Кузичкин Сергей Николаевич

Наташа и менестрель

Сергей КУЗИЧКИН

НАТАША И МЕНЕСТРЕЛЬ

Повесть

Воблой местные остряки называли Наташу — худую молодую женщину, если присмотреться, даже несколько стройную, потому кажущуюся высокой. Наташа жила одиноко с пятилетней дочуркой Настенькой на первом этаже кирпичного двухэтажного дома, в квартире, доставшейся ей от заблудившегося по жизни мужа. Муж был свободным художником, легко сходился с женщинами, легко вступал с ними в брачные отношения и так же легко оставлял их вместе с нарожденными чадами, но не забывал аккуратно платить алименты. Наташа была одной из таких жен художника, не то второй, не то третьей, ничем особенным не отличалась от других избранниц живописца и даже, по ее собственному мнению, во многом проигрывала им и умом, и образованием, и фигурой. Но почему–то двухкомнатную квартиру в центре районного центра и недалеко от автостанции, что немаловажно, вконец заблудившийся и запутавшийся в женщинах рыцарь холста и кисти оставил именно ей.

Почему так произошло? Как случилось, что Наташа вначале вроде бы удачно вышла замуж, а потом, через очень короткое время, стала матерью–одиночкой?.. Наташа стала задумываться над этими вопросами, когда Насте исполнилось года полтора. Находясь в отпуске по уходу за ребенком, она, успокоив и укачав развитую не по возрасту дочку, сидя у экрана телевизора, ловила себя на том, что не следит за героями телепередач и фильмов, а размышляет и думает, что придет то время, когда нужно будет сказать ребенку об отце. Что же она скажет? Не про космонавтов же…

Осенними и зимними вечерами Наташа все чаще и чаще думала и о том, что ее судьба, как это бывает в России, напоминает в чем–то судьбу матери. Мать ее, Антонина Кузьминична, всю жизнь жила в небольшом селе под названием Казанцево. Наташа вспоминала теплые вечера холодных зим, когда они, дети, сидели у горячей стены, в небольшом закутке за жарко топившейся печкой, читали вслух сказки или учили уроки, а мама, глядя на них, говорила: «Сироты вы мои казанские…»

В прямом смысле сиротами назвать их было нельзя. Единственный отец всех троих детей был жив и, на первый взгляд, даже здоров. Жил он отдельно от семьи, в небольшом домике, у своей старенькой матери, на другой улице села. Бывало, прогуливался и мимо их дома, даже останавливался и заговаривал с матерью у калитки, но в дом никогда не заходил и детей, в отличие от бабушки, гостинцами не угощал. Наташе со временем стало известно, что отец ее был в молодые годы не последним парнем на селе. Работал кузнецом в совхозной мастерской. После службы в армии уезжал в город, но вернулся. До того как жениться на Антонине Кузьминичне, привозил из города невесту, но та не смогла привыкнуть к сельской жизни и, погостив недолго, уехала из Казанцева навсегда.

Родители жили вроде бы неплохо: у отца даже был мотоцикл с коляской. Первой родилась Наташа, через полтора года ее сестра Люба, еще через два — долгожданный сынок Коля. Но вот однажды нашла на папу блажь не блажь… В общем, познакомился он как–то в райцентре с сезонными рабочими, приехавшими к ним в глубинку на заработки аж из–за Карпатских гор. Гуцулы рассказали ему, что трудятся по договору в химлесхозе, собирают смолу с хвойных деревьев и эта таежная слеза–живица приносит им за три месяца работы тысячу, а то и поболее рублей. Молодому тогда еще Наташиному родителю тысяча рублей казалась заоблачно–недосягаемой суммой, и возможность заработать ее за одно лето подвигла сельского кузнеца оставить почетную на селе работу, отбиться от уговоров директора совхоза и, попрощавшись с женой и поцеловав детей, уехать в тайгу на сбор живицы с бригадой закарпатцев. Тысячу рублей отец действительно заработал и вторую корову, обещанную матери, для семьи купил, но вернулся из тайги уже другим человеком: говорил, что наконец–то понял, что такое жизнь, что разгадал ее вечную загадку, познакомился со знающими людьми и будущим летом поедет сплавлять лес по реке от заготучастков до деревообрабатывающего комбината, заработает уже не тысячу, а две или даже две с половиной.

Всю зиму он не жил, а маялся в ожидании весны. А весной, в конце апреля, собрал небольшой чемоданчик и, сказав на этот раз супруге лишь «пока», отбыл в сторону большой воды. К семье он больше не вернулся. И дело здесь не в том, что встретилась ему другая женщина и прибрала к себе мужика с деньгами, нет. Все произошло гораздо проще и даже банальнее, но и трагичнее, чем можно себе представить. На этом самом сплаве, скорее всего по неопытности, сорвался Наташин отец с плота, ударился головой о проплывающую лесину и чуть не ушел ко дну. До дна ему дойти не дали, спасли, откачали, увезли в больницу, но, когда больной пришел в себя, оказалось, что память ему проплывающим по реке деревом отшибло. Не всю, но основательно. Как говорил один из героев фильма «Джентльмены удачи», тут помню, тут не помню. То ли по аналогии с другим популярным в те годы фильмом, то ли еще по каким причинам, но прозвали в больнице неудачного сплавщика Водолазом. Прозвище это пришло вслед за ним и в родное село, название которого Водолаз почему–то хорошо помнил. Узнавал он и свою мать, и название улицы, и номер родительского дома тоже вспомнил, а вот жену и детишек узнавать не хотел и дом, где был хозяином, не признал.

Получив инвалидность, он стал жить в доме матери. Из дома выходил редко, а когда бродил по селу, никого не узнавал и ни с кем не здоровался. Но иногда, видимо в минуты светлых проблесков ума, Водолаз останавливал вдруг на улице кого–то из односельчан и начинал говорить о погоде, видах на урожай в полях и огородах, о борьбе со снегом на дорогах района и о том, устоит ли Куба против Америки. Минуты просветления сознания у Водолаза были недолгими, и он прекращал общение с народом так же резко, как и начинал. К причудам этим бывшего кузнеца в селе постепенно привыкли. Агрессии «больной на голову» (это еще одно прозвище, которое дали сельчане Наташиному родителю) не проявлял, а иногда высказывал очень даже умные суждения. Многие его охотно слушали, некоторые даже с интересом и вниманием, и искренне жалели, что речь Водолаза была недолгой. Раза два–три в год бывшего кузнеца и неудавшегося сплавщика возили на обследование в районную или краевую больницу. Иногда оставляли на месяц–другой в лечебнице, но всегда возвращали на малую родину. Несколько раз в числе сопровождающих бывшего мужа в столицу края была Наташина мать. Водолаз ее даже стал выделять среди других, но женой не признавал. На собственных детей он по–прежнему не обращал никакого внимания.

Оставшись без мужа, Антонина Кузьминична одну корову продала. И хоть было ей, работающей на ферме, тяжело одной с тремя чадами, никаких попыток привести в дом нового кормильца она не делала. А когда в совхозе предложили отдать дочек в школу–интернат, она долго отказывалась. И лишь когда девочки подросли и стали рассуждать как взрослые (Наташа пошла в пятый класс, а Люба в третий), мать, посоветовавшись с ними, решила перевести детей на учебу в райцентр.

В интернате у девочек, во многом схожих характером, стали проявляться видимые различия. Худенькая, ростом выше некоторых мальчишек Наташа была малообщительна, часто стеснялась даже спросить что–то лишний раз, уроки делала всегда сама, никому не надоедая. Ей поручали выполнять какую–нибудь общественную работу, от которой другие отбрехивались. Она не отказывалась. Никогда не отказывалась от общественных дел и Люба. У младшей сестры неожиданно проявился организаторский талант, ее выбрали сначала звеньевой в своем классе, потом членом школьной дружины, а когда училась в восьмом, ей, едва приняв в комсомол, доверили место комсорга школы. Уже в те годы она заметно расцвела и похорошела, и в компании школьного комсомольского секретаря можно было видеть молодых учителей–мужчин и инструкторов из райкома. Любе прочили большое будущее и университет. Но она, неожиданно для всех, сразу после школьных экзаменов вышла замуж за вернувшегося только что из армии совхозного паренька, водителя директорской «Волги», и пошла работать к матери на ферму. Но разбуженную в ней в интернате общественницу было уже не остановить: через полгода Люба выбилась в заведующие фермой, через год родила сына, но дома не усидела, вышла на работу. Должность заведующей совмещала с работой в профкоме, а еще через год поступила на заочное отделение сельхозинститута и (в двадцать лет!) была избрана депутатом районного совета.

Жизнь же старшей сестры не была такой бурной. После восьми классов Наташа поступила учиться в сельскохозяйственный техникум. Техникум был специфический. Находился он не в краевом центре, как большинство подобных ему учебных заведений, а в небольшом городке, и учили там не на агрономов, ветеринаров или животноводов, а выпускали специалистов по переработке зерна. Там, в этом городке, в техникуме, вернее в общежитии техникума, и произошла у Наташи первая ее любовь. Произошла — не больше и не меньше. Такой же худой и высокий студент Витя не любил физкультуру, как и Наташа, и однажды во время урока физвоспитания Наташа с Витей оказались не в спортивном зале, а в скверике возле общежития. Если говорить откровенно, то этот хиляк Витя не был героем Наташиного сердца. Но он был первым, кто обратил на нее внимание и оказался настойчив в стремлении к своей цели.

Очутившись рядом на скамеечке, молодые люди разговорились. Вначале их объединила общая нелюбовь к занятиям физической культурой, а потом… Потом выяснилось, что Витина семья сродни семье Наташи. Разница в том, что Витина мать–одиночка воспитывает двух старших сыновей и маленькую дочь, а Витя в семье старший ребенок, но не главный: вся инициатива в доме принадлежит его брату–вундеркинду, который хоть и помладше Витька на год и учится только в десятом классе, но уже мнит себя чуть ли не академиком, а главное, командует всеми и всем. Это по его совету мать выпросила направление в совхозе и Витю отправили на учебу в техникум. Отправили как в ссылку, против его воли.

— А я зубным врачом хотел стать, — сказал Витя Наташе, едва сдерживая слезу.

— А я — воспитателем в детском саду, — призналась ему Наташа, ведь и она только по настоянию младшей сестры поступила в техникум.

Наташе стало жалко Витю, Витя пожалел Наташу. После откровенных признаний на скамейке общежитского сквера они подружились. Витя стал даже приходить к Наташе (студенческое общежитие состояло из двух раздельных корпусов, для юношей и для девушек), несколько раз приглашал ее в кино и танцевальный клуб. И как–то однажды, ближе к ноябрьскому празднику, он пришел в ее комнату с бутылкой вина, сказав, что у него день рождения и что он прошел мимо вахтерши незамеченным.

Перед праздником в общежитии народу было немного, Наташа в комнате скучала одна и обрадовалась гостю. В тот вечер она впервые выпила крепленого красного вина, и голова у нее закружилась. Первый поцелуй и первая близость тоже случились тем ноябрьским вечером и не принесли ни радости, ни страсти, ни восторга. Двое молодых людей целовались неумело, не говоря уже о чем–то более серьезном. Разочарование было обоюдным. Когда же после смеха и предвкушения счастья наступила неловкость и даже раскаяние в содеянном, Витя поспешил уйти, не допив вина, а Наташа проплакала до утра, решив больше никогда не иметь дела с мужчинами. Утром, встретившись с Витей в коридоре техникума и видя, как он, молча кивнув ей, отвел взгляд, Наташа еще больше укрепила себя в принятом решении.

Еще более крепкой стала мысль о неприятии в своем сердце мужчин после того, как на бедную Наташу напал озабоченный решением полового вопроса тридцатилетний мужик, оказавшийся впоследствии чуть ли не дальним ее родственником. Наташа тогда проходила практику на мелькомбинате в родном районном центре, жила в Доме колхозника и работала до позднего вечера. Обычно вечернюю смену в период уборочной страды развозил по домам комбинатовский пазик, но автобус задержался на полевом стане, и студентка–практикантка решила пойти до места своего квартирования пешком, что уже не раз делала, хорошо зная короткий путь. Шла через околок, небольшую березовую рощицу, и вот там, среди молодых пожелтевших и облетающих листвой березок, и подкараулил ее этот охотник, повалил на павшую листву. Хватило тогда у семнадцатилетней девчонки ума–разума, не впала она в панику, а применила изворотливость и открыла в себе умение убеждать. За короткое время словесно–силового единоборства стороны успели выяснить, что их матери являются хорошими знакомыми, чуть ли не родственницами. Детина охотник вмиг охотку на сближение с родственницей потерял, стал извиняться и даже проводил объект своего недавнего посягательства к месту временного жительства.

Наташа о своем вечернем приключении никому не рассказала, но на мужчин после этого старалась не смотреть совсем. И не смотрела. Почти целый год. А через год после окончания учебы на ее жизненном горизонте возник свободный художник. И вся Наташина неприязнь к мужчинам в один миг пропала.

* * *

Они встретились на автовокзале. Свободный живописец не был в то время еще до конца свободным, но уже стремился к этому изо всех сил. Не был он тогда и известным на весь район, а числился штатным художником конторы кинофикации, в рабочее время писал афиши для кинотеатра и Дома культуры, а в нерабочее — оформлял по заказу разных предприятий стенды и рисовал стенные газеты. А творчеством для души, а не для денег, пейзажным и портретным, занимался исключительно дома.

Одним осенним ноябрьским угасающим деньком, когда снег уже лег на землю и на уличной площадке автостанции стало холодно поджидать автобус до Казанцева, Наташа зашла погреться в здание автовокзала. Народу почти не было: три–четыре человека сидели на жестком диванчике да какой–то шустрый паренек, взобравшись на стремянку, норовил над окошком кассы подцепить на гвозди за петельки расписание движения автотранспорта. Подцеплять одному было неловко: щит размером метр на полтора то и дело качался в руках паренька, он терял равновесие, раскачиваясь на лестнице, и петельки на гвоздики не попадали.

Потом, не один раз вспоминая встречу с будущим мужем, Наташа не могла объяснить ни себе, ни кому–то другому, почему она, уже имея билет на руках, подошла к окошечку кассы и, что самое необъяснимое, вдруг предложила парню:

— Может, вам помочь?

Он посмотрел на нее с высоты двух ступенек стремянки, улыбнулся и сказал просто:

— Помогите.

Общими усилиями они быстро водрузили вывеску на отведенное для нее место. Паренек поблагодарил помощницу, убрал стремянку в подсобку, а потом, подсев к ней на деревянный диванчик, спросил улыбаясь:

— А вас как звать?

— Наташа… — сказала она уставшим голосом, давая понять, что у нее нет никакого желания знакомиться.

— А меня — Саша, — сказал паренек, все еще улыбаясь, и, не давая ей возможности ни что–либо сказать, ни даже подумать, сразу продолжил: — Везет мне на Наташек. У меня жена была Наташа, дочь Наташа, недавно познакомился с одной преподавательницей из училища — и ее зовут Наташей… Вот и вы — Наташа.

— Ну и что? — спросила она.

— А то, что в этом что–то есть: Саша — Наташа, Саша и Наташа, Саша плюс Наташа… Мне часто попадались семейные пары с такими именами. А еще… Сергей и Лена — часто сочетания бывают. У меня и друзья, и родственники есть такие. По моему наблюдению, Сергеи с Ленами чаще лучше живут, чем Саши с Наташами. Браки у них крепче. А вот Сашам и Наташам чего–то не хватает в отношениях…

Чего не хватило в отношениях с ней художнику Саше, она не поняла ни год спустя, когда они расстались, ни после. Несмотря на такой поворот событий, Наташа осталась в душе благодарна бывшему мужу. За то, что с ним научилась легче смотреть на жизнь, за то, что он помог ей преодолеть ее закомплексованность, заставил испытать трепетные чувства любовного ожидания и ревности. За то, что подарил ей Настю и благородно при расставании оставил им с дочерью квартиру. За год жизни с художником она испытала столько чувств, стрессов, волнений и, в меньшей степени, радостей, сколько не испытывала до этого никогда.

Именно тогда, на автостанции районного центра, что теперь видна из окна, началась новая страница ее жизни. Новая глава или даже новая часть ее жизненной повести. И первый ее настоящий любовный роман. Но это все произошло позже, быстро и стремительно. А начиналось на закате короткого ноябрьского дня на скамейке автостанции. И начиналось тоже стремительно. За каких–то полчаса, пока они ожидали автобус до Казанцева, художник так заговорил Наташу, что она полностью потеряла ориентиры. Он говорил связно, складно, а главное, безостановочно. Одновременно исповедовался, философствовал и дарил ей комплименты. Никогда еще в жизни Наташе не встречался человек, так запросто рассказывающий о своих жизненных неудачах, превращающий на глазах свои недостатки в достоинства, а достоинства выдавая за недостатки.

— Конечно же, я любил свою жену, — признавался Саша. — А что ее не любить — она была первая красавица в своем задрипанном поселке. За ней все колхозные кобели табунами ходили. А она им всем улыбалась, глазками стреляла. Может, кого и обнадеживала. Ну и я вначале в хвост хотел пристроиться, а потом думаю — что мне канитель разводить? Времени у меня мало, я к ним приехал клуб оформить. Взял да нарисовал ее портрет от нечего делать. По памяти. Что очень редко, кстати, делаю. Сходства портрета с оригиналом было мало, но чувств, вложенных в холст и краски, сто–олько оказалось… И она это оценила. Поулыбалась еще немного для отвода глаз и со мной уехала. Сначала у матери жили моей, и все нормально было. Я в гору пошел. Отработал районную партконференцию, нарисовал им в райкоме то, что они хотели, плакаты там разные, и меня тогда по достоинству оценили. Как только Наташка родилась — сразу районный отдел культуры квартиру дал в новом доме, вот тут, недалеко от автостанции. В этой квартире потом и начались выяснения отдельных обстоятельств…

И Саша стал рассказывать об обстоятельствах, которые привели к распаду его семьи. По его словам выходило, что в жену–красавицу влюбились сразу все мужики окрестных двухэтажек, буквально проходу не давали. Но она держалась стойко. Держалась долго, почти полгода, и только когда он уехал в командировку на целый месяц…

— Она как–то гуляла с дочкой по улице и одноклассника встретила. Он агрономом в сельхозуправлении работал. У них, как потом оказалось, еще со школы любовь была. Ну и не удержалась Натаха, молодость вспомнила. Привела его к себе, к нам в квартиру, и оторвались они там… как хотели. Потом я приехал, а у них любовь продолжается, остановиться не может… Наташка сама мне все рассказала. Понимаешь?.. А мне каково было!.. Дочку жалко… Я бы простил ее, раз сама призналась: вину свою чувствовала, совесть ее мучила… Я же тоже не святой был. С одной дело абортом закончилось. Тоже Наташей звали, позировала мне, когда я «Девушку и море» рисовал. Ну ладно, сейчас не об этом… Не захотела. Я, говорит, Вовика люблю, всегда любила… и прощения твоего мне не надо. Ну не надо так не надо. Собрала вещи. Вовик за ней на папиных «жигулях» подкатил, и уехали они в родной колхоз, в ту самую тмутаракань, откуда я эту кралю привез. А знаешь, как мне обидно сначала было!.. Я даже плакал. Никогда со мной так еще женщины не поступали… А потом успокоился, подумал: может, это и к лучшему? И для нее, и для меня. Кто я? Не известный никому живописец. Маляр, рисующий афиши и плакаты. Еще неизвестно, способен ли я прокормить семью. А Вовик — главный специалист, перед жизнью ставит реальные цели… Вот живу теперь один, третий год уже пошел… Правда, раз чуть не женился заново. Продавщицей одной увлекся. Молодуха одна приехала после училища. В гастрономе у нас работала. Хотел даже ее на квартиру к себе взять, да вовремя остановился. У нее на уме… не понять что. Песенки поет какие–то детские… Мультики любит смотреть по телевизору. Говорить с ней просто не о чем. Другое поколение уже выросло, пока я картины писал… А может, ничего у нас с ней не получилось, потому что ее не Наташа звали, а Лариса. Лорочка — Лариса…

Художник Саша засмеялся, в лазурных его зрачках отразились веселые огоньки зажженных на автовокзале лампочек, и Наташа, сама того не желая, улыбнулась. Она так и не поняла, правдивую историю рассказал он ей или все придумал на ходу, чтобы обратить на себя внимание. Еще больше растерялась она, когда Саша махнул рукой и сказал:

— Ну да ладно, что было, то было, — неожиданно взяв ее руку. — Знаешь, что… пойдем ко мне. Мне сейчас очень нужно, чтобы кто–то рядом был. Ты человек, я вижу, добрый. Помочь людям всегда готова. Мне лицо твое понравилось, я хочу портрет твой написать.

