомате заполняли документы, он сказал, что родился он в Сергиевом Посаде, хоть и "записан" в Климовске. Ему посоветовали не морочить добрым людям голову. Но он и не морочил. Церкви и церковки, ухоженные и разрушенные, везде прежде всего привлекали его взгляд. Он объездил все старинные русские города, не говоря уж о Подмосковье, и везде он без устали фотографировал храмы. Его любовь была деятельной. В местной газете рассказали о том, что нужны помощники, началась реставрация церкви в деревне Коледино. Он поехал туда и стал помогать реставраторам, хотя людей его возраста там больше не было.

И вообще он любил строить, а не разрушать. И любил с детства. Когда был маленьким, насобирал в магазине возле дома досочек и построил у бабушки во дворе маленький домик. Не игрушечный, а настоящий, просто маленький. Там можно было играть.

Мне очень понравилась его настольная лампа. Я так и знала, что она зеленая, не знала только, что такая яркая, веселая. Лампа ещё детских, школьных времен. В нем вообще было много неподдельно детского. Не инфантильного, а того драгоценного, что люди берегут в себе всю жизнь до старости. Он любил сказки и сам их писал. Они с мамой ездили в Москву, в Столешников переулок, в магазин, где продавались диафильмы. Сначала за мультиками, а потом оказалось, что есть и серьезные, по истории и всяким наукам. Волшебный фонарь детства. Стекло не бьется, огонек не гаснет.

Поднимаясь по лестнице к нему домой, я испытывала отвратительное неудобство от мысли, что я здесь по делу. Это чувство усилилось до нестерпимого у него в комнате, когда мы с Зоей Александровной сидели за его столом и разглядывали фотографии. Боже мой, я с блокнотом, с диктофоном, я работаю. Над столом на стене — большой золотистый ковер. Его купил Дима. А на ковер ведь как посмотреть — то ли это символ благополучия, то ли примета детства. Потому что нигде и никогда не бывает так хорошо, так спокойно, тепло и уютно, как на ковре, который лежит на полу в родительском доме.

А он, оказывается, ужасно любил играть в солдатики, растянувшись на полу в этой самой комнате. И когда не хватало игрушечных, он вырезал их из бумаги. Мама показывает рукой — вон их сколько было, этих игрушечных солдатиков, даже ещё больше. Но я-то ведь работаю, мне нужно написать статью, игрушечных солдатиков теснят в моем сознании настоящие, те, что приходили в редакцию, звонили Димке, или матери тех, кто уже не мог позвонить сам, матери погибших солдат.

И как он вообще его мог купить, этот ковер-самолет, сколько времени он отказывал себе в обедах, книжках и тому подобной роскоши…

Его родители всю жизнь проработали в знаменитом климовском ЦНИИ "Точмаш". Мама — программист мощных ЭВМ, а отец — электронщик, разработчик различных схем. Работали они всю жизнь на пару: отец макетировал, а мать моделировала процессы, просчитывала их на ЭВМ. Ими было разработано очень интересное устройство, которое широко используется в военной сфере. В частности, вертолет К-50 "Черная акула" обязан своим рождением в том числе и семье Холодовых. А потом оказалось, что такие специалисты не нужны государству, и Дима стал кормильцем семьи. Звучит, возможно, романтично, а на деле означает нечто более чем земное: шаг вправо, шаг влево — потрачен лишний рубль, а сейчас это как раз и означает немыслимую роскошь. Он бы, очевидно, сколько мог, работал бы на трех работах (кроме "МК" — ещё местная газета и местное радио), но в командировках он стал бывать чаще, чем это могло понравиться на "второй", "третьей" и всех других работах. Запомнилось почему-то: я иду в редакцию, а он навстречу, сталкиваемся на лестнице. И он ест огромное лучезарное яблоко. И на ходу читает журнал. Я ему говорю: тебе это яблоко уши не пачкает? И не боишься ли ты свалиться с лестницы? А он мне в ответ: вот это и есть наука побеждать!

На месте ковра раньше всегда висели географические карты.

Мы с Зоей Александровной пошли навестить Диминого отца. В день похорон у него случился инфаркт, но он продолжал ходить… Возвращаемся, только порог успели переступить, слышим по радио генерала Калугина, который говорит о том, что такое убийство, как убийство Холодова, по стилю не подходит нашим спецслужбам — они работают не так шумно, человек просто умирает, и все. Стилистический анализ убийства. И это тоже как-то надо пережить. Димкина мама молча повесила пальто на вешалку — и все.

Людям, которые не привыкли плакать, вообще трудно жить на свете. Аристократия аскетизма.

Зоя Александровна, готовясь к нашей встрече, исписала лист бумаги Диминым почерком — получилось что-то вроде наброска биографии. Там написано: прадеды — крестьяне, деды — бухгалтеры, откуда же тогда такая страсть к книгам и путешествиям? Вся квартира Холодовых переполнена книгами, журналами и фотографиями. Дима сделал первую фотографию в шесть лет. Но по-другому и быть не могло. В семье любили путешествовать "первым составом", родители и дети вместе. Говорю "любили", потому что Дима унес с собой билеты на все поезда.

Дима окончил МИФИ с красным дипломом. В 22 года он поступил ещё и в Молодежный университет культуры, факультет назывался "История и современность". История и современность распорядились его жизнью по-своему: диковинная мысль, но если будут писать учебник по истории русской журналистики конца ХХ века, там напишут о том, как и за что убили Дмитрия Холодова. Если, конечно, к тому времени в этом сумеют разобраться. А учиться Дима любил. Дома зубрил английские слова, попросил маму накупить разных разговорников… Тех, кто приходит в нашу газету по объявлению, первое время мы называем людьми с улицы. Я хорошо помню, какими словами ругался Вадим Поэгли, прочитав его первый материал. Мы правили его целую вечность. Но Дима пришел в газету не с улицы, а из глубины заветного желания научиться писать. Он выбирал между факультетом журналистики и литературным институтом и выбрал "МК". "Караул" — страница Димы Холодова…

Смешное воспоминание. Ко мне пришла по делу дама-адвокат. Уж не знаю, как она выступает на процессах, речь без матерных слов дается ей с трудом. Дама курит папиросы. Расположилась в нашем отделе политики и права со всеми удобствами, достает роскошный старинный серебряный портсигар. Слева сидит Сережа Гулый, справа — Холодов. Оба не курят. Гулый имеет обыкновение выгонять курильщиков взашей. Я приготовилась к военным маневрам. Вдруг дама суетливо вскакивает и говорит: пойдем, покурим в коридоре. Да что вы, говорю, курите здесь… А она, уже выскочив из комнаты, хрипло шепчет: да у вас там парень сидит, глядит на меня с укоризной…

Такое у него было оружие — взгляд. С таким оружием нечего делать на театре военных действий. А он ездил в командировки в "горячие точки", туда, где часто было больше мертвых, чем живых, со своей клеенчатой сумкой или с матерчатой авоськой, какой-то немыслимо беззащитной на фоне гор, с которых стреляют — и попадают.

На его глазах в воздухе расстреляли самолет. Человек, который в те дни оказался с ним в одном номере гостиницы, рассказывал мне: Дима собирался "сменить тему". Ну не мог он, я точно знаю, смотреть на войну глазами бытописателя. В его архиве вперемешку с фотографиями старых церквей лежат фотографии убитых, обезображенных людей. Неизбежно одно из двух явлений должно было взять в нем верх. Война должна была проиграть. Но я думаю, что желание рассказать правду о невоенных маневрах военных людей, о неслыханном воровстве и казно-крадстве держало его в плену на самых жестких условиях. Кстати, именно у Димы дома, среди скромных вещей, именно только там и можно себе представить, как это безудержное лихоимство не давало ему "выйти из темы".

За что его убили?

Боялись, что опубликует документы, станут известны факты, такой-то, мол, защитник отечества вывез столько-то возов импортной техники, уволок столько-то мешков валюты, обтянул кожей белого носорога столько-то автомобилей, дрался до последней капли крови за генеральскую дачу на лужайке в 20 гектаров? Да можно ли поверить в такую робость? Каких только документов не публиковали, каких только имен не называли — ни у кого из разоблаченных даже легкий насморк не начался. Военачальники перекликаются с трибун: были или не были у Холодова секретные документы о том, как разворовали солдатский хлеб, предали и продали солдат России? Да полно звенеть эполетами. Нет таких слов и нет таких фактов, которыми можно смутить наших воров.

Его убили ПРОСТО ТАК. Просто взяли и убили.

О Грачеве хочу сказать особо, не в строку, чтобы даже так он не соприкоснулся с Димой. Монтескье в "Духе законов" поясняет: "Честь не может быть принципом деспотических государств: там все люди равны и потому не могут превозноситься друг над другом; там все люди рабы и потому не могут превозноситься ни над чем. Может ли деспот потерпеть её в своем государстве? Она полагает свою славу в презрении к жизни, а вся сила деспота только в том, что он может лишить жизни. Как она сама могла бы стерпеть деспота?"

История российского офицерства вряд ли знает ещё один подобный случай — когда высший среди высших военачальников позволил бы себе стерпеть неисчислимое множество оскорбительных подозрений и не ответил на это поступком, единственно возможным. Отставкой. Обоснованные и тем более необоснованные подозрения равно должны быть непереносимы для первого среди воинов. Так долго уговаривать себя и других насчет того, что попадает в глаза только божья роса…

Что же касается Алексея Ильюшенко, исполняющего обязанности генерального прокурора, он прямо так и говорит: "К сожалению, ничего, кроме оскорблений, я в этих публикациях не вижу. Фактуры там нет". То есть сейчас все, что будет и уже было опубликовано о воровстве и коррупции в ЗГВ, оценивается исключительно в соотношении с остротой зрения нашего почти уже генерального прокурора. Видит он или не видит. Лежит перед ним документ, в нем — факты, но если человек не видит, кто виноват?

Несмотря, однако, на плохое зрение, слух у Ильюшенко хороший. Впрочем, как очкарик с большим стажем подтверждаю: чем человек хуже видит, тем лучше слышит. И вот президент говорит: убийц Холодова надо найти, а почти генеральный прокурор отвечает: да, это дело необходимо расследовать. И расследуем. И положим президенту под елку.

То есть ЭТО ДЕЛО необходимо расследовать, потому что нужно. Генеральная прокуратура до потолка завалена делами, куда более простыми с профессиональной точки зрения, но их расследовать не так нужно, ну и все. Только нам ведь небезразлично, кого предъявят в качестве подозреваемого или подозреваемых. В убийстве отца Александра Меня давно сознался человек, совершивший много убийств. Еще одно ему не помешает — пока контора пишет, он жив. Правда, он понятия не имеет, где именно произошло убийство, но работа кипит. Не так ли она кипит и в нашем случае? У нас может не быть лекарств, колбасы, исподнего — со стрелочниками перебоев не было никогда.

…Димина мама показала мне тетрадку, в которой он делал записи. Не дневниковые, а от случая к случаю. Я не в силах была даже перелистать её. Точно я без его ведома копаюсь в его вещах. Я решила, что открою её наугад и несколько строчек, какие попадутся на глаза, приму как подсказку от него — нам. Вот эти строчки: "Вообще, читатель, представляете ли вы, во сколько сейчас обойдется строительство воздушного замка?"

… Уже совсем на прощание Димина мама сказала:

— Никак не могу найти, хотела показать вам фотографию. Знаете, есть такой храм Покрова на Нерли. Он стоит на берегу озера. И вода в озере редко бывает совершенно неподвижной. А Димка сфотографировал отражение храма в озере, случилось ему увидеть такую зеркальную гладь…

Я вскочила, будто меня кто-то в спину толкнул. Кричу: "Так ведь про храм-то Покрова!.."

Прямо за руку её схватила. А Зоя Александровна улыбнулась Диминой улыбкой и сказала так спокойно и тихо: "Так всегда бывает, когда про человека все время думаешь…"

СЫЩИК

Уговаривала три дня. Уже начала злиться. По какой причине начальник 12-го отдела МУРа по расследованию заказных убийств так упорно отказывается от публикации в газете? Нет — и точка. И только когда я обиделась, он, из уважения к нашей старой дружбе, смягчился. Мы долго разговаривали в его кабинете. Меняя кассету в диктофоне, огрызнулась: за такие рабочие условия мне надо премию назначить. Какие, говорит, условия? Да вот именно никаких. Каждую минуту звонит телефон. Причем он снимает трубку, слушает, что ему говорят, и на его лице отражается тщательно маскируемое желание запереть меня в шкафу и поговорить без посторонних. Потом кто-то влетает в кабинет. Потом опять. Потом он говорит сразу по двум телефонам. Потом заходит разгоряченный мужчина и, осторожно выбирая выражения, говорит, что нужно сменить человека, который уже сутки не жрамши, не спамши сидит в засаде на чердаке. Цхай поднимает на него глаза. Тот с лёта разворачивается со словами: понял, Ильич, понял…

Прочел он то, что у меня получилось, завизировал, а на другой день звонит с утра: срочно приезжайте в МУР и не забудьте статью. Я прилетела на такси. Он вынул из ящика толстый красный фломастер и вычеркнул из моей статьи все, что касалось его персоны, и все его частные рассуждения о работе в МУРе. То есть ровно половину. И, чтобы мне уж окончательно все стало понятно, добавил, что не будет фотографироваться.

По-настоящему мы познакомились с ним через несколько дней после того, как задержали Удава, то есть осенью 1992 года. По тому как разговаривали сотрудники Одинцовского УВД, причем не столько с ним в глаза, но и в его отсутствие, я заключила, что он давно работает в ГУУРе России и все его давно знают и уважают. А это было, оказывается, его первое большое дело.

Но душу мою в плен он взял в редакции "МК".

Мы решили наградить денежными премиями особо отличившихся по делу Удава сотрудников милиции, и я попросила Цхая составить список. В назначенный день все прибыли в редакцию. Все в парадной форме, главный редактор распорядился поставить стулья для коллективной фотографии, и тут Цхай берет меня под локоть и говорит, что есть одно дело. Где бы нам уединиться для беседы?

Уединились. И тут он говорит… нет, я не могу передать, какая это была несусветица. Сначала про то, что я его не знаю, потом — что мы хорошо знакомы, потом — что у некоторых сотрудников Одинцовского УВД по двое детей.

— А у вас сколько? — ещё не успев понять, к чему речь, спросила я.

— Двое, — угрюмо ответил он. — Ну и что?

— Да я понятия не имею, к чему вы об этом заговорили. Вы вообще что сказать-то мне хотели?

И тут он, на глазах заливаясь малиновым румянцем, тихо сказал, что как раз именно сейчас у него очень много денег, вчера была зарплата у него, а позавчера у жены, и он не возьмет премию, а в другой раз непременно бы взял.

* * *

И откуда он такой взялся — не знаю.

И никто не знает. Только всякому было понятно, что он слеплен из другого теста. Тут можно сказать, что в моей журналистской практике этот случай первый. Все, с кем бы я ни говорила о Цхае, — ну все буквально говорили о белой птице в стае.

Сказочной красоты была птица.

Его милицейская биография с самого начала нетривиальна.

В 1979 году в 85-е отделение милиции города Москвы пришел новый участковый, Владимир Ильич Цхай. И надо было поискать в Москве человека, внешне так не соответствовавшего своей должности. Отец у него кореец, мама русская. От мамы достался курносый нос, придававший лицу вечно детское выражение, а от папы — таинственно восточные глаза и черные до невозможности волосы. При этом он был предельно худой, легкий на подъем и говорил тихим голосом. В отделении быстро усвоили, что Ильич (это приклеилось к нему сразу и на весь его короткий век) не выпивает и по возможности сразу бежит домой. Алкоголики, дебоширы, да и все потерпевшие, проходившие "через Цхая", неведомо как сразу понимали, что его профессия не бить, а помогать. Терпение его было поистине безгранично, нервов у него было немерено, и никакие его действия и поступки уже с той самой поры никогда не объяснялись чрезмерным возбуждением нервов.

Потом он стал старшим участковым, потом заместителем начальника 1-го отделения милиции Москворецкого района, а потом он взял да и попросил перевести его на должность опер-уполномоченного уголовного розыска снова в 85-е отделение. То есть ушел на понижение. И там проработал год. Никто ничего не понял, но для него это было неважно. Он уже нашел свою струну. Он понял, что он сыщик.

В те годы Главное управление уголовного розыска СССР имело славные традиции, заслуженную репутацию, а Главное управление уголовного розыска России находилось на нуле. И руководителям главка было очевидно, что только чудо может спасти репутацию российского ГУУРа. А что такое чудо в уголовном розыске? Чудо — это когда неожиданно раскрывается громкое, но уже попавшее в разряд безнадежных дело.

Леонид Александрович Втюрин (в ту пору замначальника ГУУРа России) хорошо помнит, как Цхай пришел на собеседование. Господи, да чем же он будет заниматься в оперативном отделе по раскрытию убийств? Худенький, все время улыбается, опер называется. Ладно, будет на подхвате. А тут подоспело время принимать решения по грозным "висякам", преступлениям Чикатило и Удава. Нужен был результат. Кому поручить всю эту безнадегу?

Собрались все, и Втюрин спрашивает: желающие попробовать поднять дело по подмосковным подросткам есть? Тут Цхай говорит — есть.

Ну и дали ему это дело.

И вот, вспоминает Леонид Александрович, ухожу в девятом часу вечера с работы, гляжу — из кабинета Цхая дым идет. Захожу, смотрю — он сидит. Чего домой-то не идешь, ночь на дворе? Дело, говорит, читаю. Ну, читай.

* * *

А там было что почитать. К тому времени в Одинцовском районе было убито 8 мальчиков. Он нарисовал схему, разложил по дням, по потерпевшим, кто чей сын да у кого какой характер, исколесил самолично весь район, изучил карту. Потом Цхай доложил руководству, что собирается делать (Леонид Александрович Втюрин: "Смотрю — соображает.."), потом набросали портрет, даже по шагам определили, что рост высокий, и стали тщательно отрабатывать Горки. А в это время, 15 сентября 1992 года, пропали ещё 3 мальчика. Их трупы нашли три недели спустя… А потом на немчиновском железнодорожном переезде задержали и того, кто мальчиков убил, — Головкина, он же Удав, он же Фишер. Леонид Александрович: "Цхай дело Головкина получил весной. Я тогда ещё пошутил: обязательно раскрой ко Дню милиции. Так и вышло".

За дело Удава Владимир Ильич Цхай досрочно получил звание майора и должность старшего оперуполномоченного по особо важным делам. В его возрасте — ему было всего тридцать четыре года — этим можно было гордиться. Но он если и гордился, то только тем, что к нему изменилось отношение в главке. Да и гордился-то он по-своему: безо всякой передышки взялся за следующее дело, и снова попал в десятку. Потом — следующее, и опять попал.

Он раскрыл дело об убийстве 7 человек в ресторане "Дагмос".

Ему поручили дело об убийстве нескольких человек, связанных с нефтяным бизнесом. Он быстро вышел на подозреваемого. Им оказался человек, который занимался незаконной поставкой сырой нефти. Если директора нефтеперерабатывающих предприятий отказывались перерабатывать "левую" нефть по бросовым ценам или бесплатно, их убивали. Организатора этих убийств он и нашел. И еще, впервые в новейшей истории российского сыска, ему удалось предотвратить убийство одного из директоров нефтеперерабатывающего завода.

Цхай принимал участие в изобличении банды Шкабарды, которая бесчинствовала в Кемеровской области, — раскрыты 43 убийства.

Люди, которым он помог избавиться от "висяков", запоминали его. Его имя знали не только в Москве, но и далеко за её пределами. А заработать уважение в тысяче верст от столицы — дело непростое. Из Москвы туда приезжают только давать советы. А тут люди стали просить, чтобы присылали именно Цхая.

В МУР он пришел в январе 1996 года. Отпускать его не хотели, но он настаивал. Стали предлагать должность ступенькой выше, однако у него был неотразимый аргумент: он хотел работать не с бумагами, а с людьми. Он рвался в самую гущу работы. Недаром ему завидовали бездельники. Удача как будто караулила его за углом. Только пришел в МУР — его отдел ликвидировал банду Хромого, Максима Лозовского. Лозовский целый год находился в федеральном розыске. Среди "подвигов" Лозовского теракт на Московской окружной железной дороге, бандитские разборки и заказные убийства. Цхай и его люди никогда не копали на полштыка. Можно было не сомневаться, что, если он ухватился за какой-нибудь "сюжет", раскрутит и десять, которые рядом. Занимаясь бандой Хромого, отдел Цхая задержал преступную группировку, специализировавшуюся на изготовлении поддельных удостоверений правоохранительных органов, а также спецслужб.

