Кен Фоллетт

Опасное наследство

© Ken Follett, 1994

© Перевод. О. И. Перфильев, 2016

© Издание на русском языке AST Publishers, 2016

Благодарности

За щедрую помощь в написании этой книги я благодарю следующих друзей, родственников и коллег: Кэрол Бэрон, Джоанну Бурк, Бена Брейбера, Джорджа Бреннана, Джеки Фарбер, Барбару Фоллетт, Эмануэль Фоллетт, Катю Фоллетт, Майкла Хосколла, Пэм Мендес, М. Дж. Обребб, Ричарда Овери, Дэна Старера, Ким Тернер, Энн Уорд, Джейн Вуд и Эла Цукермана.

Семейное древо

ПИЛАСТЕРОВ

Джон Пиластер (скончался)

Эзекиел (скончался)

Сет

Мадлен=Джордж Хартсхорн

Молодой Уильям=Беатрис

Джозеф=Августа

Тобиас=Лиана

Сэмюэл

Эдвард

Клементина=Гарри Тонкс

Хью

Дотти

Пролог. 1866 год

I

В тот день, когда произошла трагедия, ученики Уиндфилдской школы были наказаны и сидели в своих комнатах.

При обычных обстоятельствах такой жаркий майский полдень в субботу они провели бы на южном поле, играя в крикет или праздно развалившись в тени Епископской рощи. Но в тот день из ящика письменного стола преподавателя латыни доктора Оффертона кто-то похитил шесть золотых соверенов, и подозрение пало на всех. Всем мальчикам было строго приказано находиться на своих местах, пока не найдут вора.

Мигель Миранда, или попросту Мики, сидел за столом, испещренным инициалами предыдущих поколений скучавших школьников. В руках он держал изданный правительством справочник «Снаряжение пехоты». Подробные иллюстрации с мечами, мушкетами и ружьями заинтересовали бы его надолго, но сегодня было слишком жарко, и он никак не мог сосредоточиться. С другой стороны стола в учебник латыни невидящим взором уставился его сосед по комнате Эдвард Пиластер. Эдвард был занят тем, что переписывал перевод Плутарха из тетради Мики в свою тетрадь. Ткнув в страницу испачканным чернилами пальцем, он тяжело вздохнул и произнес:

– Не могу прочитать это слово.

Мики вытянул шею и заглянул в тетрадь.

– Декапитация. На латыни – decapitatio, что означает «обезглавливание».

Латынь Мики давалась легко, в основном благодаря тому, что его родным языком был испанский, многие слова которого имели латинские корни.

Эдвард заскрипел пером. Мики встал и подошел к открытому окну. Ни малейшего ветерка. Он мечтательно посмотрел вдаль, за конюшни. Где-то там, за северной окраиной рощи, находился заброшенный каменный карьер, заполненный водой. Вода в нем всегда была прохладной, даже в самую нестерпимую жару…

– Пойдем искупаемся, – предложил он вдруг.

– Мы отсюда не выберемся, – отозвался Эдвард.

– Можем пройти через «синагогу», – сказал Мики.

«Синагогой» называли соседнюю комнату, в которой жили еврейские мальчики. В Уиндфилдской школе не слишком увлекались богословием и к разным религиям относились довольно терпимо, поэтому она пользовалась популярностью среди представителей самых разных конфессий. Эдвард, например, происходил из семьи методистов, а отец Мики был католиком. Но, несмотря на официальные правила, предписывающие равное отношение ко всем воспитанникам, к евреям многие относились с легким презрением.

– Вылезем через их окно на крышу прачечной, спустимся по глухой стене конюшни, а оттуда до рощи рукой подать, – продолжал Мики.

– Не миновать нам Хлестуна, если попадемся, – испуганно пробормотал Эдвард.

Хлестуном называли ясеневую трость директора школы, доктора Поулсона. Наказанием за ослушание служили двенадцать чрезвычайно болезненных ударов этой тростью. Мики уже один раз удостоился такого наказания за азартные игры и до сих пор содрогался от ужасного воспоминания. Но возможность того, что их поймают, казалась такой далекой и несущественной, а мысль о том, что можно с головой погрузиться в пруд, такой реальной, что он уже почти ощущал прохладу воды покрытой потом кожей.

Мики внимательно посмотрел на своего товарища. Эдварда в школе недолюбливали, он был слишком ленивым, чтобы хорошо учиться, слишком неуклюжим для игр и слишком эгоистичным, чтобы заводить друзей. Единственным его другом был Мики, и он приходил в ярость, когда Мики проводил время с другими.

– Позову тогда Пилкинтона, – сказал Мики и направился к двери.

– Не надо, не зови, – остановил его Эдвард.

– Почему не надо? – удивленным голосом спросил Мики. – Ты же боишься.

– Я не боюсь, – неубедительно ответил Эдвард. – Просто мне надо закончить латынь.

– Закончишь, пока мы будем плавать с Пилкинтоном.

Некоторое время Эдвард упрямо смотрел на него, затем сдался:

– Ну ладно, я пойду, – сказал он нехотя.

Мики открыл дверь. В коридоре были слышны какие-то глухие звуки, доносившиеся из других частей здания, но учителей видно не было. Мики быстро проскользнул в соседнюю комнату, за ним последовал Эдвард.

– Привет, иудеи, – сказал Мики.

В этой комнате за столом сидели два мальчика и играли в карты. Они бросили взгляд на Мики и вернулись к своему занятию, не промолвив ни слова. Третий ученик, Толстяк Гринборн, был занят тем, что, по обыкновению, поедал пирог. Его мать постоянно присылала ему какую-нибудь еду.

– Привет и вам, – отозвался он дружелюбно. – Хотите пирог?

– Ради бога, Гринборн! – воскликнул Мики. – Вечно ты жрешь, как свинья.

Толстяк пожал плечами и продолжил уплетать лакомство. Он терпеливо сносил все насмешки, которыми остальные щедро осыпали его, как еврея и как толстяка, но которые, казалось, отскакивали от него, не причиняя ни малейшего беспокойства. Говорили, что его отец – богатейший человек мира; Мики подумал, что, наверное, из-за этого-то ему и все равно, кто как его обзывает.

Мики подошел к окну, открыл его и глянул вниз. Во дворе конюшен не было ни души.

– Вы что задумали? – спросил Толстяк.

– Идем купаться, – сказал Мики.

– Вас же высекут.

– Я знаю, – жалобно сказал Эдвард.

Мики сел на подоконник, перекинул ноги, перекатился на живот и осторожно опустился на покатую крышу прачечной. Он ожидал услышать треск черепицы, но крыша выдержала его вес. Сверху за ним настороженно наблюдал Эдвард.

– Давай спускайся! – сказал Мики и пошел вниз по крыше, к водосточной трубе, цепляясь за которую спустился по стене на землю. За ним последовал Эдвард.

Мики выглянул за угол прачечной. Во дворе никого не было. Не медля ни секунды, он пробежал по двору и скрылся в рощице. Он бежал, пока ему не показалось, что их уже не заметят со стороны школы, а потом остановился, чтобы передохнуть. Сзади тяжело дышал Эдвард.

– Ну вот, все у нас получилось! – сказал Мики. – Никто нас не видел.

– Нас еще могут поймать, когда мы будем возвращаться, – мрачно сказал Эдвард.

Мики усмехнулся. Эдвард, на его взгляд, был типичным англичанином, со светлыми волосами, голубыми глазами и вытянутым, похожим на кинжал, носом, широкоплечим парнем с неуклюжими движениями и без малейшего чувства стиля и вкуса. Оба они были одного возраста – шестнадцать лет, – но во всех остальных отношениях представляли собой полную противоположность. Черноволосый Мики с вьющимися кудрями и темными глазами все время тщательно следил за своим внешним видом и одеждой.

– Доверься мне, Пиластер, – сказал он. – Разве я когда-нибудь тебя подводил?

Эдвард добродушно улыбнулся. Слова Мики, казалось, его успокоили.

– Ну хорошо, пойдем.

Они пошли по едва различимой тропинке, вьющейся среди деревьев. В тени берез и вязов было прохладно, и Мики почувствовал себя лучше.

– Чем вы будете заниматься этим летом? – спросил он Эдварда.

– В августе мы обычно уезжаем в Шотландию.

– У вас там охотничий домик? – Мики осваивал жаргон представителей английской знати и знал, что в таких случаях полагается говорить «охотничий домик», даже если на самом деле речь шла о замке из пятидесяти комнат.

– Родители арендуют, – ответил Эдвард. – Но мы там не охотимся. Отец ведь у меня не увлекается охотой.

В голосе Эдварда Мики различил нотки оправдания и задумался. Он знал, что английские аристократы любят в августе охотиться на птиц, а зимой на лис. Он также знал, что аристократы не отсылают своих сыновей в эту школу. Отцы учеников Уиндфилдской школы были не графами или епископами, а предпринимателями и инженерами, а такие люди не желают попусту тратить время на охоту и стрельбу. Пиластеры были банкирами, и когда Эдвард сказал, что его отец не увлекается охотой, он, по сути, признавался в том, что принадлежит не к самому высшему классу общества.

Мики забавляло, что англичане больше уважают праздность, а не трудолюбие. В его стране, правда, не уважали ни бездельников-аристократов, ни усердных предпринимателей. Его соотечественники уважают только силу и власть. Если человек имеет власть над другими, если в его власти заставить их голодать или накормить, бросить за решетку или освободить, убить или помиловать, то о чем еще остается мечтать?

– А ты? Как ты собираешься провести лето? – спросил Эдвард.

Этого-то вопроса Мики и ожидал.

– Останусь здесь, в школе.

– На все каникулы? Снова?

– А что еще делать? Отправиться домой я не могу. Шесть недель только в одну сторону – мне придется развернуться, даже не доплыв до дома.

– Да, невесело тебе.

На самом деле Мики и не хотелось возвращаться домой. Он недолюбливал свой дом с тех пор, как умерла мать. Теперь там остались одни мужчины: отец, старший брат Пауло, кое-какие другие родственники и четыреста пастухов. Для своих людей отец Мики, по прозвищу Папа Миранда, был героем, но для самого Мики чужим человеком: холодным, нетерпеливым, раздражительным. Еще хуже был брат Пауло – глупый, но очень сильный. Пауло ненавидел Мики за то, что тот умнее, и потому пытался всячески оскорбить и унизить своего брата. Он никогда не упускал шанса посмеяться над тем, как Мики неумело набрасывает аркан на бычков, плохо держится в седле или промахивается, стреляя по змеям. Его любимой шуткой было напугать лошадь Мики, чтобы она понесла, а Мики вцеплялся в ее загривок, жмурился от страха и не открывал глаза, пока лошадь не уставала от безумного галопа по открытой пампе. Нет, Мики вовсе не испытывал желания возвращаться на каникулы домой. Он хотел, чтобы его пригласили на лето погостить у Пиластеров.

Но Эдвард не сделал такого предложения, а Мики не стал настаивать, подумав, что такая тема еще не раз всплывет в их разговоре.

Мальчики перелезли через полуразвалившийся деревянный забор и пошли вверх по невысокому холму. Добравшись до вершины, они увидели перед собой круто высеченные края карьера с водой. Берега этого рукотворного водоема обрывались резко вниз, но ловкие мальчики без труда могли найти путь к самой кромке воды, где копошились жабы с лягушками и иногда проплывал уж.

К удивлению Мики, они оказались не единственными, кому пришла в голову мысль искупаться. В воде уже плескались три других мальчика.

Щурясь от солнечных бликов, он всматривался в обнаженные тела. Все трое были учениками четвертого класса Уиндфилдской школы.

Ярко-рыжая, почти морковного цвета, шевелюра принадлежала Антонио Сильве, который, несмотря на цвет волос, был соотечественником Мики. Отец Тонио не был таким богатым землевладельцем, как отец Мики, но семейство Сильва жило в столице и имело влиятельные знакомства. Как и Мики, Тонио не мог отправиться домой на каникулы, но у него были друзья в посольстве Кордовы в Лондоне, так что он вовсе не собирался оставаться на все лето в школе.

Вторым мальчиком был Хью Пиластер, двоюродный брат Эдварда, хотя никакого сходства между ними не наблюдалось. Хью был невысокого роста, черноволосым, стройным, с озорной улыбкой на лице. Эдвард сердился на Хью за то, что тот хорошо учится и что рядом с ним сам он, Эдвард, выглядит тупицей.

Третьим был Питер Миддлтон, довольно застенчивый мальчик, который постоянно ходил по пятам за Хью. У всех троих были белые гладкие тела тринадцатилетних подростков с тонкими руками и худыми ногами.

Затем Мики разглядел четвертого. Тот плавал у дальнего конца пруда и был старше остальных. Похоже, он держался отдельно. Лица его Мики не рассмотрел и не смог распознать, кто это такой.

Эдвард злобно усмехнулся. Он понял, что ему представился случай расквитаться со своим двоюродным братом за все обиды. Приложив палец к губам, он жестом предложил Мики спуститься к карьеру. Мики последовал за ним. Так, не говоря ни слова, они дошли до выступа, на котором купающиеся оставили свою одежду. Тонио и Хью были увлечены тем, что постоянно ныряли, словно исследуя что-то под водой, а Питер спокойно плавал сам по себе. И он же первым заметил подошедших.

– О нет! – вырвалось у него.

– Так-так-так! – назидательным тоном произнес Эдвард. – Значит, нарушаете правила?

К этому моменту и Хью заметил своего двоюродного брата.

– Вы тоже нарушаете! – крикнул он.

– Лучше вам вернуться, пока вас не хватились, – сказал Эдвард, поднимая с землю брюки. – Только смотрите, не промокните, а то все узнают, где вы были.

С этими словами он швырнул брюки подальше в пруд и закудахтал от смеха.

– Ах ты гад! – воскликнул Питер, подплывая к брюкам и стараясь их выхватить из воды.

Мики усмехнулся.

Эдвард подобрал ботинок и тоже швырнул его в воду.

Младшие мальчики засуетились. Эдвард взял еще одни брюки, которые отправил вслед за предыдущими. Ему казалось забавным, как жертвы его шутки беспокойно кричат и ныряют за своими вещами. Мики тоже засмеялся.

Пока Эдвард продолжал кидать в воду башмаки и одежду, Хью Пиластер выбрался на берег. Мики подумал, что Хью бросится наутек, но тот направился прямиком к Эдварду. Не успел Эдвард обернуться, как Хью ударил его что было сил. Эдвард, несмотря на то что был гораздо крупнее Хью, пошатнулся, потерял равновесие, замахал руками и рухнул с крутого берега в пруд, подняв целый фонтан брызг.

Все это произошло в мгновение ока. Хью сгреб оставшуюся одежду в охапку и неуклюжими движениями, словно обезьяна, стал подниматься по склону. Мики было бросился за ним, но подумал, что не догонит такого стройного и шустрого подростка. Вместо этого Мики обернулся и посмотрел, как там Эдвард. Волноваться было не о чем, Эдвард вынырнул и крепко ухватился за Питера, в ярости погружая его голову в воду раз за разом в отместку за издевательский смех.

Тонио отплыл подальше и вышел на дальнем берегу пруда, держа в руках мокрую одежду.

– Отвяжись от него, ты, обезьяна! – крикнул он Эдварду.

Тонио отличался вспыльчивостью, и Мики даже стало интересно, что он сделает на этот раз. Тонио прошелся по берегу, нашел камень побольше и подобрал его. Мики крикнул, чтобы предупредить Эдварда, но было уже поздно. Тонио на удивление точно швырнул камнем и угодил Эдварду прямо в голову. На брови Эдварда выступило алое пятно.

Эдвард заревел от боли и, оттолкнув Питера, поплыл через пруд к Тонио.

II

Хью бежал голым через лес к школе, зажав в руках остатки своей одежды и стараясь не обращать внимания на боль в босых ногах. Там, где тропинку пересекала другая, он повернул налево, пробежал немного, нырнул в кусты и затаился.

Там он некоторое время лежал, переводя дыхание и прислушиваясь. Его двоюродный брат Эдвард и дружок Эдварда, Мики Миранда, слыли самыми отпетыми негодяями в школе. Лучшим способом отделаться от них было вовсе не попадаться им на глаза. Но Хью прекрасно понимал, что Эдвард так просто от него не отвяжется и будет преследовать его. Эдвард всегда ненавидел Хью.

Их отцы тоже были в ссоре. Отец Хью, Тоби, забрал свою часть капитала из семейного предприятия и основал свое дело, торгуя красителями для текстильной промышленности. Даже сейчас, в тринадцать лет, Хью знал, что худшим преступлением для семейства Пиластеров было забрать свой капитал из общего банка. Отец Эдварда, Джозеф, так и не простил этого своему брату Тоби.

Интересно, подумал Хью, что случилось с остальными. Их было четверо, пока не пришли Мики с Эдвардом: Тонио, Питер и Хью плескались у ближнего берега, а ученик постарше, Альберт Кэммел, плавал один у дальнего берега.

Обычно Тонио был смел до безрассудности, но и он побаивался Мики Миранду. Они были родом из одной южноамериканской страны под названием Кордова, и Тонио утверждал, что семья Миранды очень влиятельная и жестокая. Хью не совсем понимал, что это значит, но видел, как Тонио, готовый дерзко задеть любого пятиклассника, в присутствии Мики затихает и становится преувеличенно вежливым, едва ли не услужливым.

А Питер, вероятно, и вовсе обезумел от страха, ведь он пугался даже своей собственной тени. Оставалось только надеяться, что рано или поздно хулиганы от него отстанут.

Альберт Кэммел, по кличке Горбун, пришел искупаться сам по себе и оставил свою одежду в другом месте, так что, наверное, ему тоже удалось уйти.

Хью посчастливилось скрыться первым, но неприятности его на этом не закончились. Он потерял нижнее белье, носки и ботинки. Придется прокрадываться в школу в мокрой рубахе и мокрых брюках в надежде, что его не заметят учителя или кто-нибудь из старших учеников. При мысли об этом он невольно испустил жалобный стон. «Почему со мной постоянно случается такое?» – мысленно спрашивал он себя.

Неприятности начались полтора года назад, сразу же после поступления в Уиндфилд. Обучение давалось Хью легко: он усердно занимался и на всех экзаменах показывал лучший результат в классе. Но его выводили из себя мелочные и бессмысленные правила. Он не понимал, зачем каждый вечер ложиться спать обязательно без четверти десять, когда у него всегда находились дела еще на полчаса. Если ученикам запрещали посещать какие-либо места, для него это было своего рода приглашение – его так и манили сад священника, дворик директора, подвал для угля и погреб с пивными бочками. Он бегал, когда надо было ходить, читал, когда надо было спать, и разговаривал во время молитвы. И он постоянно оказывался в ситуациях вроде нынешней, испуганный и недоумевающий, как его угораздило так вляпаться.

В лесу все замерло, и не было слышно ни звука, пока Хью горестно размышлял о своих несчастьях. Неужели ему суждено стать изгнанником, возможно, даже преступником, которого бросят за решетку или закуют в кандалы и отправят в Австралию?

Наконец Хью уверил себя в том, что Эдвард его не выслеживает. Он встал, натянул мокрые брюки с рубашкой и тут услышал чей-то плач.

Осторожно он вытянул из-за куста шею, и тут же ему в глаза бросилась ярко-рыжая шевелюра Тонио. Его друг медленно брел по тропинке, держа в руках свою одежду и всхлипывая.

– Что случилось? – спросил Хью. – Где Питер?

– Нет, нет! Я никогда не расскажу! Никогда! Они меня убьют! – разъярился вдруг Тонио.

– Ну ладно, не хочешь – не говори, – поспешил успокоить его Хью.

Тонио боялся Мики. Если между ними что-то и произошло, то Тонио будет держать это в тайне. Хью предпочел перевести разговор в практическое русло.

– Лучше тебе одеться, – сказал он.

Тонио как бы с удивлением взглянул на мокрую одежду в своих руках. Казалось, он был слишком потрясен, чтобы понимать, как все это разобрать и надеть. Хью взял у него ботинки с брюками и один носок. Рубашки не было. Он помог одеться товарищу, а потом они оба пошли к школе.

Тонио перестал всхлипывать, хотя и продолжал смотреть перед собой невидящим взглядом. Хью подумал, что хулиганы, наверно, как-то уж очень сильно обидели Питера, отчего Тонио испугался сильнее обычного. Но сейчас пора было подумать, как спасти собственную шкуру.

– Если доберемся до спальни, то переоденемся в запасную одежду и наденем запасные ботинки, – вслух составлял план действий Хью. – Потом, когда нам разрешат выходить, сходим в город и купим в кредит новые в лавке Бакстеда.

Тонио кивнул.

– Хорошо, – сказал он глухо.

Пока они шли между деревьями, Хью снова задумался, почему Тонио так разволновался. В конце концов, хулиганские выходки в Уиндфилде были делом обычным. Что такого страшного случилось у пруда, после того как он сбежал? Но Тонио не говорил ни слова.

Школа располагалась в шести зданиях, некогда принадлежавших крупному фермерскому хозяйству. Спальным помещением служило здание старой маслобойни возле часовни. Чтобы попасть в него, нужно было перелезть через стену и пересечь двор для игры в мяч. Мальчики взобрались на стену и огляделись. Во дворе никого не было, как Хью и ожидал, но все равно он медлил перебрасывать ноги. Мысль о Хлестуне заставляла его содрогаться, но выбора не было. Нужно во что бы то ни стало вернуться в школу и переодеться.

– Путь свободен, – прошептал он. – Бежим!

Они спрыгнули со стены и перебежали через двор в спасительную тень каменной часовни. Пока что все шло гладко. Потом они завернули за угол и пошли украдкой вдоль восточной стены. Теперь им предстояло совершить последний бросок через дорогу и скрыться в здании. Хью осторожно выглянул из-за угла. Никого перед ними нет.

– Бежим! – приказал он.

Мальчики побежали через дорогу. У дверей их поджидало несчастье.

– Пиластер-младший! Это ты? – прогремел над ухом знакомый властный голос.

Хью понял, что его песенка спета. Сердце у него ушло в пятки. Он застыл на месте и обернулся. Надо же было так случиться, что как раз в этот момент доктор Оффертон вышел из часовни и теперь стоял в тени портала – высокий, худой, болезненного вида мужчина в мантии и квадратной академической шапочке. Из уст Хью снова вылетел стон. У доктора Оффертона недавно украли деньги, а потому он настроен гораздо суровее всех остальных учителей. Встречи с Хлестуном теперь им точно не миновать. От этой мысли Хью невольно поежился.

– Подойди ко мне, Пиластер, – приказал доктор Оффертон.

Хью пошел к нему на негнущихся ногах, за ним плелся Тонио. «И зачем я вечно рискую?» – думал Хью в отчаянии.

– В кабинет директора, немедленно, – сказал учитель.

– Да, сэр, – выдавил из себя Хью.

Положение становилось все хуже и хуже. Когда директор увидит его мокрую одежду, то его, пожалуй, исключат из школы. Как он это объяснит матери?

– Живее! – нетерпеливо воскликнул учитель.

Оба мальчика словно по команде развернулись, но доктор Оффертон добавил:

– Я говорил не тебе, Сильва.

Хью с Тонио обменялись удивленными взглядами. Неужели решили наказать одного Хью, а Тонио оставить в покое? Но подвергать сомнению приказ учителя они все равно не осмелились бы. Тонио быстро скрылся в спальном помещении, а Хью отправился к директору.

Он уже ощущал прикосновение Хлестуна. Он знал, что неминуемо расплачется, а это гораздо хуже, чем физическая боль, ведь в тринадцать лет он достаточно взрослый, и ему будет стыдно лить слезы, как маленькому ребенку.

Дом директора располагался дальше других зданий. Хью едва переставлял ноги, но все равно ему показалось, что он дошел до него слишком быстро, а служанка распахнула дверь сразу же, как только он взялся за шнурок колокольчика.

Доктор Поулсон стоял в холле. Директор был лысеющим мужчиной с лицом бульдога, но выглядел он не слишком рассерженным, как полагалось бы. Не спрашивая, почему Хью застали вне спальни и почему с него течет вода, он открыл дверь своего кабинета и тихо произнес:

– Заходи, Пиластер!

Хью зашел и, к своему изумлению, увидел мать, которая сидела в кресле.

Еще хуже было то, что она рыдала.

– Я только хотел искупаться! – выпалил Хью.

Дверь за ним закрылась, и Хью понял, что директор остался снаружи.

Тут до него стало доходить, что эта ситуация не имеет никакого отношения к тому, что он нарушил правила, тайком купался в неположенном месте, потерял одежду и был обнаружен мокрым и полуодетым.

Оказалось, что на свете бывают вещи гораздо хуже.

– Мама, что случилось? – спросил он. – Почему ты приехала?

– Ах, Хью! – сказала она сквозь рыдания. – Твой отец умер.

III

Из всех дней недели Мэйзи Робинсон больше всего нравилась суббота. В субботу папа получал жалованье, а это означало, что на ужин будет мясо и свежий хлеб.

Вместе с братом Дэнни они сидели на крыльце и ждали возвращения отца с работы. Дэнни исполнилось тринадцать, и он был на два года старше Мэйзи. Она думала о том, какой же он замечательный брат, пусть и не всегда бывает добрым к ней.

Их дом располагался в длинном ряду таких же унылых и покрытых плесенью зданий на окраине небольшого рабочего городка у северо-восточного побережья Англии. Дом принадлежал вдове миссис Макнил, которая жила на первом этаже, в комнате с окнами на улицу. Робинсоны жили в комнате, выходящей на задний двор, а еще одна семья жила наверху. Когда папа возвращался домой, миссис Нил уже поджидала его на крыльце и требовала плату за жилье.

Мэйзи проголодалась. Вчера она выпросила у мясника несколько расколотых костей, папа купил репы, и они сварили похлебку. С тех пор у нее во рту не было ни крошки. Но сегодня же суббота!

Она старалась не думать об ужине, потому что от этого в желудке становилось еще больнее. Чтобы отвлечься от мыслей об еде, она повернулась к Дэнни и сказала:

– А папа сегодня выругался.

– И что же он сказал?

– Он назвал миссис Макнил «paskudniak».

Дэнни усмехнулся. На идише это слово означало «дрянь, гадина», только гораздо сильнее. Брат с сестрой бегло говорили по-английски уже через год после проживания в новой стране, но свой родной язык не забывали.

На самом деле они были не Робинсоны, а Рабиновичи. Узнав об этом, миссис Макнил их возненавидела. До этого она никогда не общалась с евреями и сдала им комнату, подумав, что они французы. Других евреев в этом городке не было. Робинсоны тоже не собирались селиться здесь, они заплатили за проезд до Манчестера, где жило много евреев, и капитан корабля, причалив к пристани, сказал им, что это и есть Манчестер. Когда выяснилось, что их обманули, папа пообещал накопить достаточно денег для переезда в настоящий Манчестер, но тут заболела мама. Сейчас, когда они сидели на крыльце, она до сих пор лежала больная.

Папа работал в порту, в большом складском здании, с надписью «Тобиас Пиластер и Ко.» большими буквами над воротами. Мэйзи часто размышляла, кто же такой этот «Ко». Папа служил там конторщиком, записывающим в большую книгу количество бочек с краской, которые привозили на склад и увозили со склада. Папа всегда был аккуратным человеком, ему нравилось составлять списки и делать заметки. Мама была его противоположностью, дерзкой мечтательницей. Именно мама настояла на том, чтобы переехать в Англию. Ей нравилось устраивать праздники, отправляться на прогулки, заводить новые знакомства и играть в игры. Вот почему папа так ее любил, подумала Мэйзи, потому что она была такой, каким он сам никогда не станет.

Но сейчас дух приключений в ней угас. Целые сутки напролет она лежала на старом матрасе в полудреме. Ее бледное лицо покрывали блестящие капельки пота, тяжелое дыхание с трудом вырывалось из груди. Врач сказал, что ей нужно «набираться сил», а для этого есть много свежих яиц со сливками и говядину. В тот день отец отдал врачу деньги, которые предназначались им на ужин. С тех пор Мэйзи испытывала стыд всякий раз, когда ела, ведь получалось, что она поглощала пищу, которая могла бы спасти жизнь ее матери.

Мэйзи и Дэнни научились воровать. В базарный день они пробирались на центральный рынок городка и пытались стянуть картофелины и яблоки из-под прилавков. Торговцы пристально следили за своим товаром, но рано или поздно что-нибудь отвлекало их внимание – ссора из-за сдачи, драка собак или горланящий песни пьяница. Тогда-то дети и хватали то, до чего дотягивались. При удаче можно было встретить ребенка из богатой семьи их возраста, запугать его и ограбить. У таких детей обычно всегда что-нибудь находилось в карманах – апельсин, кулек со сладостями или несколько пенсов. Мэйзи боялась, что их поймают и что тогда маме будет стыдно за их поведение, но ничего поделать не могла, голод оказывался сильнее угрызений совести.

Подняв голову, она увидела, как по улице идет компания мужчин. Интересно, кто они такие? Для рабочих, возвращавшихся домой, было еще рановато. Мужчины сердито что-то выкрикивали, переругивались между собой и трясли руками со сжатыми кулаками. Когда они подошли поближе, Мэйзи узнала мистера Росса, жившего наверху и работавшего вместе с папой на складе Пиластера. Почему он не на работе? Неужели его уволили? Он выглядел сердитым, лицо его покраснело, из уст вылетали проклятия – что-то про «тупых мерзавцев», «вшивых паразитов» и «врущих ублюдков».

Когда компания поравнялась с домом, мистер Росс отошел от нее и вбежал в дом по крыльцу. Мэйзи и Дэнни едва увернулись, чтобы не попасть под его грубые, подбитые гвоздями ботинки.

Чуть позже она увидела и папу, худого мужчину с черной бородой и кроткими карими глазами. Он следовал за другими чуть поодаль, склонив голову. Вид его был настолько грустен и печален, что Мэйзи чуть не заплакала.

– Папа, что случилось? – крикнула она. – Почему ты вернулся так рано?

– Зайдите в дом, – сказал он так тихо, что Мэйзи едва разобрала его слова.

Дети прошли за отцом в комнату, где он встал на колени возле матраса и поцеловал маму в губы. Мама проснулась и улыбнулась. Но папа в ответ не улыбнулся.

– Фирма разорилась. Тоби Пиластер банкрот, – сказал он на идише.

Мэйзи не поняла, что это значит, но по голосу догадалась, что ничего хорошего в этом нет. Она вопросительно посмотрела на Дэнни, тот в ответ пожал плечами. Он тоже не понял.

– Но почему? – спросила мама.

– Финансовый кризис, – сказал папа. – Вчера обанкротился один большой банк в Лондоне.

Мама нахмурилась.

– При чем тут мы и Лондон?

– Подробностей я не знаю.

– Значит, работы больше нет?

– Работы нет. И денег нет.

– Но сегодня-то тебе заплатили?

Папа склонил голову еще ниже.

– Нет, не заплатили.

Мэйзи снова посмотрела на Дэнни. Это они поняли. Нет денег – значит, не на что купить еды. На лице Дэнни отразился страх. Мэйзи снова захотелось заплакать.

– Но они должны тебе заплатить, – прошептала мама. – Ты же работал целую неделю, они просто обязаны.

– У них нет денег, – сказал папа. – Это и значит «банкротство». Когда ты должен людям деньги, но не можешь их им отдать.

– Но ведь мистер Пиластер хороший человек, как ты всегда говорил.

– Его больше нет. Вчера ночью Тоби Пиластер повесился в своей лондонской конторе. У него остался сын, примерно такой же, как Дэнни.

– А как нам теперь кормить наших детей?

– Я не знаю, – тихо сказал папа и, к ужасу Мэйзи, заплакал. – Прости меня, Сара, – говорил он сквозь слезы, – я привез тебя в это отвратительное место, где нет ни одного еврея и никто не может нам помочь. Я не могу заплатить врачу, не могу купить лекарства, не могу накормить наших детей. Я подвел тебя, я виноват, прости меня, прости…

Он подался вперед и прижался мокрым лицом к груди мамы. Она гладила его по голове дрожащей рукой.

Мэйзи охватил ужас. Папа никогда не плакал. Наверное, это действительно конец всем их надеждам. Все они теперь умрут.

Дэнни встал, посмотрел на Мэйзи и кивком предложил выйти из комнаты. Мэйзи встала, и вместе они на цыпочках вышли. Усевшись на крыльце, Мэйзи заплакала.

– Что нам теперь делать? – спросила она.

– Сбежим из дома, – ответил Дэнни.

От слов Дэнни внутри у нее похолодело.

– Сбежим? Как? Нам нельзя.

– Мы должны сбежать. Еды нет. Если останемся, то умрем с голоду.

Мэйзи было все равно, умрет она или нет, но ей пришла в голову другая мысль. Мама готова голодать сама, чтобы накормить своих детей. Если они останутся, она совершенно точно умрет. Им придется сбежать, чтобы спасти ее.

– Ты прав, – сказала Мэйзи. – Если мы уйдем, то папа найдет достаточно еды для мамы. Сбежим ради нее.

Произнося эти слова, она не могла поверить в то, что произошло с их семьей. Этот день был даже хуже того дня, когда они сбежали из местечка Вишки, оставив позади сгоревший дом, и сидели в холодном поезде, прижавшись друг к другу, взяв с собой единственный мешок с пожитками. Тогда она знала, что папа сможет о них позаботиться, что бы ни случилось. А теперь они должны заботиться о себе сами.

– Куда мы пойдем? – спросила Мэйзи шепотом.

– Я уплыву в Америку.

– В Америку? Как?

– В гавани стоит корабль, который утром отправляется в Бостон. Я проберусь на него по веревке и спрячусь на палубе под одной из шлюпок.

– Как безбилетные пассажиры, – произнесла Мэйзи одно-временно со страхом и восхищением.

– Точно.

Взглянув на брата, она впервые разглядела у него на верхней губе тонкие волоски будущих усов. Он становится мужчиной, и когда-то у него вырастет настоящая борода, как у папы.

– И долго плыть до Америки?

Дэнни задумался, потом виновато усмехнулся и ответил:

– Не знаю.

Мэйзи поняла, что расчет времени в его планы не входил.

– Значит, вместе мы не поплывем, – сказала она обреченно.

Его лицо приняло виноватое выражение, но переубеждать ее он не стал.

– Я тебе вот что скажу. Иди в Ньюкасл. Туда можно дойти дня за четыре. Это большой город, даже больше, чем Гданьск. Никому там до тебя дела не будет. Обрежь волосы, стяни брюки по росту и выдай себя за мальчишку. Найди конюшню и предложи свои услуги. Лошади всегда тебя слушались. Если хозяевам понравится, как ты работаешь, они кое-что тебе заплатят, а потом устроишься на работу получше.

Мэйзи было страшно даже подумать о том, что скоро она останется совсем одна.

– Нет, я лучше с тобой.

– Нельзя. Мне и одному-то будет нелегко пробраться на корабль и прятаться там несколько дней, красть еду и все такое. Я не могу взять тебя с собой.

– Необязательно за мной ухаживать. Я справлюсь сама и буду сидеть тихо, как мышка.

– Я все равно буду беспокоиться о тебе.

– А разве ты не беспокоишься, оставляя меня одну?

– Нам теперь самим нужно о себе заботиться! – сказал он в сердцах.

Мэйзи поняла, что он уже все решил. Его никогда ни в чем нельзя было переубедить после того, как он уже принял решение. Несмотря на растущий страх, она заставила себя задать следующий вопрос:

– Когда мы убежим? Утром?

Дэнни покачал головой.

– Сейчас. Мне нужно пробраться на корабль сразу, как только стемнеет.

– Ты что, серьезно?

– Да.

И в подтверждение своих слов он встал.

Мэйзи тоже встала.

– Может, нам нужно взять кое-что с собой?

– Что взять?

Она пожала плечами. У нее не было запасного платья, не было никаких памятных вещиц – вообще ничего не было. Еды или денег у них тоже не было.

– Ну, тогда поцеловать маму на прощание, – сказала она.

– Не надо, – резко сказал Дэнни. – Если поцелуешь ее, то останешься.

Он был прав. Если она еще раз увидит маму, то разрыдается и все расскажет. Она сжала кулаки, сдерживая слезы, и сказала:

– Хорошо, я готова.

Они пошли прочь, держась бок о бок.

Когда они дошли до конца улицы, ей захотелось оглянуться и бросить последний взгляд на дом, но она боялась, что тогда передумает, и поэтому пошла дальше, не оглядываясь.

IV

Из газеты «Таймс»:

ХРАБРОСТЬ АНГЛИЙСКОГО ШКОЛЬНИКА. Помощник коронера Эштона, мистер Х. С. Уосбро, расследовал вчера на станции Уиндфилд инцидент с обнаружением тела Питера Джеймса Сейнт-Джона Миддлтона, школьника тринадцати лет. Мальчик плавал в пруду на месте заброшенного карьера близ Уиндфилдской школы, когда проходившие мимо два старших ученика заметили, что он с трудом держится на воде. Один из старших учеников, Мигель Миранда, уроженец Кордовы, дал показания о том, что его товарищ, Эдвард Пиластер, пятнадцати лет, сбросил верхнюю одежду и нырнул в пруд, чтобы спасти младшего мальчика, но было уже слишком поздно. Глава Уиндфилдской школы, доктор Герберт Поулсон, показал под присягой, что ученикам было запрещено подходить к карьеру, но он знал, что это правило часто нарушалось. Присяжные приняли вердикт о том, что это была гибель по неосторожности и что мальчик утонул по собственной вине. Помощник коронера особо отметил храбрость Эдварда Пиластера, попытавшегося спасти жизнь своего друга, и сказал о том, что мы поистине можем гордиться тем, как учебные заведения, подобные Уиндфилду, воспитывают в английских школьниках самые лучшие моральные качества.

V

Мики Миранда был всецело очарован матерью Эдварда.

Августа Пиластер была высокой, величественной женщиной тридцати с небольшим лет с черными волосами, черными бровями, высокими скулами, прямым носом и волевым подбородком, придававшими ее лицу надменное выражение. Ее нельзя было назвать «хорошенькой», да и особой красотой она не отличалась, но все же в этом гордом лице было нечто чарующее. Ради официального случая она облачилась в черное пальто и надела черную шляпу, делавшие ее еще более строгой. И все же Мики казалось, что эти строгие одежды скрывают роскошное тело, а надменные и властные манеры передают страстную натуру. Он с трудом отводил от нее взгляд.

Рядом с Августой сидел ее муж, Джозеф, отец Эдварда, – некрасивый человек лет сорока с кислой физиономией, с таким же носом, что и у Эдварда, и с волосами того же цвета, только начинавшими редеть; недостаток волос на голове, похоже, компенсировали пышные аристократические бакенбарды. Мики не мог понять, что же заставило великолепную женщину принять предложение такого неказистого мужчины. Скорее всего причиной тому – его богатство.

После судебных слушаний все они – мистер и миссис Пиластер, Эдвард, Мики и глава школы доктор Поулсон – возвращались в школу в экипаже, нанятом на железнодорожной станции. Мики с любопытством наблюдал, как директор оживляется всякий раз, бросая взгляды на Августу Пиластер. «Старина Поул» то и дело интересовался, не утомило ли ее расследование, удобно ли ей сидеть, не нужно ли кучеру приказать ехать медленней, а под конец поездки даже выпрыгнул до того, как экипаж остановился, чтобы подать ей руку. Никогда еще его бульдожье лицо не выглядело таким подвижным.

Расследование прошло удачно. Мики с самым честным и простодушным видом изложил историю, которую они сочинили с Эдвардом, но внутри его мучил страх. Лицемерные англичане слишком большое значение придают правде, и если обнаружится, что он солгал, его ожидают большие неприятности. Но судей и заседателей настолько восхитила история о героизме школьника, что никто и не подумал в ней усомниться. Эдвард нервничал и заикался, но коронер счел, что мальчик волнуется из-за того, что не смог спасти жизнь Питеру, и настоятельно посоветовал ему не укорять себя.

Больше никого из школьников не допрашивали. Хью забрали из школы в тот же день, потому что скончался его отец. Тонио не допрашивали, потому что никто не знал, что он тоже был свидетелем происшествия, а сам он об этом не сказал, потому что его запугал Мики. Другой свидетель, неизвестный школьник, купавшийся у дальнего берега пруда, тоже не дал о себе знать.

Родители Питера Миддлтона были слишком убиты горем, чтобы присутствовать на заседании. Они послали своего адвоката, мужчину с заспанными глазами, единственной целью которого было уладить все как можно быстрее и без лишнего шума. Правда, на заседании присутствовал старший брат Питера, Дэвид, который начал было возмущаться, когда адвокат отказался задавать дополнительные вопросы Мики и Эдварду, но, к облегчению Мики, пожилой мужчина просто отмахнулся от излагаемых шепотом протестов. Мики был благодарен ему за лень: Эдвард точно не выдержал бы более подробного допроса и сдался бы.

В пыльной гостиной директора миссис Пиластер обняла Эдварда и поцеловала его в рану на лбу – туда, куда попал пущенный Тонио камень.

– Дорогой мой сынок, – вздохнула она.

Мики с Эдвардом не признались, что это Тонио кидал в Эдварда камень, потому что им пришлось бы объяснить причину. Вместо этого они рассказали, что Эдвард стукнулся головой, когда нырнул, чтобы спасти Питера.

Пока все пили чай, Мики наблюдал за Эдвардом, который вел себя не так, как обычно. Мать, сидя рядом с Эдвардом на диване, постоянно дотрагивалась до него, гладила и называла «Тедди». Вместо того чтобы возмущаться, как возмущаются почти все подростки от таких нежностей, Эдвард спокойно сидел и даже улыбался робкой улыбкой, которую Мики никогда раньше не видел. Она обожает своего сына до безумия, и это ему нравится, подумал Мики.

Через несколько минут, обменявшись с присутствующими ничего не значащими фразами, миссис Пиластер резко встала, застав этим врасплох мужчин, которые тоже поспешили поднялся.

– Я уверена, вы не прочь покурить после чая, доктор Поулсон, – сказала она и, не дождавшись ответа, продолжила: – Мистер Пиластер составит вам компанию в саду. Тедди, дорогой, ступай с отцом, а я посижу немного в часовне, в тишине. Меня туда может проводить Мики.

– Разумеется-разумеется, как вам будет угодно, – залебезил директор школы, который из кожи вон лез, чтобы выполнить любую ее просьбу. – Миранда, проводи нашу гостью.

Мики это впечатлило. Как легко она заставила всех действовать так, как ей было нужно! Он открыл дверь, пропустил миссис Пиластер и последовал за ней.

В холле Мики вежливо поинтересовался:

– Не желаете взять зонтик, миссис Пиластер? Солнце сегодня жаркое.

– Нет, благодарю.

Они вышли наружу. У дома директора как бы невзначай прогуливалось много школьников. Мики понял, что до них дошла весть о поразительной матери Пиластера, и все поспешили хотя бы краем глаза посмотреть на нее. Довольный, что ему выпала такая честь, Мики гордо прошагал к школьной часовне.

– Мне подождать снаружи? – спросил он.

– Заходи. Я хочу поговорить с тобой.

Ему стало немного не по себе. Удовольствие от того, что он идет по школе в обществе потрясающей взрослой женщины, прошло, и он подумал: о чем же она хочет поговорить с ним наедине?

В часовне было пусто. Миссис Пиластер села на черную скамью и жестом пригласила Мики сесть рядом. Глядя прямо ему в глаза, она произнесла:

– А теперь говори правду.

Увидев проблеск удивления и страха в глазах подростка, Августа поняла, что была права.

Но он тут же пришел в себя.

– Я уже рассказал все, что знаю.

Она покачала головой.

– Нет, не рассказал.

Он улыбнулся.

Улыбка застала ее врасплох. Она поймала его, она знала, что он должен защищаться; но при этом он еще и улыбается? Немногие мужчины способны устоять перед ней, но этот юноша, похоже, исключительный образец.

– Тебе сколько лет? – спросила она.

– Шестнадцать.

Августа внимательно осмотрела его. Это был поразительной красоты юноша с кудрявыми темными волосами и гладкой кожей; при этом тяжелые веки и полные губы уже придавали ему выражение некоторой испорченности. Он напомнил ей графа Стрэнга, такого же миловидного и грациозного… Испытав чувство вины, она поспешила отмахнуться от этих мыслей.

– Питер Миддлтон вовсе не тонул в пруду, когда вы его увидели. Он спокойно плавал.

– Почему вы так говорите? – спросил Мики.

Августа почувствовала, что он боится, но сохраняет самообладание. Действительно, он уже зрел не по годам. Она вдруг поняла, что он, намеренно или нет, заставляет ее открыть свои карты.

– Ты забываешь, что там был и Хью Пиластер, мой племянник. На прошлой неделе его отец покончил с собой, как ты, вероятно, слышал, и поэтому сегодня его здесь не было. Но он рассказал все своей матери, сестре моего мужа.

– И что же он рассказал?

Августа нахмурилась.

– Он сказал, что Эдвард бросил одежду Питера в воду, – ответила она нехотя, до сих пор не понимая, что толкнуло Тедди на такой шаг.

– А потом?

Августа улыбнулась. Мальчишка явно взял ход беседы в свои руки. Получалось, что теперь он допрашивает ее, а не наоборот.

– Просто расскажи, что случилось.

– Хорошо, – кивнул он.

Августа одновременно испытала облегчение и разволновалась. Ей хотелось узнать правду, но она боялась, что правда окажется ужасной. Бедный Тедди, он и так едва не скончался в младенчестве, потому что случилось что-то не то с ее молоком, и пока врачи выяснили проблему и предложили нанять кормилицу, ребенок был уже на грани смерти. С тех пор он всегда был таким хрупким и ранимым, всегда нуждался в ее защите… Августа посмотрела на Мики.

– Эдвард не хотел сделать ничего плохого, – начал Мики. – Он просто дурачился. Он кинул одежду других учеников в пруд в шутку.

Августа кивнула. Ей это казалось понятным: мальчики по-стоянно дразнят друг друга. Бедный Тедди, наверное, и ему от них до этого не раз доставалось, вот он и решил с ними расквитаться.

– А потом Хью толкнул Эдварда в пруд.

– От этого негодника всегда одни проблемы, – не сдержалась Августа. – Весь в своего отца.

«И скорее всего закончит он тоже как отец», – подумала она.

– Другие мальчишки засмеялись, а Эдвард навалился на Питера и погрузил его в воду с головой, чтобы отомстить за смех. Потом Хью убежал, а Тонио кинул камень в Эдварда.

Августа ужаснулась.

– Но он же мог потерять сознание и захлебнуться!

– Да, но все обошлось, Эдвард рассердился и поплыл за Тонио. Я следил за ними, а на Питера Миддлтона никто не смотрел. Тонио убежал от Эдварда, а потом мы заметили, что Питер притих и его совсем не слышно. Мы тогда еще не поняли, что произошло. Может, он слишком устал, когда боролся с Эдвардом, или ему не хватило воздуха, пока Эдвард держал его голову под водой. В общем, он лежал на воде лицом вниз. Мы вытащили его, но он уже не дышал.

«Вряд ли это вина Эдварда», – подумала Августа. Мальчики всегда грубы друг с другом. И все же она была благодарна, что эта история не всплыла во время расследования. Мики, хвала небесам, прикрыл Эдварда.

– А что другие мальчики? – спросила она. – Они ведь должны знать, что случилось на самом деле.

– Хью, к счастью, пришлось уехать из школы в тот же день.

– А другой – как ты его назвал, – Тонио?

– Антонио Сильва. Для краткости Тонио. Не беспокойтесь о нем. Он из моей страны и сделает все, что я ему прикажу.

– Почему ты так уверен?

– Он знает, что если из-за него у меня тут будут неприятности, то его родне дома не поздоровится.

В голосе мальчишки прозвучали такие холодные нотки, что Августа невольно поежилась.

– Вам холодно? – заботливо поинтересовался Мики.

Августа покачала головой.

– И больше никто этого не видел?

Мики нахмурился.

– Плавал в пруду еще один парень…

– Кто именно?

Мики пожал плечами.

– Я не разглядел его лица. Я же тогда не знал, что это будет важно.

– Он видел, что произошло?

– Не знаю. Я точно не помню, когда он ушел.

– Но когда вы вытащили тело из пруда, его уже не было?

– Не было.

– Хотелось бы узнать, кто это, – беспокойно сказала Августа.

– Возможно, он даже не был из школы. Может, пришел из города. В любом случае он не явился на разбирательство как свидетель, поэтому, я полагаю, нам он не опасен.

«Нам он не опасен». Августу поразил его рассудительный тон и то, что он считает ее соучастницей в чем-то недостойном, возможно, даже преступном. Такой поворот дел ей не нравился. Она начала эту беседу, не понимая, в какой окажется ловушке. Взглянув ему прямо в глаза, она спросила:

– Что ты хочешь?

Казалось, она впервые за все время его удивила.

– Что вы имеете в виду? – переспросил он озадаченно.

– Ты помог моему сыну и ради этого пошел на лжесвидетельство.

Ее прямота его смущала, это было заметно. Его смущение ей понравилось; это означало, что теперь она снова контролирует ситуацию.

– Не верю, что ты сделал это по доброте душевной, – продолжила она. Сдается мне, ты хочешь что-то взамен. Почему бы тебе прямо не сказать?

Она заметила, как его глаза скользнули по ее груди, и ей на мгновение показалось, что он готов сделать ей неприличное предложение.

– Я бы хотел провести лето с вами, – сказал Мики.

Этого она не ожидала.

– Почему?

– До моего дома плыть шесть недель. На каникулах мне придется остаться в школе, а это мне ужасно не нравится – тут одиноко и скучно. Мне бы хотелось провести лето вместе с Эдвардом.

Он вдруг снова превратился в обычного школьника. Она-то думала, что он попросит денег или, возможно, должность в банке Пиластеров. Но его просьба была такой ничтожной, почти детской. Хотя для него самого она, наверное, имела большое значение. В конце концов, ему всего шестнадцать лет.

– Хорошо, можешь погостить у нас, – ответила Августа.

Такая идея ей даже чем-то нравилась. Пусть этот юноша в каком-то смысле опасен, но он отличается хорошими манерами и внешней привлекательностью, будет неплохим гостем. И он может хорошо повлиять на Эдварда. Если Тедди и можно было в чем-то упрекнуть, так это в безволии и безынициативности. Мики казался его противоположностью – волевым и целе-устремленным. Вдруг Тедди хотя бы немного усвоит эти его качества?

Мики улыбнулся, обнажив ослепительно-белые зубы.

– Благодарю вас, – сказал он, не скрывая своего восторга.

Августе вдруг захотелось побыть совсем одной и поразмыслить над тем, что она только что узнала.

– А теперь оставь меня, – сказала она. – Я сама найду дрогу в дом директора.

Мики поднялся со скамьи.

– Еще раз позвольте высказать мою благодарность, – сказал он, протягивая руку.

Она взяла его за руку.

– И я благодарна тебе за то, что ты помог Эдварду.

Он склонился, словно намереваясь поцеловать руку, но, к ее изумлению, поцеловал прямо в губы. Все случилось так быстро, что она не успела уклониться и не нашла что сказать. Он тут же выпрямился, повернулся и вышел.

Немыслимо! Как он посмел поцеловать ее, да еще и в губы? Кем он себя возомнил? Первой мыслью было отменить приглашение на лето. Но этого уже сделать нельзя.

Почему нельзя? «Разве так сложно отменить приглашение, данное какому-то школьнику?» – спрашивала она себя. Он повел себя слишком дерзко и вызывающе и поэтому не может оставаться у них.

Но вместе с тем ее не покидало ощущение какой-то неловкости. Она вдруг поняла, что Мики не просто спас Тедди от позора. Все было гораздо хуже. Она вступила с Мики в преступный сговор и, как следствие, оказалась зависимой от него.

Августа долго сидела в прохладе часовни, разглядывая голые стены и с опасением размышляя о том, как ловкий юноша может воспользоваться своей властью.

Часть первая. 1873 год

Глава первая. Май

I

Когда Мики Миранде исполнилось двадцать три года, его отец приехал в Лондон на закупку винтовок.

Сеньор Карлос Рауль Хавьер Миранда, известный под прозвищем Папа, был невысоким мужчиной с массивными плечами. Грубо высеченные черты его лица говорили о свойственной ему жестокости. В кожаных «чапаррахос» на ногах, в широкополой шляпе и сидя на скакуне, он казался воплощением мужественности и властности, но здесь, в Гайд-парке, во фраке и цилиндре, он выглядел нелепо, что еще сильнее выводило его из себя.

Они совсем не походили друг на друга. Мики был высоким стройным молодым человеком с приятными чертами лица и многого добивался скорее улыбкой, а не угрозами. Он давно уже привык к изысканной лондонской жизни: красивая одежда, изящные манеры, льняные простыни и водопровод в домах. Больше всего его пугала перспектива вернуться в Кордову. Еще более ужасной была мысль о том, чтобы подчиняться старшему брату Пауло, казавшемуся точной копией отца. Если и возвращаться домой, то только в роли влиятельной персоны, важной сама по себе, а не в качестве младшего сына Папы Миранды. Тем временем нужно убедить отца, что он, Мики, окажется более полезным в Лондоне, чем в Кордове.

Они шли вдоль Саут-Кэрридж-Драйв. В субботний летний полдень парк был заполнен хорошо одетыми горожанами, прогуливающимися пешком, верхом на лошадях или в открытых экипажах. Все наслаждались приятной теплой погодой. Но Папе было не до удовольствий.

– Я должен раздобыть эти винтовки! – дважды пробормотал он себе под нос по-испански.

Мики ответил ему на том же языке.

– Можно было бы купить их и дома.

– Две тысячи? Да, можно было бы. Только как скрыть от всех такую крупную партию?

Значит, он хочет провернуть дело втайне, подумал Мики, не представляя, что затеял его отец. Две тысячи винтовок, да еще и патроны к ним, – на это уйдут едва ли не все наличные их семейства. Зачем отцу так вооружаться? Никаких военных действий в Кордове не велось со ставшего уже знаменитым «Марша пастухов», когда возглавляемые Папой отряды перешли через Анды и освободили провинцию Санта-Мария от испанцев. Так зачем же ему винтовки? Если собрать вместе всех пастухов, родственников и прихлебателей отца, то едва ли наберется тысяча. Папа, вероятно, решил собрать армию побольше. С кем он собирается воевать? Но отец не спешил делиться информацией, а Мики побаивался спрашивать.

Вместо этого он сказал:

– К тому же дома не найдешь таких качественных винтовок.

– Да, верно. Винтовка Уэстли-Ричардса – лучшая из тех, что я держал в руках.

Мики был рад помочь отцу с выбором оружия. Его всегда интересовали различные виды оружия, и он старался знакомиться со всеми последними достижениями в этой области. Папе нужны были короткоствольные винтовки, не слишком громоздкие, чтобы обращаться с ними в седле. Мики отвез отца на фабрику в Бирмингеме и показал ему заряжающийся с казенной части карабин Уэстли-Ричардса, прозванный обезьяньим хвостом по форме спускового крючка.

– И там их изготавливают очень быстро, – добавил Мики.

– Я думал, что на такую партию уйдет полгода. А они готовы сделать ее за несколько дней!

– Они используют американские станки.

Когда-то винтовки и ружья по отдельности делали кузнецы, подгоняя различные части оружия методом проб и ошибок, и на изготовление двух тысяч винтовок у них бы действительно требовалось не менее полугода. Но современные станки были настолько точны, что любые детали подходили к любому оружию той же марки, и фабрика с хорошим оборудованием могла выпускать сотни одинаковых винтовок в день, как булавки.

– И еще машину, которая делает двести тысяч патронов в день! – воскликнул Папа, качая головой в изумлении.

Но тут же его настроение вновь переменилось, и он нахмурился.

– Как они вообще смеют требовать деньги до передачи винтовок?

Отец Мики не имел ни малейшего представления о международной торговле и считал, что производители оружия должны доставить винтовки в Кордову и получить деньги уже там. Но оказалось, что он должен заплатить бирмингемской фабрике еще до того, как партия выйдет из ее ворот.

– Мы решим этот вопрос, Папа, – поспешил успокоить его Мики. – Для того и существуют торговые банки.

– Повтори-ка еще раз. Хочу убедиться в том, что все понял, – попросил отец.

Мики был только рад объяснить что-нибудь Папе.

– Банк заплатит производителю в Бирмингеме. Я распоряжусь, чтобы партию товара отправили в Кордову, и застрахую ее. Когда она прибудет, банк примет от тебя платеж в своем отделении в Кордове.

– Но тогда ему придется доставлять серебро в Англию.

– Не обязательно. На эти деньги он может приобрести партию соленого мяса, направляющуюся из Кордовы в Лондон.

– Как банки вообще остаются в прибыли?

– Берут суммы от сделок. Получат от производителя винтовок скидку за крупную партию, возьмут комиссию за доставку и страховку, а также проценты за выданный кредит.

Папа кивнул. Он не хотел показывать виду, но объяснения его впечатлили, и Мики был этому рад.

Покинув парк, они направились по Кенсингтон-Гор к дому Джозефа и Августы Пиластер.

Все семь лет, прошедшие со дня гибели Питера Миддлтона, Мики проводил каникулы в семействе Пиластеров. Закончив школу, они с Эдвардом год путешествовали по Европе, а потом три года жили вместе в Оксфорде, устраивая шумные пирушки и лишь иногда делая вид, что учатся.

Мики так больше ни разу и не поцеловал Августу, хотя ему этого очень хотелось. Как хотелось и не только поцеловать ее. Ему казалось, что она не стала бы возражать; под ее строгой внешностью и напускной важностью таилась страстная душа – он был в этом более чем уверен. Но он сдерживался из соображений благоразумия. Он достиг высокого положения, и одно из богатейших семейств Англии принимало его, почти как своего собственного сына; было бы глупо рисковать всем, ухаживая за женой Джозефа. Тем не менее он не мог прогнать заманчивые мысли и втайне продолжал мечтать о ней.

Недавно родители Эдварда переехали в новый дом на Кенсигтон-Гор. На южной стороне улицы, некогда бывшей сельской дорогой, ведущей по полям от Мэйфера к деревушке Кенсингтон, выстроились великолепные особняки. На севере располагался Гайд-парк и сады Кенсингтонского дворца. Идеальное место для проживания богатого семейства банкиров.

Что касается архитектурного стиля, то Мики не был так уверен.

Да, он поражал, это несомненно. Дом из красного кирпича и белого камня с огромными окнами на первом и втором этажах. Над вторым этажом возвышался громадный треугольный фронтон с тремя рядами окон – сначала шесть, над ними четыре и под вершиной два. Там размещались гостевые спальни для родственников и гостей, а также комнаты прислуги. На ступенчатых выступах по бокам фронтона стояли статуи львов, драконов и обезьян. На самой вершине красовался корабль с наполненными ветром парусами. Вероятно, он символизировал собой невольничье судно, которое, согласно семейной легенде, заложило основы процветания Пиластеров.

– Уверен, что второго такого дома не сыщется во всем Лондоне, – сказал Мики, когда они с отцом остановились, чтобы получше разглядеть особняк.

– А я уверен, что хозяйка на это и надеялась, – сказал отец по-испански.

Мики кивнул. Папа еще не встречался с Августой, но уже верно оценил ее характер.

Подвальный этаж дома тоже отличался большими размерами. Между ним и воротами был перекинут мост, ведущий к центральному входу. Двери были открыты, и они вошли внутрь.

Августа как раз принимала гостей на файф-о-клок, главной целью которого было похвастаться домом. В огромном холле с дубовыми панелями толпились многочисленные гости и слуги. Мики с отцом передали шляпы лакею и прошли сквозь толпу к гостиной в задней части дома. Французские окна были распахнуты настежь, и гости выходили на украшенную флагами террасу над большим садом.

Мики намеренно выбрал это многолюдное мероприятие, чтобы представить отца, поскольку Папа приятными манерами не отличался и было бы неплохо знакомить его с Пиластерами постепенно. Даже по меркам Кордовы, он пренебрегал светскими условностями, а в Лондоне и вовсе вел себя как лев на поводке. В частности, он настаивал на том, чтобы постоянно носить под сюртуком пистолет.

Папа сразу же, без помощи Мики, узнал Августу. Она стояла в центре комнаты, облаченная в платье королевского голубого цвета с низким квадратным вырезом, обнажавшим ее полные плечи. Пока Папа пожимал ей руку, она осмотрела его своим гипнотическим взглядом и произнесла низким бархатным голосом:

– Сеньор Миранда, приятно наконец-то познакомиться с вами.

Пока она очаровывала Миранду-старшего, Мики внимательно следил за ней. С тех пор как он поцеловал ее в часовне Уинд-филдской школы, она почти не изменилась. Дополнительная пара морщин вокруг черных глаз только подчеркивала их выразительность; пара седых волос только усиливала темноту остальных, небольшая полнота сделала ее формы еще более соблазнительными.

– Мики часто рассказывал о том, какое у вас замечательное ранчо, – продолжала светскую беседу Августа.

– Вы обязательно должны когда-нибудь посетить нас, – сказал Папа, также понижая голос.

«Боже упаси», – подумал Мики. В Кордове Августа смотрелась бы совершенно не на своем месте, как фламинго в угольной шахте.

– Возможно, когда-нибудь к вам и приеду, – ответила Августа. – Это далеко?

– На новых быстрых кораблях не более месяца.

Он все еще держал ее за руку, как заметил Мики. И в голосе его появились слащавые нотки, отчего Мики испытал некоторую ревность. Если кто-то и должен флиртовать с Августой, то он, Мики, а вовсе не его отец.

– Я слышала, что Кордова чудесная страна, – сказала Августа.

Мики молился, чтобы Папа не выкинул чего-нибудь из ряда вон выходящего. Но тот умел выставить себя в выгодном свете, когда это ему бывало нужно, и теперь разыгрывал для Августы роль романтического южноамериканского гранда.

– Обещаю, что вас примут как настоящую королеву, которой вы, несомненно, и являетесь, – произнес он низким голосом.

Было совершенно ясно, что он старается подольститься. Но и Августа была ему под стать.

– Какое необычайно заманчивое предложение, – сказала она с беззастенчивым притворством, которого Папа не заметил.

Опустив руку, она, не медля ни секунды, обернулась и воскликнула:

– Ах, капитан Тиллотсон, как мило с вашей стороны, что вы пришли!

И тут же отошла, чтобы поприветствовать вновь прибывшего гостя.

Папа рассердился и не сразу пришел в себя. Постояв немного, он резко сказал:

– Отведи меня к главе банка.

– Да, конечно, – нервно ответил Мики.

Он огляделся в поисках Старого Сета. Сегодня здесь собралось все семейство Пиластеров, включая незамужних тетушек, племянников и племянниц, троюродных братьев и родственников супругов. Мики разглядел в толпе членов парламента и представителей мелкой знати. Многие из гостей были деловыми знакомыми и, как догадывался Мики, конкурентами Пиластеров. Среди них возвышался высокий, словно вытянувшийся по струнке, Бен Гринборн, глава Банка Гринборнов – по уверению многих, самый богатый человек мира. Бен был отцом Соломона, того мальчика, которого Мики некогда называл Толстяком. После школы они не встречались: Толстяк не путешествовал по Европе и не учился в университете, а сразу занялся делами семейного предприятия.

Аристократы обычно считали вульгарными разговоры о деньгах, но собравшиеся не разделяли такого предубеждения, и Мики часто слышал в их речи слово «крах». Газеты тоже наперебой писали о финансовом крахе, разразившемся в Австрии. Многие акции значительно упали в цене, и учетная ставка повысилась, как утверждал Эдвард, который недавно стал работать в семейном банке. Некоторые были напуганы, но Пиластеры верили в то, что Лондон удержится и не рухнет в финансовую пропасть вслед за Веной.

Мики вывел отца через открытое французское окно на мощеную террасу, где в тени полосатых навесов были расставлены скамьи. Там они увидели Старого Сета, который, несмотря на теплую погоду, сидел с накинутым на колени пледом. Он ослаб от какой-то неизвестной болезни и выглядел хрупким, как скорлупа, хотя вытянутый пиластерский нос с горбинкой до сих пор придавал ему внушительный вид.

К старику подошла одна из гостей.

– Как жаль, что вы сегодня плохо себя чувствуете и не можете посетить королевский прием.

Мики мог бы многое рассказать этой женщине о том, как сильно она ошибается, обращаясь к старшему Пиластеру с таким фальшивым проявлением сочувствия.

– Напротив, я весьма рад такому предлогу, – сердито фыркнул Сет. – Не вижу причин кланяться перед людьми, не заработавшими в жизни ни гроша.

– Но там будет принц Уэльский – такая честь!

Сет не терпел, когда ему возражали.

– Молодая дама, имя Пиластеров служит гарантией честности и добропорядочности в тех уголках мира, где даже слыхом не слыхивали о принце Уэльском.

– Но мистер Пиластер, послушать вас, так можно подумать, что вы с неодобрением относитесь к королевскому семейству, – не унималась дама, продолжая обращаться к старику в неподобающе игривом тоне.

Сет уже лет семьдесят ни с кем не шутил.

– В Библии сказано: «Если кто не хочет трудиться, тот и не ешь». Это сказал святой апостол Павел во втором своем послании к фессалоникийцам, глава третья, стих десятый, и при этом, что примечательно, он не упомянул ни о каком исключении относительно членов королевских семейств.

Женщина в смущении удалилась. Подавив улыбку, Мики обратился к нему:

– Мистер Пиластер, разрешите представить вам моего отца, сеньора Карлоса Миранду, приехавшего из Кордовы с визитом.

Сет пожал руку Папе.

– Из Кордовы? У моего банка есть отделение в вашей столице, Пальме.

– Я редко бываю по делам в столице, – сказал Папа. – У меня ранчо в провинции Санта-Мария.

– Значит, вы производите мясо.

– Совершенно верно.

– Советую вам обратить внимание на холодильные установки.

Папа удивленно посмотрел на Мики. Тот поспешил объяснить:

– Недавно изобрели машину, которая сохраняет мясо холодным. Если удастся придумать, как разместить ее на корабле, то можно отправлять свежее мясо в любую страну мира, не засаливая его.

Папа нахмурился.

– Для нас это плохо. У меня большой завод по засолке.

– Вот мой вам совет – сносите этот завод. Займитесь холодильными установками.

Папе не нравилось, когда посторонние давали ему советы, и Мики насторожился. Уголком глаза он заметил Эдварда.

– Папа, я хочу познакомить тебя с моим лучшим другом.

Под этим предлогом ему удалось отвести Папу от Сета.

– Позволь мне представить Эдварда Пиластера.

Папа окинул Эдварда холодным изучающим взглядом. Эдвард не отличался изящной наружностью – он пошел в своего отца, а не в мать – и походил на крепкого деревенского увальня с массивными плечами и румянцем на щеках. Поздние пирушки и огромное количество выпиваемого вина не сказывались на его внешнем виде – по крайней мере, пока что. Папа пожал ему руку и сказал:

– Я слыхал, вы уже давно приятели.

– Закадычные друзья, – сказал Эдвард.

Папа нахмурился, не поняв, что имеет в виду его собеседник.