И, снова не давая ей ни опомниться, ни проронить ни слова, он начал рассказывать ей о художниках, об одиночестве творцов и нелегкой, почти человеческой судьбе их творений.

— Знаешь, как важно художнику, чтобы его понимали! Чтобы кто–то мог его оценить, мог ему подсказать, туда ли он идет, то ли рисует… Это так необходимо!..

Наташа ничего не знала про жизнь художников, но, слушая сидевшего перед ней творца, уже хотела ему верить и, сама того до конца не сознавая, была готова попробовать его понять. Он это заметил и, улучив минутку, коснулся ладонью ее щеки, поправил спадавший на глаза локон волос.

— Пойдем ко мне… — он прошептал это ей тихо, касаясь губами кончика ее уха.

Она не отодвинулась от него и сказала еще тише, чем он:

— А как же билет? Мне ехать нужно…

Билет он сдал кассирше в два счета. Они вышли с автовокзала, когда подкатил казанцевский пазик. Постояв положенное время и забрав немногих пассажиров, автобус ушел без Наташи, точно по расписанию, которое висело теперь над окошком кассы.

А дальше… Дальше попавшая под влияние гипнотических чар художника Наташа вела себя смирно и послушно. Они пили вино на кухне его квартиры, и он показывал ей свои картины и эскизы. Он целовал ей руки и волосы, гладил колени и говорил, говорил, говорил…

Наташа уже не понимала его слов, сознание отказывалось ей подчиняться. Она плыла по течению жизни навстречу неизбежной судьбе, в объятия мужчины, который должен был стать ее мужем. Она чувствовала, что не уйдет отсюда до тех пор, пока не произойдет что–то важное, потому, когда он предложил ей принять ванну, покорно взяла из его рук полотенце, а когда он молча расстелил постель на двоих в маленькой комнате, разделась не говоря ни слова и легла.

На другой день они вместе приехали в Казанцево и Александр в присутствии Антонины Кузьминичны, Любы и ее мужа сделал официальное предложение Наталье. В первый же будний день молодые люди в сопровождении двух совершеннолетних свидетелей отправились в районный отдел записи актов гражданского состояния, где подали заявление о заключении между ними брачного союза. Художника в загсе хорошо знали, и он договорился, чтобы их расписали не через месяц, как положено, а пораньше. Ему пошли навстречу, и через десять дней после исторической в жизни жениха и невесты встречи на районном автовокзале они стали мужем и женой. Свадьбу гуляли три дня: два в райцентре и один в Казанцеве. В деревне народу нашло в дом Антонины Кузьминичны раза в три больше, чем в районном центре. Приходила и бабушка невесты — мать папы Водолаза. Сам же папа так и продолжал пребывать в неведении, и в день свадьбы его дочери никто в поселке не видел, чтобы он выходил из дому.

Отношения между Сашей и Наташей оставались бархатными почти все время их семейной жизни. Художник по природе своей не был грубым человеком, ругаться не умел. Злился тоже неумело… да и недолго. К столовым разносолам, которыми Наташа вначале пыталась его удивить, отнесся спокойно, без эмоций, и довольно скоро молодая жена, исчерпав свою кулинарную фантазию, ограничила меню до щей, пельменей и салатов.

Первое и сразу ощутимое покушение на совместную жизнь новобрачных состоялось ровно через две недели после их свадьбы. Около полудня, когда они, только позавтракав, стали наклеивать обои в зале, в прихожей раздался звонок. Открыл Саша — и застыл в нерешительности. Громко играл подаренный к свадьбе молодым магнитофон, но даже музыка и зычный голос певца Рената Ибрагимова, который пел, что будет вечно молодым, не могли заглушить нарастающего из коридора шума. С громкими ругательствами в квартиру ворвалась небольшого роста полненькая дамочка. Она называла художника подонком и мразью, искателем дешевых девок–колхозниц и без конца повторяла, что ждет ребенка.

— Я уже три месяца как беременна, а ты себе жену завел?! Ты что, совсем без ума?! У нас же ребенок будет, а ты расписываешься с этой колхозницей! Ну нет, я вам жить тут не дам! Воспользовался тем, что я на учебу уезжала, быстренько нашел себе простушку — и в загс?! Молодец! А я как? Побоку?.. Только ты, милок мой, просчитался. Я на алименты подам. Посмотрим, как ты запоешь, когда тебе присудят два по двадцать пять! И она от тебя тут же сбежит. Сбежит, дурочка! А отказываться от ребенка начнешь, я на экспертизу подам… и свидетели есть, что мы с тобой как муж и жена жили. Найдутся!

Дамочка металась из прихожей в зал и обратно, толкала в бок Наташиного мужа, подбегала к Наташе.

— А ты кто? Кто ты?! — кричала она разъяренно в лицо молодой жене. — Ты что, не знала, что он уже был женат, что платит алименты одной? Теперь будет платить второй. А на твоих детушек уж денег не останется. Так что не думай заводить…

Наташа не проронила ни слова. Ее подсознание с первой встречи с художником слабым импульсом подсказывало, что откровенный вроде бы Саша что–то недоговаривает, что–то скрывает от нее важное. И вот теперь выяснилось, что именно.

Сколько бы продолжалась буря в квартире молодоженов, сказать трудно. Но вскоре на шум стали сходиться проводившие дома выходной соседи. Спустилась сверху любительница тишины корреспондентка районной газеты пятидесятилетняя Валентина Петровна, пригрозила вызвать милицию, и все сразу утихли. Хлопнув дверью, убежала бывшая подруга художника, разошлись по квартирам соседи. Остались он и она. Она молчала. Стояла у окна в зале с клейстером в руке, а сознание ее медленно завоевывала мысль о том, что счастья ей с художником не видать, что Саша никогда не будет принадлежать только ей. Но сердце было спокойно, душа не рвалась из груди, слезы не подступали к глазам. Она по–взрослому приняла все как неизбежное и предначертанное ей судьбой.

Первое покушение на совместную жизнь молодоженов внешне ничего не изменило в их жизни. Саша попытался что–то объяснить Наташе, начал было извиняться, но она его перебила, сказав тихо и коротко:

— Не надо… — и он замолчал.

Она его ни о чем не расспрашивала и в дальнейшем. От людей позже узнала, что маленькая дама была той самой подругой, о которой говорил в день знакомства художник: работала она преподавательницей эстетики в местном СПТУ и звали ее, как уже догадался читатель, Наташей. Не задавала жена мужу лишних вопросов и потом, когда он уезжал куда–то на сутки, двое или даже на неделю. Она волновалась, не спала ночами, переживая за художника, к которому, несмотря ни на что, все же питала чувства, а когда он возвращался, в душе радовалась и ждала близости. Через полгода после первого покушения на семейную жизнь произошло второе: наступало время родить преподавательнице СПТУ, и за неделю до того, как уйти в роддом, она пришла с вещами к ним на квартиру, заявив, что будет жить у них. И жила несколько дней, заняв маленькую комнатку.

О том, как складывались отношения двух Наташ и Саши, можно рассказывать несколько часов подряд или даже написать любовный роман страниц на семьсот. Но мы не будем делать этого. Ибо художник — далеко не главный герой нашего произведения. А главный находится за тысячу километров от райцентра, где живет теперь Наташа. Он живет пока своей интересной жизнью, не подозревая о нашей героине, не зная и не ведая, куда приведет его скоро судьба–судьбинушка. Скажем лишь, что через год, когда обе Наташи принесли по дочери, рыцарь холста и кисти не вынес такой нагрузки и бежал от обеих женщин. Официально его отъезд побегом не казался. Он уехал якобы учиться в художественное училище. И, говорят, действительно какое–то время там учился. Но уже через несколько месяцев люди, в числе которых была корреспондентка районной газеты, поведали обеим Наташкам, что видели Сашу на художественной выставке в сопровождении одной шикарной особы. А еще через некоторое время, когда на свет родилась Настя, Саша прислал Наташе длинное письмо, в котором просил дать ему развод в обмен на квартиру и обязанность регулярно выплачивать денежное пособие на содержание дочери. Наташа не стала препятствовать мужу. И тридцатилетний мужчина вскоре оформил третий официальный, не запрещенный законом брак, на этот раз в городе. Его избранницей стала молодая художница, дочь известного в крае культурного деятеля. Как ее звали, думаем, читатель догадался без нашей подсказки…

Вот так Наташа осталась жить одна в квартире в центре районного центра. Работала, воспитывала Настю, ездила в Казанцево к матери и сестре. Набравшее было вес в замужестве и беременности тело ее вновь выглядело похудавшим. Вот тогда и загуляло среди местных балагуров ее прозвище — Вобла. Да, она была худа, со слегка впалыми щеками, с плоской, ребристой, словно лист шифера, грудной клеткой, и могла бы, наверное, спрятаться за ручку швабры, но ни разу это сделать не пробовала, хотя имела дело с поломойным орудием труда почти ежедневно, потому что работала нянечкой в детском саду.

Вот что пока нужно знать читателю о Наташе. Все остальное он узнает из нашего дальнейшего повествования.

* * *

Кличку Шуруп Андрею дали еще до службы в армии его друзья из вокально–инструментального ансамбля «Орфей». Было это лет семь–восемь назад, далековато от мест, о которых пойдет наш рассказ, — более суток езды на восток на поезде дальнего следования. В то время Андрей, окончив школу, учился тренькать на гитаре в ДК железнодорожников, но, быстро поняв, что виртуозом ни на шести, ни на семи струнах ему не стать, начал солировать голосом на танцевальных вечерах, ловко перебрасывая микрофон из правой руки в левую и обратно. Здесь он добился больших успехов, вскоре став любимцем молодежи. Особенно балдели семнадцатилетние девчонки, когда он пел на танцах:

А ты опять сегодня не пришла,

А я так ждал, надеялся и верил,

Что зазвонят опять колокола–а–а-а

И ты войдешь в распахнутые двери…

Или: «Ты придешь — сядешь в уголке, подберу музыку к тебе…»

Сделавшись популярным, Андрей стал ходить в черном костюме–троечке, с бабочкой и в черной шляпе. Верх шляпы, вбивая вовнутрь, он делал не пирожком, как положено по моде, а пилоткой и надвигал почти на глаза. Так и ходил повседневно, так и пел на эстраде, держась уверенно, без эмоций и модных ныне выкрутасов и дерганий. Был он небольшого роста, и если во время выступления кто–нибудь глянул бы сверху на солиста, то сходство с шурупом обнаружить, при определенной фантазии, мог. И обнаруживал.

Как известно, правда, весьма узкому кругу, слава — девка не только капризная, но иногда и колючая. И вот однажды в самом начале очередного молодежного вечера в зале кто–то выкрикнул:

— Шуруп, давай «Колокола»!

И пошло–поехало.

Как мы знаем, случилось это несколько лет назад в тысяче километров на восток от описываемого населенного пункта. А в этом населенном пункте, о котором пойдет речь, о кличке Андрея никто не знал, как не знал никто и его самого.

С того самого дня, когда Андрей однажды вечером получил кличку Шуруп, до другого, когда объявился в районном центре, где проживала Наташа — Вобла, прошло лет семь, от силы восемь. Где только не пришлось побывать за эти годы Андрею… Во–первых, в армии. А во–вторых…

После того как не смог он покорить сердца членов приемной комиссии в театральном училище и Мельпомена отвернулась от него, загребли Андрюшеньку в вооруженные силы. Служил в музыкальном взводе, выучился играть на баяне и продолжал петь в армейском ансамбле. За два года к боевому оружию прикасался только один раз — когда принимал воинскую присягу. В общем, как говорил о нем впоследствии отчим, «пропел два года». Андрюша о годах, проведенных на службе, не жалел и не считал их потерянными, как некоторые из его однополчан–музыкантов: на мир посмотрел, на людей, жизненный опыт приобрел.

После армии вернулся он в родной свой ДК железнодорожников, поступил заочно в культурно–просветительное училище, сколотил новую музгруппу из молодых ребят, назвав ее «Паровоз», и с головой окунулся в работу. Дав несколько концертов на танцевальных вечерах и в стенах ДК, он вдруг ощутил репертуарный дефицит. Недостатка в песнях, которые он принимал и понимал и которые исполняли известные певцы, у него не было, но хотелось что–то свое, новое, необычное, и он, подключив к работе слепого от рождения музыканта Геру, сорокапятилетнего мужика, работающего в Доме культуры и иногда подыгрывающего «Паровозу» на танцах, принялся творить, выдумывать и пробовать. Творческий процесс происходил следующим образом: Андрей сочинял стихотворение и пытался его напеть Георгию, тот улавливал мотив, наигрывал мелодию на рояле. Если, по мнению обоих, получалось, Гера дорабатывал, доводил сочинение до ума, и в тот же день музыканты начинали репетировать новую песню. Нередко премьера проходила уже в ближайший выходной, под одобрительные крики кайфующей под музыку молодежи.

Через год–полтора после прихода Андрея из армии и образования ВИА состоялся областной конкурс вокально–инструментальных ансамблей, на котором «Паровоз», управляемый Шурупом, на всех парах подкатил к первой премии и, выпустив пар, вернулся домой с триумфом. Пятеро парней–музыкантов и слепой Гера, переживавший за ребят дома, после успеха стали национальными героями городка. Их групповой портрет напечатала городская газета, фотографии «паровозников» были вывешены в фойе Дома культуры, в их честь устроили прием в городском отделе культуры и горисполкоме. Имел с ними беседу даже первый секретарь горкома партии, который, как бы между прочим, посоветовал название «Паровоз» сменить хотя бы на «Локомотив», на что Андрей заметил, что паровоз — чугунно–стальная машина пролетариата, который они имеют честь представлять на эстраде, и напел:

— Наш паровоз, вперед лети — в коммуне остановка!

Было видно, что секретарь несколько смутился в ответ на эту реплику, но ничего не сказал, лишь слегка покашлял, еще раз поздравил с удачей, пожелал успехов в творчестве и поспешно попрощался.

А «Паровоз» стал готовиться к поездке на зональный российский конкурс ВИА. Андрей был уверен в успехе: он включил в репертуар группы уже забытую песню Валерия Ободзинского «Льет ли теплый дождь», которая на ура прошла на последнем концерте в ДК. Работа кипела, ребята горели, начальство и власти денег не жалели, пообещав в случае успеха в конкурсе каждому из участников ансамбля, включая слепого Геру, предоставить по трехкомнатной благоустроенной квартире в лучшем районе города, а также обновить музыкальные инструменты на все сто процентов. Группа, особенно Андрей, жила предвкушением успеха, и чувствовалось, что успех этот неизбежен, «Паровоз» не пройдет мимо станции с названием «Победа».

Но судьба, как и слава, вещь непредсказуемая и капризная. Квартира, которую пообещали Андрею, была бы кстати: он собирался жениться. Еще до службы в армии он был знаком с Катей, лет на пять помладше его девчушкой, дочерью начальника охраны ремонтного завода. Когда Андрей уходил в армию, Катя училась в восьмом классе. Вернувшись, он застал ее, белокурую и неотразимую, сочную и живую, студенткой второго курса городского медучилища. Катя постоянно посещала танцы и концерты, на которых играл «Паровоз». Обычно ее приглашали на танец, но чаще она стояла с подругой возле одной и той же колонны в танцевальном зале и слушала, как поет Андрей. Он это заметил, чутье ему подсказало, что Катюша отнюдь не равнодушна к нему, и в один из вечеров объявил по микрофону, что новая песня посвящается Кате. В зале захлопали, а Катя смутилась и ушла, не дождавшись конца вечера.

Неделю Катя не показывалась, а затем Андрей подкараулил ее возле медучилища и пригласил на репетицию. Катя пришла, потом еще раз и еще… Они начали дружить. И додружились: через три месяца после посещения первой репетиции «Паровоза» Катя объявила Андрею, что залетела. Объяснение молодых произошло сразу после очередного танцевального вечера, и Андрей долго успокаивал Катю, утверждая, что это надо было предвидеть, ничего страшного нет, в ближайший выходной он отправит мать с визитом к Катиным родителям, та засватает Катю за Андрея, а потом они подадут заявление в загс.

Однако Катя не успокаивалась, не зная, как объяснить все родителям и в училище, ведь при поступлении с нее взяли клятву: не выходить замуж до окончания учебы. Она боялась отца, который нещадно наказывал ее с младшей сестрой в детстве за любую провинность, да и теперь спрашивал строго за малейший проступок. Дело усугублялось еще и тем, что директор училища и Катин отец были приятелями, и от дочки товарища директор училища сюрпризов не ожидал.

В общем, решили так: Катя сообщает новость родителям, они с Андреем пережидают грозовую бурю, а затем мать Андрея идет сватать Катю.

В тот вечер Андрей проводил подругу до самой калитки, долго пояснял ей, как и когда выпалить родичам сообщение о том, что у них намечается внук. Они расстались во втором часу ночи, и взволнованный Андрей долго не мог заснуть, ворочался с боку на бок, раздумывая о том, как и где лучше гулять свадьбу. Как оказалось, это была не последняя его беспокойная ночь и на долгое время последняя в родительском доме.

На следующий день, часов в одиннадцать утра, едва только началась репетиция, в фойе ДК зазвонил телефон и взявшая трубку техничка подозвала к аппарату Андрея. Звонил директор медучилища. Он сообщил, что Катя находится в тяжелом состоянии в городской больнице и просит, чтобы к ней позвали Андрея.

— Что с ней? — крикнул в трубку Андрей. — Отец ее избил?!

На другом конце провода раздался лишь глубокий тяжелый вздох. Через полчаса Андрей был уже в хирургическом отделении горбольницы.

В палате помимо медицинской сестры находились еще две женщины с заплаканными глазами. «Наверное, мать и сестра», — успел он подумать. Катя лежала с закрытыми глазами. Лицо и лоб ее были в синяках, губы припухли, голова забинтована. Андрей несмело приблизился к ней; женщины, сидевшие на краю кровати, приподнялись.

Катя открыла тяжелые веки и жестом руки показала на кровать. Он присел, она взяла его руку в свою — холодную и слабую.

— Живи… — прошептала она и закрыла глаза. Рука ее ослабла и выскользнула из его ладони.

— Катя–а–а! — закричала одна из находившихся рядом женщин и, оттеснив Андрея, упала на кровать, навалившись телом на дочь.

Дальнейшее Андрей помнил смутно. Из палаты его вывела медсестра, за больничной оградой поджидали ребята из группы на «жигулях» бас–гитариста Василия. Они посадили его в машину и отвезли домой.

До вечера Андрей лежал на диване, пробовал закурить, но, сделав затяжку, раскашлялся и отшвырнул сигарету, выпив пятидесятиграммовую рюмку коньяка.