Делом Лозовского, а также "печатных дел мастерами" отдел Цхая занимался совместно с одним из отделов Федерального агентства правительственной связи и информации России. За раскрытие банды Лозовского и совместные операции руководство ФАПСИ наградило Цхая 14-зарядным пистолетом Макарова, выполненным по специальному заказу. Я написала ему в поздравительном письме: "Никогда ещё оружие не находилось в более достойных руках".

Одной из славнейший операций 12-го отдела МУРа стало задержание щербинской группировки и ликвидация складов вооружений, на которых ждали своего кровавого часа 25 автоматов и пулеметов, гранаты, около 40 кг взрывчатки. Это были не просто банда и не просто склад: сюда стекались "стволы" из Прибалтики и Чечни, отсюда они уходили дальше.

* * *

У Цхая была уникальная репутация не только среди профессионалов его цеха, но и среди его противников. Как правило, это бывает в книжках: "…ввели Железного Билла, и он прорычал, что намерен иметь дело только с самим шерифом". В 12-м отделе хорошо знают, что бандит, за которым охотились больше года, переступив порог МУРа, сказал, что разговаривать будет только с Цхаем.

У сыщиков есть такое словечко: "колун". Так называют людей, которые умеют "колоть" на допросах. Знают секреты. Так вот Цхай умел допрашивать, но колуном он не был. Противники уважали его в том числе и за то, что он никогда никого не подводил. Говорил и делал. Понимал и не унижал. Это был его стиль.

Бездельники ему завидовали, а профессионалы уважали за то, что он всегда имел свою точку зрения. Он был прекрасный аналитик, потому что никогда не хватался за все сразу, умел выбирать главное. Все, что он знал, — все было из первоисточника. Он сам перечитывал допросы, сам изучал документы, всегда выезжал на место происшествия, хотя его за это даже укоряли: ты начальник, тебе положено сидеть в кабинете. В кабинете он днем и ночью читал дела и курил, да ещё пил свой знаменитый черный кофе. Он был очень творческой личностью. В МУРе это слово услышишь нечасто. Каждый его шаг был осознан и обдуман. Его любимый вид оружия — интеллект. Тут ему не было равных.

Осенью 1996 года он стал заместителем начальника МУРа. Но в новый кабинет перебраться не успел. Оказалось, что у него рак печени.

Очень долго его друзья утешали себя тем, что трансплантация печени вернет его к жизни. Думали, что самая большая проблема — собрать деньги. Куда только не обращались — в Америку, во Францию, в Германию, в Израиль. Оказалось — поздно. Его отпустили умирать домой. А он верил, что будет жить. Спасибо единственному врачу, который до последнего дня внушал ему надежду. В тридцать девять лет умирать страшно. Он до последнего дня жил.

Все люди всю жизнь ищут хороших людей, а сыщики — плохих. И я спросила начальника МУРа, Виктора Голованова: может ли быть, чтобы это не отражалось на личности сыщика?

Голованов ответил — да, отпечаток неизбежен, только Цхай этому не поддался. Его феноменальная скромность была притчей во языцех. Все понимали, что Цхай — другой человек. Голованов сказал, что ужасно обрадовался, когда единственный раз за все время их совместной работы Цхай повысил голос. Ну нельзя же всегда так тихо говорить, чуть что — краснеть и улыбаться…

А заместитель министра внутренних дел, тезка и крестный отец Цхая, Владимир Ильич Колесников, который взял его на работу в ГУУР, сказал, что в Цхае его сразу же поразила прекрасная человеческая порода.

В день, когда его хоронили, было ослепительное солнце. Елоховский собор, где его отпевали, не вместил всех, кто пришел с ним проститься. На церковном дворе плакали люди, которые никогда не плачут. И была нескончаемая вереница машин, ехавших за его гробом. На всем протяжении от Старой Басманной улицы до Ваганьковского кладбища брали под козырек люди в милицейской форме. Только он этого уже не видел.

Его друг, который, как и подполковник Цхай, говорит мало, как-то сказал мне: "Поздно вечером иду с работы и всегда смотрю на окно его кабинета. А там, в окошке, горит свет. Значит — все в порядке".

Окно погасло.

ПРЕДАТЕЛЬСТВО ГРАФИНИ ДЕ МОНСОРО

У человека, о котором я хочу рассказать, есть несколько любимых афоризмов.

Поскольку речь пойдет о следователе, позволю себе такое сравнение: излюбленный афоризм — такая же исчерпывающая характеристика человека, как и группа крови.

Так вот: "Люди бывают трех сортов — вино, уксус, сироп. С "вино-человеком" можно говорить, шутить, веселиться и быть приятелем. С "уксус-человеком" станешь либо дружить, либо враждовать. Но лучше выпить стакан водопроводной воды, чем иметь дело с "сиропо-человеком". Все половинчатое для меня дурно".

Сказал Назым Хикмет, а любила повторять прокурор Главного следственного управления Прокуратуры СССР Эльвира Алексеевна Миронова.

Сейчас не хватает лекарств.

Ее имя и история её жизни — лучшее лекарство от заразной болезни, которая называется беспомощность.

Беспомощность ужасна.

Как трудно смотреть в глаза людям, у которых убит ребенок — а убийца не найден. Они рассказывают, а у тебя все холодеет, они достают очередные официальные ответы, а у тебя уже нет сил слово молвить — сидишь и тихо умираешь оттого, что не можешь помочь…

А Миронова счастливая.

Счастливая потому, что ничего никогда не делала наполовину и её феноменальная профессиональная цельность оградила её от болезни неудачек и упрямых глупцов, тупых нахрапистых "победителей" и профессиональных протирателей штанов. Она, человек с полувековым стажем следственной работы, знает, что беспомощность следователя в девяноста случаях из ста возникает тогда, когда работа недоделана или сделана с опозданием.

Я просила её рассказать о себе — она сказала, что история её жизни по дням и часам записана на страницах уголовных дел, которые она расследовала.

Я долго просила. Я приставала.

Она отказала.

И не потому, что ей нечего рассказать, — рассказчика увлекательней мне встречать не доводилось.

Она отказала потому, что честно призналась: вместо того чтобы рассказывать о себе, предпочитает полистать тома какого-нибудь безнадежного уголовного дела, уже успевшего запылиться.

Я восхищаюсь этим человеком потому, что она не признает дешевых побед.

Ее победы — это наша уверенность в том, что зло наказуемо.

Судите сами, дорого ли это.

У Эльвиры Алексеевны Мироновой есть и свой собственный афоризм: к высшему образованию всегда необходимо добавлять хотя бы среднее соображение.

Я думаю, она имеет право на афоризмы.

Пять лет подряд в Ленинграде, Москве, Владимире, Витебске и Пензе кто-то нападал на девушек, обманным путем проникнув в квартиры, девушек насиловал, квартиры грабил — и исчезал.

Сценарий был один и тот же.

Преступник выслеживал девушек среди бела дня. Кто-то возвращался домой из школы, кто-то шел на обед. Человек звонил в дверь, предъявлял удостоверение (в которое никто, как водится, не вчитывался и не вглядывался) и говорил о том, что вот поблизости совершено преступление, а ему, работнику прокуратуры (в ряде случаев — милиции), необходимо установить свидетелей.

Убедившись, что в квартире больше никого нет, и оглядевшись обстоятельно, "работник прокуратуры" доставал нож.

Угрожая убийством, он насиловал девушек, после чего приказывал отправиться в ванную комнату — не только для того, чтобы смыть сперму, по которой его можно было "просчитать".

"Работник прокуратуры", приступив к реализации своих замыслов, оказался тонким психологом — в отличие от своих "коллег", которые потом долго думали, где же его искать.

Он приказывал своим жертвам намылить голову, поскольку был совершенно уверен, что в таком виде ни одна не побежит жаловаться и у него есть время на спокойное исчезновение.

Уходя, он не забывал вынимать мембраны из телефонов. Все было продумано. И с намыленной головой никто ни разу на улицу не выскочил.

Большая часть этих преступлений была совершена в Ленин-граде. Но руководство следственной части города придерживалось кабинетной концепции, согласно которой преступника, не взятого с поличным, искать бессмысленно.

Миронова думала иначе.

Она подала на имя заместителя Генерального прокурора СССР докладную записку с предложением создать следственную группу.

Группа была создана. Ее возглавил старший следователь прокуратуры Ленинграда Ю.Б. Лукичев. Контроль за деятельностью группы и оказание практической помощи в методике расследования были возложены на Эльвиру Алексеевну Миронову, которая сама вызвала на себя огонь. Но без огня даже простую похлебку не подогреть — что говорить о проведении тонких, красивых и сложных опытов…

Все члены следственной группы были убеждены, что тонкий знаток женской психологии, вооруженный удостоверением работника прокуратуры и ножом, пользуется машиной.

Многим потерпевшим преступник говорил, требуя денег, что ему нужно купить билет на самолет. Но при этом, совершив разбойное нападение на квартиру Ш. в Пензе, неизвестный, изнасиловав хозяйку, сложил в большой узел, помимо золота, отрезы, постельное белье и с таким узлом "поспешил на самолет". Многим потерпевшим запомнился запах солярки и грязь, въевшаяся в руки.

Учитывая географию преступлений, запах солярки и неупакованные вещи, предположили, что нападения совершает шофер, работающий на междугородных перевозках.

Дело было за малым — найти его.

Изящный стиль работы: все члены следственной группы считали, что преступник живет в Ленинграде, но не сочли лишним обратиться за советом в Министерство автомобильного транспорта РСФСР.

Специалист из министерства тоже пришел к выводу, что искать нужно жителя Ленинграда — московские автотранспортные предприятия перевозки в Витебск (а он был среди городов, где совершались преступления) не осуществляют.

Конечно, не вся партитура расследования мне известна и я не знаю, кто первый предложил то, а кто — это. Работа делалась сообща. Но консультации со специалистами и изысканные профессиональные ходы — это стиль Мироновой, это её потрясающая основательность, которая и не снилась сегодняшним молодым мудрецам.

Народу на ноги было поднято много.

И в некий час Эльвира Алексеевна получила телетайпограммы, из которых следовало, что на линии Москва — Пенза в интересовавший следствие период автомашин из Ленинграда не было (потом оказалось — водитель умело использовал свой статус "транзитника"), а что касается города Владимира, в Горьковском УТЭП (регистрация на конечном пункте) были такие сведения: с 13 по 17 апреля 1982 года из Ленинграда через этот город по трассе Москва Горький прошли три машины (ленивые следователи, обратите внимание: не две тысячи машин, не семьсот тридцать девять, а всего три — и согласитесь, с тремя уже можно работать…).

Водитель одной из трех машин, судимый ранее за изнасилование, сопряженное с разбоем, привлек к себе внимание и тем, что жил во Фрунзенском районе Ленинграда, где жили и некоторые потерпевшие.

В Москве к делу подключился Минавтотранс, а в Ленинграде сотрудники уголовного розыска листали диспетчерские журналы за 1981–1982 годы. И было установлено, что в Пензе и Владимире в дни совершенных там преступлений мог находиться водитель Ленинградского автотранспортного объединения междугородных перевозок № 1, житель Фрунзенского района города Ленинграда Сергей Григорьев.

Фотографию долго искать не пришлось — его портрет висел на Доске почета.

Оказалось, что человек он положительный, непьющий, семейный, жена инженер, имеется сын.

Непьющий герой Доски почета к моменту, когда его жизнь заинтересовала не только членов его семьи, находился в рейсе. Надо полагать, никогда ещё никто так страстно не жаждал его возвращения…

Явился он, как говорится, прямо к столу — поставил машину в гараж и был тут же предъявлен на опознание двум девушкам.

Его узнали.

Работа, которую предстояло проделать, своей масштабностью (как большое батальное полотно Верещагина) могла привести в уныние любого закоренелого оптимиста.

С одной стороны, в связи с многочисленными "гастролями" Григорьева подлежали прямо-таки музейному изучению путевые листы и накладные, ордера и справки.

С другой стороны, из квартиры любознательного путешественника было изъято множество вещей — зонты и покрывала, хрусталь и книги, радиоаппаратура и сумки, не говоря уже о золоте (которое он однажды даже отказался брать у девушки, на которую напал, посетовав на то, что его некому сбывать).

Интересно смотреть по субботам детективы: телевизионные следователи даже у себя на кухне овеяны романтическим ореолом — нет бы показать раз-другой нечто вроде того, чем пришлось заниматься старшему следователю Витебской прокуратуры В.М. Турову, которому было поручено изъять транспортные документы. Путевые листы и журналы автоколонны были обнаружены в контейнерах с макулатурой, приготовленной к сдаче, так как срок хранения путевых листов истек.

Не могу оставить без внимания застрявшую у меня в памяти подробность, которых, как виртуозных пассажей у Паганини, можно найти множество в каждом деле, которым занималась Эльвира Алексеевна Миронова.

В Москве была изнасилована несовершеннолетняя Катя Ш.

Дело было в марте, а в апреле работники прокуратуры Фрунзенского района заподозрили в совершении преступления некоего Е. Он был предъявлен для опознания, и Катя его опознала. Е. арестовали — но ему удалось доказать свое алиби.

Когда же был арестован Григорьев, возник резонный вопрос: можно ли предъявлять его для опознания девушкам, которые уже давали ошибочные показания? К последним относилась и Катя. Эпизодов было много, и было из чего выбирать, но решение приняли не рядовое: вместо того чтобы "два писать, а три держать в уме", постарались уяснить, каков был механизм заблуждения. Механизмами должны заниматься специалисты — каковым и был судебный психолог М. Коченов. В его присутствии допросили Катю Ш. и узнали много интересного. Когда проводилось опознание Е., девочка была очень взволнована. Ей пришлось долго ждать в отделении милиции. Незадолго до проведения этой непростой процедуры Е. провели по коридору, в котором находилась Катя, и когда она поинтересовалась, почему приходится так долго ждать, ей ответили, что "он бреется". Среди предъявленных на опознание выбрит был только Е. Вот пишу это, и горько сознавать, сколько даже я, журналист — не следователь, знаю людей, погубленных одной такой процедурой "опознания"…

А теперь поговорим о книгах.

Их многолетняя нехватка отразилась и на действиях Григорьева, который выносил из квартир не только драгоценности и хрусталь, но и светильники разума вроде собрания сочинений Чехова и шедевров Дюма-отца.

Выше уже говорилось о том, что С. Григорьев был примерным семьянином и любил делать подарки. Изнасиловав Галину П., он её, как водится, ограбил, в результате чего получил возможность преподнести жене к 8 Марта "Графиню де Монсоро" с сердечной надписью "Любимой жене, маме. Сергей, Андрей" (Андрей — сын Григорьева).

Мог ли Григорьев предположить, что благородная графиня де Монсоро подложит ему свинью? Не мог, хоть и был знатоком женских причуд.

Изъятые у него книги в течение трех недель обрабатывали нингидрином, после чего на некоторых страницах обнаружились отпечатки пальцев, оставленные потерпевшими или их родственниками.

Григорьев защищался и выдвигал многочисленные версии, в том числе и в отношении книг. Следователь, который назначал экспертизы по шедеврам мировой литературной классики, не поленился установить большой круг лиц, которые могли читать обнаруженные у насильника книги, — эта замечательная скрупулезность была впоследствии отражена в приговоре.

Говорят, что причуды есть у всех женщин без исключения.

Есть они и у меня. Ну что я могу с собой поделать, если теперь всякий раз, когда речь заходит об украшениях, я вспоминаю (и улыбаюсь) темпераментный рассказ Эльвиры Алексеевны Мироновой о серьгах с сапфиром. Этим рассказом она проиллюстрировала какое-то свое положение в первый день нашего знакомства.

А дело в том, что в квартире у жительницы Москвы Григорьев похитил пару старинных золотых серег, но дома у Григорьева их не оказалось.

Загадку принялся разгадывать московский следователь Поляков. Изучая биографию Григорьева, он нашел свидетеля, который рассказал, что как-то весной ездил с Григорьевым в город Армянск с грузами для завода "Титан". В этом рейсе Григорьев познакомился с работницей этого завода и как будто подарил ей золотые серьги. Поляков поехал в Крым искать предмет тайной страсти Григорьева — но не нашел. "Предмет" уехал к родным на Украину. Поляков отправился туда. При обыске была обнаружена одна серьга оказалось, что вторая потеряна, так как ни дама, ни сам Григорьев не разобрались в достоинствах голубых камешков. Григорьев никак не ожидал, что история его тайной "любви" станет предметом любопытства для следователя, и эпизод признал — вот что значит вовремя удивить невозмутимого человека.

И, кстати, ещё об удивлении.

У одной из своих жертв Григорьев похитил монгольский перстень. Перстень этот был искусно нарисован мужем потерпевшей, потерпевшая категорически опознала Григорьева, но перстня нигде не было.

Торговать своими приобретениями Григорьев боялся (недаром он отбыл срок. Тюремные университеты дают хорошее образование), выбросить красивую вещь он не мог — он любил красивые вещи, так как не брезговал во время разбойных нападений даже импортными сувенирами…

А перстня нигде не было.

Как сказала Миронова — побольше логики, поменьше спеси… А логика говорила о том, что Григорьев перстень где-то спрятал. Стали обыскивать машину, на которой уже полгода ездил другой водитель. Один обыск ничего не дал — стали делать второй, разобрали кабину. Работники автобазы да и новый водитель отпускали злые шутки.

Шутки шутками, а перстенек-то нашли — в шкатулке, припрятанной в потайном ящике в кабине. Шутники очень удивились, в отличие от Мироновой, которая ведь говорила же — побольше логики, логики побольше…

Были ещё в деле и перстень с рубином, и голландская магнитола, и духи "Черное домино", и ещё много чего — но больше всего в этом деле было яростного желания работников следствия уличить Григорьева, который долго пользовался плодами своей безнаказанности.

Я полагаю, Миронова не раз по ходу работы недвусмысленно высказывалась о том, что поймать Григорьева можно было и раньше. За несколько лет до его ареста имелась возможность пресечь его активную "деятельность" — был момент, когда хватило бы и проверки лиц, судимых за аналогичные преступления. И Григорьева бы нашли.

Но в том-то и дело, что его не искали.

Целый месяц длился допрос по предъявленному обвинению.

Лукичев вместе с Мироновой предъявляли Григорьеву все доказательства, на основании которых ему вменялись те или иные эпизоды.

А доказательств — не будь Миронова Мироновой! — было много.

Народный суд Фрунзенского района города Ленинграда признал Григорьева особо опасным рецидивистом и приговорил к 15 годам лишения свободы с отбытием в ИТК особого режима и 5 годам ссылки после отбытия наказания.

Потом многие потерпевшие получили от него "весточки" с убедительными просьбами подумать над своими показаниями. Все, как в песне: пишите письма…

И пишут.

После того как приговор вступил в законную силу, во все городские и районные прокуратуры было направлено информационное письмо "Об опыте раскрытия тяжких преступлений по способу их совершения".

Но дошло ли оно до адресата?

Не выпало ли из сумки почтальона?

Велика земля, а спрятать краденое негде.

Не помню, кто сказал эти слова. И теперь они как бы мои. Я в них верю. И в них, не сомневаюсь, верят такие люди, как Миронова.

Но это не очень простое дело — верить в такие слова.

Сейчас такое время, когда многим кажется, что мы ничего не можем. Это и понятно. Во время бури на море как-то не идет в голову история судостроения. Отчего-то вспоминаются только рассказы о знаменитых кораблекрушениях.

Уж казалось бы (для тех, кто понимает, для профессионалов) — написано не информационное письмо об опыте, а рецепт на лекарство от страха. Бери любое сегодняшнее безнадежное дело, "глухарь", вспоминай, как изобличали Григорьева, как рылись в контейнерах с мусором, вчитывались в каталоги ювелирных изделий, искали коробки от духов — и действуй. Работай.

Но летят стаи "глухарей"… И охотники трясутся от страха. Или спят.

Не спите на охоте!

Нет, неспроста Эльвира Алексеевна Миронова отказалась давать интервью. Ей жалко времени.

Она — работает.

А разве может быть, чтобы человек с таким утонченным чувством справедливости работал для собственного развлечения и удовольствия?

Вот то-то и оно. Не может. Понимаете, "глухари", незаметные серые птицы?..

Защита Буниной

Она сидит напротив, скрестив на груди руки.

— Я хочу знать, зачем?

То есть зачем нужно интервью с ней.