– Мы можем обсудить с тобой одно дело? – спросил Мики.

Они сошли с террасы на только что уложенный газон, обрамленный невысокими кустиками со следами земли.

– Отец хочет сделать здесь кое-какие крупные покупки, и нам необходимо договориться об оплате и доставке, – продолжил Мики. – Это может стать твоим первым большим делом в семейном банке.

Эдвард весь обратился в слух.

– Буду рад вам помочь, – сказал он Папе. – Не желаете ли посетить банк завтра утром, чтобы совершить все необходимые операции?

– Да, мы придем, – согласился Папа.

– Хочу спросить тебя еще об одном, – сказал Мики. – Что, если корабль потонет? Кто окажется в убытке – мы или банк?

– Никто, – с самодовольной улыбкой ответил Эдвард, радуясь случаю блеснуть своими не такими уж и обширными познаниями. – Груз будет застрахован в компании Ллойда. Мы просто получим страховую сумму и отправим вам новую партию. Вам не нужно платить до получения товара. А что за товар, кстати говоря?

– Винтовки.

Лицо Эдварда вытянулось.

– Ах, вот как… Тогда, боюсь, ничего не получится.

– Почему? – с удивлением спросил Мики.

– Из-за Старого Сета. Он же методист, как ты знаешь. Вообще-то вся наша семья – методисты, но он самый религиозный. Он ни за что не даст согласия на торговлю оружием, а ведь он старший партнер, и такова политика банка.

– Вот черт! – выругался Мики и бросил опасливый взгляд на отца.

Тот, к счастью, не понял всех подробностей их беседы. Мики почувствовал, как в животе у него холодеет. Неужели весь его план обречен на провал только из-за каких-то дурацких религиозных предрассудков Старого Сета? Старый лицемер одной ногой уже в могиле, зачем ему вмешиваться?

– Он должен уйти в отставку, – сказал Эдвард. – Но мне кажется, что его место займет дядюшка Сэмюэл, а он придерживается тех же взглядов.

Еще хуже. Сэмюэл был сыном Сета, холостяком пятидесяти трех лет, совершенно здоровым.

– Тогда придется обратиться в другой торговый банк, – сказал Мики.

– Да, это несложно, если только вы сможете предоставить пару солидных рекомендаций, – сказал Эдвард.

– Рекомендаций? Зачем?

– Ну, любой банк же всегда рискует тем, что покупатель откажется от сделки и оставит ему партию невостребованного товара на другом конце земного шара. Банкирам необходимы какие-то гарантии в том, что они имеют дело с респектабельным предпринимателем.

Эдвард понимал, что в Южной Америке еще не существовало самого понятия «респектабельный предприниматель». Папа был «каудильо» – провинциальным землевладельцем, в распоряжении которого имелись сотня тысяча акров степной земли и несколько сотен пастухов, выполнявших заодно и роль его личной армии. Англичане не видали ничего похожего со времен Средневековья. Это все равно что требовать рекомендаций у Вильгельма Завоевателя.

Внешне Мики постарался не показать своего разочарования.

– Конечно, мы что-нибудь придумаем, – сказал он, но в действительности пришел в отчаяние.

Если он хочет остаться в Лондоне, ему необходимо во что бы то ни стало провернуть эту сделку.

Мики с отцом повернулись и пошли обратно к многолюдной террасе. Папа еще не понял, что они столкнулись с серьезной трудностью, но Мики решил объяснить ему это позднее. Тогда-то его ожидает настоящая головомойка – Папа не терпел, когда у него что-то не получалось, и легко впадал в гнев.

На террасу вышла Августа.

– Тедди, дорогой, найди, пожалуйста Хастеда, – обратилась она к Эдварду. – Лимонада почти не осталось, а этот негодник куда-то запропастился.

Хастедом звали ее вездесущего валлийца-дворецкого.

Когда Эдвард ушел, Августа благосклонно улыбнулась Папе.

– Не скучаете ли вы на нашей небольшой вечеринке, сеньор Миранда?

– Нет, благодарю вас, – ответил Папа.

– Вы должны отведать чаю или бокал лимонада.

Насколько знал Мики, отец предпочел бы текилу, но у методистов алкогольные напитки не подавались.

Августа перевела взгляд на Мики. Как всегда, она без труда угадала настроение собеседника.

– Я вижу, что что-то тебя беспокоит. В чем дело?

Мики решил, что не стоит скрывать от нее причину своего расстройства.

– Я надеялся, что Папа сможет помочь Эдварду заключить выгодную сделку для банка, но она связана с поставкой оружия, а Эдвард сказал, что дядюшка Сет не намерен иметь никаких дел с оружием.

– Сету недолго осталось; скоро он уже не будет старшим партнером, – сказала Августа.

– Что толку? Его место займет Сэмюэл, а он настроен так же, как и его отец.

– Сэмюэл? – переспросила Августа с легким недовольством в голосе. – А кто сказал, что именно он будет следующим старшим партнером?

II

Хью Пиластер повязал вокруг шеи новый галстук небесно-голубого цвета, слегка расправил его и заколол узел булавкой. Конечно, лучше было бы облачиться в новый сюртук, но он получал всего шестьдесят девять фунтов в год, поэтому мог оживить свой старый гардероб всего лишь новым галстуком. Такой широкий галстук только что вошел в моду, а голубой цвет был довольно дерзким выбором; но, посмотрев на свое отражении в зеркале гостиной тетки Августы, Хью решил, что голубой галстук и синий сюртук неплохо сочетаются с его голубыми глазами и черными волосами. Оставалось надеяться, что щегольский галстук придаст ему молодцеватый вид. Возможно, так подумает и Флоренс Столуорти. С тех пор как Хью с ней познакомился, он стал больше внимания уделять одежде.

Жить в одном доме с теткой Августой и испытывать при этом недостаток средств было немного странно, но согласно установленной в Банке Пиластеров традиции любому служащему платили ровно столько, сколько он зарабатывал, вне зависимости от родственных связей. Другая традиция требовала начинать карьеру с самого низа. В школе Хью учился замечательно и, пожалуй, стал бы старостой, если бы так часто не попадал в неприятности; но в банке его образование ничего не значило, и ему пришлось начинать учеником счетовода, получая соответствующее жалованье. Дядя с теткой никогда не предлагали ему денежную помощь, а раз так, то должны были и смириться с тем, что их племянник выглядит слегка потрепанно.

Естественно, Хью не было никакого дела до того, что скажут о его наряде родственники. Сейчас для него имело значение лишь мнение Флоренс Столуорти, симпатичной бледной девушки, дочери графа Столуорти. Главнее всего было то, что и она испытывала симпатию к Хью Пиластеру. Сказать по правде, Хью готов был попасть под очарование любой девушки, которая с ним заговорит. И это немало беспокоило его, ведь получалось, что чувства его к Флоренс неглубоки, но он не мог ничего поделать с собой. У него пересыхало горло всякий раз, когда до него дотрагивалась какая-нибудь девушка. Он сходил с ума от любопытства, представляя, что скрывается у них под слоями юбок и накидок. Временами его охватывало безумное желание, похожее на боль от физической раны. Ему уже исполнилось двадцать лет, но он до сих пор ощущал себя как пятнадцатилетний и за все это время не поцеловал ни одной женщины, кроме своей матери.

Вечеринка, вроде той, которую устроила Августа, представляла для него настоящую пытку. Все старались так или иначе показать свой интерес, проявить благожелательность, поговорить о каких-то милых пустяках. Девушки улыбались ему, и некоторые даже исподволь флиртовали. В холле и гостиной было так тесно от собравшихся, что время от времени они неминуемо задевали Хью за руку или даже прижимались к нему грудью, стараясь протиснуться мимо. Хью боялся, что впереди у него не одна беспокойная ночь.

Присутствовало здесь и много его родственников, что вполне понятно, ведь его отец Тобиас был братом Джозефа, отца Эдварда. Но Тобиас в свое время забрал свою часть капитала из семейного предприятия, обанкротился и покончил жизнь самоубийством. Вот почему Хью пришлось оставить дорогую Уиндфилдскую школу и перейти на дневное обучение в Фолкстонскую академию для сыновей джентльменов. По этой же причине он и начал работать в девятнадцать лет, вместо того чтобы путешествовать по Европе, а потом несколько лет просиживать в университете. Поэтому-то он и жил в доме, тетки, и поэтому у него не было денег на модную одежду. Да, он был родственником, но родственником бедным, неприятной обузой для семейства, для которого вся гордость, уверенность и положение в обществе основывались на богатстве.

Никому из них не приходило в голову помочь ему, предоставив деньги. Бедность в их семействе считалась наказанием за небрежение делами; если ты помогаешь бедняку деньгами, то тем самым потакаешь его порокам – так полагали родственники Хью. «Может, теперь и кровати с перинами расставлять в тюремных камерах?» – повторяли они, когда кто-нибудь просил их помочь менее удачливым.

Его отец стал жертвой финансового кризиса, но дела это не меняло. В пятницу 11 мая 1866 года, которая запомнилась банкирам как «Черная пятница», он потерпел неудачу. В этот день обанкротились торговцы векселями «Оверенд энд Герни Лимитед», задолжавшие пять миллионов фунтов, и повлекли за собой на дно многие фирмы, включая Лондонский акционерный коммерческий банк и строительную компанию «Сэр Сэмюэл Пето» вместе с компанией «Тобиас Пиластер и Ко». Но в деловом мире, согласно философии Пиластеров, никакие оправдания не принимались. Вот и сейчас шел очередной финансовый кризис, но Пиластеры защищали себя всеми средствами, отказывались от слабых клиентов, ужесточали условия кредита и безжалостно отвергали новые предложения партнеров, кроме самых надежных и проверенных. Выживание для них было наивысшим долгом банкира.

«Ну что ж, я тоже Пиластер, – думал Хью. – Пусть у меня и не пиластерский нос, но я многое знаю о том, что значит выживание». Всякий раз, как он вспоминал о бесславной кончине своего отца, внутри его закипала кровь, и он еще более укреплялся в своем стремлении стать самым богатым и уважаемым представителем этого семейства. Пока его двоюродный брат Эдвард корпел над латынью и греческим, Хью в более дешевой школе занимался арифметикой и практическими науками. В университет он не пошел, что дало ему дополнительное время для знакомства с деловым миром. О другой карьере – о том, чтобы стать членом парламента или священником, – он и не мечтал. Финансы у него были в крови. Он мог назвать текущую процентную ставку Банка Англии быстрее, чем сказать, какая на улице стоит погода. Он поклялся никогда не превращаться в самодовольного лицемера, какими были его старшие родственники, но вместе с тем во что бы то ни стало решил стать выдающимся банкиром.

Правда, сейчас, мысли его гораздо чаще были заняты девушками, чем делами.

Он вышел из гостиной на террасу и столкнулся с Августой, сопровождавшей одну из гостий.

– Хью, дорогой, вот твоя подруга, мисс Бодвин.

Хью едва подавил в себе стон раздражения. Рейчел Бодвин была высоко образованной девушкой с радикальными взглядами. Особой привлекательностью она не отличалась – тусклые каштановые волосы и слишком близко посаженные светлые глаза, – но с ней иногда было интересно вести интеллектуальную беседу, и в первое время, устроившись на службу в лондонский банк, Хью часто с ней встречался. Возможно, они бы и дальше оставались приятелями, но Августа решила во что бы то ни стало женить Хью на Рейчел и тем самым испортила их отношения. До этого они всегда оживленно и увлеченно спорили о разводах, религии, бедности и праве голоса для женщин, но после того как Августа принялась сводить их при каждом удобном случае, ограничивались пустыми, ничего не значащими фразами.

– Хорошо выглядите, мисс Бодвин, – произнес Хью машинально.

– Вы очень любезны, – ответила Рейчел скучающим тоном.

Августа собиралась было отойти от них, как заметила новый галстук Хью.

– Боже милосердный! – воскликнула она. – Это еще что такое? Ты выглядишь как владелец таверны!

Хью залился краской. Если бы ему на ум пришло остроумное резкое замечание, он бы немедля выпалил его, но ничего удачного не придумывалось, и он только пробормотал:

– Это новый фасон, называется «аскот».

– Завтра же отдашь его нашему чистильщику обуви, – сухо сказала Августа и отвернулась.

В груди Хью запылало возмущение от того, что ему приходится делить кров с такой властной родственницей.

– Женщинам не следует обсуждать мужской гардероб. Это дурные манеры для дам.

– Я думаю, что женщины вправе высказываться по любому интересующему их поводу, поэтому я не постесняюсь сказать, что ваш галстук мне нравится и что он подходит к вашим глазам.

Хью улыбнулся и почувствовал, как его гнев спадает. В конце концов, Рейчел мила. Но Августа хочет, чтобы он женился на ней не из-за этого. Отец Рейчел был юристом, специалистом по торговым соглашениям, и жил на одни лишь гонорары от своей профессиональной практики. На социальной лестнице Бодвины стояли несколькими ступенями ниже Пиластеров и ни за что бы не получили приглашения на этот вечер, если бы мистер Бодвин не оказал банку кое-какие услуги. Заключив брак с особой такого невысокого положения, Хью подтвердил бы, что недостоин звания настоящего Пиластера, а именно этого Августа и добивалась.

При этом Хью не настолько уж отвергал возможность такого брака. Августа дала понять, что в том случае, если он согласится с ее выбором, стоит ожидать щедрого подарка на свадьбу. Его же привлекала не столько перспектива получить щедрый подарок, сколько возможность оказаться с одной кровати с женщиной, приподнять ее ночное платье, не стесняясь посмотреть на икры, колени, бедра и…

– Почему вы так странно на меня смотрите? – заподозрив что-то, спросила Рейчел. – Я всего лишь сказала, что мне нравится ваш галстук.

Хью снова покраснел. Не могла же она догадаться, какие мысли крутятся у него в голове? Иногда они бывали настолько физиологичны и грубы, что он сам их стыдился.

– Прошу прощения, – пробормотал он.

– Как много здесь Пиластеров, – продолжила Рейчел, осматриваясь по сторонам. – И как вы со всеми ними уживаетесь?

Хью тоже огляделся и увидел, как в гостиную входит Флоренс Столуорти, необычайно прелестная девушка, со спадающими на нежные плечи кудрями, в украшенном шелковыми лентами розовом платье и со страусовым пером на шляпке. Встретив взгляд Хью, она улыбнулась ему через всю залу.

– Как я вижу, вы увлечены кем-то другим, – сказала Рейчел со свойственной ей прямотой.

– Мне очень жаль, – сказал Хью.

Рейчел дотронулась до его руки.

– Хью, дорогой, послушайте. Вы мне нравитесь. Вы один из немногих людей в Лондоне, про которых нельзя сказать, что они невероятно скучны. Но я не люблю вас, и я никогда не выйду за вас замуж, как бы ваша тетушка ни старалась свести нас.

Хью не знал, что и ответить.

– Я… никогда… – начал было он.

Но она не дала ему закончить.

– И я понимаю, что вы ко мне испытываете примерно те же чувства, поэтому не делайте вид, что убиты горем.

После неловкого мгновения Хью усмехнулся. Такая прямота ему нравилась. Но она права: испытывать симпатию – не значит любить. Пусть он и не понимает до конца, что такое любовь, но она, по всей видимости, это знает хорошо.

– Значит ли это, что мы можем продолжить наши споры об эмансипации? – спросил он бодрым тоном.

– Да, но не сегодня. Сегодня я хочу поговорить с вашим бывшим школьным приятелем, сеньором Мирандой.

Хью нахмурился.

– Вряд ли Мики может правильно написать слово «эмансипация», не говоря уже о том, чтобы объяснить его значение.

– Тем не менее половина выезжающих в свет девушек в Лондоне видят его в своих мечтах.

– Не могу понять почему.

– Считайте, что это Флоренс Столуорти мужского пола, – сказала Рейчел и с этими словами оставила его.

Хью нахмурился. Мики относился к нему, как и все остальные, то есть как к бедному родственнику, поэтому Хью было трудно думать о нем беспристрастно. Мики всегда был элегантен и одевался с иголочки. Он напоминал Хью молодого гибкого кота с лоснящейся шерстью. По мнению многих мужчин, в этом было что-то недостойное настоящего мужчины, но женщины не возражали.

Проследив глазами за Рейчел, Хью увидел, что она пересекла помещение и подошла к Мики, стоявшему вместе с отцом и разговаривавшему с сестрой Эдварда Клементиной, тетей Мадлен и молодой тетей Беатрис. Мики тут же повернулся к Рейчел и сказал что-то, отчего та засмеялась. Хью в очередной раз отметил, что Мики всегда разговаривает сразу с тремя-четырьмя женщинами.

В то же время Хью не понравилось сравнение Флоренс с Мики. Да, она была привлекательной, но милой и доброй, в отличие от Мики, который сразу производил впечатление негодяя.

Сгорая от смущения, Хью подошел к Флоренс.

– Леди Флоренс, как вы поживаете?

Она одарила его своей ослепительной улыбкой.

– Какой необычный дом!

– Вам нравится?

– Точно сказать не могу, надо подумать.

– То же самое говорят многие.

Она засмеялась, как будто он сказал что-то очень остроумное, и он почувствовал себя польщенным.

– Здесь все такое современное, – продолжил он. – Пять ванных комнат! И большой нагревательный котел в подвале, от которого идут трубы для обогрева.

– Мне кажется, огромный корабль на крыше – это уже чересчур.

Хью понизил голос.

– Мне тоже так кажется. Он напоминает мне бычью голову над входом в мясную лавку.

Она снова расхохоталась. Хью было приятно, что он ее развеселил. Он решил отвести ее в сторону.

– Не желаете полюбоваться садом?

– С удовольствием.

В саду не было ничего примечательного, поскольку растения в нем только что посадили, но они шли туда не ради растений. Хью проводил Флоренс до террасы, но там их остановила Августа, посмотревшая на него с упреком.

– Леди Флоренс, как мило, что вы пришли. Эдвард покажет вам сад.

Она схватила за локоть Эдварда и едва ли не силой отвела их с Флоренс в сторону. Хью едва не заскрежетал зубами от негодования и поклялся, что так это не оставит.

– Хью, дорогой, я знаю, что ты хочешь поговорить с Рейчел.

Взяв за руку Хью, она отвела его обратно в гостиную, и ему не оставалось ничего другого, как подчиниться ей. Не вырывать же руку и не устраивать сцену прямо на глазах гостей! Рейчел по-прежнему стояла с Мики и его отцом.

– Мики, я хочу познакомить вашего отца с моим деверем, мистером Сэмюэлом Пиластером.

Она отвела Мики и его отца, вновь оставляя Хью с Рейчел.

– С ней не поспоришь, – усмехнулась Рейчел.

– Да уж. Все равно что спорить с несущимся во весь опор паровозом, – сердито согласился Хью.

Через окно он увидел, как пышное платье Флоренс мелькнуло рядом с Эдвардом.

Рейчел проследила за его взглядом.

– Ну что ж. Идите, догоняйте ее.

– Спасибо, – ответил он, тоже усмехаясь.

Пока Хью возвращался в сад, в голову ему пришла идея. Почему бы не сыграть с Августой в ее игру и не отвести Флоренс от Эдварда? Августа придет в ярость, но разве несколько минут, проведенных наедине с Флоренс, этого не стоят? «К черту», – сказал он себе и обратился к Эдварду:

– Меня послала твоя мать. Она хочет поговорить с тобой. Ее можно найти в холле.

Эдвард не задавал лишних вопросов, он привык к неожиданным сменам в настроении своей матери.

– Извините меня, леди Флоренс, – сказал он и направился в дом.

– Она действительно его позвала? – спросила Флоренс.

– Нет.

– Ах вы негодник! – воскликнула она, но улыбаясь.

Он жадно всматривался в ее глаза, в которых отражалось одобрение. Да, позже ему придется расплатиться за свою выходку, но ради этой улыбки он пошел бы и на большее.

– Ну так что, посмотрим сад? – предложил он.

III

Папа Миранда Августу позабавил. Какой нелепый мужлан! И как он отличается от своего элегантного сына! Мики Миранда, несмотря на юный возраст, по-прежнему очень нравился Августе, и рядом с ним она ощущала себя настоящей женщиной. Он всегда смотрел на нее как на самую большую драгоценность в мире. Иногда ей хотелось, чтобы дело этим не ограничивалось, но, разумеется, такие мысли были глупостью. Тем не менее они посещали ее вновь и вновь.

Разговор о Сете ее встревожил. Мики говорил о том, что после отставки или смерти Старого Сета место старшего партнера Банка Пиластеров займет Сэмюэл, как о само собой разумеющемся. Самому Мики такое предположение в голову не пришло бы, значит, так считали родственники. Августа же видела старшим партнером своего мужа, Джозефа, племянника Сета.

Посмотрев в окно гостиной, она увидела на террасе четырех партнеров Банка Пиластеров. Трое принадлежали к семейству Пиластеров: Сет, Сэмюэл и Джозеф, с типичными для методистов библейскими именами. Старый Сет сидел в кресле, накинув на колени плед, и казался пережившим свой век инвалидом. Рядом с ним стоял его сын Сэмюэл, не отличавшийся властным видом своего отца. Да, у него был тот же похожий на клюв нос, но под ним располагался довольно безвольный рот с пухлыми губами и плохими зубами. Муж Августы, Джозеф, что-то объяснял им, подтверждая свои слова энергичными взмахами руки, как бывало всегда, когда он проявлял нетерпение. У него тоже был нос Пиластеров, но другие черты лица не соответствовали ему, и к тому же он уже терял волосы. Четвертый партнер стоял чуть в стороне, скрестив руки перед собой. Это был майор Джордж Хартсхорн, муж сестры Джозефа, Мадлен. На лбу бывшего военного был отчетливо заметен шрам, полученный им двадцать лет назад во время Крымской войны. При этом ни с каким героическим поступком этот след связан не был: майор получил этот шрам, упав с лошади, испуганной свистком парового двигателя, и ударившись о колесо походной кухни. После отставки он стал служащим банка и женился на Мадлен. Человеком он был покладистым, но в делах банка особенно не разбирался, да и к тому же старшим партнером никогда еще не становился человек, не носящий фамилию Пиластер. Так что единственными серьезными кандидатами оставались Сэмюэл и Джозеф.

Официально решение о том, кто станет старшим партнером, принималось на голосовании. По традиции для этого требовалось согласие всего семейства. Но Августа решила настоять на своем, чего бы ей это ни стоило.

Старший партнер Банка Пиластеров – это один из самых влиятельных людей мира. Его согласие выдать ссуду может удержать на троне монарха, его отказ может стать причиной революции. Вместе с немногочисленными другими банкирами – Дж. П. Морганом, Ротшильдами, Беном Гринборном – он держит в своих руках благосостояние наций. Его благорасположения добиваются главы государств, с ним советуются премьер-министры, его посещают с визитами дипломаты, и все они, разумеется, любезничают с его супругой.

Джозеф и сам хотел стать старшим партнером, но ему недоставало цепкой хватки. Августа с ужасом думала о том, что от них ускользает такой замечательный шанс. Если пустить все дело на самотек, то Джозеф, того и гляди, скажет, что согласен с любым решением семейства. Ему и в голову не придет, что нужно упорно добиваться своего. Например, он никогда бы не подумал, что соперника можно опорочить.

За него эту задачу придется выполнять ей, Августе.

Распознать главную слабость Сэмюэла не трудно. Будучи холостяком в пятьдесят три года, он живет под одной крышей с неким молодым человеком, которого, нисколько не смущаясь, называет своим «секретарем». До их пор семейство не обращало внимание на личную жизнь Сэмюэла, но Августа это изменит.

С Сэмюэлом нужно обращаться осторожно. Он щепетилен, чрезмерно требователен и способен устроить скандал и сменить весь костюм из-за упавшей на брюки капли вина. Сталкиваться с ним лоб в лоб рискованно.

Никаких угрызений совести Августа не испытывала. Сэмюэл не понравился ей с момента первого знакомства. Он всегда держался так, как будто находил ее смешной и не относился к ней серьезно, что оскорбляло ее до глубины души.

Перекидываясь дежурными фразами с гостями, Августа также задумалась о нежелании Хью ухаживать за девушкой, которая казалась ей идеальной парой для племянника. Эта ветвь семейства всегда доставляла беспокойство, но сейчас не стоит отвлекаться на нее ради более серьезной угрозы со стороны Сэмюэла.

В холле Августа увидела свою золовку, Мадлен Хартсхорн. Бедняжка, ее так портит пиластерский нос, который был бы украшением для мужчины, но на лице женщины смотрится как уродливый клюв!

Некогда Мадлен и Августа соперничали за влияние на семейство. В первые годы после замужества Августы Мадлен отказывалась признавать ее главенство, несмотря на то что ей самой недоставало магнетизма и энергии Августы, распоряжавшейся на бракосочетаниях и похоронах, решавшей семейные споры и оказывавшей поддержку больным, беременным и осиротевшим. Поведение Мадлен едва не привело к расколу в семействе. Потом она сама вложила в руки Августы оружие против себя. Однажды Августа зашла в лавку дорогих серебряных изделий на Бонд-стрит и увидела, как в заднюю дверь только что вышла Мадлен. Августа задержалась, делая вид, что разглядывает подставку для тостов, и заметила, как в ту же дверь прошел молодой человек приятной наружности. Она слышала о том, что комнаты на втором этаже лавки иногда используются для романтических свиданий, и была почти уверена, что Мадлен завела интригу на стороне. Пять фунтов развязали язык владельца лавки, некоего мистера Бакстера, и он сообщил имя молодого человека – виконт Тремэн.

Августа была потрясена. Первой мыслью было то, что сама она, как и Мадлен с виконтом Тремэном, могла бы встречаться здесь с Мики Мирандой. Но, естественно, это исключалось. Кроме того, если Мадлен не скрылась от посторонних глаз, то и ее, Августу, без труда могли бы вывести на чистую воду.

Для Мадлен это могло бы оказаться полным крахом. Мужчину, вовлеченного в незаконную любовную связь, считают романтиком; к женщине же относятся как к продажной. Если о ее тайне узнают все, то общество от нее отвернется. Сначала Августа хотела шантажировать Мадлен, чтобы держать ее на коротком поводке с помощью страха разоблачения, но в таком случае Мадлен еще больше озлобится. Глупо раздражать сверх меры своих врагов. Должен же быть какой-нибудь способ воспользоваться этим открытием и одновременно привлечь Мадлен на свою сторону. После долгих размышлений Августа разработала план. Вместо того чтобы угрожать Мадлен, она сделала вид, что поддерживает ее.

– Хочу дать вам один совет, дорогая, – прошептала она при следующей встрече. – Мистеру Бакстеру доверять не следует. Попросите своего виконта найти вам более надежное место для встреч.

Мадлен умоляла ее сохранить все в тайне и рассыпалась в благодарностях, когда Августа пообещала вечно хранить молчание. С тех пор между ними уже не было соперничества.

Теперь же Августа взяла за локоть Мадлен и сказала:

– Поднимемся ко мне в спальню. Надеюсь, она вам понравится.

На втором этаже дома располагались ее спальня с гардеробной, спальня Джозефа с гардеробной и кабинет. Проведя Мадлен в свою спальню, Августа закрыла за собой дверь и стала ожидать слов восхищения.

Эта комната была отделана в только что вошедшем в моду японском стиле, со стульями с узорными спинками, обоями с павлинами и фарфоровыми безделушками на каминной доске. Перед гардеробом стояла огромных размеров ширма с японскими мотивами, а диван у выступающего окна частично скрывали занавески с драконами.

– Августа, дорогая, как восхитительно! – воскликнула Мадлен.

– Благодарю, – ответила Августа, довольная произведенным эффектом. – Правда, я хотела материал для занавесок получше, но в «Либерти» его уже весь продали. Посмотрим комнату Джозефа.

Через общую дверь Августа провела Мадлен в соседнюю комнату. Спальня Джозефа была обставлена в более скромном варианте того же стиля с обоями под кожу и парчовыми шторами. Особенно Августа гордилась шкафчиком-витриной из лакированного дерева, в котором была выставлена коллекция табакерок Джозефа.

– Джозеф такой оригинал, – сказала Мадлен, рассматривая табакерки.

Августа улыбнулась. На самом деле ее муж никакой не оригинал, а скучный банкир-методист, для которого необычно даже собирать коллекцию безделушек, и все семейство за это считало его слегка эксцентричным.

– Он шутит, что это его «инвестиции», – сказала она.

Сама она думала, что на роль инвестиций гораздо лучше годилось бы колье с бриллиантами, но Джозеф никогда не дарил ей ничего подобного, потому что методисты считали драгоценности ненужной роскошью.

– Должно же быть у мужчины какое-то увлечение, отвлекающее его от недостойных занятий, – сказала Мадлен.

«То есть от публичных домов», – подумала Августа. Этот легкий намек на мужские слабости напомнил Августе, зачем она позвала наверх свою золовку. «Только не переусердствуй, помягче», – повторяла она себе.

– Мадлен, дорогуша, как ты думаешь, как нам быть с кузеном Сэмюэлом и его так называемым секретарем?

Мадлен выглядела удивленной.

– А что, нам нужно что-то предпринимать?

– Если Сэмюэл собирается стать старшим партнером, то мы просто обязаны вмешаться.

– Почему?

– Дорогуша, старшему партнеру Банка Пиластеров приходится встречаться с послами, главами государств, даже членами королевских семейств, поэтому его личная жизнь должна быть вне всяких подозрений.

Мадлен покраснела – до нее наконец дошло.

– Ты же не хочешь сказать, что Сэмюэл каким-то образом… порочен?

Именно это и хотела сказать Августа, только не напрямую, чтобы Мадлен не встала на защиту своего двоюродного брата.

– Надеюсь, я никогда не узнаю этого наверняка, – сказала она уклончиво. – Но сейчас важнее то, что подумают другие люди.

Мадлен все еще сомневалась.

– А ты уверена, что люди действительно подумают… такое?

Чрезмерная скромность Мадлен раздражала Августу, но она заставила себя сдержаться.

– Дорогая, мы обе замужние женщины, и мы знаем, каковы мужчины. У них животные аппетиты. Общественное мнение таково, что одинокий мужчина пятидесяти трех лет, проживающий под одной крышей с симпатичным юношей, неизбежно порождает подозрения, и один господь ведает, насколько будут правы злые языки, распространяющие слухи…

Мадлен нахмурилась, на ее лице отразилось беспокойство. Но не успела она ничего сказать, как раздался стук в дверь и в комнату вошел Эдвард.

– Мама, в чем дело?

Августа рассердилась на него за то, что он прервал такую деликатную беседу. Почему он так бесцеремонно вторгается в ее спальню?

– Что ты хочешь?

– Ты посылала за мной.

– Вовсе нет. Я сказала, чтобы ты показал леди Флоренс сад.

Эдвард, казалось, обиделся.

– А Хью сказал, что ты хочешь меня увидеть!

Августа поняла, кто тут виноват.

– Хью сказал? И, я полагаю, сейчас он сам показывает сад леди Флоренс?

Эдвард тоже понял, что его провели.

– Наверное, так и есть, – сказал он с досадой в голосе. – Не сердись на меня, мама, пожалуйста.

От его искренней просьбы сердце Августы смягчилось.

– Не обижайся, Тедди, дорогой! Хью такой хитрец!

«Но если он думает, что может провести тетушку Августу, то он еще и большой глупец», – подумала она про себя.

Сначала появление Эдварда ее рассердило, но, подумав, она решила, что это и к лучшему. Она достаточно сказала Мадлен про кузена Сэмюэла, чтобы зародить сомнения. Любые другие намеки и предложения показались бы слишком грубыми. Пусть она пока сама подумает, что к чему.

– А теперь нужно вернуться к гостям, – сказала она и вывела золовку и сына из комнаты.

Они спустились вниз. Гости проводили время неплохо, судя по оживленной какофонии разговоров, смеха и звона серебряных ложек по чашкам из костяного фарфора. Августа заглянула в гостиную, где слуги расставляли по столам салат из омаров, фруктовые пирожные и напитки со льдом. Потом она прошла по холлу, обменявшись парой слов с гостями, попавшимися на пути, но размышляя только об одной гостье – о леди Столуорти, матери Флоренс.

А ведь если ничего не предпринять, то Хью, не дай бог, действительно может жениться на Флоренс! Он уже и без того слишком хорошо освоился в банке, обладая смышленостью уличного торговца и приятными манерами карточного шулера. Даже Джозеф отзывался о нем с одобрением, забывая о той угрозе, какую племянник представляет для его собственного сына. Брак с дочерью графа только повысит социальный статус Хью, и тогда он станет серьезным соперником для Эдварда. Бедный Тедди! В отличие от Хью у него нет ни особого очарования, ни таланта счетовода, поэтому она, Августа, просто обязана помочь своему сыну.

Леди Столуорти стояла у эркера гостиной. Это была женщина средних лет приятной наружности в розовом платье и соломенной шляпе с шелковыми цветами. Августе стало немного любопытно, как та относится к тому, что Хью ухаживает за Флоренс. Хью не такой уж подходящий претендент на руку ее дочери, но и выскочкой он тоже не кажется. Флоренс – младшая из трех дочерей графа, две другие уже заключили выгодный брак, поэтому леди Столуорти может проявить снисходительность. Нужно этому помешать. Но как?

Подойдя поближе, Августа обратила внимание на то, что леди Столуорти с умилением смотрит на Хью и Флоренс, прогуливающихся по саду. Хью что-то объяснял, а глаза Флоренс сверкали от удовольствия, и вся она жадно внимала каждому его слову.

– Счастливая пора беззаботной юности, – вздохнула Августа.

– Хью кажется таким милым мальчиком, – сказала леди Столуорти.

Августа бросила на нее пристальный взгляд. На лице леди Столуорти застыла мечтательная улыбка. Наверное, она вспоминала собственную юность. «Ну что ж, пора тебе спуститься с небес на землю», – решила Августа.

– Да, жаль только, что беззаботные дни юности так скоротечны, – сказала она.

– Но пока молодость не прошла, это настоящее блаженство.

Настал момент добавить немного яда.

– Хью, как вы, вероятно, знаете, рано остался без отца. Его мать скромно живет в Фолкстоне, так что мы с Джозефом просто обязаны были позаботиться и окружить его родительской заботой.

Августа немного помолчала, словно вспоминая те дни, и продолжила:

– Вряд ли стоит напоминать вам о том, что союз с вашим семейством для Хью будет невероятно высокой честью, – добавила она.

– Как любезно с вашей стороны! – отозвалась леди Столуорти, как будто Августа сделала ей большой комплимент. – Но, разумеется, семейство Пиластеров весьма уважаемо и само по себе.

– Благодарю вас. Хью отличается большим усердием, и если будет продолжать в том же духе, то сможет обеспечить своей супруге достойную жизнь.

На лице леди Столуорти отразилось смущение.

– Неужели его отец ничего ему не оставил?

– Ничего.

Нужно было дать ей знать, что Хью после женитьбы ничего не получит от своих родственников, поэтому Августа продолжила:

– Сейчас он делает карьеру в банке и живет на одно жалованье.

– Ах вот как, – сказала леди Столуорти с легким разочарованием в голосе. – Хорошо, что у Флоренс есть свой небольшой капитал.

Сердце у Августы замерло. Значит, у Флоренс есть свои деньги. Это плохо. Интересно, насколько велик этот капитал? Столуорти не так богаты, как Пиластеры – как и большинство других семейств, – но средства на безбедное существование у них имеются. Разведка закончена, нужно переходить в наступление.

– Надеюсь, Флоренс окажет благотворное влияние на Хью, и вместе с ней он, пожалуй, станет более… рассудительным.

– Да… – неопределенно протянула леди Столуорти и нахмурилась. – Рассудительным?

Августа помедлила. Она ступила на опасную почву, но тут без риска не обойтись.

– Я никогда не доверяла слухам, и вы, надеюсь, тоже. Тобиасу сильно не везло в жизни, это факт, но совершенно нет никаких признаков, что Хью унаследовал его слабости.

– Это хорошо, – сказала леди Столуорти, но было заметно, что она обеспокоена.

– Так или иначе, но мы с Джозефом будем рады видеть его рядом с такой благоразумной девушкой, как Флоренс. Мне кажется, что ему недостает твердой руки…

Августа замолчала, словно не желая продолжать.

– Я… я не припоминаю, что за слабости были у его отца, – произнесла леди Столуорти.

– В любом случае это беспочвенные слухи.

– Но вы могли бы поделиться ими? Строго между нами, разу-меется.

– Пожалуй, не стоит ворошить прошлое.

– Но ведь речь идет о судьбе нашей дочери. Вы должны это понять.

– Азартные игры, – сказала Августа, понизив голос.

Она не хотела, чтобы ее услышали, иначе многие могли бы обвинить ее во лжи.

– Именно из-за них он и покончил с собой. Неоплаченные долги, подмокшая репутация…

– Я думала, он обанкротился.

– И это тоже.

– Какая трагедия.

– Джозефу пришлось пару раз расплатиться и по долгам Хью, но у них состоялся очень серьезный разговор, и мы более чем уверены, что такого больше не повторится.

– Это внушает доверие, – сказала леди Столуорти, но ее лицо говорило об обратном.

Августа почувствовала, что сказала достаточно. С каждым словом усиливалась опасность разоблачения, и ее охотное согласие на брак казалось все более подозрительным. Она снова посмотрела в окно. Флоренс смеялась словам Хью, закидывая голову и обнажая зубы, что казалось даже немного непристойным. Хью же буквально пожирал ее глазами. Любой бы, взглянув на них, понял, что их притягивает друг к другу.

– Сдается мне, недолго осталось до окончательного объяснения, – сказала Августа.

– А мне кажется, они уже достаточно поговорили на сегодня, – с волнением в голосе сказала леди Столуорти. – Думаю, мне пора вмешаться. Прошу прощения.

– Разумеется.

Леди Столуорти быстро направилась в сад.

Августа вздохнула с облегчением. Еще один важный разговор позади. Теперь леди Столуорти подозревает Хью в мотовстве, а если мать начала в чем-то подозревать ухажера ее дочери, то недалеко и до открытой неприязни.

Осмотревшись по сторонам, она увидела еще одну свою золовку, Беатрис Пиластер. У Джозефа было два брата: Тобиас, отец Хью, и Уильям, которого все называли Молодым Уильямом, потому что он родился на двадцать три года позже Джозефа. Сейчас, в возрасте двадцати пяти лет, Уильям еще не был партнером банка. Беатрис, его жена, походила на большого неуклюжего щенка, виляющего хвостом и отчаянно пытающегося всем угодить. Августа решила и с ней поговорить о Сэмюэле и его секретаре. Подойдя к ней, она спросила:

– Беатрис, дорогая, не желаете посмотреть мою спальню?

IV

Мики с отцом покинули ужин и отправились обратно в Камбервелл, где снимали жилье. Их путь пролегал преимущественно через парки – сначала Гайд-парк, затем Грин-парк и Сент-Джеймс-парк, – пока они не вышли к реке. Дойдя до середины Вестминстерского моста, они остановились передохнуть и полюбоваться видом.

На северном берегу реки располагался крупнейший город мира. Дальше по течению красовалось здание парламента, современная постройка в стиле примыкавшего к нему Вестминстерского аббатства тринадцатого века. Чуть ближе виднелись сады Уайтхолла, дворец герцога Баклю и огромное кирпичное здание нового железнодорожного вокзала Чаринг-Кросс.

Корабельные доки отсюда видны не были, а большие корабли приставали еще дальше, ближе к устью реки, но все водное пространство, озаренное лучами вечернего солнца, было усеяно лодками, баржами и прогулочными яхтами.

Южный берег, где располагались ламбетские гончарные мастерские, казался совсем другой страной – болотистой равниной, испещренной фабриками и заводами, в которых серолицые мужчины и неряшливые женщины в этот поздний час все еще варили кости, рылись в кучах мусора, поддерживали огонь в печах и заливали расплавленный металл в формы, изготавливая канализационные и дымовые трубы для быстро растущего города. Ядовитый запах от этих мастерских доходил даже до моста, хотя до них отсюда было не менее четверти мили. Приземистые дома, в которых ютились рабочие, сгрудились вокруг Ламбетского дворца, резиденции архиепископа Кентерберийского, словно обломки кораблекрушения, вынесенные на илистый берег приливом. Несмотря на архиепископский дворец, этот район назывался дьявольским акром в основном из-за постоянного дыма, снующих туда-сюда рабочих и ужасного запаха, напоминавшего о преисподней.

Жилье Мики находилось в Камбервелле, относительно респектабельном районе за мастерскими; но они с отцом задержались на мосту, не желая сразу углубляться в «дьявольский акр». Мики все еще проклинал про себя лицемерного методиста Сета Пиластера за то, что тот расстроил его планы.

– Не беспокойся, Папа. Мы обязательно придумаем, как раздобыть винтовки, – сказал он вслух.

Отец пожал плечами.

– А кто нам мешает? – спросил он.

Вопрос был простым, но в семействе Миранда ему придавали особое значение. Всякий раз, сталкиваясь с проблемой, представители семейства Миранда задавали вопрос: «Кто нам мешает?» – но на самом деле это означало: «Кого нам убить, чтобы побыстрее провернуть дело?» Он лишний раз напомнил Мики о том, какие варварские нравы царят в провинции Санта-Мария; напомнил о всех жутких легендах, которые он предпочел бы забыть; напомнил историю о том, как Папа наказал свою любовницу за неверность, засунув ей винтовку в причинное место и нажав на спусковой крючок. Однажды рядом с его лавкой в главном городе провинции открыли свою лавку какие-то евреи, и Папа сжег их живьем, заперев в лавке. В другой раз во время карнавала один карлик переоделся Папой и подражал его походке – так Папа просто спокойно подошел к карлику, вынул пистолет и выстрелил прямо в голову.

Это было жестоко, даже по меркам Кордовы, но безрассудная жестокость заставляла всех его бояться и относиться к нему с уважением. Здесь же, в Англии, его бы просто бросили за решетку.

– Я думаю, что пока не нужно идти на какие-то уж совсем решительные меры, – произнес Мики, стараясь не выдать своего волнения.

– Я и не тороплюсь, – сказал Папа. – У нас дома начинается зима и никаких перестрелок до лета не будет.

Он строго посмотрел на Мики и добавил:

– Но я хотел бы получить винтовки до конца октября.

У Мики едва не подкосились колени. Чтобы не упасть, он прислонился к каменному парапету.

– Я прослежу за этим, Папа, не волнуйся, – выдавил он через силу.

Отец кивнул, как будто и не сомневался в этом. Они еще немного помолчали. Потом как бы между прочим отец произнес:

– Я хочу, чтобы ты пока оставался в Лондоне.

Мики ощутил, как его плечи невольно выпрямились от облегчения. На это он и надеялся.

– Неплохая мысль, по-моему, – сказал он, стараясь скрыть волнение.

А затем отец добил его последним ударом:

– Только содержать тебя я больше не собираюсь.

– Что?

– Семья не может посылать тебе столько денег. Содержи себя сам.

Мики охватил ужас. Скупость Папы вошла в легенды, как и его жестокость, но к этому он готов не был. Семейство Миранда считалось богатым. Папа владел несколькими тысячами голов скота, монополизировал всю торговлю лошадьми на огромной территории, отдавал землю внаем мелким фермерам и владел почти всеми лавками в провинции Санта-Мария.

Да, действительно, на эти деньги в Лондоне не так уж много и купишь. В Кордове на серебряный доллар можно наесться до отвала, взять бутыль рома и снять шлюху на ночь; здесь же этого едва хватало на дешевую закуску и кружку слабого пива. Когда Мики приехал учиться в Уиндфилдскую школу, это стало для него неприятным открытием. Ему удавалось держаться на плаву, играя в карты, но и тогда приходилось во всем себе отказывать, пока он не сдружился с Эдвардом. Даже сейчас Эдвард оплачивал большую часть всех их совместных развлечений: оперу, скачки, охоту и проституток. Вместе с тем Мики требовалась определенная сумма для оплаты жилья, услуг парикмахера и портного, членства в клубах для джентльменов – необходимого элемента лондонской жизни, – а также для чаевых слугам. Как, по мнению Папы, он будет добывать себе эти деньги? Никто в семействе Миранда никогда еще не занимался постоянной работой и не жил на жалованье.

Мики собирался было задать этот вопрос вслух, как Папа переменил тему:

– Я скажу тебе теперь, зачем мне винтовки. Мы собираемся захватить пустыню.

Мики не понял его. Семейству Миранда принадлежали огромные владения в провинции Санта-Мария. К этой земле примыкал небольшой участок семейства Делабарка. К северу располагалась пустынная территория, претендовать на которую до сих пор не приходило в голову ни Папе, ни его соседу.

– И зачем же нам пустыня? – спросил Мики.

– Под потрескавшейся пыльной землей там залегает минерал под названием «нитрат». Его используют как удобрение, которое гораздо лучше навоза. Его можно отправлять на кораблях во все страны мира за большие деньги. Ты мне нужен в Лондоне, чтобы распоряжаться его продажей.

– Откуда известно, что он там есть?

– Делабарка начали уже его добывать. Скоро разбогатеют на нем.

Мики охватило беспокойство. От этого зависело будущее его семейства. Не скорое будущее, конечно; сначала ему нужно решить вопрос, как он будет жить сам без содержания. Но в перспективе…

– Нужно действовать быстро, – сказал отец. – Богатство – это власть, а семья Делабарка скоро будет сильнее нас. Пока этого не произошло, нужно их уничтожить.

Глава вторая. Июнь

I

Уайтхэвен-Хаус

Кенсингтон-Гор

Юго-западный Лондон

2 июня 1873 года

Дорогая Флоренс!

Куда вы исчезли? Я надеялся встретиться с вами на балу у миссис Брайдуэлл, затем у Ричмонда, а в субботу у Манкастеров… но вас нигде не было! Напишите мне хотя бы строчку и сообщите, что живы.

С нежностью,

Ваш Хью Пиластер

23, Парк-Лейн

Западный Лондон.

3 июня 1873 года

Хью Пиластеру, эсквайру

Сэр,

буду премного вам признателен, если вы в дальнейшем откажетесь от каких бы то ни было попыток общения с моей дочерью.

Столуорти

Уайтхэвен-Хаус

Кенсингтон-Гор

Юго-западный Лондон

6 июня 1873 года

Дорогая Флоренс!

Наконец-то я нашел человека, которому можно доверять и который обещал передать вам это послание. Почему вы от меня скрываетесь? Неужели я чем-то обидел ваших родителей? Или, упаси боже, обидел вас? Ваша кузена Джейн передаст мне ваш ответ. Напишите же его как можно скорее, умоляю!

С выражением искренней преданности,

Хью

Поместье Столуорти

Столуорти

Бекингемшир

7 июня 1873 года

Дорогой Хью!

Мне запрещено видеться с вами, поскольку вы азартный игрок, каким был ваш отец. Мне очень жаль, но я должна верить своим родителям, поскольку они желают мне только всего самого лучшего.

С искренними сожалениями,

Флоренс

Уайтхэвен-Хаус

Кенсингтон-Гор

Юго-западный Лондон

8 июня 1873 года

Дорогая мама!

Одна молодая дама только что отказала мне в общении на том основании, что мой отец был азартным игроком. Неужели это правда? Пожалуйста, ответь немедленно. Я должен знать!

Твой любящий сын,

Хью

2, Веллингтон-Виллас

Фолкстон

Кент

9 июля 1873 года

Дорогой мой сын!

Я ни разу в жизни не слышала о том, что твой отец увлекался азартными играми. Не могу представить, кто мог бы пустить о нем такие дурные слухи. Он потерял свои деньги из-за финансового кризиса, как ты, вероятно, и без того знал. Никаких других причин не было.

Надеюсь, с тобой все хорошо, что ты счастлив и что твоя избранница согласится с тобой встречаться. Твоя сестра Дороти посылает ей наилучшие пожелания и желает любви, как и я.

Твоя мать

Уайтхэвен-Хаус

Кенсингтон-Гор

Юго-западный Лондон

10 июня 1873 года

Дорогая Флоренс!

Я полагаю, что некто сообщил вам ложные сведения о моем отце. Он потерял свой капитал вследствие банкротства, это верно. Но это не была его вина: разорилась одна крупная фирма под названием «Оверенд и Герни», задолжавшая многим пять миллионов фунтов, и многие их кредиторы также разорились. В тот же день он покончил с собой. Но он никогда не играл в азартные игры, как не играю в них и я.

Объясните, пожалуйста, это вашему отцу, благородному графу. Я уверен, он все поймет и недоразумение будет улажено.

Искренне ваш,

Хью

Поместье Столуорти

Столуорти

Бекингемшир

11 июня 1873 года

Хью!

Не стоит пытаться переубедить меня, говоря неправду. Теперь я окончательно поняла, что мои родители желают мне блага и что я должна забыть о вас.

Флоренс

Уайтхэвен-Хаус

Кенсингтон-Гор

Юго-западный Лондон

12 июня 1873 года

Дорогая Флоренс!

Вы должны поверить мне! Вполне вероятно, я сообщил не все о своем отце (хотя я не допускаю мысли о том, чтобы сомневаться в словах своей матери), но что касается лично меня, то все, что я вам поведал, – истинная правда! Когда мне было четырнадцать лет, я поставил шиллинг на скачках в Дерби и проиграл и, заверяю вас, с тех пор никогда и ни на что не ставил денег. Я могу поклясться вам в этом при личной встрече.

С надеждами на лучшее,

Хью

«Фолджемб, Мерриуэзер, адвокаты»

Грейс-инн

Лондон

13 июня 1873 года

Хью Пиластеру, эсквайру

Сэр,

по поручению нашего клиента графа Столуорти мы требуем, чтобы вы прекратили всяческое общение с его дочерью. Имейте в виду, что благородный граф готов предпринять все необходимые действия, в том числе и добиться судебного постановления Верховного суда, чтобы настоять на своем решении, если вы немедленно не подчинитесь его требованию.

От имени господ Фолджемба и Мерриуэзера

Альберт К. Мерриуэзер

Хью,

она показала ваше последнее письмо моей тетушке, своей матери. Они увезли ее в Париж до конца лондонского сезона, а после собираются уехать в Йоркшир. Боюсь, что ваше дело безнадежно – она уже не интересуется вами. Сожалею,

Джейн

II

«Аргайл-румз» был самым популярным местом развлечений в Лондоне, но Хью никогда еще его не посещал. Пусть это заведение и не бордель, но репутация его была не так уж и высока. Тем не менее, когда через несколько дней после окончательного отказа со стороны Флоренс Эдвард предложил Хью повеселиться вместе с ним и Мики, Хью не стал отказываться.

Со своим двоюродным братом Хью общался редко. Эдвард всегда был задирой и лентяем, старавшимся спихнуть все свои дела на других; Хью же в их семействе считался белой вороной, пошедшей по стопам своего отца. У них было мало общего. Но, несмотря на это, Хью решил развлечься. Тысячи представителей среднего и высшего класса Англии ежедневно развлекались, посещая такие заведения и пользуясь услугами женщин сомнительного поведения. Возможно, думал Хью, они правы, довольствуясь тем, что им доступно, и не пытаясь найти «истинную любовь».

Сказать по правде, он даже сам не мог понять, действительно ли он любил Флоренс. Да, он рассердился, когда ее родители упрекнули его в недостойном поведении, без всяких оснований оскорбив память его отца. Но сердце его не было «разбито», как писали в романах, и осознавать это ему было немного неприятно. Он часто вспоминал о Флоренс, но продолжал крепко спать по ночам, сохранил хороший аппетит и без труда мог сосредоточиться на своей работе. Неужели это означает, что он ее не любит? Чем же тогда любовь отличается от нежности, какую он испытывает к своей сестре Дороти, или от симпатии, которую испытывает к Рейчел Бодвин? Какое-то время он почти в шутку размышлял – каково было бы взять в жены Рейчел. И что же такое настоящая любовь? Возможно, он просто слишком молод, чтобы это понять. Или же до сих пор не испытал любви и потому не умеет ее распознавать.

«Аргайл-румз» располагался рядом с церковью на Грейт-Уиндмилл-стрит, неподалеку от площади Пиккадилли. Эдвард заплатил по шиллингу за каждого из них, и они прошли внутрь. Все трое были облачены в вечерние костюмы: черные фраки с шелковыми отворотами, черные брюки, черные жилеты с глубоким вырезом и белые галстуки-бабочки. Эдвард щеголял в только что купленном дорогом и новом костюме, костюм Мики был подешевле, но модного покроя; Хью же надел то, что досталось ему от отца.

Танцевальный зал освещали газовые лампы, отражавшиеся в бесчисленных гигантских зеркалах с позолоченными рамами. Площадка для танцев уже была заполнена парочками, а за резной решеткой искусной работы сидели музыканты, энергично игравшие польку. Некоторые посетители тоже красовались в вечерних фраках, что говорило о том, что это представители высшего общества, но большинство были в обычных дневных костюмах конторских служащих и средних предпринимателей.

Над танцевальным залом шла затененная галерея. Показав на нее, Эдвард сказал Хью:

– Если заведешь знакомство с какой-нибудь куколкой, заплатишь шиллинг, и тебя проведут туда. Плюшевые диваны, приглушенный свет и ничего не замечающие официанты.

У Хью закружилась голова, но не от яркого света, а от возможностей. Столько девушек вокруг, и у всех только одна цель – пофлиртовать! Некоторые пришли в сопровождении знакомых, но большинство сами по себе, желая потанцевать с абсолютно незнакомыми им мужчинами. И все одеты с иголочки, в вечерних платьях с турнюрами и низкими вырезами и в элегантных шляпках на голове. Правда, на площадку для танцев они выходили, скромно накинув на плечи плащи. Мики с Эдвардом уверяли его, что это не проститутки, а самые обычные девушки, продавщицы из лавок, горничные и портнихи.

– А как с ними знакомятся? – спросил Хью. – Не подходить же к ним напрямую, как к тем, что стоят на улице.

Эдвард указал на высокого мужчину благородной внешности во фраке с белым галстуком, на груди которого было приколото нечто вроде банта.

– Это распорядитель бала. Дашь ему на чай, и он познакомит тебя с кем захочешь.

«Странная смесь фривольности и респектабельности», – по-думал Хью. Необычная атмосфера его возбуждала.

Полька закончилась, и некоторые танцоры вернулись к своим столикам. Оглядев столики, Эдвард воскликнул:

– Разрази меня гром! Это же Толстяк Гринборн!

Хью посмотрел в том же направлении и увидел своего товарища по школе, ставшего еще толще, с выпирающим из-под белого жилета круглым брюхом. Рядом с ним сидела на удивление красивая девушка.

– Может, присоединиться к ним? – вполголоса спросил Майкл.

Хью хотелось рассмотреть девушку поближе, и он охотно согласился. Все трое прошли между столами.

– Вечер добрый, Толстяк! – весело поприветствовал знакомого Эдвард.

– И вам тоже здрасьте, – ответил Гринборн. – Правда, сейчас меня называют Солли.

Хью то и дело встречал Солли в Сити, финансовом центре Лондона. Солли уже несколько лет работал в главной конторе банка своего семейства, располагавшейся всего лишь за углом от Банка Пиластеров. Эдвард же в отличие от Хью проработал в Сити всего несколько недель, и потому до сих пор не встречался с Солли.

– Мы подумали, не подсесть ли к тебе, – беззаботно сказал Эдвард и внимательно посмотрел на девушку.

Солли повернулся к своей спутнице.

– Мисс Робинсон, позвольте представить вам моих школьных друзей: Эдвард Пиластер, Хью Пиластер и Мики Миранда.

Реакция мисс Робинсон была неожиданной. Она сильно побледнела, несмотря на яркие румяна, и спросила:

– Пиластеры? Уж не родственники ли Тобиаса Пиластера?

– Моего отца звали Тобиас Пиластер, – ответил Хью. – Откуда вам известно это имя?

Девушка быстро пришла в себя.

– Мой отец работал на предприятии «Тобиас Пиластер и Ко». В детстве я всегда думала: кто же такой «Ко»?

Все рассмеялись, неловкое напряжение спало.

– Так что, присядете? – спросила мисс Робинсон.

На столе стояла бутылка шампанского. Солли налил немного в бокал мисс Робинсон и приказал официанту принести еще бокалы.

– Ну, за воссоединение старых друзей по Уиндфилду! Кстати, знаете, кто еще здесь? Тонио Сильва!

– Где? – быстро спросил Мики.

По всей видимости, ему было неприятно узнать, что Тонио находится рядом, и Хью удивился почему. Насколько он помнил, в школе Тонио всегда побаивался Мики.

– На танцевальной площадке, – ответил Солли. – Танцует с подругой мисс Робинсон, мисс Эйприл Тилсли.

– Можете звать меня Мэйзи, – сказала мисс Робинсон. – Я не такая уж любительница церемоний.

С этими словами она озорно посмотрела на Солли.

Официант принес тарелку с омарами и поставил перед Солли. Солли заправил салфетку за воротник и принялся за еду.

– А я думал, вам, евреям, нельзя есть раков и моллюсков, – сказал Мики с некоторым ехидством в голосе.

Солли, как всегда, был невосприимчив к подобным насмешкам.

– Я употребляю кошерное только дома.

Мэйзи Робинсон с неодобрением посмотрела на Мики.

– Мы, евреи, едим что хотим, – сказала она и взяла кусок с тарелки Солли.

Хью удивился тому, что она еврейка; до этого он думал, что у всех евреев должна быть смуглая кожа. Он изучил ее внимательнее. Девушка была невысокой, и к тому же около фута роста приходилось на большой шиньон из рыжеватых волос, поверх которого красовалась огромная шляпа с искусственными листьями и фруктами. Из-под шляпы выглядывало дерзкое лицо с ехидным огоньком в глазах. Смелый вырез ее платья обнажал довольно пышные груди в веснушках. Считалось, что в веснушках ничего привлекательного нет, но Хью почему-то никак не мог отвести глаз от этого выреза.

Он постарался отвлечься, посмотрев на своих товарищей по школе, которые за последние семь лет немало изменились. Солли Гринборн в свои двадцать с небольшим еще больше потолстел, но, несмотря на сохранившуюся детскую улыбку, выглядел теперь вполне солидным мужчиной. Возможно, дело было в богатстве, хотя Эдвард тоже не бедствовал, но таким внушающим доверие видом похвастаться не мог. Солли уже успел заслужить уважение в Сити. Конечно, заслужить уважение не так уж и трудно, если ты наследник Банка Гринборнов, но, будь на его месте более легкомысленный молодой человек, ничто не спасло бы его от осуждения и насмешек со стороны других банкиров и финансистов.

Эдвард тоже повзрослел, но в отличие от Солли, не стал выглядеть более солидно. Он по-прежнему, словно подросток, ставил превыше всего удовольствия. Он не был глупым, но с трудом сосредотачивался на делах, мечтая все время о танцах, выпивке и азартных играх.

Мики же превратился в красавца-соблазнителя с темными глазами, черными бровями и длинноватыми кудрями. Его вечерний костюм, несмотря на соответствие принятым нормам, казался слегка франтоватым: бархатные отвороты и воротник, сорочка с оборками. На него уже бросали многозначительные взгляды сидевшие за соседними столиками девушки. Но Мэйзи Робинсон, на взгляд Хью, относилась к нему с неодобрением, и дело тут, похоже, было не только во фразе о евреях. В Мики чувствовалось что-то зловещее. Он казался слишком самоуверенным и сосредоточенным, словно строившим какие-то коварные планы. Он редко говорил напрямую, редко высказывал сомнения или демонстрировал нерешительность, никогда не говорил о своих чувствах и не показывал душу – если она вообще у него была. Хью никогда ему не доверял.

Очередной танец закончился, и к столику подошли Тонио Сильва с мисс Эйприл Тилсли. После школе Хью несколько раз виделся с Тонио, но даже если бы не встречал его все эти годы, то все равно бы узнал по морковно-рыжим волосам. До 1866 года, когда в школу приехала мать Хью со страшным известием о смерти отца, они с Тонио были лучшими друзьями, оба считались самыми несносными учениками четвертого класса, чаще других попадающими в разные переделки, но постоянно жизнерадостными и веселыми, несмотря на регулярные порки.

Хью часто думал о том, что же на самом деле произошло в заброшенном карьере в тот злополучный день. Он не поверил ни единому слову газетной истории о том, как Эдвард попытался спасти тонущего Питера Миддлтона. Эдварду просто не хватило бы смелости для этого. Но Тонио молчал, а другой свидетель, Альберт Кэммел, уехал в Капскую колонию.

Пока Тонио с Мики пожимали руки, Хью рассматривал лицо Тонио. Он, по всей видимости, до сих пор относился к своему соотечественнику с каким-то странным опасением.

– Ты как, Миранда? – спросил он обычным дружеским тоном, но при этом на его лице отразилась смесь страха и восхищения.

С таким выражением здоровался бы завсегдатай кулачных боев с победителем, славившимся своим непредсказуемым нравом.

Спутница Тонио, Эйприл, выглядела чуть старше своей по-други Мэйзи. Слишком пристальный взгляд и напряженные морщинки вокруг глаз делали ее менее привлекательной; но Тонио, по всей видимости, неплохо проводил с ней время, постоянно дотрагиваясь до ее руки и шепча на ухо какие-то шутки, отчего она то и дело смеялась.

Хью повернулся к Мэйзи. Она оживленно рассказывала о чем-то переливчатым голоском, в котором чувствовались нотки акцента северо-востока Англии, где когда-то располагались склады Тобиаса Пиластера. Она то морщила нос, то надувала губы, то закатывала глаза, и все эти ее гримасы казались такими забавными и восхитительными. Хью особенно понравились ее длинные ресницы и веснушки на носу. Общепринятой красотой она не отличалась, но, вне всякого сомнения, была самой симпатичной девушкой во всем заведении.

Хью никак не мог отогнать мысли о том, что здесь, в «Аргайл-румз», Мэйзи может запросто целоваться, обниматься, а то еще и отправиться куда-нибудь наедине с любым мужчиной, сидящим за этим столом. Хью всегда воображал себе физическую близость почти с любой девушкой, с которой ему доводилось встретиться (и он стыдился этих мыслей), но до сих пор такая близость представлялась ему результатом ухаживаний, помолвки и бракосочетания. А Мэйзи запросто могла пойти на такую близость уже сегодня ночью!

Она в очередной раз закатила глаза, и у Хью возникло неловкое ощущение, которое он иногда испытывал в компании Рейчел Бодвин, – ощущение, что она догадывается, о чем он думает. Он поспешно принялся перебирать в голове темы для отвлекающего разговора и наконец выпалил:

– Вы всегда жили в Лондоне, мисс Робинсон?

– Я здесь только три дня, – ответила она.

«Наконец-то мы разговариваем», – подумал Хью, пусть даже эти фразы и были ужасно банальными.

– Как любопытно! – воскликнул он. – И где же вы проживали раньше?

– В разных местах, – ответила она уклончиво. – Я часто переезжала.

И она снова повернулась к Солли.

– Ах, вот как, – сказал Хью.

Похоже, их беседа закончилась, и это его расстроило. Мэйзи держала себя так, как будто обижалась на него за что-то.

Но Эйприл поспешила объяснить слова своей подруги:

– Мэйзи ездила вместе с цирком.

– Как неожиданно! И чем же она занималась?

– Ездила на лошадях, – обернулась Мэйзи. – Выполняла разные трюки, вставала в седле, прыгала с лошади на лошадь.

– В трико, конечно же, – добавила Эйприл.

Образ Мэйзи в плотно обтягивающих трико казался невероятно возбуждающим. Хью скрестил ноги и сказал:

– А как случилось, что вы стали заниматься такой… работой?

Мэйзи немного помедлила, потом на ее лице отразилась решительность. Она развернулась вместе со стулом и посмотрела прямо в глаза Хью. В ее глазах снова полыхнул дерзкий огонек.

– Случилось это вот как. Мой отец работал на «Тобиас Пиластер и Ко». Однажды ваш отец обманул моего и не выплатил ему недельное жалованье. В то время как раз сильно болела моя мать. Без этих денег пришлось бы умереть с голоду мне или ей. Поэтому я сбежала из дома, когда мне было одиннадцать лет.

Хью почувствовал, как его лицо заливает краской.

– Не думаю, что мой отец сознательно кого-то обманывал и не платил. Если вам было всего одиннадцать лет, то вы, пожалуй, что-то не так поняли.

– Зато я хорошо понимала, что такое холод и голод.

– Возможно, в чем-то ошибался ваш отец, – настаивал Хью на своем, хотя прекрасно понимал, что поступает невежливо. – Не следовало ему заводить детей, если он не мог их прокормить.

– Он мог их прокормить! – вспыхнула Мэйзи. – Он работал, как раб. А вы украли его деньги!

– Мой отец обанкротился, но он никогда ничего не крал.

– Если он разорился и не заплатил рабочим, то это одно и то же.

– Это не одно и то же, а вы дерзите и ведете себя непочтительно, делая вид, что не понимаете.

Другие почувствовали, что Хью зашел слишком далеко. Одновременно заговорили несколько человек:

– Давайте не будем спорить о том, что случилось так давно, – предложил Тонио.

Хью и сам знал, что должен остановиться, но никак не мог подавить в себе гнев.

– С тринадцати лет мне приходится выслушивать упреки со стороны других Пиластеров, обвиняющих моего отца во всех грехах, но я не потерплю этого от какой-то циркачки.

Мэйзи вскочила, глаза ее сверкали, как изумруды. На мгновение Хью показалось, что она его ударит. Но она только выпалила:

– Потанцуй со мной, Солли. Надеюсь, твой знакомый грубиян уйдет, когда мы вернемся к столу.

III

Из-за ссоры Хью с Мэйзи компания распалась. Солли с Мэйзи остались танцевать, а остальные решили отправиться на крысиные бои. Эта забава считалась незаконной, но минутах в пяти ходьбы от площади Пиккадилли располагалось с полдюжины таких заведений, и Мики Миранда все их знал.

Когда они дошли до лондонского района, известного под названием «Вавилон», уже совсем стемнело. Здесь, в отдалении от особняков Мэйфера, но в удобной близости от джентльменских клубов Сент-Джеймса, извивались улочки, на которых друг за другом сплошь выстроились игорные дома, курильни опиума, места проведения кулачных боев. Здесь вовсю торговали порнографией, и здесь же без труда можно было снять проститутку на любой вкус.

Ночь выдалась жаркой и душной, в воздухе стоял удушающий запах дешевой стряпни, пива и сточных вод. Компания во главе с Мики медленно шла по центру весьма оживленной улочки. В первую же минуту к Хью подошел старик в поношенном цилиндре и предложил купить сборник непристойных стихов; подмигнул молодой человек с неестественно румяными щеками; хорошо одетая женщина распахнула жакет и показала две ослепительно-белые груди, и еще одна старуха предложила заплатить за ночь наедине с девочкой лет десяти с ангельским личиком. Их окружали пивные заведения, бордели и дома с дешевыми меблированными комнатами; стены всех строений были грязно-серого цвета, а через засаленные окна то и дело мелькали тусклые лампы, в отблесках которых можно было разглядеть предававшихся кутежу и разврату людей. По улице прохаживались похожие на Мики хлыщи во фраках, служащие и лавочники в котелках, фермеры с выпученными глазами, солдаты в расстегнутых мундирах, моряки с набитыми только что полученным жалованьем карманами и, на удивление, немало внешне благопристойных пар – представителей среднего класса, гуляющих под ручку.