Пришла с работы мать, глянув на сына, ничего не сказала и пошла на кухню готовить ужин. Андрей догадался: она в курсе. Мать сварила пельмени и окликнула его к столу. Он сначала отказался, но мать настояла, сказав, что необходимо поесть. За ужином он выпил еще одну рюмку коньяка. Мать покачала головой и сказала, что Катиного отца допросили в милиции и выпустили под расписку, что он себя виновным не признает и грозится расправиться с Андреем. Андрей на это заявление никак не отреагировал.

После ужина он вышел на улицу, дошел до городского парка, присел на скамейку. Наступал вечер, и парк был пуст. Он вспомнил, как бродил по этим аллеям с Катей, как сидели они на скамейках. Возможно, даже на этой самой. От воспоминаний перехватило горло.

Солнце уже клонилось к закату, когда Андрей решился.

Домой он вернулся незаметно для матери, пробрался на балкон, отыскал в ящике, что остался от отца, охотничий нож, положил его во внутренний карман пиджака. К дому Катиных родителей он подошел, когда уже совсем стемнело. В окнах горел свет, было видно, как суетились люди. Андрей решительно распахнул калитку, прикрикнул на залаявшего было пса и направился к входной двери. Перед тем как войти, он достал нож из кармана, взял за край рукоятки, а лезвие спрятал в рукав пиджака.

Катин родитель и еще несколько человек сидели в зале за столом. Увидев вошедшего Андрея, отец Кати поднялся.

— Что надо?! — крикнул он резко, как кричал на тех, кто пытался пройти без пропуска через проходную ремонтного завода.

Андрей неторопливо подошел к нему вплотную, вскинул нож и саданул несостоявшегося тестя в область солнечного сплетения. Тот широко раскрыл рот, закатил глаза, захрипел и рухнул на колени. На мгновение наступила тишина — никто до конца не понял, что же произошло. Андрей повернулся и быстрыми шагами направился к выходу.

Милиционеров он ждал дома. Они приехали часа через полтора. Он был уже готов — собрал рюкзак со сменным бельем, ложкой, кружкой, чашкой. Ничего не подозревающая мать, разбуженная приходом милиции, вначале спросонья лишь крутила головой, а когда поняла, в чем дело, завыла белугой. Андрей молча обнял ее, поцеловал и направился впереди сотрудников горотдела к милицейской машине.

Катин отец остался жив. Ему сделали операцию, и все обошлось. Уголовное дело в отношении него из–за болезни отложили на неопределенный срок, и на суде он ни в чем не обвинял Андрея, на вопросы судьи отвечал рассеянно. Адвокат старался вовсю, рассказывая судье и заседателям о том, кто такой Андрей и какой он хороший, что преступление было совершено на нервной почве, что подсудимого можно понять… Судья кивала головой, соглашаясь, однако, зачитывая приговор, сказала, что тяжкие телесные повреждения нанесены потерпевшему были и суд приговаривает обвиняемого к четырем годам лишения свободы.

* * *

И покатила для Андрюшеньки другая жизнь.

Первое время было трудно, особенно в тюрьме, когда четыре стены, ограничивающие физическую свободу, казалось, сдавливали сознание и душу. В зоне было несколько просторней и в прямом, и переносном смысле: там тоже нашлись музыканты и даже инструментальный ансамбль, куда с радостью приняли нового солиста.

Везде привыкает жить человек: на Северном полюсе и в Антарктиде, в тропических джунглях, в саванне и пустыне. Привык к подневольной жизни и Андрей. Он выучился играть на трубе у пожилого, со вставленным глазом, еврея–флейтиста, сочинял стихи, теперь, правда, больше лагерного толка, разучил несколько классических лагерных песен.

По большим праздникам в столовой исправительно–трудового учреждения начальство устраивало концерты, на которых разрешалось среди песенного репертуара советской эстрады спеть одну–две блатные песни. И Андрей тут уж старался. Кличка Шуруп, казалось, уже начисто забытая за последние годы на воле, каким–то образом преодолела и колючую проволоку, и путанку, и запретную полосу, прочно ввинтившись в Андрея.

— Давай, Шуруп! — кричали зэки, когда он пел «Мурку» или «Гоп–стоп».

— Давай, Свиридов! — кричал замполит учреждения, когда Андрей затягивал жалобную песню о голубоглазой девушке, которая, проводив возлюбленного в неволю, стала ходить по кабакам. Эта песня вышибала слезу не только у замполита и начальника колонии, но и у старого зама по режиму, повидавшего на своем веку не одно поколение арестантов. Андрей и здесь стал всеобщим любимчиком.

Через полтора года после начала срока Андрея освободили из–под стражи и направили на стройки народного хозяйства, на «химию». Еще через полгода Андрей работал каменщиком, жил в общежитии комендатуры, с разрешения начальника посещал репетиции местной музыкальной группы. За хорошее поведение и ударную работу его дважды отпускали в краткосрочный отпуск домой и даже пообещали вскоре освободить подчистую досрочно. Но этому не суждено было сбыться.

Возвращаясь из второго отпуска, Андрей познакомился в поезде с пареньком, который, несмотря на свои двадцать лет, прошел в жизни, как говорят, Крым и рым. Он поведал Андрею о своей жизни, сказав, что ему тоже приходилось бывать в «химиках», хоть и недолго. Едва его успели выпустить из зоны на хоть и «химическую», но свободу, он снова попал за колючку, натворив дел.

— Смотри, могут и тебя прикрыть перед самым концом срока, — посочувствовал он.

— Да ну!.. — воскликнул Андрей, но червь сомнения уже заточил, заерзал в его душе.

На вокзале в областном центре он занервничал. Лето дурило голову: то и дело сновали взад–вперед загорелые девочки в коротеньких платьицах, юбчонках и шортиках, рядом била в гранитные плиты ласковой и зовущей волной великая сибирская река, по голубому небу–океану плыли неторопливые белые облака–пароходы, всегда вольные и беззаботные. И все это — девочки, речная волна, облака, вольная летняя суета у железнодорожных касс и на автовокзале — окончательно растеребило Андрею душу, и он, купив в хозяйственном магазине десятилитровую канистру и заполнив ее под завязку пивом, направился по адресу, который дал ему один из его товарищей по зоне, освободившийся год назад и проживающий в этом городе.

Было воскресное утро, и Валерьян оказался дома. Он смотрел по телевизору «Утреннюю почту» и стряпал пельмени.

— Заходи, — сказал он Андрею, протянув для пожатия руку повыше кисти, потому как руки его были в муке, — я один. Жена же, знаешь, сука, не дождалась меня. Сама посадила, сама и не дождалась. Приехал какой–то аспирант и увез ее к себе в деревню. Детей, стерва, моей матери оставила. Ну ладно, девчонке уже семнадцать лет, а пацан–то в шестом только учится. Отправил ребятишек на лето к ней, пусть поживут, к новому папе попривыкнут. Он помоложе, пускай лиха хлебнет. Моя–то скоро тоже родит… так что семейство у них будет обширное.

— А тетя Таня где? — спросил Андрей, имея в виду мать Валерьяна, семидесятилетнюю старушку, жившую вместе с сыном и его детьми.

— Вчера на «скорой» увезли. Желтуху признали. Сегодня какие–то жмурики приходили, брызгали тут с краскопульта по углам. До сих пор мутит. Чуешь, запах какой?

Андрей пожал плечами.

— Я уж тут насквозь все окна пооткрывал, балконную дверь, форточки — все равно воняет… А ты как? Отмучился?

— Хватит… Хорошего помаленьку, — соврал Андрей.

— Это дело надо вспрыснуть, — улыбнулся Валерьян. — У меня две недели выходных впереди. Мы вахтовым методом работаем. Да и получку я в пятницу получил. Еще не пил, с бабкой–то этой… Так что гони в магазин.

— Да я тут пива привез… — сказал Андрей.

— Да брось ты пиво… Пусть его алкаши пьют, а мы будем водочку. Слава богу, те времена прошли, когда ее штурмом брать надо было. Иди возьми пару пузырей. А я тут с пельмешками разделаюсь.

Валерьян наказал еще Андрею купить каретку яиц, два килограмма огурцов и редиски. Когда все было доставлено к столу, у Валерьяна уже доваривалась первая порция пельменей.

Три дня прошли как в тумане. Так беспробудно Андрей в своей жизни еще никогда не пил. В первый день он еще дважды ходил в магазин за водкой, а на другой, опохмелившись, Валерьян повез его на химзавод, где они купили у охранника трехлитровую банку очищенного спирта и, возвращаясь домой, чуть не подцепили двух каких–то шустрых малолетних девиц. Валерьян приглашал их к себе, но находившийся в более ясном уме Андрей дал им на мороженое и поспешил увести Валеру от греха подальше.

Два дня они из квартиры не выходили и на звонки в дверь не реагировали. Пили спирт, ложились спать, проспавшись, опохмелялись. Покончив с пельменями, запивали спирт сырыми яйцами, выбрасывая скорлупу прямо в форточку, во двор пятиэтажного дома. Банка была какой–то бездонной: спирт не кончался и к концу второго дня уже не лез в рот.

* * *

Андрей промучился всю третью ночь на диване, многое передумал и к утру решил податься на запад, хоть и запад недалекий. Часов в шесть утра он растолкал Валерьяна, попрощался с ним, налил с собой пол–литра и отправился на железнодорожный вокзал. Через два часа он был уже в пути, а через двое суток заявился к армейскому приятелю Саньке Пяткину, который работал агрономом в совхозе, — соврал, что был недалеко от их мест на гастролях и решил завернуть на адресок. Пяткины встретили Андрея гостеприимно, особенно рада была гостю Санькина жена, некрасивая Светлана, уроженка волжских берегов: она тосковала в Сибири по родным местам.

— А мы живем одиноко, — говорила она Андрею, — никто к нам не ходит… и мы ни к кому не ходим. Скучно живем: работа — дом, дом — работа…

С Санькой они пили водку, ходили в околки по маслята, окучивали картошку, топили баню и парились. Иногда Андрей играл на гитаре и пел. Через неделю он, почувствовав себя неловко за то, что загостился, хотел было распрощаться с гостеприимными хозяевами, но Светлана попросила его не торопиться:

— Погости еще. Куда спешишь? Когда с Санькой–то еще встретитесь…

Андрей согласился.

Так пролетела еще одна неделя. К ее исходу Света, заподозрившая, что у Андрея не все так гладко в жизни, как он хочет это показать, вдруг сказала:

— А может, у нас на работу устроишься? В нашем–то клубе музыкантов хватает, но в райцентре, думаю, можно. Попробуй.

И Андрей решил попробовать. На следующий день на совхозном автобусе поехал в райцентр к заведующему отделом культуры предлагать свою кандидатуру. Он уже обдумал легенду, согласно которой с отцом приехал в гости к родственникам, ему приглянулись эти места и он решил остаться, однако отец был против и уехал, прихватив его документы с собой. Если можно, то Андрей поработал бы пока в ДК временно, а потом съездил бы домой и все уладил.

В РДК вакансий культработников не оказалось, но заведующая предложила ему обратиться в соседний район, там, как она сказала, местный завкультурой сколачивает агитбригаду на время сенокоса и уборочной. До того райцентра было километров шестьдесят, и Андрей решил попытать счастья. Он прибыл туда уже после обеда и, не застав заведующего отделом культуры, зашел в РДК, где познакомился с директором Степаном Петровичем, здоровым басистым мужиком–хохлом.

— На баяне играть можешь? — спросил директор Андрея и подал ему стоящий на книжном шкафу баян: — Сыграй.

Андрей наиграл «Яблочко».

— Годится, — сказал директор. — А частушки какие–нибудь знаешь?

Андрей пропел ему пару куплетов из серии «про миленка».

— Да ты, парень, для меня просто находка, еще и на трубе играешь… Вот что… приезжай в начале следующей недели, я поговорю с заведующим насчет тебя и твоих документов. Будь уверен, уговорю и жилье тебе подыщу. Уразумел?

Андрей ответил, что уразумел, с тем и отбыл к Пяткиным за вещами, вернее за дорожной сумкой, ибо больше ничего у Андрея и не было с собой. Светлана обрадовалась, что Андрей будет жить неподалеку от них, и наказала ему поспешно не жениться, ибо она нашла для него невесту — сельскую учительницу.

— Кого еще? — спросил ее Санька.

— А Зинку Дегтярь. Муж от нее уехал, одна живет с двумя детьми. Чем Андрею не невеста? Баба работящая.

— Нужна ему эта корова. Зануда та еще! Думаешь, от хорошей жизни от нее муж убежал? Допекла его! — сказал на это Пяткин.

— А может, и нужна ему именно Зинка! — не сдавалась Света. — Кто знает, где найдешь, а где потеряешь… А что касается Зины и ее мужа, то еще не ясно, кто кому хребет переел. Ревнивый был Колька до невозможности. На учительский педсовет даже не отпускал.

Санька со Светой заспорили, а Андрей улыбнулся. Начинался новый этап в его жизни.

Вот таким образом и попал он в районный центр, где проживала бедная Наташа, не подозревавшая, что уже в скором времени нарушится ее спокойствие и одиночество, что ворвется в ее жизнь, свалится на голову певец и музыкант, сочинитель песен Андрей Свиридов по кличке Шуруп.

Андрей поселился на квартире у бывшей активной участницы художественной самодеятельности района, а ныне технички Дома культуры бабы Паши. Та выделила Андрею отдельную комнату, строго наказав не шляться по столовым, а питаться с ее стола.

— Много не возьму, не бойся, — сказала она новому культработнику. — Картошка, солонина есть, хлеб я сама пеку. Перезимуем.

Баба Паша для безденежного Андрея была просто находкой. Она жарила ему кабачки на сале, стряпала блины с творогом и большие мясные манты, не говоря уже о щах, борщах и супах. У бабы Паши был сын Валентин, который, дослужившись до большого начальника в краевом центре, к старушке матери наведывался один раз в два года, не нуждаясь ни в ее овощах, ни в сале–мясе. Старушка была несколько обижена этим, скучала по внукам, которые практически ее не знали, и все, что у нее накипело на этот счет, высказывала вечерами Андрею во время просмотра телевизора.

С месяц жил он у бабы Паши. Разъезжал по колхозам и совхозам, по полевым станам в составе агитационной бригады с популярным по всей России названием «Глобус», наяривал на баяне и подпевал трем женщинам и самому директору ДК. Женщины, две из которых были молодыми, а третья — жена директора, выступали в старинных русских сарафанах, директор и Андрей были в косоворотках, шароварах и подпоясаны красными поясами с тесемками. В репертуаре агитчики использовали в основном частушки прошлых лет, но были и новые, которые директор ДК Степан Петрович сочинял не без помощи Андрея.

Нельзя сказать, что в районном центре совсем не бывало никаких молодежных мероприятий: по воскресеньям проходили в ДК дискотеки, где молодежь развлекалась под магнитофон. Но это было совсем не то, что живая музыка, по которой скучал Андрей. Это прекрасно понимал Степан Петрович, всячески стараясь способствовать стремлению Андрея создать вокально–инструментальную группу. Они вместе ездили по сельским клубам, собирали списанные музыкальные инструменты, разговаривали с преподавателями музыкальной школы, с ребятами из СПТУ.

Усилия культработников не пропали даром — им удалось собрать и отремонтировать две электрогитары, ударные инструменты. В комплектовании музыкальными инструментами пообещали содействие заведующий районным отделом культуры и директор крупнейшего совхоза района. В общем, работа шла и вечерами. Андрей подолгу пропадал в ДК, возвращаясь домой уже ближе к полуночи. Баба Паша не ложилась, пока не убеждалась, что Андрей поужинает. Только проконтролировав это, она со спокойной душой отходила ко сну.

* * *

Время шло, как принято говорить, неторопливо, Андрей уже стал привыкать к этой размеренности и, наверное, привык бы, если бы однажды в Дом культуры не заглянула пожилая корреспондентка местной газеты Валентина Петровна. Она освещала вопросы культуры и образования в районной прессе, знала всех работников культуры по именам, и инициативный новичок сразу же попал в поле ее зрения.

Валентина Петровна была своеобразным человеком. В молодые годы жила весело: участвовала во всех комсомольских мероприятиях, учительствовала, дружила с парнями, однако осталась одинокой и теперь, перестроившись, вела непримиримую борьбу с пьянством и алкоголизмом, уважала деловых, увлеченных людей, но среди коллег и знакомых считалась немного странной. Эту странность в ее поведении заметил и Андрей: когда Валентина Петровна задавала ему вопросы, а он отвечал ей полушутя, она заливалась таким громким басистым смехом, что окружающие невольно вытягивали лица в удивлении.

После знакомства с Андреем Валентина Петровна зачастила в ДК по вечерам, пытаясь вникнуть в творческий процесс, а через неделю запросто заявила Андрею, что он ей нравится, она хочет познакомить его со своей соседкой. Андрей принял ее заявление вначале за шутку, потому отреагировал соответственно:

— А на каком этаже невеста живет? Не слишком высоко прыгать будет, когда законный муж заявится? — спросил он.

— На первом. Так что прыгать не придется, — ответила она серьезно и одобрительно похлопала Андрея по плечу: мол, ценю шутку. — А что? Зима не за горами: у бабушки дрова готовить нужно, а у Натальи ничего не надо — придешь с работы, приляжешь на диване и смотри телевизор, плюй в потолок. Наташка — девчонка хорошая, но несчастливая: обманул ее Сашка и сам в бабах запутался. Сейчас он далеко отсюда. А Настя у нее просто чудесный ребенок. Давай я тебя отведу к ней?

— К кому, к Насте? — попробовал продолжить шутку Андрей, но Валентина Петровна сделала лицо еще более серьезным:

— К Наталье.

— А она согласна, чтобы ей постояльца привели?

— Будет согласна. Никуда не денется. Она сейчас в детском саду работает, поэтому зайду к ней вечером, предупрежу, что завтра придем. Понял?

Андрей промолчал, но задумался.

— Чего она от тебя хочет? — спросил его Степан Петрович, когда Валентина Петровна удалилась.

— Сватает.

— За кого?

— Да за какую–то Наталью из детского сада.

— Ты смотри поосторожней с ней, а то найдет тебе такую же, как сама, — сказал директор ДК и покрутил у виска указательным пальцем.

Тут как тут оказалась баба Паша.

— Наташа — хорошая девчонка, — сказала она, — даром что брошенка. Я ее знаю. Слышала, о ком Валентина Петровна говорила. Не бойся, я тебе плохого не пожелаю. Она спокойная, ты парень смирный… пойдет у вас дело. Совместный, глядишь, ребенок народится.

— Да я разве против того, чтобы Андрей осел у нас? — сказал директор. — Кадр он для нас ценный, а если еще семьей обзаведется и квартирой… Я и мечтать об этом не смею.

Весь вечер, до того как лечь спать, баба Паша без умолку рассказывала Андрею о Наташе, о ее сестре, активной когда–то комсомолке, о матери–труженице, живущей в двенадцати километрах от райцентра.

Она говорила так, будто вопрос о совместной жизни Андрея и ни разу не виденной им Натальи уже решен, и он поддался ее настроению, подумав о том, что встречи с этой женщиной ему, видимо, никак уже не избежать.

* * *

Следующего вечера Андрей ждал с опаской и любопытством.

Валентина Петровна зашла за ним ровно в шесть вечера.

— Ну что, пошли, жених! Или испугался? — едва войдя, выпалила она.

— Кто — я? Плохо вы меня знаете!

— Тогда давай побыстрее собирайся. У меня времени мало — дома стирка ждет, хлеба купить надо… Пошли.

Они вышли из ДК и направились по центральной улице села. По пути Валентина Петровна купила в гастрономе булочек и вермишели. Андрей постоял возле витрины, решая, купить или нет торт к чаю, но Валентина Петровна потянула его за руку:

— Не трать зря деньги, может, тебе невеста не понравится.

Не без волнения подходил Андрей к дому, где жила Наташа.