И тогда я говорю:

— Если вы знаете ещё хоть одного человека, который делал то, что делали вы…

На протяжении полувека к адвокату Буниной приезжали люди, отбывшие срок в колонии. И жили у неё дома. Годами. Просто много лет назад она сделала открытие…

Из дневника Буниной:

"Я родилась 12 июня 1924 года в Москве. Мои родители прожили вместе почти 60 лет и, насколько я помню, ни разу не поссорились, хотя были очень разными людьми. Меня никогда в жизни никто не наказывал, и я не помню, чтобы отец или мать повысили на меня голос. В 14 лет я прочла "Педагогическую поэму" Макаренко, которую до сих пор помню почти наизусть. Это решило мою судьбу. Скрывая свою мечту от всех и ни с кем не посоветовавшись, я решила, что для работы в колонии с заключенными надо закончить юридический институт. Уже на втором курсе я увлеклась судьбами осужденных подростков, втягивала их в свой дом, устраивала их жизни.

Со своим мужем, актером Леней Буниным, я прожила 38 лет. Он не любил мою профессию, но никогда мне этого не показывал. Он безусловно страдал от того, что я ездила по колониям, проводила там свои отпуска, привозила оттуда вшей, а наш дом был открыт для многократно судимых людей. Леня скрывал свою неприязнь к ним, так как сам был стопроцентно честным человеком. Он видел, что я этим живу, и помогал мне".

— Светлана Михайловна, вы и в самом деле считаете, что любого человека из тех, кто совершил преступление и отбыл наказание, можно вернуть в нормальную человеческую жизнь?

— Я не теоретик, но могу сказать только одно: из ста процентов здоровых людей девяносто девять можно поставить на ноги. Но это практически невозможно. Потому что с каждым нужно возиться как с ребенком, индивидуально и не покладая рук. Его нужно ввести в свой дом, приблизить к себе, к своей семье, он должен начать вас уважать, и вы должны его уважать, и без этого ничего не получится.

— А потерпевшие, вы про них когда-нибудь думали?

— В моем понимании, человек, совершивший преступление, он тоже потерпевший. Потому что судьба ли свела его с такой жизнью, сам ли он сорвался, семья ли у него такая — но ведь он не знает радости жизни. У меня происходит раздел между преступником и его преступлением. Наверное, потому, что я его вижу в тот момент, когда топор, пистолет или нож у него уже отобрали и он для меня разоружен.

— Так как же это произошло в первый раз?

— Первым был Коля. Я увидела его в зале суда на Ленин-градском шоссе, суд назывался Никольский кирпичный завод. Я в этом зале сидела просто так, ждала судью и краем уха слушала, что говорит обвиняемый. Ему было лет двадцать, и он произвел на меня впечатление тем, что отказался назвать своих сообщников. Он и ещё двое малолеток напали на кассира прямо на улице. И судье, и позже мне он объяснил, что не называет их потому, что они несудимые и им очень мало лет. Сам он в этом возрасте попал в колонию и стал бандитом. Он так и сказал: "Мне хватило трех лет". И он сказал, что не хочет, чтобы этих ребят постигла его судьба. Я присутствовала на приговоре, а он был страшный: пятнадцать лет. Судья куда-то ушел, не дождавшись, пока за обвиняемым придет машина. В то время я была заведующей юридической консультацией, которая находилась в этом же здании, только с другой стороны. И я предложила всем пойти ко мне в консультацию, дала одному из конвойных денег, чтобы купил чего-нибудь поесть, и мы все, вместе с Колей, перебрались в комнату с незарешеченным окном, которая, собственно, и была консультацией. Пришла машина. Я протянула Коле руку: до свидания, а он ответил: прощайте, и в то же мгновение прыгнул в окно и побежал по Ленинградскому шоссе. Был декабрь, это я точно помню, а Коля был в тоненькой телогреечке и очень легких туфлях. Я босиком выпрыгнула за Колей на улицу, прямо в снег. Короче говоря, мы оказались на Ленинградском шоссе в таком порядке: впереди Коля, потом я, за мной конвойный Саша Куперин. В какой-то момент Коля обернулся и увидел, что конвойный пытается столкнуть меня в кювет. Он остановился, почему-то расстегнул телогрейку и крикнул Куперину: "Стреляй, падла, в грудь!" И я кинулась на этого Куперина, буквально на шею, чтобы он не стрелял. Он вынужден был стрелять из-под меня, и попал Коле в ногу.

Потом я сама себе оформила поручение на его защиту и пришла к нему в тюрьму. Потом был суд в связи с побегом, он уехал в колонию, и я стала получать от него письма с одним-единственным вопросом: вам-то зачем все это надо?

Переписка у нас с ним была замечательная. Он писал очень интересные письма. Он много читал, занимался английским. Я перепечатала его письма, собрала кучу подписей в его защиту — помню точно, что были подписи Евтушенко и Бориса Полевого, и обратилась в Президиум Верховного суда с просьбой о снижении 15-летнего срока наполовину. Ему снизили срок до 3 лет!

Короче говоря, он был передан мне на поруки и приехал ко мне без права прописки в Москве. Я встретила его на вокзале, и он сразу объявил мне, что намерен поступать в технический институт. У него была лагерная десятилетка, и он не знал ничего. Он не отличал физику от химии. И мы с мужем наняли педагогов, чтобы они с ним занимались.

— А жил-то он где?

— С нами, в нашей комнате в коммуналке, где было 27 любимых соседей. Он спал посреди комнаты на раскладушке, за шкафом спала дочка, и в этой же комнате спали мы с Буниным. Мой друг подарил Коле часы — первые в его жизни. И возникала проблема: куда класть их на ночь? На стул нельзя — вдруг кто-нибудь сядет. На стол — он далеко от раскладушки. Бунин придумал вешать их на перекладину раскладушки.

Ему безумно нравилось то, что он может открывать ключами дверь квартиры. Ему нравилось, что кто раньше придет, тот готовит ужин. Ему нравилось, что позже к брелочку с ключом от квартиры прибавился ключ от моей машины. Хотя водить он не умел и до сих пор не научился…

— Он поступил в институт?

— Поступил. И кандидатскую диссертацию защитил. Женился.

— Сколько же Коля у вас жил?

— Год, я думаю. Мы очень дружим.

— Светлана Михайловна, а вы что, в самом деле считаете, что человека, который убил ребенка, чтобы удовлетворить свою похоть, — что такую "биологическую массу" тоже можно очеловечить?

— Нет, потому что он ненормальный. Это не значит, что невменяемый. Но он ненормальный — в моем понимании. А с ненормальными людьми сделать практически ничего нельзя.

— Светлана Михайловна, много писем вы получали?

— Я получала до 80 писем в день. Иногда писали: Москва, адвокату Буниной — и такие доходили. Их разбирал мой старенький папа, раскладывал на кучки: кому-то надо отправить папиросы, кому-то книжки, а кому-то ответить.

— А как вообще родители относились к вашему "хобби"?

— Очень поддерживали. И когда на лето снимали дачу, квартиру они оставляли только на моих "клиентов" — чтобы охраняли от воров.

— Кстати, о воровстве. Можно ли полностью избавить человека от этого недуга? Есть такое понятие: динамический стереотип…

— У нас очень долго жил человек, назовем его Сашей. Он боялся выходить на улицу, потому что боялся своровать.

— А когда выходил?

— Воровал. Едет в трамвае, приходит домой, вытаскивает из кармана деньги и начинает: она сама виновата, сумку подставила… Муж стал водить его с собой в театр, за кулисы, чтобы он увлекся и забыл о своем любимом "деле". Один раз они возвращаются домой, он сам не свой: да что ж это такое, бросают вещи где ни попадя, вот пиджак бросили на стул, а в нем деньги. Муж в ужасе спрашивает: какой пиджак? Саша описал. Тогда Леня бросился к телефону, набрал номер и говорит: "Ростислав Янович, у нас с вами похожие пиджаки, извините ради бога, я у вас из кармана деньги забрал — думал, мои". Оказалось, это был пиджак Плятта. Он год просидел у меня в коммуналке, потому что я никуда не могла его устроить, и прописки у него не было. Правда, вскоре у меня наладились отношения с министром МВД Щелоковым. И я понимала, что в случае чего он меня спасет.

— Батюшки мои, какие отношения со Щелоковым?

— Ужасно смешной случай. А начинать надо издалека. Был такой поэт Митрейкин, про которого когда-то Маяковский писал "кудреватые митрейки" или что-то в этом роде. У него остался сын по имени Вольт. И Вольт Митрейкин организовал в какой-то московской школе группу по защите Конституции. Им нужно было печатать прокламации, они украли пишущую машинку — короче говоря, их арестовали и всем дали по 25 лет. И когда умер Сталин и началась реабилитация, ко мне домой пришли два человека, которые сидели с Вольтом. Они пришли просить, чтобы я помогла Вольту. И первое, что я сделала, это нашла ему "заочницу". Тамара жила в Пушкино, и она начала писать ему письма. А я начала хлопотать о снятии статьи по краже машинки, потому что 59-ю статью сняли сразу. И вот мы с этими двумя Арнольдами, так звали его друзей, и одной Тамарой довольно быстро преуспели в деле защиты Вольта, и он приехал. В московской прописке ему отказали сразу, потом отказали в областной, мы стали его прятать. Жил он у Тамары. А в это время уже появился на горизонте Ахто Леви, который написал про свои тюремные злоключения знаменитую книжку "Записки серого волка". Он занимался организацией статьи в "Литературной газете" о том, что преступность растет, потому что людей, которые возвращаются из мест лишения свободы, не прописывают дома и им некуда деться. И я принимала участие в подготовке этой статьи. Ну вот, звонит мне Леви и говорит: приезжайте, надо поговорить насчет статьи, я ему отвечаю, что мне не до этого, у меня Вольт Митрейкин не прописан, и неровен час его схватят, и будут неприятности. Да и что толку вам рассказывать об этом, вы же мне не поможете. И он мне отвечает: кто знает, я завтра буду у Щелокова. А я Щелокова тогда не знала и в сердцах говорю: ваш Щелоков говно и меценат.

На другой день дежурю в консультации и вдруг звонок: Леви. И он кричит в трубку: Махаловна (у него акцент был такой), Щелоков очень смеялся. Я спрашиваю — почему? А я, говорит, про говно ему не сказал, а про мецената сказал. Так он ходуном ходил от смеха и распорядился твоего Вольта прописать. Наверное, его уже прописали. И вечером мне звонит Тамара и рассказывает. Приехали за Вольтом из местной милиции, а она его запихала в шкаф и говорит: он уехал прописываться в Рязанскую область. А милиционеры в один голос: а что же делать, срочный приказ Щелокова, давай хоть паспорт. И тогда она достала Вольта из шкафа, его посадили на мотоцикл и покатили срочно ставить на воинский учет, без чего нельзя было прописать. И выяснилось, что у дамы из военкомата, которая должна была сделать соответствующую запись, сын женился. Милиция поехала на эту свадьбу, несчастную женщину посадили на тот же мотоцикл и привезли в военкомат. Одним словом, в тот же день Вольт был прописан. А потом они с Тамарой уехали в Прибалтику. Вольт писал детские стихи и присылал мне свои книжки.

— Вот вы все время говорите: "когда я начала ездить в лагеря, в колонии"… А почему, собственно, вы начали туда ездить?

— Еще девчонкой, едва кончив институт, я вела какое-то дело в военном трибунале, и там был военный прокурор Гурген Иванович Агаджанян. Он все время ездил по колониям в порядке ревизии, не знаю, как это правильно назвать. И он стал брать меня с собой. И вот тогда я увидела, что такое колония, и поняла, что это школа преступности. Но когда мы ездили с Гургеном Ивановичем, я могла только поздороваться с людьми. А мне нужно было приезжать в колонию и иметь контакт с глазу на глаз. И я стала ездить как журналист из журнала "К новой жизни". В одной колонии меня по ошибке чуть не прикончили. Это была колония особого режима. Случилось так, что начальник колонии был в отъезде и какой-то капитан пустил меня в его кабинет, я там сидела и принимала людей — каждый приходил со своей жалобой, с приговором, хотя они не знали, что я адвокат. К окошку кабинета подошел один осужденный, разбил окно и в дырку бросил железную банку, набитую льдом. Он считал, что бросил эту банку в начальника, а попал мне в голову.

— Как вы считаете, у нас в стране есть правосудие?

— Думаю, нет. За полвека работы адвокатом мне довелось встретить только отдельных представителей истинного правосудия, а правосудия, как такового, у нас в стране нет. И быть не может, потому что оно несовместимо с пытками, а сейчас это главный инструмент, при помощи которого добываются доказательства на следствии. Если вы можете "доказать" только при помощи издевательства — значит, вы ничтожество. Был такой следователь по особо важным делам при прокуроре республики Леонид Мариупольский. Он был не самый добрый человек на земле и, может быть, многие вспоминают его со страхом, но если человек не признавал себя виновным, он сначала искал доказательства, а потом уже предъявлял их обвиняемому и допрашивал его. Если человек не признается — это его личное дело. Но личное дело следователя либо доказать его вину, либо отпустить.

Я перестала чувствовать уважение к стране, в которой живу всю жизнь, из-за того, что милиция занимается самым легким делом на свете: избивает и истязает людей, которые им ответить не могут. В показания, добытые таким путем, я не верю. У меня был подзащитный Леонов, который ничего не скрывал, которого взяли с поличным и которого руоповцы просто так жарили включенным утюгом. Мне было плохо, когда я его увидела в милиции, я вызвала "скорую помощь": на лбу, на животе и на половых органах были следы раскаленного утюга. И после всех жалоб я получила ответ: вина оперативных работников не подтверждена, так как он мог получить эти ожоги в какой-нибудь бане. Это вошло в плоть и кровь. Так же, как вошло в плоть и кровь снимать золотые украшения и часы и не вписывать их в протокол. Знаете, все арестованные, как один, ходят без копейки денег, их арестовывают на улице, и у них ни у кого в кармане рубля нет, потому что в протоколах обыска указывают копейки. А куда деваются эти деньги, что, все наши бандиты ходят без денег?

— Светлана Михайловна, вы же знаете, какой на это ответ: милиции мало платят.

— Всем мало платят! Рабочие на заводе месяцами зарплату не получают, пенсионеры на копейки живут и никого утюгами не жарят! Пытки стали почерком российского правосудия. Ведь уже стали открыто говорить (я сама слышала по телевидению), что пытки — единственный способ раскрыть преступление. Так вы тогда распишитесь в том, что вы не юристы. Вы другого просто не умеете, и вы — никто. В свое время, когда Хрущев придумал смертную казнь за валютные операции, нас выкинули из мирового юридического сообщества, а сейчас мы опять в него вошли. Но мы не вошли, а влезли, нам дверь не открывали. Вот вы меня как-то спросили, считаю ли я правильной отмену смертной казни. Да! Потому что наша страна — это страна, в которой могут признаться в том, чего не совершали.

Если уж говорить о доказанности, я вспоминаю историю, которая произошла с Мариупольским. Знаете, этот человек был женат на следствии. Он мало читал и его интересовала только работа. Так вот. К нему попало дело, которое принято называть "висяком". Десять лет назад в Ленинграде кого-то убили, и вот в Москву доставили подозреваемого по этому делу, которого только что поймали, и Мариупольский по этому делу работал. Подозреваемый ни в чем не признавался, и доказательств по делу не было. И хоть завтра его отпускай. Мариупольский не любил сдавать оружие, когда приходил в тюрьму, потому что была очередь сдавать и получать. Так вот, он с оружием прошел в Бутырскую тюрьму, и привели подозреваемого. Он его допрашивал, хотя про него это трудно даже сказать, — он разговаривал. И ему стало дурно, потому что он был сердечник. Он потерял сознание. Арестованный нажал кнопку, вызвали врача, врач сделал укол и сказал, что в таком состоянии работать не надо, а надо ехать домой. И вдруг подследственный ему говорит: "Леонид Абрамович, не надо сейчас уезжать, я сейчас настроился вам рассказать, как я убивал этого человека". И Мариупольский выгнал врача, конвой, и тот ему сказал: "Возьмите свой пистолет. Он выпал у вас, когда вы потеряли сознание. У вас, я знаю, могли быть неприятности. А рассказывать вам я ничего не буду". В конце концов Мариупольский доказал его вину. Дело слушал Верховный суд, и Мариупольский ездил туда, страшно переживал, рассказал эту историю и говорил о том, что этот человек совершил преступление много лет назад и раз он мог так поступить, вернуть пистолет, значит, у него уже очищенная душа. Я с ним очень подружилась. И однажды он мне сделал уникальный подарок…

— Вы же говорите, что он был абсолютный бессребреник…

— Да, абсолютный. А подарок был потрясающий. Это был воскресный день, я стираю, на голове бигуди, звонит телефон. Мариупольский мне говорит: "Светлана Михайловна, срочно приходите играть в преферанс", — и короткие гудки. Я решила, что случилась какая-то беда и о ней нельзя говорить по телефону. Как полоумная, все бросаю, и приезжаю у Мариупольскому. Он и ещё двое незнакомых мне пожилых мужчин играют в преферанс. Часа через два я пошла на кухню кофе сварить. А Мариупольский мне там шепнул, что справа от меня сидит Рудольф Абель, с которым я мечтала познакомиться. У меня задрожали руки. Я наизусть выучила двухтомник Джона Донована, адвоката Абеля. Посреди ночи Абель сказал, что он едет домой и подвезет меня. Воспоминание на всю жизнь.

— Раз уж мы с вами заговорили о замечательных людях, расскажите об Окуджаве.

— Помню, в Политехническом был вечер Жени Евтушенко. Завтра его "Бабий Яр" должен был выйти в "Известиях", а сегодня он не имел права читать его, но он прочел. У нас с Буниным билетов на этот вечер не было, и нас провели куда-то… черт его знает, вроде оркестровой ямы. И там оказался и Окуджава, тоже без билета. Мы ещё не были с ним знакомы. Когда Евтушенко кончил читать, в зале была такая тишина — я, наверное, никогда такой не слышала. И никто не аплодировал. А Евтушенко стоял и держал себя за свитер двумя руками, как будто боялся упасть. Зал молча встал. И плакал. И мы в этой дурацкой яме тоже встали и держались, обнявшись, потому что стоять там было невозможно. Евтушенко задали вопрос, кого он считает лучшими поэтами современности. Он сказал: Ахмадулину, Вознесенского и Окуджаву. Окуджава дико смутился, закрыл лицо рукам и так сидел.

Я всегда была влюблена в него как в поэта и барда. Когда я с ним познакомилась и подружилась, я поняла, что основная его черта — скромность. Он был невероятно стеснительным и стопроцентно честным. Я всегда рядом с ним чувствовала себя человеком недостойным.

— Светлана Михайловна, когда я рассказываю о вас разным людям, все в один голос говорят: если у неё годами жили уголовники, если она годами посылала совершенно чужим и почти всегда незнакомым людям посылки, деньги, хлопотала за них, значит, у неё не было детей. Другого объяснения нет. Я не могу не задать вам этот вопрос.

— Я мечтала о том, что у меня будет много детей. Но своих детей у меня не было. И мы с мужем удочерили трехлетнюю девочку. Люся разделила с нами все тяготы моей непростой жизни и спала в той же комнате (правда, за шкафом), где спали мои уголовники. И она все время в шутку говорит о том, что вот какая она хорошая, у нас в доме постоянно был черт знает кто, а она выросла добрым человеком, училась в консерватории. Моя внучка Майя тоже очень хороший человек. Сейчас Люся в Америке.

— У нас в стране не принято разглашать тайну усыновления…

— Добрые люди постарались. Когда Люся узнала, что я ей не родная мама, на неё это не произвело никакого впечатления.

Когда Светлане было 19 лет, жизнь подарила ей первую любовь. Это был польский коммунист, которого наши обменяли у немцев. Он верил в коммунизм и служил в польской армии у генерала Берлинга. В мае 1944 года они получили разрешение на брак и в тот же день Владек вылетел в командировку в Иран. Через пятнадцать дней Светлана встречала его в аэропорту и у неё на глазах его арестовали. Через несколько дней арестовали и Светлану, объяснили, что он шпион и что он расстрелян. Почему её отпустили, непонятно.

Через десять лет ей позвонил "расстрелянный" Владек. Они встретились. Что говорили друг другу? Только одно: ты помнишь? Он стал секретарем Польской объединенной рабочей партии, женился, у него родился сын, и он дал ему имя Светик.