Мики чувствовал себя в своей стихии. Впервые за несколько недель он вырвался из-под надзора Папы на целый вечер. Они с отцом все ждали, когда же отдаст богу душу Сет Пиластер, чтобы заключить сделку о поставках винтовок, но старик не спешил отправляться на тот свет и цеплялся за жизнь, словно морской моллюск к скале. В том, чтобы ходить по мюзик-холлам и борделям вместе с Папой, не было никакого удовольствия; кроме того, отец обращался с ним как со слугой и иногда приказывал ждать снаружи, пока развлекался с очередной шлюхой. Сегодня наконец-то можно было вздохнуть полной грудью.

Мики был рад, что повстречал Солли Гринборна. Гринборны были богаче даже Пиластеров, так что Солли, возможно, когда-нибудь окажется полезным.

Но встреча с Тонио Сильвой его раздосадовала. Тонио слишком много знал о смерти Питера Миддлтона семь лет тому назад. Тогда он сильно боялся Мики; было видно, что он опасается его до сих пор, но это не то же самое, что испытывать смертельный страх. Он беспокоил Мики, но пока что было непонятно, как с ним быть.

С Уиндмилл-стрит Мики свернул в узкий переулок. Из-за кучи отбросов сверкнули глаза одичавшей кошки. Окинув взглядом своих спутников и проверив, все ли на месте, он вошел в тускло освещенный паб, прошел через весь зал и вышел в заднюю дверь. В углу дворика, в лучах лунного света, перед клиентом стояла на коленях проститутка. Мики пересек двор и распахнул дверь похожего на конюшню строения.

Стоявший за дверью мужчина с грязным лицом потребовал с каждого по четыре пенса за вход. Эдвард заплатил за всех, и они прошли внутрь.

В ярко освещенном зале плавали клубы дыма и витал запах крови и экскрементов. Вокруг круглой ямы стояли человек сорок-пятьдесят мужчин и несколько женщин. Тут были представители разных классов – некоторые в грубых шерстяных пиджаках и галстуках в горошек, указывавших на то, что их владельцы из хорошо получавших рабочих; были тут и мужчины в сюртуках и даже в вечерних фраках; всех женщин же можно было причислить к тому же типу, что и Эйприл, – девицы не то чтобы совсем «легкого поведения», но явно не отягощенные излишней моралью. Некоторые мужчины держали на поводке собак; еще несколько собак были привязаны к ножкам стульев.

Мики указал на бородатого мужчину в твидовой кепке, державшего на тяжелой цепи собаку в наморднике. Некоторые посетители внимательно исследовали его пса – приземистое животное с крупной головой и массивной челюстью. Пес возбужденно переступал с лапы на лапу.

– Он следующий, – пояснил Мики.

Эдвард отошел купить напитки у женщины с подносом. Мики повернулся к Тонио и обратился к нему по-испански. Конечно, это было невежливо в присутствии не понимавших их Хью и Эйприл, но Хью для него был никем, а с Эйприл можно было и вовсе не считаться.

– Ну, как поживаешь? Чем занимаешься?

– Служу атташе при посланнике Кордовы в Лондоне, – ответил Тонио.

– Вот как? – заинтересовался Мики.

Большинство южноамериканских стран не утруждались тем, чтобы отсылать в Лондон своих дипломатических представителей, но Кордова вот уже лет десять держала здесь своего посланника, по рангу лишь немногим уступавшего полноправным послам крупных держав. Разумеется, Тонио получил эту должность благодаря связям своего семейства. По сравнению со столичными Сильва Папа Миранда выглядел провинциальным бароном и не имел влиятельных связей.

– И в чем же заключаются твои обязанности?

– Отвечаю на письма английских фирм, желающих обосноваться в Кордове. Спрашивают в основном про климат, валюту, внутренний транспорт, отели – всякое такое.

– Ты занят весь день?

– Нечасто, – Тонио понизил голос. – Только не говори никому, но в основном я за весь день пишу всего два-три письма.

– Тебе платят?

Многие дипломаты имели независимые источники доходов и служили, не получая жалованья.

– Нет. Но мне выделили апартаменты в резиденции посланника и еще компенсируют расходы на еду и одежду. Также оплачивают мое членство в клубах.

Мики задумался. Именно такая работа подошла бы ему как нельзя лучше. Его охватила зависть. Бесплатное питание и проживание, да еще оплата типичных расходов молодого лондонского франта – и это всего лишь за час писанины по утрам. Интересно, можно ли каким-то образом сместить с этой должности Тонио и занять ее самому?

Эдвард вернулся с пятью рюмками бренди и раздал их. Мики тут же проглотил свою порцию – дешевое обжигающее пойло.

Пес вдруг зарычал и принялся бешено вертеться, натягивая цепь; шерсть на загривке у него встала дыбом. Мики оглянулся и увидел, как двое мужчин несут клетку с огромными крысами. Крысы казались еще более взбешенными, чем пес, они царапали прутья, ползали по головам друг друга и отчаянно пищали. Все собаки в помещении залаяли, и какое-то время все голоса перекрывала дикая какофония издаваемых животными звуков.

Входную дверь закрыли и заперли изнутри; мужчина в грязном сюртуке стал собирать ставки.

– Никогда не видел таких больших крыс, – удивился Хью Пиластер. – Где они только их набрали?

– Их специально выращивают, – ответил Эдвард и повернулся к одному из помощников: – Сколько на этот бой?

– Шесть дюжин, – ответил мужчина.

– Это значит, что в яму выпустят семьдесят две крысы, – объяснил Эдвард.

– И как делают ставки? – спросил Тонио.

– Можно ставить на собаку или на крыс; если думаешь, что выиграют крысы, то можно поставить на конкретное число выживших, после того как собака сдохнет.

Букмекер в засаленном сюртуке выкрикивал ставки и забирал деньги в обмен на клочки бумаги с записанными карандашом цифрами.

Эдвард поставил соверен на собаку, а Мики поставил шиллинг на шесть выживших крыс, ставки на которых делались пять к одному. Хью решил не делать ставок, потому что не видел особого смысла в таком развлечении.

Яму глубиной около четырех футов окружал деревянный забор еще футов четырех высотой. На досках примерно на равном расстоянии друг от друга были подвешены грубые подсвечники со свечами, освещавшими пол ямы. Помощники распорядителя сняли с собаки намордник и выпустили в яму через калитку в заборе, тут же плотно заперев ее. Пес стоял на негнущихся ногах с вздыбленной на загривке шерстью, озираясь по сторонам в ожидании крыс. Помощники, державшие клетку с крысами, подняли ее над забором. В воздухе повисла настороженная тишина.

– Десять гиней на собаку, – произнес вдруг Тонио.

Мики удивился. Судя по словам Тонио, он дорожил своей работой и был рад, что ему предоставлена возможность немного сэкономить на проживании. Может, он что-то недоговаривает? Или просто настолько азартен, что делает ставки не по карману?

Букмекер замялся. Для него это тоже была большая сумма. Но все же он нацарапал карандашом заметку, вручил бумажку Тонио и забрал у него деньги.

Помощники принялись раскачивать клетку над забором, словно собираясь бросить ее на дно ямы, но откидная дверца клетки наконец-то распахнулась, и крысы полетели вниз, кувыркаясь в воздухе и вереща от страха. Эйприл в волнении не удержалась и вскрикнула. Мики засмеялся.

Пес принялся за истребление крыс с убийственной целе-устремленностью. Пока на него валился целый дождь из крыс, челюсти его ритмично щелкали. Мощным движением он перегрызал хребет одной крысы, бросал ее и принимался за другую.

Запах крови становился все более противным. Все собаки в помещении бешено лаяли, посетители орали и перебивали друг друга, женщины визжали, а мужчины выкрикивали слова поддержки собаки или крыс. Мики хохотал как безумный.

Поняв, что оказались в западне, некоторые крысы принялись бегать по кругу в поисках возможного выхода; другие прыгали на крутые стены, пытаясь безуспешно зацепиться за них; третьи сгрудились в кучу. На какое-то время пес стал безраздельным хозяином положения и за несколько секунд перебил еще с дюжину крыс.

Но потом крысы, словно по неслышному сигналу, стали одна за другой разворачиваться и бросаться на пса, кусать его за ноги, бедра и короткий хвост. Некоторые запрыгивали на спину и кусали его за шею и уши; одна крыса вцепилась своими острыми зубами в нижнюю губу и висела, сколько бы он ни вертел головой. Пес завыл от боли и несколько раз ударился головой о землю. Только тогда крыса отцепилась, оставив после себя рваную, сочившуюся кровью рану.

Пес вертелся, хватал крыс и убивал их одну за другой, но остальные не переставали бегать за ним. Когда половина крыс погибла, пес начал задыхаться. Люди, сделавшие ставку на тридцать шесть крыс и больше, рвали свои бумажки; другие кричали с еще большим задором.

Теперь на теле собаки кровоточили двадцать-тридцать укусов, земляной пол ямы, усеянный трупами крыс, стал скользким от крови. Но пес продолжал взмахивать своей крупной головой, продолжал хватать крыс челюстью и с хрустом перегрызать им позвоночник своей ужасной пастью; только движения его замедлились, а ноги уже не так прочно стояли на скользкой земле. Мики подумал, что бой понемногу становится интересным.

Почуяв усталость пса, крысы осмелели. Пока он держал одну в челюстях, другая подпрыгивала и вцеплялась ему в горло. Они сновали у него между ног, ползали под брюхом и запрыгивали на более нежные части тела. Одна особенно крупная крыса вцепилась в заднюю ногу и не отцеплялась. Пес повернулся, чтобы укусить ее, но другая крыса уловила момент и прыгнула ему на морду. Одна нога собаки стала странно дергаться и волочиться – должно быть, крысы перегрызли сухожилия. С каждым шагом пес все сильнее хромал.

И разворачивался он теперь гораздо медленнее. Словно узнав о скорой победе, около дюжины крыс набросились на него сзади. Через силу пес попытался ухватить парочку, но только щелкнул зубами в воздухе и упал в лужу крови. Брюхо его превратилось в кровавое месиво; было понятно, что долго он не продержится. Мики подумал, что он угадал и что под конец действительно останется шесть крыс.

Вдруг в собаке пробудились последние силы. Вскочив на три ноги, пес за несколько секунд убил еще четырех крыс. Но это был его последний предсмертный порыв. Ноги у него подкосились, и он выпустил из пасти свою очередную жертву. Больше он уже никого не смог поймать и только безвольно вертел головой.

Оставшиеся крысы набросились на пса и стали отрывать от него куски мяса, уже нисколько не боясь челюстей. Мики сосчитал их: шесть штук. Он обернулся и посмотрел на своих спутников. Хью выглядел подозрительно бледным.

– Зрелище не для слабых духом, верно? – спросил Эдвард.

– Собака и крысы вели себя согласно своей природе, – произнес Хью. – На мой взгляд, более омерзительны здесь люди.

Эдвард фыркнул и пошел купить еще выпивки.

Эйприл с блеском в глазах мечтательно смотрела на Тонио – на мужчину, который, по ее мнению, мог позволить себе проиграть десять гиней за одну ставку. Мики же более пристально вгляделся в лицо Тонио и заметил на нем признаки паники. «Не верю, что он действительно может себе это позволить», – подумал Мики.

У букмекера Мики забрал свой выигрыш – пять шиллингов. Уже неплохая прибыль за вечер. Но ему казалось, что он узнал о Тонио нечто, что стоило гораздо больше.

IV

Самое отвратительное впечатление на Хью произвел Мики. На протяжении всего боя он хохотал, словно в истерике. Поначалу Хью не мог понять, почему этот смех кажется ему знакомым, но потом вспомнил, что Мики смеялся точно так же, когда Эдвард швырнул одежду Питера Миддлтона в пруд. Весьма неприятное воспоминание.

– Давайте пойдем к Нелли, – предложил Эдвард, вернувшись с напитками.

Проглотив бренди, они вышли. На улице Тонио и Эйприл под каким-то предлогом зашли в здание, выглядевшее как самая дешевая гостиница. Хью догадался, что они собираются снять комнату на пару часов, возможно, даже на целую ночь. Куда они пойдут теперь с Эдвардом и Мики? Он не был уверен, что такое времяпрепровождение можно назвать весельем, но все же ему было любопытно узнать, кто такая Нелли и что происходит у нее. Раз уж он решился «покутить» этим вечером, то не стоит останавливаться на полпути.

Заведение Нелли располагалось на улице Принца неподалеку от Лестер-сквер. У его дверей дежурили два здоровенных швейцара в форме. Когда трое молодых людей подошли к дверям, они как раз выталкивали мужчину средних лет в котелке.

– Только в вечернем костюме, – угрожающе сказал один швейцар, когда мужчина попытался было что-то возразить.

Похоже, швейцары хорошо знали Эдварда и Мики, потому что один из них прикоснулся пальцами к шляпе, а другой распахнул дверь. По длинному коридору молодые люди прошли к другой двери. Там их через глазок внимательно оглядел привратник и впустил внутрь.

Зала внутри походила на обширную гостиную большого лондонского дома. За решетками двух массивных каминов потрескивал огонь, повсюду были расставлены уютные диваны, кресла и столики. По зале прохаживались мужчины и женщины в вечерних одеяниях.

Но стоило только вглядеться внимательнее, как сразу становилось понятно – это не обычная гостиная. У большинства мужчин на головах красовались цилиндры, что не допускалось в гостиных. Некоторые при этом сняли фраки и развязали галстуки. Большинство женщин были полностью одеты, но некоторые расхаживали в одном нижнем белье. Одни из них сидели на коленях мужчин, другие целовались с мужчинами, а пара даже позволяла ласкать себя в сокровенных местах.

Впервые в жизни Хью оказался в борделе.

Здесь было шумно; мужчины громко шутили, женщины хохотали, скрытый где-то скрипач играл вальс. Хью проследовал за Мики и Эдвардом в дальний конец залы, где на стенах были развешаны картины с обнаженными женщинами в непристойных позах и страстно обнимающимися парами. Хью почувствовал возбуждение. В самом дальнем углу, под огромной картиной, изображавшей разнузданную оргию, сидела самая толстая женщина, какую Хью видел в жизни: с обширными грудями и сильно накрашенная, в просторном шелковом платье, напоминавшем балдахин. Она восседала на кресле, как на троне, в окружении девушек. За ней виднелась покрытая красным ковром широкая лестница, ведущая, по всей видимости, в спальни.

Приблизившись к «трону», Эдвард и Мики поклонились. Хью последовал их примеру.

– Нелл, радость моя, позволь мне представить моего кузена, мистера Хью Пиластера!

– Добро пожаловать, мальчики, – сказала Нелл. – Развлекайтесь с этими прелестницами, не стесняйтесь.

– Еще успеется, Нелл. Сегодня играют?

– У Нелли всегда играют, – ответила женщина и грациозно махнула рукой по направлению к одной из дверей.

Эдвард еще раз отвесил поклон и сказал:

– Мы скоро вернемся.

– Не подведите меня, мальчики!

Они отошли.

– Изображает из себя королеву! – пробормотал себе под нос Хью.

– В каком-то смысле имеет право, – усмехнулся Эдвард. – Многие из тех, кто сегодня кланяется ей, утром будет кланяться настоящей королеве.

Они прошли в соседнюю комнату, где около двенадцати-пятнадцати мужчин играли за двумя столами в баккара. На каждом столе примерно в футе от края была проведена мелом линия, за которую игроки клали разноцветные фишки, символизировавшие их ставки. Рядом с большинством игроков стояли бокалы со спиртным; в воздухе висел густой сигарный дым.

У одного стояло несколько незанятых стульев, на которые Эдвард с Мики тут же и уселись. Официант поднес им фишки, в получении которых они расписались.

– Какие тут ставки? – спросил Хью.

– Минимум фунт.

Хью подумал, что если он сделает ставку и выиграет, то может позволить себе одну из женщин в соседней зале. Конечно, у него при себе не было достаточно денег, но, скорее всего, кредит Эдварда здесь пользуется доверием… Потом он вспомнил, как Тонио потерял десять гиней на крысиных боях.

– Пожалуй, я воздержусь, – сказал он.

– Мы и не надеялись, – лениво протянул Мики.

Хью почувствовал себя неловко. Он попросил было официанта принести ему напиток, но потом подумал, что напиток здесь стоит его недельное жалованье. Банкир раздал карты из колоды, и Мики с Эдвардом сделали ставки. Хью предпочел отойти и вернуться в главную залу.

Там, приглядевшись внимательнее к мебели, он заметил протертые пятна на бархатной обивке и на коврах, а также следы ожогов от сигар на деревянных поверхностях. Рядом с ним пьяный мужчина встал на колени и запел что-то одной из полуодетых девушек, чем вызвал бурный смех своих спутников. На соседнем диване парочка целовалась с открытыми ртами. Хью слышал, что так можно делать, но никогда еще не видел. Он следил, словно завороженный, за тем, как мужчина расстегивает платье женщины и ласкает ее груди. Эта сцена одновременно и возбуждала, и возмущала Хью. Несмотря на возмущение, он почувствовал напряжение в брюках под животом. Мужчина на диване склонил голову к грудям женщины и начал их целовать. Хью не верил своим глазам. Женщина откинула голову, встретилась взглядом с Хью и подмигнула.

– Можно и со мной такое проделать, если пожелаешь, – раздался у уха Хью высокий голос.

Хью резко обернулся, словно его застали за чем-то постыдным. Рядом с ним стояла темноволосая девушка примерно его возраста, с толстым слоем румян на лице. Хью не удержался и посмотрел на ее груди, но тут же, смутившись, отвел глаза в сторону.

– Не стесняйся, красавчик, смотри сколько захочется. Можно даже с ними немного поиграть.

К своему ужасу, Хью ощутил, как ее рука прикасается к его паху. Нащупав напрягшийся орган, девушка сжала его покрепче.

– Какой ты прыткий и горячий, – прошептала она.

Внутри у Хью все пылало. Он почувствовал, что вот-вот лопнет от напряжения. Девушка вытянула шею и поцеловала его в губы, одновременно поглаживая рукой у него между ног.

Это было уже слишком. Не в силах сдерживаться, Хью выплеснул весь заряд своей страсти прямо в нижнее белье.

Девушка это почувствовала и, казалось, на мгновение даже искренне удивилась, а затем расхохоталась.

– Какая прелесть! – воскликнула она. – У нас тут новичок!

Хью стало ужасно стыдно. Девушка оглянулась по сторонам и обратилась к своей ближайшей подруге:

– Я только дотронулась до него, а он уже весь перепачкался!

В ответ на ее восклицание засмеялось уже несколько голосов.

Хью развернулся и направился к выходу. За ним, словно шлейф, тянулся хохот. Он с трудом сдерживался, чтобы не пуститься наутек. Наконец он добрался до двери, а оттуда до улицы было уже рукой подать.

На улице стало немного прохладнее. Хью глубоко вздохнул и попытался привести свои мысли в порядок. Если это и есть «развлечения», то они нисколько ему не нравятся. Дешевая гордячка Мэйзи оскорбила память его отца; крысиные бои оказались ужасным зрелищем; проститутки над ним посмеялись. Пусть все они катятся к чертям, больше он с ними никакого дела иметь не будет!

Привратник сочувственно посмотрел на него.

– Желаете пораньше отдохнуть, сэр?

– Неплохая идея, – сказал Хью и пошел прочь.

Мики проигрывал. Если бы он держал банк в баккара, то можно было бы попробовать сплутовать, но банк к нему не переходил. Когда Эдвард предложил закончить игру и пойти развлечься к девочкам, Мики испытал тайное облегчение.

– Ты иди, а я пока поиграю, – постарался он сказать как можно более безразличным тоном.

В глазах Эдварда отразилась тревога.

– Уже поздно.

– Хочу отыграться и вернуть себе проигранное, – настаивал Мики.

Эдвард наклонился к нему и сказал низким голосом:

– Я заплачу за твои фишки.

Мики сделал вид, что обдумывает это предложение, а затем сдался:

– Ну ладно, твоя взяла.

Эдвард улыбнулся. Он рассчитался, и они вернулись в главную залу. Почти тут же к Эдварду подошла пышногрудая блондинка. Он обхватил ее за обнаженные плечи, и она прижалась к нему всем телом. Мики тем временем рассматривал остальных девушек. Его внимание привлекла женщина чуть постарше с откровенно развратным взглядом. Он улыбнулся ей; она подошла, вцепилась ему в жилет всей пятерней, подтянула к себе и поцеловала в губы.

Мики заметил, что наблюдавший за ними Эдвард покраснел от возбуждения. Мики тоже ощутил желание.

– Как тебя зовут? – обратился он к своей женщине.

– Элис.

– Пойдем наверх, Элис.

Вчетвером они поднялись наверх. На площадке стояла мраморная статуя кентавра с напряженным членом, который Элис, проходя мимо, потерла рукой. Рядом со статуей обнималась полураздетая парочка, не обращая никакого внимания на наблюдавшего за ними пьяного мужчину, сидевшего прямо на полу.

Женщины направились было в разные комнаты, но Эдвард указал им на одну комнату.

– Хотите все вместе, мальчики? – спросила Элис.

– Сэкономим деньги, – сказал Мики, а Эдвард засмеялся.

– Вместе учились в школе? – с видом знатока спросила женщина, закрывая за собой дверь. – Спали в одной кровати и привыкли тереться друг об дружку?

– Заткнись! – приказал Мики, крепко обнимая ее.

Пока Мики целовал Элис, Эдвард подошел к ней сзади, вытянул руки и обхватил ладонями ее груди. Ее это, казалось, немного удивило, но возражать она не стала. Мики чувствовал, как руки Эдварда движутся между его телом и телом женщины, и по толчкам он догадался, что его товарищ уже возбужден до предела.

– А мне-то что делать? – чуть погодя спросила другая девушка. – Я, случайно, тут не лишняя?

– Скидывай платье! – выпалил Эдвард. – Ты следующая.

Глава третья. Июль

I

В детстве Хью думал, что настоящие владельцы Банка Пиластеров – это посыльные, расхаживающие по банку с важным видом, в безукоризненно чистых и выглаженных визитках, с выглядывающими из кармашков жилетов серебряными цепочками от часов. Они так горделиво, с полным чувством собственного достоинства двигались по коридорам, что казались ребенку самыми главными, несмотря на то что в действительности занимали едва ли не самую последнюю должность.

Его, десятилетнего, привел сюда дед, брат Старого Сета. Мраморные стены зала на первом этаже казались стенами собора – огромного, величественного здания, в котором велись торжественные и непонятные службы в честь божества по имени Деньги. Дед показал ему и покрытые плотными коврами коридоры второго этажа, в которых тонул всякий звук; показал кабинеты партнеров и их секретарей, где маленькому Хью предложили бокал хереса и тарелку с бисквитами; показал на третьем этаже столы строгих старших писарей в очках, сидевших в окружении кип бумаг, перевязанных лентами, словно подарки; показал младших клерков на последнем этаже, сидевших за выстроившимися в ряд конторками и показавшихся маленькому Хью игрушечными солдатиками, царапающими что-то в конторских книгах своими перепачканными чернилами пальцами. Но самым волшебным местом для Хью был подвал, под сводами которого хранились договоры, заключенные тогда, когда его дедушка был младше его самого; здесь же хранились тысячи почтовых марок, дожидаясь, пока их оближут и приклеят к конвертам; отдельное помещение было заставлено огромными стеклянными банками с чернилами. Хью представлял себе, как эти чернила разливаются по чернильницам, как писари распределяют их по бумагам, и как эти бумаги возвращаются в подвал, чтобы остаться там на веки вечные, и как в результате этого круговорота чернил каким-то загадочным образом рождаются деньги.

Сейчас этот процесс для него лишился своего таинственного ореола. Теперь Хью знал, что огромные тома в кожаном переплете – это не сборники магических заклинаний, а всего лишь списки финансовых операций, тщательно рассчитанных и регулярно обновляемых; его собственные пальцы покрылись чернильными пятнами от каждодневных записей. Словосочетание «переводной вексель» уже не звучало для него как некая волшебная фраза, а означала всего лишь обещание заемщика выплатить деньги кредитору в указанный срок, обозначенный на заверенном банком документе. «Переучет векселей», под которым он в детстве подразумевал обратный отсчет от ста до одного, оказался всего лишь скупкой переводных векселей по цене, слегка меньшей, чем их номинальная стоимость, в целях последующей продажи после даты погашения и получения прибыли.

Хью служил в банке старшим помощником Джонаса Малберри, главного клерка, лысеющего мужчины лет сорока, добродушного, но слегка раздражительного. Малберри всегда старался объяснить Хью детали делопроизводства, но быстро выходил из себя, когда Хью в чем-то ошибался или не поспевал в срок. Хью проработал под его началом уже год, но вчера допустил серьезную ошибку – потерял коносамент, то есть накладную, на отправку в Нью-Йорк партии ткани из Бредфорда. Владелец бредфордской мануфактуры явился в их банк и потребовал своих денег, но Малберри нужен был документ, подтверждающий отправку, а Хью никак не мог его найти. Пришлось попросить владельца зайти к ним на следующее утро.

В конце концов Хью нашел коносамент, но проворочался без сна почти всю ночь, размышляя о своей ошибке, а наутро придумал новую систему оборота документов.

Придя на работу, он поставил перед собой на своем столе два дешевых деревянных ящичка и положил две овальные карточки. Взяв перо и обмакнув его в чернильницу, он вывел на одной карточке:

«Вниманию главного клерка»

На другой карточке он написал:

«Рассмотрено главным клерком»

Когда чернила высохли, он аккуратно прикрепил кнопками эти ярлычки к ящичкам. Потом установил эти ящички на столе Джонаса Малберри и сделал шаг назад, чтобы окинуть их взглядом. В это время в кабинет вошел мистер Малберри.

– Доброе утро, мистер Хью, – поприветствовал он своего помощника.

Согласно установленной традиции к членам семейства Пиластеров всегда обращались по именам, чтобы не перепутать их между собой.

– Доброе утро, мистер Малберри.

– А это еще что такое? – спросил Малберри с легким раздражением в голосе, глядя на ящички.

– Да, кстати, я нашел тот коносамент… – начал Хью.

– И где же он был?

– Смешался с некоторыми подписанными вами письмами.

Малберри прищурился:

– Хотите сказать, что это моя вина?

– Нет, никоим образом! – поспешил уверить его Хью. – Держать в порядке ваши документы – это моя обязанность. Вот почему я придумал систему ящичков – чтобы отделить документы, которые вы уже просмотрели, от документов, которые требуют вашего внимания.

Малберри сдержанно кивнул, повесил свою шляпу-котелок на крючок за дверью и сел за стол. Наконец он произнес:

– Ну что ж, проверим эту систему. Вполне возможно, она окажется неплохой. Но в следующий раз попрошу вас обсуждать ваши гениальные нововведения со мной, прежде чем воплощать их на практике. В конце концов, это мой кабинет и я тут главный клерк.

– Да-да, разумеется, – сказал Хью. – Прошу прощения.

Он понимал, что должен был сначала спросить разрешения Малберри, но уж очень ему хотелось проверить свою идею.

– Вчера, кстати, разрешился вопрос со ссудой российскому правительству, – продолжил Малберри. – Идите в почтовое отделение и распорядитесь пересчитать все заявки.

– Хорошо.

Банк организовал заем в два миллиона фунтов для правительства России и выпустил облигации стоимостью в сто фунтов под пять фунтов годовых процентов; но эти облигации он продавал по девяносто три фунта, так что реальная процентная ставка превышала пять и три восьмых. Большинство облигаций раскупили другие банки в Лондоне и Париже, но часть облигаций было решено продать широкой публике, и теперь нужно было подсчитать принятые заявки.

– Будем надеяться, что заявок окажется больше, чем облигаций.

– Почему?

– Те, кому они не достанутся, завтра попытаются купить эти облигации на открытом рынке, и благодаря этому их стоимость, того и гляди, вырастет до девяноста пяти фунтов. Наши клиенты сочтут, что им повезло приобрести облигации по дешевке.

Хью кивнул.

– А если заявок будет меньше?

– Тогда банк, как гарант размещения облигаций, должен будет скупить остаток по цене в девяносто три фунта. Завтра цена может опуститься до девяноста двух или девяноста одного фунта, и мы понесем потери.

– Понятно.

– Ну ладно, ступайте.

Хью вышел из кабинета Малберри, располагавшегося на третьем этаже, и спустился по лестнице. Он был рад, что Малберри согласился с его идеей установить ящички и что вчерашний инцидент с коносаментом не имел серьезных последствий. На втором этаже, где располагался зал совещаний партнеров, он встретил Сэмюэла Пиластера, как всегда, франтовато одетого, в серебристо-сером фраке с галстуком цвета морской волны.

– Доброе утро, дядюшка Сэмюэл, – поздоровался Хью.

– Утро доброе, Хью. Куда это ты направился?

Сэмюэл всегда проявлял к Хью больше внимания, чем другие партнеры.

– Иду пересчитывать заявки на российские облигации.

Сэмюэл улыбнулся, показав свои слегка загнутые зубы.

– Не понимаю, как ты можешь излучать бодрость, когда тебе предстоит такой день!

Хью продолжил свой путь вниз по лестнице. Среди родных уже ходили приглушенные разговоры о дядюшке Сэмюэле и его секретаре. Хью не находил ничего ужасного в том, что люди называли Сэмюэла «слишком женственным». Женщины и священнослужители называют чрезмерно близкие отношения между мужчинами извращением, но Хью знал, что такое иногда случается, особенно в школах вроде Уиндфилда. По крайней мере, никому от этого особого вреда не бывает.

Спустившись на первый этаж, Хью вышел в огромный общий зал. Сейчас, в полдесятого утра, многие служащие только приходят на работу, то и дело отворяя входные двери и принося за собой шлейф запахов завтрака с жареным беконом или подземки. Хью кивком поприветствовал мисс Гринграсс, единственную женщину-клерка в банке. Год назад, когда ее только приняли на работу, было много споров о том, можно ли поручать женщине такую ответственную должность. С тех пор она зарекомендовала себя как отличный работник, и Хью подумал, что в будущем, вероятно, среди клерков в банке будет больше женщин.

Пройдя через черный выход к другой лестнице, Хью спустился в подвал, где располагалось почтовое отделение. Двое посыльных сортировали почту и заявки на приобретение «русских облигаций», которых уже набрался целый мешок. Хью решил, что им не помешает помощь еще двух младших клерков, а сам он будет сверять их подсчеты.

Эта работа заняла у него чуть ли не весь день. Было уже почти четыре часа, когда он вывел последний столбик цифр и откинулся на стуле. Оказалось, что заявок меньше ожидаемого и часть облигаций остается невыкупленной. Пусть этот остаток и совсем небольшой, но свою психологическую роль он сыграет, да и партнеры останутся недовольны.

Записав цифры на чистом листке бумаги, Хью отправился искать Малберри. В банке было довольно тихо. По требованию немногочисленных клиентов клерки за полированными прилавками снимали с полок тяжелые книги и ставили их обратно. Банк старался не иметь дела с отдельными частными клиентами, поскольку это был коммерческий банк, финансировавший в основном крупных предпринимателей и крупные компании. Как говорил Старый Сет, Пиластеров не интересуют засаленные монеты бакалейщиков или смятые банкноты портных – на них большой прибыли не сделаешь. Но здесь держали свои личные средства все члены семейства, и эта же привилегия распространялась на самых богатых и уважаемых клиентов. Хью заметил как раз одного из таких клиентов, сэра Джона Кэммела, с сыном которого учился вместе в Уиндфилде. Сэр Джон, худой лысый мужчина, сколотил состояние на угольных шахтах и на доках в своем поместье в Йоркшире. В настоящий момент он беспокойно расхаживал по мраморному полу и неодобрительно озирался по сторонам.

– Добрый день, сэр Джон. Надеюсь, вас уже обслуживают?

– Нет, не обслуживают, молодой человек. Здесь вообще кто-нибудь работает?

Хью быстро огляделся. Никого из партнеров или старших клерков поблизости не было. Он решил проявить инициативу:

– Не желаете подняться в кабинет партнеров, сэр? Я думаю, они с большим удовольствием встретятся с вами лично.

– Хорошо, я поднимусь.

Хью провел его наверх. Все партнеры, как повелось, работали в одном помещении; так им было удобнее решать важные вопросы и сверяться друг с другом. По обстановке этот кабинет походил на комнату для чтения в клубе джентльменов: обитые кожей диваны, книжные полки и большой центральный стол с газетами. С портретов в солидных рамах на стенах на своих потомков взирали Пиластеры-предки, все как один с горбатыми, похожими на клюв носами.

В кабинете никого не оказалось.

– Кто-нибудь совсем скоро придет, я уверен, – сказал Хью. – Вам предложить бокал мадеры?

Он подошел к буфету у стены и, не скупясь, наполнил бокал, пока сэр Джон устраивался в кожаном кресле.

– Кстати, я Хью Пиластер.

– Ах, вот как?

Сэр Джон, похоже, смягчился, узнав, что с ним разговаривает представитель семейства Пиластеров, а не какой-нибудь мальчик на побегушках.

– Насколько я помню, вы учились в Уиндфилде?

– Да, сэр. Вместе с вашим сыном Альбертом. Мы называли его Горбом…

– Всех Кэммелов называют Горбами. Верблюды, понимаете ли…

– Я не видел его с… с тех пор, – сказал Хью уклончиво.

– Он уехал в Капскую колонию, и там ему так понравилось, что он решил остаться. Сейчас он разводит лошадей.

Альберт Кэммел был один из тех, кто купался в заброшенном карьере в тот злополучный день 1866 года, когда утонул Питер Миддлтон. Хью так и не выслушал его версию событий.

– Хотелось бы написать ему письмо, – сказал он.

– Я уверен, что он будет рад получить весточку от бывшего одноклассника. Я оставлю вам его адрес.

Сэр Джон подсел к столу, окунул перо в чернильницу и нацарапал на листе бумаги адрес.

– Вот, держите.

– Благодарю вас.

Хью с удовлетворением заметил, что сэр Джон полностью растаял.

– Могу ли я вам быть полезным чем-то еще, пока вы ожидаете?

– Ну, пожалуй, вы могли бы разобраться с этим.

Сэр Джон вынул из кармана бумагу. Хью взял ее и внимательно рассмотрел. Это был чек на сто десять тысяч фунтов. До сих пор ему еще не доводилось держать в руках чеки на такую крупную сумму.

– Только что продал свою угольную шахту соседу, – объяснил сэр Джон.

– Хорошо, я положу это на ваш счет.

– И на каких процентах?

– Четыре процента, согласно нынешней ставке.

– Я думаю, это неплохо.

Хью замялся. Он подумал, что можно убедить сэра Джона приобрести российские облигации, и тогда вместо недостатка общее количество заявок будет слегка превышено. Стоит ли заводить речь об этом? Он уже превысил свои полномочия, проводив гостя в кабинет партнеров. Все же Хью решил рискнуть:

– Вы можете получить пять и три восьмых процента, вложив средства в российские облигации.

Сэр Джон заинтересованно прищурился.

– Это можно сделать сейчас?

– Да. Подписка заканчивается завтра, но для вас…

– Это надежно?

– Столь же надежно, как и правительство России.

– Я подумаю.

Волнение Хью усилилось; ему захотелось во что бы то ни стало завершить сделку.

– Завтра ставка может быть уже не такой высокой. Когда облигациями станут торговать на открытом рынке, цена может либо подскочить, либо понизиться, сами понимаете.

Тут ему показалось, что он проявляет чрезмерную настойчивость, и он решил немного охладить свой пыл:

– Сейчас я запишу этот чек на ваш счет, а вы, если пожелаете, можете поговорить с одним из моих родственников об облигациях.

– Хорошо, юный Пиластер, ступайте.

Хью вышел и в коридоре столкнулся с Сэмюэлом Пиластером.

– Дядюшка, у вас в кабинете сидит сэр Джон Кэммел. Я встретил его в общем зале. Он выглядел расстроенным, и поэтому я предложил ему бокал мадеры. Надеюсь, я поступил правильно.

– Думаю, что да, – сказал Сэмюэл. – Я позабочусь о нем.

– Он принес этот чек на сто десять тысяч фунтов. Я упомянул о русских облигациях. Сейчас подписка на них не разошлась еще примерно на сотню тысяч…

Сэмюэл приподнял бровь.

– Немного поспешно с вашей стороны…

– Я только сказал, что он может поговорить об этом с одним из партнеров, если его заинтересует высокая ставка.

– Хорошо. Неплохая идея.

Хью вернулся в общий зал, нашел гроссбух, где отмечались операции по счету сэра Джона, и записал приход, после чего отнес чек клерку, регистрирующему движение средств. Затем он вернулся на третий этаж в кабинет Малберри, показал своему начальнику бумагу с записью подсчетов, упомянул о том, что сэр Джон Кэммел может заинтересоваться оставшимися облигациями, и сел за свой стол.

В кабинет вошел посыльный с чаем и бутербродами на подносе. Такую легкую закуску предлагали всем служащим, задерживающимся на работе после половины пятого. Когда дел было не-много, большинство уходило в четыре. Банковские клерки считались рангом выше всех остальных, и им завидовали все служащие торговых и транспортных контор, часто работавшие допоздна и иногда даже далеко за полночь.

Чуть позже в кабинет зашел Сэмюэл, чтобы передать Малберри кое-какие документы.

– Сэр Джон приобрел облигации, – сказал он Хью. – Вы удачно воспользовались подвернувшейся возможностью.

– Благодарю вас.

Тут Сэмюэл обратил внимание на помеченные ярлычками ящики на письменном столе Малберри.

– А это еще что такое? – спросил он удивленно. – «Вниманию главного клерка»… «Рассмотрено главным клерком…»

– Это чтобы отделить приходящие бумаги от уже рассмотренных и исходящих, – объяснил Малберри. – Чтобы не создавать путаницы.

– Любопытная схема. Пожалуй, распоряжусь сделать у себя так же.

– Честно сказать, это была идея молодого мистера Хью.

Сэмюэл повернулся и заинтересованно посмотрел на Хью.

– А вы проницательный молодой человек, как я погляжу.

Хью часто говорили, что он слишком зазнается, поэтому на этот раз он решил проявить скромность:

– Мне еще предстоит многому научиться и многое усвоить, сэр.

– Только не надо этой ложной скромности. Скажите, а вот если вас освободят из-под начала Малберри, чем бы вы предпочли заняться?

Раздумывать над ответом Хью не стал. Он уже давно решил, что хочет стать письмоводителем. Большинство служащих занимались лишь частью любой сделки – той частью, за которую несли ответственность, – но письмоводитель, составлявший письма клиентам, анализировал сразу всю сделку. Это была наилучшая должность для молодого человека, желавшего научиться действительно чему-то важному и добиться повышения в дальнейшем. К тому же письмоводитель дяди Сэмюэла, Билл Роуз, собирался подать в отставку.

Без промедления Хью ответил:

– Я хотел бы стать вашим письмоводителем, сэр.

– Вот как? Прослужив всего лишь год в банке?

– Когда мистер Роуз уйдет в отставку, у меня уже будет полтора года за плечами.

– Действительно.

Ответ Хью, казалось, позабавил Сэмюэла, но отказа он не дал.

– Хорошо, посмотрим, – сказал он и вышел.

– Это вы посоветовали сэру Джону приобрести остаток российских облигаций? – спросил Малберри.

– Я только упомянул, что есть такая возможность.

– Ну что ж…. – протянул Малберри. – Так-так-так…

И некоторое время сидел, внимательно разглядывая Хью.

II

В прекрасный летний воскресный полдень весь Лондон высыпал на улицы, чтобы проветриться и похвастаться своими туалетами. Экипажи по Пиккадилли не ездили, ибо только немощный запрягает в день отдохновения. Мэйзи Робинсон и Эйприл Тилсли прогуливались по широкой улице, разглядывая особняки богачей и пытаясь привлечь внимание мужчин.

Они снимали одну комнату в Сохо, в полуразвалившемся доме на Карнаби-стрит, близ Сент-Джеймского работного дома. Просыпались они около полудня, неспешно одевались и выходили на улицы. Под вечер они обычно находили пару мужчин, готовых заплатить за их ужин; в противном случае приходилось голодать. Денег у них почти не было, но и потребности их были невелики. Когда наступала пора платить за жилье, Эйприл просила одного из своих дружков «дать ей взаймы». Мэйзи выходила на прогулку всегда в одном и том же платье, стирая его каждый вечер. Она надеялась, что кто-нибудь скоро купит ей еще одно платье. Рано или поздно кто-нибудь из мужчин, покупавших ей ужин, женится на ней или возьмет на содержание в качестве любовницы.

Эйприл никак не могла забыть Тонио Сильва, южноамериканца, с которым познакомилась.

– Подумать только! Он может позволить себе проиграть десять гиней за одну ставку! – восклицала она. – И мне всегда нравились рыженькие.

– А другой южноамериканец мне не понравился, темненький, – сказала Мэйзи.

– Мики? Он тоже красавчик.

– Да, но какой-то скользкий и неприятный.

Эйприл показала на огромный дом:

– Здесь живет отец Солли.

Дом стоял чуть вдали от дороги, и к нему вела полукруглая подъездная дорога. Он походил на древнегреческий храм с рядами колонн, доходивших до самой крыши. Массивная входная дверь блестела медью, окна были завешаны красными бархатными шторами.

– Представь себе – когда-нибудь и ты будешь там жить.

Мэйзи покачала головой:

– Только не я.

– Такие случаи бывали, – уверенно продолжила Эйприл. – Просто нужно казаться смелее и раскованнее девушек из высшего класса, а это нетрудно. Когда будешь замужем, их выговор освоить можно быстро. Ты и так неплохо говоришь, ну, если только не рассердишься. Солли – приятный малый, вежливый и добрый.

– Добрый расплывшийся толстяк, – сказала Мэйзи, поморщившись.

– Но такой богатый! Говорят, его отец держит у себя в сельском доме целый оркестр на тот случай, если ему захочется послушать музыку за обедом!

Мэйзи вздохнула. Ей не хотелось думать о Солли.

– А куда вы отправились, когда я накричала на этого Хью?

– Смотрели крысиные бои. А потом мы с Тони пошли в гостиницу «Баттс».

– И вы… у вас было это самое?

– Конечно! А зачем иначе идти в «Баттс»?

– Играть в карты?

Обе они расхохотались, но Эйприл посмотрела на Мэйзи с недоверием.

– А разве у вас с Солли этого не было?

– Ну… я порадовала его немного.

– Как это?

Мэйзи потрясла в воздухе кулаком, и они снова расхохотались.

– Значит, потискала его рукой. И все? Но почему?

Мэйзи пожала плечами.

– Ну, может, ты и права. Иногда лучше не давать им всего сразу. Если подержать их на поводке, они становятся более покладистыми.

Мэйзи решила сменить тему:

– Неприятно, что пришлось вспомнить об этих Пиластерах.

Эйприл кивнула.

– Ненавижу всех этих злопыхучих деляг и начальников, – с неожиданной злобой выпалила Эйприл и добавила пару слов, от которых покраснела даже привыкшая к брани цирковых артистов Мэйзи. – Никогда не стану работать на одного из них. Вот почему я этим занимаюсь. Сама назначаю себе цену и получаю задаток.

– Мы с братом сбежали из дома в тот день, когда обанкротился Тобиас Пиластер, – сказала Мэйзи и горестно улыбнулась. – Можно сказать, что сегодня я здесь как раз по милости Пиластеров.

– Куда ты сбежала? Сразу в цирк?

– Нет.

Мэйзи вздохнула. При воспоминании о том, как ей было страшно и одиноко, у нее сжалось сердце.

– Брат пробрался на корабль, который уплывал в Бостон. С тех пор я его не видела и даже не слыхала о нем. Сама я спала неделю в куче мусора. Слава богу, погода тогда была теплой – стоял май. Один день только шел дождь. Я закуталась в какое-то тряпье и потом несколько лет выводила вшей… Помню похороны.

– Чьи?

– Тобиаса Пиластера. Процессия шла по улицам. Он был известным человеком в городе. Помню мальчишку, ненамного старше меня, в черном фраке и с цилиндром на голове. Он еще держал за руку свою мать. Наверное, это был Хью.

– Вот оно как сложилось, – сказала Эйприл.

– После этого я пошла в Ньюкасл. Переоделась мальчишкой и попросилась помогать конюхам в конюшнях. Мне разрешили спать в соломе рядом с лошадьми. Там я прожила три года.

– А почему ушла?

– Кое-что выросло, – сказала Мэйзи, обхватив ладонями груди.

Проходивший мимо них мужчина средних лет заметил этот жест и вытаращил глаза.

– Хозяин конюшни увидел их, понял, что я девчонка, и попытался меня изнасиловать. Я хватила его хлыстом по лицу, и на этом моя работа закончилась.

– Жаль, что не прирезала его, – сказала Эйприл.

– Ну уж точно охладила его пыл.

– Надо было дать ему ногой промеж ног.

– Наверное, это ему бы понравилось.

– А после конюшен ты куда направилась?

– Присоединилась к цирку. Сначала ухаживала за лошадьми, а потом и сама ездить стала.

Мэйзи с сожалением вздохнула.

– В цирке мне нравилось. Народ там горячий, но неплохой.

– Сдается мне, иногда слишком горячий.

Мэйзи кивнула.

– Главный по манежу временами просто проходу не давал. А однажды заявил – давай мол, бери в рот прямо здесь, а то хуже будет. Ну, и я решила, раз уж мне суждено сосать члены, так уж лучше не такому говнюку и не забесплатно.

Мэйзи быстро перенимала откровенность Эйприл и училась говорить обо всем без лишних намеков.

– И сколько ты уже отсосала с тех пор? – спросила Эйприл, прищурив глаза.

– Честно сказать, ни одного, – от этого признания Мэйзи стало немного неловко. – Не могу врать тебе, Эйприл. Не знаю даже, может, я не гожусь для такого занятия.

– Да ладно тебе! Еще как годишься! – возразила Эйприл. – У тебя такой блеск в глазах, ни один мужик не устоит! Послушай меня. Ты, главное, будь понастойчивей с этим Солли Гринборном. Каждый раз позволяй ему немного больше. Сначала дай себя пощупать между ног. На следующий раз разденься и покажи себя голой… Недели через три он уже сам не свой будет. Потом, как-нибудь ночью, стяни с него штаны, оближи его штуковину и скажи: «Если купишь мне домик в Челси, мы сможем проделывать это в любое время, когда захочешь». Клянусь тебе, Мэйзи, если Солли не согласится, я в монастырь уйду.

Мэйзи понимала, что ее подруга права, но душа ее восставала против такого предложения. Она даже сама не понимала почему. Отчасти оттого, что Солли ее не привлекал. Но отчасти и из-за того, что он, как это ни странно, был ей немного симпатичен. Ей не хотелось становиться бессердечной обольстительницей и вертеть им без всякого сожаления. И, что хуже всего, в таком случае пришлось бы навсегда позабыть о своей мечте – выйти замуж за мужчину, которого она любит всем сердцем. С другой стороны, надо же как-то жить, а жить, как родители, ей не хотелось – всю неделю сидеть впроголодь в ожидании денег и бояться, что какой-то разорившийся банк в сотнях миль лишит ее и этой призрачной надежды.

– Ну а как тебе остальные? Кто-нибудь понравился? – не унималась Эйприл.

– Понравился Хью. Только я обидела его.

– Все равно у него нет денег.

– Эдвард свинья. Мики меня пугает, а Тонио твой.

– Ну, значит, остается Солли.

– Не знаю.

– Зато я знаю. Упустишь свой шанс – всю жизнь будешь ходить взад-вперед по Пиккадилли, смотреть на этот дом и думать: «Я бы могла жить в нем…»

– Может, и буду думать.

– А если не Солли, то кто? Под конец, глядишь, придется согласиться на пожилого бакалейщика, который будет прятать от тебя деньги и заставлять стирать его белье.

Все время, пока они шли к западной стороне Пиккадилли, а потом повернули на север к Мэйферу, Мэйзи размышляла над такой перспективой. Возможно, если проявить настойчивость, ей и в самом деле удастся женить на себе Солли. И светскую даму изображать ей не составит труда. Ей всегда было легко подстраиваться под речь окружающих, так что выговор – это не проблема. Но ей казалась противной сама мысль о том, что придется дурачить бедного Солли.

Их путь пролегал мимо конюшен большого извозчичьего двора. На Мэйзи нахлынули воспоминания, и она остановилась приласкать подошедшего к ограде высокого гнедого жеребца. Конь тут же ткнулся мордой в ее руки.

– Рыжик не каждого подпускает к себе, – произнес мужской голос.

Мэйзи обернулась и увидела мужчину средних лет в черной визитке и желтом жилете. Строгая одежда никак не вязалась с задубелым лицом и просторечным говором. Должно быть, перед ними стоял бывший старший конюх, основавший свое предприятие и разбогатевший. Улыбнувшись, Мэйзи сказала:

– А вот меня он нисколько не боится, правда, Рыжик?

– Уж не даст ли он вам проскакать на нем верхом?

– Проскакать верхом? Это запросто можно, хоть с седлом, хоть без седла и даже стоя на спине. Он ваш?

Мужчина слегка поклонился и сказал:

– Джордж Сэммелз, к вашим услугам, леди; собственник, как выражаются здесь.

Он махнул рукой к двери, над которым действительно висела вывеска с его именем.

– Не хочу хвастаться, мистер Сэммелз, но последние четыре года я провела в цирке, так что, пожалуй, смогу проскакать на чем угодно, что находится в вашей конюшне.

– В самом деле? – переспросил мужчина и задумался, поглаживая подбородок. – Так-так…

– У вас что-то на уме? – вмешалась Эйприл.

Мистер Сэммелз замялся.

– Наверное, вы скажете, что дело чудное, но я думаю вот что… Я думаю, не откажется ли эта леди от одного делового предложения.

Мэйзи немного удивилась. До сих пор ей казалось, что это простая, ни к чему не обязывающая болтовня случайных встречных.

– Говорите.

– Мы всегда готовы к деловым предложениям, – не преминула вставить свое слово Эйприл.

Но Мэйзи казалось, что мистер Сэммелз имеет в виду совсем не то, о чем подумала Эйприл.

– Знаете, такое дело… Было бы неплохо продать Рыжика, но ведь коней не продают, держа их взаперти. Вот если бы такая красивая леди, как вы, – простите за прямоту, но так и есть, – так вот, если бы такая красивая леди поездила на нем с часок-другой по парку, то, глядишь, кто-нибудь и спросил бы вас, сколько вы хотите за такого отличного жеребчика.

«А будет ли мне в этом выгода?» – подумала Мэйзи. Неужели он предлагает ей заработать, не требуя при этом взамен ее тело или ее душу? Вслух она этот вопрос не задала и вместо этого спросила:

– И тогда я скажу этому любопытному: «Есть один человек тут неподалеку, в Карзонских конюшнях, зовут мистером Сэммелзом, это его конек, вот к нему и обращайтесь». Верно?

– Как пить дать верно, леди. Ну, разве что лучше не называть Рыжика коньком, а говорить «это великолепное создание» или «этот изумительный образец лошадиной породы». Ну, или что-то в этом роде.

– Можно и так, – сказала Мэйзи, думая о том, что лучше ей самой придумать что-нибудь вместо слов Сэммелза. – А теперь к делу.

Она больше не могла делать вид, что деньги ее совершенно не интересуют.

– Сколько вы мне заплатите?

– А сколько, по-вашему, это стоит?

– Фунт в день, – назвала Мэйзи совершенно несуразную сумму.

– Многовато, – нисколько не обидевшись, отозвался мужчина. – Скажем, вполовину меньше.

Мэйзи едва могла поверить своим ушам. Десять шиллингов в день для девушки ее положения были невиданной платой; горничные по дому были на седьмом небе от счастья, если им платили шиллинг. Сердце ее заколотилось.

– Договорились, – сказала она быстро, боясь, как бы он не передумал. – Когда мне приступать?

– Приходите завтра в половине одиннадцатого.

– Хорошо, приду.

Они пожали друг другу руки, и девушки продолжили путь.

– Только не забудьте надеть то же платье, что и сегодня, оно вам очень идет! – крикнул им вслед Сэммелз.

– Не беспокойтесь! – отозвалась Мэйзи.

Это было ее единственное платье, но она не стала говорить об этом Сэммелзу.

III

СТОЛПОТВОРЕНИЕ В ПАРКЕ

Редактору газеты «Таймс»

Уважаемый сэр!

В последние несколько дней в Гайд-парке было замечено странное явление – каждое утро, примерно в половине двенадцатого, образуется такое небывалое скопление экипажей, что примерно на час прекращается всякое движение. Тому были предложены разнообразные объяснения, а именно: что на начало сезона в город съезжаются многочисленные обитатели сельских поместий; или, например, что благосостояние Лондона достигло таких высот, что даже супруги торговцев заводят здесь себе экипажи для прогулок по парку; но истинная причина так и не была упомянута. Настоящая вина лежит на некоей даме, чье имя неизвестно, но которую уже прозвали Львицей – вне всякого сомнения, по причине рыжевато-каштанового цвета волос. Это очаровательное создание, прекрасно одетое, держится в седле с такой грациозностью и с такой невозмутимостью, которым позавидовала бы изрядная доля мужчин; с такой же ловкостью она управляет парой идеально подходящих друг другу лошадей, запряженных в экипаж. Слава о ее красоте и мастерстве верховой езды разлетелась настолько быстро, что теперь весь Лондон стекается в парк к тому часу, когда ожидается ее появление; в результате возникает столпотворение, не позволяющее никому двигаться самым решительным образом. Не могли бы вы, сэр, чья обязанность заключается как раз в том, чтобы знать все и всех, выяснить истинное имя этой Львицы и убедить ее воздержаться от посещения парка, дабы вернуть ему прежний покой, тихую благопристойность и свободу передвижения?

Искренне ваш покорный слуга,

НАБЛЮДАТЕЛЬ

«Должно быть, это шуточное письмо», – подумал Хью, откладывая газету. В том, что Львица существовала на самом деле, он почти не сомневался – о ней говорили многие служащие в банке, – но вряд ли она была причиной столпотворения. Тем не менее эта заметка его заинтриговала. Он посмотрел в окно. Окна Уайтхэвен-Хауса с этой стороны выходили как раз на парк. Стояло яркое солнечное утро, и в этот выходной день парк уже был заполнен толпами людей, как расхаживающих пешком, так и разъезжающих в экипажах. Хью захотелось тоже прогуляться по парку, чтобы самому увидеть причину всех этих слухов.

Тетя Августа также планировала посетить парк, и ее ландо уже стояло у крыльца дома. На козлах повозки сидел кучер в парике и ливрее, готовый отправиться в путь по первому слову. Августа выезжала в парк почти каждое утро, согласно обычаю аристократов и самых богатых представителей среднего класса. Утверждалось, что прогулка на свежем воздухе улучшает кровообращение, но гораздо важнее была возможность показать себя и посмотреть на других. Настоящей причиной столпотворения было то, что всякий раз, когда каким-нибудь знакомым дамам приходило в голову поприветствовать друг друга и обменяться сплетнями, их экипажи останавливались посреди дороги, не давая проезжать другим.

Услышав резкий голос тетки, Хью встал из-за столика для завтрака и вышел в холл. Как всегда, Августа была прекрасно одета. На этот раз на ней было пурпурное платье с плотно облегающим талию жакетом и целым ворохом рюшек внизу. Из общего вида, правда, выбивалась миниатюрная соломенная шляпка, не более трех дюймов в диаметре, водруженная на высокую прическу надо лбом. Это был последний писк моды, и на молоденьких хорошеньких девушках такие шляпки смотрелись великолепно; Августу же трудно было назвать молоденькой хорошенькой девушкой, и потому шляпка казалась просто нелепой и смешной. К чести Августы стоило сказать, что она нечасто допускала такие ошибки в своем внешнем виде, но когда допускала, то все они происходили от того, что она слишком слепо следовала моде.

Сейчас Августа обращалась к дядюшке Джозефу, у которого был немного ошарашенный вид, как и всякий раз, когда с ним разговаривала его жена. Он стоял перед ней, слегка развернувшись, нетерпеливо поглаживая густые бакенбарды. Хью часто задумывался над тем, сохранились ли между ними какие-то нежные чувства. Возможно, они когда-то действительно любили друг друга, ведь у них родились Эдвард и Клементина. Они редко демонстрировали свою преданность друг другу, но время от времени Августа каким-нибудь жестом или словом показывала, что Джозеф ей небезразличен. «Наверное, любовь между ними еще не полностью остыла», – подумал Хью.

Августа продолжила речь, как будто Хью здесь и не было. Впрочем, она всегда так вела себя в его присутствии.

– Все семейство взволновано. Того и гляди разразится скандал! – настойчиво повторяла она, как будто Джозеф ей что-то возражал.

– Но ведь никто все эти годы и словом не обмолвился. Никому это никогда не казалось скандальным.

– Потому что Сэмюэл не старший партнер. Рядовому человеку дозволяется многое, если он не привлекает к себе внимания. Но старший партнер Банка Пиластеров – персона публичная, и к нему будут прикованы глаза всего общества.

– Ну что ж, пока вопрос этот не настолько безотлагателен. Дядя Сет до сих пор жив, и, судя по его виду, продержится еще долгое время.

– Я знаю, – сказала Августа с нотками разочарования в голосе. – Иногда мне хотелось бы…

Она осеклась, как если бы едва не сказала лишнего.

– Рано или поздно ему придется передать бразды правления. Вполне может статься так, что он решится на это завтра. Кузен Сэмюэл не имеет права делать вид, будто ему все сойдет с рук.

– Возможно, – сказал Джозеф. – Но ситуация и впрямь такова, как ты говоришь, я даже не знаю, что делать….

– Нужно рассказать об этом Сету.

Хью задумался над тем, известны ли Старому Сету подробности личной жизни своего сына. В глубине души, пожалуй, он и догадывался о чем-то, но никогда не признавался в этом даже самому себе.

Было заметно, что Джозефу неловко вести разговор на такую тему.

– Да, конечно, обвинять человека в чем-то недостойном крайне неприятно, – лицемерно продолжала сокрушаться Августа. – Но нужно же дать Сэмюэлу понять, что если он не прекратит свое дурное поведение, то придется обо всем сообщить его отцу.

Хью поражался ее хитрости и жестокости. Она буквально заставляла Сэмюэла отказаться от всякой связи с секретарем, иначе Старый Сет без всяких недомолвок и намеков узнал бы, что его сын едва ли не женат на мужчине.

На самом деле ей совершенно наплевать на Сэмюэла и его секретаря. Ей просто не хочется, чтобы он становился старшим партнером; ее хочется, чтобы эта должность досталась ее мужу. На взгляд Хью, это был крайне гнусный план, и он удивлялся, как Джозеф не понимает, к чему клонит его жена.

– Я бы предпочел разобраться в ситуации без таких крайних мер, – нерешительно заявил Джозеф.

Августа понизила голос до вкрадчивого шепота. В такие моменты Хью всегда казалось, что она говорит неискренне, словно пытающийся мурлыкать дракон.

– Я нисколько не сомневаюсь, что ты придумаешь, как разрешить это дело, – сказала она и заискивающе улыбнулась. – Поедешь сегодня в парк? Мне хотелось бы прогуляться в твоей компании.

Джозеф отрицательно покачал головой.

– Мне нужно присутствовать в банке.

– Какая досада! Сидеть в пыльном и душном кабинете в такой прекрасный день!

– В Болонье паника, понимаешь ли.

Хью заинтересовали его слова. Со времен «Венского краха» произошло еще несколько банкротств банков и ликвидаций крупных компаний в разных частях Европы, но слово «паника» употреблялось впервые. До сих пор Лондон оставался в стороне от финансовой бури. В июне учетная ставка, этот термометр финансового мира, поднялась на семь процентов – не слишком высокое повышение, к тому же она уже снова опустилась до шести процентов. Но, возможно, сегодня ожидается какое-то особое известие.

– Я уверена, что эта паника нас не коснется, – сказала Августа.

– Пока мы принимаем меры, нет, – ответил Джозеф.

– Но ведь сегодня выходной! В банке никого не будет, никто даже не подаст тебе чай!

– Уж как-нибудь проживу полдня и без чая.

– Тогда я через час пошлю к тебе Сару. Она принесет твой любимый вишневый пирог и сделает чай.

Хью подумал, что ему предоставляется неплохая возможность.

– Можно, я пойду с вами, дядя? Вам может понадобиться помощник.

Джозеф отрицательно помотал головой.

– Нет, ты мне не понадобишься.

– Он может выполнять для тебя кое-какие мелкие поручения, – сказала Августа.

– Или дать кое-какой совет, – ухмыльнулся Хью.

Джозеф не оценил шутки.

– Я буду просто следить за телеграфными сообщениями и решать, что делать завтра, когда откроются рынки.

– Мне бы все равно хотелось пойти, просто из интереса, – настаивал Хью, хотя и сам понимал, что допускает глупость.

Джозеф не терпел, когда ему надоедали.

– Я же сказал, что ты мне не нужен, – выпалил он раздраженно. – Поезжай в парк с теткой, ей понадобятся сопровождающие.

С этими словами он надел шляпу и вышел.

– У тебя, Хью, настоящий талант выводить из себя людей, – сказала Августа. – Бери шляпу и выходи, я уже готова.

Хью не хотелось ехать с теткой, но раз уж Джозеф так решил, то ничего не оставалось делать. К тому же ему было любопытно проверить слухи о Львице, поэтому он не стал возражать.

В холл вышла дочь Августы, Клементина, также в полном параде и готовая к прогулке. В детстве, когда они играли вместе с Хью, Клементина вечно на него ябедничала. Когда ей было семь лет, она попросила Хью показать «петушка», потом рассказала обо всем матери, и Хью сильно выпороли. Теперь, в двадцать лет, она выглядела копией своей матери, только была менее властной и более ехидной.

Все они вышли на крыльцо, и кучер помог им сесть в экипаж. Это была новая коляска, покрашенная в синий свет, которую везла пара серых меринов, – выезд, достойный супруги богатого банкира. Августа и Клементина сели на заднее сиденье, а Хью расположился напротив них, спиной к дороге. Верх коляски был откинут, потому что вовсю сияло солнце, но дамы открыли солнечные зонты. Кучер щелкнул кнутом, и они тронулись.

Чуть позже они выехали на Саут-Кэрридж-Драйв, заполненный до предела, как и утверждал автор письма в «Таймс». Здесь сотнями разъезжали верхом на лошадях мужчины в визитках и цилиндрах и сидевшие в седле боком дамы в разноцветных великолепных платьях; протискивались мимо друг друга блестевшие свежими красками десятки экипажей разных видов – открытые и закрытые, двухколесные и четырехколесные; дети ездили на пони, парочки прогуливались пешком. Все двигались медленно, что позволяло лучше разглядывать коней, экипажи, платья и шляпы. Августа разговаривала с дочерью, а Хью время от времени только кивал и поддакивал.

– Вон леди Сент-Энн в шляпке а-ля Долли Варден! – воскликнула Клементина.

– Такие шляпы вышли из моды год назад, – сказала Августа.

– Угу, – кивнул Хью.

Мимо них проехал еще один экипаж, в котором Хью увидел свою другую тетку, Мадлен Хартсхорн. Он подумал, что ей бы еще бакенбарды – и была бы вылитый брат Джозеф. С Августой у них установились доверительные отношения, и вместе они заведовали всей общественной жизнью семейства. Заведовала в этом союзе, конечно, Августа, но Мадлен всячески ее поддерживала.

Оба экипажа остановились, и дамы обменялись приветствиями. За ними остановились еще две-три коляски, которым они загородили путь.

– Садитесь к нам, я хочу поговорить с вами, – предложила Августа.

С помощью кучера Мадлен спустилась со своего экипажа, села в экипаж Августы, и дальше они поехали вместе.

– Говорят, Сэмюэлу пригрозили рассказать о его секретаре Старому Сету.

– О нет! – воскликнула Мадлен. – Это недопустимо!

– Я говорила с Джозефом, но его не переубедишь, – продолжила Августа.

Она сказала это таким искренним тоном, что Хью едва не поперхнулся от удивления. «Как ей это удается? Может, она сама себя убеждает в том, что говорит правду, когда ей это выгодно?»

– Я поговорю с Джорджем, – сказала Мадлен. – Такого потрясения Старый Сет может не вынести.

Хью подумал, не сообщить ли об этом разговоре Джозефу. Он-то наверняка будет возмущен, узнав, что их жены пытаются ими руководить. Но поверит ли он Хью? Мнение Хью для Джозефа ничего не значит, как и для Августы, – вот почему она нисколько не стесняется говорить такие вещи в его присутствии.

Их экипаж вновь замедлил движение и едва не остановился. Впереди образовалось большое скопление лошадей и колясок.

– Что там еще? – раздраженно спросила Августа.

– Наверное, Львица, – взволнованно ответила Клементина.

Хью вытянул шею, но не смог увидеть, что вызвало задержку. Впереди виднелись несколько экипажей разных видов, с десяток лошадей и множество пешеходов.

– Что еще за Львица? – переспросила Августа.

– Ах, мама, та самая загадочная дама, про которую все только и говорят!

Тут из толпы выехал небольшой фаэтон с парой высоких пони, которым управляла женщина.

– Вот она, Львица! – воскликнула Клементина.

Хью посмотрел на женщину в фаэтоне и сразу узнал ее.

Это была Мэйзи Робинсон.

Она щелкнула кнутом, и пони ускорили ход. Мэйзи выглядела великолепно в коричневом платье из тонкой шерсти с шелковыми оборками. Вокруг шеи большим бантом был повязан кофейного цвета платок. На голове ее красовалась кокетливая шляпка с изящно загнутыми полями.

Хью снова с досадой вспомнил о том, как нелестно она отзывалась о его отце. Она совершенно не разбиралась в финансах и потому не имела права сыпать обвинениями в бесчестности. Но следовало признать, что внешне она совершенно очаровательна. Было что-то бесконечно притягивающее в ее небольшом, но ладно сложенном теле, в наклоне шляпки на голове и даже в том, как уверенно она держит кнут и поводья.

Значит, Мэйзи Робинсон и есть та самая Львица. Но откуда у нее этот экипаж и лошади? Неужели она разбогатела? Что она задумала таким своим поведением?

Пока Хью словно зачарованный не сводил с нее глаз, произошел небольшой инцидент.

Мимо экипажа Августы проезжал всадник на породистой нервной лошади, которая, испугавшись заливистого лая маленького терьера, встала на дыбы, отчего всадник свалился на дорогу – прямо перед фаэтоном Мэйзи.

Мэйзи быстро свернула в сторону, продемонстрировав необыкновенное самообладание и умение управлять лошадьми. Но при этом ее экипаж проехал в опасной близости от лошадей Августы. Кучер резко натянул поводья и разразился проклятьями. Фаэтон Мэйзи остановился как раз напротив их коляски.