— Дома ли она на беду на нашу? — сама себя спросила вслух Валентина Петровна и громко засмеялась. — Обещала быть дома. Если не испугалась, конечно. Ты–то как? Коленки не дрожат?

— Ой, и не говорите, — попробовал пошутить Андрей, — сейчас эпилепсия заколотит.

* * *

Наташа в этот вечер собиралась затеять стирку — налила на кухне ведро воды, опустила туда кипятильник. Она чувствовала какое–то беспокойство в душе и не могла до конца понять, пошутила ли соседка, обещая ей привести жениха, или же говорила обо всем на полном серьезе. После шести вечера она отправила Настю поиграть к соседям и, готовясь к стирке, то и дело подходила к окну. По улице и на автовокзальной площади сновали по делам и в ожидании транспорта люди. Валентина Петровна не показывалась, и Наташа уже стала подумывать о том, что та все–таки пошутила. Она налила из–под крана в ковш воды и стала поливать стоявшие на подоконнике цветы.

В дверь позвонили неожиданно. Наташа знала, что это может произойти с минуты на минуту, но в глубине души надеялась, что само все как–то обойдется. Она замерла с ковшом в руке, постояла без движения и даже без дыхания несколько секунд. «Тук–тук–тук», — учащенно застучало ее сердце. Второй звонок, непривычно длинный, вывел ее из оцепенения, и она пошла открывать.

На лестничной площадке стояли сияющая Валентина Петровна и молодой человек в черной кожаной куртке.

— Можно? — спросила хозяйку Валентина Петровна и, не дожидаясь ответа, проследовала в прихожую; парень тоже несмело переступил порог.

— Это Андрей, — представила Валентина Петровна, — а это Наташа.

— Очень приятно, — сказала Наташа, — проходите в комнату.

— Проходи, Андрей, — потянула за рукав гостя Валентина Петровна, — не стесняйся. Наташа — своя девчонка. Правда, Наташа?

Наташа смутилась. Валентина Петровна по–хозяйски устроилась на диване. Наташа присела рядом. Андрею предложили стул у стоявшего возле стенки стола.

— Я вас тут введу немного в курс дела и пойду. Дальше без меня разберетесь. — Валентина Петровна откинулась на спинку дивана и закинула ногу на ногу. — В общем, Наташа, Андрей песни сочиняет и поет прекрасно. Я слышала. Так что зимой скучать не будешь: ляжете вдвоем на этом вот диване и будете петь. А Наташенька у нас, Андрюша, хорошо готовит. Помню, она меня булочками угощала…

— Шаньгами, — поправила сваху Наташа.

— Ах да, шаньгами. Объедение! Голодным здесь не будешь, Андрюха. Будешь жить не хуже, чем у бабы Паши. Понял?

Андрей глянул на Наталью, та опустила глаза.

— Ну что молчите–то? — продолжала брать на себя инициативу Валентина Петровна. — Может, мне уйти?

— Подождите, я чай согрею, — сказала Наташа.

— Некогда мне чаи распивать, — Валентина Петровна подмигнула Андрею, поднимаясь, — я попозже зайду.

Наташа проводила соседку до двери, вернулась в комнату, снова присела на диван.

— А вы оканчивали что–то? — спросила тихо она.

— Культпросветучилище. Хоровой факультет.

— А почему именно хоровой? — улыбнулась Наташа.

— Потому что, кроме режиссерского и хорового, никаких других факультетов в нашем училище не было. Хоровой ближе к эстраде, чем режиссерский, вот я и пошел на хоровой.

— А я сельхозтехникум окончила. Отделение зернообработки. Три месяца поработала на хлебоприемном пункте, до декретного отпуска, а потом в садик пошла, чтобы ребенка в ясли устроить. И не жалею. На ХПП такая грызня была — бабы друг друга буквально поедали, а в садике дружно живем: дни рождения вместе после работы отмечаем, праздники.

— Не скучаете, в общем… — не то спросил, не то констатировал Андрей.

— Да. Некогда скучать. А вам ваша работа нравится? Валентина Петровна говорила, с агитбригадой по полевым станам разъезжаете…

— А-а, — Андрей махнул рукой, — с агитацией этой… Суета все. Я поп–музыку люблю, эстраду. Глухо здесь насчет этого.

— Да, у нас дыра настоящая. Никогда ничего путного не было, разве что духовой оркестр. И что вас в наши края занесло?

— Судьба, видимо…

— А вы что, в судьбу верите?

— Верю. От нее, голубушки, никому не суждено уйти. И обмануть ее никому не под силу.

— А я не верю. Все в мире состоит из случайностей. Вот и вы случайно попали в наше село, случайно попались на глаза Валентине Петровне, она случайно привела вас ко мне, я случайно в это время оказалась дома, хотя хотела к соседке уже уходить.

— А не кажется вам, что цепь случайностей — это уже закономерность?

Наташа пожала плечами.

— Интересная эта корреспондентка, соседка ваша, — сказал Андрей о Валентине Петровне, — все у нее запросто.

— И не говорите. Давай, говорит вчера мне, я тебе, Наталья, мужика приведу. Я ее спрашиваю: как? А она: да просто приведу, жалко парня — у бабушки на квартире живет, питается как попало, а талантлив…

— Ну уж… талантлив… — смутился Андрей.

— Она так и сказала: талантлив и менестрель. А вы и правда песни сами сочиняете?

— Да так… — махнул рукой Андрей. — Несерьезно это. Для того чтобы стать популярным исполнителем или поэтом–песенником, нужно в Москве или Питере жить, а здесь — баловство одно.

— А если для души? Для души можно хоть где сочинять, правда ведь?

— Конечно, только хочется большего. Большего, понимаете?! Тем более что знаешь про себя, что способен на большее.

— Ну какие же ваши годы… Еще выйдете с микрофоном на сцену в концертной студии «Останкино» в программе «Песня года».

Андрей и Наташа засмеялись одновременно.

— Чай пить будем? — спросила хозяйка.

— Да нет, наверное. В другой раз я с тортиком приду. Если можно, конечно. А сейчас пойду, бабушка Паша беспокоиться будет.

Андрей поднялся, Наташа тоже.

— А я люблю торт, — сказала Наташа. — Приходите, будем рады. И гитару приносите. Вы споете, а мы послушаем.

Андрей хотел что–то сказать, но входная дверь с шумом отворилась, и в комнату вбежала девочка лет четырех в голубеньком платьице, с косичкой и большим белым бантом.

— Мама, — крикнула она, — а тетя Оля…

Она осеклась, увидев незнакомого дядю, и замерла на месте.

— Что, Настенька? — улыбнулась Наталья, — испугалась? Не бойся, дядя хороший. Ну, иди ко мне…

Настя подошла к матери и протянула ей маленькую куклу.

— Вот. Тетя Оля подарила. — она прижалась к Наталье и стала внимательно рассматривать гостя.

— Ну, всего хорошего, — сказал Андрей, направляясь к выходу.

— До свидания, — ответила Наташа, и в это время на кухне в ведре закипела вода — хлынула через край и побежала по полу.

* * *

— Ну как?.. — прямо с порога спросила Андрея баба Паша.

— Да ничего. Только худая уж больно.

— Раньше она такой не была. Роды у нее тяжело проходили, да и переживала. Сашка–то, дурак, этот художник–недоучка, ребенка никак не хотел поначалу своим признавать. Попил он ей крови… А она понравится тебе. Жизнь спокойная будет — быстро раздобреет. Ну что, к ней жить пойдешь? О чем договорились?

— Да пока ни о чем. Не все сразу же… Надо еще пару раз в гости сходить, а потом уж решать, — ответил Андрей, снимая куртку в прихожей.

— Чует мое сердце, уйдешь ты скоро от меня, — вздохнула баба Паша, — и опять я буду одна — ни поговорить, ни пожаловаться кому… Не везет мне на квартирантов. До тебя корреспондент один жил, так тот и месяца у меня не простоловался, Валентина Петровна его через две недели после приезда женила на одной учительнице. И вот снова она у меня квартиранта уводит.

— Так я не первый, кого сватает Петровна?

— Какой уж первый!.. — воскликнула баба Паша. — Десятый! У нее это сватовство здорово получается, всегда она знает, кого с кем свести. Гордится здорово тем, что кого свела — все живут семьями, ни одного развода. Она и редактора районной газеты в свое время познакомила с женщиной из Дома быта. Теперь у Иваныча уже двое ребятишек. А сюда приехал — хандрил, уезжать хотел. Теперь же, как говорят, и палкой не выгонишь. И тебя здесь окрутят. Хотя, как я посмотрю на тебя, ты не такой, как наши мужики. Ты птица вольная.

* * *

Андрей не сомкнул глаз всю ночь. Нельзя было сказать, что Наташа произвела на него впечатление, но в данной ситуации, когда на руках у него не было ни документов, удостоверяющих личность, ни даже трудовой книжки, он понимал, что выбирать ему не приходится. Андрей временами чувствовал себя подлецом, будто обманывал молодую девчонку, обещая жениться, а сам… Ну а вдруг Наташа окажется той самой единственной, которая нужна ему сейчас и до конца жизни? Вдруг именно она — та, кто сможет понять, простить, ждать?.. Да, ждать. Ибо Андрей был уверен в том, что рано или поздно его бега прекратятся, быть ему повязанным где–нибудь милицией… или же придется прийти самому с повинной. Тюрьмы и зоны ему не избежать. А когда находишься там, сердце согревает мысль о том, что тебя кто–то любит или хотя бы ждет.

Он встал рано, приготовил себе яичницу, помог бабе Паше по хозяйству — покормил кур и поросенка.

— Не спал сегодня, — догадалась баба Паша. — Утро вечера, говорят, мудренее. Что решил–то?

— Ой, не знаю, баб Паш. Сегодня, наверное, в гости не пойду, а до завтра решу все. Завтра у меня день рождения ко всему.

— Ну, как знаешь… — вздохнула баба Паша.

День выдался суетливым. С утра Андрей со Степаном Петровичем ходили к директору совхоза, обещавшему купить им клавишную музаппаратуру японской фирмы «Ямаха». Директор обещание подтвердил, сказав, что, как только закончится уборочная страда, «Ямаха» в ДК будет. Затем они прослушивали игру на гитарах молодых ребят–пэтэушников, а после обеда директор попросил Андрея помочь ему размолоть мешок зерна. Возвращаясь с мельницы, Петрович купил бутылку водки и пригласил Андрея в гости. Андрею уже приходилось бывать у директора. На концертах он встречался с его женой Галиной и познакомился с двумя дочерьми — Марьей и Ксюшей. Девчонки учились в школе: Маша в шестом, а Ксюша в третьем классе.

Пока Галина готовила на кухне ужин, Степан Петрович с Андреем затеяли баню: натаскали воды, растопили котел, выпили по стопке в гараже. Вечером мылись, парились, пили водку и домашнее пиво, смотрели по телевизору футбол — розыгрыш европейских кубков, ели плов и жареные кабачки, разговаривали до полуночи.

Когда Петрович узнал, что у Андрея завтра день рождения, он нырнул в погреб и достал бутылку самогона, а затем дал команду жене — расстелить Андрею постель в зале на диване.

— У меня переночуешь. Куда на ночь пойдешь? Места хватит.

Эту ночь Андрей спал как младенец, а весь следующий день обдумывал, как поступить вечером, и решил полностью положиться на судьбу. Прихватив гитару и купив торт, он после шести вечера направился к дому Наташи.

На первый звонок в дверь ответа не последовало, он позвонил еще раз — тишина. «А может быть, это и к лучшему», — подумал он. Андрей уже было собрался выйти из подъезда, как услышал сверху:

— Не открывают?

По лестничным ступенькам спускалась Валентина Петровна. Одета была она в спортивный костюм, голова повязана легкой косынкой.

— Она, наверное, у соседки. Вчера тебя не было, и бедная женщина подумала, что ты разочаровался в ней. Отвечай, почему так быстро позавчера ушел? Я через час пришла, а тебя уже и след простыл.

— Так меру надо знать, Валентина Петровна, — нашелся Андрей.

— Да… Ну ладно, помогу тебе сделать еще один шаг.

Валентина Петровна нажала кнопку звонка соседней квартиры и, когда через несколько секунд никто не открыл, позвонила нетерпеливо еще и еще. Дверь отворилась, и из–за нее показалось испуганное лицо Натальиной соседки Ольги.

— Давай сюда Наталью, — приказала ей, не давая опомниться, Валентина Петровна, — мы знаем, она у тебя.

— Сейчас, — часто заморгала глазами Ольга и закрыла двери.

— А я думала, что вы больше не придете, — Наташа вышла тут же.

Сегодня она, как и Валентина Петровна, была в спортивных штанах и футболке.

— Да ты что, Наташа, как он не придет? Ты мужиков, видимо, плохо знаешь: им паузу выдержать нужно, показать свою независимость. Это он с виду невозмутим, а сам, небось, целые сутки только и думал, как бы тебя увидеть поскорее. Ты его не обижай, он парень у нас скромный!

Валентина Петровна громко захохотала, и Ольга с любопытством снова выглянула из–за двери.

— Ну, пойдемте, — пригласила Наталья, открывая ключом замок своей квартиры. — Вы, Валентина Петровна, с нами?

— Да нет уж, я думаю, что сегодня разберетесь без меня… правда, Андрей?

Тот пожал плечами и шагнул через порог квартиры вслед за Натальей.

— Счастливо, — бросила им вслед Валентина Петровна.

— Сегодня уж точно без чаю не уйдете, — сказала Наталья, приглашая Андрея на кухню. — Тем более, я вижу, вы с тортиком пришли.

— Да. Сегодня у меня день рождения как раз.

— Серьезно? А покрепче вы ничего не прихватили?

— Да как–то постеснялся.

— Ну и правильно. Мы лучше чаю попьем, музыку послушаем, правда?

— Правда. А дочка–то где?

— У соседей. Пусть поиграет до передачи «Спокойной ночи, малыши!».

Пока Наташа ставила чайник, Андрей настраивал гитару.

— А может, на «ты» перейдем? — спросил он неожиданно.

Наташа не сразу нашлась, что сказать.

— Давайте попробуем.

— Давай. Я вообще не люблю церемоний, — сказал Андрей и напел:

Сгорела осень золотая,

Пришла зима, и снегопад

Шел долго–долго, разделяя

И отдаляя нас. Назад

Ты не смогла уже вернуться,

И эти новые снега

Припорошили память, чувства,

Нас разбросав по берегам.

Остались письма без ответа,

И телефонные звонки

Тебя преследовать по свету

Не успевают. И гудки

Разрежут комнату пустую,

И разошьет мороз окно,

И вновь по памяти рисую

Я, краски взяв и полотно…

— Твоя песня? — спросила Наташа, еще неуверенно произнося слово «твоя».

— Моя. Одна из ранних.

— И стихи твои?

— И стихи, и мелодия. Правда, в обработке одного слепого музыканта. От рождения слепого.

— Надо же, — удивилась Наташа. — И почему талантливым людям в жизни не везет: то рано умирают, то живут калеками…

— Не везет, это правда, — согласился Андрей и продолжил:

…Тебя. И имя повторяю —

Плохой художник и поэт,

Но не смогу и кисть роняю —

Вновь не закончен твой портрет.

Потом всю ночь гляжу на звезды,

Не в силах справиться с тоской,

А утром покупаю розы

И целый день живу тобой.

— А почему песня про художника? — спросила Наталья.

— Сам не знаю. Захотелось, чтобы художник был героем песни, вот и написалось про художника. Может, самому мечталось картину нарисовать, а таланта не хватило.

— А я за художником замужем была, — сказала Наташа и внимательно взглянула Андрею в лицо.

— Я знаю, — спокойно отреагировал тот, продолжая перебирать струны.

— Валентина Петровна сказала?

— Она.

— Все доложила, — улыбнулась Наташа, — хотя правильно: должен же ты знать, откуда у меня ребенок.

Наташа разрезала торт, сняла с газовой плиты чайник:

— Кофе будешь пить или чай?

— Все равно.

— Тогда кофе. Иди мой руки.

Андрей отложил гитару, поднялся, прошел в ванную, вымыл руки. Заметил, что кран на кухне не держит воду и она течет тонкой струйкой.

— У тебя резина толстая дома есть? — спросил он хозяйку, снова садясь на табурет возле кухонного стола.

— Была где–то. А зачем?

— Кран починить нужно.

— Потом. Именинников мы работать не заставляем. Завтра придешь и починишь. А сегодня вечер отдыха. Идет?

— Идет, но только дело–то это минутное. Можно после кофе и работой заняться.

— После кофе с тортом ты будешь петь, а я оценивать твое исполнение, ясно?

— По пятибалльной системе? — улыбнулся Андрей.

— Зачем по пяти?.. по десятибалльной. — Наташа лукаво подмигнула.

«Видимо, здорово соскучилась по мужику, — отметил про себя Андрей, — придется оставаться ночевать».

— Ну, с днем ангела, — сказала Наталья, разливая кофе по маленьким фарфоровым кружкам и поднимая одну, словно бокал с шампанским.

— Спасибо.

— И сколько стукнуло, если не секрет?

— Ой, не говори… Двадцать пять уже.

— А мне через две недели двадцать три будет. Приглашаю.

— Приду обязательно. Спасибо за приглашение.

Едва они приступили к кофепитию, как в прихожей раздался звонок, и Наташа пошла открывать дверь:

— Кого там еще принесло?

Зашла соседка.

— Наташа, у тебя черные нитки есть? — задавая вопрос Наталье, Ольга скосила взгляд на Андрея. Вслед за ней вбежала Настя. Сегодня она была в желтом платьице и с желтым бантом. Увидев Андрея, она снова замерла, но на сей раз быстро вышла из оцепенения и вприпрыжку проследовала в комнату.

Наташа стала искать нитки, а Ольга остановилась в прихожей и продолжала метать взгляды в сторону Наташиного гостя.

— Может, с нами кофейку с тортиком? — предложил ей Андрей.

— С удовольствием, — сразу согласилась Ольга и крикнула в комнату: — Ладно, Наташа, потом найдешь!

Прихватив из комнаты два стула, Наташа усадила за стол Ольгу с Настей, налила им кофе.

— А мы день рождения отмечаем, — сказала Наташа как бы между прочим.

— Поздравляю, — отозвалась Ольга мгновенно и улыбнулась Андрею. — У вас что, безалкогольный вечер?

— У нас кофепитие и тортоедение без употребления спиртного, — объяснил ей Андрей, отметив про себя, что Ольга довольно симпатичная, лет двадцати дамочка, чрезмерно любопытная и общительная.

— Вкусный торт? — спросила Наталья дочку.

— Ага, — закивала головой та. — Это дядя принес?

— Дядя Андрей, — пояснила Наталья.

— А он что, моим папой будет? — недолго думая полюбопытствовала Настя.

На несколько секунд наступила тишина. Наталья слегка покраснела, Ольга осторожно поставила фарфоровую кружечку на стол, Андрей поднял глаза и посмотрел в потолок.

Наталья подала дочери большой кусок торта и отправила погулять:

— Поиграй с Галочкой, тортом ее угости.

Настя нехотя слезла со стула.

— Можно, тетя Оля, к Галочке? — спросила она Натальину соседку.

— Можно. Иди, там открыто, — разрешила Ольга.

Неловкость не проходила, стоя преградой к дальнейшему общению. Андрей понял, что нужно брать инициативу на себя, и взял гитару.

Я куплю тебе дом

У пруда в Подмосковье

И тебя приведу в этот собственный дом,

Заведу голубей,

И с тобой, и с любовью

Мы посадим сирень под окном…

А белый лебедь на пруду

Качает павшую звезду,

На том пруду,

Куда тебя я приведу…

Андрей повторил припев еще раз и посмотрел на слушателей. Наташа сидела, подперев подбородок обеими руками. Ольга же, открыв рот, казалось, ловила каждое слово Андрея.