Усыновленная боль

Мистер Грегори Дилия выходит в сад и, осторожно обходя маленькие апрельские лужицы, приближается ко мне. Он несет подарок: огромную клубничину. Я вежливо говорю: спасибо, я не голодна, но мистер Грегори не обращает на это внимания и запихивает ягоду мне в рот. Убедившись, что подарок принят, он улыбается и отправляется за следующей. Потом он поливает меня кока-колой и идет за чипсами. Но не тут-то было: его сдувает ветром. Мистеру Грегори два года. Это самый доброжелательный человек из всех, кого я встречала в жизни. Он все время улыбается и то, что ему нравится, обязательно дарит другим людям — чтобы другим тоже было хорошо. Когда Кевин и Эмми Дилия впервые увидели своего малыша, ему было 5 месяцев и звали его Гришей.

Официально эта поездка в Америку называется командировкой, а на самом деле это событие в моей жизни. Как и всякое истинное событие, оно имеет отношение к человеку. Не к удобным вещам, которых в Америке хоть отбавляй, не к красивым видам, которые и правда хороши, а именно к одному конкретному человеку.

Этого человека зовут Нина Костина.

В России, из которой она уехала 15 лет назад, она проходит свидетелем по уголовному делу, связанному с похищением человека. "Похищением людей" Нина занимается давно, но, чтобы все было понятно, надо рассказать с начала. А начало у этой истории грустное. В 1985 году Нина Борисовна Костина, преподаватель факультета журналистики МГУ, кандидат филологических наук (аспирантка Д.Э. Розенталя, кандидатская диссертация на тему "Экспрессивные возможности синтаксиса"), с мужем и маленьким сыном уехала из СССР.

В Америке экспрессивные возможности русского синтаксиса никого не интересовали, а сына надо было кормить. Сначала Нина работала уборщицей, потом няней, библиотекарем, потом её взяли в магазин делать бутерброды. Если называть вещи своими именами, всем главным в жизни мы обязаны своим детям. В том числе и необходимостью барахтаться, когда проще всего взять и утонуть. Кто знает, что бы она делала, если бы Мишу не нужно было кормить, лечить и учить.

В это самое время к ней приехала умирающая мама. В это же самое время от неё ушел муж. Кто переубедит меня в том, что именно в это самое время у неё в самой заветной глубине щелкнуло: какое-то важное колесико совпало с другим, не менее важным. И заработал механизм, благодаря которому люди впоследствии совершают поступки. Не верьте, если вам скажут, что поступки, умножающие добро, совершаются неожиданно, сами собой. Нет. Должно щелкнуть.

Нина подрабатывала, где могла. И случай привел её в переводческое бюро. Она оставила свою карточку, и в это время туда позвонили из Пшеничной ассоциации США. Сказали, что им срочно нужен синхронный переводчик на конференции в Северной Дакоте. Конференция называлась "Зернопродукты", и туда съехались представители всех союзных республик распадавшегося СССР.

Рональд Фрейзи, вице-президент ассоциации в Северной Дакоте, сопровождал делегацию СССР. Через полчаса после того, как Нина начала переводить про твердые сорта пшеницы и всхожесть семян, он все понял.

Нина сказала ему: дайте мне шанс.

За ночь она сделала картотеку по словарям и уже на другой день выступала с переводами докладов. Через неделю конференция закончилась, и все поехали смотреть поля и мельницы. И Нина заговорила. На том самом языке яровых и озимых, за который ей стали платить 500 долларов в день. Это были огромные деньги. Но в Америке платят только тем, кто знает и умеет. Значит, это были не просто деньги — это была победа.

Как только она вернулась в Вашингтон, ей предложили прекрасную работу. Но позвонил Рон Фрейзи: в Россию едет делегация фермеров, нужен переводчик. Отказать Рону она не могла.

Когда она вернулась из России, место, которое ей предложили в университете, уже было занято. Но она почему-то не расстроилась. В решающие минуты жизни она никогда не руководствуется соображениями практической выгоды. И почему-то всегда побеждает. Она не задумываясь делает то, на что чувствует благословение, и не задумываясь решительно отказывается от того, на что его нет. Многие верующие люди как-то умеют отделять божественное от насущно-практического. И получается, что по воскресеньям они ходят в церковь и подают нищим, а по будням они суровые атеисты, потому что так удобней работать. Нина — человек верующий, но её отношения с богом радостные, потому и нет необходимости грешить по будням и замаливать грехи по выходным. Ее вера всегда при ней, а если этого не знать, многое в ней будет непонятно.

Рональд стал приглашать её на разовую работу. А потом он открыл в Москве офис Пшеничной ассоциации, и Нина стала главой представительства стран Восточной Европы и СССР. А через год американские фермеры подарили московскому представительству 20 тонн макаронных изделий с тем, чтобы Нина провела благотворительную акцию.

Казалось бы: при чем тут макароны? Для благотворительной акции требуется что-нибудь возвышенное. Но эти макароны были очень красивые: желтые, зеленые, фигурные — в Москве таких не видели. И, не долго думая, она повезла их в детские дома Москвы и Подмосковья. В нищей России в январе 1991 года это был подарок хоть куда. В американских и русских газетах появились хорошие статьи. И тут Элисон Фрам, второй вице-президент Пшеничной ассоциации, привел к Нине своих друзей, которые 12 лет пытались усыновить ребенка и были готовы на все. Нина взяла их документы и поехала в Департамент народного образования Москвы.

В Подольске нашли 4-летнего мальчика — и на тебе: семья к этому времени распалась. И Нина обратилась в одно из американских агентств по усыновлению, её познакомили с семьей, которая стояла в очереди на усыновление. Так в ноябре 1991 года произошло событие, внутри которого Нина Костина нашла ответы на все или почти все вопросы своей жизни. Согласна: звучит немного восторженно. Но что же делать, если так все и было.

И тут Рональд Фрейзи совершил поступок, который с коммерческой точки зрения не выдерживал никакой критики. Он согласился вложить 60 тысяч долларов в благотворительную организацию, одной из программ которой было усыновление за пределами Америки. Организацию назвали "ФРЭНК" — по инициалам Рона и Нины. Среди первых усыновителей была дочь бывшего госсекретаря США Джорджа Шульца Маргарет.

Маргарет с мужем и американским врачом приехали в село Воино Мценского района Орловской области. Что они там увидели, каждый может представить сам. Врач осмотрел всех малышей. И выбрал самого некрасивого ребенка отталкивающей внешности с непроизносимым диагнозом.

Сейчас Сережа живет в Бостоне, он первый ученик в классе, занимается спортом и музыкой.

О Костиной я впервые услышала в Генеральной прокуратуре России. Мне сказали: расследуется потрясающее дело. Бывшая гражданка СССР украла из детской психиатрической больницы тяжелобольную девочку. Зачем? На это ответа не было. Но подразумевалось: на органы!

История оказалась такая.

Три года назад семья американцев Лани обратилась в агентство "ФРЭНК" с просьбой помочь усыновить ребенка в России. Люба четыре года жила в семье с матерью-алкоголичкой. Спала под кроватью, как положено в притоне. У матери Любу забрали, и начались её странствия по детским домам. Лани взяли девочку в Боровичах, под Новгородом. Из медицинских документов следовало, что у ребенка "социальное отставание" — небольшая задержка развития, которая проходит в семье.

Сначала все было хорошо. В агентство, как положено в Америке, постоянно приходили подробные родительские отчеты о том, как дела у Кэроли — так назвали Любу новые родители. Люба моментально освоила английский язык, начала учиться в школе, там её хвалили. В то же время родители взяли в Боровичах маленького мальчика, у Любы появился брат. И вдруг Лани сообщили в агентство, что Люба пыталась сбросить малыша с балкона. Люба, рассказывали Лани, стала страшно злой. В комнатах появились видеокамеры, которые следили за каждым Любиным шагом. Брата отправили к бабушке. Один из американских психиатров поставил Любе диагноз: шизофрения. Лани решили от Любы отказаться, но не просто так, а получив с агентства миллион долларов. За утаивание тяжелой болезни.

Естественно, агентство "ФРЭНК" стало искать для Любы новую семью. Между тем в дело вступили адвокаты. Удивляло одно: для повторного усыновления нужны были медицинские документы — а Лани их не давали.

Люба понятия не имела о том, что вокруг неё кипят страсти. А приемная мать между тем готовилась к съемкам невиданного в Америке шоу. Зачем Лани сделали то, что сделали, до сих пор неясно, но факт: вместе с Любой, которая ни о чем не подозревала, и со съемочной группой Си-би-эс Лани приехали в Москву и поместили девочку в детскую психиатрическую больницу № 6. Называлось это дело "коммерческое лечение". Возвращаться Лани не собирались. Они поехали в деревню, где родилась Люба, отыскали её мать, которую в Москве взяли бы не в каждую ночлежку, — и сняли шикарное кино. Кино залито дешевыми кинематографическими слезами доброй женщины. Но особенно хороши кадры, запечатлевшие, как Лани с улыбкой уставших путешественников, повидавших много экзотических животных, садятся в машину, которая отвезет их в Шереметьево. Садятся со словами: "Домой, в старую добрую Америку!"

А Люба осталась. Между тем комиссия психиатров исключила из диагноза самое страшное: шизофрению. Невроз, нарушение семейной адаптации, стрессовый фон — да. Но не более. Люба здорова. Рекомендуемое лечение: хорошая семья.

Костина, вице-президент агентства "ФРЭНК", прилетела в Москву. По законам Америки, жительницей которой стала Люба, просто так отказаться от ребенка нельзя. Вся ответственность за судьбу ребенка автоматически ложится либо на государственную социальную службу, либо на лицензированное агентство, которое проводило усыновление.

Костина предъявила доверенность агентства, которое, по американским законам, отвечает за Любу, взяла Любу и привезла её в Америку. В Америке между тем уже показали фильм о Любе под названием "Безупречный ребенок". В центр по усыновлению поступили сотни предложений от бездетных пар: Америке было стыдно за Америку. Многие люди готовы были взять Любу к себе немедленно.

А в это время Симоновская межрайонная прокуратура Москвы приняла к производству уголовное дело по факту исчезновения Любы. Возбудила дело прокуратура Москвы по поручению Генеральной прокуратуры. Генеральная прокуратура России вообще стеной стоит на пути усыновителей из-за границы. Ей ли не знать, на какие муки обречены российские дети, усыновленные каннибалами-иностранцами? Это ведь именно Генеральная прокуратура выступала в центральной печати с траченными молью сюжетами о том, как одна семья издевалась над русским ребенком. Ввиду временной потери памяти ГП нигде ни разу не обмолвилась, как строго наказали садистов и что было дальше с пострадавшими детьми. А зачем? Лучше перебдеть, сами знаете.

И вот Нина Костина получает уведомление о том, что она является свидетелем по делу о незаконном вывозе Любы в Америку. Она немедленно прилетает в Москву. Следователь Симоновской прокуратуры выслушал её с изумлением — она с не меньшим изумлением просила объяснить ей: какой российский закон она нарушила?

А никакой. Есть специальная инструкция по применению статьи 20 Федерального закона о порядке выезда из России. Согласно этому документу несовершеннолетний россиянин (а, по закону, усыновленный в России ребенок до 18 лет остается гражданином России, то есть имеет двойное гражданство), в заграничном паспорте которого есть отметка о том, что он живет вне России постоянно, имеет право беспрепятственно пересекать границу.

В то же время Госдепартамент США официально уведомляет российские власти, что девочка жива-здорова, находится под защитой американских законов, её случай на контроле в Госдепе, а все действия Костиной полностью соответствуют американскому законодательству.

Ну и что? Если не возбуждать уголовных дел о "незаконном" вывозе российских детей за границу, Генеральной прокуратуре просто нечем будет заниматься. Статья 126 (та самая, по которой расследуются дела об исчезновении людей в Чечне) только этими делами и дышит. Иностранные усыновители — самые злостные похитители людей в нашей стране.

И вот я прилетаю в Америку. В плане моей командировки суды, учреждения для несовершеннолетних правонарушителей, полиция. И очень хочется увидеть Любу.

Семья Ламотт живет в маленьком доме в городе Райли, штат Северная Каролина. Райли — прелестный крошечный город, утопающий в зелени. Подъезжаем к дому. В доме слышится визг, но, как только я берусь за ручку двери, визг стихает.

— Ольга из Москвы, она журналист, — говорит переводчик. И я чувствую, как кто-то из присутствующих вздрагивает. Не вижу, но чувствую. Кто же?

В гостиной нас семеро. Трое детей, супруги Ламотт и мы с переводчиком. Хозяйку дома зовут Никки, мужа — Томас. Как все хорошие супружеские пары, они похожи друг на друга. На пестром диване посреди гостиной — куча мала. Черноглазая и черноволосая Таня, сероглазая Женя и существо, похожее на принцессу. Правда, принцесса вся перемазана клубникой. Кого же огорчило мое появление?

— Это и есть наша Люба, — произносит переводчик.

Теперь понятно. Люба смотрит на меня не отрываясь. Переводчик не нужен. В глазах вопрос: зачем приехала?

На время, пока оформляются документы новых усыновителей, Люба находится в семье опекунов. Супруги Ламотт давно усыновили трех детей: Таню из Гватемалы, Женю из России и мальчика из Кореи. Гватемалка похожа на приемную маму, а русская — на приемного папу. Во всяком случае, на его отчасти пшеничную бороду и задорную косичку.

"Какие красивые глаза", — думаю я, глядя на Женю, которая держит Любу за руку.

— Один глаз у девочки искусственный, — говорят мне. — Не видно, правда?

Правда, черт возьми.

Я говорю Любе:

— Ты совсем забыла русский язык?

И тут ей становится меня жалко. Вот ей-богу, приехала какая-то заполошная тетка, обошла весь дом, всем задает вопросы, скоро ли уйдет, неясно, но, может, если что-нибудь ей сказать — тогда уйдет?

— Я нет школа, — наконец произносит она. — Скоро быть мама, папа и школа. Я любить спорт. Я любить здесь. Очень любить. И данс (танцевать. О.Б.), и сингинг (петь. — О.Б.). Россия тоже когда-нибудь.

— Ей было очень тяжело вначале, — говорит Никки.

— Люба, можно я тебя сфотографирую? В саду?

Я стою на пороге дома, а она стоит, залитая лучами солнца, и улыбается. Просто так. Это ведь не надо переводить.

— Надо собак покормить, — говорит Никки.

Каких собак?

Оказывается, семья Ламотт покупает щенков лабрадоров и обучает их для того, чтобы они могли помогать слепым. Судя по тому, как представленная мне собака учтиво подняла брошенную на землю монетку, учатся здесь лишь круглые отличники. Получают ли они деньги за обученных собак? Нет, они это делают для себя.

— Понимаете, мы учим их для себя, чтобы они помогали другим…

Кажется, понимаю.

Сначала Рональд и Нина организовали Фонд международной помощи ребенку, чуть позже в рамках этого фонда — агентство по усыновлению. И вот 15 апреля агентству исполнилось 5 лет.

Этот праздник был в Райли, недалеко от офиса "ФРЭНКа" и того самого дома, где живет семья Ламотт. Мы подъехали к большому спортивному залу, из которого по всей округе разносилась веселая музыка.

Ну что вам сказать?

На пороге нас встретила вооруженная до зубов группа гномов на трехколесных велосипедах. Вооружение: пищалки и трещотки. С ног до головы гномы были разрисованы веселыми рожицами, цветами и зверюшками. Посреди зала были расставлены столы с угощением: кукурузой, куриными ножками, овощами и фруктами. Отдельно, возле стены, мной был замечен огромный таз с печеньем. Самые крошечные человечки то и дело подходили, подбегали, подползали к тазу и отбывали с пригоршней сластей.

На самом видном месте сидел клоун с кисточками и красками и разрисовывал всех желающих, а желающих было много.

На праздник из разных городов Америки приехали 150 семей с усыновленными детьми.

Я стояла и улыбалась, просто так, как человек, неожиданно вышедший из чащи на залитую солнцем поляну. Ко мне подошел ребенок на ходулях и погладил меня по голове. За ним — Дан Биделл, который приехал из города Бостика, где живет всего-навсего 2160 жителей, из которых 9 человек — это семья Биделл. Двух детей Биделлы усыновили в Техасе, трех — в Мурманске и двух — в Самаре. Кроме папы, мамы и семерых детей на ферме Биделлов живут 2 собаки, 2 лошади и 16 гусей.

Дебби и Боб Маккензи приехали на праздник из Балтимора. Они усыновили в Кирове 4 детей. Самой маленькой дочке 4 года. Боб сказал:

— Две дочки — красавицы и будут кинозвездами, а две другие не такие красивые, но очень умные. Все наши девочки были крещеными, и мы начали водить их в православную церковь. А потом мы поняли, что эта община очень нам близка, и недавно крестились. Мы получили имена Нина и Николай.

За пять лет агентство "ФРЭНК" "усыновило" 5 тысяч детей со всего мира. Неудачных случаев было всего 8, в том числе и история с Любой. Нечего и говорить о том, что все 8 несчастных случаев закончились благополучно. Все дети живут в семьях.

Нелишне заметить, что в России ничего не известно о том, какой контроль установлен за людьми, усыновившими ребенка. В Америке первые несколько лет сотрудник агентства по усыновлению регулярно посещает семью и пишет отчеты, которые хранятся в архивах и в любую минуту могут быть востребованы любой службой штата. Кроме того, отчеты пишет и мать ребенка.

История семьи Лани — исключение из правил, как и история, которую я услышала на празднике.

Во всем мире существует проблема с усыновлением детей старше 3 лет, не говоря уже о подростках. И все люди, принимающие участие в международном усыновлении, стараются создать такие условия, при которых взрослые дети хотя бы на некоторое время смогли бы попасть в семьи потенциальных усыновителей. Нина Костина уже много лет проводит акции, которые называются "Вишневый сад". Подростков из наших детдомов привозят в Америку на каникулы, и в вишневом саду появляется новое деревце.

Так случилось и с восьмилетним Колей, который впервые приехал в Америку в гости. Его усыновили Лили и Боб Лондон. И все было хорошо. Только Коля все время просил родителей взять в семью и его маленькую сестру, которая осталась в российском детском доме. Лили и Боб усыновили Злату, и вдруг Коля изменился, стал нервничать и постоянно вспоминать маму. Он начал по ночам пугать Злату и доводить её до истерик. И в конце концов он изнасиловал девочку, о чем она на другой день рассказала своей школьной учительнице.

Отец Златы когда-то убил Колину маму, и Коля был свидетелем убийства.

Колю поместили в специальную клинику, по просьбе Лили и Боба нашли ему другую семью. Сейчас семьи постоянно общаются, и Коля каждый день повторяет, что хочет жить с Лондонами, но не хочет жить с сестрой.

Лили:

— Мы продолжаем любить Колю и всегда будем рядом, но этот выход самый лучший.

А история Дэниса Брикли — история, которую хочется без конца перечитывать, чтобы она не кончалась.

Джек Брикли узнал о Денисе от приятеля, который ездил в Боровичи под Новгородом усыновлять ребенка. Приятель рассказал, что там живет мальчик, вся беда которого — это его возраст. Ему 12 лет. А таких взрослых детей, тем более мальчиков, стараются не усыновлять. Джек выяснил, что в документах Дениса содержится сакраментальный диагноз: олигофрения в стадии дебильности — то, что в Америке понимают как социальную запущенность, не больше. При этом стоит упомянуть и то, что Денис 4 раза ездил за границу по программе "Вишневый сад" — многих детей после этих поездок взяли, а его нет.

Дениса усыновили только в августе 1999 года.

— Он замечательный, — сказал Джек. — Вы не знаете, какой он замечательный. Ему 12 лет, но он не стесняется показывать, что любит папу и маму. Он очень любит спорт, живопись и поет в хоре. Да, у него оказался превосходный голос. С этим хором он много путешествует — я с ним, конечно. Мы учим его теории музыки, ему нравится, и учителя очень хвалят.

Вместе с нами на праздник приехали Энн, Джоди и Дарси. Энн и Джоди социальные работники агентства "ФРЭНК", а Дарси — фотограф.

Дарси усыновила Сережу 7 лет из Кирова, Джоди — мальчика и девочку из другого штата, а с Энн вообще приключилась совершенно невероятная история. Двадцать лет она безуспешно пыталась стать мамой и, когда поняла, что надежд нет, усыновила двух детей из Румынии. Как только она усыновила второго ребенка, выяснилось, что она беременна. Так в 42 года Энн стала счастливой многодетной мамашей, о чем не устает рассказывать всем, кто хочет слушать.