Все смотрели на упавшего джентльмена, который, по всей видимости, отделался легкими ушибами. Встав на ноги, он отряхнулся, и, негодующе качая головой, пошел за своей лошадью.

Мэйзи узнала Хью.

– Хью Пиластер, вот так встреча! – воскликнула она.

Хью покраснел.

– Доброе утро, – пробормотал он, не имея ни малейшего представления, как быть дальше.

Он тут же понял, что допустил серьезное нарушение этикета. Ему не следовало признаваться, что он знаком с Мэйзи, поскольку он едва ли мог представить ее своим теткам как свою знакомую. Нужно было просто промолчать или с высокомерным видом сказать, что она ошиблась.

Но Мэйзи и не думала обращаться к дамам.

– Ну как, нравятся пони? – продолжила она беззаботно, словно между ними и не было никакой ссоры.

Сердце Хью совершенно растаяло от этой удивительной девушки, которая так умело управляла лошадьми, от ее простодушной манеры держаться и от ее трогательной искренности.

– Да, замечательные пони, – сказал он, даже не посмотрев на них.

– Они на продажу.

– Хью, дорогой, скажи этой особе, что нам нужно проехать! – произнесла ледяным голосом Августа.

Мэйзи словно только сейчас заметила Августу.

– Заткни свою пасть, старая сучка, – сказала она почти беззлобно, словно отмахиваясь от назойливой мухи.

Клементина задохнулась от возмущения, а тетка Мадлен в ужасе вскрикнула. Даже у Хью отвисла челюсть. Из-за великолепного платья и дорогого экипажа он и забыл, что перед ним бывшая циркачка из трущоб. Ее слова были настолько вульгарны, что Августа поначалу даже не нашлась что ответить. Никто еще к ней не обращался подобным образом.

Мэйзи не дала ей времени на раздумья. Повернувшись к Хью, она сказала:

– Передай своему кузену Эдварду, что он может купить моих пони!

После чего взмахнула хлыстом и поехала дальше.

К Августе наконец-то вернулся дар речи.

– Как ты смеешь разговаривать в моем присутствии с такой персоной? – разбушевалась она. – Еще и шляпу снял перед ней!

Хью продолжал зачарованно смотреть на грациозную фигуру Мэйзи в удалявшемся фаэтоне.

– Да, Хью, объясни нам, откуда ты ее знаешь? – вставила свое слово тетка Мадлен. – Хорошо воспитанные молодые люди не должны знакомиться с такими отбросами. И, как я полагаю, ты еще и Эдварда с ней познакомил.

С Мэйзи Хью познакомил как раз Эдвард, но Хью не хотелось сваливать на него всю вину. Все равно ему бы не поверили.

– На самом деле я с ней почти незнаком. Мы с ней только однажды виделись.

Клементину заинтриговал его ответ.

– И где же ты с ней виделся?

– В одном заведении под названием «Аргайл-румз».

Августа бросила на Клементину осуждающий взгляд и сказала:

– Не желаю обсуждать такие вещи. Хью, скажи Бакстеру, чтобы он отвез нас домой.

– Я лучше прогуляюсь, – сказал Хью, открывая дверь экипажа.

– Ты хочешь догнать эту женщину? – возмутилась Августа. – Я запрещаю тебе!

– Поезжайте, Бакстер, – сказал Хью, шагнув на дорогу.

Кучер встряхнул поводьями, колеса развернулись, и Хью вежливо приподнял шляпу перед удалявшимися тетушками.

Сейчас ему совершенно не хотелось выслушивать их упреки. Его ожидали серьезные неприятности. Августа непременно расскажет об этой встрече Джозефу, а вскоре и все партнеры банка узнают, что Хью встречается с женщинами сомнительного поведения.

Но сейчас стоял прекрасный день, светило солнце, и в парке беззаботно прогуливались люди, наслаждавшиеся хорошей погодой. В такой обстановке ему никак не хотелось забивать себе голову мрачными мыслями.

Он бодро пошел по тропинке, чувствуя себя лучше с каждым шагом. Он шел в сторону, противоположную той, в какую удалилась Мэйзи. Дорога, по которой ездили экипажи, огибала парк кругом, поэтому он скоро сможет снова встретить ее.

Ему хотелось поговорить с ней подольше и наконец-то уладить недоразумение с отцом. Странно, но теперь он нисколько не обижался на ее слова. Она просто ошибалась, и если он объяснит ей, как все было в действительности, она поймет. Сама мысль о том, что можно с ней поговорить, заставляла быстрее биться сердце.

Дойдя до угла Гайд-парка, он повернул на север и пошел по Парк-Лейн. По дороге ему пришлось много раз приподнять шляпу, приветствуя многочисленных родственников и знакомых: Молодой Уильям и Беатрис в двухместном «брогаме», Дядя Сэмюэл на гнедой кобыле, мистер Малберри с женой и детьми. Мэйзи, должно быть, остановилась на дальней стороне парка или уехала совсем. Ему стало казаться, что он больше ее не встретит.

Но он встретил ее.

Она как раз собиралась уезжать и пересекала Парк-Лейн. Он сразу узнал ее по кофейного цвета шелковому шарфу с бантом. Его она не замечала.

Поддавшись порыву, Хью побежал вслед за ней за пределы парка, в Мэйфер, стараясь не потерять ее из виду на петлявших улочках. Остановившись перед конюшнями, она сошла с маленького фаэтона и передала поводья вышедшему из ворот конюху.

Замедлив шаг, чтобы перевести дыхание, Хью подошел к ней. Он сам не понимал, что на него нашло.

– Здравствуйте, мисс Робинсон! – сказал он, запыхавшись.

– Здравствуйте еще раз!

– Я следовал за вами, – сказал он, хотя это было и так понятно.

– Зачем же? – спросила она простодушно.

Не подумав, он выпалил:

– Хотел спросить вас, не согласитесь ли вы как-нибудь провести со мной вечер.

Мэйзи склонила голову набок и слегка нахмурилась, раздумывая над его предложением. Выражение ее лица было дружелюбным, как будто ей понравилась эта идея, и он понадеялся, что она согласится. Но, похоже, внутри ее шла какая-то борьба между желанием и более практическими соображениями. Отведя взгляд, она нахмурилась еще больше и, казалось, окончательно определилась.

– Вы не можете себе меня позволить, – сказала она решительно, повернулась и пошла в конюшню.

IV

Ферма Кэммелов

Капская колония

Южная Африка

14 июля 1873 года

Дорогой Хью!

Как я рад получить от тебя весточку! Здесь довольно одиноко и скучно. Ты не представляешь, какое это удовольствие – получить длительное, обстоятельное письмо из дома. Миссис Кэммел, бывшей до замужества Амелией Клэпхем, особенно понравился твой рассказ про Львицу…

Я понимаю, что сейчас уже поздно упоминать об этом, но смерть твоего отца меня сильно потрясла. Школьники не пишут друг другу писем соболезнования. К тому же твою трагедию затмила еще более ужасная трагедия, произошедшая в тот же день. Но поверь мне, многие из нас думали о тебе и говорили о тебе, после того как ты так неожиданно покинул школу…

Я рад, что ты спросил меня о Питере. С того самого дня я чувствовал себя виноватым. Я не видел непосредственно, как утонул этот бедняга, но видел достаточно, чтобы прийти к кое-каким выводам.

Твой кузен Эдвард, как ты однажды очень удачно образно выразился, действительно «был гнилее дохлой кошки». Ты быстро подобрал свою одежду из пруда и с земли, но Питер с Тонио задержались.

Я купался на другой стороне пруда, и я не думаю, что Эдвард с Мики меня заметили. А если и заметили, то скорее всего не узнали меня. В любом случае они со мной ни разу не заводили речь об этом инциденте.

Как бы то ни было, но, когда ты убежал, Эдвард стал еще сильнее окунать Питера с головой. Когда тот выныривал и пытался найти свою одежду, Эдвард плескал ему в лицо воду и снова набрасывался на него.

Я видел, что дело неладно, но, боюсь, тогда я был совершенным трусом. Мне следовало прийти на помощь Питеру, но я не отличался силой и уж точно не был ровней Эдварду и Мики Миранде; я не хотел, чтобы и мою одежду выкинули в пруд. Помнишь, какое было наказание за самовольную прогулку? Двенадцать ударов Хлестуном, и, признаюсь, такое наказание пугало меня тогда больше всего на свете. Поэтому я быстро вылез из воды, схватил свою одежду и постарался скрыться, не привлекая к себе внимания.

Я оглянулся только один раз, уже на краю карьера. Не знаю, что случилось за это время, но Тонио поднимался по крутому берегу раздетый, сжимая в руках комок мокрой одежды, а Эдвард плыл через пруд за ним, оставив Питера барахтаться посередине.

Я решил, что Питеру ничего больше не грозит, но, очевидно, ошибался. Должно быть, он держался уже на пределе сил. Пока Эдвард гнался за Тонио, а Мики наблюдал за ними, никто не заметил, как Питер утонул.

Об этом я, конечно же, узнал уже позже. А тогда я вернулся в школу и незаметно проскользнул к себе. Когда нас допрашивали учителя, я поклялся, что весь день сидел в своей комнате. Потом, когда узнали об этой трагедии, у меня так и недостало храбрости признаться в том, что я тоже был очевидцем.

Да, Хью, гордиться мне, разумеется, нечем. Но хотя бы мне стало немного легче от того, что я рассказал правду…

Хью отложил письмо Альберта Кэммела и посмотрел в окно своей спальни. Письмо многое объясняло, но вместе с тем оставляло еще больше неизвестного, о чем, по всей видимости, Кэммел не догадывался.

Оно объясняло, каким образом Мики Миранда сблизился с семейством Пиластеров до такой степени, что проводил с Эдвардом все каникулы и что родители Эдварда оплачивали все его расходы. Вне всяких сомнений, Мики рассказал Августе о том, что Эдвард практически убил Питера. Но в суде он заявил, что Эдвард бросился на помощь утопающему товарищу. Солгав под присягой, Мики спас Пиластеров от публичного позора. Августа скорее всего испытывала по отношению к нему не только благодарность, но и страх – страх, что он когда-нибудь расскажет правду. От этих мыслей у Хью похолодело в животе. Альберт Кэммел, сам того не ведая, раскрыл истинную причину взаимоотношений Августы и Мики – темных, мрачных и преступных.

Но оставалась еще одна загадка. Хью знал о Питере Миддлтоне еще кое-что, что не знали другие. Устав от того, что все дразнят его слабаком и «дохляком», Питер решил тренироваться, и основой его тренировок было плавание. Он плавал вдоль и поперек этого пруда по несколько часов подряд, надеясь развить тем самым свои мышцы. Его затея не сработала: тощий тринадцатилетний мальчишка не может превратиться в широкоплечего великана, кроме как став мужчиной, а этот естественный процесс нельзя ускорить.

Единственным следствием таких тренировок стало то, что Питер научился держаться в воде, как рыба. Он мог донырнуть до дна, задерживать дыхание на несколько минут, плавать под водой с открытыми глазами и спокойно лежать на спине. Эдвард Пиластер не мог так просто утопить его.

Так как же он погиб?

Альберт Кэммел рассказал правду о том, что видел сам, в этом Хью ему верил. Но должно быть что-то еще. Что-то, что на самом деле произошло в Епископской роще тем жарким днем. Плохой пловец мог погибнуть в результате хулиганской выходки Эдварда Пиластера, но Питер никак не мог утонуть из-за какой-то потасовки между подростками. Если он погиб не случайно, то его убили намеренно.

И, получается, это было предумышленное убийство.

Хью содрогнулся.

Там оставались только три ученика: Эдвард, Мики и Питер. Питера должен был убить Эдвард или Мики.

Или оба.

V

Японский интерьер гостиной уже успел разочаровать Августу. Восточные ширмы, угловатая мебель на извивающихся ножках, цветастые веера и вазы в лакированных шкафах – все это стоило очень дорого, но в лавках Оксфорд-стрит быстро появились бесчисленные дешевые подделки, и убранство комнат теперь не выглядело таким уж исключительным, достойным только самых лучших домов. К сожалению, Джозеф и слышать не хотел о переделке и новом оформлении через такое небольшое время, поэтому Августе предстояло на несколько лет смириться с мебелью, постепенно становившейся все более обыденной и заурядной.

Именно в гостиной Августа устраивала ежедневные семейные чаепития. Первыми приходили Мадлен с Беатрис и Клементина. Затем, после пяти вечера, из банка подтягивались Джозеф, Старый Сет, муж Мадлен Джордж Хартсхорн, а иногда и Сэмюэл. Если их не отвлекали дела, приходили и «мальчики»: Эдвард, Хью и Молодой Уильям. Единственным регулярным посетителем таких чаепитий, не принадлежавшим к семейству Пиластеров, был Мики Миранда, но время от времени на них приходил какой-нибудь священник-методист, вроде миссионера, искавший средства на обращение язычников Полинезии, Малайского архипелага или только что открывшейся перед иностранцами Японии.

Августа усердно поддерживала эту традицию. Все Пиластеры любили сладкое, и она старалась предлагать им самые свежие булочки с пирожными и лучший чай из Ассама и Цейлона. Во время чаепитий обсуждались планы больших мероприятий, таких как дни рождения и бракосочетания, поэтому любой, кто пропускал их, вскоре понимал, что отстает от ритма жизни своей большой семьи.

Но, несмотря на это, кем-нибудь то и дело овладевало стремление к независимости. В последний раз это случилось примерно год назад с женой Молодого Уильяма, Беатрис, после того как Августа довольно настойчиво объяснила ей, что она выбрала неподходящую ткань для платья. В таких случаях Августа обычно оставляла людей на некоторое время в покое, а потом привлекала к себе каким-нибудь необыкновенно щедрым жестом. В случае с Беатрис она устроила очень дорогостоящее торжество в честь дня престарелой матери Беатрис, находившейся на грани старческого слабоумия и потому не появлявшейся на публике. Беатрис была так благодарна, что позабыла о платье, как Августа и задумывала.

На этих посиделках Августа узнавала не только о том, что происходит в семействе, но и как идут дела в банке. В настоящее время ее беспокоил Старый Сет. Она с таким упорством подготавливала всех к мысли, что Сэмюэл не может стать старшим партнером, но между тем Сет, несмотря на ухудшавшееся здоровье, казалось, и не думал подавать в отставку. Она едва не поддавалась отчаянию, думая о том, что все ее прекрасно разработанные планы разбиваются об упрямое упорство этого старика.

В конце июля в Лондоне становилось тихо. В это время года, как обычно, аристократы разъезжались по своим поместьям, прогуливались по морю на яхтах в Коузе или охотились на лис и оленей в своих шотландских «охотничьих домиках». Эти их загородные развлечения продолжались до Рождества. С февраля по Пасху они стекались обратно, а в мае «лондонский сезон» был в разгаре.

Семейство Пиластеров не следовало этому распорядку. Пусть они и были богаче многих аристократов, но думали прежде всего о делах и даже не могли представить себе, как можно целых полгода праздно преследовать животных в сельской местности. Правда, партнерам обычно удавалось отдохнуть большую часть августа, если в банковском мире в это время не было никаких особых событий.

В этом же году планы на отдых казались сомнительными, потому что в финансовых столицах континентальной Европы бушевал настоящий шторм, угрожавший и Англии. С другой стороны, самое худшее уже миновало, процентная ставка снизилась на три процента, и Августа арендовала небольшой замок в Шотландии. Они с Мадлен планировали поехать туда через неделю и подготовиться к последующему приезду мужчин.

В четыре часа с небольшим, когда Августа стояла в гостиной, с раздражением разглядывая свою мебель и размышляя об упорстве Старого Сета, явился Сэмюэл.

Все Пиластеры не отличались красотой, но Сэмюэл казался Августе самым уродливым. Под огромным носом располагался слабовольный, похожий на женский, рот с выступающими зубами. Одевался он всегда безупречно, был крайне разборчив в еде, любил кошек и ненавидел собак.

Больше всего в нем Августе не нравилось то, что из всех представителей семейства на него труднее всего было повлиять. Старого Сета легко можно было очаровать, ведь даже в своем преклонном возрасте он смягчался от вида красивой женщины; Джозефа у нее получалось изнурять постоянными просьбами вплоть до того, что он терял терпение и соглашался с ней; Джордж Хартсхорн находился под каблуком своей жены Мадлен, и поэтому на него можно было влиять через нее; остальные же были достаточно молоды, чтобы подчиняться ее властному тону, хотя некоторое беспокойство среди них доставлял Хью.

Но с Сэмюэлом ничто не работало, особенно ее женское очарование. Более всего ее раздражало, что он постоянно разговаривал с ней насмешливым тоном, как бы не принимая всерьез все ее слова. И это смертельно обижало ее. Насмешливый тон Сэмюэла казался ей гораздо более оскорбительным, чем грубые слова той потаскухи в парке.

Сегодня же на лице Сэмюэла не было обычной для него скептической улыбки и он выглядел таким озабоченным, что Августа поначалу даже встревожилась. Он, несомненно, пришел раньше всех, чтобы застать ее одну. Она вдруг осознала, что вот уже два месяца она плетет против него заговор, а ведь люди расплачивались жизнями и за гораздо меньшие проступки. Сэмюэл не взял ее руки и просто встал напротив. На нем была визитка перламутрового цвета и темно-бордовый галстук, от которого шел легкий запах духов. Августа скрестила руки в защитном жесте.

Сэмюэл наконец скривил губы в невеселой улыбке и сделал шаг назад.

– Не собираюсь я бить вас, Августа, – сказал он. – Хотя, видят небеса, вы заслуживаете изрядной порки.

Разумеется, он не собирался и пальцем трогать ее. Для этого он был слишком мягок и добросердечен. Как и его отец, он отказывался финансировать поставки оружия. К Августе быстро вернулось самообладание, и она презрительно воскликнула:

– Да как вы смеете критиковать меня?

– Критиковать? – переспросил Сэмюэл, и в его глазах промелькнула ярость. – Это было бы снисхождением с моей стороны.

Он помолчал, а потом добавил более ровным и спокойным голосом:

– Я вас просто презираю.

Второй раз Августу уже нельзя было застать врасплох.

– Вы пришли сюда заявить, что намерены отказаться от своих порочных привычек?

– От моих порочных привычек? – повторил он. – Это вы намерены разрушить спокойствие моего отца и сделать несчастным меня, и все ради своих честолюбивых планов. И при этом вы смеете говорить о моих порочных привычках! Я уверен, что вы настолько погрязли во зле, что давно позабыли, что такое порок!

Он говорил настолько страстно и убедительно, что Августа на мгновение даже задумалась о том, не гадко ли с ее стороны угрожать ему. Но потом она поняла, что он пытается сыграть на ее чувстве сострадания и тем самым разрушить ее оборону.

– Я только стараюсь делать то, что будет лучше для банка, – произнесла она холодно.

– Таково ваше объяснение? Именно это вы предъявите в свое оправдание, когда в Судный день Всевышний вас спросит, зачем вы меня шантажировали?

– Я выполняю свой долг.

Теперь, когда она снова чувствовала себя хозяйкой положения, Августа задумалась: зачем же он к ней пришел? Признать свое поражение или бросить ей вызов? Если он сдается, то можно быть уверенной, что рано или поздно она станет супругой старшего партнера банка. Но если нет… От этой мысли она так сильно сжала кулаки, что даже ногти впились в ладони. Если он бросает ей вызов, то предстоит долгая, изнурительная борьба с неопределенным исходом.

Сэмюэл подошел к окну и посмотрел на сад.

– Я помню вас маленькой хорошенькой девочкой, – произнес он задумчиво.

Августа нетерпеливо кашлянула.

– Вы приходили в церковь в белом платье с лентами в волосах, – продолжил Сэмюэл. – Но эти ленты никого не обманывали. Вы уже тогда были тираном. После службы все обычно гуляли в парке, и другие дети боялись вас, но вы заставляли их играть с вами и исполнять все ваши прихоти. Вы изводили даже своих родителей. Не получая то, что вам хотелось, вы закатывали такие шумные истерики, что проезжавшие мимо в экипажах останавливались, чтобы выяснить, в чем дело. У вашего отца, упокой Господь его душу, был такой измученный взгляд, словно он никак не мог понять, как произвел на свет такое чудовище.

Его слова походили на правду, и от этого Августе стало слегка не по себе.

– Все это в прошлом, – сказала она, глядя в другую сторону.

Он продолжил речь, как если бы она его и не прерывала:

– Я беспокоюсь не о себе. Да, мне хотелось бы стать старшим партнером, но я проживу и без этого. Я был бы хорошим руководителем – возможно, не таким бы решительным и настойчивым, как мой отец; скорее одним из совместных руководителей. Но Джозеф совершенно не подходит для этой должности. Он раздражителен и импульсивен, он принимает непродуманные решения, а вы только потворствуете его честолюбию и затуманиваете его взор. Он неплохо проявляет себя, когда другие его сдерживают и направляют его шаги. Но он не умеет руководить, ему недостает рассудительности. В перспективе он только навредит банку. Разве вас это не беспокоит?

Какое-то мгновение Августа раздумывала над тем, нет ли в его словах доли правды. Неужели она действительно убивает курицу, несущую золотые яйца? Но в банке было столько денег, что никто из них мог бы всю оставшуюся жизнь и пальцем не пошевелить, и при этом всем бы хватило на безбедное существование. В обязанностях партнеров не было ничего трудного: они просто приходили в банк, узнавали последние известия из финансовых газет, давали другим людям деньги взаймы и получали проценты. Джозеф справится с этим ничуть не хуже любого другого.

– Вы, мужчины, вечно делаете вид, что банковская деятельность – это что-то сложное и загадочное, – сказала она. – Но меня вам не одурачить.

Она вдруг осознала, что невольно защищается, и это ей не понравилось.

– И вообще, я отвечаю за свои поступки и мысли перед Господом, а не перед вами.

– Неужели вы и в самом деле намерены отправиться к моему отцу, как угрожаете? – спросил Сэмюэл. – Вы же знаете, что ваши слова его убьют.

Она колебалась только мгновение.

– Другого выбора у меня нет, – ответила она уверенно.

Он долго смотрел на нее, не отводя глаз.

– Вы дьяволица во плоти.

Августа затаила дыхание. Неужели он сдается? Она почувствовала, что удача вот-вот придет к ней в руки, и в своем воображении уже услышала слова: «Позвольте представить вам миссис Джозеф Пиластер, супругу старшего партнера Банка Пиластеров…»

Сэмюэл помедлил, затем продолжил с явной неприязнью в голосе:

– Ну что ж, превосходно. Я сообщу остальным, что не намерен становиться старшим партнером, после того как мой отец подаст в отставку.

Августа едва сдержала улыбку превосходства. Она победила. Чтобы сдержать свой восторг, ей пришлось даже немного отвернуться.

– Наслаждайтесь своей победой, – горько сказал Сэмюэл. – Но помните, Августа, что у всех есть свои тайны, даже у вас. Настанет день, когда некто точно так же воспользуется вашими тайнами, и тогда вы вспомните, как поступили со мной.

Августа удивилась. На что он намекает? Перед ее внутренним взором без всякой причины всплыло лицо Мики Миранды, но она поспешила развеять это видение.

– У меня нет ничего, чего можно было бы стыдиться.

– Неужели?

– Нет! – выпалила она, но уже не так уверенно.

Он как-то по-особенному взглянул на нее.

– Вчера я встречался с одним молодым юристом по имени Дэвид Миддлтон.

Какое-то мгновение она еще не понимала.

– Я должна знать его?

Это имя показалось ей смутно знакомым.

– Вы виделись с ним однажды, семь лет назад, на судебном расследовании.

Августа вдруг вся похолодела. Миддлтон – так звали школьника, который утонул.

– Дэвид Миддлтон полагает, что его брата Питера убили. И что убил его Эдвард, – продолжил Сэмюэл.

Ноги Августы едва не подкосились, ей захотелось присесть, но нельзя было показать Сэмюэлу, что его слова ее ошеломили.

– Отчего же сейчас, когда прошло семь лет, он намерен разворошить прошлое ради какого-то скандала?

– Он сказал, что всегда сомневался в результатах расследования, но молчал из нежелания причинить еще большие страдания своим родителям. Но мать его скончалась вскоре после гибели Питера, а отец умер в этом году.

– Почему он обратился к вам, а не ко мне?

– Он член моего клуба. Он прочел несколько раз записи свидетельских показаний и утверждает, что были еще свидетели, которых никто не допрашивал.

«Да, так и есть, – в волнении подумала Августа. – Был этот несносный Хью Пиластер; потом мальчишка из Южной Америки – Тони, или как там его звали; и еще третий школьник, оставшийся неузнанным». Если Дэвид Миддлтон расспросит одного из них, то вся ужасная история выплывет на свет.

– С вашей точки зрения, конечно, жаль, что коронер так долго расспрашивал и рассуждал о героизме Эдварда, – задумчиво продолжал Сэмюэл. – Это порождало подозрения. Все, кто хорошо его знал, скорее поверили бы в то, что Эдвард нерешительно стоял на берегу пруда и смотрел, как тонет парень. Все, кто хотя бы раз с ним общался, знали, что он и улицы не перейдет ради помощи кому-то другому, не говоря уже о том, чтобы бросаться в пруд на помощь утопающему.

Его слова были оскорбительны для нее и ее сына.

– Как вы смеете? – возразила Августа, но не смогла придать своему голосу обычной убедительности.

Сэмюэл не обратил внимания на ее возражение.

– Школьники этому и не поверили. Дэвид тоже учился в той школе несколькими годами ранее, и он знал многих мальчиков постарше. Он поговорил с ними, и его подозрения только усилились.

– Все, на что вы намекаете, – это полная бессмыслица.

– Миддлтон – упрямый и настойчивый человек, какими обычно и бывают юристы, – продолжал Сэмюэл, по-прежнему не внимая ее возражениям. – И он не намерен оставлять это дело в покое.

– Ему меня не запугать.

– Тем лучше, поскольку, как я уверен, он собирается вскоре нанести визит лично вам.

Сэмюэл подошел к двери.

– На чай я не останусь. Приятного дня, Августа!

Августа тяжело опустилась на диван. Такого поворота она не предвидела. Победа над Сэмюэлом оказалась омраченной новыми тревогами. Всплыл старый, происшедший семь лет назад неприятный случай, о котором, казалось, все должны были уже давно забыть. Теперь ей так страшно за Эдварда! Ей была ненавистна сама мысль о том, что что-то плохое может произойти с ее мальчиком. Нужно во что бы то ни стало это остановить. Но как?

Вошел Хастед, дворецкий, за которым следовали две горничные с чайными чашками и пирожными на подносах.

– С вашего разрешения, мадам? – спросил он с валлийским акцентом.

Глаза Хастеда, как всегда, смотрели в разные стороны, и посторонних это часто сбивало с толку, потому что никогда нельзя было понять, на кого именно он устремил свой взор. Августу поначалу это тоже раздражало, но со временем она привыкла. В ответ на вопрос она просто кивнула.

– Благодарю, мадам, – сказал Хастед и вместе с горничными принялся расставлять фарфоровые чашки на столе.

Заискивающая манера Хастеда частенько успокаивала Августу, но сегодня это не сработало. Она встала и вышла в открытое французское окно. В ярко освещенном солнцем саду ей тоже не стало легче на душе. Как же остановить Дэвида Миддлтона?

Она все еще размышляла над этим вопросом, когда пришел Мики Миранда.

Августа обрадовалась его визиту. Он выглядел щеголевато, как и всегда в черном фраке и брюках в полоску, с безупречно белым воротничком под щеками и с черным атласным галстуком на шее. Мики сразу же догадался, что Августа чем-то расстроена, прошел через весь зал пружинистой походкой дикого кота и спросил с выражением искреннего сочувствия:

– Миссис Пиластер, что-то случилось?

Она была благодарна ему, что он пришел первым. Схватив его за рукав, она ответила:

– Да, кое-что очень ужасное.

Его ладони покоились на ее талии, как будто он пригласил ее на танец, и она с удовольствием ощущала, как его пальцы ощупывают ее бедра.

– Только не волнуйтесь, – успокоил он ее нежным голосом. – Расскажите о ваших тревогах.

Ей действительно стало спокойнее. В такие моменты Мики ей чрезвычайно нравился. Он походил на молодого графа Стрэнга, с которым она некогда встречалась в юности. Все в этом молодом человеке напоминало о графе: его легкая походка, готовность выслушать в любое время, красивая одежда и, что самое главное, плавность в движениях, будто он весь состоял из хорошо смазанных шарниров. Стрэнг был светловолосым англичанином, а Мики – темноволосым латиноамериканцем, но оба они заставляли ее по-настоящему почувствовать себя женщиной. Ей так захотелось привлечь его к себе и положить голову ему на плечо…

Перехватив взгляды горничных, она подумала о том, что поза Мики, стоявшего почти вплотную к ней и держащего руки на ее талии, несколько неприлична. Отстранившись, она взяла его за руку и вывела через французское окно в сад, подальше от любопытных ушей слуг. Здесь было тепло и приятно пахло цветами. Они сели на деревянную скамеечку в тени, и Августа повернулась, чтобы смотреть на Мики. Ей хотелось подольше задержать его руку в своих руках, но это тоже выглядело бы неподобающе для дамы ее возраста.

– Я видел, как выходил Сэмюэл. Он как-то причастен к вашему беспокойству? – спросил Мики.

Августа ответила тихо, и Мики пришлось нагнуться так близко, что она могла бы поцеловать его прямо в губы.

– Он приходил сообщить, что отказывается от должности старшего партнера банка.

– Хорошие новости!

– Да. Это значит, что должность, вне всякого сомнения, достанется моему мужу.

– И Папа наконец-то получит свои винтовки.

– Как только Сет отойдет от дел.

– Просто уму непостижимо, как этот Сет цепляется за свою работу! – воскликнул Мики. – Отец постоянно меня спрашивает, когда же настанет долгожданный момент.

Августа понимала волнение Мики: он боялся, что отец заставит его вернуться в Кордову.

– Не думаю, что Сет продержится долго, – ответила она, чтобы успокоить его.

Он заглянул ей в глаза.

– Но не это расстроило вас.

– Нет. Все дело в том утонувшем мальчишке из вашей школы. Как там его звали – Питер Миддлтон? Сэмюэл сказал, что брат Питера, юрист, хочет задать мне неудобные вопросы.

Лицо Мики помрачнело.

– После всех этих лет?

– Вам лучше знать, чем мне.

Августа помедлила. У нее на языке вертелся вопрос, ответа на который она ожидала со страхом. Собравшись с духом, она задала его:

– Мики… Как вы думаете, тот мальчик действительно скончался по вине Эдварда?

– Ну…

– Не тяните! Скажите: да или нет?

Мики немного помолчал, потом ответил:

– Да.

Августа закрыла глаза. «Тедди, дорогой, что же ты натворил?» – подумала она.

Мики тихо продолжил:

– Питер был плохим пловцом. Эдвард не топил его, просто боролся с ним, и тот слишком устал. Когда Эдвард поплыл за Тонио, Питер был еще жив. Я думаю, что он просто не смог доплыть до берега и утонул, когда на него никто не смотрел.

– Тедди не хотел убивать его.

– Разумеется, нет.

– Это была всего лишь грубая школьная потасовка.

– У Эдварда и в мыслях не было ничего злого.

– Значит, он не убийца.

– Боюсь, что это не так, – сказал Мики серьезным тоном, отчего сердце Августы ушло в пятки. – Если вор толкнет человека на землю, желая только ограбить его, но у человека случится сердечный приступ и он умрет, то вор будет виновен в убийстве, пусть он даже и не имел такого намерения.

– Откуда вы знаете?

– Я спрашивал у адвоката несколько лет тому назад.

– Зачем?

– Хотел узнать, в чем могут обвинить Эдварда.

Августа прикрыла лицо ладонями. Все было гораздо хуже, чем она опасалась.

Мики взял ее за запястья, отвел ладони от лица и поцеловал каждую руку по очереди. Этот его жест был настолько мил, что она едва не разрыдалась. Продолжая держать ее за руки, он сказал:

– Ни один разумный человек не станет преследовать Эдварда с целью засудить его за то, что произошло, когда он был подростком.

– Но разумен ли Дэвид Миддлтон? – спросила Августа, сдерживая слезы.

– Возможно, нет. Похоже, он одержим жаждой мести, которая отравляла его все эти годы. Не дай бог его настойчивости одержать верх и обнаружить истину.

Августа содрогнулась, представив себе последствия. Разразится ужасный скандал; в бульварных газетах появится заголовок: «Постыдная тайна банковского наследника»; полиция начнет новое расследование; бедного, несчастного Тедди привлекут к суду, и если его признают виновным…

– Мики, мне так страшно даже думать об этом! – прошептала она.

– Тогда нам нужно что-то предпринять.

Августа сжала его руки, затем отпустила и постаралась собраться с духом. Сейчас она столкнулась с серьезной проблемой, и на горизонте замаячил призрак виселицы для ее сына. Нельзя опускать руки и предаваться отчаянию, нужно действовать. Хвала Господу, что у Эдварда есть такой преданный друг, как Мики.

– Мы должны проследить за тем, чтобы Дэвид Миддлтон ничего не узнал. Сколько человек знает правду?

– Шесть, – тут же ответил Мики. – Эдвард, вы и я – это трое, но мы никому ничего не расскажем. Потом Хью…

– Его там не было, когда мальчик скончался.

– Не было, но он видел достаточно, чтобы опровергнуть историю, которую мы поведали коронеру. И тот факт, что мы солгали, бросит на нас подозрения.

– Да, тогда Хью действительно представляет угрозу. А другие?

– Тонио Сильва видел все.

– Но тогда он ничего не рассказал.

– Тогда он меня боялся. Но я не уверен, что его удастся запугать и теперь.

– А шестой?

– Мы так и не выяснили, кто это был. Я не увидел его лица, а потом он пропал. Боюсь, что с ним мы ничего не сможем поделать. Тем не менее если никто его не знает, то, вероятно, никакой опасности для нас он не представляет.

Августа ощутила дрожь от страха: в этом она была не настолько уверена. Всегда есть опасность, что неизвестный очевидец объявится и даст свои показания. Но Мики прав в том, что с этим они ничего поделать не могут.

– Значит, нужно разобраться с двумя: с Хью и с Тонио.

Повисла тяжелая тишина.

«К Хью уже нельзя относится как к досадной помехе», – по-думала Августа. В банке он уже заслужил репутацию исполнительного и смышленого служащего, по сравнению с которым Тедди казался нерадивым лентяем. Августе удалось расстроить роман между Хью и Флоренс Столуорти. Теперь Хью угрожал Эдварду гораздо более опасным образом. Нужно как-то действовать. Но как? Хью был членом семейства Пиластеров, пусть и белой вороной. Она ломала голову, но ничего не придумывалось.

– Есть одна слабость у Тонио, – задумчиво произнес Мики.

– Какая?

– Он плохой игрок. Ставит гораздо больше, чем может себе позволить, и проигрывает.

– Вы можете устроить так, чтобы он проиграл по-крупному?

– Возможно.

Августе показалось, что Мики не понаслышке знает, как жульничать в карточных играх. Но она не могла напрямую спросить его об этом, иначе глубоко оскорбила бы его как джентльмена.

– Но это будет дорого, – продолжил Мики. – Вы выделите мне деньги?

– Сколько вам потребуется?

– Боюсь, около сотни фунтов.

Августа не колебалась, на кону стояла жизнь Тедди.

– Превосходно.

Со стороны дома послышались голоса – прибывали другие гости. Она встала.

– Не знаю еще, как быть с Хью, – сказала она озабоченно. – Придется подумать об этом. А сейчас мы должны вернуться.

Едва они зашли в гостиную, как на нее набросилась Мадлен:

– Этот портной с ума меня сведет! Два часа, чтобы заколоть оборки! Жду не дождусь чая! Ах, какие изумительные миндальные пирожные вы подали сегодня! Но, бог мой, какая же жаркая погода!

Августа заговорщицки пожала Мики руку и села за стол, чтобы разливать чай.

Глава четвертая. Август

I

В Лондоне стояла удушающая жара, и все обитатели в по-исках свежего воздуха устремились за город. В первый день августа все отправились на скачки в Гудвуд.

Для этого были выделены особые поезда, отъезжавшие с вокзала Виктория в южном Лондоне. В расположении вагонов отражался весь срез английского общества – аристократы в первом классе с роскошными диванами; владельцы лавок и школьные учителя в многолюдном, но удобном втором классе; фабричные рабочие и прислуга, сгрудившиеся на деревянных скамейках третьего класса. По прибытии на место аристократия разъехалась в экипажах, средний класс – в дилижансах, а рабочие пошли пешком. Богатые устраивали пикники, провизия для которых была доставлена более ранним поездом в огромных плетеных корзинах. В этих корзинах, которые взваливали на свои могучие плечи молодые носильщики, были тщательно упакованы фарфоровая посуда, льняные скатерти, вареные цыплята, огурцы, бутылки шампанского и выросшие в оранжереях персики. Менее зажиточные довольствовались лотками, с которых продавались сосиски, креветки и пиво. Самые бедные принесли с собой завернутый в носовые платки хлеб с сыром.

Мэйзи Робинсон и Эйприл Тилсли приехали с Солли Гринборном и Тонио Сильвой, что возникали некоторые вопросы при определении их места в общественной иерархии. Солли с Тонио, несомненно, принадлежали к первому классу, но Мэйзи с Тилсли при иных обстоятельствах ехали бы третьим. Солли решил эту проблему, купив билеты во второй класс, и от станции до места скачек вдоль Даунса они ехали в дилижансе.

Тем не менее Солли любил хорошо поесть и ни за что не стал бы покупать еду с лотков. Поэтому он отослал вперед четырех слуг с холодным лососем и бутылками белого вина в ведерках со льдом. Расстелив белоснежные скатерти, отдыхающие расселись кружком на пружинистой траве. Мэйзи отламывала кусочки бутербродов и клала их в рот Солли. В последнее время она к нему сильно привязалась. Он был добрым ко всем, веселым и интересным в общении. Единственным его настоящим пороком было чревоугодие. Она по-прежнему не позволяла ему излишних вольностей, но чем дольше она ему отказывала, тем сильнее он в нее влюблялся.

Скачки начались после обеда. Букмекер в долгополом клетчатом сюртуке с огромным букетом в петлице, шелковом галстуке и белой шляпе, стоя на ящике, громко выкрикивал имена лошадей и принимал ставки. Через плечо у него была перекинута кожаная сумка с деньгами, а над головой развевался флаг с надписью «Уильям Такер, Кингсхед, Чичестер».

Тонио с Солли делали ставки на каждый забег. Мэйзи скоро это наскучило, все лошади казались ей одинаковыми. Эйприл не хотела оставлять Тонио, но Мэйзи решила прогуляться.

Скачки были здесь не единственным развлечением. Местность вокруг ипподрома была усеяна палатками, лотками и телегами. Тут же располагались кабинки для азартных игр, шоу уродов и шатры, в которых предсказывали судьбу смуглые цыганки в ярких платках. Торговцы наперебой предлагали джин, сидр, пирожки с мясом, апельсины и Библии. Шарманки и группы музыкантов соревновались друг с другом в громкости, а среди толпы то и дело встречались фокусники, жонглеры и акробаты, выпрашивающие у зевак пару пенсов. Были тут и танцующие собаки, карлики с гигантами и люди на ходулях. Праздничная атмосфера напомнила Мэйзи цирк, и она испытала даже некоторое сожаление об оставленной позади бродячей жизни. Главной целью всех артистов было любым доступным способом выманить у публики деньги, и она искренне желала им удачи.

Она понимала, что должна получать от Солли больше. Глупо встречаться с одним из самых богатых людей мира и жить в какой-то жалкой комнатушке на двоих в Сохо. Будь на ее месте девушка половчее, она бы давно ходила в мехах и бриллиантах, а то и переехала бы в какой-нибудь пригородный домик в Сент-Джонс-Вуде или Клэпхеме. Долго выезжать на лошадях мистера Сэммелза у нее не получится, потому что сезон подходил к концу и все, кто мог позволить себе купить лошадей, уже покидали город. А между тем она не принимала от Солли никаких подарков, кроме цветов, отчего Эйприл приходила едва ли не в бешенство.

Проходя мимо большой палатки, она заглянула внутрь. Стоявшие у входа девушки, одетые как букмекеры, и мужчина в черном костюме выкрикивали: «Единственное, на что с уверенностью можно поставить сегодня в Гудвине, – это Судный день! Сделайте ставку на Иисуса – и получите в качестве выигрыша вечную жизнь!» Внутри палатки было темно и прохладно; поддавшись настроению, Мэйзи вошла в нее. Большинство людей внутри сидели на скамьях с видом уже обращенных. Мэйзи присела ближе к выходу и взяла сборник гимнов.

Она понимала, почему люди посещают церкви и устраивают молитвенные собрания даже на скачках. Это пробуждало в них чувство причастности к чему-то общему. Она и сама временами испытывала потребность быть принятой другими. Она мечтала не столько о мехах и бриллиантах, сколько о возможности жить нормальной жизнью, иметь регулярный доход и быть уверенной в завтрашнем дне. Занимать пусть и не самое благопристойное положение, но хотя бы какое-то определенное место в обществе. Конечно, когда-нибудь она наскучит Солли, и он бросит ее, но все равно у нее тогда останется гораздо больше, чем теперь.

Собравшиеся встали, чтобы спеть гимн, речь в котором по большей части шла об омовении в крови агнца, отчего Мэйзи почувствовала себя дурно. Она вышла наружу.

Дальше показывали кукольное представление, которое приближалось к кульминации. Дерзкий мистер Панч получал тумаки от своей размахивающей дубинкой женушки Джуди и перелетал с одного края сцены к другому. Мэйзи оглядела толпу оценивающим взглядом. Много денег от таких кукольных представлений не получишь – в основном засаленные медяки, да и то многие пытаются пробраться к сцене бесплатно. Но есть и другие способы не остаться внакладе. Почти сразу же она приметила мальчишку, пристроившегося к самому солидному на вид молодому мужчине в цилиндре. Глаза публики были устремлены на кукол, и только Мэйзи видела, как рука мальчишки тянется к жилетному карману зеваки.

Мэйзи не испытывала к жертве особой жалости. Беззаботные, хорошо одетые и богатые молодые люди так и напрашиваются, чтобы их лишили бумажника или часов, а храбрые воришки, на взгляд Мэйзи, заслуживают своей добычи. Но когда она пригляделась внимательнее, то узнала черные волосы и голубые глаза Хью Пиластера. Она вспомнила, как Эйприл говорила о том, что у Хью нет своих денег. Вряд ли он может позволить себе потерять карманные часы. Ей вдруг захотелось спасти его от его же беспечности.

Бесшумным шагом она приблизилась к воришке, светловолосому мальчишке лет одиннадцати – примерно в таком же возрасте Мэйзи ушла из дома. Он уже осторожно вытягивал одной рукой цепочку из кармана. Публика, увидев что-то забавное на сцене, разразилась громким смехом, и, уловив момент, карманник другой рукой взялся за часы и развернулся.

Тут-то Мэйзи и схватила его за запястье.

Мальчишка испуганно вскрикнул и попытался вырваться, но она была сильнее.

– Отдай часы мне, и я ничего не скажу, – прошипела она.

Мальчишка на мгновение замешкался. Мэйзи разглядела на его грязном лице борьбу страха и жадности. Потом он недовольно кивнул, разжал ладонь и уронил часы на землю.

– Ступай прочь, укради часы у кого-нибудь другого, – сказала Мэйзи, отпуская руку мальчишки.

Тот в мгновение ока скрылся.

Мэйзи подобрала часы – действительно лакомый кусочек для любого вора. Открыв крышку, она посмотрела на стрелки: десять минут четвертого. На задней стороне красовалась надпись:

Тобиасу Пиластеру

От любящей супруги

Лидии

23 мая 1851 года

Выходит, это был подарок матери Хью его отцу. Мэйзи была рада, что спасла часы. Закрыв крышку, она похлопала Хью по плечу.

Он повернулся с недовольным видом человека, которого отвлекают от занятного зрелища, но тут же его голубые глаза расширились от удивления.

– Мисс Робинсон!

– Который час? – спросила она.

Он машинально сунул руку в пустой карман.

– Любопытно… – Он оглянулся по сторонам, как будто уронил часы где-то поблизости. – Надеюсь, я не…

Мэйзи подняла руку.

– Вот чудеса! – воскликнул Хью. – Где вы их нашли?

– Я видела, как их пытался стянуть вор, и остановила его.

– И где этот вор?

– Я его отпустила. Это был всего лишь мальчишка.

– Но… – Хью еще не мог прийти в себя от изумления.

– Я бы и часы ему оставила, только я знаю, что вы не можете позволить себе купить другие.

– Вы же несерьезно так говорите.

– Серьезно. Мне и самой приходилось воровать в детстве.

– Как ужасно.

Мэйзи снова почувствовала раздражение от разговора с ним. Его манера держаться казалась ей немного ханжеской.

– Я помню похороны вашего отца, – сказала она. – День выдался холодным, шел дождь. Ваш отец умер, задолжав моему денег, но все же в тот день у вас была теплая одежда, а у меня нет. Разве это честно?

– Не знаю, – сказал он неожиданно сердито. – Мне тогда только исполнилось тринадцать лет. И что, теперь, оттого что мой отец обанкротился, я должен всю жизнь закрывать глаза на недостойное поведение?

Мэйзи его вспышка гнева застала врасплох. Нечасто мужчины так резко говорили с ней, а с Хью это получается уже второй раз. Но ей не хотелось снова спорить с ним.

– Извините, – сказала она, взяв его за рукав. – Я не хотела ни в чем обвинять вашего отца. Я просто хотела объяснить, почему дети могут красть.

Хью тут же смягчился:

– Да, я еще не поблагодарил вас за часы. Их моя мать подарила моему отцу на свадьбу, поэтому они для меня дороже всяких денег.

– А мальчишка найдет себе другого зеваку.

Хью засмеялся.

– А вы не похожи ни на кого, с кем мне доводилось знакомиться до этого! Не желаете выпить пива? Уж очень жарко…

Как раз этого ей сейчас и хотелось.

– Да, с удовольствием.

В нескольких ярдах от них стояла четырехколесная телега, нагруженная огромными бочками. Хью купил две пивные кружки теплого эля. Мэйзи сделала долгий глоток – ее и в самом деле мучила жажда. Пиво на вкус показалось гораздо лучше французского вина Солли. Рядом с телегой стояла доска с выведенной мелом надписью заглавными буквами: «УЙДЕТЕ С КРУЖКОЙ – ПОЛУЧИТЕ ЕЮ ПО ГОЛОВЕ».

На лице Хью отразилось задумчивое выражение, и он сказал:

– Вам не приходило в голову, что мы оба жертвы одной и той же катастрофы?

Ей так не казалось.

– О чем вы?

– В 1866 году случился финансовый кризис. Обычно в таких условиях могут обанкротиться и самые честные компании. Это похоже на то, как одна лошадь на скачках случайно падает, а вслед за ней падают и остальные. Дело моего отца потерпело крах, потому что многие ему задолжали деньги и не расплатились. Он настолько отчаялся, что покончил с собой, оставив мою мать вдовой, а меня сиротой в тринадцать лет. Ваш отец не мог прокормить своих детей, потому что люди тоже были должны ему денег и не смогли заплатить. И вам пришлось сбежать в юном возрасте…

В его словах была своя логика, но Мэйзи не хотелось соглашаться с ним – уж слишком долго она ненавидела Тобиаса Пиластера.

– Это не одно и то же, – возразила она. – У рабочих вообще нет никаких возможностей на что-то влиять. Они просто выполняют то, что им скажут. Вся власть у хозяев. Если что-то идет не так, то всегда виноваты хозяева.

Хью снова задумался.

– Не знаю. Возможно, вы и правы. Конечно, львиная доля прибыли всегда достается владельцам предприятий. Но я уверен, по крайней мере, в одном: будь то хозяева или рабочие, их детей ни в чем винить нельзя.

Мэйзи улыбнулась.

– Трудно поверить, что мы в чем-то наконец согласились.

Разделавшись с пивом, они вернули кружки и пошли к карусели с деревянными лошадками.

– Не желаете прокатиться? – спросил Хью.

– Нет, – улыбнулась Мэйзи.

– Вы здесь одна?

– Нет, я… я с друзьями.

Почему-то ей не хотелось признаваться Хью в том, что ее привез сюда Солли.

– А вы? Вы со своей несносной теткой?

Хью поморщился.

– Нет. Методисты не одобряют скачек. Она бы пришла в ужас, если бы узнала, что я здесь.

– Неужели она так заботится о вас?

– Ни в коей мере.

– Тогда зачем вы живете вместе с ней?

– Ей нравится иметь людей при себе, чтобы их можно было держать в узде.

– А вас она держит в узде?

– Старается, – усмехнулся он. – Но я иногда убегаю.

– Наверное, трудно жить с ней под одной крышей.

– Увы, но собственное жилье я пока себе позволить не могу. Приходится терпеть и усердно работать в банке. Когда-нибудь меня повысят, и я стану независимым. И тогда я с чистым серд-цем прикажу ей заткнуть свою пасть, как это сделали вы, – снова усмехнулся он.

– Надеюсь, у вас не было неприятностей после того случая?

– Были, но они того стоили. Какую она состроила физиономию, услышав вас! Тогда-то вы мне и понравились по-настоящему.

– И поэтому вы решили пригласить меня поужинать?

– Да. А почему вы отказались?

– Эйприл рассказала, что у вас нет ни гроша за душой.

– На пару отбивных и пудинг с изюмом хватит.

– Ну разве девушка может отказаться от такого предложения? – спросила она в шутку.

Хью рассмеялся.

– Давайте поужинаем сегодня вечером. А после можем погулять в Креморнских садах и потанцевать.

Предложение было заманчивым, но она вспомнила о Солли, и ей стало стыдно.

– Спасибо, но нет.

– Почему нет?

Она задала себе тот же вопрос. Она не любит Солли и не берет у него денег. Зачем же отказывать себе в развлечении ради него? «Мне восемнадцать лет, и я имею полное право погулять и потанцевать с молодым человеком, который мне нравится, – подумала она. – А иначе зачем вообще жить?»

– Ну хорошо.

– Так вы придете?

– Приду.

Хью улыбнулся, чувствуя себя счастливым.

– Мне зайти за вами?

Мэйзи не хотела, чтобы он видел ее комнату в трущобах, которую они делили с Эйприл.

– Давайте лучше где-нибудь встретимся.

– Хорошо. Встретимся на Вестминстерской пристани и поедем в Челси на пароходе.

– Да-да! – Ей показалось, что она уже несколько месяцев не испытывала такого радостного предвкушения. – А в котором часу?

– В восемь часов вас устроит?

Мэйзи быстро прикинула в уме: Солли и Тонио захотят остаться до последнего забега. Потом нужно будет возвращаться в Лондон на поезде. На вокзале Виктория она сможет попрощаться с Солли и пойти в Вестминстер. Вроде бы она успевает.

– Но если я опоздаю, вы меня подождете?

– Конечно, если будет нужно.

Вспомнив о Солли, она вновь почувствовала себя виноватой.

– Сейчас мне лучше вернуться к друзьям.

– Я провожу вас, – предложил Хью с воодушевлением.

– Лучше не надо.

– Как пожелаете.

Она протянула руку, и они обменялись рукопожатием. Такой жест показался ей неестественно чопорным.

– До вечера, – сказала она.

– Буду вас ждать.

Мэйзи повернулась и пошла прочь, ощущая его провожающий взгляд. «Зачем я так поступаю? – спрашивала она себя. – Неужели мне на самом деле настолько хочется погулять с ним? Неужели он мне так нравится? При нашей первой встрече мы поссорились вплоть до того, что разрушили компанию, да и сегодня набросились бы друг на друга, если бы я не постаралась сгладить разговор. Как-то не ладится наше знакомство. И танцевать вместе у нас не получится. Нет, лучше мне не идти».

Но у него такие милые голубые глаза.

Она заставила себя больше не думать на эту тему. Она согласилась встретиться с ним и должна сдержать свое слово. Понравится ей встреча или нет – это выяснится позже, а сейчас не следует волноваться по пустякам.

Нужно только придумать какую-то отговорку для Солли, ведь он ожидает, что она будет ужинать с ним. Впрочем, он никогда не задавал ей лишних вопросов, принимал любые извинения, какими бы неправдоподобными они ни были. Тем не менее нужно придумать что-нибудь убедительное, потому что ей самой было неудобно пользоваться его прирожденной доверчивостью.

Другие оказались там, где она их и оставила. Весь день они просидели между оградой и букмекером в клетчатом костюме. Эйприл и Тонио встретили ее возбужденными, со сверкающими глазами. Едва увидев Мэйзи, Эйприл закричала:

– Мы выиграли сто десять фунтов, представляешь?!

Мэйзи порадовалась за Эйприл. Всегда неплохо получить огромные деньги ни за что. Пока она их поздравляла, за их спинами вырос Мики Миранда, прогуливавшийся с франтоватым видом, заложив большие пальцы в карманы голубовато-серого жилета. Мэйзи нисколько не удивилась, ведь в Гудвуд сегодня приехали все.

Несмотря на потрясающую внешность, Мэйзи Мики не нравился. Он напоминал ей хозяина цирка, который считал, что все женщины должны замирать от счастья всякий раз, когда он делает им непристойные предложения, и искренне обижался, когда ему отказывали. Мики, как всегда, сопровождал Эдвард Пиластер. Мэйзи заинтересовалась, что их связывает между собой. Они ведь такие разные: Мики стройный, безупречно одетый, самоуверенный; Эдвард крупный, неуклюжий и неряшливый. Почему они ходят, как привязанные друг к другу? Но под чары Мики попадали многие. Тонио, например, относится к нему с подобострастием и страхом, как щенок к жесткому хозяину.

За ними шли мужчина постарше и молодая женщина. Мужчину Мики представил как своего отца. Мэйзи с любопытством его осмотрела. Он нисколько не походил на Мики – невысокий коренастый человек с кривыми ногами, очень широкими плечами и задубевшим от непогоды лицом. Было заметно, что жесткий воротничок и цилиндр ему мешают, чего нельзя было сказать о его сыне. Женщина, державшая его под руку, походила на любовницу и была лет на тридцать младше его. Мики представил ее как мисс Кокс.

Некоторое время разговор вращался вокруг выигрышей. Эдвард и Тонио тоже получили неплохую сумму, поставив на коня по имени Принц Чарли. Солли сначала выиграл, затем проиграл, но и то и другое, казалось, его позабавило в равной мере. Мики же по большей части только слушал их рассказы, и Мэйзи догадалась, что он не делал больших ставок; он казался слишком осторожным, предусмотрительным и расчетливым для азартного игрока.

Но тут он ее удивил. Повернувшись к Солли, он сказал:

– Сегодня вечером мы поиграем по-крупному, Гринборн, – минимум по фунту. Ты с нами?

Было видно, что под внешне безразличным видом Мики скрывает напряжение. Мэйзи подумала, что он не такой простой, как кажется.

Солли всегда был готов согласиться на что угодно.

– Да, я с вами, – ответил он.

Мики повернулся к Тонио.

– А ты как, идешь?

Это его предложение, сделанное как бы невзначай, показалось Мэйзи насквозь фальшивым.

– Конечно, рассчитывайте и на меня! – возбужденно ответил Тонио.

Эйприл нахмурилась и сказала:

– Тонио, только не сегодня, ты же обещал!

Мэйзи догадывалась, что Тонио не может позволить себе игру по-крупному, в которой минимальная ставка была по фунту.

– А что я тебе обещал? – спросил Тонио и заговорщицки подмигнул товарищам.

Эйприл прошептала что-то ему на ухо, а мужчины засмеялись.

– Это последняя крупная игра сезона, Сильва, – сказал Мики. – Ты пожалеешь, если не пойдешь.

Мэйзи удивилась. В «Аргайл-румз» у нее сложилось впечатление, что Мики недолюбливает Тонио. Почему же он пытается завлечь его в свою компанию?

– Сегодня мне везет! – похвастался Тонио. – Поглядите, сколько я уже выиграл! А вечером еще и в карты сыграю.

Мики бросил взгляд на Эдварда, и Мэйзи различила в их глазах чувство облегчения.

– Тогда, значит, мы сегодня поужинаем в клубе? – спросил Эдвард.

Солли посмотрел на Мэйзи, и она поняла, что отговорка уже готова и что не надо ничего придумывать.

– Поужинай с мальчиками, Солли, – сказала она. – Я не буду против.

– Так ты не возражаешь? – спросил он.

– Нет, я и так неплохо провела сегодня время. Поезжай в свой клуб.

– Ну, тогда договорились, – сказал Мики.

Мики, его отец, мисс Кокс и Эдвард попрощались и ушли.

Тонио с Эйприл пошли делать ставку на следующий забег. Солли взял Мэйзи под руку и спросил:

– Прогуляемся?

Они пошли вдоль выкрашенной в белый цвет ограды, обрамлявшей беговую дорожку. Светило солнце, воздух был чистый и свежий.

Через несколько минут Солли спросил ее:

– Мэйзи, я тебе нравлюсь?

Она остановилась, поднялась на цыпочках и поцеловала его в щеку.

– Конечно нравишься. Очень.

Он заглянул ей в глаза, и она с удивлением увидела слезы за его очками.

– Солли, дорогой, в чем дело?

– И ты мне нравишься, – ответил он. – Гораздо больше всех девушек, которых я встречал.

– Спасибо.

Мэйзи была растрогана. Обычно добродушный Солли не выказывал таких глубоких чувств.

– Ты выйдешь за меня замуж? – огорошил он ее.

Такое она ожидала услышать менее всего. Мужчины, принадлежавшие к общественному классу Солли, обычно не делали предложений девушкам ее положения. Они их соблазняли, давали им деньги, содержали как любовниц, заводили детей от них, но не женились на них. Некоторое время она даже не могла ничего произнести.

– Я дам тебе все, что ты захочешь, – продолжал Солли. – Пожалуйста, скажи «да»!

Выйти замуж за Солли! Мэйзи поняла, что вот он, ее шанс разбогатеть и жить припеваючи до конца жизни. Спать каждую ночь в роскошной мягкой кровати с камином в спальне, сытно завтракать и обедать. Она может просыпаться когда захочет, а не когда нужно. Она никогда больше не будет замерзать, никогда не будет голодать, никогда не будет беспокоиться о платье, не будет уставать.

В любой момент с ее языка было готово сорваться слово «да».

Она подумала о крошечной комнатушке Эйприл в Сохо, где в углу устроили себе гнездо мыши; вспомнила о том, какая в жаркие дни шла вонь от уборной; вспомнила о всех вечерах, когда им приходилось обходиться без ужина; вспомнила, как болели ноги, после того как они весь день ходили по городу.

Неужели так трудно дать свое согласие, чтобы избавиться от этого раз и навсегда?

– Я очень люблю тебя. Просто отчаянно, до безумия, – продолжал Солли.

Он и в самом деле любил ее, это было ясно без всяких слов.

И в этом то и заключалась проблема.

Она не любила его.

Он заслуживал лучшего. Заслуживал жену, которая любила бы его по-настоящему, а не была бы выскочкой, вышедшей замуж по расчету. Если она выйдет за него, то неизбежно будет обманывать его. А он слишком хорош для этого.

На глазах ее едва не выступили слезы.

– Ты самый добрый, самый благородный человек на свете… – сказала она.

– Только не говори «нет», хорошо? – прервал он ее. – Если не готова сказать «да», то ничего не говори. Подумай по крайней мере день, а может, и больше.

Мэйзи вздохнула. Она знала, что ей все равно придется отказать ему, и лучше сделать это сегодня. Но он так трогательно ее умолял.

– Я подумаю, – сказала она.

– Спасибо! – просиял Солли.

Мэйзи с прискорбием покачала головой.

– Солли, что бы ни случилось, я верю, что никогда в жизни больше не выслушаю предложение от лучшего человека.

II

Хью с Мэйзи купили дешевые билеты на прогулочный пароходик от Вестминстерской пристани до Челси. Стоял теплый летний вечер, и мутная река была усеяна шлюпками, баржами и паромами. Они проплыли вверх по течению под недавно построенным железнодорожным мостом, ведущим к вокзалу Виктория, проплыли мимо Госпиталя Челси Кристофера Рена на северном берегу и мимо цветущих полей Бэттерси-Филдз, традиционного места дуэлей, на южном. Далее к югу дымили химические заводы, но на севере виднелись уютные коттеджи, сгрудившиеся вокруг Старой церкви Челси. У берега голышом купались дети.

Менее чем через милю от моста они остановились и прошли по пристани к великолепным позолоченным воротам Креморнских садов. На двенадцати акрах этих «садов» между рекой и Кингс-Роуд располагались тенистые рощицы и гроты, цветники с лужайками, оранжереи и просто заросли травы. Они прибыли в сумерки, и вдоль дорожек уже светили газовые фонари и развешанные на деревьях лампы. Все, кто посетил днем скачки, решили закончить выходной день здесь, и потому было многолюдно. Все были одеты в самые роскошные свои наряды, все беззаботно гуляли по дорожкам, смеялись, флиртовали, девушки по двое, молодые люди компаниями, парочки под руку.

Весь день было тепло, но к вечеру стало совсем душно, что наводило на мысли о неминуемой грозе. Хью одновременно и радовался, и волновался. Он испытывал восторг от того, что шел вместе с Мэйзи, держа ее под руку, но его не покидало ощущение, что он не знает правил игры, в которую играет. Что она ожидает от него? Позволит ли она ему поцеловать себя? И как быть дальше? Ему хотелось дотронуться не только до ее руки, но он не знал, с чего начать. А если ей захочется, чтобы он продолжил и дошел до конца? Ему бы этого хотелось, но он никогда раньше этого не делал и боялся показать себя неумелым. Другие клерки в банке постоянно хвастались, как соблазнили очередную «цыпочку» и что они с ней сделали и не сделали, но Хью подозревал, что они чаще всего просто хвастаются. И к тому же Мэйзи не «цыпочка», она не такая уж простушка.

Хью также немного беспокоился, что его могут увидеть знакомые. Его родные уж точно не одобрили бы такой прогулки. Креморнские сады считались не только местом для развлечения низших классов, но и, с точки зрения методистов, служили рассадником греха. Если его здесь узнают, у Августы появится дополнительный повод для упреков в его адрес. Одно дело – когда Эдвард, сын и наследник, проводит время с женщинами сомнительной репутации в сомнительных местах. Но другое дело – Хью, без денег и без университетского образования, сын обанкротившегося предпринимателя. Все сразу же начнут твердить, что «сады порока» – это его постоянное место времяпрепровождения и что его место – среди самых низших служащих и таких уличных женщин, как Мэйзи.

Как раз сейчас в карьере Хью наметился перелом. Он собирался стать письмоводителем с зарплатой в сто пятьдесят фунтов в год – почти вдвое больше, чем получал теперь, – и слухи о его недостойном поведении могли ему только помешать.

Он с подозрением смотрел на других мужчин, гулявших по извилистым дорожкам или между деревьев и старавшихся держаться в тени. Эти сады посещали и представители высших классов, некоторые со своими подругами; но все они избегали смотреть друг другу в глаза. Хью понял, что они тоже не хотят, чтобы их узнали. Он подумал, что если кто-то и узнает его, то постарается молчать и не говорить, что он тоже гулял здесь.

Мэйзи же можно было по праву гордиться. Она надела сине-зеленое платье с низким вырезом и с турнюром сзади; на голове красовалась сдвинутая набок и пришпиленная к волосам матросская шляпа. Взгляды всех проходивших мимо останавливались на ней.

Хью с Мэйзи прогулялись мимо балетного театра, восточного цирка, лужайки для игры в шары и нескольких тиров, а затем зашли в ресторанчик поужинать. Для Хью это тоже были новые впечатления. Хотя с каждым годом ресторанов становилось все больше, их в основном посещали представители средних классов, а представители высшего общества пока еще не привыкли к мысли о том, что можно есть у всех на виду. Молодые люди, вроде Эдварда и Мики, конечно же, бывали в них регулярно, но считали это частью своих «развлечений на стороне». Обычно они искали в них, с кем бы познакомиться, или приходили со своими подружками для компании.

На протяжении всего ужина Хью старался не думать о грудях Мэйзи, таких бледных, веснушчатых, соблазнительно выглядывающих из выреза платья. Полностью обнаженные груди он видел только один раз в жизни – неделю назад, у Нелли. Но так и не дотронулся до них. Интересно, они упругие, как мышцы, или мягкие? Когда женщина снимает корсет, ее груди колыхаются при ходьбе или остаются на одном месте? Можно ли их сжать, как кожу на руке, или они всегда одной формы, как коленная чашечка? Временами он даже представлял, как целует их, как тот мужчина в борделе целовал груди проститутки, но это было его самое сокровенное желание, которого он сам стыдился. По существу, он стыдился всех своих желаний. Казалось неприличным сидеть рядом с женщиной и думать только о ее обнаженном теле, как будто ему нет никакого дела до ее желаний и мыслей. Как будто он хочет только воспользоваться ею. Но он ничего не мог с собой поделать, особенно в обществе Мэйзи, такой соблазнительной.

Пока они еще сидели за столиком, в другой части парка начался фейерверк. Взрывы и вспышки растревожили неодобрительно зарычавших львов и тигров в зверинце. Хью вспомнил о том, что Мэйзи раньше работала в цирке, и спросил, как ей там жилось.

– Когда живешь с людьми бок о бок, поневоле узнаешь их как себя, – сказала она задумчиво. – С одной стороны, это хорошо, с другой – плохо. Все все время друг другу помогают. Влюбляются друг в друга, ссорятся, иногда дерутся. За три года, что я провела в цирке, там случилось два убийства.

– О боже!

– И заработок непостоянный.

– Почему?

– Когда наступают трудные времена, люди в первую очередь стараются экономить на развлечениях.

– Никогда об этом не задумывался. Нужно запомнить, что не нужно вкладывать деньги банка в развлечения.

Мэйзи улыбнулась.

– Вы все время думаете о финансах?

«Нет, – подумал Хью. – Я все время думаю о грудях». Но вслух сказал:

– Поймите, ведь я, образно выражаясь, белая ворона в семье. Я знаю о банковском деле больше любого другого Пиластера, но мне приходится трудиться вдвое больше их, чтобы показать, на что я способен.

– Почему для вас так важно показать себя?

«Хороший вопрос», – подумал Хью. Подумав, он ответил:

– Наверное, я с детства стремился к признанию. В школе хотел быть лучшим учеником. Банкротство отца только усугубило положение. Все думали, что я тоже стану неудачником, и мне приходится доказывать, что это не так.

– В каком-то смысле я тоже к этому стремлюсь. Не хочу жить так, как жила моя мать, все время на грани выживания. Хочу получать много денег, и неважно, что для этого придется сделать.

Хью помедлил, но все-таки спросил неуверенным тоном:

– И поэтому вы встречаетесь с Солли?

Мэйзи нахмурилась. Ему показалось, что она вот-вот рассердится, но через мгновение она иронически улыбнулась.

– Вопрос в точку! Если хотите знать правду, я не так уж и горжусь своими отношениями с Солли. Я еще не… не оправдала всех его ожиданий.