Когда Андрей закончил и убрал руку со струн гитары, Ольга зааплодировала.

— Это, к сожалению, не моя песня, — сказал исполнитель, — я до таких еще не дорос.

— Зато исполнение отменное, — оценила Наташа, — правда, Оля?

— Вы настоящий певец. Вам по телевизору петь нужно, — еще более хвалебную оценку дала соседка и попросила: — Научите меня на гитаре играть.

— Охотно, — согласился Андрей.

В дверь снова позвонили. Пришел Ольгин муж, водитель самосвала.

— Николай, — представился он Андрею.

— Андрей.

— Ты что тут расселась? — спросил Коля жену. — Корми мужа, с работы пришел. Варила что?

— Суп варила. На плите стоит, — ответила Ольга, поднимаясь. — Без меня поесть не можешь? Прямо из дому не выйти, в гости не зайти.

— Ты только и делаешь, что к Наталье в гости ходишь. Целыми днями и вечерами.

Соседская чета, продолжая словесную дуэль, удалилась. Через минуту пришла Настя. Наташа включила телевизор, и они перешли в комнату.

— Садись на диван, — предложила хозяйка гостю, уходя мыть посуду.

По телевизору шел какой–то иностранный фильм. Андрей попытался было понять происходящее на экране, но к нему подсела Настя и тихонечко, чтобы не слышала Наталья, спросила:

— Ты будешь моим папой?

— Не знаю… — так же тихо ответил Андрей. — Если мама захочет.

— Она захочет, — убедительно сказала Настя.

— А ты хочешь?

— Да, — кивнула девочка и пододвинулась к Андрею поближе.

— Красивое у тебя платье, — сказал ей Андрей, — мама купила?

— Не-а, — замотала головой Настя, — тетя Люба.

— А это кто?

— Мамина сестра. А бантик баба подарила. Она у нас в деревне живет. И тетя Люба в деревне. Только в другой. Хочешь в гости к тете Любе?

— Если мама возьмет, то погостить можно.

— Она хорошая. У них Антошка есть и Костя. А дядя Паша на машине работает.

— Вы о чем там шепчетесь? — Наташа закончила мытье посуды и, войдя в комнату, села рядом с Настей.

— Настя про тетю Любу рассказывает, — пояснил Андрей.

— К тете Любе хочешь? — спросила Наталья дочь.

— Угу, — закачала та головой.

Фильм закончился, и на экране телевизора появились Хрюша со Степашкой: началась передача «Спокойной ночи, малыши!».

— Так, Настя, смотрим мультик, прощаемся с Хрюшей — и бай–бай… понятно? — сказала дочери Наташа.

— А вы что делать будете? Тоже спать ляжете? — спросила девочка, опять поставив в неловкое положение маму и ее гостя.

— А мы будем кино смотреть для взрослых, — ответила Наташа.

— Я тоже кино хочу смотреть! — закапризничала Настя.

— Никаких кино! Спать! — строго приказала ей мама и пошла разбирать постель в маленькой комнате.

— А ты на диване будешь спать? — опять спросила шепотом Андрея любопытная малышка.

— Я, наверное, домой пойду, — тихо ответил ей Андрей.

— Не ходи, темно уже на улице. Спи у нас, мама разрешит, не бойся.

— Ну все. Настя, в кровать! — прервала их доверительную беседу вошедшая Наталья.

После программы «Время» начался еще один художественный фильм. Теперь Андрей сидел на диване рядом с Натальей.

— Не холодно? — спросила она. — У нас еще не топят, а уже вторая половина сентября, ночью холодно, и мы включаем электрокамин. Включить?

— Если хочешь. Я не замерз, — сказал Андрей, хотя давно чувствовал, как холодный воздух стелется по полу.

Наташа принесла электрокамин, включила и снова села рядом с Андреем. Потом она рассказывала о том, как училась в техникуме, как отдыхала, будучи студенткой, на Байкале, как трудно рожала… Андрей слушал рассеянно, кивал головой и думал о том, стоит ли ему уходить сейчас или же дождаться, когда Наташа сделает намек на то, что уже поздно.

«Если она намекнет, что пора, значит, нам вместе быть не судьба», — решил про себя Андрей.

Время потихоньку шло. Закончился фильм, прошла передача о разведчиках времен Второй мировой войны, вышел в эфир блок новостей. Вот уже передачи подошли к концу, и Наташа переключила телевизор на другой канал. Вскоре и там закончилось время трансляции. Выключив телевизор, Наташа сладко зевнула и потянулась.

— Поздно уже, — сказала она, — наверное, бабушка Паша закрылась, тебе не достучаться. Могу предложить место на диване.

Андрей пожал плечами.

— Решено, будешь спать на диване. Сейчас постелю.

Наташа расстелила простыню, положила подушку, ватное одеяло.

— Готово. Извини, пойду, спать хочу, — сказала она, — завтра к семи на работу. Ложись и гаси свет.

Андрей выключил свет, разделся и лег.

«Нормально, — подумал он. — Второй раз в гостях — и уже с ночевкой. И кто мне завтра поверит, что я спал отдельно от хозяйки?»

Он думал в ту ночь о многом: о матери — бедная, как она там, наверное, изошлась слезами? О ребятах из группы «Паровоз» — играют ли они теперь вместе без него? О себе: неужто у него судьба такая — снова пройти по кругам тюремного и лагерного ада? О Наталье: что принесет ей эта встреча с ним? Разочарование? Надежду? Любовь?..

* * *

Он проснулся оттого, что замерз: одеяло упало на пол. За окном уже появились первые проблески рассвета. Часы показывали шесть. Андрей поднялся, закутался в одеяло, прошел в прихожую, открыл дверь в туалет. Выйдя из него, он остановился возле комнаты, где спали Наталья с Настей. Дверь была приоткрыта, и он увидел, что Натальино одеяло сбилось в сторону, а открытые ее колени покрылись от холода пупырышками, словно кожа ощипанной гусыни. Настя же (ее кроватка стояла в самом углу, перпендикулярно Натальиной) вообще отбросила одеяльце на спинку кровати, а сама свернулась в клубок. Андрей осторожно вошел в комнату, накрыл одеялом ребенка и подошел к Наташе.

— Наташа, — тихо позвал он, — Наташ…

Наталья открыла глаза, кивнула головой, прикрыла колени.

— Наташа, давай объединимся против холода, — предложил шепотом Андрей.

— Каким образом? — спросила она.

— Под одним одеялом. Вот так. — Андрей накрыл ее сверху своим одеялом, приподнял край пододеяльника и нырнул в объятия хозяйки.

* * *

Была суббота. Андрей, одетый по–домашнему в трико, футболку и тапочки, сидел на диване и смотрел утреннюю телепрограмму. Наталья стирала в ванной, а Настя играла в спальне — наряжала и укладывала в кроватку куклу.

Андрей уже больше недели жил у Наташи и чувствовал себя по–хозяйски. За эту неделю он стал своим для Натальи и Насти, и ему уже начинало казаться, что он живет здесь давно.

— Андрюш, что хорошего кажут? — крикнула из ванной Наталья. — Скоро эстрадный концерт начнется?

— Уже начался, — ответил Андрей, — Валя Толкунова первой поет.

Наташа вышла из ванной комнаты, вытирая о фартук мокрые руки, подошла к нему и поцеловала в щеку. Ей нравилось, когда Андрей запросто называл артистов по именам: Ира Муравьёва, Лёва Лещенко, Саша Збруев… Словно он был лично знаком с каждым из них и состоял с ними в приятельских отношениях. Наташа присела рядом с Андреем, обняла его за шею, прижалась лбом к его щеке.

В комнату вбежала взволнованная Настя.

— Дядя Андрюша, надевай скорее брюки, — крикнула она, — тетя Люба идет.

Она сняла висевшие на спинке стула брюки и свитер и передала их Андрею.

— Быстрее! Быстрее! — подпрыгивала Настя и хлопала при этом в ладоши.

Наташа пошла к входной двери, а Андрей, засуетившись, стал одеваться.

Тетя Люба оказалась живой и не лишенной привлекательности женщиной, на два года помладше Натальи и совсем не похожей на нее. Познакомились. Потом пили чай с малиновым вареньем, которое привезла Люба. Сестры говорили о родственниках, о брате, к которому нужно было вскоре кому–то из них ехать. Улучив момент, когда Наталья вышла, Люба прямо спросила Андрея:

— У вас это серьезно?

— Надеюсь, — ответил он.

— Не обижай ее, ладно? — попросила Люба. — Она у нас невезучая.

Андрей кивнул.

Прощаясь, Люба пригласила их в гости на ноябрьские праздники. Наталья сказала, что они постараются приехать.

Как оказалось, в этот день Натальина сестра была первой, но не последней гостьей. Часам к четырем пришел двоюродный брат Наташи Сашка с женой Валентиной. Снова знакомились, снова пили чай с малиновым вареньем, ели домашнюю колбасу. Валентина с нескрываемым любопытством рассматривала нового человека, а потом попросила, даже стала умолять, чтобы Андрей спел. Он взял гитару и наиграл мелодию из кинофильма «Земля Санникова»:

Призрачно все в этом мире бушующем.

Есть только миг, за него и держись…

Андрей еще ни разу в жизни не видел, чтобы так слушали кого–то, как слушала его Валентина. Она пропускала каждое его слово, каждый звук через себя, непроизвольно перемещаясь к нему ближе и ближе, отчего Андрею становилось не по себе. Однако он допел песню до конца и пододвинул табурет, на котором сидел, к Наталье.

— А ты понравился Валентине, — сказала Наталья, проводив гостей.

— Неужели? А я что–то не заметил.

— Не лукавь. Этого нельзя было не заметить. Наверняка Сашка ей сейчас предупреждение делает по этому поводу.

— Слушай, ну я тут явно ни при чем! Я не подавал никакого повода… — начал было Андрей.

— Не оправдывайся! — перебила его Наталья, и он почувствовал, что ее голос срывается. — Скажи лучше честно: ты будешь мне изменять?

— Ты что, Наташа? О чем ты говоришь…

— Да все вы… — На глазах у Наташи выступили слезы, она махнула рукой и, забежав в спальню, закрыла дверь на защелку.

Андрей попытался достучаться, звал ее по имени, но она не отзывалась. Он прошел в зал, сел на диван. Вот и первая кошка между ними пробежала. То ли еще будет в этом доме…

Через полчаса Наташа вышла из комнаты, глаза ее немного припухли от слез.

— Прости меня, ладно? — сказала она, усаживаясь рядом с ним. — И почему они влюбляются в тебя? И соседка, и Валентина, и…

— Да никто не влюбляется. Выдумываешь ты все. Сама придумываешь, вот тебе и кажется.

Андрей обнял ее и поцеловал вначале в щеку, а затем в губы. Наталья взяла его за голову обеими руками, крепко сжала и горячо поцеловала.

— Я тебя никому не отдам! Понял?! — сказала она с железной уверенностью в голосе. И повторила: — Не отдам. Ты понял?..

Андрей, отвечая ей на поцелуй, кивнул головой.

* * *

В понедельник утром Петрович вызвал Андрея к себе.

— Слушай, — сказал он, — мне нет разницы, есть у тебя трудовая книжка или нет, но зава нашего военкомат затормошил, требуют, чтобы ты встал на воинский учет, еще и штрафом пугают. Поэтому получи у кассира получку, я тебе дам недельку, а ты смотайся за документами. Годится?

— Годится, — согласился Андрей.

— Недели хватит обернуться?

— Хватит.

«Видимо, последнее денежное довольствие», — думал Андрей, получая месячную зарплату и пожимая на прощание руку директору ДК.

— Пока ты катаешься, — говорил Степан Петрович, — я у директора совхоза аппаратуру выбью. Приедешь — и начинай играть на танцах. Уборочная страда закончилась, молодежи вечерами делать нечего — пойдут в ДК.

Андрей кивнул и пошел готовиться к поездке. Он чувствовал, что настало время ехать домой. Нет, он не собирался заявляться с повинной. Пока, во всяком случае. Андрей надеялся, что у матери сохранился военный билет, который почему–то не потребовал следователь, ведший его дело. Тот забрал паспорт, спросил о билете, но не забрал воинский документ. Главное, считал Андрей, приехать в родной город ночным поездом, прийти домой незаметно, не встретив знакомых, а под утро сесть на проходящий поезд и вернуться назад.

Первым утренним автобусом он отправился в краевой центр. Наташа проводила его до автостанции, прощаясь, крепко поцеловала.

В родной город, как и рассчитывал, он приехал около полуночи. Темной холодной октябрьской ночью добирался до родного дома через весь город. Не без волнения постучал в двери квартиры.

— Кто? — услышал он испуганный и уставший голос матери.

— Я, мама, Андрей…

— Андрюша!.. — едва открыв дверь, мать бросилась на грудь сына. — Что же ты наделал? Зачем? Участковый говорил, что тебя бы через месяц–два совсем отпустили, а теперь еще два года сидеть придется! Ой, сынок, сынок…

Военного билета дома не оказалось. Мать отдала его участковому, когда тот спросил, есть ли дома документы Андрея.

— Ой, Андрюша, Андрюша, два раза приходили, дома тебя искали, под кровать заглядывали. Потом меня в милицию вызывали, спрашивали, куда поехать мог. Я назвала адрес тети Маши, а больше и не знаю… Сдайся, Андрюша, все равно ведь поймают. Милиция везде найдет.

Андрей не стал есть ночной ужин — гороховый суп и котлеты. Попил лишь чаю с малиной, несколько котлет завернул с собой. Мать отварила ему в дорогу с десяток яиц, положила банку тушенки, сахару, пачку чаю. В шкафу он нашел старый овечий полушубок, взял с собой зимнюю шапку, перчатки, шарф. Прощаясь, поцеловал мать в лоб и только тут заметил, как она постарела: волосы покрылись сединой, лицо — морщинами.

— Куда теперь, сынок? — заплакала у двери мать.

— Далеко, мама. Не плачь, как–нибудь переживем.

— Работаешь ли где? Может, денег надо, я пенсию вчера получила.

— Не надо, мама, спасибо. У меня есть, на дорогу хватит, а там заработаю.

— Смотри, не хулигань нигде. Да, забыла тебе сказать: Катин–то отец совсем плохой — из больницы не выходит, почки отнимаются. Люди говорят — это наказание ему за дочь. А Тамара, сестра Кати, сейчас на твоем месте, на танцах молодежи поет.

— А ребят моих не встречаешь на улице?

— Встречаю. И Геру слепенького — все с женой под ручку ходят. И Ваську–гитариста. На машине меня несколько раз домой с рынка подвозил, про тебя спрашивал. А что я ему скажу? Сказала, что не знаю, где ты.

На вокзал Андрей пришел около пяти часов утра. У билетных касс никого не было, и он, разбудив кассиршу в окошечке, дремавшую за столом, без лишней суеты приобрел билет на семь часов. Два часа, дабы не встретить знакомых, он бродил по перрону и изрядно продрог, потому, когда подошел поезд, забрался в вагон, купил постельный комплект и, расстелив, завалился спать.

Вернулся он в райцентр вечером следующего дня. Был день рождения Натальи, и у нее в гостях собрались соседи — Николай с Ольгой. Вечеринка уже подходила к концу, но по поводу возвращения Андрея Наташа достала из холодильника новую бутылку. Дружно поздравляли Наталью, потом просили Андрея спеть. Он впервые в жизни отказался, сославшись на усталость.

Через час после возвращения Андрея гости ушли. Наташа уложила Настю в постель и достала еще одну бутылку портвейна.

— Как поездка? Удачно? — Наташа погладила Андрея по волосам. — Устал, бедненький…

Андрей взял ее за голову, притянул к себе, поцеловал.

— Разговор есть, — сказал шепотом.

— На сто рублей? — пошутила Наталья, принимая его поцелуй.

— Серьезный разговор, Наташа. — Андрей отпрянул чуть в сторону и отвел глаза. — Обещай мне, что если вдруг после этого разговора ты захочешь, чтобы я ушел, то пусть это будет утром. Позволь мне остаться до утра, я устал с дороги.

Наташа напряглась и тревожно посмотрела на Андрея.

— Ты что, убил человека? — вполне серьезно спросила она.

— Да нет! — выкрикнул он и, немного успокоившись, добавил: — Чуть не убил в свое время, но дело сейчас не в этом.

— А в чем?

Андрей встал, прошелся по комнате.

— Знаешь, я… Можно я начну немного издалека?

Наташа пожала плечами. Она сидела на диване, поддерживая подбородок руками и поставив локти на колени.

И Андрей начал говорить. Он говорил вполголоса, не торопясь, словно взвешивая каждое слово: о том, как начинал играть на гитаре, как служил в армии, как пел в группе «Паровоз»; рассказал про Катю и Катиного отца, про тюрьму, зону и «химию», о том, как и при каких обстоятельствах оказался здесь, у нее в доме.

— Вот так, Наташенька, теперь у меня нет документов, меня разыскивает милиция и я нахожусь в бегах.

Наташа с минуту сидела молча, затем закрыла лицо руками, плечи ее задрожали. Андрей подсел к ней, обнял.

— Завтра я уеду, — сказал он.

— Куда? — Наташа оторвала руки от заплаканных глаз. — Куда ты поедешь? Скоро зима. Где тебя ждут?

— Поеду в Кемеровскую область, там еще один друг армейский живет. Попробую отыскать его.

Наташа снова заплакала:

— Ну почему? Почему мне так не везет?

— Знаешь, Наташа, давай допьем портвейн… и пропади оно все пропадом, а? — предложил Андрей.

Наташа всхлипнула, утерла концом халата слезы и, поднявшись, кивнула Андрею. Они зашли на кухню, где Наташа достала из холодильника тарелку с холодцом, остатки винегрета и недопитую бутылку вина, сама разлила по фарфоровым бокалам. Выпили молча, закусили.

— Что ты скажешь на работе? — спросила Наташа.

— Да найду, что сказать, — ответил после паузы Андрей, — скажу, что родители не хотят, чтобы я уезжал из дома, и не отдают документы, а я здесь жить хочу. Петровичу музыканты нужны, он за меня перед заведующим заступится. Зиму перекантуюсь.

— А потом?

— Потом что–нибудь придумаю. Голова на плечах есть.

— Голова–то у тебя есть, правильно говоришь. Наверное, не одной бабенке мозги запудрил.

— Не успел.

— Что не успел?

— Не успел запудрить. Некогда было. То пел, то сидел. Ты первая, кому запудрить попытался, и то не получилось. Видимо, нет таланта на эти дела.

— Ладно, — сказала Наташа, разливая остатки вина в бокалы, — допьем и пойдем спать, а завтра — будь что будет. У меня ведь тоже сейчас брат в зоне сидит.

* * *

Наступал Новый год. Андрей кое–как сколотил группу ребят, желающих играть на гитарах, нашел и девчушку–пианистку, которой поручил «Ямаху». 27‑го и 28 декабря с десяти утра и до одиннадцати вечера Андрюшина группа репетировала до изнеможения. Андрей никому спуску не давал и требовал строго. Ребята поначалу ворчали, потом смирились: их убедил пример самого Андрея, игравшего без устали и певшего до хрипоты. В репертуар он включил свои старые песни и одну наскоро сочиненную им накануне. Петрович попросил, чтобы они спели что–то про Новый год. Недолго думая Андрей взял песню со словами «А Новый год, а Новый год несет нам счастье новое».

Раза два на репетиции заходила Валентина Петровна, одобрительно кивала Андрею, не отрывая его от работы, и громко хохотала в фойе ДК. Директор Дома культуры хотел, чтобы ребята играли всю новогоднюю ночь, но дома Наталья закатила Андрею нечто вроде скандала, сказав, что они идут на встречу Нового года к Сашке с Валентиной, она уже им пообещала. Андрею ничего не оставалось делать, как уговаривать Петровича начинать вечер в девять часов, а заканчивать в одиннадцать.