Это вообще очень важная особенность "ФРЭНКа". Многие его сотрудники усыновили детей, то есть знают проблему не из умных книжек. И дело не в том, откуда они почерпнули свои знания, — а в том, что проблема усыновления для этих людей не способ заработать, а философия жизни.

Вы спросите: а Нина Костина?

Смешные люди…

Зимой 1995 года "ФРЭНК" проводил свой первый "Вишневый сад". Приезжает в Вашингтон первая группа детей из Новгорода. Зимние каникулы, а в Вашингтоне теплынь — красота! Нина приглашает всех детей к себе в гости. И вдруг выпадает снег. Ну снег не снег, а так, чепуха со снежинками. Но для Вашингтона это природный катаклизм. Была объявлена "снежная опасность". Потому что опасно ехать по гладким, как атлас, американским дорогам. И вот всех детей разобрали по семьям, а одна девочка ждала, что за ней вот-вот приедут. И тут её будущие родители звонят и просят оставить её на ночь снег!

За ночь Вика стала называть Нину мамой. Когда Нина её усыновила, ей было 9 лет, диагноз вы знаете: олигофрения в стадии дебильности.

А Мусю из Самарского детского дома Нина усыновила весной прошлого года. Мусе 8 лет. У неё разноцветные глаза, смешные косички, и она самый талантливый ребенок в школе.

Все дети Нины, включая и старшего Мишу, который учится в Бостонском университете, учатся музыке — в доме появился маленький рояль. На пасхальные каникулы Муся и Вика ездили в тихоокеанский круиз с бабушкой Норой. Прелестнейшая 80-летняя Нора — мать Нининого мужа, пожелавшая остаться с Ниной, а не с сыном.

Много лет я занималась проблемой детских домов в России, и наступил такой день, когда я поняла: проблема неразрешима. Во всех детских домах, даже самых лучших, сотрудники воруют. А воруют не потому, что у самих дома есть нечего. Это же так просто! У ребенка, за которого некому вступиться, можно красть все: яблоки, простыни, путевки на юг. А в конце концов жизнь. Потому что изнасилованные, униженные, голодные и никому не нужные дети никогда не смогут стать счастливыми взрослыми.

И вот, приехав в Америку, я вдруг поняла. Нужно бороться не за то, чтобы детские дома стали лучше. Нужно сделать так, чтобы детских домов не было. Совсем. Дети должны жить в семьях. И тогда они начинают вовремя ходить, улыбаться и разговаривать.

Пять тысяч усыновленных детей — это, наверное, пятьдесят детских домов, стертых с лица земли.

Это очень серьезно.

В России не усыновляют больных детей. Значит ли это, что россияне очерствели? Нет. Это значит, в нас все ещё живо чувство ответственности. Мы понимаем, что если большая часть россиян не в состоянии оказать медицинскую помощь родным детям, как можно брать на себя чужую жизнь?

Как правило, за границу уезжают дети или больные, или взрослые.

Возникает законный вопрос: зачем иностранцам наши больные дети? Из года в год наши правоохранительные органы распространяли миф, что наших детей вывозят в рабство или "на органы". Сюжетов о том, как усыновители издевались над приемными детьми, российская Генеральная прокуратура знает всего четыре, как знает и о том, что все насильники в тюрьме, а дети переданы в хорошие семьи. Но нам об этом рассказать забыли, а сюжет о работорговцах живет. Почему он так полюбился нашим прокурорам, сказать трудно. Но к этому мы ещё вернемся. А что касается торговли органами — ну ладно, пусть никто не верит директору института трансплантации академику В. Шумакову, который уже устал рассказывать любознательным, что пересадка органов человека — высокосложная процедура и в среднем лишь один из 17 тысяч человек может быть донором. Своим не верим — послушаем американцев. При Государственном департаменте США существует информационное агентство, а в нем работает господин Тодд Левенталь. В буквальном переводе с английского его должность называется так: программный офицер, отвечающий за разоблачение мифов вокруг международного усыновления и кражи частей тела. Левенталь досконально изучил эту проблему и выяснил, что первая статья об акулах американского империализма, которые расчленяют детей на органы, в 70-е годы была опубликована в газете французских коммунистов "Юманите" и имела ярко выраженный пропагандистский характер. Отдел, в котором работает Левенталь, изучил все статьи на эту тему, опубликованные в мире за последние 30 лет, и ни разу этот сюжет не подтвердился.

Так зачем же американцы усыновляют больных детей?

Усыновление в Америке считается чрезвычайно уважаемым деянием. Поэтому американцы всемерно культивируют усыновление и создали все условия для его благополучной реализации. Нажиться на этом нельзя. Денег усыновителям не платят никаких. И вообще, будущие родители должны быть людьми состоятельными и иметь все условия для воспитания детей — это тщательно проверяется. Почему американцы не боятся брать даже тяжелобольных? Потому что усыновленный ребенок становится полноправным гражданином США и на него распространяется действие страховой медицины. А это значит, что государство берет на себя все медицинские расходы в пределах одного миллиона долларов. Проблемы "нет денег на операцию" или "нет денег на протез или реабилитацию" просто не существует.

Я спросила Никки Ламотт, не боится ли она, что через несколько лет с усыновленными детьми начнутся проблемы: будут воровать, пить, перестанут учиться. Никки защитила магистерскую диссертацию на эту тему. "Я прочитала все книги об этом, изданные с 1975 года. Утверждение, что усыновленные дети генетически поражены, — это миф. Детей нужно любить и помогать им".

В России существует тайна усыновления, в Америке её нет — значит, нет и опасности шантажировать усыновителей. Американские родители рассказывают своим детям, что существует два способа появления детей: первый — это когда малыша приносит аист, и второй — когда ребенка находят в другой стране, вот и все.

А мы не сумели. Не потому, что мы злые, а они добрые; не потому, что мы глупые, а они умные — у них получилось, а у нас пока нет. Да и кто знает, что было бы с американцами, если бы у них в 1917 году… потом в 1941-м… А дети — они-то не виноваты. Им надо расти, им надо, чтобы на ночь их целовали в ушко. А земля, как выяснилось, маленькая. Значит, дети должны расти там, где им лучше. И если в одной стране с этим пока трудно нужно ехать в другую. Земля-то одна на всех. А горе у каждого свое.

До 1995 года в России действовал старый семейный кодекс о браке и семье, в котором отсутствовала глава о международном усыновлении, поскольку наших детей никто не усыновлял.

В 1993 году Верховный Совет РФ принял постановление: отдавать на усыновление только детей-инвалидов. И возникла проблема: а что делать со здоровыми, которых никто не усыновил в России? (Например, детей цыган россияне не берут — и точка.) Что делать с детьми, которых не берут из-за возраста? И вот в 1995 году принимается новый семейный кодекс, в основе которого лежат принципы, действующие во всех цивилизованных странах мира. Первый: иностранные граждане могут усыновить российского ребенка только в случае, если его не усыновляют россияне. Второе: процедура от исполнительной власти перешла к судебной, то есть решение об усыновлении принимает суд. В соответствии с новым законом, если в течение шести месяцев со дня постановки на учет в банк данных ребенка не взяли на усыновление в России, данные можно передавать для международного усыновления. Все организационные проблемы, то есть подготовка к оформлению документов в суде, возложены на органы опеки и попечительства. Туда обращаются представители агентств по усыновлению. А по нашему закону это запрещено. За информацией о ребенке в органы народного образования разрешено обращаться только представителю конкретных усыновителей.

По логике российского законодателя, какой-то хороший знакомый семьи, желающей усыновить ребенка, должен выполнить колоссальную работу: оформить приглашение в Россию, встретить будущих родителей в Москве, отправить туда, где находится детский дом, — то есть в другой город, перевести и нотариально заверить документы и т. д. и т. п. Откуда у американской семьи может взяться такой знакомый? И как в этом случае можно контролировать все, что произойдет с ребенком впоследствии?

В 1998 году приняли поправки к Семейному кодексу, куда вошло и нечто принципиально новое для России: необходимость аккредитации иностранных агентств по усыновлению. То есть от института "друзей семьи" все же перешли к практике, принятой во всем мире, к использованию услуг агентств по усыновлению. Прошло ещё два года, и в марте 2000 года правительство России приняло постановление, регламентирующее механизм аккредитации. Все, можно перевести дух?

Нет-с, бросать в воздух чепчики рано.

В нашей стране есть борец с международным усыновлением. Это Генеральная прокуратура. По какой причине она не на жизнь, а на смерть сражается с людьми, которые хотят стать родителями, сказать трудно. Можно только догадываться, что причиной вооруженного противостояния является предание о несметных богатствах, которые наживают люди, участвующие в процедуре международного усыновления.

Деньги? Давайте поговорим о деньгах.

Очевидно, с точки зрения ГП процесс должен выглядеть приблизительно так. Бездетные американцы, принявшие решение усыновить ребенка в России, должны сплести лапти и, оказавшись в Шереметьево, начать пешее продвижение по просторам нашей родины. По пути следования они будут заходить в детские дома и на ломаном русском языке спрашивать: детей на усыновление есть? Если есть, они достают из заплечных мешков лапти парадные и начинают обходить облоно, облздрав, облсуд, облзагс и обловир — без участия этих служб обойтись нельзя, не говоря уж о переводчике. Сейчас информация о ребенке, которого можно усыновить, передается только в руки потенциального усыновителя. То есть иностранцы, по мысли нашего законодателя и блюстителя законности, должны брать первого попавшегося ребенка и при этом быть готовы месяц, а может, и год сидеть в гостинице и ждать, пока все бумаги будут подписаны, и терпеть переносы заседаний суда без объяснения причин.

Подготовка пакета документов, позволяющих усыновить ребенка, перелет в Россию, проживание в гостинице, перевод документов на русский язык, услуги постоянного переводчика — все это требует денег. Американцы обращаются в агентства по усыновлению — одно готовит документы, другое проводит все необходимые процедуры в России, с тем чтобы, когда все будет готово, будущие родители спокойно могли сесть в самолет и прилететь в Россию. Вот эти-то агентства и находятся под постоянным подозрением у Генеральной прокуратуры. Именно поэтому Генеральная прокуратура и возбудила дело о похищении Любы и возбудит ещё сотни таких дел, поскольку игра стоит свеч: работать не надо, надо только раздувать щеки. Никаких денег! Не позволим наживаться на наших сиротах!

Маленькому Грегори уже сказали, что скоро у него будет сестра. Грегори не знает, что есть на свете Генеральная прокуратура России. Про Россию знает, а про Генеральную прокуратуру — нет.

И вот он бегает по комнате, сияет, как светлячок, а его отец сидит за столом с русским журналистом, смотрит на него, а потом поднимает бокал шампанского и говорит на языке своего сына:

— Для русские люди и наши дети: будь здоров всегда!

Между жизнью и сметой

Один святой сказал: "Когда тебя перестает сжигать любовь, другие люди начинают умирать от холода".

14-летняя Ксения Наливаева умерла не потому, что на её долю не хватило любви. Почему она умерла, пусть каждый попробует объяснить себе сам. Кто знает, может быть, от того, как мы ответим на этот вопрос, зависит ещё чья-то жизнь?

Когда Ксения Наливаева, симпатичная тринадцатилетняя девочка, упала, перелезая через забор — обыкновенный деревенский забор в селе Тарханка Глубоковского района Восточно-Казахстанской области, — она, конечно, не знала, что в этот день кончилось её детство. Не могла она знать и о том, что царапина на колене была началом взрослой трагедии. Вот только взрослой она успела побыть недолго.

Царапина почему-то не заживала. А потом начали болеть суставы. Родители стали водить её по врачам, повезли в Усть-Каменогорск. Врачи с удивлением смотрели на ребенка и высказали осторожное предположение, что это — ревматизм. Но боли усиливались. И однажды Ксению увидела старушка, обыкновенный терапевт, у которой в практике был страшный случай. Внешний вид Ксении отчаянно его напоминал. И она сказала родителям, что ребенка нужно немедленно везти в новосибирский онкологический центр.

Деревня, в которой живут Наливаевы, существует лишь благодаря каким-то божьим причудам. Полная безработица и повсеместный голод. Семья Наливаевых держалась благодаря тому, что у них был старый грузовик "Урал". На нем Юрий, отец Ксении, возил людей на свадьбы, похороны и охоту.

На лечение требовалось пять тысяч долларов.

Продали "Урал" и все, что можно было продать в доме.

Потом Юра пошел в церковь. Священник сказал ему: денег нет, но можешь стоять на паперти.

Деньги дал директор завода в Усть-Каменогорске. Но они мгновенно кончились. А состояние Ксении ухудшалось с каждым днем.

Лечение в Новосибирске начали в августе 1999 года.

И в это же время в Усть-Каменогорск прилетела Нина Костина, председатель совета директоров Фонда международной помощи ребенку "ФРЭНК". И жена губернатора Усть-Каменогорска рассказывает ей о Ксении. Вечером этого же дня в аэропорту Костина видит на стеклянной двери листовку, написанную родителями Ксении. На этой листовке была и фотография девочки. Этот листок с мольбой о помощи, наклеенный на грязную дверь, и рассказ жены губернатора произвели своего рода короткое замыкание. Костина прилетает в Москву и начинает наводить справки. И вот что она выяснила. В начале 90-х годов по инициативе Михаила Горбачева в крупных промышленных городах России были построены детские онкологические центры. В Москве авторитетные специалисты подтвердили, что лечение в этих клиниках дает хороший результат. Это во-первых. И во-вторых, фонд "ФРЭНК" связался со знаменитым немецким онкологом Валентином Герайном, которому послали выписку из медицинской карты Ксении Наливаевой. Герайн очень хорошо отозвался о новосибирской клинике и подтвердил, что лечение девочки проводится правильно.

Время от времени звонили в Новосибирск.

Все шло хорошо.

И вдруг в феврале 2000 года отец Ксении звонит из Новосибирска и сообщает, что Ксению заразили гепатитом.

Очень важно, чтобы читающие эти строки представляли себе, что ни Костина, ни сотрудники фонда Ксению и её родителей никогда не видели. Связь между родителями девочки и фондом "ФРЭНК" была в полном смысле этого слова воздушной. И Юрий Наливаев позвонил в Москву не потому, что он надеялся хоть на какую-то помощь, а потому что нестерпимая боль и полное бессилие не давали ему покоя. Когда Костина впервые услышала о Ксении, узнала она и о том, что её отец существует на последнем пределе человеческих возможностей. Его безрассудное и беспредельное стремление бороться за спасение дочери трогало всех, кто разговаривал с ним хотя бы несколько минут.

Позвонили Герайну. Он сказал: "Если есть деньги на лечение, немедленно везите девочку в Идар-Оберштайн, в клинику профессора Фаузера". Спустя несколько дней пришло приглашение.

И наконец Наливаевы улетели в Германию.

Там о них узнали их бывшие соседи, эмигрировавшие из Казахстана немцы. В клинику профессора Фаузера стали приходить люди, они забирали девочку на выходные, приносили фрукты, деньги, поддерживали родителей. И получилось, что к тоненькой цепочке помощи все время присоединялись новые звенья.

В Германии Ксения находилась до августа. Ее удалось привести в состояние устойчивой ремиссии. И прямо из Германии девочка полетела домой, в Тарханку, где она не была целый год.

То, что произошло потом, родители Ксении назвали "три дня счастья".

Три дня у неё ничего не болело.

Три дня она улыбалась.

Пришли друзья из школы. Они гуляли по улицам деревни, как гуляют другие дети.

И вдруг начались дикие боли в суставах и в пояснице.

На медицинском языке это называлось "очень ранний рецидив".

Обезумевший отец повез Ксению в Алма-Ату. На машине, которую одолжил у знакомых. 1200 километров боли.

В алма-атинской больнице не оказалось не только самых элементарных медикаментов, но и крови для переливания. Юрий каждый день ходил в ближайшую воинскую часть, чтобы получить кровь для изнемогавшего от страданий ребенка. Письмо в Москву, в фонд "ФРЭНК" Юрий написал после того, как дежурная медсестра сказала, стоя у кровати Ксении: "Зачем вы тратите деньги, все равно она умрет".

Письмо было отчаянное.

Связались с Германией.

Снова начали звонить всем специалистам, которых сумели отыскать в разных городах мира.

Пока шли переговоры, Ксению решили положить в отделение онкогематологии республиканской детской клинической больницы в Москве.

Привезли её уже совершенно лысую и отекшую. В приемном покое РДКБ закончилось действие обезболивающего препарата. Ксения начала кричать от боли.

Сколько может выдержать человек?

Нина Костина, Юрий и Ксения Наливаевы познакомились в отдельном боксе РДКБ. Кровать, тумбочка, капельница, тусклые стены. Когда заканчивали медицинские процедуры и боль стихала, ребенку оставалось только лежать и плакать от ощущения безнадежности. Привезли телевизор с видеомагнитофоном, накупили кассет с мультиками. Когда заяц спасается от волка, терпящий бедствие ребенок получает витамин надежды, которого нет ни в каких лекарствах. О чем думало высокое начальство, утверждая проект клиники, в котором не предусмотрены ни комнаты отдыха для падающих с ног родителей некоторые неделями не выходят на улицу, — ни просто детские комнаты, в которых можно хоть несколько минут посидеть с ребенком, во что-нибудь поиграть, кого-нибудь погладить, покатать на веревочке?

В середине октября, в ночь с пятницы на субботу, раздается звонок телефона. И Юрий Наливаев говорит Костиной: "Если вы хотите попрощаться с Ксенией, приезжайте. Врач сказал — шансов нет".

В субботу рано утром Нина Костина и глава московского представительства "ФРЭНКа" Армен Попов приехали в РДКБ. Вызвали из дома профессора Карачунского, собрали врачей и начали думать: можно ли что-нибудь сделать?

В течение семидесяти дней, которые Ксения провела в клинике, расчет строился на то, что ей будут делать пересадку костного мозга.

Но такую операцию во всем мире делают в состоянии ремиссии больного.

А она все не наступала.

Стали выпытывать у врачей: а нет ли смельчаков, которые действуют вопреки принятой практике?

Карачунский сказал: в атакующий период болезни только три клиники в мире рискуют делать эту операцию. Госпиталь Сент-Джуд в Мемфисе, США, клиника профессора Славина в Израиле и клиника профессора Фаузера, в которой лежала Ксения.

Для пересадки костного мозга нужен донор.

Родной брат Ксении находился в Москве вместе с родителями. Он мог быть идеальным донором, но прежде, чем делать пересадку, проводят типирование, то есть анализ на совместимость с организмом больного.

Типирование давным-давно можно было провести в Москве. Но его не сделали. Думали, не понадобится.

А почему?

Потому что в нашей стране не принято биться за больных.

Я не говорю об отдельных врачах, которые готовы умереть вместо больного и которые в России были, есть и будут. Но дело не в них, а в системе, при которой малое количество шансов на успех просто не предусматривает никаких действий.

Врач может сделать потрясающую, уникальную операцию, а больной умрет из-за того, что к нему вовремя не придет медсестра, потому что она ко всем подходит, скажем, раз в час. А если сюда нужно заглядывать раз в двадцать минут — это уже вопрос организации здравоохранения. Тем более если нужно позвонить в клинику другого города, послать факс, проследить за получением ответа, положить его на стол врачу и т. д. Нет механизма защиты, есть только социальное пособие на похороны.

Как только Александр Карачунский произнес, что в клинике Фаузера делали пересадку костного мозга в отсутствие ремиссии, Костина начала звонить в Германию. Полагаю, что ничего, кроме раздражения, она у врачей не вызывала.

В клинике Фаузера сказали, что готовы помочь, но типировать кровь донора в этой ситуации предпочитают сами. Время пошло на дни. Как доставить кровь Ксении и её брата в Германию?

У Костиной американский паспорт, и виза ей была не нужна. В понедельник она вылетела в Германию. В четверг пришло сообщение, что ребенка можно везти.

И наступил решающий момент. Надо было принимать решение.

Все понимали, что один процент — "за", а девяносто девять — "против". Но кто знает, один процент — это вообще сколько? Если спросить у родителей погибающего ребенка, они ответят, что очень много. По сравнению со смертью. А наши врачи, вынужденные все переводить в койко-дни, скажут, что это вообще нисколько. И у каждого будет своя правда.

"ФРЭНК" никакой выгоды от этого рискованного мероприятия не получал, а расходы составляли около 70 тысяч долларов. Но даже у самого трезвого финансиста иногда появляется потребность сделать что-нибудь коммерчески бессмысленное.

Стали готовить Ксению к трудной дороге.