Хью удивился. Значило ли это, что она не позволила Солли овладеть ею?

– А вы ему, похоже, нравитесь.

– И он мне нравится. Но ему нужна не просто дружба, и никогда не была нужна, и я это знаю.

– Я понимаю, к чему вы клоните.

Хью подумал, что раз уж она Солли не позволила добиться того, что желает от девушки всякий мужчина, то ему тем более ожидать нечего. Он испытывал одновременно и разочарование, и облегчение: разочарование от того, что ему тоже хотелось не просто дружить с Мэйзи, а облегчение от того, что вроде бы волноваться сейчас и не о чем.

– У вас такой вид, как будто вы чему-то радуетесь.

– Наверное, я рад тому, что вы с Солли просто друзья.

Она посмотрела на него слегка грустным взглядом, и Хью подумал, уж не сказал ли он что-то лишнее.

Хью расплатился за ужин, который оказался довольно дорогим, но он взял с собой деньги, которые копил на новый костюм, – девятнадцать шиллингов, так что наличные у него с собой были. Когда они шли к выходу, люди за столиками вели себя более шумно, чем в начале. Наверное, это потому что все уже выпили много пива и джина.

Потом они подошли к танцевальной площадке. Здесь Хью почувствовал себя более уверенно. В Фолкстонской академии для сыновей джентльменов танцы были обязательным предметом, и танцевать он умел. Он решительно обхватил Мэйзи за талию – впервые за весь вечер. Но когда он прижал правой ладонью ее спину, кончики его пальцев задрожали. Под одеждой чувствовалось тепло ее кожи. Левой рукой он взял ее руку и сжал ладонь. От этого по всему его телу пробежал холодок.

Под конец первого танца он довольно улыбнулся ей, а она, к его удивлению, поднялась на цыпочки и прижала указательный палец к его губам.

– Мне так нравится ваша улыбка, совсем как у озорного мальчишки!

Это было не совсем то впечатление, которое он хотел произвести на нее, но сейчас годилось все, что доставляло ей удовольствие.

Они продолжили танцевать. Партнеры из них были неплохие: несмотря на низкий рост Мэйзи, Хью был ненамного выше, и оба они очень уверенно держались на площадке. До этого он успел потанцевать с несколькими дюжинами девушек, если не с сотней, но никогда не наслаждался танцем до такой степени. Ему казалось, что он первым на всем свете узнал о том, как это приятно – прижиматься к женщине почти вплотную, вместе двигаться под музыку и вместе совершать сложные движения.

– Не устали? – спросил он под конец второго танца.

– Конечно, нет!

Они потанцевали еще.

На светских балах считалось дурным тоном танцевать с одной и той же партнершей более двух танцев подряд. После танца нужно обязательно отвести свою избранницу в сторону и предложить ей шампанского или шербета. На таких балах Хью всегда было не по себе, а здесь все казалось простым и естественным. Среди всех этих незнакомых людей он ощущал какую-то удивительную свободу.

На танцплощадке они оставались до полуночи, пока не перестали играть музыканты.

Все парочки покидали танцпол и расходились по тропинкам. Хью заметил, что многие мужчины продолжали обнимать рукой своих партнерш, несмотря на то что танцы уже закончились, поэтому, волнуясь, он тоже осмелился оставить руку на талии Мэйзи. Она, похоже, не возражала.

Веселье продолжилось, но уже в более грубой форме. За тропинками то тут, то там стояли небольшие беседки, похожие на ложи в опере, где гуляющие могли присесть и поужинать, пока другие проходили мимо. Некоторые из беседок были заняты группами студентов, которые к этому позднему часу уже изрядно набрались спиртного. Кому-то из них показалось смешным кидаться в прохожих; они уже сшибли цилиндр с одного из идущих впереди мужчин; над головой Хью пролетел кусок булки, и он едва уклонился, прижав к себе Мэйзи покрепче. К его восторгу, она сама обвела его рукой.

В сторону от основной дороги уходили неосвещенные тропинки с лавочками, на которых сидели пары. Хью не мог разглядеть, обнимаются они или просто сидят рядом. К его изумлению, идущая впереди них пара становилась и принялась страстно целоваться прямо посреди дороги. Им с Мэйзи пришлось обходить их стороной, и ему стало неловко. Но через некоторое время неловкость прошла, и он почувствовал возбуждение. Чуть далее стояла и обнималась еще одна пара. Хью перехватил взгляд Мэйзи, и она улыбнулась ему в ответ с таким видом, будто советовала не стесняться, и подталкивала к более решительным действиям. Но он никак не мог собраться с духом и поцеловать ее.

А между тем в садах с каждой минутой становилось все шумнее и опаснее. Мимо них опять прошли грубияны – шесть-семь пьяных молодых мужчин, горланящих песни и толкающих друг друга. Все чаще встречались одинокие женщины – проститутки, как догадался Хью. Атмосфера становилась более угрожающей, и ему инстинктивно захотелось защитить Мэйзи.

Затем на них двинулась толпа человек из тридцати, толкавших прохожих и сбивавших с них шляпы. Одну женщину столкнули с дороги в кусты, а постороннего молодого человека повалили на землю. Пройти мимо хулиганов было никак нельзя, они перегородили всю дорогу и даже захватили лужайки по бокам. Хью отреагировал быстро – снял шляпу, встал перед Мэйзи спиной вперед, обнял ее и крепко прижал к себе. Тут же он получил сильный удар в плечо, но не потерял равновесия и продолжил стоять. С одной стороны хулиганы сшибли с ног девушку, а с другой ударили в лицо мужчину. После этого грубияны продолжили свой путь.

Хью ослабил объятия и взглянул вниз на Мэйзи. Она посмотрена на него вопросительным взглядом. Он неуверенно наклонился и поцеловал ее в губы, оказавшиеся на удивление мягкими и подвижными. Хью закрыл глаза. Он ждал этого мгновения много лет – и вот он наконец его первый поцелуй. Ощущения были восхитительные, как он и представлял. Он вдыхал ее запах и не мог надышаться. Ее губы еще крепче прижались к его губам. Вот бы это мгновение продолжалось вечно!

Но тут она отстранилась от него, посмотрела строго, обняла и сделала шаг назад.

– Так ты испортишь мне все планы, – прошептала она.

Он не понимал, что она имеет в виду. Осмотревшись по сторонам, он увидел чуть поодаль незанятую лавочку.

– Присядем?

– Хорошо.

Они прошли мимо кустов в темноту и сели на деревянное сиденье. Хью тут же поцеловал ее снова.

На этот раз он стеснялся уже меньше. Обняв одной рукой ее за плечи, он привлек ее к себе, а другой рукой гладил ее подбородок. Этот поцелуй был более страстным и продолжительным, и Хью крепче прижался к ее губам своими. Мэйзи ответила ему с не меньшей страстью, выгнув спину и навалившись на него всей грудью. Хью немного удивился ее страстности, хотя ему казалось, что многим девушкам тоже должны нравиться поцелуи, как и мужчинам. От ее пыла его желание разгоралось сильнее.

Погладив ее по щеке и по шее, он положил руку ей на плечо. Ему опять захотелось дотронуться до ее грудей, но он боялся ее обидеть и потому сдерживался. Прижавшись губами к его уху, почти целуя, она прошептала:

– Можешь потрогать их.

Его поразило, что она прочитала его мысли. Но ее предложение возбудило его настолько, что он уже не мог сдерживаться. И больше всего возбуждало не то, что ей тоже хочется ласки, а то, что она сказала это вслух: «Можешь потрогать их». Кончиками пальцев он провел по ее ключице и дальше вниз, дотрагиваясь до округлых форм чуть ниже выреза платья. Ее кожа была мягкой и теплой. Он не знал, что делать дальше. Неужели он может просто так засунуть руку внутрь?

Мэйзи ответила на его не высказанный вслух вопрос тем, что взяла его за кисть и прижала к платью под вырезом.

– Сожми их, только нежно, – прошептала она.

Он так и сделал. Груди не походили на мышцы или коленную чашечку, но были более податливыми, за исключением твердых сосков. Его ладонь переходила с одной груди к другой, и он поглаживал их по очереди. Горячее дыханье Мэйзи согревало его шею. Ему казалось, что он готов просидеть так всю ночь, но он прервался, чтобы еще раз поцеловать ее. На этот раз она поцеловала его быстро, потом отстранилась и снова быстро поцеловала – и так раз за разом, отчего он приходил во все большее волнение. Оказывается, целоваться можно тысячью разных способов!

Вдруг она замерла.

– Послушай!

Все это время до слуха Хью долетали обрывки какого-то шума, но сейчас он услышал крики и треск ветвей. Люди бежали по дорожкам в разных направлениях.

– Наверное, где-то началась большая драка, – сказал он.

Вдали заверещал свисток полицейского.

– Проклятье! – воскликнул он. – Теперь нас точно ждут неприятности.

– Лучше уйти, – сказала Мэйзи.

– Пройдем к выходу на Кингс-Роуд и постараемся остановить кеб.

– Хорошо.

Он не спешил вставать.

– Еще один поцелуй.

– Да.

Он поцеловал ее, а она крепко его обняла и сказала:

– Хью, я так рада, что встретила тебя.

Это были самые приятные слова, какие он слышал в своей жизни.

Вернувшись на дорожку, они быстро пошли на север. Через мгновение мимо них пробежали двое мужчин, один из которых явно преследовал другого и так сильно налетел на Хью, что сшиб его с ног, но побежал дальше. Когда Хью поднялся, незнакомцев уже и след простыл.

– Ты цел? – озабоченно спросила Мэйзи.

Хью отряхнулся и поднял шляпу.

– Цел, – ответил он. – Но я не хочу, чтобы это случилось с тобой. Пойдем по лужайке, так будет безопаснее.

Когда они сошли с дорожки, погасли фонари. Они прокладывали путь в темноте. Теперь крики мужчин, визг женщин и свистки полицейских доносились до них со всех сторон. Хью вдруг понял, что его могут арестовать и тогда его родственники узнают, где он был и с кем. Августа с удовлетворением поведает всем, насколько он безответственный и что ему нельзя доверять важную работу в банке. Из его уст невольно вылетел стон. Но потом он вспомнил свои ощущения от прикосновений к грудям Мэйзи и подумал, что мнение Августы его нисколько не волнует.

Так они и шли: то по полянкам, то между деревьев, то продираясь через кусты. Местность постепенно поднималась от берега реки, и Хью знал, что они идут правильно.

Потом вдалеке замелькали фонари, и они направились к свету. По пути им стали попадаться парочки, идущие в том же направлении. Хью надеялся, что полицейские, увидев группу трезвых и относительно респектабельных людей, не станут к ним придираться.

У ворот они увидели человек тридцать-сорок полицейских, которые, стремясь пройти в парк наперекор бегущей из парка толпе, принялись колотить всех своими дубинками налево и направо, без разбора. Толпа ринулась в обратном направлении.

У Хью мелькнула спасительная мысль.

– Давай я тебя возьму на руки.

Мэйзи посмотрела на него удивленно, но сказала:

– Хорошо.

Он присел и поднял ее, одну руку держа под ее коленями, а другой обнимая ее за плечи.

– Сделай вид, будто упала в обморок.

Мэйзи закрыла глаза и обмякла. Хью пошел вперед, против толпы, выкрикивая самым властным тоном, на какой только был способен:

– Дорогу! Дорогу!

Многие из бежавших, увидев перед собой господина с упавшей в обморок женщиной, машинально уступали дорогу. Так Хью дошел до первых полицейских, которые выглядели такими же ошарашенными, как и толпа.

– Посторонитесь, констебль! Дайте пронести даму! – крикнул он одному из них.

Полицейский злобно посмотрел на них, и Хью показалось, что он сейчас оприходует его своей дубинкой. Но тут сержант крикнул:

– Пропустите джентльмена!

Хью прошел через полицейских и оказался по ту сторону ворот, где было почти безлюдно.

Мэйзи открыла глаза, и он улыбнулся. Ему понравилось держать ее на руках, и он не торопился ставить ее на землю.

– Все хорошо?

Она кивнула. На глазах ее мелькнули слезы.

– Опусти меня.

Он осторожно опустил ее и снова обнял.

– Ну, будет тебе, не плачь. Все позади.

Она помотала головой.

– Это не из-за драки и не из-за полицейских. Видела я потасовки куда хуже. Просто… просто обо мне в первый раз так кто-то позаботился. Всю жизнь мне приходилось заботиться о себе самой. Как-то необычно все это.

Он не знал, что сказать. Все девушки, которых он знал до этого, считали само собой разумеющимся, что мужчины должны о них заботиться. Но с Мэйзи никогда не перестаешь удивляться.

Хью оглянулся в поисках кеба. Вокруг было пустынно.

– Боюсь, придется нам идти пешком.

– В одиннадцать лет я четыре дня пешком шла до Ньюкасла. А от Челси до Сохо уж и подавно доберусь.

III

Мики Миранда начал жульничать в карты еще в Уиндфилдской школе, когда ему не хватало присылаемых из дома денег. Он сам изобрел различные способы мошенничества, довольно грубые, но на школьников действующие. Затем, на корабле, во время одного из трансатлантических путешествий, которые он совершал после окончания школы и до поступления в университет, он попытался одурачить одного пожилого пассажира, оказавшегося профессиональным шулером. Юношеский задор вдохновил старика, и тот взял Мики под свое покровительство, обучив его различным хитрым трюкам.

Сложнее всего было жульничать, когда игра шла по-крупному. Когда люди ставили по паре пенсов, им и в голову не приходило, что кто-то захочет мошенничать. С ростом ставок росли и подозрения.

Если сегодня его поймают, то он может позабыть не только о своих планах относительно Тонио. Нечестная игра в карты считалась одним из худших преступлений для английского джентльмена. Его попросят навсегда покинуть клубы; все его знакомые, когда бы он ни пришел к ним с визитом, будут находиться «не дома», и никто не поприветствует его, случайно увидев на улице. Все редкие истории о том, как какой-нибудь англичанин был пойман на жульничестве, заканчивались тем, что герой истории был вынужден покинуть страну и начать все сначала в каком-нибудь удаленном месте, вроде Малайзии или Гудзонова залива. Мики же придется вернуться в Кордову, терпеть насмешки и издевательства старшего брата и остаток жизни заниматься выращиванием рогатого скота. От одной мысли об этом ему становилось плохо.

Но и награда в этот вечер была под стать риску поражения.

Он шел на это не только ради того, чтобы угодить Августе. Конечно, угодить ей тоже было важно, поскольку она служила его пропуском в мир богатства и власти. Но ему хотелось еще и получить работу Тонио.

Папа настаивал на том, чтобы Мики сам зарабатывал себе на жизнь в Лондоне, и сообщил, что присылать денег он больше не будет. Работа Тонио казалась Мики идеальной. Она позволяла вести образ жизни джентльмена почти без всякого труда. И заодно служила ступенькой к более высокому положению. Вполне возможно, когда-нибудь Мики станет посланником и тогда сможет с кем угодно общаться на равных в высшем обществе. Уж брат-то точно прекратит насмехаться над ним.

Мики, Эдвард, Солли и Тонио рано поужинали в клубе «Коуз», которому все они отдавали предпочтение. В десять часов они вошли в игральную комнату и присоединились у столика для игры в баккара к двум другим членам клуба, услышавшим про высокие ставки: капитану Картеру и виконту Монтаню. Монтань слыл недалеким человеком, но Картер пользовался репутацией хитрого и расчетливого типа, поэтому Мики больше всего опасался именно его.

По периметру стола, в десяти-двенадцати дюймах от края, мелом была проведена линия. Перед каждым игроком лежала кучка золотых соверенов, и они делали ставки, передвигая монеты за линию, ближе к центру стола.

Весь день Мики показывал окружающим, что злоупотребляет спиртным. Во время обеда он смочил губы шампанским, которое тайком вылил на землю. В поезде, по пути обратно в Лондон, он неоднократно прикладывался к фляге Эдварда, но каждый раз затыкал горлышко языком и делал вид, что глотает. За ужином он налил себе в бокал кларета и дважды пополнял его, не выпивая. Перед игрой он тихо заказал себе имбирное пиво, походившее на бренди с содовой. Для шулерства всегда необходима трезвая, кристально чистая голова, а тем более сейчас, когда ставки высоки и он намерен разрушить карьеру Тонио Сильвы.

Мики нервно облизал губы, потом спохватился и постарался расслабиться.

Из всех карточных игр ему больше нравилась баккара. Наверное, ее специально изобрели, чтобы умные могли безнаказанно лишать денег дураков.

Эта игра основана исключительно на везении, а не на умении или расчете. Игрок получает две карты и складывает их стоимость: тройка и четверка дают семь очков, двойка и шестерка – восемь. Если общая стоимость карт больше девяти, то считается последняя цифра; пятнадцать становятся одним очком, двадцать – нулем, так что высший счет – это девять.

Игрок с невысоким счетом может взять третью карту, но ее раздают лицом вверх, чтобы все видели.

Банкир раздает карты только троим игрокам – налево, направо и себе. Все игроки делают ставки либо на левую, либо на правую руку. Банкир выплачивает той руке, счет которой оказывается выше его счета.

Второе преимущество баккара, с точки зрения шулера, заключается в том, что ее играют как минимум тремя колодами карт. Это значит, что шулер может тайно воспользоваться четвертой колодой и вытянуть нужную карту из рукава, не беспокоясь о том, что у другого игрока уже оказалась такая карта.

Пока все усаживались поудобнее и раскуривали сигары, Мики попросил слугу принести три новые колоды. Вернувшись, слуга, естественно, протянул их Мики.

Чтобы контролировать игру, надо было для начала стать банкиром, а для этого нужно правильно снять колоду и вытянуть первые две карты. Операция эта довольно проста, но сейчас Мики сильно волновался и мог провалить даже самые простые приемы.

Он распечатал колоду. Карты всегда упаковывались в одном и том же порядке: сверху джокеры, снизу туз пик. Мики вынул джокеры и перетасовал колоду, наслаждаясь прикосновением к скользкой поверхности новых карт. Переложить туза снизу наверх не составило ему никакого труда, но еще нужно было дать другому игроку снять колоду и при этом сохранить туза сверху, а потом еще и раздать его себе.

Мики передал колоду Солли, сидевшему справа от него. При этом он слегка согнул руку так, чтобы верхняя карта – туз пик – осталась в ладони. Солли снял колоду. Продолжая держать руку ладонью вниз, Мики взял колоду. Полдела сделано – туз на месте.

– Банкир тот, кому выпадет высшая карта? – спросил он как можно безразличнее, как будто ему было все равно, что ответят другие игроки.

Все согласно закивали.

Крепко держа колоду одной рукой, другой он незаметно сдвинул верхнюю карту на полдюйма к себе и стал раздавать карты под ней, пока не дошел до себя. Себе он сдал верхнего туза. Все перевернули свои карты. Туз оказался у Мики, поэтому он стал банкиром.

– Похоже, сегодня вечером мне повезет, – сказал он, выдавив из себя улыбку.

Все промолчали.

Напряжение спало. Стараясь не показать своей радости, он выполнил первую раздачу.

Слева от него сидел Тонио, а за Тонио – Эдвард и виконт Монтань. Справа сидели Солли и капитан Картер. Мики не хотел выигрывать, ведь его сегодняшняя задача заключалась вовсе не в этом. Достаточно было, чтобы проиграл Тонио.

Мики некоторое время честно понемногу проигрывал деньги Августы. Другие расслабились и заказали еще по порции напитков. В какой-то момент Мики зажег сигару.

Во внутреннем кармане его сюртука, рядом с портсигаром, лежала еще одна колода карт, которую он купил у торговца на Сент-Джеймс-стрит, того самого, что поставлял и карты для клуба. Она целиком совпадала с колодами, которыми они играли.

Мики заранее распределил карты по выигрышным парам, дающим в сумме девять очков: три и шесть, четыре и пять, девять и десять и так далее. Лишние карты, все десятки и карты с картинками, он оставил дома.

Засовывая портсигар обратно в карман, он прижал ладонью колоду и вытянул ее. Затем, взяв другой рукой колоду со стола, он незаметно подложил новые карты под старые. Пока другие смешивали бренди с водой, он тщательно перетасовал колоду таким образом, чтобы сначала шла одна карта снизу, затем две случайные карты, еще одна карта снизу и еще две случайные карты. После этого, раздавая карты сначала левой руке, затем правой и под конец себе, он раздал себе выигрышные карты.

В следующем раунде он сдал выигрышные карты Солли и после этого продолжал подкидывать ему нужные карты, отчего Тонио проигрывал, а Солли выигрывал. Таким образом проигрыш Тонио выплачивался Солли, а на самого Мики никакие подозрения не падали, потому что кучка соверенов перед ним оставалась неизменной.

Тонио постепенно распалялся и начал выкладывать на стол деньги, которые выиграл на скачках, – около сотни фунтов. Когда их количество сократилось до пятидесяти, он встал и сказал:

– Несчастливая сторона! Лучше я сяду на место Солли.

«Это тебе не поможет», – подумал Мики.

Ему не составляло никакого труда заставить выигрывать левую руку, а правую проигрывать. Но его беспокоило, что Тонио постоянно говорит о неудаче. Нужно было позволить Тонио немного выиграть, чтобы не создавалось впечатления, что для него и вправду наступила полоса невезения.

Время от времени Тонио менял стиль своей игры, ставя на руку пять или десять соверенов вместо двух-трех. В таких случаях Мики раздавал ему выигрышные карты. Тонио пододвигал к себе монеты и торжествующе приговаривал:

– Вот видите, все-таки мне везет, я это точно знаю!

Мики теперь уже не так сильно волновался, как вначале. Подтасовывая карты, он внимательно изучал повадки своей жертвы. Нужно было не просто заставить Тонио проиграть все имеющиеся у него деньги, нужно было сделать так, чтобы он взял деньги взаймы, проиграл и не смог расплатиться по долгам. Только тогда он будет посрамлен и разорен настолько, чтобы выполнить все его желания. Конечно, Тонио не был полным глупцом, и, несмотря на то что относился к Мики с почтительным опасением, он пока что в любой момент мог прийти в чувство и выйти из-за стола, чтобы не довести дело до полного краха.

Все это время деньги его постепенно таяли, и когда их осталось совсем мало, Мики предпринял следующий шаг. Он снова вынул свой портсигар.

– Угощаю, Тонио, это из дома. Попробуй одну.

К его облегчению, Тонио взял длинную сигару, которой хватило бы не менее чем на полчаса. Мики знал, что Тонио не выйдет из-за стола, пока не докурит ее до конца.

Когда они вместе закурили, Мики приготовился к завершающему удару.

Через пару раздач Тонио остался с пустыми карманами.

– Ну что ж, вот я и потратил все, что выиграл в Гудвуде, – произнес он мрачно.

– Не унывай, мы дадим тебе отыграться, – сказал Мики. – Я уверен, что Пиластер может одолжить тебе сотню фунтов.

Эдвард посмотрел на него немного удивленно, но с его стороны было бы невеликодушно не поделиться деньгами, которых перед ними лежала целая куча.

– Разумеется, – согласился он.

Тут вмешался Солли:

– Пожалуй, тебе стоит остановиться, Сильва. Считай, что сегодня ты неплохо поиграл и при этом ничего не потерял.

Мики безмолвно проклинал Солли, этого добродушного зануду. Если Тонио прислушается к голосу разума, то весь его план пойдет насмарку.

Тонио задумался.

Мики задержал дыхание.

На его удачу, Тонио не привык во время игры мыслить разумно и не смог сопротивляться соблазну отыграться.

– Я думаю, можно еще немного поиграть, пока не докурю сигару.

Мики с облегчением выдохнул. На это он и рассчитывал.

Тонио жестом подозвал слугу и велел ему принести бумагу с пером и чернилами. Эдвард отсчитал сотню соверенов, а Тонио написал долговую расписку. Мики был уверен, что если Тонио сейчас проиграет, то уже не сможет расплатиться.

Игра продолжилась. Мики даже немного вспотел, поддерживая необходимый темп – постепенно заставляя свою жертву проигрывать и дальше, но временами позволяя ей выиграть для поднятия духа. Когда сумма Тонио снова дошла до пятидесяти фунтов, он сказал:

– Мне везет, только когда я играю действительно по-крупному. Ставлю все на следующую раздачу.

Ставка была чрезмерной, даже по меркам клуба «Коуз». Если Тонио сейчас проиграет, с ним будет покончено. Услышав об огромной ставке, к столу подтянулись некоторые другие члены клуба.

Мики раздал карты.

Слева от него Эдвард помотал головой в знак того, что дополнительная карта ему не нужна. Справа Солли сделал то же самое. Мики перевернул свои карты. Сам себе он раздал восьмерку с тузом, дающие в сумме девять очков.

Слева Эдвард перевернул свои карты. Мики не знал, что ему выпало, потому что на этот раз известные карты раздал только себе. Эдварду выпали пятерка с двойкой, дающие семь очков. Они с капитаном Картером потеряли свои деньги.

Солли перевернул свою раздачу, от которой теперь зависело будущее Тонио. Девятка и десятка – девятнадцать, или тоже девять очков, как и у банка. В таком случае победитель не объявлялся, и Тонио сохранял свои пятьдесят фунтов.

Мики неслышно выругался.

Теперь нужно было во что бы то ни стало заставить Тонио не забирать со стола все эти деньги. Мики быстро собрал карты и, собравшись с духом, спросил как бы между прочим:

– Ну что, Сильва, понижаешь ставку?

– Конечно, нет, – ответил Тонио. – Раздавай.

Мики поблагодарил небеса и снова выдал себе выигрышную комбинацию. На этот раз Эдвард похлопал по своим картам, говоря о том, что ему нужна третья. Мики выдал ему четверку треф и повернулся к Солли. Солли воздержался.

Мики перевернул свою раздачу и показал пятерку с четверкой. Эдвард показал еще одну четверку с бесполезным королем. В сумме с третьей картой, четверкой, они давали восемь очков. Его сторона проиграла.

Солли показал двойку с четверкой – шесть очков. Правая сторона тоже проиграла банку.

Тонио был разорен.

Он тут же мертвецки побледнел и пробормотал себе под нос ругательство на испанском языке.

Мики подавил торжествующую улыбку и пододвинул к себе выигрыш. И тут увидел нечто, отчего кровь его застыла в жилах.

На столе лежали четыре трефовые четверки.

Предполагалось, что они играют тремя колодами карт, поэтому любой, кто заметит лишнюю карту, сразу поймет, что раздача была нечестной. В этом-то и заключалась опасность такого метода мошенничества, хотя вероятность разоблачения была примерно один к ста тысячам. Стоит кому-то обратить на это внимание, как крахом закончится игра Мики, а не Тонио.

Но пока что лишнюю карту никто не замечал, потому что в баккара масти не имеют значения, и игроки не привыкли обращать на них внимание. Мики быстро сгреб карты и отложил их в сторону, благодаря небеса за очередное везение. И в этот самый момент Эдвард произнес:

– Постойте. По-моему, на столе лежали четыре четверки треф.

Мики проклинал последними словами этого недоумка. Вечно он рассуждает вслух. Конечно же, он не имел ни малейшего представления о плане Мики.

– Не может такого быть, – сказал виконт Монтань. – Мы играем тремя колодами, поэтому трефовые четверки только три.

– Точно, – отозвался Эдвард.

Мики выдохнул клуб дыма.

– Ты пьян, Пиластер. Одна из них была четверкой пик.

– А, прошу прощения.

– В такое позднее время легко спутать трефы с пиками, – согласился виконт Монтань.

И едва только Мики в очередной раз решил, что опасность миновала, как Тонио настойчиво сказал:

– Давайте проверим карты.

Сердце у Мики остановилось и ушло в пятки. Карты с предыдущих раздач сбрасывали в отбой – в отдельную стопку, которую тасовали и использовали заново, когда заканчивалась основная. Если сейчас их перевернут, то все увидят четыре четверки, и с Мики будет покончено. Стараясь не поддаваться панике, он сказал:

– Надеюсь, никто не сомневается в моей честности?

В клубе джентльменов к подобным обвинениям относились крайне серьезно. Не так давно за такими словами обычно следовала дуэль. К ним из-за соседних столов подошли еще несколько человек. Все ждали, что ответит Тонио.

Мики между тем лихорадочно размышлял. Если он перевернет верхнюю карту отбоя и она окажется четверкой пик, то все удостоверятся в том, что он говорит правду. При удаче никто не будет настаивать на том, чтобы просматривать все карты. Но для начала нужно найти четверку пик. Их должно быть три штуки. Некоторые могут лежать в отбое, но по меньшей мере одна из них могла находиться в той пачке, которую он по-прежнему держал в руке.

Это был его единственный шанс.

Пока все смотрели на Тонио, Мики повернул карты лицом к себе и едва заметным движением большого пальца принялся перебирать их, обнажая уголки. Он тоже делал вид, что смотрит на Тонио, но держал руку так, чтобы видеть буквы и символы.

– Давайте посмотрим отбой, – упрямо настаивал Тонио.

Все повернулись к Мики. Собрав в кулак всю свою волю, он продолжал тихонько перелистывать карты, молясь о том, чтобы среди них нашлась четверка пик. Карты, о которых шла речь, лежали в кучке на столе, поэтому вряд ли кто-то обращал внимания на те, что были в его руке. Нужно было обладать острым зрением и хорошей наблюдательностью, чтобы заметить, как он их перебирает, и даже в этом случае никто бы сразу не догадался, зачем он это делает.

Но он не может разыгрывать оскорбленную невинность бесконечно. Рано или поздно кто-нибудь из наблюдателей потеряет терпение, забудет о приличиях и перевернет отбой. Чтобы протянуть драгоценные секунды, он сказал:

– Если не умеешь проигрывать как мужчина, то, пожалуй, не стоит и играть.

Мики почувствовал, как у него на лбу выступили капельки пота. Вдруг он в спешке пропустил четверку пик?

– Но посмотреть нам ничто не мешает, верно? – мягко спросил Солли.

«Черт бы побрал этого Солли. Вечно он со своими разумными доводами», – подумал Мики в отчаянии.

И тут он нашел четверку пик.

– Ну что ж, – сказал он, пожимая плечами, подаваясь вперед и незаметно подкладывая карту под ладонь.

Он старался, чтобы его голос звучал беззаботно, но в действительности его обуревали совсем другие чувства.

Наступила мертвая тишина.

Мики отложил колоду, которую так лихорадочно перебирал, оставив в ладони нужную карту. Потянувшись к отбою, он взял его, уронив сверху четверку пик, и протянул Солли.

– Четверка лежит сверху, я точно помню.

Солли перевернул верхнюю карту, и все увидели, что это четверка пик. Общее напряжение спало, и в комнате вновь послышался гул голосов, но Мики все еще замирал от страха при мысли, что кому-нибудь в голову придет перевернуть все карты отбоя.

– Ну, на этом недоразумение, если можно так выразиться, закончено, – сказал виконт Монтань. – Лично я приношу вам свои извинения, Миранда, если кто-то позволил себе усомниться в ваших словах.

– Вас я ни в чем не виню, – сказал Мики.

Все снова посмотрели на Тонио. Тот встал с перекошенным лицом.

– Да будьте вы все прокляты! – выпалил он и вышел прочь.

Мики перемешал все карты на столе. Теперь никто не узнает, что произошло на самом деле. Ладони его вспотели от напряжения, и он незаметно вытер их о брюки.

– Прошу прощения за поведение моего соотечественника, – сказал он. – Если что-то я и не терплю в этой жизни, то это когда мужчины играют в карты не как джентльмены.

IV

В предрассветный час Мэйзи и Хью шли на север через недавно застроенные пригороды Фулема и Южного Кенсингтона. Стало теплее, звезды погасли. Руки их вспотели, но они их не отпускали. Мэйзи немного смущалась, но чувствовала себя счастливой.

С ней этой ночью произошло нечто странное. Она не понимала, что именно, но ей нравилось. В прошлом, когда мужчины целовали ее и трогали за груди, ей казалось, что это часть сделки – своего рода товар, который она обменивает на то, что было нужно ей. Сегодня все было по-другому. Ее хотелось, чтобы он дотронулся до ее груди. Она даже первая это предложила, ведь он так стеснялся прикоснуться к ней без спроса!

Все началось, когда они танцевали. До тех пор она и не предполагала, что их встреча чем-то будет отличаться от ее встреч с другими мужчинами из высшего класса. Хью очаровательнее многих и выглядит таким неотразимым в белом жилете с шелковым галстуком-бабочкой, но, в конце концов, он оставался всего лишь симпатичным молодым человеком. На танцплощадке она вдруг задумалась, каково это – целоваться с ним. Потом, когда они гуляли по саду и видели, как обнимаются другие парочки, это любопытство только усилилось. Его нерешительность еще более подталкивала ее к действию. Другие мужчины воспринимали ужин и разговор как скучное, но обязательное условие, без которого не будет главного, и с нетерпением спешили отвести ее в темное место, чтобы полапать. Хью же благодаря своей застенчивости медлил.

В других отношениях он вовсе не стеснительный. Когда на них налетели хулиганы, он нисколько не испугался. Когда его сшибли с ног, его единственной мыслью была забота о ней. Хью далеко не такой уж обычный молодой мужчина, каких в городе пруд пруди.

И когда она наконец дала ему понять, что можно поцеловаться, он поцеловал ее так, как никто другой. Причем это не был поцелуй опытного сердцееда, совсем напротив – поцелуй наивного, не совсем уверенного в себе юноши. Почему же он ей так понравился? И почему ей вдруг захотелось, чтобы он к ней прикоснулся?

Эти вопросы ее не смущали, просто немного интриговали. Она была готова хоть вечность гулять с Хью по ночному Лондону. Время от времени с неба падали редкие капли, но до ливня так и не дошло. Мэйзи думала о том, как было бы здорово еще раз поцеловаться с Хью.

На Кенсингтон-Гор они повернули направо и пошли вдоль южной стороны парка к центру города, где она жила. Хью остановился напротив огромного особняка, ворота которого освещали два больших газовых фонаря. Обняв ее за плечо, он сказал:

– Вот дом моей тетушки Августы. И я тут тоже живу.

В ответ она обхватила рукой его талию и посмотрела на дом, размышляя, каково это – жить в таком массивном здании. Она с трудом представляла себе, что можно делать во всех этих комнатах. Много ли, в конце концов, людям нужно места для уютной жизни? Нужно где-то спать, где-то готовить еду, где-то есть, еще одна комната для гостей, а остальные-то на что? Какой смысл в том, чтобы иметь две кухни или две гостиные, все равно нельзя же быть в двух местах одновременно? Эти мысли напомнили ей, что они с Хью обитают совершенно в разных сферах общества. Ей стало грустно и печально.

– А я родилась в однокомнатной лачуге.

– На северо-западе?

– Нет, в России.

– Правда? Мэйзи Робинсон не похоже на русское имя.

– При рождении меня назвали Мириам Рабинович. Мы сменили имена и фамилию, когда перебрались в Англию.

– Мириам, – повторил он нежно. – Мне нравится.

Он привлек ее к себе и поцеловал. Тревожные мысли куда-то сразу улетучились, и она полностью отдалась своим чувствам. На этот раз он уже не так стеснялся и знал, что делает. Она жадно впивалась ему в губы, словно прикладываясь к стакану холодной воды в жаркий день. Может, он снова захочет потрогать ее груди?

Предчувствие ее не обмануло. Левой грудью она почувствовала мягкое, но уверенное прикосновение ладони. Почти сразу же ее сосок набух, и он слегка сжал его двумя пальцами сквозь шелк ткани. Ей стало немного неловко, оттого что ее желание настолько очевидно, но оно только сильнее возбуждало его.

Немного спустя ей захотелось почувствовать его тело. Она проникла рукой за полу сюртука и принялась гладить его спину, ощущая жар его кожи под хлопковой сорочкой. «Я веду себя как мужчина, – подумала она. – Пристаю к нему. Интересно, что он об этом думает?» Но ей было так приятно, что останавливаться совсем не хотелось.

И тут хлынул дождь. Не постепенно, а сразу. Мелькнула молния, раздался гром, и тут же полило как из ведра. Они отстранились и увидели мокрые лица друг друга.

Хью схватил ее за руку и потащил за собой.

– Быстрее, спрячемся в доме!

Они перебежали через дорогу, и Хью провел ее через калитку с надписью «Вход для торговцев» и далее по ступенькам вниз, к полуподвальному этажу. Когда они достигли дверей, она уже промокла насквозь. Хью отпер дверь, приложил палец к губам и жестом пригласил войти.

Какое-то мгновение она колебалась, решая, спрашивать или нет, что именно он задумал, но потому отмахнулась от этой мысли и зашла внутрь.

На цыпочках они прошли через походившую на небольшую церковь кухню к узкой лестнице. Хью прислонил рот к ее уху и прошептал:

– Наверху есть чистые полотенца. Пойдем по черной лестнице.

Она поднималась за ним три долгих пролета, потом они про-шли еще через одну дверь и оказались в коридоре, в который выходило несколько комнат. Дверь в одну из них была полуоткрыта, внутри горел ночник.

– Эдвард еще не вернулся. На этом этаже никого нет. Комнаты тети и дяди под нами, а слуги спят наверху. Заходи.

Он провел ее в свою спальню и зажег газовую лампу.

– Сейчас принесу полотенца, – сказал он и вышел.

Мэйзи сняла шляпу и осмотрелась. Комната была на удивление маленькой и просто обставленной, с одной кроватью, комодом, платяным шкафом и небольшим письменным столом. В таком доме она ожидала увидеть что-то более роскошное. Но, с другой стороны, такая спальня как раз под стать бедному родственнику, каким и был Хью.

С интересом она рассматривала различные вещи. Вот пара щеток для волос с серебряными ручками, на который выгравированы инициалы «T. P.» – еще одно наследство отца. На столе лежит книга под названием «Справочник коммерческой практики» и стоит в рамке фотография женщины с девочкой лет шести. Мэйзи выдвинула ящик прикроватной тумбочки. Там лежала Библия и еще какая-то книга под ней. Отодвинув Библию в сторону, Мэйзи прочитала заголовок: «Герцогиня Содома». Вспомнив, что подглядывать нехорошо, она быстро задвинула ящик.

Хью вернулся с целым ворохом полотенец, и Мэйзи взяла одно. Оно было слегка теплым, только что из сушильного шкафа, и она с удовольствием погрузила в него лицо. «Вот что значит быть богатым, – подумала она. – Целая куча теплых полотенец, когда бы ни пожелал». Она вытерла руки и открытую часть груди.

– А кто на фотографии? – спросила она.

– Мать с сестрой. Сестра родилась уже после смерти отца.

– Как ее зовут?

– Дороти. Я зову ее Дотти и очень ее люблю.

– Где они живут?

– В Фолкстоне, у моря.

«Интересно, увижу ли я их когда-нибудь?» – подумала она.

Хью отодвинул стул от письменного стола и предложил ей сесть, а сам опустился на колени, снял ее ботинки и насухо вытер ноги свежим полотенцем. Мэйзи закрыла глаза; ощущение прикосновения мягкой ткани к подошвам было непередаваемым.

Но платье ее промокло насквозь, и она содрогнулась. Хью снял сюртук и ботинки. Мэйзи понимала, что если она не снимет платья, то вытираться бесполезно. Почему бы и не снять? Панталон у нее не было, потому что их носили только богатые женщины, но наготу под платьем скрывали нижняя юбка и сорочка. Решительно встав, она отвернулась от Хью и спросила:

– Не поможешь расстегнуться?

Его пальцы неумело перебирали крючки, которыми застегивалось ее платье. Она тоже волновалась, но назад дороги уже не было. Когда он закончил, она поблагодарила его, опустила платье на пол и вышла из него, повернувшись.

На его лице отражалась смесь стеснительности и желания. Он стоял, словно Али-Баба, разглядывающий сокровища разбойников. Если она сначала и хотела всего лишь вытереться, а потом надеть платье, когда оно немного просохнет, то сейчас окончательно поняла, что будет дальше. И нисколько не жалела об этом.

Прикоснувшись к его щекам, она опустила его голову к себе и поцеловала. На этот раз она открыла рот, ожидая, что он сделает то же самое, но он не понял ее движения. «Он еще никогда так не целовался», – подумала она и раздвинула его губы языком. Он весь напрягся, но было заметно, что ему нравится. Через мгновение он чуть-чуть приоткрыл свой рот и ответил ей кончиком своего языка. Дыхание его участилось.

Потом он отстранился от нее, вытянул руки и постарался расстегнуть ее сорочку. Пальцы его путались, и в нетерпении он рванул ткань, отчего на пол полетели пуговицы. Обнажив ее груди, он взял их в ладони, закрыл глаза и испустил довольный стон. Она почувствовала, что вся поплыла. Ей захотелось всего сразу, прямо сейчас и навсегда.

– Мэйзи, – прошептал он. – Я хочу…

Мэйзи улыбнулась.

– Я тоже, – с удивлением услышала она свой голос.

Она сказала, не подумав, но не сомневалась, что сказала правду. Сейчас больше всего на свете она хотела именно его.

Хью погладил ее по волосам.

– Раньше у меня такого не было, – сказал он.

– И у меня.

Он удивленно посмотрел на нее.

– Но я думал… – сказал было он и осекся.

Мэйзи ощутила укол раздражения, но быстро собралась. В конце концов, она сама виновата, что ее подозревают в порочности.

– Ляжем, – предложила она.

Он вздохнул и спросил:

– Ты действительно хочешь?

– Хочу ли я? – переспросила она, не веря своим ушам.

Ей еще не встречался мужчина, который мог бы задать такой вопрос. Никто никогда не задумывался, что чувствует она. Она взяла его руку обеими своими руками и поцеловала его ладонь.

– Раньше я не знала, но теперь точно хочу.

Она легла на узкую кровать. Матрас был жестким, но простыня оказалась приятной на ощупь. Он лег рядом и спросил:

– А что теперь?

С каждым шагом они приближались к неизведанной территории.

– Погладь меня.

Хью нерешительно погладил ее через одежду. Ее вдруг охватило нетерпение. Сорвав нижнюю юбку, под которой ничего не было, она схватила его за руку и прижала его ладонь к бугорку между ног.

Он ласкал ее, покрывая поцелуями лицо, тяжело и прерывисто дыша. Мэйзи подумала о возможной беременности, но отмела эти мысли. Ее тело уже не принадлежало ей: удовольствие было слишком большим, чтобы думать. Прижав губы к его уху, она прошептала:

– Засунь палец внутрь.

Он подчинился.

– Мокро, – прошептал он удивленно.

– Это чтобы тебе было легче.

Он осторожно исследовал пальцем неизвестные уголки ее тела.

– Какая маленькая.

– Постарайся осторожнее, – предупредила она, хотя какая-то часть ее желала, чтобы ею овладели грубо, со всей силой.

– Прямо сейчас?

– Да, побыстрее. – Ее охватило еще большее нетерпение.

Хью немного повозился с брюками, потом стянул их и лег сверху, между ее ног. Она застыла, вспомнив рассказы о том, как больно бывает в первый раз, но желание пересиливало все опасения.

Он понемногу проникал в нее, пока не встретил сопротивление. Когда он надавил чуть сильнее, она действительно почувствовала боль.

– Постой!

– Извини, – он посмотрел на нее с беспокойством.

– Все хорошо. Поцелуй меня.

Он немного спустился, чтобы оказаться вровень с ее лицом, и поцеловал в губы, сначала нежно, а затем более страстно. Она крепко обняла его за талию, приподняла свои бедра и прижала к себе. От пронзившей ее боли захотелось заплакать, но потом что-то внутри ее поддалось, и она почувствовала облегчение. Оторвав губы от его губ, она посмотрела на него.

– Не больно? – спросил он.

Она помотала головой.

– Я не шумела?

– Немного. Не думаю, что кто-то услышал.

– Не останавливайся.

Все же он немного помедлил.

– Мэйзи, – пробормотал он. – Неужели это не сон?

– Если сон, то давай не будем просыпаться.

Она еще крепче прижалась к нему, помогая ему найти верное место руками. Он следовал ее подсказкам. Ей вдруг вспомнилось, как они танцевали всего несколько часов назад, но она тут же полностью отдалась ощущениям. Он тяжело задышал.

Потом сквозь их хриплое и шумное дыхание она услышала, как открылась дверь. Она была так поглощена происходящим, что этот звук показался ей сигналом тревоги. А затем раздался посторонний голос, разрушивший волшебство момента, как камень разбивает стекло:

– Так-так, Хью. Чем это ты занимаешься?

Мэйзи застыла.

Хью испустил отчаянный стон, и она почувствовала, как внутрь ее проникает его семя.

Она едва не разрыдалась.

– По-твоему, здесь бордель? – прозвучал тот же насмешливый голос.

– Хью, слезь с меня, – прошептала Мэйзи.

Он перевалился на спину, и она увидела его кузена Эдварда, стоявшего в дверях, курившего сигару и пристально наблюдавшего за ними. Хью быстро накинул на нее полотенце. Она подтянула полотенце к шее.

Эдвард ехидно ухмыльнулся.

– Ну, если ты закончил, то попробую-ка теперь и я.

Обматываясь полотенцем и стараясь сохранять спокойствие, Хью сказал:

– Ты пьян, Эдвард. Иди к себе, пока не наговорил непростительных глупостей.

Не обращая на него внимания, Эдвард подошел к кровати.

– Так это же куколка Солли Гринборна! Ладно, я ему ничего не скажу, но если ты и со мной немного пошалишь.

Поняв, что он не шутит, Мэйзи содрогнулась от отвращения. Она знала, что некоторые мужчины возбуждаются при виде того, как женщина лежит с другим мужчиной. Об этом ей как-то рассказала Эйприл, добавив, что женщин при этом называют «смазанными булочками». Похоже, Эдвард как раз из таких любителей.

Хью пришел в ярость.

– Убирайся прочь, болван! – воскликнул он.

– Да будет тебе! – настаивал Эдвард. – Это всего лишь шлюшка.

С этими словами он нагнулся и сорвал с Мэйзи полотенце.

Она спрыгнула с кровати на другую сторону, прикрываясь руками. Хью же набросился на Эдварда и со всей силы ударил ему по носу. Брызнула кровь, Эдвард зарычал от боли.

Этого было бы достаточно, чтобы поставить его на место, но Хью не мог унять свой гнев и ударил его еще раз.

Эдвард застонал от боли и, пошатываясь, двинулся к двери. Хью продолжал ударять его по затылку.

– Отвяжись! Отстань! Пожалуйста! – закричал Эдвард и вывалился через дверной проем.

Мэйзи вышла вслед за ними в коридор. Эдвард валялся на полу, а Хью сидел на нем и лупил его что было силы.

– Хью, остановись, ты убьешь его! – крикнула Мэйзи и попыталась схватить Хью за руки, но он был в такой ярости, что удержать его было невозможно.

Уголком глаза Мэйзи заметила какое-то движение, подняла голову и увидела тетку Хью, Августу, которая стояла на лестнице в черном шелковом пеньюаре и взирала на всю эту сцену. В зыбком газовом освещении она казалась зловещим призраком. В глазах ее блеснул загадочный огонек. Сначала Мэйзи не поняла этого выражения ее лица, а затем догадалась и испугалась.

Это было выражение торжествующего победителя.

V

Как только Августа увидела голую девушку, она сразу же поняла, что это шанс избавиться от Хью раз и навсегда.

Ее она узнала сразу – это была та самая дерзкая потаскушка, оскорбившая ее в парке. Тогда ее называли Львицей. Еще в парке у Августы мелькнула мысль, что эта девка может вовлечь Хью в серьезные неприятности: было что-то заносчивое и бесцеремонное в ее взгляде, в блеске глаз и в самодовольном наклоне головы. Даже сейчас, когда она, казалось бы, должна была сгорать от стыда, она смотрела на Августу холодно и спокойно. Она обладала великолепным телом, небольшими, но приятно оформленными белыми грудями. Между ног виднелся треугольник волос песочного цвета. Было во всей ее позе нечто вызывающее, отчего Августа почти почувствовала себя непрошеной гостьей. Но Хью теперь точно опозорен.

Составить план ей помешал вид лежащего на полу Эдварда с перепачканным кровью лицом. Думать мешали старые страхи и воспоминания о том, как он едва не скончался в младенчестве. Августу охватила слепая паника.

– Тедди, что с тобой! – крикнула она в отчаянии. – Что вы сделали с Тедди?!

Она подбежала к нему и упала на колени.

– Поговори со мной! Скажи хоть слово!

Сейчас она обращалась не ко взрослому мужчине, а к грудному младенцу, который с каждым днем таял на глазах, а доктора не могли объяснить почему.

Эдвард приподнялся и застонал.

– Скажи что-нибудь! – умоляла она.

– Не называй меня Тедди, – сказал он.

Страх ее немного уменьшился. Он в сознании и может говорить. Но голос его такой слабый, да и нос, кажется, не такой, как раньше.

– Что случилось?

– Я застал Хью с этой шлюхой, а он разозлился на меня!

Стараясь сдерживаться и не поддаваться страху и ярости, она осторожно дотронулась до носа Эдварда. Тот громко вскрикнул, но не отвел ее руки. Вроде бы ничего не сломано, подумала она. Нос просто опух.

Тут раздался голос ее мужа:

– Что за бедлам тут вы устроили?

Августа встала.

– Хью набросился на Эдварда, – сказала она.

– С мальчиком все в порядке?

– Кажется, да.

Джозеф повернулся к Хью.

– Проклятье, молодой человек! Что все это значит?

– Этот дурак сам напросился, – вызывающе ответил Хью.

«Да, давай, дерзи, Хью, – подумала Августа. – Ты сам загоняешь себя в западню. Не извиняйся. Так ты еще сильнее разгневаешь своего дядю».

Но внимание Джозефа разрывалось между молодыми людьми и девушкой. Его взгляд то и дело перескакивал на ее обнаженное тело. Августа испытала укол ревности, но от этого только еще больше успокоилась. С Эдвардом все в порядке. Теперь нужно подумать, как воспользоваться этой ситуацией. Она вспомнила о разговоре с Мики Мирандой и о том, что Хью нужно заткнуть рот, потому что он слишком много знает о гибели Питера Миддлтона. Сейчас как раз самый подходящий момент нанести решительный удар. Для начала нужно отлучить его от этой девки.

В дверях коридора, ведущего к черной лестнице, замаячили некоторые из слуг в ночных сорочках и рубашках. Они выглядели встревоженными, но на их лицах явно читалось любопытство. Среди них Августа разглядела дворецкого Хастеда в старом желтом халате, подаренном ему Джозефом несколько лет назад, и лакея Уильямса в полосатой ночной рубашке.

– Хастед и Уильямс, помогите, пожалуйста, мистеру Эдварду лечь в кровать.

Слуги подошли к Тедди и поставили его на ноги.

Затем Августа обратилась к экономке.

– Миссис Мертон, прикройте эту девушку простыней или чем-то еще, отведите в мою комнату и помогите ей одеться.

Миссис Мертон сняла свой халат и накинула его на плечи девушки. Та запахнула полы халата, прикрыв наготу, но, похоже, не собиралась никуда уходить.

– Хью, ступай к доктору Хамболду на Черч-стрит; он лучше других осмотрит нос Эдварда.

– Я не оставлю здесь Мэйзи одну, – сказал Хью.

– Поскольку в случившемся виноват ты, то тебе и следует вызывать врача! – резко сказала Августа.

– Со мной все в порядке, – постаралась успокоить Хью Мэйзи. – Сходи за врачом. Я пока побуду здесь, подожду, когда ты вернешься.

Но Хью продолжал стоять.

– Сюда, пожалуйста, – предложила миссис Мертон, указывая на черную лестницу.

– Я, пожалуй, воспользуюсь парадной лестницей, – сказала Мэйзи и гордо, словно королева, пересекла площадку и прошествовала вниз по ступеням. Миссис Мертон последовала за ней.

– Хью? – обратилась к нему Августа.

Было видно, что Хью все еще не хочет уходить, но не может подыскать причину, чтобы остаться.

– Пойду надену ботинки, – сказал он после недолгой паузы.

Августа сдержала вздох облегчения. У нее получилось разделить их. Теперь нужно решить будущее Хью. Она повернулась к мужу.

– Пойдем к тебе и обсудим случившееся.

Они спустились по лестнице и вошли в его спальню. Едва закрыв за собой дверь, Джозеф обнял ее и поцеловал. Августа поняла, что ему хочется заняться любовью.

Это было необычно. Они занимались любовью, как правило, раз или два в неделю, и первой всегда начинала она – приходила к нему в спальню и ложилась в его кровать. Она воспринимала это как часть своего супружеского долга – удовлетворять его и делать довольным, – но всегда хотела сама контролировать весь процесс и старалась не позволять ему заходить в ее спальню без приглашения. Когда они только что поженились, сдерживать его было труднее. Он настаивал на том, чтобы овладевать ею при каждом удобном случае, и какое-то время она подчинялась; но потом уже привык подчиняться он. Был еще период, когда он надоедал ей различными неприличными предложениями, вроде того, чтобы заниматься любовью при свете, чтобы она села на него сверху или совершила нечто невыразимое ртом. Она же всегда строго пресекала эти попытки, и он давно уже не предлагал ничего подобного.

Сейчас он нарушал сложившийся распорядок, и она понимала почему. Его возбудило зрелище обнаженного тела Мэйзи, эти упругие груди и песочный кустик растительности между ног. Ей вдруг сделалось противно, и она оттолкнула его. Он посмотрел на нее обиженно. Ей нужно было, чтобы он обижался не на нее, а на Хью, поэтому она примирительно дотронулась до его руки.

– Позже, – сказала она. – Я приду к тебе позже.

Он, похоже, согласился.

– В Хью бушует дурная кровь, доставшаяся ему от моего брата, – сказал он.

– После этого он не может жить с нами под одной крышей, – произнесла Августа не терпящим возражений тоном.

Джозеф не собирался спорить с ней.

– И в самом деле не может.

– И из банка его тоже следует выгнать, – продолжила она.

Лицо Джозефа приняло упрямое выражение.

– Попрошу тебя не вмешиваться в дела банка и не указывать, что мне там делать.

– Джозеф, он только что оскорбил тебя, приведя в твой дом падшую женщину, – сказала она немного высокопарно, использовав иносказательное название проститутки.

Джозеф подошел к письменному столу и сел за него.

– Я знаю, что он сделал. Я только прошу тебя не путать домашние дела с делами банка.

Августа на время отступила.

– Хорошо. Ты сам знаешь, как будет лучше.

Всякий раз, когда она шла на попятную, Джозеф смягчался.

– Предположим, что его и в самом деле следует отстранить от дел, – сказал он, немного подумав. – Пусть переедет к своей матери в Фолкстон.

Августа не была уверена, что это хорошее решение. Она еще не выработала стратегии и придумывала на ходу.

– И чем он будет заниматься? Чем будет зарабатывать на жизнь?

– Не знаю.

Августа поняла, что совершила ошибку. Потеряв работу, Хью разозлится еще больше и станет еще более опасным. Дэвид Миддлтон еще не встречался с ним – возможно, Миддлтон еще не знал, что Хью тоже был на пруду в тот злополучный день, – но рано или поздно это выяснится. Она подосадовала на свое поспешное предложение отстранить Хью от работы в банке.

Можно ли сделать так, чтобы Джозеф передумал? Нужно хотя бы попытаться.

– Мне кажется, мы слишком суровы к нему.

Джозеф приподнял бровь, удивляясь такому неожиданному проявлению милосердия.

– Ты сам постоянно говоришь, что у него большие способности для банкира. Наверное, было бы неразумно терять их.

– Августа, определись же наконец! – рассерженно воскликнул Джозеф.

Она села в низкое кресло у письменного стола, приподняла юбку и обнажила свои ноги. Ноги у нее до сих пор были красивыми. Джозеф посмотрел на них, и выражение его смягчилось.

Пока он отвлекся, она лихорадочно думала. Неожиданно ее посетила блестящая мысль.

– Отошли его за границу.

– Куда?

Чем больше она размышляла, тем больше ей нравилась эта мысль. Так он будет находиться вдали от Дэвида Миддлтона, но все еще в пределах ее влияния.

– На Дальний Восток или в Южную Америку, – продолжила она развивать тему. – Туда, где его недостойное поведение не будет бросать тень на наш дом.

Джозеф уже забыл, что сердился на нее.

– Неплохая идея, – произнес он задумчиво. – У нас есть одна вакансия в Соединенных Штатах. Управляющему нашим филиалом в Бостоне нужен помощник.

«Америка подходит идеально», – подумала Августа. Ей самой стало приятно от своей гениальности.

Но сейчас Джозеф рассматривает эту идею лишь как абстрактное предположение, нужно, чтобы он воспринял ее серьезно.

– Пусть Хью уедет как можно быстрее, – сказала она. – Не хочу лишний раз видеть его в доме.

– Он может купить билет завтра же утром, – сказал Джозеф. – После этого случая у него нет никаких причин задерживаться в Лондоне. Он поедет в Фолкстон попрощаться с матерью и останется там до назначенного рейса.

«И долго еще не сможет встретиться с Дэвидом Миддлтоном», – с удовлетворением подумала Августа.

– Великолепно. Значит, решено.

О чем еще нужно подумать? Августа вспомнила о Мэйзи. Так уж ли Хью привязан к ней? Не похоже, хотя все возможно. Он может отказаться покидать ее. Такой вариант беспокоил Августу. Нельзя допустить, чтобы он взял с собой в Бостон эту потаскушку. Удастся ли ей подавить их роман в зародыше в качестве меры предосторожности?

Она встала и подошла к двери, разделявшей их спальни. Джозеф выглядел расстроенным.

– Нужно избавиться от этой девчонки, – объяснила она.

– Могу я чем-то помочь?

Вопрос ее удивил. Не в привычках Джозефа было предлагать кому-то помощь. «Хочет еще раз поглазеть на шлюху», – подумала она и помотала головой.

– Я скоро вернусь. Ложись пока в кровать.

– Ну ладно, – сказал он нехотя.

Августа прошла в свою спальню, плотно затворив за собой дверь.

Мэйзи уже была одета и пришпиливала шляпку к волосам. Миссис Мертон сложила немного аляповатое сине-зеленое платье и запихала его в мешок.

– Я одолжила ей свое платье, мэм, ведь ее платье промокло, – сказала экономка.

«Теперь понятно, почему Хью привел ее домой», – подумала Августа.

Привести ночью домой шлюху – это не похоже на Хью. Значит, их застал неожиданный ливень, они промокли, и Хью провел девушку в дом, чтобы она просохла. Так за одним последовало другое…

– Как тебя зовут? – спросила Августа девушку.

– Мэйзи Робинсон. А ваше имя я знаю.

Августа почувствовала, что ненавидит эту дерзкую девчонку – неизвестно почему, ведь обычная проститутка едва ли заслуживала такой сильной ненависти. Наверное, все дело в том, как она выглядела обнаженной: такая гордая, величественная и независимая.

– Полагаю, тебе нужны деньги, – презрительно сказала Августа.

– Лицемерка, – выпалила Мэйзи. – Сами-то небось не по любви вышли за своего уродливого муженька.

Грубые, но правдивые слова больно ужалили Августу. Она недооценила эту молодую женщину и с самого начала допустила ряд ошибок. С этих пор нужно действовать с ней осторожнее. Сейчас как раз представилась неплохая возможность обыграть ее.

Постаравшись придать своему голосу как можно больше равнодушия, она спросила:

– Не присядешь на минутку?

Мэйзи немного удивилась, но после недолгого колебания уселась на стул.

Августа села напротив.

Нужно заставить эту девчонку позабыть о Хью. Она с негодованием отвергла предложение денег, и Августе не хотелось повторять это предложение. Чувствовалось, что деньги с девчонкой не сработают. И ее не так просто запугать.

Нужно убедить ее, что лучшее для них с Хью – это расставание. И будет превосходно, если Мэйзи решит, что такая мысль сама пришла ей в голову. Лучше всего этого добиться, если она, Августа, станет настаивать на противоположном. Неплохая идея…

– Если хочешь выйти за него замуж, то я останавливать тебя не буду, – сказала Августа.

На лице девушки снова отразилось удивление, и Августа поздравила себя с тем, что ей удалось сбить своего противника с толку.

– С чего это вы вдруг взяли, что я хочу замуж за него? – спросила Мэйзи.

Августа едва не расхохоталась. «Да ведь по тебе сразу заметно, что ты спишь и видишь, как бы окрутить вокруг пальца какого-нибудь богача», – подумала она, но вслух сказала:

– А какой девушке не захочется такого мужа? Он достаточно красив и принадлежит известному семейству. Да, денег у него нет, но перспективы замечательные.

– Говорите, как будто насильно хотите выдать меня за него, – сказала Мэйзи, прищурив глаза.

Августе как раз и хотелось создать такое впечатление, но нельзя было перегибать палку. Будучи девушкой проницательной, Мэйзи заподозрила что-то неладное.

– Вот только не надо фантазий, Мэйзи, – сказала Августа. – Извини, но ни одна представительница моего класса не желает, чтобы ее родственник заключил такой уж слишком неравный брак.

– Но если она ненавидит этого родственника, то может и пожелать, – возразила Мэйзи.

Почувствовав воодушевление, Августа продолжила:

– Я не испытываю к Хью ненависти. И что только тебе в голову пришло?

– Хью мне все рассказал. Он рассказал, что вы относитесь к нему как к бедному родственнику и стараетесь и других настроить против него.

– Бывают же неблагодарные люди! С какой стати, например, мне разрушать его карьеру?

– Потому что рядом с ним ваш сын Эдвард выглядит совершенным болваном.

Августа едва не поддалась гневу. И снова Мэйзи подобралась слишком близко к истине. Да, Эдварду действительно недостает сообразительности Хью, но Эдвард – хорошо воспитанный молодой человек, а Хью – заносчивый гордец без воспитания.

– Думаю, лучше тебе не упоминать имени моего сына, – произнесла Августа, понизив голос.

– Задела больную мозоль, верно? – ухмыльнулась Мэйзи, но тут же снова стала серьезной. – Так, значит, вот какова ваша игра. Ну что ж, я в нее играть не буду.

– Что ты хочешь этим сказать? – спросила Августа.

На глазах Мэйзи вдруг выступили слезы.

– Хью мне слишком нравится, чтобы разрушать ему жизнь.

Такое сильное чувство со стороны Мэйзи не только удивило, но и порадовало Августу. Значит, замысел ее сработал.

– Так как же ты теперь поступишь?

Мэйзи изо всех сил пыталась не разрыдаться.

– Больше я с ним не увижусь. Пусть вам хочется загубить его, но моей помощи вы не дождетесь.

– Он будет искать тебя.

– Я исчезну. Он не знает, где я живу. Буду держаться подальше от тех мест, где он станет меня искать.

«Замечательный план, – подумала Августа. – Недолго тебе придется скрываться – до тех пор, пока он не уедет за границу на много лет, а возможно, и навсегда». Но вслух она этого не сказала. Она подвела Мэйзи к очевидному выводу и не хотела мешать ей думать самой.

Мэйзи вытерла лицо рукавом.

– Лучше мне уйти, пока он не вернулся с доктором.

Она встала.

– Спасибо, что одолжили мне свое платье, мисс Мертон.

Экономка открыла для нее дверь.

– Я провожу вас до выхода.

– Только на этот раз спустимся по черной лестнице, – сказала Мэйзи. – Я не хочу… – она замолчала, тяжело вздохнула и произнесла почти шепотом: – Не хочу больше встречаться с Хью…

И с этими словами вышла.

Миссис Мертон вышла за ней и закрыла дверь.

Августа выдохнула с облегчением. Все получилось как нельзя лучше. Она помешала быстрому карьерному взлету Хью в банке, обезвредила Мэйзи Робинсон и помешала ему встретиться с Дэвидом Миддлтоном. И все это за одну ночь. Мэйзи была грозным противником, но в конце концов оказалась слишком сентиментальной.

Несколько минут Августа наслаждалась своей победой, затем поднялась к Эдварду.

Он сидел на кровати и потягивал бренди из бокала. Весь нос его покрывало лиловое пятно, вокруг застыла засохшая кровь. Своим видом он показывал, что ему жаль, что так случилось.

– Мой бедный мальчик! – вырвалось у Августы.

Она подошла к тумбочке, на которую был поставлен таз с водой, взяла полотенце, намочила его уголок, а потом присела на край кровати и вытерла кровь с верхней губы Эдварда. Он поморщился.

– Извини! – сказала она.

Эдвард улыбнулся.

– Все хорошо, мама. Продолжай, это успокаивает.

Пока она умывала его, в комнату вошел доктор Хамболд, за которым следовал Хью.

– Ну что, я вижу, вы подрались, молодой человек? – шутливым тоном спросил доктор.

– Он не дрался, – поспешила пресечь всякие вольности Августа. – На него напали.

Хамболд смутился и пробормотал:

– Ах, вот как, вот как…

– Где Мэйзи? – спросил Хью.

Августе не хотелось говорить о Мэйзи в присутствии врача. Она встала и вывела Хью из комнаты.

– Она ушла.

– Это вы ее отослали? – спросил он требовательно.

Августа хотела было сказать ему, чтобы он не смел разговаривать с ней таким тоном, но решила, что так только сильнее разозлит его. Она и так уже одержала над ним полную победу, хотя он этого и не знает. Поэтому она постаралась ответить ему примиряющим тоном:

– Если бы я выгнала ее, то не кажется ли тебе, что она ждала бы тебя снаружи, на улице? Нет, она ушла сама, по своему решению, и пообещала написать тебе завтра.

– Но когда я уходил за доктором, она сказала, что будет ждать меня здесь.

– А потом передумала. Ты разве не знаешь, какими бывают непостоянными девушки в ее возрасте?

Хью нахмурился, но не знал что ответить.

– Не удивительно, что она постаралась как можно быстрее выпутаться из неловкого положения, в которое ты ее поставил, – добавила Августа.

Ему это показалось логичным.

– Я считаю, что вы сами сделали все возможное, чтобы она почувствовала себя неловко и не захотела здесь задерживаться ни на миг.

– Считай, как тебе будет угодно, – строго сказала Августа. – Я не намерена выслушивать твои упреки. Утром, перед тем как ты отправишься в банк, с тобой поговорит твой дядя Джозеф. А теперь спокойной ночи.

Какое-то мгновение казалось, что он хочет с ней поспорить. Но ему действительно нечего было сказать.

– Ну что ж, хорошо, – пробормотал он наконец, повернулся и пошел к себе.

Августа вернулась к Эдварду. Доктор закрывал свой чемоданчик.

– Ничего серьезного, – сказал он. – Нос поболит несколько дней, вокруг глаза завтра может проявиться синяк, но он молод и вскоре поправится.

– Благодарю вас, доктор. Хастед проводит вас.

– Спокойной ночи.

Августа склонилась над кроватью и поцеловала Эдварда.

– Спокойной ночи, мой Тедди. А теперь спи.

– Хорошо, мама. Спокойной ночи.

Теперь оставалось только одно дело.

Августа спустилась по лестнице и зашла в спальню Джозефа, надеясь, что он уже заснул, но он сидел в кровати и читал «Пэлл-Мэлл Газетт». Увидев ее, он немедленно отложил газету в сторону и приподнял одеяло.