— Все равно все домой Новый год встречать пойдут, — говорил он, — и мы с тобой не проклятые — отметим за семейным столом.

Петрович тяжело вздохнул, но согласился.

— Может, к нам придете? — спросил он Андрея. — Приходи, Андрюха, посидим, наливочки попьем, пивка домашнего. Галка такой пирог состряпала…

— Не могу, Степан Петрович, сам видишь, человек я теперь подневольный.

* * *

Выступление группы прошло скверно. Нет, ребята старались вовсю, но их почти никто не слушал: уже в девять вечера добрая половина молодежи, пришедшей на вечер, едва держалась на ногах. В зале курили, не стесняясь пили из горлышка вино и водку, свистели. Когда нужно было танцевать танго, молодые невежды начинали дергаться, образовывая круг. А один, стриженный наголо, и вовсе впал в экстаз: упал на колени, изогнулся и пытался, закинув руки назад, достать ладонями пол. При этом он не забывал извиваться музыке в такт.

К половине одиннадцатого зал изрядно разгрузился. Чуть позже за Андреем пришла Наташа, и Степан Петрович объявил, что вечер закончен. Он не реализовал и добрую половину из задуманных им аттракционов и, махнув рукой, раздал ребятам гонорар и новогодние подарки. Взял для Насти подарок и Андрей.

Перед тем как попрощаться, Степан Петрович затащил всех в свой кабинет, открыл бутылку коньяка и коробку шоколадных конфет.

— С наступающим! — сказал он, обнося единственный стакан по кругу.

За компанию пригубила коньячку и Наталья, взяла из коробки несколько конфет, положила в карман — для Насти.

В гости они пришли в половине двенадцатого. Ребятишки, Настя и хозяйские Васька с Надюшкой, играли у елки. Санька с Валентиной возились на кухне, а в комнате сидел Санькин школьный друг — тракторист Лёха. На полную катушку орал телевизор — шла праздничная программа.

На их приход первыми отреагировали дети: подбежали всей стайкой и, получив от Наташи подарок, пошли делить его снова под елку. Санька оторвался от кухонных дел, подошел к ним с блестящими глазами и раскрасневшимся, лоснящимся лицом, помог раздеться.

— Ты где потерялся? — спросил он Андрея. — Давай проходи, за старый год выпьем, проводить его нужно. Год–то, в принципе, неплохой был, хотя и олимпийский, високосный. Иди в комнату, а я сейчас пельмени принесу.

— Да они уже в ДК старый год проводили, — подала было голос Наталья.

— А ты дома будешь командовать, — полушутя–полусерьезно бросил реплику в ее сторону хозяин, — а в гостях нечего… В гости ходят, чтобы пить и есть то, что хозяева предлагают.

Наталья махнула рукой — ну вас! — и отправилась на кухню помогать Валентине.

Андрей подсел к Лёхе:

— С наступающим!

— С наступающим!

Санька принес пельмени в большой кастрюле.

— А ты что, Андрюха, без гитары? Нечего без нее тут делать. Давай или ты за инструментом, или Натаху посылай. Петь все равно заставим. Наташ, — крикнул он в сторону кухни, — иди к нам, Валюху зови! За старый год выпьем… да за гитарой сходишь. До Нового года еще двадцать минут — успеешь.

Валентина с Натальей уселись на диване. При этом Валентина села рядом с Андреем, оттеснив Наташу к краю стола. Санька открыл бутылку «Русской», разлил по рюмкам.

— Ну, давайте… Вот грибочки, помидоры маринованные, пельмешки. Потом Валя подаст манты, селедочку под шубой, огурчики. Закуски и выпивки до утра хватит.

— Прощай, високосный… — поднял рюмку Санька и поочередно чокнулся со всеми. — Что ж год грядущий нам готовит…

Пять рюмок сошлись в центре стола, зазвенели.

— Ладно, я пойду за гитарой, — сказала Наташа, вставая, когда все выпили и закусили, — заодно Настино одеяло принесу. У вас, наверное, ночевать будет?

— Конечно, о чем разговор, — сказал Санька.

— С тобой пойти? — спросил Наташу Андрей.

— Да не надо, я быстро, — ответила она и пошла в прихожую.

— Давай еще по одной, — предложил Санька. — А то… что пили, что не пили… И где только Валька такие маленькие рюмахи нашла…

— Не гони, — сказала Валентина, — пятнадцать минут потерпеть не можешь! Сейчас Наташа придет, послушаем поздравление по телевизору — тогда пей… сколько влезет.

— Да брось ты, Валюш… мы по пятьдесят грамм еще прилепим, что от них будет? Не бойся, раньше времени не забалдеем.

— Пошли лучше на кухню, — потянула его за рукав Валентина, — манты неси к столу, салат.

— Может, я сгожусь в помощники? — спросил Андрей.

— Пошли, — сказала Валентина, — пусть этот сидит себе.

— Иди, Андрюха, разомнись, а то, небось, застоялся на сцене с гитарой–то, — одобрил решение жены Санька.

— Хочешь коньяку? — спросила вполголоса Валентина, когда они пришли на кухню, — я от Сашки прячу. Армянский, три звездочки.

Андрей пожал плечами.

— Сейчас. — Валентина открыла духовку газовой плиты и достала бутылку. — На, открывай.

Андрей взял нож, срезал пробку. Валентина поставила перед ним две пятидесятиграммовые рюмки. Андрей наполнил их.

— Закусывай мантами. Эти гаврики все равно там бутылку допивают, — сказала Валентина, кивнув в сторону комнаты, — ну и пусть. Если завтра болеть сильно с похмелья будешь, приходи, я тебя похмелю… а этого идиота Сашку — не буду. Пусть сегодня до упора пьет, а завтра болеет.

Едва они выпили, как в прихожей раздался звонок, и Валентина пошла открывать двери. Пришла Наталья с гитарой и детским ватным одеялом.

— А вы что не за столом? — спросила она Валентину с Андреем. — Пять минут до Нового года осталось.

— Мы сейчас, — заверила Валентина, — помогай нам. Бери салат из холодильника, неси к столу. А ты, Андрюша, из мантоварки переложи манты на тарелочку.

За пару минут к новогоднему столу было подано все, что необходимо, по мнению Валентины. Кроме холодца, который хозяйка решила выставить под занавес торжества.

Едва уселись за стол, как в Москве куранты пробили восемь, и по местному времени наступила полночь. По телевизору шла запись новогоднего обращения главы государства к народу. Санька дал команду всем встать. Он уже налил женщинам шампанского, а мужикам водки.

— Нечего нам эту мочу пить, — сказал он про шампанское.

И вновь фужеры, на этот раз уже двухсотграммовые, сошлись в центре праздничного стола. Валентина снова присела рядом с Андреем, а Наташа — с краю. Санька с Лёхой расположились напротив них. По телевизору начался праздничный концерт, и Санька потребовал выпивку повторить. Выпили еще раз, а затем дружно налегли на манты.

— Андрюха, теперь твоя очередь. Берись за инструмент! — скомандовал инициативный хозяин квартиры.

Наталья принесла из прихожей гитару, передала Андрею.

Тот взял, перебрал струны.

— «Зимняя песня». Текст и музыка Андрея Свиридова, — объявил он, — мой ранний шлягер. Стихи сочинил, когда мне было лет шестнадцать, потому прошу строго за текст не судить.

— Не будем судить, — заверил уже захмелевший Санька, — тут прокуроров нет.

С неба падали снежинки

Белою зимой.

По заснеженной тропинке

Ты ушла домой…

— запел Андрей, уверенно перебирая струны.

И, напрасно ожидая,

Я смотрел в твое окно,

Так прекрасно понимая —

Все прошло давно.

Пусть вокруг трещит зима

Лютыми морозами,

До весны я сохраню

Тот букетик с розами…

Андрей еще дважды пропел припев, и Валентина ему подпела.

Наташа ревниво глянула в сторону Валентины.

— Ладно, хватит музыки. Давайте выпьем лучше за то, чтобы все было хорошо, — сказала она, забирая у Андрея гитару.

— Правильно, сестренка, — поддержал ее Санька. — Он потом споет. А сейчас давайте выпьем за вас с Андреем. Чтобы вы в наступившем году стали законными мужем и женой, чтобы родила ты ему, Наталья, сына. Да–да, Андрюха, хватит по белу свету мыкаться. Наташка — баба хорошая, добрая. Ты уже сам в этом убедился. Квартира у вас есть, давайте живите, добро наживайте.

— Споешь потом? — тихо спросила Валентина Андрея. Тот кивнул.

— Хватит там шептаться, — заметил Санька, — не то ревновать начну. Давайте встанем и выпьем за наших молодых.

Когда поднимались, Валентина незаметно для других тихонько пожала руку Андрея. Он посмотрел на нее, пунцовощекую, с горящими и без смущения смотрящими на него глазами. Снова чокнулись. Выпили и набросились на закуску.

— Так, Валюха, — снова взял на себя инициативу Санька, — тащи сюда магнитофон, ставь кассету с «Миражом» — танцевать будем. На первый танец я приглашаю Наташу.

— А я — Андрея, — сказала Валентина. Она раскрыла дверцу серванта, достала оттуда магнитолу «Вега», поставила кассету. Из колонок полилась музыка, и мягкий неторопливый голос певицы запел:

Встретились мы не случайно,

Знаем мы тайны звезд,

Но после нашей встречи

Все будет всерьез…

Санька с Натальей заняли середину свободного пространства между столом и шифоньером; Валентина с Андреем кружились в медленном танце на весьма ограниченном участке — возле двери, ведущей в прихожую. Санька, уже изрядно захмелевший, клал голову Наталье на плечо и закрывал глаза. Видя такое дело, Валентина плотнее и плотнее прижималась к Андрею, обхватив левой рукой партнера за талию и жарко дыша ему в ухо. Лёша тоже терял над собой контроль. Пока шли танцы, он пару раз причастился к рюмашке и теперь тщетно пытался зацепить вилкой винегрет.

— Что, Лёха, не получается? — хохотнул Сашка, когда песня закончилась. — Хорош танцы–манцы, давайте еще по соточке прилепим.

Все прекрасно понимали, что возражать ему не стоит, и покорно расселись вокруг стола.

— Я что–то водку больше не могу, — сказал Андрей. — Шампанского бы выпил.

— Сейчас принесу, — сказала с готовностью Валентина и направилась на кухню.

— Эх ты, музыкантишка, интеллигентик, — покачал головой Санька, осушив рюмку. — слабак. Ты водку пей — и никогда болеть не будешь. А смешаешь со всякой бурдой, ерша сделаешь, быстрее свалишься и назавтра не поднимешься — стонать будешь.

— Он не будет, — сказала Наташа. — Он никогда не болеет.

— Знаете что? — Валентина принесла бутылку шампанского и подала Андрею, чтобы открыл. — Пойдемте на горке покатаемся.

— Я сейчас еще выпью пару соток и спать пойду, — сказал Санька, — а вы идите, если хотите. Пойдем, Лёха, спать?

— Не-а, я на горку пойду кататься, — замотал головой Лёша, — я на горку хочу, а потом домой. Матушка дома одна сидит скучает.

— Вы идите, — сказала Наталья, — а я ребятишек спать уложу, зевают уже, сладенькие, под елкой. Убаюкаю и приду.

— Пойдем, — потянула Валентина Андрея за руку. Вслед за ними оторвался от стула Лёха.

На улице шел снег, легкий и пушистый. Крупные снежинки медленно кружили и ложились на освещенные фонарями ветки тополей, тропинки, проезжую часть улицы. Было два часа ночи, но народ не торопился смотреть новогодние сны, спешил в сторону парка или просто гулял по улицам районного центра. Валентина взяла Андрея под руку. Лёха шел сзади, покачиваясь из стороны в сторону.

Парк, расположенный неподалеку от микрорайона двухэтажек, был битком заполнен народом. На деревянной и ледяной горках слышался смех, крики, громкая речь. Сверху вниз катили кто на санках, кто на фанерках, кто на картоне от коробок, а кто и на собственном заду. Вокруг плотным кольцом стояли любопытные. Мелькала гирляндами большущая, метров семь высотой, елка, установленная в центре парка.

Валентина потянула Андрея наверх, попросив у знакомого парнишки санки с кошевкой. Лёха пошел за ними.

— Давай садись, а я к тебе на колени, — сказала Валентина, когда они забрались на вершину ледяной горы. — Лёшка пусть сзади цепляется, на ногах поедет, вприсядку.

— Ага, — кивнул головой уже совсем пьяный Лёша. — Поехали–и–и!..

Он, бедный, не удержался, отцепился от санок где–то посредине спуска и покатился на спине. Падая, внес корректировку в движение санок: они слегка развернулись боком и, съехав с горы, помчались не прямо, а несколько в сторону, а когда врезались в сугроб, то седоки не удержались и свалились в мягкий снег. Андрею залепило снегом глаза, но он чувствовал, что лежит на чем–то мягком и лохматом, не сразу сообразив, что это Валина шуба. Он попытался приподняться и протереть глаза, как вдруг ощутил на шее руки Валентины, а затем ее поцелуй. Прикосновение Валиных губ было необычно мягким и сладким. От нее слегка пахло вином и ароматом. Запах снега был сравним с запахом разрезанного спелого арбуза. Ничего подобного раньше с женщинами Андрей не испытывал, вкус Валиного поцелуя словно застыл на его губах. Андрей поднялся, протер глаза. Валентина варежкой отряхнула снег с его пальто и попросила сделать то же самое с ее шубой. Подошел заснеженный Лёша. Привели в порядок и его одежду.

— Ребята, проводите меня домой, — попросил он. — Я один боюсь идти, еще не дойду. А меня матушка ждет, переживает…

— Пошли проводим. Он недалеко здесь живет, — сказала Валентина Андрею.

— Давайте все–таки Наталью подождем, — предложил Андрей, — сейчас должна подойти. Не то у меня неприятности будут.

— Да она еще не скоро подойдет. Ребятишек не так просто уложить, особенно моих. Мы сорок раз обернуться успеем, — заверила Валентина.

Вернув санки мальчугану, Валентина взяла под руки обоих мужиков и повела их через парк. Лёша жил в домах управления районной «Сельхозтехники», база которой была расположена сразу за парком. Миновав проходную и бетонный забор, они свернули в первый же переулок. Третий дом по правую сторону, первая квартира… На кухне горел свет.

— Не спит маманя, сыночка ждет, — прокомментировала Валентина. — Ты, Лёша, уже не заблудишься — иди прямо на свет, а мы тоже домой двинем.

Лёша молча вошел в калитку и, не закрывая ее, направился к дому. Залаяла собака.

— Пойдем, — сказала Валентина, прикрыв калитку и снова взяв Андрея под руку, — сейчас к тете Ане зайдем на проходную СХТ, поздравим ее с Новым годом.

Вахтер «Сельхозтехники» тетя Аня была занята чтением книги. На стук в дверь она отреагировала сразу, но, прежде чем открыть, посмотрела в окно и, убедившись, что стучатся к ней люди знакомые, откинула крючок.

— С наступившим тебя, Васильевна! — едва переступив порог, сказала Валентина.

— И вас также! — отозвалась вахтерша. — Сашку где своего потеряла? — спросила она Валентину, усаживаясь на табурет у стола и электрообогревателя.

— А променяла вот на Андрюшу, — засверкала глазами Валентина, сев на старинный диван с валиками, увлекла за собой Андрея, — этот лучше: и моложе, и меньше пьет.

— Ох и шустрая ты, Валька! Побьет ведь тебя опять Сашка.

— Если ты ему не скажешь, то и не побьет, а побьет — посажу его на пятнадцать суток: пусть позагорает, о жизни подумает. Да только к мужу двоюродной сестры он меня ни в жизнь не приревнует.

— Ну ладно, — махнула рукой тетя Аня, — мне–то какое дело. Чай пить будете?

— Будем, — согласилась Валентина, — только мы его тут сами разогреем, а ты сходи пока своих дома попроведай: может, там дядя Петя уже за столом уснул, на винегрете… — Валентина громко рассмеялась.

— И правда, что–то нет его, — сказала обеспокоенная вахтерша, — обещал к часу прийти, меня охранять, а не пришел. Ну ладно, вы тут минут двадцать полюбезничайте, а я до дому добегу.

— Давай. — Валентина проводила ее за ворота, закрыла их, потом вернулась на проходную и задвинула занавески на окне.

С минуту они сидели на диване молча.

— Андрюша, я тебе нравлюсь? — спросила Валентина.

— Как человек — да, — ответил Андрей и покашлял в кулак.

— А как женщина? — не унималась она.

— Как женщина? — переспросил Андрей. — Ну… ты симпатичная, общительная…

— Ты что, характеристику мне в партию даешь, что ли? — перебила его Валентина. — Ладно, не говори ничего, лучше потом дома споешь. Ты поешь лучше, чем речи говоришь.

Она снова засмеялась и начала снимать с Андрея шапку, шарф, потом взяла его за вьющиеся кудри и повалила на диван. Андрей не успел ничего сообразить, как губы Валентины вновь коснулись его губ. Она все крепче и крепче впивалась в него, накручивая смуглые кудри на свои пальцы. Новый импульс ощущений, ранее не испытанных, нахлынул на Андрея, внутри его тела что–то заклокотало, сердце забилось учащенно, душа заликовала, и он осторожно погладил Валентину по шелковистым волосам.

— Я выключу свет, — прошептала она.

— А может, не надо? — также шепотом спросил Андрей. — Как я потом Наташе в глаза посмотрю?

Валентина резко приподнялась и села.

— Ой какие мы впечатлительные! — почти крикнула она. — А как она тебе в глаза посмотрит? Ты знаешь, что азербайджанец Азат к ней на работу приходит и уговаривает, чтобы она его в гости пригласила? Над ней все в детсаду смеются. А спроси ее, как она с капитаном Ломакиным рассчитывалась за то, чтобы он их с матерью пустил на свидание к брату Коле, которого потом на шесть лет посадили за изнасилование. Спроси! Ты думаешь, об этом никто не знает? А знаешь ли ты, как в прошлом году к ней один лысенький приезжал? Чуть стемнеет — он уже у подъезда машину ставит, а чуть рассветет — уезжает. А дома у него жена и две дочери–малютки, между прочим. Спроси ее об этом, пусть тебе свои любовные истории поведает.

Андрей сел и обхватил голову руками. Валентина взяла его руки в свои, прижала к своей груди, погладила по кудрям.

— Я выключу свет? — тихо спросила она.

Андрей молчал.

— Молчание — знак согласия, — сказала Валентина. Она подошла к столу и щелкнула выключателем…

* * *

Когда они вернулись к месту застолья, то обнаружили там храпящего на всю квартиру Саньку, уснувшего на диване прямо в одежде, и посапывающих в спальне ребятишек.

— Пойдем на кухню, — сказала Валентина, помогая Андрею раздеться, — Наташка все равно сюда придет.

Она чмокнула Андрея в щеку и поспешила на кухню. Через полминуты на столе появилась початая бутылка коньяка, две маленькие рюмки, тарелка с холодцом, горчица, хлеб.

— Иди сюда, — позвала Валентина, — выпьем, и споешь. Ты какую–нибудь песню знаешь, чтобы в ней про Валю пелось?

— Знаю, — ответил Андрей, усаживаясь на табурет, — «Валя моя, Валентина».

— Вот и споешь. — Валентина залпом выпила содержимое рюмки, подцепила кусочек холодца.

Андрей не торопился с выпивкой. Заметив это, Валентина пересела к нему на колени, взяла его руку с рюмкой в свою и поднесла к губам. Когда Андрей выпил, она стала кормить его холодцом, целуя в лоб, глаза, щеки. Звонок в дверь заставил обоих вздрогнуть. Валентина пошла открывать.