К этому моменту стало ясно, что в клинике Ксения больше находиться не может — хотя бы на ночь её необходимо было отвозить в Подольск к родственникам, чтобы она не упала духом и не сорвалась. Сотрудники фонда по очереди стали ездить за ней утром и поздно вечером отвозить её назад. Участие в этой отважной попытке породило какую-то живую цепочку, и почему-то звенья её то и дело прибывали.

Незадолго до отъезда Ксении начали делать уколы. Препарат называется пэг-аспарагиназа. В РДКБ его не было, пришлось взять в долг у другого больного. И тут выясняется, что в Москве его нет. Стали звонить в Германию, на фирму, которая его производит. Там сказали: берите, но как доставить его в Москву? Оно должно постоянно храниться во льду. Была суббота, а следующий укол надо было делать в воскресенье. Позвонили в представительство "Люфтганзы" в Шереметьево. Просто так, от безысходности. Человек, который снял трубку, молча выслушал все, что можно было рассказать про Ксению, и неожиданно довольно резко сказал: деталей достаточно, сообщите ваш телефон.

Сообщили.

Через тридцать минут диспетчер "Люфтганзы" Альберт Щербаков звонит и спрашивает: где в данный момент находится лекарство? Во франкфуртском аэропорту. Немецкий волонтер фонда Эва-Мария стояла возле очереди пассажиров, идущих на посадку. Но что она могла сделать? Щербаков передает: пусть ваш человек подойдет к дежурному менеджеру "Люфтганзы". Подошла. К тому времени Альберт послал телекс пилоту на борт самолета, который в эту самую минуту набирал высоту по маршруту Париж-Франкфурт-Москва. После того как переговорили менеджеры, пилот прислал ответ: "Если лекарство встретят в Москве, я, конечно, возьму его на борт, да поможет Бог этой девочке".

Когда приехали поблагодарить Щербакова, выяснилось, что когда-то его новорожденному ребенку тоже понадобилось лекарство, которого не было в Москве. И тогда ему тоже помог пилот…

Буквально за несколько часов до вылета в Германию оказалось, что у брата Ксении нет в паспорте штампа, разрешающего выезд за границу. Позвонили ночью в посольство Казахстана… А сотрудник МИДа Александр Николаевич Пикалев помог связаться с посольством Германии и немецкие дипломаты через несколько часов выдали визы, за которые не взяли денег.

Во Франкфурте самолет подогнали к такой полосе, куда смогла подъехать машина "скорой помощи".

23 октября Ксения поступила в клинику профессора Фаузера в городе Идар-Оберштайн. Через несколько дней президент Германии, узнав о судьбе Ксении, прислал в клинику 2000 марок. 19 ноября сделали пересадку костного мозга. А 8 декабря Ксения умерла.

Опоздали.

Если бы в Москве была такая клиника…

* * *

Конечно, в борьбе за жизнь Ксении Наливаевой не последнюю роль сыграла невероятная история другой девочки.

В 1994 году "ФРЭНК" проводил в Грузии гуманитарную акцию по спасению детей из детского дома в Каспи. Опухшие от голода дети, покрытые коростой и язвами, ничем не отличались от детей, попавших в фашистский концлагерь.

В те дни их нашел человек, у дочери которого началась лейкемия.

Тринадцатилетнюю Русудан Камбрашвили привезли в Америку, в клинику Сент-Джуд. Почему именно туда? Может быть, не только потому, что там специализируются именно на этой болезни — история возникновения клиники похожа на сказку. Голливудский актер Томпсон никак не мог получить роль. И он дал обет: если получит — построит больницу. Роль ему дали. И он построил клинику Сент-Джуд.

Так вот, выяснилось, что на лечение Русудан требуются бешеные деньги, 250 тысяч долларов. И в октябре 1995 года эта клиника устроила на главной финансовой улице Америки, на Уолл-стрит, сбор средств в пользу детей, больных лейкемией. В этой акции принимала участие и тяжело больная красавица Русудан.

Русудан пересадили костный мозг чужого донора, и девочка начала новую жизнь. Узнав о том, сколько стоило лечение, Нанули Шеварднадзе, жена президента Грузии, сказала, что на эти деньги можно было вылечить всех детей Грузии. Стоило ли тратить их на одного-единственного ребенка?

Об этом лучше спросить у отца Русудан.

* * *

Гибель Ксении Наливаевой заставила сотрудников "ФРЭНКа" ещё раз задуматься о том, что нужно знать и что следует делать в борьбе с этим страшным недугом.

В декабре 2000 года президент Совета директоров фонда "ФРЭНК" Нина Костина встретилась с Михаилом Горбачевым, фонд которого постоянно принимает участие во многих гуманитарных программах.

Реакция Михаила Сергеевича на слово "лейкемия" оказалась очень эмоциональной. Горе президента СССР и родителей Ксении — одно.

Было принято решение о проведении совместной акции "Горбачев-фонда" и фонда "ФРЭНК" по сбору средств в помощь больным лейкемией.

Эта акция прошла в Вашингтоне 21–22 апреля.

Вечером 21 апреля в посольстве России в США был устроен прием в честь Михаила Горбачева. Впервые за десять лет Горбачев переступил порог нашего посольства. Вместе с ним в зал приемов вошла и Русудан Камбрашвили.

В Америке многие знают, что во времена перестройки Михаил и Раиса Горбачевы постоянно помогали детям, больным лейкемией. Весь гонорар книги Раисы Горбачевой "Я надеюсь" был передан больным детям.

На вечер были приглашены сенаторы, конгрессмены и меценаты Америки, а также лауреат Нобелевской премии мира Бетти Уильямс и бывший посол в СССР Джек Мэтлок. Для официантов были специально сшиты в России алые косынки, нарукавники и фартуки, украшенные инициалами Горбачева. Над залом реял самолет, украшенный его фамилией.

Вечер открыл посол России в США Юрий Ушаков.

Пятнадцатиминутная речь Горбачева была очень неформальной.

Он сказал, что лейкемия — чудовищная болезнь и бороться с ней надо всем вместе. Что чувства родственников погибающего от неё человека невозможно передать. Что десять лет назад в России вылечивали лишь десять детей из ста пораженных лейкемией, а сейчас — от 80 до 90. Но каждый погибший ребенок — это боль, которой нет конца. Еще Михаил Горбачев рассказал о том, что в Международном фонде социально-экономических и политологических исследований, который носит его имя, недавно создан фонд имени Раисы Горбачевой, который спонсирует исследования и лечение детей, больных лейкемией.

На следующий день утром для Горбачева и представителей деловых кругов Америки был организован круиз на борту исторической яхты "Секвойя".

Дело в том, что с 1933 по 1977 год "Секвойя" официально являлась яхтой президентов США. Президент Рузвельт и британский премьер Черчилль обсуждали на борту "Секвойи" стратегию Второй мировой войны, а президент Джон Кеннеди отпраздновал в кают-компании свой последний день рождения.

На борт яхты могут попасть не более пятидесяти человек, и люди, встретившие рассвет на её палубе 22 апреля, заплатили за этот круиз в обществе Горбачева немалые деньги, как и было предусмотрено программой сбора средств. Между прочим, в круизе принял участие гитарист Рик Монро, которому задолго до этого дня выслали ноты любимых песен Горбачева.

Пел Горбачев сам. Первой была любимая песня Раисы Горбачевой "Как много девушек хороших", а второй — любимая песня президента СССР "Темная ночь".

Потом Михаилу Сергеевичу захотелось порулить.

Он взял штурвал и через несколько мгновений яхта накренилась. Капитан "Секвойи" хотел помочь именитому гостю, но он ответил: "Пока я сам не вырулю — с капитанского мостика не уйду, у меня так во всем".

Пока неизвестно, сколько денег удалось собрать, но сделан ещё один шаг в борьбе с лейкемией.

* * *

И все-таки, стоило ли бороться за жизнь Ксении Наливаевой? Слова словами, а даже в самую лучшую клинику планеты никто никого бесплатно не принимает и, может быть, стоило бы потратить эти семьдесят тысяч на ребенка, у которого было больше шансов выжить? Вот только кто бы взялся посчитать эти шансы?

А врач республиканской детской больницы получает 2500 рублей.

Медицинская сестра — 2300 рублей.

Сестра-хозяйка — 1000 рублей.

Вот-вот должны были распуститься почки. Мы с главным врачом РДКБ Николаем Вагановым шли по отделению онкогематологии, заглядывали в палаты, детям дарили игрушки, кто мог — улыбался, и вдруг, глядя на прозрачного малыша, прикованного к капельнице, я подумала о том, что некоторые из тех детей, к кому мы только что заходили, не доживут до лета. И никто на свете не знает, как велик островок, не захваченный болезнью, и никто не может сказать, стоит или не стоит сражаться за эти голубые пальчики, синие губы и глаза, в которых столько надежды.

За больных детей надо биться до последнего.

И никакая статистика здесь значения не имеет, потому что в этой битве гораздо больше смысла, чем в самом рентабельном производстве самой процветающей страны. Дети приходят в этот мир потому, что мы так захотели. Они доверяют нам, и каждую минуту жизни мы должны об этом помнить.

Мать Тереза говорила: "Чтобы светильник не угас, в него надо подливать масла. Если вы действительно любите друг друга, как должно, вы должны приносить жертвы".

В те дни, когда Ксения была в Москве, и в те дни, когда она находилась в Германии, десятки людей были объединены одним стремлением. Иные жертвы были очень малы: доехать, довезти, взяться за ручку носилок. Теперь они до конца собственной жизни будут помнить эти мгновения, и может быть, именно эти мгновения продлят кому-то жизнь или сделают её более осмысленной.

Однажды в Москве умер 29-летний мужчина.

Когда он лежал в больнице, ему сказали: "Вам осталось не больше двух месяцев, проведите их дома". И выписали умирать, чтобы не портить статистику. Нашелся врач, который каждую неделю приглашал его к себе домой, объяснял, что надо есть, что делать, уговорил выйти на работу, учил драться за жизнь — и человек этот прожил пять лет. Он прожил столько, что его ребенок запомнил его улыбающимся. И жена этого человека сказала врачу: "Горе безмерно, но я знаю, что мы сделали все, что могли. И нет безысходной муки от того, что не боролись".

Родителям Ксении теперь светит не то же солнце, что светит другим. Со смертью ребенка невозможно примириться. И все-таки Юрий Наливаев сказал Костиной: "Не думайте, что вы боролись напрасно".

Так стоило или не стоило бороться за жизнь Ксении?

Ведь вопрос не в том, умрем мы с вами или нет, но в том, как мы будем жить.

ПЛЕННАЯ ПСИХЕЯ

Жил-был на свете веселый и общительный человек, назовем его Петров. Однажды он повздорил с женой, которая не захотела поехать с ним к его родителям. За ужином выпил стакан водки и около 10 часов вечера пошел на ночное дежурство. Вернувшись домой, тотчас уснул. Помнит, что чувствовал себя разбитым. И ещё помнит, что ему приснился страшный сон. Поломали пекарню, разбили там окна. В проеме разбитого окна во сне видел фигуру в белом, которая приближалась к нему, слышал плач ребенка, крики о помощи. Проснулся от какого-то толчка. Услышал стук в дверь, пошел отворять. Около дома увидел людей и понял, что что-то произошло. Только после этого заметил в углу комнаты труп жены. Что произошло, не понимал и очень испугался. Из материалов дела известно, что Петров пришел домой с работы и лег спать. В этой же комнате спали жена, 5-летняя дочь и родственница. Два часа спустя Петров внезапно вскочил с кровати и стал метаться по комнате. При этом вид у него был ужасный, он весь дрожал, сильно побледнел и повторял одно и то же: "Окна бьют, ломают пекарню". Родственница разбудила жену и побежала из дому звать соседей. Свидетелем последующих событий оказалась маленькая дочь Петрова. Девочка рассказала, что, когда мать бросилась к отцу, он молча схватил топор и "стал рубить маму". Ребенок стал звать на помощь, но так как никто не приходил, она закрыла голову подушкой и больше ничего не видела. Когда спустя несколько минут в комнату вошли соседи, они увидели на полу труп жены Петрова с отрубленной головой. На кровати лежал сам Петров, зажав между колен отрубленную руку жены. На крики окружающих он не отзывался. Спустя четверть часа Петров встал, зажег свет, увидел на полу труп жены, бросился к ней и заплакал.

При обследовании в институте судебной психиатрии установили, что Петров психическим заболеванием не страдает. Во время убийства этот человек находился в состоянии временного болезненного расстройства душевной деятельности в форме патологического просоночного состояния. В отношении инкриминируемого деяния невменяем.

Не сомневаюсь, что даже у свидетелей этого ужасающего происшествия мнения разделились. Кто-то сумел оценить все увиденное как проявление страшной болезни. А кто-то и по сей день твердит: за зверское убийство жены на глазах у маленького ребенка — расстрел.

А вот некоторые цифры.

Мировая статистика говорит, что приблизительно каждый сотый житель нашей планеты, то есть один процент населения, болен шизофренией. Умственная отсталость и подобные заболевания поражают от 3 до 5 процентов населения Земли. Количество больных неврозами существенно больше — в среднем это не менее 25 процентов населения. Около 3 процентов жителей нашей планеты страдают олигофренией. Что же касается заболеваний, связанных с наследственностью, чаще всего количество больных не зависит ни от культурного уровня, ни от экономики, ни от географии. При этом отмечено, что с начала ХХ века число лиц, пользующихся психиатрической помощью, неуклонно возрастает.

Из тех, кто в России совершает преступления, на экспертизу направляют в среднем каждого десятого. В свою очередь, примерно 10 процентов оказываются больными. Не менее половины из них — шизофренией. Соответственно около 10 тысяч человек в год попадает на принудительное лечение.

Итак, человек совершает уголовное деяние, и его направляют на судебно-психиатрическую экспертизу. В каких случаях? Преимущественно при неадекватном поведении на следствии или когда имеет место необычный характер содеянного.

В подавляющем большинстве случаев проводится амбулаторная экспертиза. Тут возможны два варианта: либо комиссия сама выносит заключение, либо, если с больным не все ясно, его направляют на стационарную экспертизу.

В просторечии амбулаторная экспертиза именуется "пятиминуткой". Врачи считают, что амбулаторная экспертиза имеет право на существование, а остальное человечество думает иначе. Даже причину насморка за пять минут удается установить не всегда. Стоит ли рассчитывать на то, что душевная болезнь и все с нею связанное может быть правильно определено за какие-то считанные минуты? Неспроста так велико количество повторных экспертиз. Уходит время, для находящегося под стражей очень мучительное, а ошибка, может быть, заложена в неправильном условии задачи. Я осмелюсь предположить, что все дело в том, что амбулаторная экспертиза обходится государству дешевле, чем стационарная.

В отделении стационарной экспертизы за человеком ведется пристальное круглосуточное наблюдение. На всех имеется специальный лист, где фиксируется все, что было за время текущего дежурства. Если особый случай записи делают в журнале наблюдений уже сугубо индивидуально. Сестринские записи, кстати, часто бывают более информативны, чем записи врачей. Сейчас уже, как правило, нет такого лечебного заведения, где не было бы психолога. Психологические исследования, по мнению многих врачей, очень содержательны. Все это в сопоставлении с материалами уголовного дела дает возможность прийти к определенному выводу. Собирается экспертная комиссия. Традиционно заключение подписывают три человека.

Что же происходит, когда экспертное заключение ложится на стол судьи? Суд может согласиться, а может и не согласиться с мнением экспертов. Чаще соглашается, но бывает и иначе. Тогда судье надлежит написать определение, в котором нужно обосновать свое решение.

Но судья — не врач. Как он может аргументированно возражать специалистам, а главное — почему решение о вменяемости относится исключительно к компетенции суда? Ведь только врач может определить, способен ли человек отвечать за свои действия. Какая роль в этом диспуте отводится судье?

Решающая. В правовом государстве решать судьбу человека имеет право только суд. Ни терапевт, ни психиатр, ни стоматолог сделать этого не может. Эта обязанность государством возложена на судью. Суд изучает поступок человека во всей совокупности обстоятельств, а врач — состояние его здоровья.

Операцию по добыванию истины проводит судья, а врач отвечает за остроту и стерильность его скальпеля. Предположим, судья не соглашается с мнением медиков о том, что человек болен. Почему? А почему он должен соглашаться, если на протяжении всей жизни все было нормально и потерпевшие говорят, что знают подсудимого двадцать лет и не приметили в его поведении ничего странного, необъяснимого или болезненного. По существу, решение судьи зависит от профессиональности экспертного заключения. Если акт написан убедительно и аргументированно, как правило, у судьи не возникает повода для сомнений.

Но ведь душевнобольным можно и притвориться.

— Можно, — соглашается Борис Владимирович Шостакович, заместитель директора института Сербского. — Но симулянтов бывает значительно меньше, чем можно было бы ожидать. Почему? А это очень трудное дело. Но возможное. Трудное, потому что для того, чтобы хорошо сыграть роль душевнобольного, нужно быть хорошим актером, иметь колоссальную силу воли и ещё неплохо знать психиатрию. Гораздо чаще встречается то, что называется аггравация: когда у человека есть какие-то психические расстройства, а он старается их усилить.

Как поступают в случаях подозрения на симуляцию? Длительные наблюдения показывают, что человек меняет свое поведение в зависимости от того, смотрят за ним или нет. Одним он предъявляет совершенно невероятные жалобы, а с другими весело шутит… Нередко встречается метасимуляция: когда человек рассказывает о тех явлениях, которые имели место в прошлом, как о происходящем с ним сейчас. Он действительно болел — скажем, перенес алкогольный или реактивный психоз, и как бы сознательно удерживает рисунок этого поведения. Тут ситуация для врача более сложная, потому что это, как мы называем, клинически реально. Поймать момент перехода из бывшего в желаемое не так просто. Иногда ошибаемся.

В 1997 году, с вступлением в действие нового Уголовного кодекса, произошло событие, которое некоторые психиатры назвали эпохальным. Речь идет о 22-й статье нового УК, которая ввела на российское юридическое поле понятие ограниченной вменяемости.

Энтузиасты этого события говорят, что ограниченная вменяемость — это промежуточное состояние между полным психическим здоровьем и психическим заболеванием. То есть речь, по их мнению, идет о неких исключительных состояниях в момент, когда в психической деятельности происходит сбой. Такое состояние возникает как реакция на внешнюю жизненную ситуацию (измена супруга, смерть близкого человека, явная неожиданная несправедливость) и, как правило, представляет собой единственный случай в жизни. К таким состояниям относится и аффект, который и в старом Уголовном кодексе был отнесен к обстоятельствам, смягчающим вину.

Должна признаться, я так и не поняла, что же это такое — ограниченная вменяемость. Аффект — да, понимаю. Я уже рассказывала историю Валентина Желубалина, пожилого человека, женившегося на молодой женщине. Желубалин ждал жену возле дома и увидел, что она возвращается не одна, а в обнимку с мужчиной. В мгновение ока он долетел до того места, где находилась застигнутая врасплох пара. Ударив ножом мужчину, он занес руку над женщиной, но остановился, услышав от неё слово "люблю". Желубалин убил возлюбленного жены. Но суд не стал вникать в подробности этой драмы. И получилось так, будто он задумал преступление и хладнокровно его осуществил. Совершенно очевидно, что в первую очередь суду надлежало установить, не было ли тут аффекта, того самого, который является обстоятельством, смягчающим вину. Никто ничего устанавливать не пожелал. Желубалин до сих пор в колонии.

Но что же такое ограниченная вменяемость? Это когда человек ещё не настолько психически болен, чтобы не отвечать за свои действия, но настолько психически болен, чтобы отвечать не в полной мере. Как эту формулу привязать и к какому месту, никто не знает… Чтобы не отвечать за свои действия, а лечиться, человек не должен находиться в тюрьме, а чтобы отвечать — должен находиться в тюрьме, а не в больнице. А в какой же тюрьме? Ведь новых у нас с введением 22-й статьи не появилось. Да и редакция статьи 22 на удивление неудобоварима. Там говорится о том, что при назначении наказания суд может учитывать промежуточное состояние. Но раз так, значит, может и не учитывать. Ехали-ехали и приехали. Зато у нас теперь стало как на Западе.

* * *

Я просила разрешить мне присутствовать на экспертизе. Была уверена откажут. Однако Борис Владимирович Шостакович ответил, что институт Сербского тонет в облаке легенд и слухов и присутствие журналиста скорей полезно. В назначенный день я пришла. Светило веселое солнце. Комиссия в сборе и на солнце внимания не обращает.