Едва она оказалась в кровати, как он обнял ее. Близился рассвет, и в комнате было уже довольно светло. Она закрыла глаза.

Он быстро вошел в нее, она обвила его руками и отвечала его движениям, представляя себя шестнадцатилетней девочкой, лежащей на берегу реки в малиновом платье и соломенной шляпке, в то время, когда ее покрывал поцелуями граф Стрэнг. Только в ее фантазии граф Стрэнг не ограничился поцелуями, а приподнял юбки и занялся с нею любовью прямо под жаркими лучами солнца под мерный плеск речных волн…

Когда все закончилось, она немного полежала рядом с Джозефом, вновь наслаждаясь победой.

– Необычная ночь, – пробормотал он сонным голосом.

– Да, – отозвалась она. – Эта негодная девчонка….

– М-м, – промычал он. – А в ней что-то есть… такая надменная и волевая… считает себя не хуже добропорядочных… изящная фигурка… как у тебя в ее возрасте.

Эти слова оскорбили Августу до глубины души.

– Джозеф! – воскликнула она. – Как ты смеешь делать такие ужасные сравнения?

Он не ответил, и она догадалась, что он уже заснул.

Все еще сердясь, она откинула одеяло, вылезла из постели и вышла из комнаты.

В эту ночь она больше не сомкнула глаз.

VI

Апартаменты Мики Миранды в пригородном Камбервелле состояли из двух комнат в доме рядовой застройки, принадлежащем вдове со взрослым сыном. Здесь ни разу не бывал никто из его знакомых из высшего класса, даже Эдвард Пиластер. Мики приходилось играть роль франта и гуляки, будучи весьма стесненным в средствах, и он вполне мог обойтись без шикарного жилья.

Каждое утро, в девять часов, хозяйка подавала им с Папой кофе с горячими булочками. За завтраком Мики объяснил, как заставил Тонио Сильву проиграть сто фунтов, которых у него не было. Конечно, он не ожидал громкой похвалы со стороны отца, но надеялся хотя бы на кивок в знак признания своих заслуг. Но Папу его рассказ не впечатлил. Он как ни в чем не бывало пил свой кофе, шумно прихлебывая.

– Так что, Тонио уехал в Кордову?

– Нет, но, надеюсь, уедет.

– Надеешься? Столько трудов, и ты только надеешься?

Мики почувствовал себя оскорбленным.

– Сегодня я нанесу ему окончательный удар, – возразил он.

– Я в твоем возрасте…

– Перерезал бы горло, я знаю. Но это Лондон, а не провинция Санта-Мария, и если я буду перерезать горло всякому, кто мне не по душе, меня повесят.

– Бывают времена, когда выбора не остается.

– Но бывают и времена, когда лучше действовать мягко. Папа. Подумай о Сэмюэле Пиластере и о его дурацком предубеждении против торговли оружием. Как я его устранил, не пролив ни капли крови, а?

На самом деле Сэмюэла устранила с дороги Августа, а не Мики, но он об этому отцу предпочел не рассказывать.

– Ну не знаю, – упрямо сказал отец. – Когда я получу свои винтовки?

Это была больная тема. Старый Сет по-прежнему оставался старшим партнером Банка Пиластеров. Стоял август. В сентябре с гор Санта-Марии начнет сходить снег. Папа захочет вернуться домой вместе с винтовками. Как только старшим партнером станет Джозеф, Эдвард заключит с ним сделку и отправит партию оружия. Но Сет упрямо цеплялся как за свою должность, так и за свою жизнь.

– Скоро, Папа, скоро, – поспешил уверить отца Мики. – Сет долго не продержится.

– Хорошо, – кивнул Папа с выражением человека, одержавшего верх в споре.

Мики намазал булочку маслом. Вот всегда так. Никогда у него не получается угодить отцу, как бы он ни старался.

Его мысли снова вернулись к предстоящему дню. Тонио задолжал крупную сумму и не может выплатить ее. Следующим шагом нужно превратить проблему в кризис. Нужно, чтобы Эдвард публично поссорился с Тонио. В случае успеха Тонио навлечет на себя всеобщее осуждение и будет вынужден оставить свою работу и вернуться домой, в Кордову. Там его вряд ли разыщет Дэвид Миддлтон.

Мики хотелось провернуть все так, чтобы не нажить себе в лице Тонио врага. Он ведь собирается занять должность Тонио, а если Тонио на него разозлится, то может и очернить в глазах посланника. Мики же хотел, чтобы он, наоборот, помог ему.

Вся ситуация осложнялась историей их с Тонио отношений. В школе Тонио ненавидел и боялся Мики; в последнее время он восхищался им. Теперь Мики нужно было стать лучшим другом Тонио, одновременно разрушив ему жизнь.

Пока Мики размышлял над делами дня, раздался стук в дверь, и хозяйка объявила о приходе посетителя. Через мгновение в комнату вошел сам Тонио. Ну что ж, тем самым он избавляет Мики от лишних хлопот – не надо будет заезжать к нему после завтрака.

– Садись, выпей кофе, – любезно предложил Мики. – Не повезло тебе вчера! Ну что ж, никогда не знаешь, когда выиграешь, а когда проиграешь. Это же карты!

Тонио поклонился Папе и сел. Глаза его были красными – очевидно, он не спал всю ночь.

– Я проиграл гораздо больше, чем могу себе позволить.

Папа недовольно крякнул. Он терпеть не мог, когда люди жалели себя, и презирал семейство Сильва, городских обитателей, живших за счет покровительства и взяток.

Мики изобразил сочувствующий вид и произнес:

– Мне очень жаль.

– Ты знаешь, что это значит. В этой стране мужчина, неспособный вернуть карточный долг, не считается джентльменом. А неджентльмен не может быть дипломатом. Придется мне подать в отставку и вернуться домой.

«Вот именно», – подумал Мики, но вслух печальным тоном сказал:

– Не вижу здесь проблемы.

– Ты знаешь, как к этому относятся и сами игроки, – продолжал Мики. – Если не платишь на следующий день, то уже под подозрением. Но сто фунтов – на это мне понадобятся годы. Вот почему я обращаюсь к тебе.

– Не понимаю, – удивленно сказал Мики, хотя все прекрасно понимал.

– Ты одолжишь мне денег? – умоляюще спросил Тонио. – Ты кордовец, а не англичанин; ты не станешь презирать человека за одну ошибку. А я рано или поздно верну, обещаю.

– Будь у меня деньги, я бы, конечно, их дал тебе, – сказал Мики. – Жаль только, что я не настолько богат.

Тонио посмотрел на Папу, который уставился на него холодным взглядом и сказал только одно слово:

– Нет.

Тонио повесил голову.

– Какой же я идиот с этими картами! – сказал он лишенным всякого тона голосом. – Никогда не знаю, во что ввязываюсь. Если я вернусь домой с позором, то не смогу посмотреть в глаза своим родным.

– Возможно, я могу придумать кое-что, – задумчиво произнес Мики.

Лицо Тонио озарилось светом.

– Да, пожалуйста, придумай! Все что угодно!

– Мы с Эдвардом друзья, ты же знаешь. Я мог бы поговорить с ним от твоего имени, объяснить обстоятельства и попросить проявить снисходительность – в качестве личного одолжения.

– Ты и вправду поговоришь с ним? – в глазах Тонио затеплилась надежда.

– Я попрошу его дать денег и никому об этом не говорить. Но я ничего не обещаю. Пиластеры гребут деньги лопатами, но скряги еще те. В любом случае я попытаюсь.

Тонио горячо сжал руку Мики.

– Не знаю даже, как благодарить тебя, – произнес он с жаром. – Я никогда этого не забуду.

– Ты только не надейся раньше времени…

– Ничего не могу с собой поделать. Я был в отчаянии, а ты дал мне надежду, – стыдливо улыбнулся Тонио и добавил: – Сегодня утром я даже подумывал о самоубийстве. Шел по Лондонскому мосту и думал: не броситься ли в воду.

Папа снова неодобрительно проворчал. Он, разумеется, предпочитал действовать совсем по-другому.

– Слава богу, ты передумал, – поспешил сказать Мики. – А теперь мне лучше пойти в Банк Пиластеров и поговорить с Эдвардом.

– Можно пойти с тобой?

– Ты будешь в клубе во время обеда?

– Конечно, если ты так хочешь?

– Тогда встретимся там.

– Хорошо, – Тонио встал. – Ну, не буду мешать вам завтракать. И еще раз…

– Не благодари, – прервал его Мики, прикладывая палец к губам. – А то не будет удачи. Жди и надейся.

– Да-да, как скажешь.

Тонио снова повернулся к Папе и поклонился ему.

– До свидания, сеньор Миранда.

– Дурак, – пробормотал Папа, когда Тонио вышел.

– Круглый, – согласился с ним Мики.

В соседней комнате Мики переоделся в свой утренний костюм: белая рубашка с жестким стоячим воротничком и накрахмаленными манжетами, брюки желто-оранжевого цвета, черный атласный шейный платок, который он постарался завязать идеальным узлом, и черный двубортный сюртук. Ботинки его блестели воском, волосы – макассаровым маслом. Он всегда одевался элегантно, но консервативно, никогда не надевал модные отложные воротники и не щеголял моноклем, как денди. Англичане считали модно одетых иностранцев пустыми франтами, и ему не хотелось давать им лишний повод для осуждения.

Оставив отца заниматься своими делами, Мики вышел из дома и перешел по мосту в финансовый район Сити, который охватывал квадратную милю, где изначально располагался построенный римлянами город. Вокруг собора Святого Павла движение экипажей полностью остановилось: коляски, омнибусы, груженные бочками фургоны, кебы и тележки продавцов боролись за свободное место с огромным стадом овец, которых гнали на мясной Смитфилдский рынок.

Банк Пиластеров занимал большое новое здание с длинным фронтоном в классическом стиле и внушительным выходом, обрамленным массивными рифлеными колоннами. Было несколько минут после полудня, когда Мики прошел через двойные двери в общий зал. Хотя Эдвард редко появлялся на работе до десяти, он обычно хватался за любой повод пойти на обед в любое время после двенадцати, чтобы уже не появляться в банке.

Мики обратился к одному из посыльных:

– Будьте добры, сообщите мистеру Эдварду Пиластеру, что его ожидает мистер Миранда.

– Хорошо, сэр.

Здесь Мики, как нигде более, охватывала зависть к Пиластерам. Их богатство и влияние отражались в каждой детали: в полированном мраморном полу, в богато украшенных стенных панелях, в приглушенном гуле голосов, в скрипе перьев по бумаге – но прежде всего в вальяжном виде одетых с иголочки посыльных и служащих. Все это пространство и все эти люди были заняты почти исключительно тем, что пересчитывали деньги Пиластеров. Никто здесь не разводил скот, не добывал нитраты, не строил железные дороги. Всю работу делали другие люди, за много миль отсюда. На взгляд Мики, теперь, когда рабство официально запрещено, такой образ жизни оставался наилучшим среди всех остальных.

Но во всей атмосфере чувствовалось что-то немного фальшивое. Уж слишком здесь торжественная обстановка, словно в храме, при дворе монарха или в музее. Эти люди ссужают деньги в долг и берут проценты, а ведут себя словно высокопоставленные священники или аристократы.

Через несколько минут появился Эдвард, с разбитым носом и синяком под глазом. Мики в удивлении приподнял бровь.

– Ну и вид у тебя! Что случилось?

– Подрался с Хью.

– По какому поводу?

– Отчитал его за то, что он привел в дом шлюху, а он рассердился и вышел из себя.

Мики догадался, что Августа не преминула воспользоваться этим случаем, чтобы избавиться от Хью.

– И что теперь с ним будет?

– Теперь ты его долго не увидишь. Его отправили в Бостон.

«Браво, Августа! – подумал Мики. – Как удобно, что с Хью и Тонио можно разделаться в один день». Вслух же он сказал:

– Судя по твоему виду, тебе не помешает хороший обед с бутылкой шампанского.

– Отличная идея.

Они вышли из банка и направились на восток. Смысла в том, чтобы подзывать кеб, не было, потому что улицы были перегорожены овцами и все кебы стояли. Они прошли мимо мясного рынка, куда и вели всех этих овец. Стояла крайне неприятная вонь от скотобоен. Овец забрасывали прямо с улицы через люки в подземные помещения. От падения они ломали ноги и лежали, не двигаясь, пока им не перерезали горло.

– Пройдешь здесь пару раз, так откажешься от баранины до конца жизни, – сказал Эдвард, прикрывая нос платком.

Мики подумал, что так легко Эдварда аппетита не лишить.

Покинув Сити, они сели в кеб и поехали к Пэлл-Мэлл. Мики решил приступить к заранее заготовленной речи:

– Не нравятся мне люди, которые распускают слухи о своих знакомых у них за спиной.

– Да, – кивнул Эдвард с отвлеченным видом.

– Но когда речь идет о друзьях, человек просто обязан поделиться кое-какими обстоятельствами.

– Х-м, – Эдвард не имел ни малейшего представления о том, к чему клонит Мики.

– И мне было бы неприятно, если бы ты подумал, что я ничего не рассказываю только по той причине, что мой знакомый – мой соотечественник.

После непродолжительного молчания Эдвард сказал:

– Не совсем уверен, что понял тебя.

– Я говорю о Тонио Сильве.

– Ах, да. Насколько я знаю, он не может отдать мне долг.

– Полнейшая чушь. Я знаю его семейство. Они почти так же богаты, как и вы.

Мики совершено не боялся лгать, потому что в Лондоне о состоянии южноамериканских семейств никто ничего не знал.

Эдвард удивился.

– Вот как? Я думал иначе.

– Напротив. Он легко может себе позволить расплатиться по таким долгам. Тем-то и хуже.

– Что хуже?

Мики тяжело вздохнул.

– Боюсь, он и не думает расплачиваться с тобой. Он даже хвастался, что у тебя духу не хватит заставить его заплатить.

Эдвард покраснел.

– Ах ты дьявол! Духу не хватит! Это мы посмотрим!

– Я предупредил, что тебя не следует недооценивать. Сказал, что ты не станешь терпеть, когда из тебя делают посмешище. Но он отмахнулся от моих советов.

– Какой негодяй! Ну, если не хочет прислушиваться к советам, то придется его проучить!

– Жаль, конечно, но другого выхода нет, – согласился Мики.

Эдвард молча кипел от злости.

Пока кеб медленно двигался по Стрэнду, Микки размышлял о том, что Тонио сейчас должен находиться в клубе. Эдвард как раз в нужном настроении для ссоры. Все складывалось как нельзя лучше.

Наконец-то кеб остановился у клуба. Мики подождал, пока Эдвард расплатится с извозчиком, и они прошли внутрь. В гардеробной, посреди людей, вешавших свои шляпы, они встретили Тонио.

Мики напрягся. Он рассчитал все шаги; теперь оставалось только скрестить пальцы и надеяться на то, что спектакль будет разыгран в точности так, как он и спланировал.

Тонио перехватил взгляд Эдварда, смутился и сказал:

– О бог ты мой… Доброе утро вам двоим.

Мики посмотрел на Эдварда. Лицо его покрылось розовыми пятнами, глаза выпучились, и он выпалил:

– Послушайте, Сильва!

Тонио весь обратился в слух.

– Слушаю. О чем вы хотели поговорить, Пиластер?

– О сотне фунтов, которую вы мне должны, – громко и четко произнес Эдвард.

В помещении стало вдруг необычайно тихо. Присутствующие обменялись настороженными взглядами, а двое мужчин, проходившие мимо дверей, заглянули, чтобы узнать, в чем дело. Говорить при всех о деньгах считалось дурным тоном, и джентльмены упоминали о них только в крайних обстоятельствах. Все знали, что у Эдварда Пиластера гораздо больше денег, чем фантазии их потратить, так что, по всей видимости, у него были свои веские причины вслух напоминать Тонио о его долге. Назревал скандал.

– Да? – побелел Тонио.

– Можете вернуть мне ее сегодня, если вам так будет угодно.

Вызов был брошен. Теперь все знали о долге. Как у джентльмена, у Тонио оставался только один выход. Ему следовало сказать: «Если для вас это так важно, я немедленно верну вам долг. Не желаете подняться наверх, чтобы я выписал вам чек? Или вам удобнее пройти до моего банка?» Если он этого не скажет, то все поймут, что вернуть деньги он не может, и его подвергнут остракизму.

Мики наблюдал за этой сценой со злобным любопытством. Сначала на лице Тонио отобразилась паника, и Мики подумал, что тот выкинет что-то безумное. Потом на смену страху пришел гнев, Тонио открыл рот, чтобы протестовать, но не мог вымолвить ни слова. Он только развел руки в умоляющем жесте, но и то быстро опустил их. Наконец его лицо исказилось, словно лицо ребенка, готового вот-вот разреветься; он повернулся и побежал. Двое мужчин, стоявшие в проходе, едва успели отпрыгнуть; Тонио промчался через холл и выбежал на улицу без шляпы.

Мики ликовал: все прошло идеально.

Члены клуба в гардеробной закашлялись и принялись деловито суетиться, чтобы скрыть свое замешательство. Один из старейших членов тихо заметил:

– Было немного сурово с вашей стороны, Пиластер.

– Но он заслужил, – быстро добавил Мики.

– Несомненно, несомненно, – произнес старик.

– Мне нужно выпить, – сказал Эдвард.

– Закажешь бренди и мне, ладно? – спросил Мики. – А мне пока лучше догнать Сильву и проследить за тем, как бы он не бросился под колеса кареты.

Сказав это, он вышел.

Теперь ему предстояло выполнить самую деликатную часть плана – убедить человека, которому он только что разрушил жизнь, в том, что он его лучший друг.

Тонио несся по направлению к Сент-Джеймс, не разбирая дороги и сталкиваясь с прохожими. Мики с трудом догнал его.

– Постой Сильва! Послушай, мне очень жаль!

Тонио остановился. По его щекам текли слезы.

– Со мной покончено, – простонал он. – Всему конец.

– Я сделал все, что мог, но Пиластер и слушать меня не стал, – сказал Мики.

– Я понимаю. Спасибо тебе.

– Не благодари. У меня же ничего не получилось.

– Но ты хотя бы пытался. Ах, если бы я мог как следует отблагодарить тебя!

Мики помедлил, размышляя о том, не спросить ли о его работе прямо сейчас. Наверное, сейчас как раз самое подходящее время.

– Вообще-то ты можешь меня отблагодарить. Но поговорим об этом позже.

– Нет, скажи теперь.

– Как-то неудобно. Давай оставим это на другой раз.

– Не знаю, как долго я еще пробуду здесь. Так о чем речь?

– Ну что ж… – Мики изобразил смущение. – Я думаю, в посольстве Кордовы рано или поздно задумаются о том, чтобы подыскать тебе замену.

– Да, послу понадобится помощник уже сейчас.

В замутненных слезами глазах Тонио блеснул огонек понимания.

– Да, конечно! Ты бы мог стать этой заменой! Ты подходишь идеально!

– Если можешь замолвить словечко…

– И не только. Я расскажу все. Расскажу, как ты попытался спасти меня от ужасных неприятностей. Я уверен, посол точно захочет в помощники именно тебя.

– Все же как-то неправильно это – пользоваться твоей бедой. Скверно становится на душе, – сказал Мики.

– Ничуть, – Тонио схватил руку Мики обеими руками и крепко сжал. – Ты ведь настоящий друг.

Глава пятая. Сентябрь

I

Шестилетняя сестренка Хью, Дороти, сворачивала рубашки и укладывала их в чемодан. Хью знал, что, как только она заснет, ему придется все вынимать и складывать заново, но он делал вид, что в восторге от ее заботы.

– Расскажи еще про Америку!

– Америка находится так далеко, что по утрам солнце восходит там на целых четыре часа позже.

– И американцы все утро лежат в кровати?

– Да, а когда встают и завтракают, то у нас уже наступает пора обедать.

Дороти засмеялась.

– Какие лентяи!

– Не совсем. Понимаешь, у них же светает поздно, и им приходится работать весь вечер.

– И спать ложатся они поздно! Вот бы мне так! В Америке мне бы понравилось. Почему нельзя поехать с тобой?

– Мне тоже этого хотелось бы, Дороти, – с сожалением вздохнул Хью.

Он не увидится с ней несколько лет, а когда вернется, то она будет уже совсем взрослой и сможет сама рассказать кому угодно о разнице во времени.

В окно стучал осенний дождик и доносился дальний рокот волн в заливе, но в комнате весело горел камин и было тепло. Хью положил в чемодан несколько книг: «Методы современного делопроизводства», «Успех коммерческого предприятия», «Богатство наций» и «Робинзон Крузо». Старшие клерки в Банке Пиластеров с неодобрением отзывались о «книжной учености» и неизменно повторяли, что лучший учитель – это практика, но они ошибались. Изучая теорию, Хью лучше понимал работу различных департаментов банка.

В Америку он отправлялся во время кризиса. В начале 1870-х годов несколько американских банков взяли большие ссуды на покупку акций железнодорожных компаний по спекулятивным ценам, а когда в середине 1873 года железнодорожные компании стали испытывать проблемы, финансовое основание этих банков пошатнулось. Несколько дней назад обанкротились «Джей Кук и Ко», агенты правительства США, повлекшие за собой Первый национальный банк Вашингтона; новости об этом дошли до Англии благодаря трансатлантической телеграфной связи. Теперь же приостановили работу пять нью-йоркских банков, в том числе и крупнейший банк «Юнион Траст Компани», а также старая банковская ассоциация «Меканикс». Фондовая биржа закрыла свои двери. Скоро за ними последуют многочисленные компании, тысячи людей потеряют работу, торговля затихнет, операции Банка Пиластеров в Америке сократятся, банкиры станут более осторожными, и Хью будет труднее проявить себя.

На Лондоне этот кризис пока что никак не отразился. Процентная ставка возросла на один пункт, до четырех процентов, и обанкротился один небольшой лондонский банк, имевший очень тесные связи с американскими фирмами, но паники не наблюдалось. Тем не менее Старый Сет настаивал на том, что главные неприятности еще впереди. При взгляде на слабого и больного человека складывалось впечатление, что эти неприятности носят в основном личный характер. Его перевезли в дом Августы, и большую часть суток он проводил в постели. Но, несмотря на слабость, он отказывался подавать в отставку до тех пор, пока не выведет корабль Пиластеров из грозящего ему шторма.

Хью аккуратно расстелил и сложил свою одежду. Банк выделил ему деньги на покупку двух новых костюмов, и Хью догадывался, что дед сделал такое распоряжение после уговоров его матери. Старый Сет был скуповат, как и все Пиластеры, но мать Хью он любил. Все эти годы она жила на небольшие средства, которые ей выделял Сет.

Мать также настояла, чтобы Хью предоставили несколько недель на подготовку к переезду – ей хотелось, чтобы это время он провел с ней. Она редко видела его с тех пор, как он устроился в банке, а он не мог себе позволить регулярные поездки в Фолкстон. Август они провели в основном здесь, у моря, пока Августа с семьей отдыхала в Шотландии. Теперь небольшие каникулы закончились, и для Хью настала пора прощаться с ней.

Пока он думал о ней, она как раз вошла в комнату. После гибели мужа прошло восемь лет, но она до сих пор носила траур. Повторно выходить замуж она, по всей видимости, не собиралась, хотя могла бы найти себе пару без труда, сохранив свою тихую красоту. Ее спокойные голубые глаза и густые светлые волосы могли бы взволновать сердце еще не одного мужчины.

Хью понимал, что мать страдает от того, что расстается с ним на годы, но об этом она не обмолвилась ни словом. Вместо того чтобы выражать свою грусть, она разделяла с ним волнение и беспокойство, охватывавшие его при мысли о том, что его ожидает в новой стране.

– Уже почти пора ложиться, Дороти, – сказала она. – Иди переоденься в ночное платье.

Едва Дороти вышла из комнаты, мать принялась укладывать заново рубашки Хью.

Он хотел поговорить с ней о Мэйзи, но стеснялся. Он знал, что Августа писала ей письма, и к тому же она могла узнать подробности случившегося от других членов семейства во время недолгих поездок за покупками в Лондон. Вряд ли ей рассказали всю правду, скорее наоборот. Помолчав немного, Хью неуверенно начал:

– Мама…

– Что, дорогой?

– Тетя Августа не всегда говорит, что было на самом деле…

– Уж слишком ты вежливый, – сказала мать, грустно улыбнувшись. – Августа годами распускала ложные слухи о твоем отце.

Хью удивила такая откровенность.

– Ты думаешь, это она сказала родителям Флоренс Столуорти о том, что он был заядлым игроком?

– К сожалению, я в этом более чем уверена.

– Почему она так себя ведет?

Мать отложила рубашку и задумалась.

– Августа была очень красивой девочкой, – сказала она, прервав недолгое молчание. – Ее семья посещала Кенсингтонский методистский зал, где они и познакомились с Пиластерами. Она росла единственным ребенком в семье, избалованным и испорченным. Родители ее были довольно заурядными людьми. Отец некогда служил помощником владельца лавки, а затем основал свое дело и под конец открыл три бакалейных магазина в западном пригороде Лондона. Но Августа с ранних лет считала, что ее ожидает великое будущее.

Мать подошла к окну. Казалось, что она разглядывает за ним не хмурый Ла-Манш, а прошлое.

– В семнадцать лет она полюбила графа Стрэнга, а он полюбил ее. Это был приятный юноша – симпатичный, добродушный, высокородный и при этом очень богатый. Естественно, его родители пришли в ужас от мысли, что он может жениться на дочери бакалейщика. Хотя она была красива и даже в таком юном возрасте обладала чувством собственного достоинства, помогавшим ей не теряться в любом обществе.

– Они были помолвлены? – спросил Хью.

– Формально нет. Но все считали, что дело уже решено. А потом разразился скандал. Ее отца обвинили в том, что он систематически обвешивал покупателей в своих магазинах. Уволенный им сотрудник подал жалобу в министерство торговли. Говорили, что отец Августы обманывал даже церковь, закупавшую у него чай для вечерних собраний по изучению Библии. Его собирались посадить за решетку. Он же все отрицал и в конце концов выкрутился. Но Стрэнг покинул Августу.

– Наверное, это разбило ее сердце.

– Нет, – продолжила мать. – Не разбило. А привело в бешеную ярость. Всю жизнь она получала то, что хотела. Тогда же более всего на свете она хотела Стрэнга, но не могла его получить.

– И вышла замуж за дядю Джозефа «назло», как говорится.

– Я бы сказала, что она вышла замуж за него в припадке негодования. Он был старше ее на семь лет, что много, когда тебе семнадцать, и даже тогда он не отличался красотой, как и теперь. Но он был богаче, даже богаче Стрэнгов. Нужно отдать ей должное, она старалась быть ему хорошей женой. Но она до сих пор злится при мысли об упущенной возможности стать графиней Стрэнг.

– А что стало с самим Стрэнгом?

– Женился на французской графине и погиб в результате несчастного случая на охоте.

– Теперь мне даже почти жаль Августу.

– Что бы с ней ни происходило, она всегда желает большего: больше денег, более важной должности для мужа, более высокого положения для себя. Причина всех ее честолюбивых замыслов – будь то в отношении себя, Джозефа или Эдварда – то, что она до сих пор тоскует по тому, что ей мог бы предоставить Стрэнг: титул, фамильное поместье, беззаботная жизнь, богатство без необходимости работать. Но в действительности Стрэнг ей предлагал не это, а свою любовь. Именно любовь и стала ее главной потерей в жизни. И ничто не сможет ей возместить эту потерю.

Никогда у Хью еще не было настолько доверительной беседы с матерью. Он почувствовал, что готов открыть ей свое сердце.

– Мама, – начал он. – Кстати, о Мэйзи…

– О Мэйзи? – непонимающе посмотрела на него мать.

– О той девушке… из-за которой все произошло. Мэйзи Робинсон.

Лицо матери прояснилось.

– Августа ни разу не назвала ее имени.

Хью помедлил, затем выпалил:

– Она вовсе не падшая женщина.

Было видно, что мать смутилась. Обычно мужчины не заводили со своими матерями речь о проститутках.

– Понятно, – сказала она, отводя глаза.

Хью решил не сдаваться.

– Да, она из низших классов, это верно. И еврейка.

На лице матери отразилось удивление, но отвращения заметно не было.

– Кроме этого, ничего плохого про нее сказать нельзя. На самом деле… – он замялся.

Мать посмотрела ему прямо в глаза.

– Да? Говори.

– На самом деле она была… девственницей.

Мать покраснела.

– Извини, что говорю такое, мама, но если я не скажу, то ты будешь все знать только со слов тети Августы.

– И… она тебе нравилась? – спросила мать, чтобы не допустить неловкого молчания.

– Да, очень. – Хью почувствовал, что на глазах у него выступают слезы. – Не понимаю, почему и куда она исчезла. Я не знаю, где она живет. Я спрашивал слугу в конюшнях, где она работала, спрашивал в «Аргайл-румз», где мы с ней познакомились. Она нравилась и Солли Гринборгу, но он тоже в растерянности, как и я. Тонио Сильва был знаком с ее подругой Эйприл, но он вернулся в Южную Америку, а сам я Эйприл найти не могу.

– Как загадочно…

– Я уверен, что к ее исчезновению каким-то образом приложила руку Августа.

– Не сомневаюсь. Не понимаю, как именно, но в хитроумии ей не откажешь. Как бы то ни было, но теперь ты должен смотреть в будущее, Хью. В Бостоне перед тобой откроется столько возможностей, если только работать усердно.

– Она необычайная девушка, мама!

Было заметно, что мать ему не совсем верит.

– Рано или поздно ты ее забудешь.

– Даже представить себе не могу!

Она поцеловала его в лоб.

– Забудешь, обещаю.

II

На стене чердачной комнаты, которую Мэйзи делила с Эйприл, висел только один плакат, на котором была изображена она, Мэйзи, в плотно обтягивающем трико, стоящая на спине мчащейся в галопе лошади. Внизу красными буквами было написано: «УДИВИТЕЛЬНАЯ МЭЙЗИ». Картинка не совсем соответствовала действительности, потому что в цирке не было белых лошадей, да и ноги у Мэйзи были не настолько длинными. Тем не менее плакат ей нравился. Это было ее единственное напоминание о том времени.

В комнате стояли только одна узкая кровать, умывальник, стул и трехногая табуретка. Платья висели на гвоздях, вбитых в стены. Занавесками служила грязь на стеклах. Они пытались поддерживать чистоту, но все было без толку. Из дымохода летела сажа, сквозь трещины между половицами пролезали мыши, в промежутки между оконной рамой и кирпичной кладкой проникали насекомые и пыль с улицы. Сейчас шел дождь, и потому вода бежала струйкой с подоконника и капала сквозь щель в потолке.

Мэйзи одевалась, стараясь придать себе как можно более нарядный вид. Сегодня евреи отмечают Рош-Ашану, когда открывается Книга жизни, и в этот праздник Мэйзи всегда задумывалась над тем, что в этой книге записано про нее. Она никогда не молилась по-настоящему, но в глубине души надеялась, что на ее странице записано что-то хорошее.

Эйприл пошла приготовить чай на общую кухню, но быстро вернулась с газетой в руках.

– Тут про тебя, Мэйзи! – воскликнула она.

– Что?

– В «Ллойд уикли ньюз». Послушай: «Вниманию мисс Мэйзи Робинсон, урожденной Мириам Рабинович. Если мисс Робинсон свяжется с господами Голдманом и Джеем, адвокатами, в их конторе в Грейс-инн, то узнает нечто весьма важное для себя». Это ведь ты!

Сердце Мэйзи забилось сильнее, но она старалась держаться и не подавать виду, что волнуется.

– Это Хью. Я не пойду.

Эйприл казалась разочарованной.

– А вдруг тебе оставил наследство какой-нибудь давно потерявшийся родственник?

– Да пусть хоть королева Монголии, в Грейс-инн я все равно не пойду.

Всем своим тоном она пыталась выразить равнодушие, но сердце ее сжималось. О Хью она вспоминала каждый день и каждую ночь, глубоко переживая свое несчастье. Они едва друг друга знали, но забыть его оказалось невозможно.

А забыть его следовало бы. Она знала, что Хью ее ищет, ведь он едва ли не каждый день справлялся о ней в «Аргайл-румз», расспрашивал владельца конюшни мистера Сэммелза и обошел половину домов в Лондоне с дешевыми комнатами внаем. Потом поиски прекратились, и Мэйзи решила, что он сдался. Но, похоже, он просто сменил тактику и пытается теперь привлечь ее внимание, размещая объявления в газетах. С таким упорством скрываться от него очень трудно, тем более что она и сама страстно желает с ним увидеться. Тем не менее она твердо решила – раз она любит его, то не имеет права разрушать ему жизнь.

– Помоги мне одеться, – попросила она Эйприл, обхватывая руками корсет.

Эйприл принялась зашнуровывать корсет сзади.

– Мое вот имя никогда не печатали в газетах, – сказала она завистливо. – А твое уже целых два раза, если считать Львицу именем.

– И какая мне от этого польза? Ах, бог ты мой, ну я и растолстела.

Эйприл затянула шнурки потуже и помогла Мэйзи влезть в платье. Сегодня вечером они собирались повеселиться в мюзик-холле, куда их пригласил новый ухажер Мэйзи, редактор журнала средних лет, проживавший в Клэпхеме с женой и шестью детьми.

До ужина они еще хотели прогуляться по Бонд-стрит и полюбоваться витринами модных магазинов. Покупать они ничего не собирались. Скрываясь от Хью, Мэйзи отказалась работать на мистера Сэммелза – к его большому сожалению, ведь благодаря ей он продал пять лошадей и одного пони, и полученные от него деньги быстро таяли. Но Мэйзи, несмотря на непогоду, уж очень хотелось выйти на улицу – сидеть дома было просто невыносимо.

Платье показалось Мэйзи узковато в груди, и когда Эйприл натянула его повыше, она поморщилась. Эйприл посмотрела на нее с удивлением и сказала:

– У тебя что, соски болят?

– Да. Интересно, почему?

– Мэйзи, – обратилась к ней Эйприл озабоченным тоном. – Когда у тебя в последний раз были неприятности?

– Я не считала.

Она задумалась на мгновение, и по ее спине вдруг пробежал холодок.

– О боже…

– Когда?

– Вроде бы еще до скачек в Гудвуде. Ты думаешь, я беременна?

– У тебя распухли груди, соски болят, и неприятностей не было вот уже два месяца, – обеспокоенно перечисляла Эйприл. – Ты что, совсем глупая? И кто же это был?

– Хью, конечно. Но он сделал это только один раз. Разве можно забеременеть от одного раза?

– Всегда все залетают от одного раза.

– О бог ты мой…

У Мэйзи было такое чувство, что ее сшиб с ног поезд. В ужасе и смущении она села на кровать и заплакала.

– И что мне теперь делать? – беспомощно спрашивала она.

– Для начала пойти в контору к адвокатам.

Неожиданно все изменилось.

Сперва Мэйзи испугалась и рассердилась. Затем поняла, что теперь она просто обязана встретиться с Хью, хотя бы ради ребенка, которого носила под сердцем. Признавшись себе в этом, она ощутила не столько испуг, сколько облегчение и радость. Ее действительно хотелось увидеться с ним, несмотря на все доводы против. Ребенок все меняет. Теперь ее обязанность – не скрываться от Хью, а, наоборот, искать с ним встречи. От этой мысли она испытала одновременно облегчение и слабость.

Вместе с тем, когда Эйприл помогала ей подняться по лестнице в контору адвокатов в Грейс-инн, Мэйзи не могла сдерживать волнения. А вдруг объявление подал не Хью? Она бы не удивилась, узнав, что он отказался от попыток найти ее. Ни один мужчина не станет искать женщину вечно, если она этого не хочет. Возможно, объявление как-то связано с ее родителями, если они до сих пор живы. Вдруг они в последнее время разбогатели и теперь у них есть деньги на поиски? Она даже не знала, как к этому отнестись. Она часто мечтала о том, чтобы снова увидеть маму с папой, но стыдилась своего нынешнего образа жизни.

Добравшись до верхней площадки, они вошли в приемную. Там их встретил помощник адвокатов, молодой человек в горчичного цвета сюртуке и с дежурной улыбкой. Девушки вспотели, покраснели и едва дышали, но это нисколько не мешало ему флиртовать с ними.

– Добро пожаловать, дамы! – воскликнул он. – Как могли такие богини снизойти до того, чтобы воспользоваться услугами господ Голдмана и Джея? Чем могу быть полезен?

– Ах, от вашего сюртука у меня в глазах рябит, – поспешила воспользоваться случаем Эйприл. – Не могли бы вы его снять?

Мэйзи сегодня была не в настроении разводить церемонии.

– Меня зовут Мэйзи Робинсон, – заявила она прямо.

– Ага! Пришли по объявлению. Как удачно, что разыскивающий вас джентльмен как раз находится в кабинете мистера Джея!

От волнения Мэйзи едва не лишилась сознания.

– Скажите… – замялась она и умоляюще посмотрела на помощника. – Скажите, а этого джентльмена случайно зовут не Хью Пиластер?

Он заметил ее встревоженный взгляд и ответил, не меняя восторженного тона:

– Ах, бог ты мой! Разумеется, нет!

Надежда в душе у Мэйзи погасла вновь. Она присела на жесткую деревянную скамью у двери, едва сдерживая слезы.

– Значит, не он, – пробормотала Мэйзи.

– Нет, – повторил помощник. – Сказать по правде, я знаком с Хью Пиластером. Мы вместе учились с ним в школе в Фолкстоне. Сейчас он отбыл в Америку.

Мэйзи подалась назад, как будто ее ударили.

– В Америку? – прошептала она.

– В Бостон, штат Массачусетс. Корабль отплыл две недели назад. А вы его знаете, верно?

Мэйзи не ответила на вопрос. Ей вдруг показалось, что у нее вместо сердца камень, тяжелый и холодный. Уплыл в Америку. А она вынашивает его ребенка. От отчаяния она теперь даже не могла плакать.

– И кто же там тогда? – не церемонясь, спросила Эйприл.

До помощника, похоже, дошло, что его фиглярство сейчас неуместно. Он сразу принял серьезный вид и сухо сказал:

– Позволю ему самому представиться. Извините, я на минуту.

И с этими словами скрылся за дверью в кабинет.

Мэйзи невидящим взглядом уставилась на ящики для бумаг с табличками: «Поместье Бленкинсоп», «Королева против уилтширских мельников», «Южная железная дорога», «Миссис Стэнли Эванс (усопшая)». Ей вдруг подумалось, что эта контора была свидетелем многочисленных страданий: смерть, банкротство, развод, проституция.

Когда дверь распахнулась вновь, из-за нее вышел незнакомец довольно необычной наружности – ненамного старше Мэйзи, но с лицом библейского пророка, с темными глазами, сверкающими под кустистыми бровями, с раздувающимися ноздрями на большом носу и с окладистой бородой. Он показался Мэйзи смутно знакомым, и через несколько мгновений она поняла, что незнакомец походит на отца, только у отца никогда не было такого резкого и сурового выражения.

– Мэйзи? – спросил он. – Мэйзи Робинсон?

И одежда его была немного странной, как будто купленной в другой стране, и говорил он с американским акцентом.

– Да, я Мэйзи Робинсон, – ответила она. – А вы кто будете и что вам угодно?

– Ты меня не узнаешь?

Перед ее внутренним взором вдруг всплыл образ тощего босого мальчишки, с едва заметным пушком на верхней губе и отчаянным блеском в глазах.

– О боже мой! – воскликнула она. – Дэнни!

На мгновение она забыла о всех своих тревогах и бросилась в его объятия.

– Дэнни, неужели это ты?

Он крепко обнял ее.

– Конечно, я.

– Кто это? – спросила Эйприл.

– Мой брат! – радостно ответила Мэйзи. – Тот самый, что уплыл в Америку. Он вернулся!

Дэнни отстранил ее немного, чтобы осмотреть.

– Ты-то как похорошела. Настоящая красавица. А ведь была такой худышкой!

Она дотронулась до его бороды.

– Без вот этих кустов я бы тебя быстрее узнала.

За спиной Дэнни послышался вежливый кашель, и Мэйзи увидела стоящего в дверях пожилого мужчину, наблюдавшего за всей этой сценой с легким пренебрежением.

– Очевидно, дело закончилось успехом, – сказал он.

– Позвольте представить вам мою сестру, мистер Джей, – сказал Дэнни. – Мисс Робинсон.

– К вашим услугам, мисс Робинсон. Могу ли я предложить вам один совет?

– Почему бы и нет? – сказал Дэнни.

– На Теобальд-роуд, буквально в нескольких шагах отсюда, есть кофейня. Там можно посидеть и поговорить.

Ему явно хотелось побыстрее выпроводить их из своей конторы, но Дэнни не понимал его намеки. За все эти годы он так и не научился уделять внимание условностям.

– Ну что скажете, девочки? Хотите побеседовать здесь или пойдем выпьем кофе?

– Выпьем кофе, – предложила Мэйзи.

– И, возможно, вы предпочли бы вернуться через некоторое время, чтобы уладить вопрос с оплатой, – добавил мистер Джей.

– Да-да, я не забуду. Пойдем, девочки.

Они вышли из конторы и спустились по лестнице. У Мэйзи на языке вертелась куча вопросов, но она сдерживала любопытство, пока они не дошли до кофейни и не уселись за столик. Наконец она спросила:

– Так чем же ты занимался последние семь лет?

– Строил железные дороги, – ответил Дэнни. – Так получилось, что я приплыл в Америку в самое подходящее время. Только что закончилась Гражданская война, и начался железнодорожный бум. Железнодорожным компаниям отчаянно требовались рабочие руки, и они даже выписывали людей из Европы. Работу легко мог получить и такой четырнадцатилетний тощий паренек, как я. Мы строили самый первый стальной мост через Миссисипи в Сент-Луисе. Потом переехал в Юту и работал на компанию «Юнион Пасифик». В девятнадцать лет я стал уже путевым мастером, вступил в союз рабочих и вывел их на забастовку.

– А почему ты вернулся?

– На фондовом рынке произошел крах. У железнодорожных компаний закончились деньги, а банки, дававшие им кредиты, разорились. Тысячи, даже сотни тысяч людей оказались без работы. Вот я и решил вернуться домой и попробовать все сначала.

– И чем же ты будешь здесь заниматься? Тоже строить железные дороги?

Он покачал головой.

– У меня другая мысль. Понимаешь, я уже дважды пострадал от финансовых крахов. Владеющие банками люди – худшие в мире глупцы. Они ничему не учатся и постоянно совершают одни и те же ошибки. А страдают от их ошибок рабочие. Никто и никогда не помогает рабочим. Никому это даже в голову не приходит. Рабочие должны объединиться и помочь друг другу сами.

– Никто друг другу не помогает, – вмешалась Эйприл. – Все в этом мире сами по себе. Нужно заботиться в первую очередь о себе, а то потеряешь и последнее.

Мэйзи вспомнила, что Эйприл постоянно так говорила, хотя в действительности была отзывчивой девушкой, готовой всегда прийти на помощь своим подругам.

– Я хочу основать своего рода клуб для рабочих, – продолжил Дэнни, не обращая внимания на слова Эйприл. – Они будут платить шесть пенсов в неделю, а когда лишатся работы не по своей вине, то клуб будет выплачивать им фунт в неделю, пока они не найдут новую работу.

Мэйзи смотрела на своего брата с восхищением. Да, план его чересчур смел, но ведь когда он в четырнадцать лет задумал сбежать в Америку, то тогда его план тоже казался ей несбыточным. Она вспомнила его слова: «В гавани стоит корабль, который утром отправляется в Бостон. Я проберусь на него по веревке и спрячусь на палубе под одной из шлюпок». И он добился своего. И следовательно, может добиться и на этот раз. Он сказал, что выводил рабочих на забастовку, а это значит, что он умеет повести людей за собой.

– Но что же с мамой и папой? – спросил он. – Ты ничего не знаешь о них?

Мэйзи помотала головой и вдруг неожиданно для себя самой разрыдалась. Ей вдруг именно сейчас стало особенно горько оттого, что она потеряла семью. Столько времени она сдерживала себя, но боль наконец-то прорвалась наружу.

Дэнни обнял ее за плечо.

– Я поеду на север и попробую их разыскать.

– Надеюсь, ты их найдешь. Я так по ним скучаю!

Перехватив удивленный взгляд Эйприл, она добавила:

– Но, боюсь, они будут недовольны мной.

– С чего это вдруг? – спросил Дэнни.

– Я беременна.

Лицо его покраснело.

– И не замужем?

– Нет.

– А собираешься выйти замуж?

– Нет.

– Так кто же этот мерзавец? – сердито воскликнул Дэнни.

– Пожалуйста, не надо ругаться, – повысила голос Мэйзи.

– Да я ему шею переломаю!

– Замолчи, Дэнни! – сердито сказала Мэйзи. – Ты покинул меня семь лет назад, так что не надо сейчас делать вид, будто я твоя собственность.

На лице Дэнни отразилось изумление, и она продолжила более спокойным голосом:

– Все равно это без толку. Он бы и женился на мне, как я думаю, да только я не захотела, так что забудь. И к тому же он уехал в Америку.

Дэнни притих.

– Не будь я твоим братом, я бы сам женился на тебе. На такой-то красавице! Ну ладно, кое-какие деньги у меня есть, чем смогу – помогу.

– Не надо мне твоих денег.

Мэйзи подумала, что отвечает слишком грубо, но не смогла сдержаться.

– Не надо обо мне заботиться, Дэнни. Тебе еще пригодятся деньги для твоего клуба. А я сама о себе позабочусь. Я же смогла как-то устроиться в одиннадцать лет, так что и сейчас смогу.

III

Мики Миранда с отцом сидели в маленьком ресторанчике в Сохо и обедали похлебкой из устриц – самым дешевым блюдом в меню, – запивая ее пивом. Ресторанчик находился в нескольких минутах ходьбы от посольства Кордовы в Портленд-Плейс. Каждое утро Мики садился там за письменный стол, чтобы часа два провести за разбором корреспонденции. Он договорился сегодня после работы пообедать с отцом. Они сидели друг напротив друга на твердых деревянных скамьях с высокими спинками. Пол был густо посыпан опилками, стены и потолок покрывал толстый слой копоти. Мики ненавидел есть в подобных местах, но ему приходилось экономить. В клубе «Коуз» он обедал, только когда за еду платил Эдвард. Кроме того, приводить в клуб грозного Папу было опасно, того и гляди ворчливый старик начнет драку, выхватит револьвер или сплюнет на пол.

Папа вытер тарелку куском хлеба и отставил ее в сторону.

– Нужно кое-что тебе объяснить, – сказал он.

Мики отложил ложку.

– Винтовки мне нужны, чтобы сражаться с семейством Делабарка. Уничтожив их, я завладею всеми их нитратными шахтами, и наше семейство разбогатеет.

Мики молча кивнул. Он слышал это десятки раз, но не осмеливался перечить отцу.

– Но нитратные шахты – это только начало, первый шаг, – продолжал Папа. – Когда у нас будет больше денег, мы купим еще больше винтовок. Разные члены семейства займут в провинции влиятельные должности.

Мики насторожился. Это было что-то новенькое.

– Твой кузен Хорхе станет полковником армии. Твой брат Пауло – главой полиции Санта-Марии.

«Значит, будет уже профессиональным громилой, а не любителем», – подумал Мики.

– А я стану губернатором провинции, – сказал отец.

Губернатором! Мики до сих пор не знал, что у Папы настолько честолюбивые планы.

Но отец еще не закончил.

– Захватив провинцию, следующей целью мы поставим себе страну. Будем всячески поддерживать президента Гарсию. Ты станешь его послом в Лондоне, а твой брат, если все сложится, – министром юстиции. Твои дядья – генералами. Твой сводный брат Доминик, священник, – архиепископом Пальмы.

Мики с удивлением услышал, что у него есть сводный брат, но ничего не сказал, потому что не хотел прерывать отца.

– А потом, выждав подходящий момент, мы отстраним от власти семейство Гарсия и станем править сами.

– Ты хочешь сказать, свергнем правительство? – спросил Мики, широко раскрыв глаза, не в силах сдерживаться от такой наглости и самоуверенности.

– Да, сынок, лет через двадцать я буду президентом Кордовы… ну, или ты.

Мики попытался переварить услышанное. У Кордовы была конституция, предусматривавшая демократические выборы, но они пока что ни разу не проводились. Нынешний президент Гарсия захватил власть десять лет назад в результате военного переворота; до этого он бы главнокомандующим вооруженных сил страны при президенте Лопесе, который возглавлял восстание против испанцев. В том восстании принимали участие и отряды пастухов Папы.

Смелость отца поразила Мики – тот не скрывал, что вынашивает планы по предательству и смещению действующего правителя. Но какова его, Мики, роль в этом плане? Стать послом Кордовы в Лондоне? Он уже сделал первый шаг, устранив Тонио Сильву и получив его должность. Теперь нужно каким-то образом прокладывать себе дорогу дальше.

А что потом? Если отец станет президентом, то Мики может стать министром иностранных дел и ездить по всему миру в качестве официального представителя своей страны. Но Папа сказал, что Мики и сам может оказаться президентом – не Пауло, не дядя Рико, а он, Мики. Неужели это действительно возможно?

А почему бы и нет? Он умный, безжалостный и обладает хорошими связями. Чего еще желать? Мысль о власти была весьма притягательной. Все ему будут кланяться, все женщины страны будут в его распоряжении, желают они того или нет; да и разбогатеет он, как Пиластеры.

– Президент, – прошептал он мечтательно. – Мне нравится.

Папа резко вытянул руку и ударил его по щеке. Рука у старика была мощной и грубой. Пощечина едва не свалила Мики, он вскрикнул от неожиданности и боли и вскочил на ноги. Во рту он почувствовал вкус крови. Все посетители ресторанчика замолчали и оглянулись на них.

– Сядь, – приказал Папа.

Мики нехотя подчинился.

Отец протянул через стол обе руки и схватил сына за лацканы.

– И весь этот план поставлен под угрозу только потому, что ты не можешь выполнить порученной тебе простой задачи! – сказал он гневно.

Мики боялся отца, когда тот был не в духе.

– Папа, да получишь ты свои винтовки!

– Через месяц в Кордове начнется весна. Шахты семейства Делабарка нужно захватить в этом году, в следующем будет уже поздно. Я заказал грузовое судно до Панамы, и за взятку капитан готов высадить меня с ружьями на Атлантическом берегу Санта-Марии.

Папа встал, поднимая за собой Мики и едва не разрывая его рубашку. Лицо его покраснело от гнева.

– Судно отплывает через пять дней, – сказал он холодным голосом, от которого Мики пришел в еще больший ужас. – А теперь убирайся и купи наконец эти чертовы винтовки!

Хастед, услужливый дворецкий Августы, снял с Мики промокший плащ и повесил его у камина в холле. Мики не поблагодарил его. Они друг друга недолюбливали; Хастед ревновал всех, к кому Августа относилась хотя бы с небольшой долей приязни, а Мики считал дворецкого раболепным лакеем. К тому же его раздражали косящие в разные стороны глаза Хастеда.

Пройдя в гостиную, Мики застал Августу одну. Было видно, что она рада его визиту. Схватив его ладонь обеими своими руками, она сказала:

– Какие холодные у вас руки.

– Я шел через парк.

– Нужно было взять кеб.

Августа не знала, что Мики не мог позволить себе извозчика. Прижав его руку к своей груди, она улыбнулась. С виду вроде бы невинный искренний жест, но как же он похож на кокетливое ухаживание!

Когда они оставались одни, Августа часто позволяла себе такие двусмысленные слова и жесты. Обычно Мики это нравилось. Она как бы ненароком дотрагивалась то до его руки, то до бедра, а он отвечал ей, прикасаясь к ее плечу или кисти. Заглядывая друг другу в глаза, они разговаривали низким голосом, словно любовники, но соблюдали правила приличия и ни разу не признались, что флиртуют. Его возбуждала такая игра, и ее, похоже, тоже. Но сейчас Мики был не в настроении и не желал тратить время на глупые игры.

– Как там Старый Сет? – спросил он с тайной надеждой.

Августа почувствовала, что он не в духе, и отпустила его руку, хотя и с разочарованием на лице.

– Присядем поближе к камину, – сказала она, садясь на диван и похлопывая ладонью рядом с собой. – Сегодня Сету лучше.

Сердце у Мики упало.

– Я думаю, он почтит нас своим присутствием еще несколько лет. – В ее голосе тоже чувствовалось раздражение. – Как вам известно, теперь он живет у нас. После чая можешь повидаться с ним.

– Ну а как насчет отставки? – спросил Мики.

– К сожалению, разговор об этом еще не заходил. Сегодня утром он, например, запретил размещать очередной выпуск российских железнодорожных акций.

Она похлопала его по колену.

– Не стоит волноваться. Рано или поздно ваш отец получит свои винтовки.

– Он не может долго ждать, – обеспокоенно сказал Мики. – На следующей неделе он уезжает.

– Так вот почему вы сам не свой. Бедняжка. Как бы мне хотелось помочь вам!

– Вы не знаете моего отца, – сказал Мики, не сдерживая ноток отчаяния в голосе. – В вашем присутствии он прикидывается цивилизованным, но в действительности это настоящий варвар. Бог знает, что он со мной сделает, если я его подведу.

Из холла донеслись голоса.

– Мне еще нужно кое о чем сообщить вам, прежде чем я выйду к остальным, – поспешно сказала Августа. – Я наконец-то встретилась с Дэвидом Миддлтоном.

Мики кивнул.

– И что же он сказал?

– Он был вежлив, но говорил откровенно. Сказал, что не верит ни единому слову официальных показаний, и спросил, не могу ли я свести его с Хью Пиластером или Антонио Сильва. Я сказала, что они оба за границей и что он только попусту тратит свое время.

– Вот бы со Старым Сетом так легко разделаться! – посетовал Мики, когда уже открывалась дверь.

В гостиную вошли Эдвард с Клементиной. Внешне Клементина походила на мать, но ей недоставало властности и притягательности. Августа налила всем чай. Мики обменялся с Эдвардом парой фраз относительно планов на вечер. В сентябре никаких балов и торжественных встреч не намечалось; аристократы разъехались по своим поместьям до Рождества, и в городе оставались только политики со своими супругами. Но увеселительные заведения для среднего класса продолжали работать как обычно, и Эдвард купил билеты на представление. Мики делал вид, что ждет не дождется вечера, но на самом деле не мог отделаться от мыслей об отце.

Хастед принес поднос с кексами и сливочным маслом. Эдвард съел несколько, но у Мики не было аппетита. Прибыли еще члены семьи: брат Джозефа Молодой Уильям, некрасивая сестра Джозефа Мадлен и ее муж майор Хартсхорн со шрамом на лбу. Все они говорили о финансовом кризисе, но было ясно, что он их совсем не заботит. Старый Сет заранее предвидел трудности и принял меры, чтобы Банк Пиластеров не пострадал. Вложенные в рискованные предприятия бумаги обесценились – в том числе и облигации Египта, Перу и Турции, – но стоимость облигаций английского правительства и акций английских железнодорожных компаний лишь слегка снизилась.

Все они по очереди поднимались наверх, чтобы повидаться с Сетом, потом по одному спускались и восторгались тем, как он держится. Мики ждал до последнего и встал уже в половине шестого.

Сета разместили в бывшей комнате Хью. В коридоре, у приоткрытой двери, ждала возможного вызова сиделка. Мики прошел в комнату и затворил за собой дверь.

Сет полусидел в кровати и читал «Экономист».

– Добрый вечер, мистер Пиластер. Как вы себя чувствуете? – спросил Мики.

Старик с видимой досадой отложил журнал.

– Я чувствую себя прекрасно, благодарю вас. А как поживает ваш отец?

– С нетерпением ждет возвращения домой.

Мики не сводил глаз с хрупкого тела старика на белых простынях. Кожа его стала почти прозрачной, а острый и изогнутый пиластерский нос казался еще острее, но глаза по-прежнему светились умом и сообразительностью. Казалось, он собрался заведовать банком еще по меньшей мере десятилетие.

В ушах у Мики звучал голос отца: «Кто нам мешает?»

Вот кто мешает – старик, беспомощно лежащий в кровати в комнате, где они находятся одни, и только сиделка ждет за дверью.

В этот момент Мики ясно понял, что должен убить Сета.

Голос отца в его голове приказал: «Сделай это немедленно».

Можно задушить старика подушкой, и никто ничего не узнает. Все подумают, что он умер естественной смертью.

К горлу Мики подступила тошнота, голова закружилась.

– В чем дело? – спросил Сет. – У вас такой вид, как будто больной здесь вы, а не я.

– Вам удобно, сэр? – спросил Мики. – Позвольте мне поправить вам подушку.

– Не утруждайте себя, мне удобно и так, – сказал Сет.

Но Мики все равно протянул руку и вытащил из-под больного большую, набитую перьями подушку. Потом он посмотрел на старика и замешкался.

В глазах Сета мелькнул страх, и он открыл было рот, чтобы позвать на помощь.

Но в это мгновение Мики бросил ему в лицо подушку и навалился на нее, прижимая голову старика к постели. Своими на удивление цепкими руками старик вцепился в запястья Мики. Мики в ужасе смотрел, как кривые пальцы с крючковатыми ногтями сжимают его рукава с необычайной для человека такого возраста силой. Но молодость оказалась сильнее.

Поняв, что ему не удастся оторвать руки Мики от себя, Сет принялся ерзать всем телом и лягаться ногами. Он не мог выползти из-под подушки, но старая кровать Хью скрипела, и Мики с замиранием сердца ожидал, что эти звуки услышит сиделка, которая может в любую секунду войти сюда, чтобы узнать, что тут происходит. Единственное, что ему пришло в голову, – это еще сильнее навалиться на старика, чтобы тот не так брыкался. Не отпуская подушки, Мики переполз на кровать и лег на старика сверху. У Мики в голове промелькнула безумная мысль, что происходящее напоминает гротескную сцену изнасилования сопротивляющейся женщины, и он с трудом подавил истерический смех, рвавшийся у него из горла. Сет продолжал брыкаться, но под телом Мики шевелиться ему было труднее, да и кровать уже не скрипела. Мики упорно давил на подушку.

Наконец движения прекратились. Мики некоторое время продолжал лежать сверху, чтобы прикончить старика наверняка; потом осторожно приподнял подушку и посмотрел на неподвижное бледное лицо. Глаза были закрыты, ни одна черта не шевелилась. Старик выглядел мертвым. Мики подумал, что нужно проверить сердце. Медленно, испытывая страх, он опустился пониже, чтобы приложить ухо к груди Сета.

Вдруг старик широко открыл глаза и сделал глубокий, хриплый вздох.

Мики едва не закричал от животного ужаса. Но тут же пришел в себя и снова надавил подушкой на лицо Сета. На этот раз Мики всего трясло от страха и отвращения, но старик больше не сопротивлялся.

Мики понимал, что нужно подержать подушку подольше, чтобы старик помер наверняка; но его беспокоила сиделка. Долгое молчание могло показаться ей подозрительным. Нужно что-то сказать, сделать вид, что все в порядке. Но он не мог придумать, о чем говорить с мертвецом. «Да скажи же хоть что-нибудь, – приказывал он себе. – Неважно, что именно, лишь бы она слышала звуки беседы».

– У меня все хорошо, – пробормотал он в отчаянии. – Да-да, дела у меня идут очень хорошо. А у вас как? Да-да, понимаю. Ну что ж, я очень рад, что вам гораздо лучше. Великолепно, мистер Пиластер. Я действительно очень рад, что вы так хорошо выглядите, очень хорошо выглядите, просто гораздо лучше… о бог ты мой, не могу я так больше… очень-очень хорошо, просто великолепно…

Больше продолжать он не мог и осторожно переместил вес с подушки. Морщась от отвращения, он приложил ладонь к груди Сета в том месте, где, по его мнению, должно было располагаться сердце. Бледную грудь старика покрывали жидкие волосы. Тело под ночной рубашкой было еще теплым, но стук сердца не ощущался. «Ты точно умер?» – спросил он мысленно и тут же услышал сердитый и нетерпеливый голос отца: «Да умер он, умер, болван, давай выходи уже отсюда!» Оставив подушку на лице, Мики перекатился с трупа набок и встал с кровати.

Тут на него нахлынул очередной приступ тошноты, он пошатнулся, и, чтобы удержаться на ногах, схватился за спинку кровати. «Я убил его, убил, – повторял он себе. – Убил его».

На лестнице послышался чей-то голос.

Мики перевел взгляд на кровать. Подушка все еще лежала на лице Сета. Он схватил ее. На него смотрели широко открытые глаза мертвеца.

Дверь открылась, и в комнату вошла Августа.

Она стояла в дверях, глядя на взъерошенную кровать, на мертвенно-спокойное лицо Сета с широко раскрытыми глазами и на подушку в руках Мики. Щеки ее мгновенно побледнели.

Мики беспомощно взирал на нее в ответ, ожидая, когда же она заговорит. Но Августа только переводила взгляд с Сета на Мики и обратно.

Наконец она медленно закрыла дверь, подошла к Мики, взяла у него из рук подушку, приподняла безжизненное тело Сета и подоткнула под него подушку. Подобрав упавший на пол «Экономист», она положила журнал старику на грудь и скрестила его руки сверху. Теперь казалось, что больной просто заснул за чтением.

Под конец она прикрыла его веки.

После этого она подошла к Мики.

– Тебя всего трясет, – сказала она, взяла его лицо обеими руками и поцеловала прямо в губы.

Сначала он был настолько ошеломлен, что не мог даже пошевелиться. Но вдруг в одно мгновение ужас сменился ненасытным желанием. Он обхватил ее и прижал к себе, ощущая ее груди своим телом. Она приоткрыла рот, и их языки соприкоснулись. Мики обхватил ее груди ладонями и сжал. Она взволнованно вздохнула. Его возбужденный орган немедленно налился кровью. Августа прижалась еще теснее, извиваясь и словно насаживаясь на него. Оба они тяжело дышали. Она взяла его руку, засунула в рот и прикусила, чтобы не закричать. Глаза ее закрылись, и все ее тело непроизвольно передернулось. Он понял, что она достигла вершины, и сам в этот же момент испытал крайнее удовольствие.

Все это заняло несколько секунд. Они еще немного постояли прижавшись, приходя в себя. Мысли у Мики путались.

Отдышавшись, Августа отстранилась от него.

– Я иду к себе, – сказала она тихо. – А ты должен покинуть дом немедленно.

– Августа…

– Зови меня миссис Пиластер!

– Хорошо…

– Этого не было, – произнесла она резким шепотом. – Ты понял? Ничего этого не было!

– Хорошо… – выдавил он из себя.

Она пригладила спереди платье и поправила волосы. Он, словно загипнотизированный, наблюдал за ней, сдавшись перед ее силой воли. Она повернулась и подошла к двери. Он машинально отворил дверь перед ней и вышел вслед.

Сиделка вопросительно посмотрела на них. Августа прижала палец к губам, призывая к молчанию.

– Он только что заснул, – сказала она тихо.

Мики поразило и ужаснуло ее спокойствие.

– Тем лучше, – прошептала сиделка. – Не буду ему мешать, пусть поспит часок-другой.

Августа кивнула в знак согласия.

– И я бы на вашем месте отдохнула. Поверьте, ему сейчас очень хорошо.

Часть вторая. 1879 год

Глава первая. Январь

I

Хью вернулся в Лондон через шесть лет.

За это время Пиластеры удвоили свое состояние, чему в немалой степени способствовал и Хью.

В Бостоне он показал себя на удивление хорошо вопреки всем своим страхам. Экономика Соединенных Штатов восстанавливалась после Гражданской войны, и трансатлантическая торговля находилась на подъеме. Хью старался следить за тем, чтобы Банк Пиластеров финансировал самые прибыльные и устойчивые предприятия.

Кроме этого, ему удалось уговорить партнеров приобрести ряд весьма привлекательных акций и облигаций. После войны правительству и предпринимателям требовались большие средства, и Банк Пиластеров вызвался им помочь – не без выгоды для себя, конечно.

И, наконец, Хью освоился в хаотичном рынке железнодорожных акций, научившись предсказывать, какие компании укрепят свое состояние, а какие разорятся при первых признаках бури на финансовом небосклоне. Поначалу дядя Джозеф относился с опаской ко всем инициативам, вспоминая крах 1873 года, но Хью унаследовал здоровый консерватизм Пиластеров и предлагал приобретать только лучшие акции, старательно избегая всего, что хотя бы отдаленно напоминало спекуляции. Все его решения оказывались верными. Пиластеры постепенно становились мировым лидером в области финансирования промышленного развития Северной Америки. Хью получал около тысячи фунтов в год и знал, что достоин большего.

На пристани в Ливерпуле его поджидал глава местного отделения Банка Пиластеров – человек, с которым он обменивался телеграммами по меньшей мере раз в неделю с тех пор, как прибыл в Бостон. Они никогда не встречались, и когда служащий наконец-то его распознал, то воскликнул: «Бог ты мой, я и не знал, что вы так молоды, сэр!» Хью от этих слов стало тем, более приятно, что утром он разглядел в своих черных волосах пару седых. Ему было двадцать шесть лет.

На поезде он поехал сразу в Фолкстон, не заезжая в Лондон. Партнеры банка предполагали, что перед тем как увидеться с матерью, он предпочтет встретиться с ними, но Хью подумал, что и без того отдавал им все без остатка последние шесть лет жизни и был обязан провести с матерью хотя бы один день.

Мать сохранила свою тихую красоту, но до сих пор носила траур по отцу. Сестра Дотти, которой исполнилось двенадцать лет, едва помнила его и держалась робко, пока он не усадил ее на колени и не напомнил, как ужасно она складывала его рубашки.

Хью умолял мать переехать в дом побольше, ведь теперь он мог легко платить ренту, но она отказалась, предложив ему накапливать деньги для своего личного капитала. Ему с трудом удалось уговорить ее взять деньги, чтобы нанять новую служанку в помощь старой экономке, миссис Бьюлит.

На следующий день Хью поехал в Лондон на поезде компании «Лондон, Чатем и Дувр Рейлуэй» и прибыл на станцию Холборн-Виадук. В Холборне был построен огромный новый отель в расчете на то, что это место станет перевалочным пунктом для тех, кто отправляется в Ниццу или в Санкт-Петербург. Но Хью не стал бы вкладывать деньги в это предприятие; на его взгляд, эта станция подходила в основном для конторских служащих из Сити, которые селились в растущих пригородах на юго-востоке Лондона.

Стояло солнечное весеннее утро. До Банка Пиластеров Хью прогулялся пешком. Он успел позабыть дымный привкус лондонского воздуха, который казался гораздо хуже воздуха на улицах Бостона или Нью-Йорка. Перед банком он немного помедлил, разглядывая его грандиозный фасад.

Партнерам он сообщил, что собирается вернуться домой в неоплачиваемый отпуск, чтобы повидаться с матерью и сестрой. Но настоящая причина его возвращения была совсем другой.