— Вы уже здесь, а я вас по парку ищу. — в прихожую вошла Наталья. — А где Лёша? — спросила она.

— Мы его домой проводили, — пояснила Валентина, — он совсем расклеился.

— Так… Сашка спит, дети тоже, а вы чем занимаетесь? — то ли шутя, то ли серьезно спросила Наташа.

— Коньяк пьем, — быстро отреагировала Валентина, — а теперь вот Андрюша споет песню про Валентину. Правда, Андрей?

— Неси гитару, спою… да домой, наверное, пойдем, — сказал Андрей, — время уже четвертый час.

Наташа прошла на кухню, налила себе коньяку, выпила, попробовала на вкус холодец, но есть не стала.

— Запевай. — Валентина подала Андрею гитару и присела на край Наташиного стула.

— Спой, спой… — поддержала Наташа Валентину, отодвигаясь на край стула.

Андрей, как всегда перед исполнением песни, привычно перебирал струны гитары. Валентина замерла в предвкушении, глаза ее светились любовью.

Тебя сегодня я случайно встретил,

Как видно, нас с тобой судьба свела.

И в этот миг я даже не заметил,

Когда ко мне моя любовь пришла.

Валя моя, Валентина,

Снова шепчу я любя.

Валя моя, Валентина,

Как же я жил без тебя…

Заканчивал Андрей уже дуэтом с Валентиной, трижды повторив куплет.

— Да вы, ребята, спелись, — покачала головой Наташа. — Вот этот товарищ, — кивнула она на Андрея, — живет у меня уже три месяца… и не спел ни одной песни про Наташу, а тебя, Валь, он знает всего ничего — и уже напевает про Валентину. Что вы мне прикажете думать?

— Он нам сейчас и про Наташу споет… Правда, Андрюша? — попыталась перехватить ускользающую инициативу Валентина.

— Спою, — согласился Андрей, — я и про Наташу знаю. Просто раньше случая не было исполнить.

— А вот про Валентину быстро случай представился. — Наташа поймала взгляд Андрея и попыталась пристально взглянуть ему в глаза. Ему стало не по себе.

— Знаешь, а мы на санках с горки катались, — сказала Валентина, разливая по рюмочкам остатки коньяка, — а этот дурачок Азат прямо на заднице рассекал.

Андрей заметил, как дрогнули мускулы на лице Наташи, лицо ее заалело, она отвела глаза.

— А ментов там — видимо–невидимо, — продолжала применять запрещенные приемы Валентина, — машину прямо в парк загнали, и чокнутый Ломакин снова ко всем бабам приставал, а потом зацепил какую–то вдупель пьяную, посадил в машину и повез в неизвестном направлении.

У Наташи затряслись руки.

— Пора идти домой, поздно уже, — сказала она переменившимся, каким–то жалобным голосом, и Андрей понял, что Валентина была права: у Натальи действительно что–то было и с Азатом, и с Ломакиным.

— Ты же про Наташку песню хотела послушать… и вдруг заторопилась. Ничего не пойму, — сделала удивленное выражение лица Валентина.

— Устала я что–то, — вздохнула Наташа.

— Ладно, давайте допьем, споем и пойдем спать. — Валентина первой взяла рюмку.

Из зала послышались громкие Санькины стоны.

— Начинается! — сказала Валентина, ставя рюмку на стол. — Сейчас налью ему полстакана водки на похмелку, а остальное спрячу. Пусть, собака, подыхает. А утром сами похмелимся. Часиков в десять меня ждите, я ребятишек к вам приведу.

— Давайте допивать коньяк, идти нужно, — заторопила Наташа.

— Давайте. — Валентина выпила первой и подмигнула Наталье. Та отвернулась и тоже выпила. Потом наступила очередь Андрея. Ему уже не хотелось больше ни пить, ни есть, но нужно было поддержать компанию.

— Ну, Андрюша, повесели нас напоследок. Праздник кончается, а завтра уже будет не то, — попросила еще раз Валентина. Андрей снова перебрал струны и немного устало запел:

Опустел перрон, можно уходить.

Мне теперь цветы некому дарить.

За колонной я так и простоял,

А тебя другой с поезда встречал…

Наташка, Наташка, если бы диво случилось,

И стала бы вдруг ты некрасивой.

Быть может, тогда бы могла ты заметить,

Что я с тобой рядом один в целом свете…

— Молодец, Андрюша! — воскликнула Валентина, не дождавшись окончания песни. — Наташа, можно я его поцелую?

Не дожидаясь разрешения, она чмокнула Андрея в щеку.

— Ну ладно, пойдем, — сказала Наташа, — скоро уже пять утра. Хоть немного подремать нужно.

Домой шли молча. Снег хрустел под ногами, чувствовался морозец. Молча открыли входную дверь, молча разделись в прихожей. Андрей умылся в ванной комнате, утер лицо махровым полотенцем.

— Где спать будем? — спросила Наташа, готовясь расстелить постель. — В зале на диване или в спальне?

— Давай в спальне, — отозвался Андрей, усаживаясь на диван.

— Может, вина еще выпьешь? — снова спросила Наташа. — У меня бутылка припрятана.

— Ой, спасибо, напился уже до отрыжки.

— Тогда давай спать.

— Давай…

— Ты не спишь? — спросила Наташа через полчаса.

— Нет, — отозвался Андрей.

Он лежал с закрытыми глазами на спине и думал о том, что же будет дальше. Валентина, это ясно, теперь не отстанет, будет добиваться взаимной любви… и рано или поздно об их отношениях станет известно всем. Этого он не хотел, как не хотел верить тому, что сказала Валентина о Наталье и ее кавалерах. Он понимал, что сейчас не совсем трезв, сильно устал, потому не хотел говорить ни о чем.

— Что тебе Валентина обо мне сказала? — спросила Наталья, очевидно не считая, что утро вечера мудренее.

— Ничего, — лениво отозвался Андрей.

— Совсем ничего? Не может быть. Ты меня обманываешь! Я же видела, какими влюбленными глазами она смотрела на тебя.

— Ничего особенного она не сказала.

— Значит… все–таки сказала кое–что? — не унималась Наташа.

— Да ничего особенного, я же тебе говорю. Давай спать. Завтра будем отношения выяснять. — Андрей повернулся на другой бок.

— Вот ты уже и переменился по отношению ко мне, — Наташа повернулась лицом к стенке, — охладел как–то сразу: не обнимешь, не поцелуешь…

— Устал я сильно сегодня. Надо хоть часика три–четыре вздремнуть, — попробовал было оправдаться Андрей.

— Если один человек любит другого, то он никогда от него не устанет, — сказала Наталья.

— А ты не устала, что ли? — спросил Андрей.

— Нет. Я любви хочу, настоящей. А ты не хочешь… и при первой же возможности сбежишь от меня.

— Кто это тебе сказал? — Андрей повернулся к Наташе.

— Сама вижу. Чувствую это.

— Надо же, какой индикатор чувствительный. — Андрей сел. — А к этому азербайджанцу, что к тебе в гости набивается, ты что чувствуешь?

Наталья приподняла голову над подушкой:

— Так вот что тебе твоя Валя — Валентина рассказала…

— Во–первых, она не моя, а твоего брата женушка, а во–вторых, ты мне про него сама рассказать могла. Так было бы гораздо честнее.

— Знаешь что… — Наташа встала. — Во–первых, я за свою прошлую жизнь ни перед кем отчитываться не собираюсь, а во–вторых, этот Азат ни разу не перешагнул порог моей квартиры. Ходит, набивается в гости… ну так и что? Если человек не понимает, что я могу сделать?

Минут пять помолчали. Часы показывали начало шестого. Спать расхотелось.

— Конечно, если б я знала, что где–то есть ты, что мы встретимся, я бы вообще ни с кем не связывалась, как бы мне тяжело ни было.

— А со многими связывалась? — спросил неожиданно для себя Андрей.

— Связывалась! — бросила ядовито Наташа. — Что, хочешь знать, с кем? Хочешь, чтобы я рассказала? Расскажу все, не то Валентина опередит, если не опередила… Только одно условие — больше к этому возвращаться не будем, ладно?

— Да я не настаиваю, — проговорил Андрей. — Конечно же, ты не святая, у тебя была своя личная жизнь. Было бы глупо считать, что это не так.

— Нет уж, пусть новогодняя ночь будет ночью откровений и очищения.

Наташа набросила на себя халат и пошла на кухню, включила свет. Через минуту он услышал, как хлопнула дверца холодильника, зазвенела стеклянная посуда.

— Иди сюда! — позвала его Наталья.

Андрей натянул спортивные штаны, надел футболку, прошел на кухню. Наташа сидела за столом, перед ней стояла бутылка вина, два стакана, тарелочка с винегретом.

Наташа кивнула на свободную табуретку.

— Налей мне полстакана… ну и себе… сколько хочешь, — сказала она.

Андрей налил в обе тары до половины.

— Когда мне было пятнадцать лет, меня чуть было один дебил не изнасиловал. — Наташа опустошила содержимое стакана, посмотрела на винегрет, но махнула рукой. — я тогда перешла в девятый класс, и нас с подругой отправили в пионерский лагерь помощниками воспитателей к младшеклассникам. Лагерь был недалеко от нашего села, и мы иногда, если было очень нужно, отпрашивались на денек–другой домой. Вот и в тот вечер я шла домой с ночевой. Утром рано должна была поехать с матерью на поле на прополку. И вот уже у самого села, недалеко от автозаправочной станции, подкараулил меня этот подонок. Место–то там тихое, народу никого. Он, гад, вынырнул откуда–то из–за кустов, схватил меня, повалил, полез слюнявыми губами в рот, а от самого таким перегаром прет… Я испугаться даже не успела — так все неожиданно произошло. Потом в себя пришла, давай отбиваться, царапать его. Потом вижу — бесполезно все… Начала уговаривать. Сказала, что знаю его и его мать… и жену.

— Действительно знала? — спросил Андрей.

— Как выяснилось потом, знала, а тогда чисто интуитивно старалась девственность свою сберечь. Он хоть и обкумаренный был, а спросил мою фамилию, я ответила. Он назвал имя моей матери, потом сестры… и отпустил. Проводил до села… вначале сказал, что пожалел, а когда подходить к окраине стали, заговорил о том, что пошутил, хотя я понимала, что он совсем не шутил: или побоялся, что я его посажу, или одумался вовремя. Я никому об этом никогда не рассказывала и общения с парнями долго избегала — противно как–то из–за этого гада было на мужиков смотреть.

— Пожалел он, наверное, тебя, — сказал Андрей, выпив вино.

— Наверное, — согласилась Наташа. — А вот моего брата посадили за изнасилование. Хотя эта Вика ждала его из армии и по согласию пошла с ним, а отец ее, управляющий отделением, не хотел, чтобы братец мой был ему зятем, и заявил в милицию, после того как Вика ему призналась. Дали бедолаге шесть лет. В апреле на свидание ехать нужно.

Наташа ненадолго замолчала.

— Что–то хмель не берет совсем… всю ночь пьем, а толку никакого, — сказала она после паузы, — налей еще. То, о чем я расскажу тебе дальше, будет не совсем приятно.

Андрей налил опять по половине; выпили на этот раз вместе.

— Как–то ездила я с Настей в город, в краевую больницу, назад поехали поездом. До станции доехали, а автобуса нет. Вышли на трассу. Я сроду никогда с незнакомыми мужиками не ездила, а тут «жигуль» остановился, мужик лет под сорок посадил нас. Ну, дорога дальняя… разговорились. Он Насте шоколадку дал, конфет. Сказал, что у него две дочки–двойняшки, по девять лет им. Когда же подъезжать к селу стали, то стал в гости проситься. Уже темнело, я подумала, что никто не увидит, и согласилась. Откуда–то коньяк появился, шампанское. Потом он сказал, что не может ехать дальше выпивши. Я и оставила его ночевать. Не знаю, как получилось, но утром мы проснулись на одной кровати. Потом месяца через полтора он снова приехал с подарками и снова заночевал… потом еще пару раз приезжал. Может быть, ездил бы до сих пор, но как–то приехал ко мне, а у меня гость. С материной деревни. Когда он поехал в район, мать передала с ним баночку меда, платье для Насти. Гость заехал к нам под вечер. Пока поговорили, пока накормила его, тут и тот… старичок подкатил. Зашел, увидел гостя, проходить не стал, поспешно попрощался — и был таков. Мне как–то обидно стало… Я тогда баночку наливки из подвала достала, угостила гостя, назло всем упоила и ночевать оставила. А он и не возражал… Правда, в отличие от водителя «жигуля», ко мне больше не наведывался… и, как увидит теперь меня в деревне, старается, чтобы наши пути не пересеклись… Вот такие у меня любовные романы были. Что было, то было. Никуда от этого не деться.

— И все? — спросил Андрей. В этот час и в эту минуту он ненавидел себя — вынудил ведь женщину излить душу. А дальше что? Но злоба, какая–то непонятная и неизвестно на кого обида так и перли из него. — Все романы?

— Нет, не все. — Наташа, не мигая, смотрела ему в глаза. — Есть еще один, о котором я тебе не расскажу, противно больно.

— С капитаном Ломакиным? — Андрей уже не владел собой. Он разлил остатки вина, себе набулькав почти полный стакан.

— О-о… Я недооценила Валечку и ее коварство. А когда же и при каких обстоятельствах успела она поведать вам, сударь, обо мне все–все–все?.. Я тут сижу распинаюсь перед тобой, а ты уже все знаешь. А раз знаешь, так что спрашиваешь?..

Наташа залпом выпила вино и закрыла лицо руками.

— А что, что мне оставалось делать?! — выкрикнула она неожиданно. — Когда брата посадили, привезли в КПЗ, я пришла, попросила свидания. Дежурил Ломакин. Он сказал, как бы в шутку, что свидание не положено, но если рассчитаешься, то, мол, сделаю исключение. Я тогда не придала его словам значения. Он разрешил нам с матерью поговорить с братом, а через неделю приехал ко мне часа в два ночи. За расчетом, сволочь… воспользовался моей слабостью. Знал, что я кричать не буду, когда дочка спит. Залез под одеяло прямо в брюках, в носках… до сих пор запах его потных носков помню. Побыл минут двадцать — и ни до свидания, ни прощай: ушел, козел. А через неделю мне кто–то стекло кирпичом вышиб. Я раньше слышала, что Ломакин — охотник до баб, а когда жена начинает его выгонять, то он перед ней исповедуется… А она потом разборки с его любовницами устраивает.

Наташа замолчала. Андрей выпил вино, поднялся, зашел в спальню, взял подушку, покрывало и молча перенес их в зал, положил на диван, лег.

Наташа еще немного посидела на кухне, потом выключила свет, вошла в зал, присела у его ног.

— Ты ненавидишь меня теперь, Андрюша? — спросила она. — Я знаю, что это так. Тебя менты посадили, а я с одним из них спала. Если бы брат мой узнал, он бы, наверное, от свидания со мной отказался.

— Иди, Наташа, ложись. Давай немного поспим, а завтра все будет ясно, — сказал Андрей. — Сколько впечатлений за эту ночь, я не могу все сразу переварить.

— Понятно, — Наташа поднялась, — спокойной ночи. Можно я тебя хоть перед сном поцелую, композитора, пока еще своего?

Она чмокнула его в переносицу и ушла. Через некоторое время Андрей услышал, как она заплакала. Он хотел было встать и попробовать ее успокоить, но это было выше его сил. Через час всхлипывания прекратились, стало слышно, как по улице пошли первые автобусы. Андрей определил, что время приближается к семи. Он поднялся, прошел в прихожую, тихонько включил свет. Наташа лежала не шелохнувшись: сон все же сморил ее. Андрей раскрыл дверцу шкафа, достал свою сумку, сложил в нее туфли, свитер, еще кое–что из своих вещей, стал одеваться. Он уже застегивал сапоги, когда в спальне загорелся свет и к нему выбежала Наташа:

— Ты куда?

— Пойду к Петровичу, — сказал Андрей, — так будет лучше. Все равно ведь когда–нибудь это должно закончиться. Или меня посадят, или придется бежать дальше. В любом случае ты меня ждать не станешь.

— Прекрати, — Наташа вытащила ключ из замка, — ты меня еще плохо знаешь. Никуда ты не пойдешь. Понял?

— Пойду… отдай ключ.

— Не дам. Не валяй дурака. Я тебе настойки принесу — напейся и усни. А проспишься, все на трезвую голову обдумаешь, тогда и решай… слова не скажу. А сейчас — нет, не пойдешь никуда.

— Нет, Наташа. Я лучше сейчас пойду. Открой дверь.

— Нет, нет, нет! — закричала Наташа и рванула Андрея за пиджак так, что посыпались пуговицы.

— Ты что делаешь? — вскипел Андрей. — Дай ключ!

Он попробовал перехватить Наташину руку, но получил такую затрещину, что невольно отпрянул к стене.

— Сука! — закричала Наташа и ударила его еще раз. Андрей качнулся в сторону вешалки, не удержался на ногах и, падая, повлек за собой одежду.

— Гад ты, гад, такой же, как и все! — кричала Наташа, замахиваясь его же сумкой.

Андрей пытался подняться, но удар за ударом по голове, затылку и плечам не давали ему возможности этого сделать.

Наташа продолжала кричать. Андрей все–таки поднялся, но, споткнувшись об обувную полку, снова упал, больно ударившись головой о дверь. А Наташа, впав в истерику, срывала с вешалки оставшуюся одежду и бросалась ею в него. Когда одежда на вешалке закончилась, Наташа стала кидать в Андрея обувь. Туфли, зимние сапоги, тапочки летели над его головой.

Сколько это продолжалось, сказать трудно. Трель дверного звонка заставила прекратить бой. Звонок раздался нежданно–негаданно, и Наташа замерла с валенком в руке.

— Наталья, что там у вас? — голос Валентины Петровны был явно встревоженным. — Может, милицию вызвать?

— Не… не надо, Валентина Петровна, все в порядке, — всхлипывая, сказала через дверь Наташа, — сами разберемся.

— Смотрите… а то я позвоню сейчас же.

— Не надо.

За дверью покашляли, и вскоре послышался шум удаляющихся шагов.

Андрей поднялся, молча собрал одежду, сложил на стоявшую в прихожей стиральную машину. Подобрал и составил обувь. Наталья стояла у дверей и бесшумно плакала. Она повернулась лицом к двери, и было видно, как вздрагивают ее худенькие плечи. Андрей подошел и обнял ее за талию. Наталья повернулась к нему, положила голову на плечо и зарыдала. Потом они целовались, просили друг у друга прощения, ходили вместе в подвал за соленьями и настойкой, снова пили и разговаривали. Наташа рассказывала о том, как и почему они разошлись с мужем, как жил он, ее художник, сразу с двумя женщинами, с ней и преподавательницей профтехучилища, как они одновременно забеременели, как преподавательница, обидевшись на то, что в квартиру художник привел Наталью, а не ее, пришла жить к ним. И пришла нагло, выгнать ее не было никакой возможности: она ложилась на диван и ни в какую не хотела вставать. Пришлось в маленькой комнате врезать замок и вселить ее туда.

— Представляешь, я ухожу утром на работу, а они остаются дома вдвоем. Что мне думать было? — говорила Наташа. — Вот так и жили два месяца… А потом мы узнали, что в городе у него есть еще одна «заряженная» подруга. Был долгий разговор, после которого преподавательница ушла жить к родителям, а он уехал в город.