Вошел первый испытуемый, Сергей Г. Ему тридцать лет. У сожительницы пропал трехлетний ребенок. Мальчик имел привычку убегать и раньше, поэтому сразу его не хватились. Когда выяснилось, что он бесследно исчез, Г. сообщил милиции, что убил ребенка и расчленил труп. Труп по сей день не найден. Много раз Г. давал разные показания, которые становятся все более красноречивыми. Врачи полагают, что Г. себя оговорил.

В его деле есть такая запись: дома его никогда не хвалили, а когда впервые похвалили в школе, он начал рисовать. Серые дрожащие руки и глаза привыкшего к постоянной боли существа. Когда его спросили, как он себя чувствует сейчас, он ответил: "Мне стало спокойней, не так трогательно".

Пишет стихи. Сказал, что нравится Иосиф Бродский: "Это что-то самое лучшее, предел всех возможностей". Его попросили прочесть что-нибудь свое. Он с готовностью прочел стихи о костре. Там были строчки: "…уж ночи серная метла…" и "я сигарету прикурил от солнечного уголька". Уже стоя в дверях, он предложил допросить его под гипнозом — тогда он не сможет соврать. И все узнают, что он себя оговорил. Просто он тогда, вначале, думал: его оставили дома с ребенком, а он за ним не уследил. Где же ребенок? Значит, он его и убил. Вот и все.

Игорь Ч. Обвиняется по статье 218 (хранение оружия). Ехал на своей машине, милиция остановила, изъяли пистолет. Утверждает, что пистолет подброшен сотрудниками милиции.

Очень развит физически. Кажется, что и глаза, и мускулы у него стальные. Его спросили, какие книги ему принесли в больницу родственники. Льва Гумилева, книжку про самураев и про Гитлера. Спросили, что понравилось больше всего. Я загадала — книга о Гитлере. Ошиблась. Больше всего понравился Гумилев.

Владимир Б. обвиняется в изнасиловании и убийстве двух 17-летних девушек. Ему 30 лет. По месту жительства, в Оренбурге, поставили диагноз "шизофрения". Здесь проводится повторная экспертиза. Б. чрезвычайно возбужден и спешит рассказать, как ему досадили убитые им барышни. Познакомился он с ними в тот же вечер — просто заметил, что в детской беседке сидит его знакомый подросток вместе с девицами. Пьют водку. Предложил провести вечер вместе. Когда разговорились, одна из девушек имела несчастье нелестно отозваться о его матери, участковом враче. Его это страшно оскорбило, и он убил обидчицу, а её подругу убил по необходимости, как свидетеля. В подробности убийства входит неохотно, считая, что это не главное — главное, что ему сказала нехорошая девушка. Имеет собственную теорию о том, как надо воспитывать подростков.

Последним был Равиль Х. Его появлению предшествовало короткое напутствие работников отделения, в котором он наблюдался. Сказали, что сейчас он возбужден, но это потому, что волнуется.

Равиль обвиняется в злостном хулиганстве. Шел по улице, среди бела дня беспричинно набросился на женщину, задрал юбку и в мгновение спустил ей нижнее белье.

Заходит. Если справедлива теория о том, что внешность в точности характеризует то, что у человека внутри, здесь богатая почва для рассуждений. На него страшно даже смотреть. Его спрашивают, знает ли он, в чем обвиняется. Да, знает. Просят рассказать, что он совершил. Но рассказывать долго. Равиль молниеносно набрасывается на сидящую рядом женщину-врача, поднимает юбку и — все… комиссия работу закончила.

* * *

Знаменитая Троицкая больница (в народе именно это место называется Белые Столбы) построена в 1907 году "для содержания душевнобольных — особо опасных преступников, а также неизлечимых и опасных для общества". Несколько зданий из красного кирпича представляют воплощенную целесообразность, так замечательно продумано здесь все, вплоть до утешающих взгляд огромных бархатных елей, унизанных шишками. Время от времени на бархате вспыхивают оранжевые огни — это белки.

Здесь осуществляется принудительное лечение. В нашей стране оно бывает трех видов: с обычным наблюдением, с усиленным и строгим. Недавно ввели новые названия, которые я здесь приводить не буду, потому что они длинные и нелепые, а суть осталась та же. Соответственно видам лечения разделяются и больницы. Друг от друга они отличаются только режимом содержания больных: без охраны, с охраной больницы по периметру и с охраной по периметру и внутри отделений. Все, что имеет непосредственное отношение к медицине (лекарственное обеспечение, штаты врачей и медперсонала, питание, реабилитация) в больницах одинаково. Поэтому эксперты и суд при выборе больницы должны руководствоваться только степенью опасности конкретного пациента для общества и возможностью повторения общественно опасных действий. Слово "преступление" здесь неприменимо, потому что нет преступника — есть больной человек.

Всех психически больных, направленных на принудительное лечение, условно можно разделить на две группы. Первую составляют пациенты, совершившие опасное деяние по явно болезненным причинам — бредовым, галлюцинаторным, под влиянием аффекта. Это понятно для окружающих их людей и общества в целом. Вторую группу составляют больные, поведение которых вызвано изменениями личности, которые возникли в результате болезни. Именно эти больные представляют наибольшие сложности для экспертов и судей и почти полное непонимание у общества. Эта группа больных соответственно наиболее сложна как в содержании, так и в лечении.

Но одно дело — перечислять названия, шуршать бумагами, и совсем другое — увидеть все своими глазами. Это как раз тот самый случай, когда глаза смотрят и не видят, когда обычные слова ничего не значат и когда единственное, что ты понимаешь отчетливо, — это тоже жизнь. Но другая.

В Троицкой больнице осуществляется принудительное лечение двух видов (обычного и усиленного). Из 2 тысяч больных две трети составляют больные, находящиеся в стационаре усиленного типа. В этих стенах находится все, что "украшает" полосы газет и экраны телевизоров. То, что авангардные режиссеры придумывают и за большие деньги ставят в Голливуде, здесь расписано в историях болезни, в материалах уголовных дел, а "главные герои" постоянно полны замыслов, и предугадать их не в силах никто. Нет ничего, даже запредельно ужасного, чем можно удивить медицинский персонал Троицкой больницы. Скорее, удивление у этих видавших виды терпельцев вызывает теперь только вид истинно спокойного, здорового человека. В здешних местах это большая редкость.

Такая огромная больница в России одна. А может, и не только в России. Здесь лежат и старики, и женщины, и подростки. Заместитель главного врача по принудительному лечению Юрий Тевьевич Каганович показал мне все. Мы были во всех отделениях и на всех этажах. То и дело Каганович или заведующий отделением, останавливаясь взглядом на ком-нибудь из больных, в двух словах описывал "сюжеты". Вот идет нам навстречу иконописная красавица. Она убила своего ребенка, изгоняя из него бесов. А вот сын, который изнасиловал и убил свою мать. Во время длинного перехода из одного отделения в другое я слышу историю добропорядочного семьянина, который возле железнодорожной платформы напал на женщину, разодрал на ней одежду, порвал промежность, вытащил наружу три метра кишок и размозжил голову, после чего тотчас выскочил на платформу и стал просить, чтобы сообщили в милицию о том, что он совершил убийство.

Рассказать о подростках? Но я не знаю, как о них рассказать. Они страшнее смерти, потому что ничего не боятся, их жестокость никакими словами не передается. Рассказать о стариках, которые окружили Кагановича, когда мы шли через их отделение, — у кого-то болит рука, у кого-то спина, кому-то не хватает валерьянки. Поглядеть — богоугодное заведение, а перелистаешь уголовные дела — и дух вон.

Внутренняя схема перемещения больных из отделения в отделение, очевидно, самое большое достижение врачей: путь "наверх", в самое тяжелое отделение номер 12, так же как и дорога вниз, в самое легкое, постоянно открыты для всех больных. Это значит, что все нюансы состояний улавливаются и контролируются. В 12-е отделение поступают больные, представляющие повышенную опасность для себя и окружающих. Как правило, время пребывания там месяц. Здесь часто "отдыхают" отрицательные лидеры. Возвращаются в промежуточное отделение, где условия наблюдения дают возможность проверить, созрел человек или нет для обычного отделения. Но есть больные, которые годами находятся на 12-м. Был почти постоянно связанный больной. Как только его отвязывали, он тут же нападал на того, кто его освобождал.

Мне всегда хотелось понять, как возникла достославная путаница, пустившая корни в создании подавляющего большинства людей. Почему никто толком никогда не понимает, что делают с больными, находящимися на принудительном лечении: их лечат или их наказывают? Теперь я знаю, как ответить на оба вопроса. Путаница у тех, кто имеет власть. Неважно, большую или маленькую.

Вот сидят эксперты. Им нужно принять решение: в больницу с камерным содержанием или санаторного типа направляется больной, совершивший общественно опасное деяние. На каком основании они принимают то или иное решение? Оснований, то есть закона, регулирующего этот процесс, нет. Врачи должны держать пациента в таких условиях, где они с ним справятся. Врач может держать своего необычного пациента в санаторном, психосоматическом или охранном отделении, которое за каменной стеной и шестью рядами колючей проволоки. Медики должны выбирать меру, а так же выбирают эксперты, они выбирают с позиции наказания — учитывая материалы дела. А ведь мы уже знаем, человек болен. То, что он сделал, не его вина, а его беда. А тут создается ситуация, когда заранее, при определении типа лечения, стараются совместить лечение с наказанием. Но так ведь не бывает.

А кто, возникает следующий вопрос, знает, как справиться с опасным, но тяжело больным пациентом? В Троицкой больнице было и убийство медицинской сестры, был и случай, когда врачу выкололи глаза, не говоря уж о "мелочах": в среднем за год случается более тысячи драк и более 250 нападений на медицинский персонал.

Врачи знают. Но только их никто не спрашивает.

Во времена Советского Союза существовали психиатрические больницы специализированного типа в системе МВД. В таких больницах были контролеры, то есть люди, наделенные особыми правами. В экстремальной ситуации они могли применить силу. Перестройка все психбольницы передала под крышу Минздрава. Зачем? Чтобы не заливаться краской при упоминании об МВД. Порядок, теперь никто не краснеет. Но разве перестройка сумела сделать так, чтобы в одночасье исчезли все особо опасные больные, которым нечего терять и которых ничем, кроме наручников, не удержишь? Тут опять не сумели или не захотели отличить правду от истины. Правда у каждого, как говорит Каганович, своя. А истина состоит в том, что из больниц МВД не убегали, а из больниц спецтипа при Минздраве стали бегать — когда такое было? А врачи должны лечить. Все остальное — не их забота. Однако человек, которого убил сбежавший из спецбольницы пациент, вряд ли оживет при слове "демократия".

Прошло много лет, а я до сих пор помню ребенка, ставшего жертвой психически больного человека. Летним днем четырехлетний мальчик сидел в песочнице во дворе бабушкиного деревенского дома. А мама была в доме, готовила обед. Вдруг на улице появился совершенно обнаженный мужчина, который размахивал палкой и кричал. В другой руке у него был кирпич. Стало ясно, что человек или мертвецки пьян, или тяжело болен. Бабушка в ужасе вбежала в дом. А маме мальчика просто в голову не пришло, что бабушка не обратила внимания, успел ли ребенок укрыться в доме. Мужчина зашел во двор, со всего размаху ударил ребенка кирпичом по голове и спокойно удалился. Ребенку сделали 4 операции — спасали жизнь. А мальчик стал инвалидом, и не нужно хорошо разбираться в медицине, чтобы сразу разглядеть, что у него нет половины головы. Кто же изуродовал мальчика? Сбежавший из психбольницы пациент. Как же ему удалось сбежать? Как — не знаю, но сбежал ведь.

Общество постоянно изнуряет себя вопросами: как совместить человеколюбие с безопасностью здоровых людей? Люди из бывшего Советского Союза изуродованы генетически — психически больные у нас, давайте не будем кривить душой, людьми не считаются. По этой же причине мы очень редко видим детей-олигофренов или даунов с родителями. Их стесняются. По этой же причине все вопросы, связанные с содержанием психбольных в больницах, не говоря уж об учреждениях, где осуществляется принудительное лечение, — все эти вопросы всегда остаются без ответов. Тут на здоровых денег не хватает, а вы про психически больных…

Подумать только: люди, попадающие на принудительное лечение, лишены права, которое даровано всем узникам, — знать, когда истечет срок заточения. Срок принудительного лечения судом не определяется. Раз в полгода комиссия изучает дело пациента и постановляет: пусть лечится еще. А сколько? Сколько надо, столько и будут. А сколько надо? Там посмотрим.

А смотреть, как нетрудно догадаться, будет вполглаза. Каганович на всех совещаниях неустанно твердит о сроках, которые должны быть. Он уже давно собирает газетные материалы, посвященные теме принудительного лечения. Недавно положил в свою заветную папочку материал, где автор задает читателям любопытный вопрос: отчего в сталинских лагерях, где люди проводили по полжизни, практически не было самоубийств? Я не угадала. Оказывается, потому что они знали, чего им ждать. Пусть 25 лет — но ведь и этот срок когда-нибудь закончится. Люди, находящиеся на принудительном лечении в российских психиатрических больницах, лишены даже возможности жить в ожидании.

К вопросу о человеколюбии имеет отношение и дело Чикатило. Чикатило много лет убивал людей, его очень неумело искали, а когда нашли — тоже убили. Расстреляли от имени государства. Была долгая дискуссия — здоров он или болен. Читай — можно расстреливать или нет. Решили, что здоров. Я не адвокат Чикатило, однако полагаю, что он был психически болен. И расстреляли его, чтобы успокоить общественное мнение.

А что же делать с такими людьми?

Чтобы правильно ответить на этот вопрос, нужно с уважением относиться к науке. В частности — к генетике. Маньяка вылечить нельзя, потому что генетические "искажения" коррекции не подлежат. И не надо строить иллюзий, покупать ему гармошку и читать по утрам стихи. Его не надо лечить, это не лечится. Его надо изолировать. Может быть, навсегда. И не врачи должны принимать решение об изоляции таких людей, а суд. Разумеется, имея соответствующее заключение врачей. Нужно снять с врачей эту чудовищную повинность. И нужны специальные учреждения. Тогда человек будет изолирован от общества по закону.

Но это дорого. Построить специальное учреждение с соответствующей атрибутикой неприступной крепости, платить деньги охране и персоналу, который вряд ли захочет за копейки проводить время с упырями. В психиатрии есть такой термин — "вторая жизнь". Когда человек помещен в условия, в которых он не может совершить преступление, он приспосабливается к этим новым условиям, у него возникают какие-то отношения с окружающим миром, и все происходит по-человечески. Конечно, расстрел дешевле. Если нельзя расстреливать, тогда можно запереть такого интересного собеседника в психбольницу и держать там до окончания века. Если он кого-нибудь убьет уже в больнице — это будет судьба, рассуждают ревнители экономного человеколюбия. Против судьбы не пойдешь. В Европе такие учреждения отличаются не только повышенными мерами безопасности, но и комфортом. Само собой разумеется, ничего общего с тюрьмой. Говорят, что президентский санаторий в Барвихе — сущий пустяк по сравнению с их "санаториями".

Все всполошились: знаменитого казанского людоеда выпустили на свободу. Да, выпустили. А за что его держать? Специальной статьи с таким словом нет у нас ни в Уголовном кодексе, ни в "Книге о вкусной и здоровой пище". Людоед отсидел свой срок и вышел. Система-то, как пошутил один доктор, может, именно на благополучие людоедов и рассчитана.

А чтобы понять, как на самом деле общество относится к содержанию психически больных людей, лучше всего, несомненно, приезжать на экскурсию в Троицкую больницу.

А что? Чистота идеальная. Больных кормят апельсинами и ананасами, медицинский персонал — такого нигде больше не увидишь, разве в кино. Но только надо выдавать посетителям, как в музеях мира, наушники и специальную кассетку. А там будет записан рассказ о том, как коллегия Минздрава ещё в 1992 году решила провести на базе этой больницы эксперимент, сосредоточив в ней все три вида принудительного лечения. А то нехорошо получается: общий и усиленный есть, а тех, кому предписан строгий, нужно везти в Сычевку, то есть в другой город. Решили: в Троицкой больнице будет все. Восьмым пунктом постановили: "…до первого сентября 1992 года обратиться в Министерство труда и занятости РФ с просьбой ввести в номенклатуру психиатрических больниц должность сотрудников, обеспечивающих безопасность работы внутри отделений".

Прошло несколько лет. И что же? Сами знаете что. Должность охранника ввести забыли.

Правда, одно примечательное событие в жизни этой больницы все же произошло. Главное московское медицинское управление на свой страх и риск (больница-то считается московской, просто находится вне Москвы) ввело в штат больницы службу внешней охраны. В связи с чем число побегов резко сократилось с двух с половиной сотен и последние два года держится на цифре 30. Но даже и эти тридцать, даже и выписанные, а не сбежавшие, куда они идут, когда за ними закрываются ворота лечебницы? В консерваторию, думаете, музыкой лечить больную душу? Нет. Они идут на улицу. И когда они убивают по 5 человек в подъезде и приезжает съемочная группа телевидения, не закрывайте лицо кружевным платочком. Сколько человек нужно убить, чтобы в Минздраве все-таки вспомнили, что есть такие психически больные, от которых нужно спасаться, то есть охранять от них общество.

Недаром врачи-практики твердят, что лечение и содержание опасных психически больных труднее, чем их экспертиза. Конечно, все тут важно, но если ошибку в экспертном заключении можно хоть как-то исправить, то лечение, которое от безденежья превращается в мучение, — исправить практически нельзя.

А может, все-таки можно предвидеть, ну хоть как-нибудь рассчитать, как поступит больной Иванов?

Борис Владимирович Шостакович, когда его спрашивают о прогнозе, всегда вспоминает рассказ Ивлина Во о человеке, который тридцать лет находился в психиатрической больнице (убил велосипедистку). Этот человек вышел из больницы и на другой день сам вернулся, потому что снова встретил девушку на велосипеде.

Приговоренные к жизни

Мы поднимаемся по лестнице, и кто-то сзади говорит, что бывший монастырь очень даже подходит для пожизненного заключения. Монахи сами заточали себя здесь. Я не оборачиваюсь. Я уверена, что мысли всех людей, которые здесь находятся, всех — и осужденных, и тех, кто их охраняет, никогда, ни при каких обстоятельствах не становятся достоянием других. Я ещё только иду по коридору, ещё только смотрю на двери камер, "глазки" которых завешены кусками черной кожи, но уже не сомневаюсь, что рассказать об этом нельзя.

Открывают первую дверь.

Два человека, находящиеся в камере, молниеносно оказываются у стены, в которую упираются поднятыми руками, ноги расставлены на ширину плеч, а дежурный по камере начинает отчаянной скороговоркой: имя-фамилия, осужден по статьям…

Дежурный инспектор: "Отставить". Скороговорка тотчас прекращается. Итак, первое, что я узнаю: "пожизненники", как их здесь называют, содержатся в камерах по двое, иногда — в одиночку. Шконки, нары, двухъярусные кровати — называйте как хотите, стол, стулья, умывальник, зарешеченное окно… Лежать днем нельзя (если только врач не пропишет постельный режим), из камеры одного осужденного выводят трое дежурных. Разумеется, в наручниках.

На работу, если она есть, выводят по двое. "Работа" — это другая камера, такая же по размеру, только в ней не нары, а швейные машины.

Все ли ходят на работу?

Не все. Кто не хочет, того не заставляют.

В Москве один журналист сказал мне перед отъездом сюда, что до него дошли верные слухи, что осужденных в "пятаке" (так называют эту колонию) содержат в кандалах. А вечером начальник колонии Алексей Васильевич Розов скажет: мне позвонил знакомый и спрашивает, а правда ли, что у тебя осужденные готовят на кострах?

Смешные люди. Все гораздо страшней.

Костра эти люди не увидят, может быть, уже никогда.

Слово "никогда" — здесь главное слово.

И первый человек, которому я объясняю, что я журналист и хочу задать несколько вопросов, сразу же говорит мне: "Я не виноват. Лучше смерть. Я уже не знаю, чего от себя ждать".

* * *

Дежурный Владимир Юрьевич Туманов, человек с хорошим, добрым лицом и глазами, из которых смотрит мука, открывает дверь камеры. На табличке написано: "Кириллов Анатолий Иванович, 1961 года рождения". С особой жестокостью убил женщину и водителя машины.