Он хотел ошеломить их известием о том, что договорился о слиянии североамериканского филиала банка с нью-йоркским банком «Малдер и Белл» в партнерское объединение «Малдер, Белл и Пиластеры». Так банк сможет получить огромный доход, и это станет вершиной его карьеры в Америке. В Лондон он вернется не учеником, а ответственным лицом, имеющим право принимать важные решения. И таким образом закончится период его ссылки.

Нервно поправив галстук, Хью вошел внутрь.

Главный зал, много лет тому назад поразивший его мраморными полами и величественными служащими, теперь казался совершенно обычным и даже скучным. На лестнице он встретил клерка Джонаса Малберри, своего прежнего начальника. Малберри встрече обрадовался.

– Мистер Хью! – воскликнул он, энергично пожимая ему руку. – Вернулись насовсем?

– Надеюсь, что да. Как поживает миссис Малберри?

– Отлично, благодарю вас.

– Передайте ей от меня поклон. А ваши дети? Кажется, их было трое?

– Уже пятеро. Все в прекрасном здравии, слава богу.

Хью подумал, что главный клерк может знать ответ на занимавший его вопрос.

– Мистер Малберри, вы здесь уже работали, когда мистер Джозеф стал партнером?

– Меня тогда только что сделали младшим помощником. Как сейчас помню, это было двадцать пять лет назад, в июне…

– Так, значит, мистеру Джозефу было…

– Двадцать девять лет.

– Спасибо.

Хью поднялся к кабинету для совещаний, постучал в дверь и вошел. Там сидели четыре партнера. За столом старшего партнера восседал дядя Джозеф, выглядевший старше и больше походивший теперь на Старого Сета. Муж тети Мадлен майор Хартсхорн с красным, под стать его галстуку, носом читал «Таймс» у камина. Дядя Сэмюэл, как всегда в безупречном двубортном сером сюртуке и перламутровом жилете, хмуро просматривал контракт, а самый младший партнер, Молодой Уильям, которому недавно исполнился тридцать один год, сидел за письменным столом и что-то черкал в блокноте.

Сэмюэл первым поприветствовал Хью.

– Дорогой мой мальчик! – воскликнул он, вставая и пожимая ему руку. – Как же хорошо ты выглядишь!

Хью по очереди пожал всем им руки и взял предложенный ему бокал хереса. Со стен кабинета на него смотрели портреты прежних старших партнеров банка.

– Шесть лет назад в этом же помещении я предложил лорду Ливерседжу приобрести облигации российского правительства на сто тысяч фунтов, – вспомнил Хью.

– Твоя правда, – согласился Сэмюэл.

– Комиссионные Банку Пиластеров по этой сделке, пять процентов, до сих пор превышают все, что мне выплатили за все восемь лет, что я работаю на банк, – продолжил Хью с улыбкой.

– Надеюсь, ты не собираешься просить о повышении жалованья? – настороженно спросил Джозеф. – Ты и так уже самый высокооплачиваемый сотрудник во всей фирме.

– За исключением партнеров, – сказал Хью.

– Естественно, – отозвался Джозеф.

Хью подумал, что начал неудачно. «Вечно ты торопишься, – укорял он себя. – Не спеши».

– Я не прошу повышения, – поспешил оправдаться Хью. – Я только желаю сделать одно предложение партнерам.

– Тогда тебе лучше присесть и рассказать обо всем по порядку, – предложил Сэмюэл.

Хью поставил на стол нетронутый бокал и собрался с мыслями. Ему очень хотелось, чтобы с его предложением согласились. Это было его своего рода торжество над неблагоприятными обстоятельствами и вершина всего, чем он занимался до сих пор. В результате одной-единственной сделки он мог привлечь в банк столько денег, сколько большинство партнеров не привлекали и за год. И если они согласятся, то им волей-неволей придется сделать его партнером.

– Бостон больше не финансовая столица Соединенных Штатов, – начал он. – Его место занял Нью-Йорк. И я считаю, что мы должны перевести свой филиал именно туда. Но тут имеется одно обстоятельство. Большинство дел в последние шесть лет я вел в сотрудничестве с нью-йоркским домом «Мадлер и Белл». Можно сказать, что мистер Сидни Мадлер взял меня под свое покровительство, пока я еще был неопытным новичком. Если мы переедем в Нью-Йорк, то нам придется конкурировать с ними.

– В конкуренции нет ничего плохого при соблюдении должных условий, – вмешался майор Харстхорн.

Он редко вставлял свое слово в общую беседу, но иногда, чтобы не совсем уж молчать, с глубокомысленным видом делал самое банальное высказывание.

– Возможно. Но у меня есть мысль получше. Почему бы нам для осуществления наших американских операций не объединиться с «Мадлером и Беллом»?

– Объединиться? – переспросил Хартсхорн. – Что вы имеете в виду?

– Создать совместное предприятие. Назовем его «Мадлер, Белл и Пиластеры». Одно его отделение будет в Нью-Йорке, а другое в Бостоне.

– И как же оно будет работать?

– Новая фирма будет осуществлять финансирование всех сделок по импорту и экспорту, которые сейчас проходят по разным фирмам, а прибыль мы поделим. Пиластеры получат возможность участвовать в сделках по новым облигациям и акциям, проводимых через «Мадлера и Белла». Я бы мог заниматься этими операциями из Лондона.

– Мне это не нравится, – сказал Джозеф. – Это просто передача нашего бизнеса в чужие руки.

– Но вы еще не слышали самого главного, – настаивал Хью. – Все европейские дела Мадлера и Белла, в настоящее время распределенные между несколькими лондонскими агентами, будут переданы под управление Пиластеров.

Джозеф хмыкнул от удивления.

– Это же примерно…

– Более пятидесяти тысяч фунтов в год комиссионных.

– О господи! – воскликнул Хартсхорн.

Все были поражены. Никто из них до сих пор не основывал совместных предприятий, и они не ожидали такого смелого предложения от того, кто даже не был партнером. Но они просто не могли устоять перед перспективой получать пятьдесят тысяч фунтов в год.

– Ты, насколько я понимаю, уже обсудил с ними эту идею, – сказал Сэмюэл.

– Да, Мадлер с воодушевлением принял ее, да и его партнеру, Джону Джеймсу Беллу, она тоже нравится.

– И вы, значит, будете управлять всем этим из Лондона, – сказал Молодой Уильям.

Хью подумал, что Уильям рассматривает его как соперника, который в трех тысячах миль от него будет менее опасным.

– Почему бы и нет? – сказал он. – В конце концов, именно в Лондоне и делаются все деньги.

– И каков же будет ваш статус?

Это был вопрос, ответить на который Хью предпочел бы позднее. Ему показалось, что Уильям задал его специально, чтобы смутить его. Теперь ему волей-неволей придется самому развивать свою мысль.

– Мне кажется, мистер Мадлер и мистер Белл ожидали бы иметь дело с партнером…

– Ты слишком молод для партнера, – тут же возразил Джозеф.

– Мне двадцать шесть лет, дядя Джозеф, – сказал Хью. – Вы, например, стали партнером в двадцать девять.

– Три года – большой срок.

– А пятьдесят тысяч фунтов – большая сумма.

И снова Хью показалось, что он слишком настойчив, поэтому он поспешил остановиться. Он понимал, что если и дальше будет говорить с ними в таком тоне, то они откажутся хотя бы просто из консерватизма.

– Впрочем, нужно еще многое взвесить. Пожалуй, вы захотите обсудить этот вопрос позднее. А сейчас, если позволите, я мог бы откланяться.

– Выйдет из этой затеи какой-нибудь толк или нет, но тебя можно поздравить с хорошим деловым предложением, Хью, – сказал Сэмюэл. – Я уверен, мы все с ним согласимся.

Он вопрошающе посмотрел на парнеров, и все они кивнули в знак согласия. Дядя Джозеф пробормотал:

– Вполне вероятно, вполне вероятно.

Хью не знал, огорчаться ли, оттого что они еще не согласились на его план, или радоваться тому, что они не отказались сразу. Ему вдруг стало неприятно, воодушевление угасло. Но ничего поделать было нельзя.

– Благодарю вас, – сказал он и вышел.

В четыре часа того же дня он стоял перед огромным, пышным домом Августы на Кенсингтон-Гор.

За шесть лет лондонский смог закоптил красные кирпичи и покрыл серой пленкой белый камень, но на поднимающемся уступами фронтоне до сих пор красовались статуи птиц и зверей, а над ними под полными парусами возвышался корабль. «А еще говорят, что американцы любят напускную роскошь!» – подумал Хью.

Из писем матери он знал, что Августа с Джозефом, увеличив свое состояние, приобрели еще два дома – замок в Шотландии и сельское поместье в Бекингемшире. Теперь Августа хотела продать свой дом в Кенсингтоне и купить особняк в Мэйфере, но Джозеф воспротивился, потому что ему здесь нравилось.

Когда Хью уезжал в Америку, ему казалось, что с этим домом его ничего не связывает, но сейчас на него нахлынули воспоминания. Он вспомнил, как сердился на строгий надзор Августы, как встречался с Флоренс Столуорти, как ударил по носу Эдуарда и как они лежали на кровати с Мэйзи Робинсон. Больнее всего было вспоминать о Мэйзи. Но не от позора и унижения, а от того, что он так и не сумел выкинуть из головы самые яркие впечатления своей жизни. С той ночи он больше не видел Мэйзи и даже ничего не слышал о ней, но мысли о ней преследовали Хью каждый день.

Его родственники знали об этом эпизоде со слов Августы: получалось, что беспутный сын Тобиаса Пиластера привел в дом гулящую девку, а когда его застукали, набросился с кулаками на ни в чем не виноватого Эдварда. Ну ладно, пусть так думают. Могут думать, что хотят, но они обязаны принять его как Пиластера и как банкира, а позже, при удаче, и как партнера.

Интересно, насколько за эти шесть лет изменилось семейство? Мать каждый месяц посылала ему письма с изложением последних событий. Кузена Клементина была помолвлена и ожидала свадьбы; Эдвард же так и не нашел себе пару, несмотря на все усилия Августы. У Молодого Уильяма и Беатрис родилась девочка. Но это были общеизвестные сведения. Мать ничего не писала о более сокровенном. Живет ли до сих пор дядя Сэмюэл со своим «секретарем»? По-прежнему ли Августа отличается суровым нравом или же она смягчилась? Перестал ли Эдвард увлекаться алкоголем и остепенился ли? И женился ли Мики Миранда на одной из тех девушек, что вечно влюблялись в него и ходили за ним толпами?

Сейчас он всех их увидит. Хью пересек улицу и постучался в дверь.

Дверь открыл Хастед, угодливый дворецкий Августы. Он, похоже, нисколько не изменился: глаза его по-прежнему смотрели в разные стороны.

– Добрый день, мистер Хью! – произнес он с валлийским акцентом.

Холодный и сухой тон его голоса свидетельствовал о том, что Хью в этом доме до сих пор не в чести. По голосу Хастеда всегда можно было догадаться, что на уме у Августы.

Хью прошел через прихожую в холл. Там, словно мегеры-покровительницы семейства Пиластеров, его встречали Августа, Мадлен и Клементина. В свои сорок семь лет Августа сохраняла свою особую красоту: строгое лицо с классическими чертами, черные брови и надменный взгляд. За шесть лет она слегка набрала вес, но при ее росте это ей даже шло. Клементина же казалась вторым изданием своей матери, с тем же выражением лица, только ей недоставало властности и красоты. А при взгляде на тетю Мадлен каждый бы сразу понял, что она из рода Пиластеров – тот же нос с горбинкой и та же тонкая сухопарая фигура, пусть и скрытая под богатым платьем небесно-голубого цвета с кружевами.

Хью сжал зубы и заставил себя поцеловать всех троих.

– Ну что ж, Хью, – сказала Августа. – Полагаю, жизнь за границей пошла тебе на пользу и заставила немного поумнеть?

Она явно хотела всем напомнить, что он до сих пор находится у нее в немилости.

– Думаю, что все мы немного становимся мудрее с годами, тетушка, – ответил Хью, с удовольствием наблюдая за тем, как по ее лицу пробегает тень гнева.

– Да, это верно, – процедила она сквозь зубы.

– Хью, позволь мне представить тебе моего жениха, сэра Гарри Тонкса, – сказала Клементина.

Хью пожал руку Гарри, который выглядел слишком молодым, чтобы быть посвященным в рыцари, так что, вероятно, титул «сэр» говорил о том, что он баронет, то есть отпрыск не слишком высокого знатного рода. Хью нисколько ему не завидовал. Клементина, конечно, не была такой суровой, как ее мать, но почти всегда пребывала в дурном настроении.

– Вы долго плыли? – вежливо поинтересовался Гарри.

– Совсем нет, – ответил Хью. – Я плыл на одном из новых винтовых пароходов. Поездка заняла всего лишь семь дней.

– Вот как! Просто великолепно!

– А вы из какой части Англии? – спросил Хью, желая узнать что-нибудь об этом незнакомце.

– У меня поместье в Дорсетшире. Большинство арендаторов выращивают хмель.

«Значит, из поместных дворян», – подумал Хью. Если ему достанет ума, то он продаст свои фермы и переведет деньги в Банк Пиластеров. С виду Гарри казался не слишком сообразительным, но, похоже, уговорить его было не так уж сложно. Женщины из Пиластеров, как правило, находили послушных мужей, и этот Гарри казался молодой копией Джорджа, мужа Мадлен. Старея, они становились все более недовольными и ворчливыми, но редко восставали против супруги.

– Проходи в гостиную, – обратилась к нему Августа. – Там уже все ждут.

Хью пошел за ней в гостиную, но остановился в дверях. Просторная комната с большими каминами и французскими окнами, выходящими в сад, совершенно преобразилась. Вся японская мебель с обивкой в японском стиле исчезла, и теперь здесь было царство ярких, смелых красок. Приглядевшись, Хью заметил, что узоры изображают цветы: большие желтые маргаритки на ковре; красные розы, взбирающиеся по садовым подпоркам на обоях; маки на занавесках и розовые хризантемы на шелковой драпировке кресел и на декоративной ткани, которой были покрыты столы и фортепьяно.

– Вы изменили интерьер, тетушка, – сказал он, хотя это было видно и так.

– Все это из новой лавки Уильяма Морриса на Оксфорд-стрит, – поспешила объяснить Клементина. – Самая последняя мода.

– Ковер только заменить не мешало бы, а то он не совсем подходит по тону, – сказала Августа.

«Вечно ей что-то не нравится», – вспомнил Хью.

В гостиной уже собрались почти все Пиластеры. «Пришли посмотреть на меня, – подумал Хью. – Думали, что раз меня выгнали с позором, то им уже больше меня не увидеть». Ну что ж, они недооценили его, и он вернулся победителем. Теперь им волей-неволей придется изменить свое мнение.

Первым делом Хью обменялся рукопожатием со своим кузеном Эдвардом. Ему исполнилось двадцать девять лет, но выглядел он старше – располневший, с покрасневшим лицом.

– Значит, вернулся, – сказал Эдвард.

Он попытался улыбнуться, но вместо улыбки у него получилась кривая усмешка. Хью его не винил. Кузенов постоянно сравнивали друг с другом, и успех Хью заставлял других обращать внимание на то, что Эдвард до сих пор ничего не добился.

Рядом с Эдвардом стоял Мики Миранда, по-прежнему красивый и безупречно одетый. Даже еще более лощеный и самоуверенный.

– Привет, Миранда! До сих пор работаешь в посольстве Кордовы?

– Я и есть посланник Кордовы, – довольно ответил Мики.

Хью почему-то это нисколько не удивило.

Увидев свою давнюю знакомую Рейчел Бодвин, он обрадовался.

– Здравствуй, Рейчел. Как поживаешь?

Девушкой Рейчел не была красивой, но сейчас она превращалась в симпатичную женщину. Да, у нее по-прежнему близко посаженные глаза и угловатые черты, но там, где раньше было совершенно плоско, намечались любопытные округлости.

– Чем занимаешься?

– Участвую в кампании по изменению законов относительно принадлежащей женщинам недвижимости, – ответила Рейчел, после чего ухмыльнулась и добавила: – К неудовольствию родителей, конечно же. Они бы предпочли, чтобы я была занята по-исками мужа.

Хью всегда нравились ее прямота и откровенность, но он боялся, что других мужчин они только отпугивают. Мужчинам нравятся слегка застенчивые и не слишком умные женщины.

Поддерживая разговор о пустяках, Хью задавался вопросом о том, по-прежнему ли Августа хочет их свести между собой. Если и есть такой мужчина, который способен заинтересовать Рейчел, так это Мики Миранда. Вот и сейчас она при первом же удобном случае постаралась втянуть в их разговор Мики. Хью никогда не понимал, что такого находят в нем девушки, а Рейчел и вовсе удивляла, ведь во всем остальном она была чересчур рассудительной. Но, похоже, даже она не могла устоять перед его загадочным очарованием.

Хью отошел от них и обменялся рукопожатием с Молодым Уильямом и его женой. Беатрис поприветствовала его довольно тепло, и Хью подумал, что она не настолько зависима от Августы, как остальные женщины семейства.

Их беседу прервал Хастед, подавший Хью конверт.

– Только что доставлено посыльным, – объяснил он.

В конверте лежала записка, написанная типичным секретарским почерком:

123, Пиккадилли

Западный Лондон

Вторник

Миссис Соломон Гринборн сочтет за честь, если вы примете ее приглашение отужинать у нее сегодня вечером.

Но ниже было добавлено знакомыми каракулями:

С приездом! Солли.

Хью улыбнулся, вспомнив своего приятеля. Солли всегда был воплощением добродушия и радости. Почему же Пиластеры не могут быть такими же добродушными даже между собой? Почему методисты выглядят такими хмурыми и напряженными по сравнению с евреями? Но, возможно, он просто ничего не знает о каких-нибудь неловких внутренних отношениях в семействе Гринборнов.

– Посыльный ждет ответа, мистер Хью, – напомнил ему Хастед.

– Передайте мои комплименты миссис Гринборн и сообщите, что я с радостью приеду к ним на ужин.

Поклонившись, Хастед удалился.

– О боже! – воскликнула Беатрис. – Вы ужинаете с Соломоном Гринборном? Как восхитительно!

Хью удивился.

– Вот уж не думал, что это может кого-то восхитить. Мы с Солли учились вместе в одной школе. Он приятный человек, это действительно так, но мне и в голову не приходило, что приглашение от него на ужин – это какая-то привилегия.

– А теперь привилегия, – сказала Беатрис.

– Жена Соломона – это просто чудо, – пояснил Уильям. – Миссис Гринборн обожает развлечения и устраивает самые лучшие обеды и ужины в Лондоне.

– Они входят в «кружок Мальборо» и друзья принца Уэльского, – с трепетом произнесла Беатрис.

Услыхав это, жених Клементины Гарри сказал едва ли не оскорбленным тоном:

– Не знаю даже, до чего может дойти английский свет, если наследник трона предпочитает христианам евреев.

– Вот как? – спросил Хью. – Я, по правде говоря, никогда не понимал, за что не любят евреев.

– Я лично терпеть их не могу, – сказал Гарри.

– Ну, раз вы намерены породниться с семейством банкиров, то вам волей-неволей придется часто видеться с евреями.

Гарри принял слегка обиженный вид.

– Августа и вовсе недолюбливает весь этот «кружок Мальборо», будь то евреи или не евреи, – сказал Уильям. – Очевидно, на ее взгляд, они недостаточно «высокоморальны».

– Бьюсь об заклад, что они еще ни разу не пригласили ее к себе на ужин, – сказал Хью.

Беатрис захихикала, а Уильям воскликнул:

– Конечно же, нет!

– Ну что ж, мне уже даже не терпится познакомиться с миссис Гринборн, – сказал Хью.

* * *

Пиккадилли была улицей дворцов. Холодным январским вечером, в восемь часов, на ней толклись дюжины экипажей и колясок. В свете газовых фонарей из них выходили мужчины с белыми галстуками-бабочками и во фраках и женщины в бархатных накидках с меховыми воротниками. Чуть поодаль, в тени, за ними наблюдали раскрашенные проститутки обоих полов.

Хью шел молча, задумавшись. Августа, как и прежде, относилась к нему враждебно. Он надеялся, что за то время, пока его не будет, она изменит свое отношение к нему, но этого не произо-шло. А поскольку она обладала решающим словом в семействе, то ее враждебность могла повлиять и на отношения к нему других членов семьи.

В банке ситуация была лучше. Дела требовали от партнеров и сотрудников более взвешенной оценки. Конечно, Августа попытается настоять на своем и в этой области, но на знакомой территории ему будет легче защищаться. Пусть она и умеет манипулировать людьми, но в банковских делах она совершенно не разбирается.

Если подводить баланс, то день заканчивался неплохо, и теперь можно было с удовольствием провести его остаток вместе с друзьями.

Когда Хью уезжал в Америку, Солли Гринборн жил с отцом Беном в огромном доме, выходящем на Грин-парк. Теперь у Солли был свой дом, чуть дальше по улице от дома отца и немногим меньше его. Через внушительные входные двери Хью прошел в холл с зеленым мраморным полом и остановился, чтобы полюбоваться экстравагантной черно-оранжевой мраморной лестницей. Должно быть, у миссис Гринборн было нечто общее с Августой Пиластер – скромность у обеих была явно не в чести.

В холле Хью встретили дворецкий и два лакея. Дворецкий взял у него шляпу и передал лакею; затем второй лакей проводил его вверх по лестнице. На площадке он заглянул через открытую дверь и увидел зал для танцев с полированным полом и высокими, закрытыми портьерами окнами. Лакей провел его в гостиную.

Хью не был экспертом по интерьеру, но сразу же узнал пышный стиль Людовика XVI. Потолок утопал в лепнине, панели на стенах были покрыты обоями с пасторальными мотивами, а столы с креслами стояли на тонких позолоченных ножках, которые, казалось, вот-вот подломятся. В оформлении господствовали желтый, оранжево-красный и зеленый цвета. Хью понимал, что строгие пуристы назвали бы этот стиль вульгарным, скрывая свою зависть под видом неодобрения безвкусицы, но на самом деле он был чувственным и страстным. Это было помещение, в котором очень богатые люди могли заниматься всем, чем пожелают.

В гостиной уже собирались гости. Они стояли вокруг столика с шампанским и курили сигары. Для Хью это было в новинку, он еще не видел, чтобы в гостиной курили. Солли поймал его взгляд и отошел от группы смеющихся мужчин.

– Пиластер, как здорово, что ты пришел! Ну, как ты?

Хью подумал, что за прошедшие годы Солли стал более открытым и общительным. Он был все таким же полным, с очками на носу; на его белом жилете уже красовалось пятно; но выглядел он еще более дружелюбным, чем обычно, и, как показалось Хью, гораздо более счастливым и довольным жизнью.

– Неплохо, спасибо, Гринборн! – ответил Хью.

– Я так и знал! Я ведь следил за твоими делами. Вот бы нашему банку в Америке кого-нибудь такого, как ты! Надеюсь, Пиластеры платят тебе целое состояние, ведь ты этого достоин.

– А ты стал любителем званых ужинов, как я погляжу.

– Ну, это не моя заслуга. Я ведь женился, понимаешь.

Солли обернулся и похлопал по обнаженному плечу невысокой женщины в желто-зеленом платье. Она стояла отвернувшись в другую сторону, но ее поза казалась на удивление знакомой, и у Хью проскользнула мысль, что он уже видел ее раньше.

– Дорогая, помнишь моего старого приятеля, Хью Пиластера? – спросил ее Солли.

Женщина немного медлила, заканчивая разговор с одной из гостий, а Хью думал: «Почему у меня перехватывает дыхание при виде ее?» Потом она медленно повернулась, словно дверь, открываемая в прошлое, и сердце Хью замерло.

– Конечно же, я его помню, – сказала она. – Как поживаете, мистер Пиластер?

Хью, лишившись дара речи, только безмолвно взирал на ту, кого теперь называли «миссис Соломон Гринборн».

Это была Мэйзи.

II

Августа сидела за туалетным столиком и примеряла перламутровое ожерелье, которое всегда надевала на званый ужин. Это было самое дорогое ее украшение. Методисты порицали бездумную трату денег, и ее скупой муж Джозеф пользовался этим предлогом, чтобы не покупать ей драгоценности. Он бы запретил ей и менять обстановку в доме, но она его не спрашивала: дай ему волю, так он будет жить не лучше своих клерков. Джозеф нехотя согласился с ее требованиями, настояв только на том, чтобы она оставила в покое его спальню.

Открыв шкатулку, Августа вынула подаренное ей тридцать лет назад Стрэнгом золотое кольцо в виде змейки с бриллиантовой головкой и рубиновыми глазами. Надев кольцо на палец, она, как тысячи раз до этого, прижала бриллиант к губам и погрузилась в воспоминания. Как-то давно ее мать сказала: «Отошли это кольцо обратно и постарайся забыть его». На что семнадцатилетняя Августа сказала, солгав: «Я уже отослала и позабыла». Она спрятала кольцо в корешке своей Библии и постоянно думала о Стрэнге. Если ей и не суждено разделить с ним любовь, то, как она поклялась, когда-нибудь она обязательно добьется всего, что он мог бы ей предоставить.

Она давно смирилась с тем, что не станет графиней Стрэнг, но по-прежнему была преисполнена решимости получить знатный титул. И если Джозеф ничего не делал для этого, то придется ей заняться этим самой.

Она много лет размышляла над этим вопросом, изучая способы, какими люди удостаивались титулов; провела много бессонных ночей, строя планы и разрабатывая стратегию. Теперь она чувствовала себя готовой сделать первый шаг, да и время выдалось подходящее.

Она начнет свою кампанию сегодня же вечером, за ужином. Среди гостей были три человека, которые должны сыграть ключевую роль в получении Джозефом титула графа.

Ему бы неплохо подошел титул графа Уайтхэвенского. Уайтхэвен был портом, где несколько поколений назад Пиластеры основали свое предприятие. Прапрадед Джозефа, Амос Пиластер сколотил себе состояние на легендарной сделке, вложив все деньги в рабовладельческое судно. Но потом он предпочел заниматься менее рискованными предприятиями – покупал на текстильных фабриках Ланкашира саржу с набивным ситцем и отправлял их в Америку. Их лондонский дом назывался «Уайтхэвен-Хаус» как раз в знак признания заслуг предка. Если план Августы сработает, то сама она станет «графиней Уайтхэвенской».

Она представила, как они с Джозефом входят в огромную гостиную, а дворецкий объявляет: «Граф и графиня Уайтхэвен!» От этой мысли она невольно улыбнулась. В палате лордов Джозеф произнесет свою первую речь, посвященную финансам, а все присутствующие пэры будут с уважением внимать ему. Лавочники будут громко обращаться к ней «леди Уайтхэвен», а окружающие станут оглядываться, чтобы посмотреть, с кем они разговаривают.

Но она старалась не только ради себя, но в равной степени и ради Эдварда. Однажды он унаследует титул отца, а до тех пор на его визитных карточках будет красоваться надпись: «Достопочтенный Эдвард Пиластер».

Она уже рассчитала каждый шаг, но по-прежнему волновалась. Получить титул – это не то же самое, что купить ковер. Нельзя же подойти к продавцу и сказать: «А это сколько стоит? Заверните, пожалуйста!» Здесь нужно действовать намеками. Для этого сегодня вечером ей понадобится вся ее уверенность. Если она оступится, то все быстро пойдет не так, как она планировала. Только бы не ошибиться в людях!

В дверь постучала горничная.

– Прибыл мистер Хоббс, мадам.

«Скоро ей придется называть меня «миледи», – подумала Августа.

Отложив кольцо Стрэнга, она встала из-за столика и через смежную дверь прошла в спальню Джозефа. Он уже переоделся к ужину и сидел за шкафчиком, в котором хранил свою коллекцию табакерок. Одну из них он как раз рассматривал в свете газового светильника. Августа подумала, не начать ли с ним разговор о Хью прямо сейчас.

Хью продолжал доставлять хлопоты. Шесть лет назад она надеялась, что разобралась с ним раз и навсегда, но он вернулся и теперь снова угрожает Эдварду. Говорили, что его даже могут назначить партнером банка; Августа этого бы не вынесла. Она уже решила, что когда-нибудь старшим партнером станет Эдвард, а для этого необходимо было помешать Хью.

Права ли она, что так беспокоится об Эдварде? Может, и к лучшему, если делами банка будет заведовать Хью? Эдвард мог бы заняться чем-нибудь другим, например политикой. Но банк был центром всего семейства; те, кто решал заняться своим делом, как, например, отец Хью Тобиас, рано или поздно оказывались ни с чем. Именно банк был источником их богатства и власти. Пиластеры могли бы свергнуть монарха, отказав ему в ссуде; а ведь немногие политики были на это способны. Августе казалась невыносимой сама мысль о том, что «старший партнер» Хью будет развлекать своей беседой послов, пить кофе вместе с канцлером казначейства и занимать первое место на всех собраниях семейства.

Но на этот раз отделаться от Хью будет труднее. Он стал старше и мудрее; он уже занимает некоторое положения в банке. Целых шесть лет этот упрямый юнец терпеливо пробивал себе дорогу наверх и создавал себе репутацию. Удастся ли ей все это разрушить?

Тем более сейчас был неудобный момент для серьезного разговора с Джозефом. Ее хотелось, чтобы муж в течение всего ужина пребывал в хорошем настроении.

– Посиди еще здесь, если хочешь, – сказала она. – Пока что прибыл только Арнольд Хоббс.

– Хорошо, если не возражаешь, – отозвался Джозеф.

Будет даже лучше, если они поговорят с Хоббсом наедине.

Хоббс был редактором политического журнала «Форум». Как правило, это издание придерживалось консервативных взглядов, симпатизировало аристократии и официальной церкви и было настроено против либералов, партии бизнесменов и методистов. Пиластеры были как раз методистами и бизнесменами, но у власти сейчас стояли консерваторы.

До этого они виделись с Хоббсом лишь пару раз, и, должно быть, Хоббс удивился, когда ему доставили ее приглашение. Тем не менее она была уверенна, что он его примет. Не так уж и часто его приглашают в такие богатые дома.

Положение Хоббса было весьма любопытным. Он пользовался достаточным влиянием, потому что его журнал читали и уважали многие; но вместе с тем он был беден, потому что ничего с этого не получал. Такое сочетание было весьма неудобным для него, но это как раз и делало его полезным для плана Августы. Он в силах помочь ей, и его можно подкупить.

Оставалась только одна небольшая загвоздка. Он мог оказаться человеком принципиальным, что свело бы на нет всю его полезность. Но, если она оценила его верно, принципы его были не настолько уж непоколебимы.

Снова ощутив волнение, Августа остановилась перед дверью в гостиную, повторяя себе: «Успокойтесь, миссис Пиластер, у вас все получится». Через несколько мгновений ей стало лучше, и она вошла.

Мистер Хоббс поспешно встал с кресла, чтобы поприветствовать ее. Это был нервный, но сообразительный мужчина, походивший движениями на птицу. Августа решила, что его вечернему костюму по меньшей мере лет десять. Чтобы придать беседе интимный оттенок, вроде того, какой бывает между давними знакомыми, она подвела его к дивану у окна.

– Ну, скажите, какие же козни вы строили сегодня? – спросила она его шутливым тоном. – Разносили в пух и прах мистера Гладстона? Критиковали индийскую политику? Преследовали католиков?

Он вгляделся в нее сквозь заляпанные очки.

– Писал статью о Банке Глазго.

Августа нахмурилась.

– Этот тот самый банк, что недавно обанкротился?

– Совершенно верно. И вслед за ним, как вы знаете, разорились многие шотландские тред-юнионы.

– По-моему, я что-то слышала об этом. Мой муж говорил, что Банк Глазго уже много лет считался ненадежным.

– Не понимаю я этого! – вдруг оживился Хоббс. – Все открыто говорят, что банк плохой, и вместе с тем ему позволяют заниматься делами, пока он не разорится и пока тысячи человек не потеряют все свои сбережения!

Августа тоже не понимала этого. Да и вообще она мало что смыслила в финансах. Но она увидела возможность направить разговор в нужное ей русло.

– Мне кажется, что мир коммерции и правительство уж слишком разделены, – заметила она.

– Возможно, что так. Если бы коммерсанты и государственные деятели плотнее общались между собой, таких катастроф можно было бы избежать.

– Я вот думаю… – замялась Августа, словно размышляя над только что пришедшей ей в голову идеей. – Интересно, как человек вроде вас отнесся бы к тому, чтобы стать директором одной-двух компаний.

Хоббс удивился.

– И в самом деле, почему бы и нет…

– Понимаете… непосредственные впечатления от управления компанией помогли бы вам с большим пониманием рассуждать в своих статьях о мире коммерции.

– Нисколько не сомневаюсь.

– Выгода, конечно, невелика – сотня или две в год в лучшем случае.

Она заметила, как загорелись его глаза – для него это была крупная сумма.

– Но и ответственность тоже не такая уж большая.

– В высшей степени заманчивое предложение, – сказал он, безуспешно стараясь скрыть волнение.

– Мой муж мог бы распорядиться, если вы заинтересуетесь. Ему постоянно приходится искать директоров советов различных предприятий, в которых у него есть доля. Подумайте и сообщите, если пожелаете, чтобы я с ним поговорила.

– Хорошо, я сообщу.

«Пока что все идет превосходно», – подумала Августа.

Но показать наживку – самая легкая часть плана. Теперь нужно сделать так, чтобы он попался на крючок. Словно в задумчивости она произнесла:

– Мир коммерции, конечно, тоже должен как-то сблизиться с миром политики. Чем больше коммерсантов будут служить своей стране в палате лордов, тем, как мне кажется, лучше.

Мистер Хоббс сощурился, и Августа поняла, что он, будучи человеком сообразительным, догадался, что за сделку ему предлагают.

– Да, мне тоже так кажется, – сказал он как бы между прочим.

Августа решила развить тему:

– Да что там говорить – обе палаты парламента немало выгадают от опыта и знаний ведущих финансистов, особенно при обсуждении вопросов благосостояния страны. И все же до сих пор сильны предубеждения против предпринимателей, удостаивающихся титулов пэров.

– Да-да, это довольно неразумно, – согласился Хоббс. – Наши торговцы, производственники и банкиры ответственны за благосостояние нации в большей степени, нежели землевладельцы и духовное сословие, и все же именно последние получают больше наград за свою службу стране, тогда как деловые люди часто остаются в стороне.

– Вам бы следовало написать статью на эту тему. Ведь именно такими призывами ваш журнал прославился в прошлом – призывами о модернизации наших древних институтов.

Августа постаралась оделить его самой душевной из своих улыбок. Она выложила на стол все свои карты. Теперь он вряд ли сомневается, что от него требуется в обмен на должность директора компании. Как он воспримет ее предложение? Оскорбится, с гневом откажется, начнет торговаться? Покинет ли в раздражении дом? Откажется с вежливой улыбкой? В таком случае ей придется начинать все с самого начала с кем-то другим.

После долгой паузы он наконец сказал:

– Возможно, вы правы.

Августа мысленно вздохнула с облегчением.

– Вероятно, нам и в самом деле необходимо наладить тесные связи между коммерцией и правительством, – продолжил он.

– И подумать, как награждать отличившихся коммерсантов достойными титулами, – сказала Августа.

– И предлагать журналистам взглянуть на их дело их глазами, – добавил он.

Августа почувствовала, что они дошли до крайней степени откровенности, и подумала, что пора остановиться. Если она открыто признается, что подкупает его, то он, чего доброго, еще может счесть себя оскорбленным. Она и без того достигла немалого и потому собиралась сменить тему, когда ей доложили о прибытии очередных гостей, тем самым избавив от хлопот.

Оставшиеся гости прибыли все разом, и вместе с ними в гостиную спустился Джозеф. Через несколько минут Хастед объявил: «Ужин подан, сэр», а Августа мысленно представила, как он обращается к Джозефу «милорд» вместо «сэр».

Все прошли из гостиной через холл в столовую. Недолгая процессия немного огорчила Августу. В аристократических домах переход в столовую часто был отдельным событием, важнейшей частью ритуала проведения званых обедов и ужинов. Пиластеры обычно с усмешкой говорили о манерах и церемониях высшего класса, но Августа ничего смешного в этом не находила. На ее взгляд, этот дом был слишком провинциальным, но Джозеф наотрез отказывался переезжать.

Сегодня она договорилась, что Эдвард появится на ужине с Эмили Мэпл, скромной миловидной девушкой девятнадцати лет, дочерью методистского священника. Родители Эмили были поражены роскошью дома и казались совершенно не на своем месте, но Августа уже отчаялась найти подходящую пару сыну. Мальчику уже исполнилось двадцать девять лет, но, к огорчению своей матери, он и не думал искать себе жену сообразно своему положению. Голубоглазая Эмили с чарующей улыбкой должна была точно ему понравиться. Родители без всяких возражений согласились бы на такой почетный для них брак, а что касается девушки, то она сделает все, что ей скажут. Оставалось убедить Эдварда. Беда была в том, что он сам не мог придумать никаких причин жениться. Ему нравилось весело проводить время с товарищами, ходить по клубам, а женитьба могла положить конец такому беззаботному веселью. До поры до времени Августа убеждала себя, что это просто такой период в жизни молодого человека, но недавно вынуждена была признать, что он затянулся. Нужно было во что бы то ни стало надавить на него и настоять на своем.

Слева от себя за столом она усадила Майкла Фортескью, симпатичного молодого человека, которому прочили блестящее политическое будущее. Говорили, что он близко знаком с премьер-министром Бенджамином Дизраэли, который недавно был удостоен титула пэра и которого теперь величали «лорд Биконсфилд». Фортескью был вторым из трех человек, с помощью которых Августа планировала добиться титула для Джозефа. Пусть он и не такой проницательный, как Хоббс, но очень образованный и весьма уверенный в себе. В отличие от Хоббса подкупить его не удастся, но можно привлечь на свою сторону другими методами.

Мистер Мэпл прочитал молитву, и Хастед разлил вино. Джозеф с Августой не пили вина, но предлагали гостям. Во время подачи консоме Августа вежливо улыбнулась Фортескью и тихим голосом спросила:

– И когда же мы увидим вас в парламенте?

– Хотелось бы и мне знать, – ответил он.

– Все только и говорят о вашем блестящем уме.

Фортескью был польщен, но смутился от такой откровенной лести.

– Я в этом не уверен…

– И о том, что вы неплохо выглядите, – а ведь нет ничего плохого, чтобы признавать свои достоинства.

Фортескью еще больше смутился. Он не ожидал, что с ним будут флиртовать, но было видно, что такое внимание ему приятно.

– Необязательно дожидаться общих выборов, – продолжила Августа. – Бывают ведь еще и дополнительные. Устроить их не так уж сложно. Говорят, к вам прислушивается сам премьер-министр.

– Очень любезно с вашей стороны. Только дополнительные выборы – это довольно дорогостоящее мероприятие, миссис Пиластер.

На этот ответ она и надеялась, но не подала и виду.

– Неужели? – спросила она.

– А я не очень богатый человек.

– Я об этом не подумала, – солгала она. – Ну, тогда вам следовало бы найти того, кто сможет оказать вам финансовую помощь.

– Возможно, банкира? – спросил он, наполовину шутя, наполовину задумчиво.

– Все возможно. Мистер Пиластер, например, хотел бы принимать более активное участие в политической жизни страны. И он не понимает, почему коммерсанты обязательно должны примыкать к либералам. Говоря между нами, он чаще соглашается с предложениями молодых консерваторов.

Доверительный тон Августы подбивал Фортескью на откровенность, и, как она и надеялась, он спросил прямо:

– Каким же образом мистер Пиластер желал бы послужить нации, кроме, разумеется, финансирования дополнительной избирательной кампании?

Августа задумалась. Отвечать ли столь же прямо или продолжать говорить намеками? Она решила не ходить вокруг да около.

– Возможно, он бы принес пользу стране в палате лордов. Как вы думаете, это возможно?

Ход беседы ей нравился – как и ему, судя по его хитроватому виду.

– Почему бы и нет? Только нужно выяснить, насколько это возможно и как. Мне поинтересоваться?

Это было даже еще откровеннее, чем Августа надеялась.

– А вы бы могли выяснить? Не привлекая лишнего внимания…

Фортескью немного подумал и ответил:

– Да, мог бы.

– Мистер Пиластер был бы в высшей степени благодарен вам, – сказала она с удовлетворением.

Итак, она привлекла на свою сторону еще одного заговорщика.

– Я дам вам знать, когда что-то выясню.

– И если удастся организовать дополнительные выборы…

– Вы очень любезны.

Она дотронулась до его руки и подумала, что он и в самом деле привлекательный молодой человек. С ним очень приятно иметь дело.

– Полагаю, мы прекрасно понимаем друг друга, – пробормотала она, отмечая про себя, насколько большие у него ладони.

Немного подержав его руку в своих руках, она посмотрела ему прямо в глаза, а потом отвела взгляд.

Настроение у нее улучшилось. Она заручилась поддержкой двоих из трех ключевых персон, и пока что все шло как по маслу. Далее, на протяжении всего ужина, она поддерживала вежливый, ни к чему не обязывающий разговор с лордом Мортом, сидящим от нее по правую руку. С его женой она хотела поговорить отдельно, после ужина.

Когда мужчины удалились в гостиную, чтобы покурить, Августа пригласила дам в свою комнату наверху. Воспользовавшись случаем, она отвела в сторону леди Гарриет Морт – даму с серо-стальными волосами и изысканными манерами, лет на пятнадцать старше ее, служившую фрейлиной при королеве Виктории. Как и Хоббс с Фортескью, она пользовалась определенным влиянием в нужных кругах, и Августа надеялась, что, как и их, ее можно будет подкупить. В отличие от Хоббса с Фортескью лорда и леди Морт нельзя было назвать бедными; у них было много денег, но, не имея привычки разумно распоряжаться средствами, они определенно тратили больше, чем могли себе позволить. Леди Морт постоянно щеголяла в великолепных платьях и изысканных драгоценностях, а лорд Морт, несмотря на то что сорок лет постоянных проигрышей должны были убедить его в обратном, считал себя опытным игроком на скачках.

– Мы с мистером Пиластером – горячие поклонники нашей уважаемой королевы, – начала Августа.

Леди Морт кивнула, как бы соглашаясь с само собой разумеющимся фактом, хотя ничего само собой разумеющегося в этом не было; многие англичане недолюбливали королеву Викторию за ее холодность, отчужденность и излишний консерватизм.

– И мы бы с большим удовольствием доказали нашу признательность делом, если бы нам была предоставлена такая возможность.

– Как любезно с вашей стороны, – сказала леди Морт со слегка недоумевающим выражением. – И каким же именно делом вы бы это доказали?

– А что могут банкиры? Давать ссуды, разумеется, – Августа понизила голос. – Жизнь при дворе чрезвычайно дорога, как я представляю.

Леди Морт выпрямилась и нахмурилась. Среди представителей ее класса разговоры о деньгах считались недопустимыми, и Августа грубо нарушала негласные правила. Но Августа не сдавалась:

– Если бы вы открыли счет у Пиластеров, то в дальнейшем вам бы не нужно было беспокоиться по этому поводу…

Леди Морт была оскорблена, но, с другой стороны, ей предлагали неограниченный кредит в одном из крупнейших банков мира. Инстинкты подсказывали ей ответить Августе отказом, но жадность сдерживала. Августа ясно читала эту внутреннюю борьбу по ее лицу, но не дала ей времени на раздумья.

– Я предложила это только из желания помочь.

Леди Морт, конечно, не поверит, но подумает, что Августа хотела просто добиться благорасположения при дворе. Никаких других подозрений у нее не возникнет, а Августа сегодня не станет давать никаких подсказок.

Леди Морт немного помолчала, потом сказала:

– Вы очень любезны.

Миссис Мэпл, мать Эмили, вернулась из уборной, и леди Морт воспользовалась этим предлогом, чтобы удалиться с выражением застывшего легкого недоумения на лице. Августа знала, что по дороге домой в своем экипаже они с лордом Мортом будут обсуждать вульгарные манеры коммерсантов; но однажды он проиграет тысячу гиней на скачках, и в тот же день ее портной потребует выплатить ему полугодовой долг в триста фунтов; оба они вспомнят предложение Августы и придут к выводу, что вульгарные коммерсанты все же бывают иногда полезны.

Итак, Августа расставила третью приманку. Если она верно оценила женщину, леди Морт через полгода окажется в безнадежном долгу у Банка Пиластеров. Тогда-то она и объяснит подробнее, что от нее требуется.

Дамы вернулись в гостиную на первом этаже, чтобы выпить кофе. Леди Морт по-прежнему держалась холодно, но воздерживалась от грубостей. Через несколько минут к ним присоединились мужчины. Джозеф предложил мистеру Мэплу подняться наверх, чтобы посмотреть его коллекцию табакерок. Августа была довольна: Джозеф делал такое предложение только тем, к кому испытывал симпатию. Эмили играла на фортепьяно. Миссис Мэпл попросила ее спеть, но девушка упрямо отказывалась под предлогом простуды и никак не поддавалась на просьбы матери, и Августа беспокойно подумала, что она, возможно, не так покладиста, как выглядит.

Теперь, когда все важные задачи были выполнены, Августе хотелось как можно скорее проводить гостей и остаться одной, чтобы все как следует обдумать. Никто из них ей на самом деле не нравился, за исключением Майкла Фортескью, но она заставляла себя проявлять вежливость и поддерживала беседу еще час. Хоббс попался на крючок; Фортескью сам предложил сделку и намерен был исполнить ее, а леди Морт вступила на скользкую дорожку, которая приведет ее к неизбежному исходу, стоит только подождать. Августа была довольна.

Когда наконец гости разъехались, Эдвард собрался было в клуб, но Августа его остановила:

– Сядь и выслушай меня. Я хочу поговорить с тобой и с твоим отцом.

Джозеф, направлявшийся к себе в спальню, тоже присел. Августа обратилась к нему:

– Когда ты сделаешь Эдварда партнером банка?

Джозеф тут же напустил на себя недовольный вид.

– Когда он будет старше.

– Но я слышала, что Хью готовы сделать партнером, а он на три года младше Эдварда.

Августа не имела ни малейшего представления, как делались деньги, но всегда знала, в каких отношениях между собой сотрудники и партнеры банка. Мужчины обычно не разговаривали о делах в присутствии дам, но Августа узнавала об этом на семейных чаепитиях.

– Видишь ли, возраст – не единственный критерий, по которому человек становится партнером, – сказал Джозеф. – Кроме этого, учитывается и его деловая хватка, а у Хью она есть, причем такая, какой я еще не видел в молодых людях его возраста. Среди других условий – привлечение в банк большого капитала и надлежащее социальное положение или политическое влияние. Боюсь, у Эдварда нет ничего из упомянутого.

– Но он твой сын.

– Банк – это деловое предприятие, а не званый ужин, – еще более раздраженно сказал Джозеф. – Должность в банке не имеет прямого отношения к семейным связям. Умение делать деньги – вот главное.

Августа на некоторое время усомнилась, стоит ли настаивать на своем. Может, у Эдварда действительно нет необходимых для этого качеств? Но нет, все это чушь. Он прекрасно подходит для партнера. Пусть он и не складывает цифры столбиком так же быстро, как Хью, но ведь он их родной сын! Ему по наследству должны были перейти все их лучшие качества.

– Капитал у Эдварда есть. Вернее, был бы, если бы ты пожелал того. Ты ведь в любое время можешь выделить ему деньги в качестве личного капитала.

На лице Джозефа отразилось знакомое ей упрямое выражение, с каким он встречал любое ее предложение о переезде или переделке его спальни.

– Только после того, как Эдвард женится! – сказал он и вышел из комнаты.

– Ты выводишь его из себя, – сказал Эдвард.

– Это же ради твоего блага, Тедди, дорогой.

– Но так ты делаешь только хуже.

– Нет, не делаю, – вздохнула Августа. – Ты слишком добродушен и ко всему относишься снисходительно. Это мешает тебе понимать, что происходит на самом деле. Твой отец полагает, что твердо настоял на своем, но если подумать, то получается, что он пообещал выделить тебе крупную сумму и сделать партнером, как только ты женишься. Значит, это мы настояли на своем.

– А ведь и правда, – удивленно согласился Эдвард. – Мне это как-то не пришло в голову.

– В этом-то и проблема, дорогой. Ты не такой проницательный и пронырливый, как Хью.

– Хью повезло в Америке.

– Да-да, повезло. Так ты женишься?

Эдвард сел рядом с ней и взял ее за руку.

– Зачем? Если ты обо мне так заботишься…

– А кто будет заботится о тебе после моей смерти? Тебе нравится Эмили Мэпл? Мне показалось, она очаровательна.

– Она говорит, что охота – это жестокое развлечение и что ей жаль лис, – сказал Эдвард слегка презрительно.

– Тогда твой отец даст тебе по меньшей мере сто тысяч фунтов, а может, и четверть миллиона.

Эдварда это не впечатлило.

– У меня есть все, что нужно. И мне нравится жить с тобой.

– И мне нравится, что ты всегда рядом. Но я хочу видеть тебя счастливым мужем рядом с симпатичной женой, владеющим своим капиталом, и партнером в банке. Скажи, что подумаешь об этом.

– Хорошо, я подумаю об этом, – он поцеловал ее в щеку. – А теперь мне действительно нужно идти, мама. Я пообещал кое-каким товарищам, что увижусь с ними еще полтора часа назад.

– Ну ладно, тогда ступай.

Эдвард встал и подошел к двери.

– Спокойной ночи, мама.

– Спокойной ночи. Подумай об Эмили!

III

Кингсбридж-Мэнор был одним из крупнейших домов Англии. Мэйзи останавливалась там три-четыре раза, но не осмотрела и половины его. Всего в особняке насчитывалось двадцать спален, не считая комнат для пятидесяти с лишним слуг. Он обогревался каминами с углем, по вечерам в нем зажигали свечи, и в нем была только одна ванная комната, но недостаток современных удобств компенсировался старомодной роскошью: кровати с шелковыми балдахинами, изысканные старые вина из просторных погребов, лошади, ружья, книги и бесконечные аристократические развлечения.

Молодой герцог Кингсбридж ранее владел сотней тысяч акров лучшей фермерской земли в Уилтшире, но по совету Солли продал половину и купил большой участок земли в Южном Кенсингтоне. Последовавший за этим спад в сельском хозяйстве разорил многие семейства, но нисколько не сказался на Кинго, продолжавшем устраивать пышные празднества.

Первую неделю они провели здесь с принцем Уэльским, наряду с Солли и Кинго питавшим страсть к веселым розыгрышам, и Мэйзи старалась придумывать им такие развлечения: подменяла в десерте взбитые сливки мыльной пеной; пока Солли дремал в библиотеке, расстегивала его подтяжки так, чтобы, когда он встал, с него слетели брюки; склеивала страницы «Таймс», чтобы их невозможно было перелистывать. По случайности первым газету взял сам принц, и на некоторое время в гостиной наступило молчание – все ожидали, как на эту шутку отреагирует наследник трона. Конечно, ему нравилось подшучивать над другими, но сам он еще не становился жертвой розыгрышей. Поняв же, в чем дело, он расхохотался, а вслед за ними залились хохотом и остальные – не столько от веселья, сколько от облегчения.

После того как принц уехал, на смену ему приехал Хью, и тут-то и начались неприятности.

Пригласить Хью было идеей Солли. Хью ему очень нравился, и Мэйзи не могла придумать причину, по которой можно было бы ему отказать. И Солли же предложил Хью поужинать с ними в Лондоне.

Тем вечером Хью быстро пришел в себя и показал себя образцовым гостем. Возможно, манеры его были не настолько изысканны, как в том случае, если бы последние шесть лет он провел в лондонских гостиных, а не на складах в Бостоне, но все его недостатки компенсировались природным очарованием. За два дня в Кингсбридже он успел увлечь всех своими рассказами об Америке – о стране, где никто из них никогда не бывал.

Забавно, что на некоторую грубость манер Хью обратила внимание именно Мэйзи. Шесть лет назад все было бы наоборот. Но она быстро всему училась – например, без труда освоила произношение высшего класса, хотя над грамматикой пришлось поработать чуть дольше. Труднее всего было усвоить мельчайшие особенности поведения: как выходить в двери, как говорить с домашней собакой, как менять предмет разговора, как не обращать внимания на подвыпившего гостя. Мэйзи не сдавалась, усердно всему училась, и теперь ее поведение казалось совершенно естественным.

Хью быстро оправился от первоначального потрясения, но Мэйзи до сих пор не могла прийти в себя. Ей казалось, что она до самой смерти будет помнить выражение, с каким он посмотрел на нее тогда. Она была готова к встрече, а для Хью это стало полной неожиданностью. Особенно ее потрясла отразившаяся в его глазах боль. Шесть лет назад она сильно ранила его сердце, и рана эта не затянулась до сих пор.

После этого она избегала смотреть ему в глаза. Она не хотела видеть его и не хотела вспоминать прошлое. Она вышла замуж за Солли, который был хорошим мужем, и для нее непереносимой была даже мысль о том, чтобы задеть его чувства. И был еще Берти, ради которого стоило жить.

Полное имя ее сына было Хьюберт, но все называли его Берти, как и принца Уэльского. Первого мая ему должно было исполниться пять лет; но они с мужем держали это в тайне и отмечали день рождения сына в сентябре, чтобы скрыть тот факт, что он родился всего лишь через шесть месяцев после свадьбы. Об том знали только родители Солли. Берти родился в Швейцарии во время их годовой поездки по Европе, которая была их медовым месяцем. С тех пор Мэйзи была счастлива и довольна жизнью.

Что касается родителей Солли, то они были далеко не в восторге. Они происходили из рода немецких евреев, переехавших в Англию несколько поколений назад, и смотрели на говоривших на идише российских евреев свысока. То, что она родила сына от другого мужчины, только усиливало их неприязнь к ней и служило поводом как можно меньше с ней общаться. Тем не менее сестра Солли Кейт, того же возраста, что и Мэйзи, воспитывала шестилетнюю дочь и очень хорошо относилась к жене брата, когда родителей не было поблизости.

Солли же души в ней не чаял, и Берти он тоже любил, хотя и не знал, чей именно он сын. Все складывалось просто замечательно, пока не появился Хью.

Этим утром она, как всегда, проснулась рано и отправилась в детское крыло огромного дома. В детской столовой Берти вместе с детьми Кинго, Энн и Альфредом, завтракал под надзором трех нянек. Поцеловав сына в перепачканное лицо, она спросила:

– А что у нас сегодня на завтрак?

– Каша с медом, – отвечал Берти с протяжным аристократическим акцентом, который Мэйзи переняла не сразу и с которого иногда сбивалась даже до сих пор.

– И как тебе, нравится?

– Мед нравится.

– Пожалуй, я тоже немного попробую, – сказала Мэйзи, присаживаясь.

В любом случае это было куда съедобнее селедки и почек с острым соусом, которые подавали на завтрак взрослым.

Няня принесла Мэйзи отдельную тарелку каши и полила ее медом.

– А тебе нравится, мама? – спросил Берти.

– Не говори с набитым ртом, Берти, – строго произнесла Энн Кингсбридж, девочка семи лет, которой нравилось командовать Берти и своим пятилетним братом Фредди.

– Просто замечательно! – сказала Мэйзи.

– Не хотите поджаренных бутербродов с маслом? – спросила другая няня, и дети хором ответили: «Да!»

Поначалу Мэйзи казалось неестественным, что дети растут в окружении слуг, и она боялась, что так Берти не научится самостоятельности; но вскоре она выяснила, что дети богачей точно так же валяются в грязи, лазают по деревьям и дерутся между собой, как и дети бедняков, и единственная разница заключается в том, что их моют и их одежду стирают люди, которым за это платят.

Ей бы хотелось иметь больше детей, уже от Солли, но после рождения Берти с ее организмом что-то случилось, и швейцарские доктора сказали, что она больше никогда не забеременеет. Они оказались правы, ведь за все пять лет, что Мэйзи спала с Солли, у нее ни разу не было задержки. Так что Берти навсегда останется ее единственным сыном. Ей было жаль Солли за то, что у него не будет собственных детей, хотя он и уверял ее, что он самый счастливый мужчина на свете и что он больше ничего не требует от жизни.

Вскоре к детскому завтраку присоединилась и жена Кинго, герцогиня, которую все близкие знакомые называли Лиз. Когда они отмывали лица и руки детей, Лиз сказала Мэйзи:

– А ведь моя мать никогда до такого не додумалась бы. Она позволяла нам входить в ее покои, только когда мы были начисто вымыты и переодеты в парадное платье. Как же это неестественно!

В ответ Мэйзи лишь улыбнулась. Лиз считала себя очень практичной и деловой только оттого, что сама мыла детям лица.

Они оставались в детской до десяти часов, пока не пришла гувернантка, с которой дети должны были заниматься рисованием. Мэйзи с Лиз вернулись в свои комнаты. На сегодня никаких шумных развлечений и крупной охоты не планировалось. Некоторые мужчины отправились на рыбалку, другие бродили по лесу с собаками и стреляли в кроликов. Дамы и мужчины, предпочитавшие общество дам собакам, перед обедом гуляли по парку.

Позавтракав, Солли приготовился к прогулке и надел коричневый пиджачный костюм с коротким жилетом. Мэйзи поцеловала его и помогла натянуть высокие башмаки; если бы не она, ему пришлось бы позвать лакея, потому что сам он с трудом дотягивался до шнурков. Потом она помогла ему облачиться в меховое пальто с капюшоном, подобрала котелок по цвету, и они вместе спустились в продуваемый холл.

Стояло солнечное морозное утро, восхитительное для тех, кто может позволить себе закутаться в шубу, и ужасное для тех, кто живет в трущобах и ходит по улицам босиком. Мэйзи нравилось вспоминать былые лишения – так ей было приятнее осознавать себя женой одного из самых богатых людей мира.

Когда они вышли наружу, с одной стороны от нее шел Солли, а с другой Кинго. Хью держался позади, вместе с Лиз. Мэйзи не видела его, но постоянно ощущала его присутствие и слышала, как он болтает с Лиз. Лиз весело смеялась, а Мэйзи представляла себе, как блестят его голубые глаза. Когда они повернули, чтобы пройти через сад, Мэйзи увидела знакомую высокую фигуру с черной бородой, приближавшуюся к ним со стороны деревни. На мгновение ей показалось, что это ее отец, но потом распознала в этом человеке своего брата Дэнни.

Шесть лет назад Дэнни отправился на поиски родителей, но выяснил только, что они уехали из дома, не оставив никому своего нового адреса. Разочаровавшись, он поехал дальше на север и осел в Глазго, где основал Ассоциацию помощи рабочим, которая не только собирала страховые взносы для выплаты пособия лишившимся работы, но и следила за соблюдением правил безопасности на фабриках, агитировала за вступление в тред-юнионы и призывала ужесточить финансовое регулирование предприятий. Его имя стало даже появляться в газетах, где его называли, конечно же, Дэниелом Робинсоном, а не Дэнни, потому что вид у него теперь был слишком грозный и внушительный. Одна из газет попалась на глаза их отцу, и тот пришел в его контору. Так после долгих лет воссоединились дети и родители.

Оказалось, что вскоре после того как Мэйзи с Дэнни сбежали из дома, папа с мамой повстречали других евреев, которые дали им взаймы деньги на переезд в Манчестер. Там папа нашел другую работу, и им уже не приходилось жить в такой нищете, как раньше. Мама выздоровела и с тех пор уже сильно не болела.

Увидев Дэнни здесь, в Кингсбрижде, Мэйзи первым делом подумала, что что-то произошло с родителями. Она подбежала к брату и с замиранием сердца спросила:

– Дэнни? Что случилось? Что-то с мамой, да?

– Родители в порядке, как и все остальные, – ответил Дэнни с американским акцентом.

– Слава богу! Как ты узнал, что я здесь?

– Ты сама мне написала.

– Ах да, верно.

Горящие глаза и кудрявая борода делали Дэнни похожим на турецкого янычара, но одет он был как клерк – черный поношенный костюм и шляпа-котелок. Судя по его пыльным ботинкам и усталому виду, он долго шел пешком. Кинго неодобрительно посмотрел на него искоса, но Солли, как всегда, добродушно пожал ему руку и сказал:

– Как поживаете, Робинсон? Это мой друг, герцог Кингс-бридж. Кинго, позволь мне представить тебе моего шурина, Дэна Робинсона, генерального секретаря Ассоциации помощи рабочим.

Многие на его месте лишились бы дара речи, если бы их познакомили с герцогом, но Дэнни, сохраняя обычную учтивость, запросто спросил:

– Как поживаете, герцог?

Кинго с настороженным видом пожал ему руку. Мэйзи догадывалась, о чем он думает сейчас – о том, что поддерживать вежливость в отношении низших классов, конечно, хорошо, но всему есть свои пределы.

А потом Солли сказал:

– А это наш друг Хью Пиластер.

Мэйзи вся напряглась. Испугавшись за маму с папой, она позабыла о том, что за ними идет Хью. Дэнни знал о Хью нечто такое, что она не осмелилась сказать даже Солли. Дэнни знал, что именно Хью – настоящий отец Берти. Однажды Дэнни даже воскликнул, что сломает этому мерзавцу шею. Они никогда не встречались, но Дэнни никогда ничего не забывал. Что же теперь будет?

Правда, за шесть лет брат стал сдержаннее и рассудительнее. Он просто холодно посмотрел на Хью, но спокойно пожал ему руку. Хью же, не зная ничего о ребенке, заговорил с Дэнни дружелюбным тоном:

– Так вы тот самый брат, который убежал из дома и уплыл в Бостон?

– Тот самый.

– Забавно, что Хью знает об этом, – сказал Солли.

Солли не представлял, до какой степени Хью и Мэйзи знают друг о друге. Она ведь не рассказывала ему, что когда-то они с Хью провели целую ночь, делясь историями из своей жизни.

От такого поворота беседы Мэйзи стало ужасно неловко и страшно. Это было все равно что гулять по хрупкому льду, готовому вот-вот треснуть. Она поспешила вернуться на твердую землю.

– Дэнни, так зачем ты сюда приехал?

На его усталом лице отразилось горькое разочарование.

– Я уже не секретарь Ассоциации помощи рабочим. Вот уже третий раз за свою жизнь я лишаюсь всего по милости этих глупцов-банкиров.

– Дэнни, прошу тебя! – запротестовала Мэйзи, потому что Дэнни прекрасно знал, что Солли и Хью банкиры.

Но Хью только сказал:

– Не волнуйтесь! Мы тоже недолюбливаем глупых банкиров. Они угроза для всех нас. Но что же именно случилось, мистер Робинсон?

– Целых пять лет я развивал Ассоциацию помощи, – ответил Дэнни. – И она стала вполне успешным предприятием. Каждую неделю мы выплачивали сотни фунтов нуждающимся и собирали тысячи фунтов по подписке. Как вы думаете, как мы распоряжались излишками?

– Полагаю, откладывали на черный день, – предположил Солли.

– И где, по-вашему, мы хранили эти деньги?

– Вероятно, в банке.

– В Банке Глазго, если быть точным.

– О бог ты мой! – воскликнул Солли.

– Не понимаю, – сказала Мэйзи.

– Банк города Глазго обанкротился, – объяснил Солли.

– О нет! – воскликнула на этот раз Мэйзи.

На глазах ее едва не выступили слезы. Дэнни кивнул.

– И все эти потом и кровью заработанные деньги, вплоть до последнего шиллинга, растратили напыщенные дураки в цилиндрах. А еще удивляются, почему рабочие говорят о революции, – он вздохнул. – С момента банкротства я пытался спасти ассоциацию, но все было безнадежно, и я оставил попытки.

Его речь немного резко прервал Кинго:

– Мистер Робинсон, мне жаль, что так вышло. Не хотите немного отдохнуть с дороги? Вы, должно быть, шли пешком семь миль, от самой железнодорожной станции.

– Да, я отдохну, благодарю вас.

– Я провожу Дэнни, а вы продолжайте прогулку, – сказала Мэйзи.

Она чувствовала, что брат ее находится на взводе, и хотела как-нибудь успокоить его.

Другие также чувствовали некоторую напряженность.

– Не желаете остаться на ночь, мистер Робинсон? – спросил Кинго.

Мэйзи поморщилась. Чрезмерная вежливость Кинго была совсем не к месту. Обменяться учтивыми фразами в саду – одно дело, но если Дэнни останется на ночь, то и самому Кинго, и его высокородным друзьям быстро наскучат поношенная одежда Дэнни и разговоры о судьбах рабочих; над ним начнут подсмеиваться, а это заденет его еще больше.

– Сегодня вечером мне нужно быть в Лондоне. Я приехал, только чтобы поговорить пару часов с сестрой, – ответил Дэнни.

– В таком случае позвольте мне отвезти вас до станции, как только будете готовы, – предложил Кинго.

– Это очень любезно с вашей стороны.

Мэйзи взяла брата за руку.

– Пойдем, я скажу, чтобы тебе подали обед.

После того как Дэнни уехал в Лондон, Мэйзи зашла к Солли, чтобы провести с ним послеобеденный отдых.

Солли лежал на кровати в красном шелковом халате и смотрел, как она раздевается.

– Я не могу спасти ассоциацию Дэна, – сказал он. – Даже если бы это было разумно с финансовой точки зрения – что не так, – то я бы все равно не убедил других партнеров.

Мэйзи ощутила, как ее переполняет чувство признательности. Она ведь вовсе не просила его помогать Дэнни.

– Ты такой хороший, – сказала она, раскрывая халат и целуя его в большой живот. – Ты и так много сделал для моих родных. Тебе не за что извиняться. И, кроме того, Дэнни все равно ничего не возьмет у тебя, ты же знаешь. Уж слишком он гордый.

– Но что же он будет делать?

Она шагнула из упавших на пол юбок и скатала чулки.

– Сегодня у него встреча в Объединенном обществе машиностроителей. Он собирается баллотироваться в парламент и наде-ется, что они окажут ему финансовую помощь.

– И, как я полагаю, он собирается развернуть кампанию по принятию более строгих законов, регулирующих деятельность банков.

– Ты против?

– Никакому банкиру не нравится, когда правительство говорит ему, что делать. Да, в мире финансов случаются крахи и банкротства, но если бы коммерцией заведовали политики, то их было бы еще больше.

Он повернулся на бок и положил голову на локоть, чтобы лучше видеть, как она раздевается.

– Как же мне не хочется покидать тебя сегодня вечером!

Мэйзи тоже этого не хотелось. В глубине души она чувствовала какое-то смутное возбуждение от того, что останется с Хью, пока Солли будет отсутствовать, но от этого испытывала еще большее чувство вины.

– Поезжай, я не против.

– Мне так стыдно за мое семейство.

– Не стыдись.

Был Песах, и Солли собирался провести седер вместе с родственниками. Мэйзи не пригласили. Она знала, что Бен Гринборн не испытывает к ней никаких теплых чувств, и отчасти признавала, что ее не за что любить, но Солли от этого ужасно страдал. Он бы даже поссорился со своим отцом, если бы Мэйзи не уговорила его ехать, чтобы поддержать хорошие отношения с родителями.

– Так ты точно не обижаешься? – спросил он озабоченно.

– Точно. И потом, если бы я так строго относилась к этому празднику, я бы поехала в Глазго и встретила бы Песах со своими родителями.