Настойка дала о себе знать уже после первого «причастия». А может быть, они так сильно устали за эту ночь, что, стоило им лечь в кровать, сразу же заснули… Они спали эти недолгие три–четыре часа как младенцы — беззаботно, сбросив с себя груз недоверия и недовольства друг другом. Очистившись, исповедавшись и раскаявшись, Наташа лежала, положив голову на плечо Андрея и свернувшись калачиком. Андрей спал на спине, обвив правой рукой Наташину шею. Увидевший бы их в это время со стороны незнакомый человек ни за что бы не подумал, что еще час назад эта женщина была готова нанести телесные повреждения своему мужчине, а мужчина хотел уйти из этого дома и от этой женщины навсегда. Наверняка тот, кто впервые увидел бы их, мирно спящих в это время, подумал бы об идеальной семье… и уж наверняка бы не смог предположить, что эта пара проводит вместе последние часы в своей жизни и не пройдет и половины суток после их пробуждения, как Наташа и Андрей, Вобла и Шуруп, расстанутся навсегда.

* * *

Разбудила их Валентина в одиннадцатом часу. Она долго звонила, добившись своего: Наташа пошла открывать дверь. С Валентиной пришли ребятишки: Настя, Надюшка, Васька.

— Давай опохмеляться, — сказала Валентина, — хорош дрыхнуть. — Она подошла и села на кровать, несколько оттеснив Андрея от края постели к стене. — Прими сто грамм — полегчает.

— Не могу… — пробормотал Андрей, не отрывая головы от подушки. — Столько вчера выпил, что печенка лопнет.

— Не лопнет, вставай! — не унималась Валентина. — Наташ, готовь на стол.

— Да съели уже все! — крикнула из кухни Наталья. — Да и пить не можем больше. Лучше Сашку опохмели.

— Перебьется. Сами выпьем. Неси рюмку сюда, я Андрея тут опохмелю. Выпьет, поднимется, про Наташу споет. Неси!

— Не надо… Не надо… — запротестовал Андрей. — Мне еще хуже будет.

— Не будет. Вставай.

Валентина наклонилась к Андрею и коснулась губами его лба. Тот отпрянул:

— Перестань, Наталья увидит.

— Боишься?.. — прошептала Валентина и поднялась.

— А вы что, ночью дрались? — спросила она громко, обращаясь больше к Наталье, чем к Андрею.

— Кто тебе сказал? — спросила Наташа.

— Валентина Петровна меня видела сейчас, спросила, правда ли, что у Андрея нет никаких документов. Я ей говорю: есть, почему бы им не быть. Ведь правда? А она, коммуняка старая, говорит: пойду к участковому — пусть придет, проверит. А она ведь пойдет… Ей всюду враги народа мерещатся, как при Сталине. Смех!

Валентина засмеялась.

— Пусть проверяют, — сказал Андрей. — Иди на кухню. Я оденусь.

Валя похлопала его нежно по щеке и вышла.

Андрей не стал пить ни водку, ни наливку, попросил чаю. Валентина попробовала было пригласить их к себе домой, но Андрей, сославшись на недомогание, снова лег в постель. Наталья прилегла на диван. Валентина включила телевизор, но, увидев, что компанию никак не сколотить, собралась уходить. Перед уходом она вошла в спальню.

— Слушай, дядька, — сказала она Андрею, — купи дочке велосипед. Соседка моя продает за двадцатку. Новый, двухколесный, «Левушка». Пошли… купишь.

— Ой, не могу, Валя, — заворочался на кровати Андрей, — я дам денег, пусть Наташа сходит.

— Мама, мама, купи велосипед! Дядя Андрюша денег дает! — закричала Настя.

— Пойдем, Наташа, — позвала Валентина, — я вечером приду, пусть хозяин ваш отдыхает.

* * *

Андрей ненадолго задремал и не слышал, как ушли Наталья с Валентиной и ребятишки. Впрочем, проспал он недолго, минут двадцать, а когда проснулся, сильно захотел пить. Он поднялся, налил себе на кухне из чайника еще не успевшего остыть чая. С бокалом подошел к окну.

На улице по–весеннему сияло солнце. С крыш капало, на дороге появились проталинки. Оттаявшее окно было прозрачно чистым, и ровная дорога, уходившая вдаль, казалось, вела в бесконечность. Весной и поздней осенью, когда деревья не были зелеными, глядя вдаль из окна Натальиной квартиры, можно было увидеть в хорошую погоду некоторые дома села Гуселетова, расположенного километрах в десяти от райцентра. А в бинокль и флаг на здании сельсовета некоторые различали. Вот и сейчас Андрюша ясно видел горбившиеся крыши гуселетовских домов, и душа его затосковала: ему захотелось сейчас же сесть в подъехавший к автостанции автобус, доехать до железнодорожного вокзала, купить билет и…

Андрей присел на диван. Ему вспомнилась Катя, ребята из его группы, мать. Потом мысли перенесли его в армейские годы. «Как вы все там? Как сложилась жизнь ваша? — подумал он. — А что будет со мной? Что мне–то делать?»

Ощущение безысходности овладело Андреем. Он понял, что больше не уснет, и налил в бокал еще чая, покрепче. Горестные мысли его несколько развеяли пришедшие Наталья с Настей. Они принесли велосипед, и Настя сразу же стала упражняться в езде из комнаты в прихожую и обратно. Наташа помогала, поддерживала ее и, когда у Насти получалось, хлопала в ладоши.

— Дядя Андрюша, спасибо! — сказала Настя, когда они садились обедать. — Можно я тебя поцелую?

Андрей показал пальцем на правую щеку, и Настенька приложилась к ней, сегодня еще не бритой, своими детскими губками.

— Ну что ты будешь делать, — сказала улыбаясь Наталья, — все его целуют–милуют, от детей до пенсионерок! И что ты за человек такой… Всеобщий жизненный любимчик.

— Сам не пойму, почему так, — сказал Андрей, пробуя улыбнуться.

Наталья, казалось, забыла напрочь ночной инцидент, и теперь вся искрилась любовью и нежностью в равной степени к ребенку и к нему. Это несколько успокоило Андрея, и от души вроде бы отлегло. После обеда он даже взял в руки гитару и запел песню из кинофильма «Земля Санникова»:

Призрачно все в этом мире бушующем,

Есть только миг, за него и держись.

Есть только миг между прошлым и будущим,

Именно он называется жизнь.

— Дядя Андрюша, а ты от нас не уедешь? — спросила Настя, едва Андрей отложил гитару. — Не уедешь?

Настя села к нему на колени и буквально впилась глазенками в его зрачки.

— Не уеду, если мама не выгонит, — отшутился Андрей.

— Мама, ты дядю Андрюшу не выгонишь же? — Настя подбежала к Наталье. — Не выгонишь?

— Выгоню, — засмеялась Наташа, — выгоню, если на тетю Валю смотреть будет и на гитаре ей играть!

— Не будешь на тетю Валю смотреть? — спросила шепотом Настя.

Андрей замотал головой, улыбнулся и прилег на диван. Наталья включила телевизор и прилегла рядом.

Настя продолжала осваивать велосипед. По телевизору шла передача, посвященная лучшим песням года. Андрей по привычке запросто называл исполнителей Аллами, Софийками, Сашками, Юриками, и Наташа, улыбаясь, была счастлива в этот миг, как, наверное, никогда в жизни. Ей хотелось, чтобы минуты их близости, эта передача и этот день, первый день нового года, длились как можно дольше…

* * *

Но бдительная Валентина Петровна, познакомившая Андрея и Наталью, уже разлучила их. Привыкшая докладывать о том, что видела и слышала, ответственным работникам, она в первый день наступившего года не поленилась сходить на дом к участковому на другой край села и попросила проверить Андрея и его документы. И в то время, когда музыкант играл на гитаре и пел, старший лейтенант Горный направлялся к дому Натальи, а когда влюбленные смотрели телевизор, лежа на диване, он вошел в первый подъезд и остановился возле квартиры номер восемь. Через несколько секунд он нажал кнопку звонка, и раздавшаяся трель в Наташиной квартире известила о том, что совместная жизнь хозяйки квартиры и ее постояльца закончилась.

Наташа пошла открывать, по пути отодвинув в угол стоявшую у дверей Андрееву сумку, собранную им под утро. Андрей слышал, как она открыла замок и стала с кем–то разговаривать на необычно повышенных тонах.

— Вы пропустите меня? — говорил мужской голос.

— А почему я должна вас пропускать? Здесь никого нет из посторонних.

— А чья это сумка?

— Моя.

Андрей почувствовал опасность и, осторожно пройдя на кухню, попробовал открыть створку окна. Она поддалась, и Андрей в тапочках, футболке и спортивных брюках, выйдя наружу, побежал по рыхлому снегу в сторону дома, где жили Санька с Валентиной. Он понимал, что участковый может заглянуть и к Натальиным родственникам, потому, забежав на второй этаж дома, поднялся по пожарной лестнице, открыл люк, ведущий на чердак, распугав стаю голубей, греющихся у отопительной трубы. Через слуховое окно хорошо была видна машина Горного. Андрей стал ждать. Было холодно. Особенно мерзла голова и ноги. Но делать ничего не оставалось, только терпеть и ждать.

Ждать пришлось долго. Андрей прижимал к теплой трубе отопления то ноги, то руки, то приседал, то потирал ладони. Короткий зимний день клонился к закату, а участковый будто застрял в Натальиной квартире. Прошло более часа, прежде чем старший лейтенант вышел из подъезда, сел в уазик и уехал. Однако Андрей не торопился возвращаться. Интуиция подсказывала ему, что Горный может вернуться — даже не один, а с нарядом милиции. К тому же он не знал, что рассказала участковому Наташа, потому решил вначале послать к ней Валентину.

Валя изрядно удивилась, увидев его одетым по–домашнему.

— Вы что, разодрались все–таки с Наташкой? — спросила она, открыв ему дверь.

— Да нет. Горный приезжал, хотел документы проверить, а у меня их как раз сейчас нет, как нет и желания сидеть в милицейской камере до выяснения личности.

— Значит, та шизофреничка все–таки накапала участковому? Ну и кобыла! — возмутилась Валентина. — Проходи, погрейся… Замерз же как суслик… сейчас стопарик налью для сугрева.

— А Санька где? — спросил Андрей.

— Да дрыхнет все. Пускай себе… И ребятишки спят. Намучились вчера ночью с Новым годом этим.

Валентина провела Андрея на кухню, налила стопку, поставила перед ним тарелочку с дымящимися пельменями.

— Грейся, — сказала она, обнимая Андрея, — посинел, бедненький.

— Валь, ты сходи до Натальи, узнай, что там ей мент наговорил, — попросил он.

— Схожу. Никуда твоя Наташка не денется. Сама прибежит сейчас.

Звонок в дверь заставил Андрея вздрогнуть, и он, залпом опустошив рюмку, замер.

— Тихо, — сказала Валентина, — не робей, сюда я этого ментяру не пущу.

Валентина притворила кухонную дверь и пошла открывать. У Андрея учащенно забилось сердце.

Пришла, как и предполагала Валентина, Наташа.

— Заколебал меня Горный этот, — сказала зло она, — как познакомились, спрашивал, сколько живешь у меня… Я ему говорю: иди в ДК, там и спроси. А он все записал и заставил меня подписать. Я не стала. Сказал, чтобы ты завтра пришел к девяти часам. Его насторожило то, что ты через окно убежал.

— Ну ладно, пойдем домой. — Андрей пошел к выходу.

— Да посидите вы, куда торопитесь? — попросила Валентина.

— Да некогда. За документами ехать нужно, а то, не дай бог, посадят ни за что, — сказал Андрей.

— Что, сейчас и поедешь? — спросила Валентина.

— Конечно. Утром поздно будет, повяжут.

— Ты что, и правда… поедешь сейчас? — спросила Наташа Андрея по пути домой.

— Конечно. Пятичасовым автобусом.

— И куда теперь?

— Найду куда… Если найду квартиру и работу, приедешь ко мне?

— Не знаю. Ты документы себе чистые сделай сначала.

— Попробую.

Наташа молча укладывала в сумку чистое полотенце, зубную пасту, щетку, мыло. Андрей, отсчитав двадцать пять рублей, протянул ей.

— Не надо, — сказала она, — мы перебьемся как–нибудь, а тебя… кто знает, куда занесет.

— Возьми, возьми, я без денег не останусь, — настоял Андрей.

Наташа пошла проводить его до автостанции. Когда подошел автобус, она заплакала.

— Ты любишь меня хоть немного? — спросила она, уткнувшись в плечо Андрея.

— Люблю, Наташа, люблю. Спасибо тебе за все. Жди письма. Будешь ждать?

Наташа кивнула. Они поцеловались, и Андрей, сев в автобус с немногочисленными пассажирами, долго махал Наталье, одиноко стоявшей на привокзальной площади, из полузамерзшего окна: «Прощай, Наташа! Прощай, село, давшее кров и заботу, познакомившее с хорошими людьми. Прощай! Суждено ли снова вернуться сюда?..»

Когда автобус покинул пределы районного центра и выехал на трассу, опустившиеся сумерки совсем поглотили село. Закончился еще один световой земной день, а вместе с ним закончился еще один этап в жизни Андрея и начался новый. Каким он будет? Куда забросит жизнь? Что ждет его в ближайшем будущем? Каменные, холодные стены тюрьмы или утопающая в огнях эстрада, поклонницы и успех?..

* * *

В тот год весна выдалась ранняя. Уже в первых числах марта снег стал чернеть, побежали по улицам веселые ручьи. К середине месяца наступила теплынь, и уже не верилось, что еще каких–то три недели назад февраль наметал сугробы чуть ли не до подоконника того самого окна в зале, из которого в хорошую погоду ранней весной или поздней осенью, когда не мешает зелень деревьев, можно увидеть, если всматриваться вдаль, крыши домов села Гуселетова, расположенного километрах в десяти от районного центра. Весна пробуждала жизнь, заставляла дышать глубже, думать по–новому и тосковать.

Каждый раз во время обеденного перерыва Наташа, придя домой, первым делом заглядывала в почтовый ящик, потом ставила разогревать борщ или суп и, пока грелся обед, смотрела в сторону села Гуселетова. Иногда на глазах ее появлялись слезы. Она чувствовала на губах их горьковато–соленый вкус, но не торопилась смахнуть слезинки.

«Где ты, мой Андрюша? — думала она в такие минуты. — Кому и какие поешь теперь песни?..»

Иногда воспоминания захлестывали ее и по вечерам. Тогда она доставала из тумбочки, где стоял телевизор, подшивку районных газет и открывала те страницы, где было написано про коллектив районного Дома культуры. Газет с материалами Валентины Петровны об агитбригаде и вокально–инструментальном ансамбле было три, одна из них — с фотографией. Наташа смотрела на групповой, нечетко отпечатанный темный снимок работников ДК, отыскивала среди них Андрея и снова плакала. Еще зимой она нашла в кармане оставленного Андрюшей пиджака записную книжку с адресом его матери, хотела написать, даже несколько раз брала ручку и тетрадный листок, но почему–то никак не могла вывести первые буквы. Но наступающая по всем фронтам и уже надежно захватившая райцентр весна не давала ей покоя, и Наташа все–таки решилась — написала короткое письмо с просьбой, если можно, послать ей весточку об Андрее.

* * *

Утром сразу после подъема Андрея вызвал начальник отряда.

— Ну что, Свиридов? Домой собрался?

— А что тут собирать, гражданин начальник? Я, как сюда попал, сразу готов был. В любой день сказали бы — на выход, так и пошел бы, в чем был. Хоть из бани.

Капитан засмеялся:

— Везет тебе. Сбежал с «химии», а тебе по минимуму дали и отправили опять к нам. А теперь, несмотря ни на что, еще и по указу выходишь. Государство у нас гуманное…

— Я же не один выхожу. Послезавтра аж сорок с лишним душ на волю отпускают раньше срока.

— И я об этом. — капитан откинулся на спинку стула, потянулся. — Ты думаешь, зачем я в такую рань сюда приперся? — он довольно улыбнулся. — Ни за что, артист, не догадаешься — ради тебя! Я тебе сюрприз решил сделать… Ты сегодня на волю уйдешь.

— Как — сегодня? — Андрей понимал, что капитан не шутит, но поверить его словам не мог.

— Вот так, сегодня. Один, а не с этой шоблой. Или не хочешь?

— Хочу, но я морально не готов к такому повороту…

— Ха! А говорил, из бани бы в чем мать родила ушел… Иди в спецчасть сейчас, получи бумаги… и чтоб я тебя в обед уже не видел! Понял?

— Понял, гражданин капитан.

— Так вот… Ты еще не все понял. А поймешь — когда за ворота выйдешь. Благодарить меня будешь за такой сюрприз… Куда поедешь–то?

— К матери, куда еще…

— А говорил, подруга у тебя была… Хорошая, мол, баба…

— Баба–то она хорошая… да вот я — не совсем. Меня там как положительного человека знали, музыканта, солиста… А я беглым зэком оказался. Стыдно теперь народу в глаза глядеть будет. Нет, не поеду я больше туда…

— Ну и дурак! — капитан встал, прошелся по комнате. — Извини за прямоту, Свиридов. «Химик» — какой тебе зэк? Если бы ты из зоны деру дал, тогда бы мы с тобой здесь не говорили, сидел бы ты на строгом режиме. В общем, иди и подумай. Это здесь тебе кажется, что хороших женщин на свете пруд пруди… и все они готовы тебя встретить и приветить, а на деле — не так. А раз попалась тебе такая, так и стремись сделать все так, чтобы не потерять то, что имел. Поверь мне, я тоже кое–что в жизни видел…

— Спасибо, гражданин капитан. Я подумаю над вашими словами.

— Подумай. Иди и глупостей больше не делай. Такие, как ты, на воле нужны.

* * *

Дверь на волю раскрылась перед ним около полудня. Проверивший документы Андрея солдат открыл запоры, и май обрушился на бывшего невольника запахом цветущей черемухи, ярким и подошедшим к зениту солнцем, разноголосьем птиц. Стоя на крыльце контрольно–пропускного пункта исправительной колонии, Андрей подумал: «Вот он, короткий миг счастья!» Отобранная у него свобода была возвращена, а что же еще надо, чтобы быть счастливым…

Андрей прищурился, глядя на солнце, поднял вверх руки и довольно потянулся.

— Жизнь прекрасна, правда, боец? — спросил он провожавшего его солдата–татарина.

Тот улыбнулся, кивнул и махнул Андрею рукой.

Андрей шагнул с крыльца и осмотрелся. Метрах в ста от него в летней беседке сидели какие–то люди, вдали по улице проезжали автомобили. Он остановился и хотел спросить у солдата, в какую сторону идти к автобусной остановке, но заметил на другой стороне улицы двух женщин. Они махнули ему и пошли навстречу. Сердце бывшего невольника зашлось в частом перестуке. В одной из встречавших он узнал мать, а во второй… Наташа!..

У него перехватило дыхание, и первое, что пришло ему на ум, была мысль о том, кого из них он должен вначале поцеловать, чтобы не обидеть другую. Он еще не успел это решить, как увидел выбежавшего на дорогу ребенка. Настя!..

— Дядя Андрюша! Дядя Андрюша! — Настя бежала через проезжую часть и радостно кричала ему. А по дороге наперерез ей мчалась бежевого цвета «Волга».

До машины было метров пятьдесят, до Насти — примерно столько же. Андрей бросился навстречу девочке, проскочил перед самым носом сбросившей ход автомашины, схватил Настю и поднял над головой. Настя смеялась и тянулась к нему руками. Андрей прижал ее к груди, она при этом ловко обняла его за шею. Он прижал ее еще крепче и непроизвольно бросил взгляд в сторону КПП. На крыльце стоял начальник отряда. До него было довольно далеко, но Андрею показалось, что он улыбался.

Content

Кузичкин Сергей Николаевич Наташа и менестрель

Сергей КУЗИЧКИН НАТАША И МЕНЕСТРЕЛЬ Повесть