Я весьма некстати думаю про Туманова. Почему в глазах мука? А Кириллов худой, мы про таких в школе говорили: гремит костями. Отец и мать парализованы. Кириллов рассказывает, что много читает, буквально все подряд, лишь бы время шло. Вину признал и ни на что не надеется.

Книги в библиотеке есть, у многих в камерах лежит "Московский комсомолец".

Мне очень хочется выйти на улицу и постоять во дворе. Идем на улицу. Туманов улыбается — его улыбку я читаю так: кисейная барышня из Москвы, ходит с блокнотиком, покажите мне то, расскажите это.

Снова идем по коридору. Стараюсь понять, чем пахнет. Пока не поняла.

Открывается следующая дверь, я завожу свою скороговорку. Не возражает ли Вячеслав Князев, если я задам ему…

Ему тридцать шесть лет, и говорит он так, как говорят в последний раз. Он убил жену и двухлетнюю дочь.

Князев — уроженец Коми. В первый раз он был осужден на 12 лет лишения свободы за убийство и грабеж. За примерное поведение был освобожден досрочно 25 октября 1990 года, а 2 декабря, то есть месяц спустя, он убил жену и собственного ребенка.

Из приговора следует, что вину свою он признал полностью и показал, что у них с женой началась ссора и она стала выгонять его из дома со словами, что будет жить с Усольцевым. Он возмутился, ударил её в лицо…

Сейчас Князев стоит у входа в свою клетку, держится за прутья обеими руками, посиневшими от напряжения, и лихорадочно говорит, ни к кому не обращаясь:

— Зачем я живу? Ну скажите, зачем? Что меня ждет? Я собака? Кто я? Я детдомовец, у меня никого нет. Я никому не нужен. Меня должны были расстрелять, а теперь что? Пусть лучше у меня возьмут органы, кому-нибудь помогу, ну там сердце или легкие, что у меня есть ещё здоровое, может, уже все давно сгнило. Это же не жизнь. Зачем это все, ну скажите, зачем?

Я давала себе зарок не задавать "таких" вопросов — кто я, чтобы их задавать? Однако независимо от меня вопрос вылетает сам:

— Но вы ведь убили не только жену, но и ребенка. Есть этому какое-нибудь объяснение?

— Меня довели. Довели! Я только вернулся с зоны, ни кола ни двора. Ну не хотела она со мной жить — не жила бы. Если бы она сама меня бросила, я бы слова не сказал, насильно мил не будешь, это ж известно. Но она жила со мной, а одновременно с этим, как его, не помню фамилию. Это мне было обидно, разве не так? Со мной живет, и с ним тоже, и врет. Я был в состоянии аффекта, понимаете? А никто про это и разговаривать не стал, у меня же нет никого, с кем разговаривать-то?

— А ребенок?

— Я решил: не доставайся никому. Ее я убил, меня все равно посадят, кому он, этот ребенок… Я жалею, что ещё этого, с которым она жила, не убил, очень жалею…

Часа через два мы выходим во двор. Мне говорят: помните, в Москве сбежали из автозака осужденные? Хотите поговорить с кем-нибудь из них?

Мы снова идем по коридорам, и я кожей чувствую, что люди в камерах прислушиваются к нашим шагам и голосам. Вера Фигнер, просидевшая двадцать лет в одиночке в Шлиссельбурге, писала, что слух осужденных истончается до предела. Мы идем, а стены дышат и слышат. И этот запах…

Наконец подходим к двери, дежурный заглядывает в окошко-глазок, дверь отворяется. Дежурный повторяет "отставить", и к решетке не спеша приближается человек небольшого роста и цветущего вида. Не переспрашивайте, я не оговорилась. Возможно, это игра света или моего воображения. Но ни до, ни после я больше не встречу здесь осужденного с таким прекрасным цветом лица. Григорию Киму 38 лет. У него упругая походка тренированного человека, следящего за собой. 14 разбойных нападений на квартиры и машины и 3 убийства.

12 июня 1990 года Ким с подельниками напал на конвой в автозаке по дороге из Мосгорсуда в Бутырскую тюрьму. Бандиты завладели оружием и скрылись. 26 сентября Григорий был задержан во Фрунзе и теперь находится здесь.

На расстоянии нескольких шагов он кажется смешным и добродушным, всему виной оттопыренные уши. Но это мгновенное заблуждение.

— Можно с вами поговорить?

— Да, можно.

— Вы свою вину признали?

Он не отвечает и отвечать не собирается, смотрит прямо в глаза, не мигая.

— Жалобы есть? На персонал, на режим содержания?

— Никаких жалоб. Все отлично.

— Отношения с родственниками поддерживаете?

— Конечно.

Потом в его личном деле я увижу список людей, которых он просил допустить на свидание. Сестры и братья, ещё родственники, 14 человек. Значит ли это, что к нему приходили, пишут ли ему письма, присылают ли деньги? Слово "конечно" должно означать, что он ничем не хуже других. Почти все произносят это "конечно". На самом деле большая часть находящихся здесь людей практически утратила все связи с близкими.

— В заочной переписке состоите?

— Да, переписываюсь.

Это означает, что в каком-то городе живет женщина, с которой он познакомился заочно. Существование "заочницы" вносит в эту мучительную агонию признаки действительности. Важен даже почтовый штемпель, дата отправления и получения — это ритм жизни. Какая жизнь должна быть за плечами женщины, вступившей в переписку с абсолютным злом в лице Григория Кима? Значит, обездоленных и потерявших надежду куда больше, чем мы думаем.

Я убеждена, что, случись невероятное и окажись этот человек на свободе, каждый его шаг по земле будет залит кровью. Чужой, не его.

* * *

Не прошло и получаса, как я уже знала, что есть тут осужденный, который недавно женился. Воля ваша, в моем воображении тотчас возник образ декабриста Ивашева, венчавшегося на каторге… Теперь, когда мы познакомились с некоторыми обитателями этого тюремного замка, история любви не могла не задеть за живое.

Смущало одно: по мере приближения к камере новоявленного мужа сопровождавшие нас люди улыбались все больше и больше.

На двери камеры, к которой привели нас улыбающиеся стражники, висела табличка с фотографией молодого человека в больших модных очках. Молодой и задорный, как есть жених.

За дверью нас ожидал скелет, обтянутый кожей.

Скелет представился: Андрей Судариков, 1969 года рождения.

Ранее дважды судим за хулиганство и грабежи.

Пожизненное заключение "заработано" пятью убийствами.

Суетлив и разговорчив. То и другое — без меры.

Находясь в тюремной больнице, Судариков влюбился и женился. Подробности романа и свадьбы опускаю. После свадьбы молодой муж попросил мать приютить его жену с ребенком от другого брака, она почему-то отказалась.

С женой переписывается.

Я спрашиваю, какой смысл в этом бракосочетании, если первые десять лет пребывания здесь осужденный имеет право лишь на два коротких (по четыре часа) свидания в год. Судариков смотрит на меня, как христианский миссионер на папуаса, и терпеливо втолковывает:

— Смысл отношений супругов — в первую очередь духовная близость.

Это да.

— Отношения с женой не изменились после свадьбы?

— У нас с супругой обычные разногласия, как у всех.

Видно, что-то в моем взгляде не удовлетворило собеседника, и он говорит:

— А вообще предназначение человека — прийти к богу.

Тут в самый раз сказать, что Андрей Судариков в колонии стал кришнаитом. Не всякий человек на воле ведет такую насыщенную жизнь!

И тут заместитель начальника колонии спрашивает Сударикова: "Хочешь сфотографироваться в одежде кришнаитов?"

Хочет.

— Переодевайся, Судариков!

Дверь закрывается. Мы продолжаем путешествие. Через час возвращаемся в корпус, где "сидит" Судариков. Спрашиваем у дежурного: переоделся? Тот кивает и выразительно стучит по своему носу указательным пальцем. По мере приближения к камере и мы чувствуем резкий запах индийских благовоний. Из-под двери — клубы ароматических курений. Дежурный открывает двери, и в камере начинается спектакль. Судариков включает плейер, и по коридору разносится индийская музыка вперемежку со звуком колокольчика, который Судариков держит в руке. Он начинает молиться. Справа от окна — молельный угол. Он украшен куском парчи, золотые нити которой неожиданно вспыхивают в свете дня, как звезды. Судариков с головы до пят в татуировке — свастика.

Главное действующее лицо в ударе. Он говорит, что духовный учитель дал согласие на его посвящение.

— Откуда учитель?

— Господь с вами, — говорит Судариков. — Из Индии, конечно.

А ещё он пишет книгу о своей жизни. Называется "Отвори дверь темницы моей".

Позже начальник колонии расскажет, что один раз он "отворял дверь темницы" кришнаитам, которые навещали Сударикова. Теперь они штурмуют тюремный замок, хотят опять узреть своего духовного брата.

— Не пущу, — говорит Розов.

И не пустит. Своих артистов хватает.

* * *

Первая в России колония особого режима для содержания лиц, приговоренных к пожизненному заключению, учреждение ОЕ-256/5, в просторечии именуемое "пятаком", находится в бывшем Кирилло-Новозерском монастыре на маленьком острове. Остров называется Огненный. Вокруг него сияет Новозеро. Собственно, стоя на старинных мостках, которые соединяют остров Огненный с островом Сладкий, на котором живут люди, работающие в колонии, никакого Огненного острова вы не увидите. Прямо из воды поднимается старинный монастырь, точнее, то, что от него осталось.

Колония в монастыре находится давно, а колонией для "пожизненников" это учреждение стало в 1994 году, после того как Президент России подписал Указ о замене смертной казни на пожизненное заключение.

Указ осужденные ненавидят люто, и нет осужденного, который рано или поздно не упомянул бы его в разговоре самым непечатным словом.

Интересно, за что?

Все "насельники" колонии совершили преступления до 1994 года. И поэтому все считают, что, по справедливости, на них должно распространяться действие старого закона, по которому либо приговаривали к исключительной мере наказания, то есть расстреливали, либо к пятнадцати годам лишения свободы. Как в первом, так и во втором случае все было предельно ясно. Или тебя расстреляют, или ты сидишь и точно знаешь, когда тебя выпустят. А сидеть до скончания века не хочет никто. Потому что не на что надеяться и нечего ждать. И все осужденные, как один, говорят, что смертная казнь лучше.

Это на словах.

На деле же за все время существования этой колонии, то есть в течение пяти лет, лишь один осужденный покончил с собой и один совершил попытку.

Всё.

Конечно, осужденные находятся под неусыпным надзором инспекторов, и мимо камер каждые пятнадцать минут проходит сотрудник охраны. Конечно, в камерах нет ничего колющего и режущего, и сообщения между камерами тоже нет никакого. Однако при желании уйти из жизни можно. Но никто не торопится.

В дискуссиях о смертной казни неизбежно звучит утверждение о том, что смертная казнь, безусловно, удерживает от совершения преступлений — или, напротив, никогда не удерживала. И я никогда не могла понять, на основании каких исследований можно получить достоверный ответ на этот вопрос. Да, существует некая закономерность, в соответствии с которой введение смертной казни кардинально не изменяет количество преступлений в стране. Существует и другая — в соответствии с ней отказ от смертной казни очень незначительно, можно сказать условно, совпадает с неким падением показателей совершенных преступлений. В целом же, как показывает мировая практика, реальная картина криминальной жизни страны реально не видоизменяется в зависимости от введения или отмены смертной казни. И, по существу, смертная казнь за совершение тяжких преступлений против личности — это не "профилактическая мера", а реакция общества на насилие.

Подавляющее число осужденных на острове Огненном — это люди, совершившие страшные преступления, доказанные судом. Там нет людей, по пьяному делу покалечивших соседа. Практически каждый осужденный лишил жизни нескольких человек (и очень часто это были дети) ради корысти или из желания удовлетворить похоть и скрыть следы. Как быть? Ждать, пока они исправятся? Убить их так, как убивали они?

Никто не смог ответить мне на вопрос: есть ли здесь люди, которые изменились к лучшему? Ответа и не существует. Для того чтобы это понять, нужно этих людей выпустить на свободу — что будет дальше, не скажет никто. Значит, убивать? Но разве государство имеет на это право? Государство не рожает детей, и не оно дает жизнь человечеству. Наверное, природное право лишить жизни есть лишь у того, кто её дает. Верующий человек скажет, что жизнь дает Бог, неверующий — что смертная женщина. Выходит, что государство должно решить какую-то другую задачу. Какую же?

Заменив смерть на жизнь, государство берет на себя обязательство ведь это его именем в приговорах зачеркивается слово "смерть" — полностью ограничить свободу преступника, тем самым оберегая нас с вами от опасности, однако внутри этого ограничения провозглашена жизнь, а не медленная, мучительная погибель. И это — самое главное и самое трудное.

Каждый осужденный имеет право на ежедневную полуторачасовую прогулку. Я выхожу на монастырский двор и спрашиваю у майора Макуха, где гуляют насельники здешних мест? Он показывает. Это небольшая металлическая коробка, сверху затянутая сеткой, по которой во время прогулки ходит охранник с автоматом. Внутри? Я думала, что это бетон, а оказалось, что убитая, смертельно утоптанная земля. Есть люди, которые годами не выходят на прогулку. Не выходят — не надо. Но этот металлический короб — это жизнь?

Как я уже писала, первые десять лет осужденные имеют право на два коротких свидания с близкими. Четыре часа — вот что такое короткое свидание. Даже из Вологды, до которой всего двести километров по чудовищной дороге, не всякий рискнет приехать второй раз. А если родные едут издалека? Постоять, поглядеть и назад? Это жизнь?

Вы скажете — поделом вору и мука. Но зачем тогда лукавить и говорить, что выбрали жизнь? Этот выбор, быть может, самое ответственное решение последних десятилетий.

Англичан постоянно упрекают в излишней мягкости в обращении с людьми, совершившими преступления. Сидя в кабинете начальника английской тюрьмы, я долго восхищалась разными чудесами, цветами в тюремном саду, прекрасным спортивным залом, компьютерным кабинетом. Потом спросила: для чего все это делается? Он ответил: ради достоинства короны, именем которой осуждены эти люди.

* * *

После обеда мы пошли к Шараевскому. Вячеслав Шараевский — бывший прокурор Глинкинского района Смоленской области. Десять лет назад он вместе с братом совершил убийство. Но какое… Будучи прокурором, Шараевский знал, где и когда получает деньги кассир совхоза "Устромский". В назначенный день братья "случайно" встретились с бухгалтером у банка, предложили подвезти, а по дороге узнали, что сегодня выдали мало денег. Так убийство было перенесено на другой день. Назавтра они снова встретили приговоренную ими женщину, которая была в банке вместе с кассиром совхоза. Их, беспечно болтавших на заднем сиденье, привезли в поле неподалеку от деревни Беззаботы. Убивали топором и ломом. Потом сбросили в яму. Услышав, что женщины подают признаки жизни, Шараевский нанес каждой из них множество рубленых ран. По голове. Забрали деньги и поехали домой.

Шараевского выводят из камеры, и мы садимся с ним за стол, друг против друга. Стоит мне опустить голову — и я уткнусь носом в наручники, которыми стянуты его жилистые руки. Называю фамилию. Он улыбается: знаю, читал. Молчим. Потом я спрашиваю, думает ли он когда-нибудь о том, что произошло в поле возле деревни Беззаботы?

— Что говорить? — его прорвало. — Я убил человека. Этим все сказано.

Потом он, торопясь и уже не выбирая слов, расскажет, как работал в Узбекистане с Гдляном, как видел, что меньше всего большое начальство интересует истина. Закрывал дела, уничтожал документы. И понял, что закона нет. А на одном маленьком клочке земли, именуемом Глинкинским районом, закон — это он. И как он хочет, так и будет. Он захотел убить и убил.

Говорят, что часто беседует с богом.

Я подумала, что для своих шестидесяти лет он неплохо выглядит. Оказалось, ему сорок один.

Не пройдет и часа, как я окажусь за другим столом и напротив будет сидеть другой человек. Он тоже сложит руки — только без наручников, и в его глазах я увижу ту же безнадегу. И все у меня начнет путаться. А все просто. Ну, угадайте: чем отличаются приговоренные к пожизненному заключению от людей, взятых заложниками правительством, — от сотрудников охраны? Одними только деревянными мостками, по которым работающие в колонии люди каждый день идут домой на остров Сладкий.

Люди, работающие в колонии, необычайно доброжелательны. Тем более удивительно слышать от них время от времени чрезвычайно эмоциональные речи об осужденных. Говорю вам: я то и дело выскакивала во двор. Стоять возле клеток с людьми, заглядывать в них и слышать голос их обитателей непросто. Между тем сотрудники охраны смотрели на меня с искренним удивлением. Убийцам сохранили жизнь, пусть скажут спасибо — вот что читалось в глазах. Так-то оно так, и что должен думать отец двоих детей, охраняя убийцу, лишившего жизни маленького ребенка? Но чего-то мне недоставало.

Все встало на свои места, когда мы услышали Фатулу Газаровича Гусейнова, старшего специалиста по социальной работе, начальника отряда, работавшего здесь уже 16 лет.

Знаете, сколько получает младший инспектор? Тысячу рублей вместе с пайковыми.

Знаете, что ни у кого из работающих здесь нет нормального жилья? Человеку, уходящему на пенсию, ничего не положено. Здесь оставаться невозможно, это тюрьма на свежем воздухе, отрезанная от всего мира, а на большой земле ожидает только место на церковной паперти. Фатула Гусейнов из Азербайджана. Есть люди с Украины, из-под Архангельска. У всех одна участь: дома жилья не осталось, здесь его нет и не будет. Ловушка. Но и это ещё не все. На медленную погибель обречены и дети невольных заложников. Бубровская школа, в которой учатся эти дети, построена в прошлом веке. Летом её закрывают навсегда. А другой нет. Всех детей придется переводить в дальние школы, имеющие интернаты. Им-то за что? За то, что родители работают в преисподней?

Гусейнов спросил меня: нас тут забыли?

О вас никогда и не помнили.

* * *

Стою я у этой двери, на которой висит табличка "Осужденный Бирюков Александр Викторович, 1971 год рождения", смотрю в окошко на тень человека, бывшего некогда Сашей Бирюковым, и думаю. О чем? Вот вернусь в Москву, поеду в военный суд Московского округа ПВО, найду там полковника юстиции Ракова и спрошу его: мама ли вас родила, полковник? Знаете ли, какой грех взяли на душу, подписав приговор Бирюкову?

3 августа 1991 года, находясь в составе бодрствующей смены караула, Бирюков застрелил офицера Пономарева. Взял пистолет с двумя магазинами, выехал из части на КрАЗе, который вскоре бросил на обочине дороги, и пошел куда глаза глядят. Через несколько часов Бирюков был задержан. До демобилизации ему оставалось чуть меньше 4 месяцев.

Оказалось, что Пономарев, с которым Бирюков некогда был в хороших отношениях, настойчиво предлагал совершить с ним акт мужеложства. Настойчивость его перешла все мыслимые границы, и Бирюков сорвался.

Он сказал: не было бы оружия, я бы его кулаком ударил.

Приговор написан так искусно, что, читая его, нельзя понять, сколько человек убил Бирюков и за что. Так же, как невозможно понять, интересовало ли кого-нибудь в трибунале, кто он такой, этот Бирюков, как жил до рокового выстрела. Не мог, ну не мог приговорить его суд к смертной казни за этот выстрел. Нет, мог, конечно, но чего-то не хватает. Кроме статьи в УК недостает мотива. А он простой: бей этого, чтобы другие боялись. То есть приговор, по мысли суда, должен носить назидательный характер. Другие испугаются и так делать не будут.

Немыслимо.

Слева в камере — человек, который убил ребенка. Справа — любитель денег.

Помочь Бирюкову просили меня все сотрудники колонии.

Ленинградский режиссер-документалист Александр Гутман снял о нем фильм. Называется "Три дня и больше никогда". К Бирюкову на свидание приехала мать из Саратова. Они увиделись впервые после того, как он ушел служить. Фильм — про это свидание. Гутман привез его в колонию. Я сидела в зале и смотрела, как люди плакали.

А я видела его не в кино, а в камере. От человека остались одни глаза. Там, в фильме, мать ему: представь себе, что ты монах. Ведь они пришли сюда, сынок, сами. Слезы капают на стол. А вам, полковник, этого не видно, правда?

И сын ей отвечает: монахов в аду не бывает…

Content

Богуславская Ольга
Боль

От автора

ГЛАВА I Знак судьбы

ГЛАВА II

Из зала суда

ГЛАВА III

Преступление без наказания

ГЛАВА IV

Другие люди