Сказав это, Мэйзи задумалась.

– Дело в том, что с тех пор, как мы покинули Россию, я никогда не ощущала себя еврейкой. Когда мы оказались в Англии, вокруг не было ни единого еврея. В цирке о религии вообще никто не вспоминал. И даже когда я вышла замуж за еврея, твоя семья дала мне понять, что не приветствует этот брак. Мне по жизни суждено оставаться в стороне, и, сказать по правде, я не возражаю. бог для меня ничего не сделал, – она улыбнулась. – Мама говорит, что бог дал мне тебя, но это чушь, я же сама тебя добилась.

Солли немного приободрился.

– Все равно я буду по тебе скучать.

Она села на край кровати и склонилась над ним так, чтобы он мог взять в руки ее груди.

– И я по тебе буду скучать.

– М-м-м.

Чуть погодя они легли друг напротив друга, только головой к ногам, и он гладил ее между ног, пока она целовала его мужское достоинство и играла с ним. Ему нравились такие дневные забавы, и постепенно он возбудился до такой степени, что не стерпел и выплеснул свой накопленный запас прямо ей в рот.

Мэйзи сменила позу и легла, уткнувшись головой ему в подмышку.

– Как на вкус? – спросил он сонно.

Она облизала губы.

– Похоже на икру.

Он засмеялся и закрыл глаза.

Она начала ласкать себя, но он уже захрапел. Когда она резко вздрогнула от высшего наслаждения, он даже не пошевелился.

– Руководителей Банка Глазго следовало бы посадить за решетку, – сказала Мэйзи вскоре после обеда.

– Это слишком сурово, – отозвался Хью.

Мэйзи его замечание не понравилось.

– Сурово? – раздраженно переспросила она. – Уж не так сурово, как оставлять рабочих без денег!

– Но идеальных людей не бывает. Уверен, что и среди рабочих находятся нерадивые люди, – настаивал на своем Хью. – Если, например, строитель допустит ошибку и дом рухнет, его что, тоже сажать в тюрьму?

– Это не одно и то же.

– Почему нет?

– Потому что строителю платят тридцать шиллингов в неделю, и он вынужден подчиняться приказам мастера, а банкир получает тысячи и оправдывается тем, что на нем лежит вся ответственность.

– Верно. Но банкир человек, у него есть жена и дети, которых нужно содержать.

– То же самое можно сказать почти о любом убийце. Но убийцу вешают, невзирая на то что его дети останутся сиротами.

– Но если человек убьет кого-нибудь случайно – например, выстрелит из ружья по кролику и попадет в человека, который прятался в кустах, – то его даже не посадят в тюрьму. Почему же тогда сажать банкиров, которые тоже не хотели тратить ни чужие, ни тем более свои деньги?

– Чтобы другие банкиры усвоили урок и действовали более осмотрительно.

– По той же логике следует повесить человека, который стрелял в кролика, чтобы другие стрелки впредь были осторожнее.

– Это преувеличение. Вы все передергиваете.

– Нет, не передергиваю. С чего бы с банкирами обращаться суровее, чем с неосторожными охотниками?

В этот момент в спор лениво вмешался Кинго:

– Возможно, директора Банка Глазго и в самом деле окажутся за решеткой, как я слышал. Да и некоторые служащие тоже.

– Я тоже так думаю, – сказал Хью.

– Тогда зачем было спорить? – Мэйзи едва не вскрикнула от раздражения.

Хью улыбнулся.

– Чтобы посмотреть, как вы будете отстаивать свою точку зрения.

Вспомнив, что именно эта его черта привлекла ее во время первого их знакомства, Мэйзи прикусила язык. Она понимала, что представители «кружка Мальборо» обожали ее и принимали, несмотря на происхождение, в своем кругу за ее вспыльчивый и независимый нрав, но если бы она гневалась постоянно, то это им быстро бы наскучило. В одно мгновение ее настроение переменилось.

– Сэр, вы оскорбили меня! – воскликнула она театрально. – Я вызываю вас на дуэль!

– И какое же оружие предпочитают на дуэлях дамы? – засмеялся Хью.

– Вязальные крючки на рассвете!

Тут уж засмеялись и все остальные присутствующие, а потом вошел слуга и объявил, что подан ужин.

Всего за большим столом разместилось двадцать человек. Мэйзи не переставала восхищаться жесткими накрахмаленными скатертями и хрупким фарфором, сотнями отражавшихся в хрустальных бокалах свечей, безупречными белыми жилетами и черными фраками мужчин и сверкающими всеми цветами радуги драгоценностями женщин. Каждый вечер подавали шампанское, но оно тут же откладывалось на талии Мэйзи, так что она позволяла себе выпить не более двух глотков.

Оказалось, что за столом она сидит рядом с Хью. Обычно герцогиня усаживала ее рядом с Кинго, потому что Кинго нравились симпатичные женщины, и герцогиня потакала маленьким слабостям мужа; но сегодня, по всей видимости, хозяйка распорядилась внести изменения в обычный распорядок. Молитву перед трапезой никто не произносил, потому что в этом кружке о религии вспоминали только по воскресеньям. Когда подавали суп, Мэйзи вела вежливую беседу с сидящими рядом с ней мужчинами, но мысли ее были заняты братом. Бедный Дэнни! Такой умный, целеустремленный, такой умелый руководитель и такой невезучий! Интересно, чем закончится его затея пройти в парламент? Она надеялась, что успехом. Папа будет им гордиться.

Сегодня вновь ощутимо и зримо всплыло ее прошлое. Удивительно, как мало ее происхождение влияет на ее нынешнюю жизнь. И у Дэнни так же. Он, как и она, казался не принадлежащим ни к одному определенному классу общества. Сам он считал себя представителем рабочего класса, но одевался как средний класс, а смелыми манерами и самоуверенностью походил на аристократа вроде Кинго. С ходу нельзя было сказать, кто он такой – то ли отпрыск богатого семейства, который решил примерить на себя образ страдальца за бедняков, то ли везучий выскочка из низов.

Примерно то же самое можно было сказать и о Мэйзи. Любой достаточно опытный и проницательный человек сразу бы заметил, что она не прирожденная дама из высшего общества. Но она так хорошо играла свою роль и отличалась таким очарованием, что никто не мог поверить, что Солли познакомился с ней в каком-то сомнительном танцевальном заведении. Если поначалу и были сомнения, примет ли ее лондонский свет, то их развеял принц Уэльский, сын королевы Виктории и будущий король, который при всех признался, что «пленен ею», и преподнес ей в подарок золотой портсигар с бриллиантовой застежкой.

Пока длился ужин, Мэйзи все чаще обращала внимание на сидевшего рядом с ней Хью. Она старалась поддерживать светскую беседу и уделять столько же внимания и другому соседу, но ей казалось, что прошлое стоит за ее плечом, словно надоедливый слуга или беспокойный проситель.

С того времени, как Хью вернулся в Лондон, они виделись три-четыре раза, а теперь двое суток провели в одном доме, но еще не разу не заговорили о том, что произошло шесть лет назад. Хью знал только, что она исчезла без следа, а потом вдруг объявилась как миссис Соломон Гринборн. Рано или поздно она должна объяснить ему, что случилось, только она боялась, что от этого разговора в ней пробудятся все старые чувства, и не только в ней, но и в нем. И все-таки хорошо, что Солли уехал, так будет легче объясниться.

Когда за столом стало шумно, Мэйзи решила, что настал подходящий момент. Она повернулась к Хью и вдруг смутилась. Несколько раз она открывала рот, но не могла произнести ни слова. Наконец она выдавила из себя:

– Я бы разрушила вашу карьеру.

И тут же, едва не разрыдавшись, замолчала.

Хью сразу же понял, что она имела в виду.

– Кто сказал вам, что вы бы разрушили мою карьеру?

Если бы он постарался ее утешить, она бы точно разрыдалась. Но, услышав агрессивные нотки, она ответила:

– Ваша тетя Августа.

– Я так и подозревал, что она каким-то образом тут замешана.

– Но она была права.

– Мне так не кажется, – сказал он еще более раздраженно. – Карьеру Солли вы же не разрушили.

– Это другое дело. Солли не считали белой вороной в своем семействе. Хотя да, поначалу было трудно. Его родители до сих пор меня ненавидят.

– Даже несмотря на то, что вы еврейка?

– Да. Евреи бывают такими же снобами, как и все остальные.

Он никогда не узнает настоящую причину – то, что Берти не был ребенком Солли.

– Почему вы просто не сказали мне, что хотите уйти?

– Не могла.

Вспомнив те мрачные дни, она почувствовала, как у нее в горле снова скапливается комок, и тяжело вздохнула, чтобы успокоиться.

– Мне было очень трудно уйти. У меня просто сердце разрывалось. Я бы и не решилась, если бы мне пришлось оправдываться перед вами.

– Могли бы оставить мне записку, – не унимался Хью.

– Я не могла заставить себя написать ее, – почти шепотом произнесла Мэйзи.

Он, похоже, наконец-то сдался, выпил вина из бокала и отвел от нее взгляд.

– Это было просто ужасно. Я даже не знал, живы ли вы.

Он старался не подавать виду, но его глаза говорили о том, что ему до сих пор больно вспоминать о том времени.

– Извините, – прошептала Мэйзи. – Мне очень жаль, что я заставила вас переживать. Я не хотела. Я только хотела избавить вас от несчастий. Я сделала это из-за любви.

Услышав, как с ее уст слетело слово «любовь», она тут же пожалела об этом.

– А Солли вы любите? – ухватился он за это слово, как за зацепку.

– Да.

– Похоже, вы неплохо устроились.

– Да… жаловаться не приходится.

Он никак не мог подавить свою обиду на нее.

– Значит, вы получили все, о чем мечтали?

Его вопрос прозвучал грубо, но она подумала, что заслужила такое обращение, и просто кивнула.

– А что случилось с Эйприл?

Мэйзи помедлила с ответом. Это уже переходило границы.

– Вы сравниваете меня с Эйприл? – спросила она в раздражении.

Хью печально ухмыльнулся и сказал:

– Нет, я никогда не сравнивал вас с Эйприл, это точно. Я просто хочу узнать, что с ней случилось. Вы с ней видитесь?

– Да, тайком.

Судьба Эйприл была нейтральной темой, и, разговаривая о ней, они могли избежать неудобных вопросов. Мэйзи решила удовлетворить его любопытство.

– Вы знаете… заведение Нелли?

Хью понизил голос.

– Тот бордель? Да, знаю.

– Так вы там бывали? – не удержалась она от ехидного замечания.

Хью смутился.

– Да, однажды. И потерпел полное фиаско.

Это ее не удивило. Она вспомнила, каким наивным и неопытным Хью был в двадцать лет.

– Так вот, теперь этим местом владеет Эйприл.

– Хм, забавно. И как же это произошло?

– Сначала она была любовницей известного писателя и жила в миленьком коттедже в Клэпхеме. Потом она ему надоела, и в то же время Нелл задумала отойти от дел. Так что Эйприл продала коттедж и выкупила заведение.

– Подумать только! – сказал Хью. – Никогда не забуду Нелл. Это была самая толстая женщина из тех, что я видел.

За столом вдруг воцарилась тишина, и последняя фраза Хью прозвучала достаточно громко, чтобы ее услышали некоторые соседи. Кто-то засмеялся, кто-то спросил: «Что это за толстая дама?» – но Хью только усмехнулся и ничего не ответил.

После этого они старались не затрагивать неудобных тем, но Мэйзи было неприятно на душе. Ей было даже физически плохо, как будто она упала, ушиблась и наставила себе синяки и шишки.

Когда ужин закончился и мужчины выкурили сигары, Кинго заявил, что хочет танцевать. Ковер в гостиной скатали, и за фортепьяно усадили лакея, который умел играть польки.

Мэйзи танцевала со всеми, кроме Хью, но когда стало заметно, что она его избегает, то потанцевала и с ним. Тут же на нее снова нахлынули воспоминания шестилетней давности, и она представила, как гуляет с ним в Креморнских садах. Ему даже не нужно было ее направлять, казалось, что они понимают друг друга без слов и инстинктивно совершают одни и те же движения. Мэйзи не могла избавиться от неприятной мысли, что ее муж Солли – ужасный танцор.

Потом она потанцевала еще с одним партнером, но после другие мужчины перестали приглашать ее. В одиннадцать часов подали бренди, условности были забыты, мужчины ослабили белые галстуки-бабочки, а некоторые женщины даже скинули туфли. Мэйзи теперь танцевала только с Хью. Она понимала, что должна испытывать чувство вины, но ей было очень весело, и она не хотела останавливаться.

Когда лакей за фортепьяно окончательно устал, герцогиня сказала, что хочет подышать свежим воздухом, и приказала горничным принести шубы и пальто, чтобы всей компанией погулять по ночному саду. В темноте Мэйзи взяла Хью за руку.

– О том, что я делала эти шесть лет, знает весь свет, а вы-то как жили?

– В Америке мне понравилось, – ответил Хью. – Там нет классовой системы. Конечно, там, как и везде, есть бедные и богатые, но нет никаких аристократов, нет глупых предрассудков и бессмысленных правил. Здесь кажется крайне необычным, что вы вышли замуж за Солли и что вас приняли за свою в высшем обществе, но даже в таком случае вы, бьюсь об заклад, никому не рассказываете всю правду о своем происхождении…

– Да, они подозревают о многом, но вы правы – всей правды я не раскрываю.

– А в Америке вы бы хвастались своим низким происхождением, как Кинго хвастается предками, воевавшими в битве при Азенкуре.

Но Мэйзи интересовала не Америка, а личная жизнь Хью.

– Вы не женились?

– Нет.

– А в Бостоне… были девушки, которые вам нравились?

– Я пытался, Мэйзи…

Она вдруг пожалела, что задала этот вопрос. У нее было нехорошее предчувствие, что он разрушит ее счастье, но было уже слишком поздно, и он отвечал на него.

– Да, в Бостоне есть хорошенькие девушки, и красивые девушки, и умные девушки, и девушки, из которых вышли бы хорошие жены и матери. Я ухаживал за некоторыми, и они, как мне казалось, отвечали мне взаимностью. Но когда дело доходило до предложения руки и сердца, что-то меня останавливало. Как будто мне чего-то не хватало. Я не испытывал к ним того, что испытывал к вам. Это не была любовь.

Теперь и он произнес это слово.

– Хватит, достаточно объяснений, – прошептала Мэйзи.

– Пару раз их матери очень сильно обиделись на меня, потом пошли слухи, и девушки насторожились. Они по-прежнему были милы со мной, но думали, что со мной что-то не так, и ничего серьезного от меня не ожидали. Я перешел в разряд мужчин, которые не женятся. Хью Пиластер, английский банкир и разбиватель сердец. А если какая-то девушка и влюблялась в меня, я старался как можно быстрее лишить ее иллюзий. Не нравится мне разбивать сердца. Я сам знаю, как это неприятно.

По щекам Мэйзи текли слезы, и она была рада спасительной темноте.

– Мне очень жаль, – прошептала она так тихо, что сама едва услышала свой голос.

– В любом случае теперь я знаю, что со мной не так. Наверное, я все время знал, но эти два дня развеяли мои последние сомнения.

Они отстали от других, а теперь окончательно остановились. Хью повернулся к ней.

– Не надо, Хью, не говори ничего больше.

– Я по-прежнему люблю тебя, Мэйзи. Вот и все объяснение.

Эти слова разрушили то хрупкое спокойствие, которое она выстраивала с таким трудом.

– Я думаю, и ты любишь меня, – продолжал он, не обращая внимания на ее просьбу. – Разве не так?

Она посмотрела ему в глаза, в которых отражались огни дома за лужайкой. Лицо его скрывала тень. Он склонил голову и поцеловал ее в губы. Она не стала отворачиваться.

– Какие соленые слезы, – сказал он чуть погодя. – Ты же любишь меня, я знаю.

Вынув из кармана носовой платок, он бережно вытер ей щеки.

– Пойдем, Хью, а то люди будут говорить о нас за спиной, – сказала Мэйзи, решив положить конец всем этим ненужным объяснениям.

Она повернулась и сделала шаг, так что ему пришлось бы отпустить ее руку или идти за ней. Он пошел за ней.

– Представить себе не могу, что тебя это волнует. Твои знакомые славятся тем, что снисходительно относятся ко всякому…

На самом деле мнение других ее мало заботило. Больше всего она беспокоилась о себе. Она ускорила шаг, пока они не догнали остальных, а потом отпустила его руку и заговорила с герцогиней.

Ее немного задел тот тон, с каким Хью отозвался о снисходительности кружка Мальборо. Да, они действительно на многое смотрели сквозь пальцы, но ее даже немного покоробили слова «снисходительно относятся ко всякому», хотя она и не могла объяснить себе почему.

Когда все вернулись в дом, высокие часы в гостиной пробили полночь. Мэйзи вдруг ощутила, что смертельно устала, и сказала, что пойдет спать. От ее внимания не укрылся любопытный взгляд, с каким герцогиня при этих ее словах посмотрела на Хью, после чего едва сдержала улыбку. Было очевидно: хозяйка дома уверена, что эту ночь Мэйзи и Хью проведут вместе.

Все дамы поднялись по лестнице вместе, оставив мужчин играть в бильярд и наслаждаться ночной порцией спиртного. Прощаясь, Мэйзи замечала в глазах женщин ту же озорную усмешку, что и у герцогини, с примесью некоторой зависти.

Войдя в спальню, она затворила за собой дверь. Дрова в камине весело потрескивали, на туалетном столике мерцали свечи. На ночном столике у кровати, как и обычно, стояли блюдо с сэндвичами и бутылка хереса на тот случай, если ей ночью захочется перекусить. Мэйзи ни разу до них не дотронулась, но хорошо обученные слуги Кингсбридж-Мэнора услужливо меняли их каждый вечер.

Она начала раздеваться. Возможно, все ошибались, и Хью сегодня к ней не придет. От этой мысли ей стало больно, как будто ее пырнули кинжалом прямо в сердце, и она поняла, что больше всего на свете мечтает сейчас крепко обнять его и поцеловать по-настоящему, от всей души, ничего не стыдясь, а не так виновато, как в саду. Это чувство вновь пробудили в ней воспоминания шестилетней давности о той ночи после скачек в Гудвуде; она вспомнила узкую кровать в доме его тетки и выражение его лица, с каким он смотрел на то, как она снимает платье.

Она посмотрела на свое тело в высоком зеркале. Хью бы заметил, как оно изменилась. Шесть лет назад у нее были маленькие, похожие на прыщи розовые соски, но сейчас, после кормления Берти, они выросли и стали малинового цвета. Девушкой она не носила корсет, потому что у нее и без того была осиная талия, но после беременности о былой стройности пришлось позабыть.

Потом она услышала, как по лестнице тяжело поднимаются мужчины, смеясь над какой-то шуткой. Хью был прав: никто из них нисколько не удивится, если кто-то в загородном доме вздумает немного поразвлечься и нарушить супружескую верность. Неужели никому из них нет дела до уязвленных чувств Солли? Неужели все они такие бессердечные? И вдруг ее как громом ударило – ведь бессердечная здесь в первую очередь она сама.

Весь вечер она не думала о Солли, но теперь он предстал перед ее мысленным взором как наяву: добрый, безобидный, щедрый Солли. Мужчина, который любил ее до безумия, который заботился о Берти, как о своем родном сыне, зная, что он ему чужой. Не успело пройти нескольких часов после его отъезда, а она уже думает о том, как в ее постели окажется другой мужчина. «Да что же я за женщина такая?» – спрашивала она себя.

В порыве раскаяния она встала, подошла к двери и повернула ключ. Она вдруг поняла, что не понравилось ей во фразе Хью «Твои знакомые славятся тем, что снисходительно относятся ко всякому…» Она прозвучала так, как будто ее чувство к Хью было самым обычным преходящим увлечением. Как будто их связывали только легкий флирт и измена из множества тех, которые происходят, только чтобы светским сплетницам было о чем судачить.

«Но я так хочу обнять Хью», – говорила она себе, едва не плача от мысли, что придется о нем позабыть. Она вспоминала его мальчишескую улыбку и поджарую фигуру, его голубые глаза и мягкую, гладкую кожу; она вспоминала, как он смотрел на нее, когда она раздевалась, вспоминала то выражение счастья и неверия в чудо, смесь желания и восторга. Да, отказаться от всего этого будет невероятно тяжело.

Тут раздался легкий стук в дверь.

Она замерла, стоя посередине комнаты, словно охваченная параличом.

Ручка повернулась, на дверь нажали снаружи, но, разумеется, она не открылась.

Мэйзи услышала свое имя, произнесенное шепотом.

Она подошла к двери и взялась рукой за ключ.

– Мэйзи! – снова раздался шепот. – Это я, Хью.

Она так сильно желала упасть в его объятия, что едва могла сдерживаться. Она положила в рот палец и прикусила его, но никакая боль не могла усмирить желание.

Он снова постучал в дверь.

– Мэйзи! Можно войти?

Она прислонилась к стене. Стекавшие по лицу слезы падали с подбородка на грудь.

– Давай хотя бы поговорим!

Она понимала, что стоит ей открыть дверь – и никаких разговоров не будет. Они тут же обнимутся и в порыве страсти упадут на пол, позабыв все слова.

– Скажи хоть что-нибудь. Ты здесь? Я же знаю, что ты здесь.

Она стояла на месте, бесшумно рыдая.

– Ну пожалуйста, Мэйзи, – повторял Хью. – Прошу тебя.

Через несколько минут он ушел.

Мэйзи плохо спала всю ночь и проснулась рано. Но когда в окне забрезжили первые утренние лучи, она немного приободрилась. Пока остальные гости еще нежились в своих кроватях, она, как обычно, направилась в детскую. У двери она остановилась, услышав внутри мужской голос. Она сразу узнала его. Это был Хью.

– И тут великан проснулся.

При этих словах раздался детский вопль страха и восторга. Кричал Берти. Хью продолжал:

– Джек быстро спускался по бобовому стеблю, не жалея рук, но великан догонял его!

Старшая дочь Кинго, семилетняя Энн, произнесла строгим голосом всезнайки:

– Берти спрятался за стулом, потому что он боится. А я не боюсь.

Мэйзи тоже захотелось спрятаться, как Берти, и она даже повернулась, чтобы пойти обратно в свою спальню, но снова остановилась. Рано или поздно ей придется встретиться с Хью лицом к лицу, а в детской сделать это будет легче. Собравшись с духом, она вошла в комнату.

Дети сгрудились вокруг Хью и внимательно слушали его. Берти даже едва обратил внимание на мать. Хью поднял голову с настороженным видом.

– Продолжайте, я тоже послушаю! – сказала Мэйзи и, сев рядом с Берти, обняла сына.

Хью повернулся обратно к детям.

– И что же, по-вашему, сделал Джек?

– Я знаю, – сказала Энн. – Он достал топор.

– Правильно.

Мэйзи сидела и наблюдала, как Берти с широко открытыми изумленными глазами смотрит на своего настоящего отца. «Если я уж и это способна вынести, то смогу вынести все на свете», – подумала она.

Хью продолжал:

– И когда великан был еще на половине пути, Джек срубил бобовый стебель! Злой великан свалился на землю и разбился насмерть. А Джек с матерью с тех пор жили долго и счастливо. Вот и сказке конец.

– Расскажи еще, – попросил Берти.

IV

В посольстве Кордовы царила суматоха. На завтра был намечен прием в честь Дня независимости Кордовы, и в посольстве готовились к визиту членов парламента, чиновников министерства иностранных дел, дипломатов и журналистов. В довершение хлопот Мики Миранде нужно было сочинить ответ на строгую ноту от министра иностранных дел о том, что в Андах были убиты два английских исследователя. Но когда ему сообщили, что в приемной его дожидается Эдвард Пиластер, Мики тут же побросал все дела, потому что разговор с Эдвардом для него был важнее приема и ноты, вместе взятых. Ему требовалось найти полмиллиона фунтов, а раздобыть такие деньги можно было только через Эдварда.

Мики служил посланником Кордовы уже год. Эту должность ему удалось получить не только благодаря своей хитрости, но и многочисленным, стоившим целое состояние взяткам, которые отец щедро раздавал у себя дома. Мики пообещал отцу, что вернет деньги, и теперь ему нужно было выполнять свое обещание. Легче было покончить с собой, чем отказать грозному Папе.

Мики провел Эдварда в личный кабинет посланника – огромное помещение на втором этаже, одну из стен которого почти полностью занимал флаг Кордовы. Подойдя к письменному столу, он расстелил карту Кордовы, закрепив ее по углам портсигаром, графином с хересом, бокалом и серой шляпой Эдварда. Заговорил он не сразу, собираясь с мыслями. Первый раз в жизни он собирался попросить у кого-то целых полмиллиона фунтов.

– Вот провинция Санта-Мария, на севере страны, – начал он.

– Я знаю географию Кордовы, – проворчал Эдвард.

– Конечно, конечно, разумеется, – поспешил согласиться Мики.

Это была правда. Банк Пиластеров поддерживал регулярные деловые связи с Кордовой, финансируя экспорт нитратов, соленой говядины и серебра, а также импорт оборудования для шахт, оружия и предметов роскоши. Благодаря Мики всеми этими операциями занимался Эдвард; будущий посланник, а тогда атташе при посольстве, вовремя позаботился, чтобы у всех, кто отказывался иметь дела с Банком Пиластеров, в его стране возникали непреодолимые трудности. В результате Эдвард теперь считался ведущим экспертом в Лондоне по Кордове.

– Конечно, знаешь, – повторил Мики. – Как знаешь и то, что все нитраты, добываемые моим отцом, приходится перевозить на мулах из Санта-Марии в Пальму. Но ведь между ними можно запросто построить железную дорогу.

– Откуда такая уверенность? Железная дорога – вещь сложная.

Мики взял со стола нечто вроде объемной книги.

– Потому что по заказу отца один шотландский инженер, Гордон Хейпни, провел подробное исследование. Здесь указано все – включая стоимость. Можешь сам посмотреть.

– И сколько это будет стоить?

– Пятьсот тысяч фунтов.

Эдвард пролистал страницы доклада.

– А как насчет политики?

Мики перевел взгляд на большой портрет президента Гарсии в форме главнокомандующего армии. Всякий раз, как Мики смотрел на него, он клялся себе, что когда-нибудь на этом месте будет висеть его собственный портрет.

– Президент поддерживает эту идею.

Гарсия доверял Папе. С тех пор как Папа стал губернатором провинции Санта-Марии – не без помощи двух тысяч коротко-ствольных винтовок Уэстли-Ричардса из Бирмингема, – семейство Миранда всегда и во всем поддерживало президента и было его самым верным союзником. Гарсия и не подозревал, что Папа хочет построить железную дорогу в столицу, чтобы можно было дойти до нее с войском и напасть на нее за два дня, а не за две недели.

– И откуда же возьмутся средства? – спросил Эдвард.

– Соберем на лондонском рынке, – небрежно ответил Мики, стараясь не выдавать своего волнения. – Кстати, Банк Пиластеров мог бы заняться этим делом.

Это была кульминация долгого и упорного «приручения» семейства Пиластеров; наконец-то он должен был получить достойную награду за годы стараний.

Но Эдвард только покачал головой и сказал:

– Я так не думаю.

Его ответ поразил Мики, который надеялся, что в худшем случае Эдвард решит немного подумать.

– Но ты же постоянно выдаешь ссуды на железные дороги. А тут такой подходящий случай!

– Кордова – не то же самое, что Канада или Россия. Инвесторам не нравится нестабильная политическая обстановка в вашей стране, в которой у каждого провинциального каудильо имеется своя личная армия. Просто Средневековье какое-то.

Мики это не приходило в голову.

– Но ты же дал кредит на постройку серебряной шахты.

Это было три года назад, и с тех пор шахта принесла Папе сотню тысяч фунтов, которые оказались вовсе не лишними.

– О том и речь! Это единственная серебряная шахта в Южной Америке, которая едва-едва приносит какой-то доход.

На самом деле шахта приносила огромный доход, но Папа почти все забирал себе и крайне неохотно делился с акционерами. Если бы он потрудился соблюсти хотя бы видимость приличия! Но отец никогда не прислушивался к его советам.

Мики постарался подавить в себе паническое настроение, но чувства его, наверное, отразились на лице, потому что Эдвард беспокойно спросил:

– Для тебя это так важно, дружище? Выглядишь ты не очень…

– Сказать по правде, это очень важное дело для меня и моей семьи, – признался Мики.

Ему показалось, что если как следует постараться, то Эдварда можно уговорить выдать кредит.

– Если всеми уважаемый Банк Пиластеров решит принять участие в этом предприятии, то все остальные подумают, что Кордова – не такое уж гиблое место и что в нее стоит вкладывать средства.

– В этом что-то есть, – задумчиво сказал Эдвард. – Если предложение сделает один из партнеров, то к нему, вероятно, и прислушаются. Но я же не партнер.

Мики уже понял, что получить полмиллиона фунтов гораздо сложнее, чем он надеялся, но так просто он не сдастся. Он обязательно добьется своего.

– Что ж, придется придумать что-нибудь еще, – сказал он с напускной беззаботностью.

Эдвард осушил бокал с хересом и встал.

– Ну что, пойдем пообедаем?

Вечером того же дня Мики с Пиластерами отправились в «Опера-Комик» посмотреть «Фрегат ее величества «Пинафор». Мики пришел пораньше и, пока ждал в фойе, повстречался с семейством Бодвин. Альберт Бодвин был адвокатом, имевшим немало общих дел с Банком Пиластеров, а Августа когда-то пыталась устроить брак его дочери Рейчел с Хью.

Мики весь вечер размышлял, как бы раздобыть денег для железной дороги, но флиртовал с Рейчел Бодвин машинально, по привычке, как делал это со всеми девушками и некоторыми замужними дамами.

– Как продвигается дело эмансипации женщин, мисс Бодвин?

Ее мать, миссис Бодвин, покраснела и сказала:

– Я бы предпочла, чтобы вы не затрагивали эту тему, сеньор Миранда.

– Ну хорошо, не буду, ведь ваше желание для меня все равно что постановление парламента – столь же юридически обязательное.

Он повернулся к Рейчел. Девушку нельзя было назвать особенно красивой – глаза ее были посажены слишком близко друг к другу, – но фигура у нее была привлекательной: длинные ноги, узкая талия и довольно объемный бюст. В голове у Мики вдруг промелькнула странная фантазия, как он привязывает ее руки к спинке кровати и раздвигает ее обнаженные ноги. Подняв голову, он встретился с ней взглядом. Большинство девушек на ее месте покраснели бы и отвели глаза, но она продолжала смотреть на него, смело улыбаясь, как будто это он должен был стесняться. Мики подумал, о чем бы можно было завести разговор с ней, и спросил:

– Вы знаете, что наш старый приятель Хью Пиластер вернулся из колоний?

– Да, я видела его в Уайтхэвен-Хаусе. И вы там тоже были.

– Ах, да, я и забыл.

– Хью мне всегда нравился.

«Только ты не захотела выходить за него замуж», – подумал Мики.

Вообще-то на рынке невест ее уже можно было бы назвать залежалым товаром. Но все же инстинкты подсказывали ему, что она весьма чувственна. Главная ее трудность заключается в том, что она слишком прямолинейна и груба. Она отпугивает от себя мужчин. Возможно, глубоко внутри себя она отчаивается. Не за горами тридцать лет, а после этого уже недалеко и до участи старой девы. Некоторые женщины отнеслись бы к такой перспективе со смирением, но только не Рейчел. Мики это чувствовал.

Было заметно, что Рейчел к нему испытывает симпатию, но это нисколько не удивительно. К нему вообще многие относились с симпатией – старые и молодые, мужчины и женщины. Он умел пробудить интерес к себе, но особенно ему нравилось, когда к нему испытывали интерес влиятельные люди, благодаря которым можно было чего-то добиться. Рейчел же, по сути, не занимала никакого значимого положения и потому не представляла для него никакой ценности.

Когда пришли Пиластеры, Мики перенес свое внимание на Августу, облаченную в восхитительное вечернее платье темно-малинового цвета.

– Вы выглядите… потрясающе, миссис Пиластер, – произнес он низким голосом, и она улыбнулась от удовольствия.

Оба семейства обменялись вежливыми фразами, а затем по-шли занимать свои места – Бодвины в партер, а Пиластеры в отдельную ложу. Перед тем как уйти, Рейчел еще раз улыбнулась Мики и тихо сказала:

– Возможно, мы увидимся позже, сеньор Миранда.

Услышав эти слова, отец Рейчел неодобрительно посмотрел на нее, взял за руку и повел за собой, но миссис Бодвин тоже не скрывала улыбки. Выходит, отец Рейчел не хочет выдавать свою дочь замуж за иностранца, но миссис Бодвин уже не настолько разборчива.

Все первое действие оперы у Мики из головы не выходил вопрос с железной дорогой. Раньше он не задумывался о том, что примитивное политическое устройство Кордовы, позволившее семейству Миранды проложить путь к богатству и власти, в действительности отпугивает многих инвесторов. Скорее всего, финансировать строительство железной дороги откажутся и другие банки, так что, как ни крути, но остается только постараться переубедить Пиластеров. В полной же мере повлиять он мог только на Эдварда и Августу.

Во время первого антракта он ненадолго оказался наедине с Августой и тут же приступил к делу, зная, что ей нравится прямота:

– Когда Эдварда сделают партнером банка?

– Это больная тема, – ответила Августа, не скрывая своего раздражения. – А почему ты спрашиваешь?

Мики вкратце рассказал ей о проекте железной дороги, естественно, умолчав о смелых планах отца по захвату столицы.

– Никакой другой банк денег мне не даст. Никто ничего не знает от Кордове, потому что все операции я вел исключительно при посредничестве Эдварда.

На самом деле дела обстояли немного по-другому, но Августа все равно не разбиралась в финансах, так что ничего объяснять ей не стоило.

– Для Эдварда эта сделка стала бы крайне удачной и придала бы ему вес в банке.

Августа кивнула.

– Муж пообещал мне, что Эдвард станет партнером сразу же после женитьбы.

Мики удивился. Эдвард – и женится? Эти понятия как-то не сочетались. Зачем ему жениться?

– Мы даже пришли к согласию насчет невесты, – продолжала Августа. – Это Эмили Мэпл, дочь священника Мэпла.

– И какова она?

– Милая молодая девушка девятнадцати лет. Тихая и благоразумная. Ее родители одобряют наш выбор.

Мики подумал, что невеста эта как раз для Эдварда. Эдварду нравились симпатичные девушки, но ему была нужна такая, которой он легко мог бы руководить.

– Так в чем проблема?

Августа нахмурилась.

– Точно не знаю. По-моему, Эдвард никогда в жизни не соберется предложить ей руку и сердце.

Мики же это вовсе не удивляло. Он, напротив, не мог представить себе, что Эдвард женится, какой бы подходящей для него ни оказалась девушка. Какая ему польза от брака? О детях он не мечтает. Правда, стимулом может послужит обещание сделать его партнером, хотя самому Эдварду это не так уж и важно. Зато очень важно для Мики.

– И как, по вашему, подтолкнуть его к этому шагу?

Августа измерила Мики строгим взглядом и сказала:

– У меня предчувствие, что он задумается о браке, если вы тоже женитесь.

Мики отвел взгляд. Этой женщине в проницательности не откажешь. Пусть она ничего не знает о том, что творится за плотно закрытыми дверями борделя Нелли, но у нее есть материнская интуиция. Мики и самому казалось, что Эдвард станет сговорчивее, если он сам первый подаст ему пример.

– Мне? Жениться? – спросил Мики, слегка усмехнувшись.

Конечно, он иногда задумывался о женитьбе, как и всякий молодой мужчина, но не видел причин приступать к этому вопросу именно сейчас.

Впрочем, если на кону стоит финансирование железной дороги…

Но дело не только в железной дороге. Один удачный заем влечет за собой другой. Такие страны, как Канада и Россия, круглый год делают займы на лондонском рынке для строительства железных дорог, гаваней, выпуска акций водопроводных компаний и даже для правительственных расходов. Почему бы то же самое не делать и в отношении Кордовы? Мики бы брал комиссионные за каждую официальную или неофициальную сделку, но, что гораздо важнее, отсылал бы деньги домой, упрочивая богатство и власть своего семейства.

О том, что ждало его в случае неудачи, и догадываться не хотелось. Отец ни за что его не простит. Чтобы отвести от себя гнев отца, Мики согласился бы хоть трижды жениться.

Он снова посмотрел на Августу. Они никогда ни единым словом не упоминали о том, что произошло в спальне Старого Сета в сентябре 1873 года, но вряд ли она забыла о тех мгновениях безумной страсти. Пусть они и не снимали одежды, но ощущения от того сумасшедшего совокупления превосходили все, что Мики когда-либо испытывал со шлюхами в борделе Нелли. Наверняка и для Августы та сцена имела особое значение. Как она относится к предполагаемому браку Мики? Половина женщин в Лондоне будут сгорать от ревности, но трудно догадаться о том, что творится в сердце Августы. Он решил спросить ее прямо:

– Так что, вы настаиваете, чтобы я женился?

Августа помедлила с ответом. На ее лице отразилось сожаление, но потом она приняла суровый вид и строго сказала:

– Да.

В ее глазах читалась твердая решимость. Странно, но Мики даже испытал легкое разочарование.

– Нужно решить этот вопрос немедля. Эмили Мэпл и ее родители не будут ждать вечно.

«Другими словами, я должен жениться как можно скорее, – подумал Мики. – Ну что ж, пусть будет так».

В ложу вернулись Джозеф с Эдвардом, и разговор перешел на другие темы.

На протяжении следующего действия Мики думал об Эдварде. Вот уже пятнадцать лет они считаются друзьями. Эдвард слишком слаб и нерешителен, им легко руководить, и ему легко угодить. Больше всего на свете Эдвард любил, чтобы все происходило само собой, без всяких усилий с его стороны, так что Мики оставалось только потворствовать ему в этой слабости. Еще в школе он делал домашние задания за Эдварда; теперь же ему придется и послужить примером в браке, который благотворно скажется на карьере Эдварда, а заодно и Мики.

Во время второго антракта Мики сказал Августе:

– Для Эдварда было бы неплохо завести помощника в банке – какого-нибудь умного клерка, преданного и защищающего его интересы.

Августа задумалась.

– Хорошая идея, – сказала наконец она. – Нужно найти кого-нибудь, кому и мы могли бы доверять.

– Совершенно верно.

– У вас есть кто-то на примете?

– У нас в посольстве работает один мой родственник, Саймон Оливер. На самом деле его зовут Симон Оливера, но он пере-иначил свои имя и фамилию на английский лад. Очень сообразительный малый, надежный и покладистый.

– Пригласи его на чай. Если он мне понравится, я поговорю с Джозефом.

– Прекрасно.

Началось последнее действие. Мики подумал о том, насколько часто у них с Августой совпадали мысли. Если и стоило на ком-то жениться, то только на ней; вместе они бы запросто покорили весь мир. Но он постарался прогнать эти бесплодные фантазии. Так кого бы взять себе в жены? Это не должна быть наследница богатого и знатного семейства, ведь он ничего не может предложить такой девушке. Пусть завоевать ее сердце будет и просто, но последующая битва с родителями еще не гарантирует никаких результатов. Нет, ему нужна девушка скромного происхождения, которая без лишних рассуждений согласится стать ему женой. Осматривая партер, он остановился взглядом на Рейчел Бодвин.

Вот она подходит идеально! Она и так уже наполовину влюблена в него, так что дело, считай, сделано. И она не в том положении, чтобы отказывать мужчинам. Пусть ее отец и недолюбливает его, но матери он нравится, а мать с дочерью всегда легко одолеют в спорах отца.

И, что немаловажно, она его возбуждает.

Наверняка она девственница, мечтающая о мужских ласках. Он бы показал ей, что такое настоящая, грубая и физическая любовь. Возможно, некоторые приемы возмутили бы ее, и она стала бы сопротивляться, но тем соблазнительнее. В конце концов, жена должна угождать мужу, какими бы странными или грязными ни казались ей его пожелания. Жаловаться все равно ей будет некому, ведь ей и в голову не придет рассказывать кому-то о том, что происходит между ними в спальне. И снова он вообразил ее привязанной к спинке кровати, только на этот раз она извивалась всем телом от боли или от желания… или от того и другого вместе…

Представление подошло к концу. Выйдя из театра, Мики стразу же стал искать Бодвинов. Они встретились на улице, где Пиластеры ожидали свой экипаж, а Альберт Бодвин подзывал двуколку. Мики изобразил у себя на лице самую что ни на есть добродушную улыбку и обратился к миссис Бодвин:

– Могу ли я надеяться на то, чтобы засвидетельствовать вам завтра утром свое почтение?

Этот вопрос едва ли не сразил наповал миссис Бодвин.

– Да-да, сеньор Миранда, сочтем за честь ваш визит, – залепетала она.

– Вы так любезны.

Он обменялся рукопожатием с Рейчел и сказал, заглянув ей прямо в глаза:

– Так, значит, до завтра.

– Буду ждать, – отозвалась она.

Прибыл экипаж Августы, и Мики открыл дверь.

– Ну, как вам эта? – прошептал он.

– Глаза у нее слишком близко посажены, – ответила Августа, поднимаясь в экипаж. Усевшись поудобнее, она наклонилась к открытой двери и добавила:

– А в остальном она похожа на меня.

С этими словами она захлопнула дверь, и карета тронулась.

Час спустя Мики с Эдвардом ужинали в частном номере борделя Нелли. Помимо стола, в комнате располагались диван, платяной шкаф, умывальник и большая кровать. Эйприл Тилсли, вступив во владение борделем, приказала изменить в нем всю обстановку, и теперь вся мебель в комнате была обита тканью с модными узорами Уильяма Морриса, а на стенах, помимо картин с изображением половых актов, висели натюрморты. Но, как выяснилось, посетителей изменить невозможно, особенно подвыпивших, и обои были уже поцарапаны, занавески покрыты пятнами, а ковер местами порван. Тем не менее в полумраке комната до сих пор выглядела неплохо, словно постаревшая красавица, которой все еще удается скрывать морщины под толстым слоем румян.

Блюда и бокалы молодым людям подавали две их любимые девицы, Мьюриэл и Лили, в красных шелковых туфельках и в огромных изысканных шляпах, а в остальном полностью обнаженные. Из коридора доносились отрывистые звуки песен и ссоры в номере напротив, но в этой комнате царило спокойствие, подчеркиваемое треском дров в камине и полушепотом девиц. Мики расслабился и почти перестал волноваться по поводу железной дороги. По крайней мере, он разработал план, нужно только постараться воплотить его в жизнь. Напротив него за столом сидел Эдвард, которого он привык считать своим приятелем и временами даже любил по-своему. Его, конечно, утомляло, что Эдвард повсюду следует за ним, как дрессированная собачка, но это означало, что он, Мики, имеет над ним власть. Он помогал Эдварду, Эдвард помогал ему, и вместе они наслаждались пороками самого утонченного города в мире.

Закончив с едой, Мики налил себе еще бокал вина и сказал:

– Я, кстати, собираюсь сделать предложение Рейчел Бодвин.

Мьюриел и Лили захихикали.

Эдвард изумленно смотрел на него некоторое время, затем выпалил:

– Не верю!

Мики пожал плечами.

– Хочешь – верь, хочешь – нет, но это так.

– Ты в самом деле собираешься жениться?

– Ну да.

– Ты свинья.

Теперь уже Мики с удивлением посмотрел на товарища.

– Почему это? Отчего бы мне не жениться?

Эдвард резко встал и облокотился о стол.

– Ты самая настоящая свинья, Миранда, вот что я скажу.

Такой реакции Мики не ожидал.

– Какой дьявол в тебя вселился? А сам ты разве не собираешься жениться на Эмили Мэпл?

– Кто тебе это сказал?

– Твоя мать.

– Ни на ком я не женюсь.

– Почему нет? Тебе двадцать девять лет. И мне тоже. В таком возрасте мужчине пора бы уже выглядеть респектабельно и задуматься о своем собственном хозяйстве.

– К черту респектабельность! К черту хозяйство!

В порыве гнева Эдвард опрокинул стол. Посуда полетела на пол и разбилась, полилось вино. Мики едва успел отпрыгнуть, чтобы не запачкаться. Девицы в страхе забились в угол.

– Успокойся! – крикнул Мики.

– После всех этих лет, – не унимался Эдвард. – После всего, что я для тебя сделал!

Мики в недоумении смотрел на Эдварда. Нужно было как-то утихомирить его. Вся сцена настраивала его резко против женитьбы, а ведь Мики добивался совсем не этого.

– Что плохого в браке? К тому же для нас ровным счетом ничего не изменится, – сказал он успокаивающим тоном. – Это не катастрофа.

– Нет, изменится, – упрямо повторял Эдвард.

– Мы продолжим приходить сюда.

Эдвард подозрительно посмотрел на него.

– Правда? – спросил он чуть тише.

– Конечно. И клуб будем посещать как прежде. Для того клубы и созданы. Мужчины ходят в клубы, чтобы отдохнуть от своих жен.

– Возможно, и так.

Дверь открылась, и в комнату вошла Эйприл.

– Что за шум? – спросила она. – Эдвард, это ты разбил мой фарфор?

– Извини, Эйприл, я заплачу.

– Мы просто объясняем Эдварду, что он совершенно спокойно может приходить сюда и после свадьбы, – обратился к Эйприл Мики.

– Господи милосердный, надеюсь, что да, – сказала Эйприл. – Если бы сюда заходили только холостяки, я давно разорилась бы.

Повернувшись к двери, она крикнула:

– Сидни! Принеси веник.

К облегчению Мики, Эдвард успокоился так же быстро, как и пришел в ярость.

– Первое время после свадьбы мы, возможно, будем проводить больше вечеров дома. Иногда устраивать званый ужин. Но потом все вернется в прежнюю колею, – продолжал увещевать Эдварда Мики.

Эдвард нахмурился.

– А как же жены? Они не будут против?

Мики пожал плечами.

– Кому какое дело, что у них на уме? Да и что может сделать жена?

– Ну, если она недовольна мужем, то будет постоянно изводить его своими упреками.

Мики понял, что Эдвард составил себе представление о типичной жене, наблюдая за поведением своей матери. К счастью, далеко не все женщины обладают такой же силой воли и таким же умом, как Августа.

– Пойми, главное – не давать им поблажек, – повторил Мики сентенцию некоторых своих женатых знакомых по клубу «Коуз». – Если будешь относиться к жене слишком хорошо, то она захочет все время находиться рядом с тобой. А если вести себя с ней грубо, то она даже обрадуется, когда ты вечером поедешь в клуб и оставишь ее в покое.

Мьюриэл обняла Эдварда за шею.

– Все будет так же, как если бы ты и не женился, Эдвард. Обе-щаю. И я по-прежнему буду отсасывать тебе, пока Мики скачет на Лили, как ты любишь.

– Обещаешь? – переспросил Эдвард с туповатой улыбкой.

– Конечно!

– Значит, и вправду для нас ничего не изменится, – подвел он итог, глядя на Мики.

– Разумеется! – сказал Мики. – Кроме одного – ты станешь партнером в банке.

Глава вторая. Апрель

I

В мюзик-холле стояла жара, словно в турецкой бане. Пахло пивом, раками и потом. На сцене перед декорацией в виде входа в паб стояла молодая женщина в красочных лохмотьях и держала куклу, исполнявшую роль младенца. Она пела о своей несчастной доле, а толпа, сидевшая на длинных скамьях за грубыми деревянными столами, раскачивалась в такт и громко подпевала:

«И все это за рюмку джина!»

Хью тоже вопил вместе со всеми что есть сил. Наконец-то у него было хорошо на душе. Он съел несколько порций улиток и выпил несколько стаканов густого темного пива. Одной рукой он обнимал Нору Демпстер, симпатичную девушку с приятными припухлостями и очаровательной улыбкой. Можно даже было утверждать, что она спасла ему жизнь.

После посещения Кингсбридж-Мэнор в жизни Хью наступила самая черная полоса. Встреча с Мэйзи разбередила все его старые раны, а после того, как она ему отказала, его постоянно преследовали призраки прошлого и не давали покоя его измученной душе.

Днем еще можно было отвлечься от душевных страданий, отдавшись целиком работе; с утра до вечера Хью усердно занимался совместным предприятием с Мадлером и Беллом, добро на учреждение которого наконец-то дали Пиластеры. Вполне возможно, они даже собирались сделать его партнером, как он и мечтал. Но вечерами он вновь погружался в пучину отчаяния. Его часто приглашали на различные званые ужины, обеды и балы, потому что благодаря своей дружбе с Солли он тоже считался членом «кружка Мальборо», но если на этих мероприятиях он не видел Мэйзи, ему становилось скучно, а если он ее видел, то ощущал себя глубоко несчастным. По большей же части он вечерами просто сидел у себя в комнате, размышляя о Мэйзи, или гулял по улицам, надеясь снова случайно встретиться с ней.

Именно во время одной из таких прогулок Хью и познакомился с Норой. Он зашел в лавку Питера Робинсона на Оксфорд-стрит – раньше в ней продавалось нижнее белье, но теперь она называлась универсальным магазином, – чтобы купить подарок своей сестре Долли, а потом сразу же отправиться на поезде в Фолкстон. Но мысли о том, что нужно будет как-то изображать радость и поддерживать разговор с близкими, отвлекали его, и он никак не мог сделать выбор. Он уже выходил с пустыми руками на улицу, поскольку начинало темнеть, и в дверях буквально столкнулся с Норой. Она едва не упала, но он успел подхватить ее.

Хью до сих пор помнил, как его охватило поразительное чувство. Теплое тело девушки, пусть и скрытое плотной одеждой, казалось одновременно упругим и невероятно податливым. От нее исходил чудесный аромат цветов. На мгновение весь темный и холодный Лондон исчез из виду, и Хью накрыла волна удивительного умиротворения. А потом она уронила свою покупку – глиняную вазу. Упав на мостовую, ваза разбилась, девушка вскрикнула от неожиданности и едва не разрыдалась. Хью, разумеется, предложил купить ей новую вазу на свои деньги.

На вид она казалась моложе его на год-другой: лет двадцать – двадцать пять. Симпатичное круглое лицо обрамляли светлые кудри, выбивавшиеся из-под шляпки; розовое шерстяное платье с вышитыми цветами и протертым турнюром и темно-синий жакет, отороченный кроличьим мехом, пусть и недорогие на вид, подчеркивали изгиб ее фигуры. Говорила она с заметным простонародным акцентом.

Пока они покупали новую вазу, Хью сказал ей, что никак не может выбрать для сестры подарок на день рождения. Нора посоветовала купить зонт яркой расцветки.

Под конец он предложил проводить ее домой и усадил в кеб. Нора сказала, что живет с отцом, коммивояжером, продававшим запатентованные лекарства. Мать у нее умерла. Район, в котором они остановились, показался Хью не таким респектабельным, как он надеялся, – скорее населенным не представителями среднего класса, а рабочими.

После он решил, что они больше никогда не встретятся, и все воскресенье в Фолкстоне думал о Мэйзи, как обычно. В понедельник в банке ему передали записку от Норы, в которой она благодарила его за любезность. Перед тем как свернуть записку и выкинуть ее в корзину, он обратил внимание на ее почерк – маленький, аккуратный и детский.

На следующий день он вышел из банка в полдень, чтобы заказать в кофейне котлеты из ягненка, и увидел чуть дальше по улице Нору. Поначалу он не признал ее и только подумал, какое симпатичное лицо у этой девушки, но потом она улыбнулась, и он сразу все вспомнил. Он поприветствовал ее, приподняв шляпу, а она подошла к нему и, покраснев от волнения, поздоровалась. Оказалось, что она работает помощницей корсетника и как раз возвращалась в мастерскую после того, как отнесла заказ. Поддавшись неожиданному порыву, Хью спросил, не желает ли она потанцевать с ним вечером.

Нора сказала, что и хотела бы пойти на танцы, но только у нее нет подходящей шляпы, поэтому он отвел ее и купил подходящую для такого случая шляпу.

Некоторое время их встречи проходили преимущественно в магазинах и лавках. Вещей у Норы, девушки из небогатой семьи, было немного, и она не скрывала своего восторга от каждого подарка, который ей делал Хью. Ему же нравилось покупать ей перчатки, туфли, пальто, браслеты и все остальное, о чем она мечтала. Сестра Хью Дотти, которая, несмотря на свои двенадцать лет, отличалась недетской проницательностью, сказала, что Нора встречается с ним только из-за денег. Хью рассмеялся и сказал:

– Ну хотя бы так! А то кто еще полюбит меня из-за моей внешности.

О Мэйзи он не забыл – он по-прежнему вспоминал о ней каждый день, – но эти воспоминания уже не погружали его в отчаяние. У него появились другие заботы, он с нетерпением ожидал очередной встречи с Норой, которая за несколько недель вернула ему способность радоваться жизни.

Однажды во время одного из походов по магазинам, в лавке меховщика на Бонд-стрит, они повстречались с Мэйзи. Чувствуя себя несколько неловко, Хью представил друг другу обеих женщин. В присутствии миссис Соломон Гринборн Нора смутилась, а Мэйзи пригласила их на чай в дом на Пиккадилли. Тем же вечером Хью снова увидел Мэйзи на балу, и, к его удивлению, она отозвалась о Норе с неодобрением.

– Не нравится она мне, – сказала Мэйзи. – Сдается, она из тех, кто не упустит свой шанс; а что до любви, так любовью тут и не пахнет. Ради всего святого, только не вздумай жениться на ней.

Хью ее слова обидели и оскорбили. Он решил, что Мэйзи просто ревнует. В любом случае он и не задумывался о свадьбе.

Когда представление в мюзик-холле подошло к концу, они, поплотнее обмотавшись шарфами, вышли на улицу, окутанную холодным туманом с привкусом копоти, и направились к дому Норы в Кэмден-тауне.

Гулять по улицам в такую погоду было все равно что передвигаться под водой, заткнув уши. Прохожие, дома и экипажи неожиданно появлялись из тумана под самым их носом, без всякого предупреждения: проститутка, ожидающая клиентов под газовым фонарем, исчезала, и на смену ей выплывал патрулирующий улицы полицейский; проезжал мимо освещенный лампой экипаж; под самыми их ногами вслед за тощим котом в переулок пробегал грязный пес. Хью с Норой держались за руки и то и дело останавливались, чтобы поправить шарфы и обменяться поцелуями. Губы Норы были мягкими, отзывчивыми; она нисколько не сопротивлялась, когда Хью просовывал ей руку под пальто и нащупывал груди. В полумраке все казалось таинственным и романтическим.

Обычно они расставались на углу улицы, где стоял ее дом, но из-за тумана Хью решил проводить Нору до самой двери и поцеловать на прощание, хотя боялся, что ее отец может открыть дверь и увидеть их. Нора вдруг спросила:

– Не хочешь зайти?

Хью еще ни разу не был у нее дома.

– А как же отец?

– Он уехал в Хаддерсфилд, – ответила Нора и отворила дверь.

Сердце Хью забилось сильнее. Он шагнул внутрь, не зная, что будет дальше, и испытывая сильное волнение. Когда он помогал ей снять пальто, взгляд его невольно остановился на выпуклостях под голубым платьем.

Дом Норы казался даже меньше того дома в Фолкстоне, в который после смерти отца переехала его мать. Почти все пространство прихожей занимала лестница. Две двери вели в гостиную и на кухню. На втором этаже, должно быть, располагались две спальни. В кухне стояла жестяная ванна, а туалет находился на заднем дворике.

Хью повесил шляпу и пальто на крючок у входной двери. В кухне залаяла собака, и Нора открыла дверь, чтобы впустить маленького шотландского терьера с голубой ленточкой на шее. Пес радостно обнюхал Нору, а потом остановился и настороженно посмотрел на Хью.

– Черныш защищает меня, когда папы нет дома, – объяснила Нора.

Хью показалось, что в ее словах скрыт двойной смысл.

Он прошел за Норой в гостиную. Мебель в гостиной была старой, потертой, но Нора украсила ее безделушками, которые они купили вместе с Хью, цветастыми подушками, ярким ковриком и картиной с замком Балморал.

Нора зажгла свечу и задернула занавески. Хью стоял посреди комнаты, не зная, что делать, пока не додумался сказать:

– Посмотрим, можно ли развести огонь.

В камине тлело несколько углей, Хью подбросил в него несколько щепок и, опустившись на колено, подул на них маленькими мехами. Тут же с треском пламя вернулось к жизни.

Обернувшись, он увидел, что Нора сидит на диване, сняв шляпу и распустив волосы. Она похлопала по цветастой подушке рядом с собой, и он послушно сел рядом. Черныш посмотрел на гостя с ревностью. «Интересно, под каким предлогом можно будет выпроводить его из комнаты?» – промелькнул в голове у Хью вопрос.

Некоторое время они сидели молча, держась за руки и глядя на огонь. Хью было спокойно на душе. Он мог бы просидеть так остаток жизни, ничего не делая и ни о чем не думая, но почему-то повернулся и поцеловал ее, дотронувшись рукой до груди. Грудь была упругой на ощупь и помещалась в его ладони, как плод в чаше. Хью слегка надавил на нее пальцами, и Нора взволнованно вздохнула. Хью захотелось еще раз испытать давно забытые ощущения, и он поцеловал ее сильнее, не отпуская груди.

Пока они целовались, Нора постепенно откидывалась назад, пока не вышло так, что он почти лежал на ней сверху. Оба тяжело дышали. Хью был уверен, что Нора ощущает, как его напряженный орган прижимается к ее холмику между ног. Где-то в глубине сознания голос совести говорил ему, что он пользуется беззащитностью девушки в отсутствие ее отца, но этот голос не мог перекричать рев страсти, клокотавшей внутри его словно вулкан, который вот-вот взорвется.

Ему захотелось потрогать не только грудь, но и другие, более сокровенные, места. Когда он положил свою руку между ее ног, Нора замерла, напрягшись, а собака, почуяв тревожное состояние хозяйки, громко гавкнула. Хью приподнялся и сказал:

– Давай выпроводим пса.

– Наверное, нам лучше остановиться, – с сомнением сказала Нора.

Слово «наверное» придало Хью смелости.

– Я уже не могу остановиться, – сказал он. – Уведи собаку.

– Но мы… даже не помолвлены. И не обручены.

– Можем обручиться, если хочешь, – вылетело у него.

– Ты серьезно? – спросила Нора, слегка побледнев.

Хью задал себе тот же вопрос. С самого начала он воспринимал их связь как несерьезную интрижку и лишь несколько минут назад задумался о том, что мог бы провести всю жизнь рядом с Норой, сидя с ней у камина и держа ее за руки. В самом ли деле он хочет жениться на ней? Получается, что да. Конечно, опять пойдут не-удобные разговоры; родственники скажут, что она ему не ровня. Ну и черт с ними, пусть говорят. Ему двадцать шесть лет, он получает тысячу фунтов в год и скоро станет партнером одного из самых известных банков мира. Он может жениться на ком захочет. Мама будет волноваться, но займет его сторону; она даже обрадуется, что ее сын наконец-то стал счастливым. А до мнения остальных ему нет никакого дела. От них он и раньше не получал никакой поддержки.

Перед ним лежала Нора, раскинувшая обнаженные до плеч руки, раскрасневшаяся и казавшаяся от этого еще более привлекательной и соблазнительной. Больше всего на свете он хотел овладеть ею прямо сейчас. Уж слишком долго он был одинок. Мэйзи – та неплохо устроилась с Солли и никогда уже не будет его. Теперь его черед найти себе близкого человека, с которым он разделит дом и кровать, рядом с которым ему будет тепло и спокойно. И почему бы этим человеком не стать Норе?

Щелкнув пальцами, он подозвал к себе собаку.

– Иди сюда, Черныш.

Пес с опаской приблизился к дивану. Хью погладил терьера по голове и ухватился за ленту вокруг его шеи.

– Пойдем, посторожишь прихожую, – пробормотал Хью, выводя собаку и закрывая за ней дверь.

Терьер дважды гавкнул и замолчал.

Усевшись рядом с Норой, Хью взял ее за руку. Она посмотрела на него с недоверием.

– Нора, ты выйдешь за меня замуж?

– Да, выйду, – ответила она, и ее лицо залилось краской.

Хью поцеловал ее. Нора открыла рот и ответила ему страстным поцелуем. Он погладил ее по колену. Она взяла его за руку и провела дальше вверх под юбку, между ног. Сквозь фланелевое белье он ощутил покалывающие волосы и мягкость лобка. Чуть приподнявшись, она прижалась губами к его уху и прошептала:

– Хью, дорогой, я твоя. Возьми меня, если хочешь.

– Хорошо, дорогая, – прохрипел Хью, – я хочу. Очень хочу.

II

Костюмированный бал герцогини Тенби был первым светским мероприятием лондонского сезона 1879 года. За несколько недель все разговоры были только о нем. На платья тратились целые состояния, и ради приглашения многие были готовы на все что угодно.

Августа с Джозефом приглашения не получили, что было неудивительно, ведь они не принадлежали к высшему свету. Но Августа поклялась, что обязательно посетит бал, чего бы ей это ни стоило.

Узнав о предстоящем бале, она при первой же возможности упомянула о нем в разговоре с Гарриет Морт, которая посмотрела на нее с удивлением, но ничего не ответила. Будучи фрейлиной королевы, леди Морт обладала определенным влиянием в высших кругах да к тому же была еще и дальней родственницей герцогини Тенби. Но она и виду не подала, будто догадывается, к чему клонит ее собеседница.

Августа поинтересовалась счетом лорда Морта в Банке Пиластеров и узнала, что он превысил кредит на тысячу фунтов. На следующий день он получил письмо с вопросом, когда он надеется погасить этот кредит.

Вечером Августа нанесла визит леди Морт и извинилась, сказав, что письмо отослали по ошибке и что отправившего его клерка уволили. Затем она снова перевела разговор на бал.

На обычно невозмутимом лице леди Морт мгновенно отразились презрение и гнев – она поняла, какую сделку ей предлагают. Но Августу это нисколько не обеспокоило, ведь она и не напрашивалась в подруги к леди Морт; она хотела только использовать ее в своих целях. У леди Морт был простой выбор: либо использовать свое влияние, чтобы добиться приглашения на бал для Августы, либо найти тысячу фунтов на погашение долга. Гордая аристократка предпочла легкий вариант, и уже на следующий день Августа держала в руках пригласительные билеты.

Тем не менее Августа рассердилась, оттого что леди Морт не помогла ей добровольно. В отместку за то, что ее пришлось уговаривать, Августа попросила у леди Морт приглашение еще и для Эдварда.

Августа решила нарядиться королевой Елизаветой, а Джозефа нарядить графом Лестером. Вечером перед балом они отужинали дома, а после переоделись. Августа зашла в спальню Джозефа, чтобы помочь ему с костюмом, и завела разговор о его племяннике Хью.

Ей никак не давала покоя мысль о том, что Хью назначат партнером банка в одно время с Эдвардом. Что хуже, все знали, что Эдварда назначают партнером только потому, что он женился и получил банковскую долю в 250 тысяч фунтов стерлингов. Хью же стал партнером, потому что заключил необычайно выгодную сделку с нью-йоркскими банкирами Мадлером и Беллом. Многие уже говорили о Хью как о будущем старшем партнере. Всякий раз, вспоминая об этом, Августа невольно сжимала кулаки.

Официальное назначение должно было состояться в конце апреля, во время очередного ежегодного обновления соглашений о партнерстве. Но в начале месяца, к огромному восторгу Августы, Хью допустил глупую ошибку, женившись на какой-то пухлой девице из Кэмден-тауна.

Еще шесть лет назад, во время происшествия с Мэйзи, стало понятно, что он питает нездоровую страсть к потаскушкам из трущоб, но Августа даже и надеяться не смела, что дело дойдет до женитьбы на одной из них. Свадьба состоялась тайно, в Фолкстоне, и на ней присутствовали только мать с сестрой Хью и отец невесты. После Хью поставил всех перед уже свершившимся фактом.

Поправляя пышный воротник Джозефа, Августа сказала:

– Надеюсь, теперь, когда Хью женился на горничной, вы еще раз все хорошенько обдумаете, прежде чем делать его партнером.

– Не на горничной, а на корсетнице. Или бывшей корсетнице. Сейчас она миссис Пиластер.

– Пусть так. Все равно не думаю, что партнер Банка Пиластеров может позволить себе брать в супруги продавщицу из лавки.

– Вообще-то он волен брать себе в супруги кого пожелает.

Августе не понравился тон, с каким это было сказано.

– Ты бы так не говорил, если бы она была костлявой уродиной. Ты ее защищаешь только потому, что она симпатичная и умеет привлекать мужчин.

– Не вижу в этом проблемы.

– Партнер должен встречаться с министрами, дипломатами, владельцами крупных предприятий. А ведь она даже не знает, как вести себя в обществе, и может в любую минуту выставить его на посмешище.

– Она может научиться, – возразил Джозеф с некоторым сомнением в голосе, а затем добавил: – Мне кажется, ты порой сама забываешь о своем происхождении, дорогая.

Августа резко выпрямилась.

– У моего отца было три магазина! – воскликнула она в ярости. – Как ты смеешь сравнивать меня с этой шлюхой?

– Извини, дорогая, я не хотел тебя обидеть, – пошел на попятную Джозеф.

Но Августа продолжала метать громы и молнии.

– К твоему сведению, я никогда не работала за прилавком! Меня воспитывали как леди!

– Я извинился. Давай не будем больше говорить об этом. Пора идти.

Августа замолчала, но внутри ее все кипело.

Эдвард с Эмили ждали их в холле, нарядившись Генрихом II и Алиенорой Аквитанской. Эдвард никак не мог поправить постоянно спадавшие с ног подвязки из позолоченной тесьмы.

– Вы поезжайте, мама, а потом пришлете за нами экипаж, – сказал он.

– Нет уж, – встряла Эмили. – Я хочу поехать сейчас. Поправишь подвязки по дороге.

Эмили, как обычно, напустила на себя вид прелестной девочки с большими голубыми глазами. В сочетании с расшитым платьем двенадцатого века, плащом и высоким головным убором все это создавало впечатление невинной простодушной красавицы, но Августа уже поняла, что Эмили не так проста, как кажется. Во время подготовки к свадьбе она в очередной раз продемонстрировала свое упрямство и настаивала на том, что если ей и не позволяют распоряжаться обедом, то уж о своем платье и о платьях подружек невесты должна позаботиться именно она.

По дороге Августа вспомнила, что брак между Генрихом II и Алиенорой вроде бы был далеко не удачным. Она надеялась, что Эмили не будет доставлять Эдварду слишком много хлопот. С момента бракосочетания Эдвард пребывал в дурном настроении, и Августа подозревала, что виной тому его жена. Она осторожно попыталась расспросить сына, но не смогла вытянуть ни слова.

Как бы то ни было, а он все-таки женился и стал партнером банка. То есть, иными словами, жизнь его теперь наконец-то устроена. Остальное – просто мелочи, разрешить которые не составит труда.

Бал начинался в половине десятого. Пиластеры прибыли вовремя. Из всех окон Тенби-Хауса лился ослепительный свет, а у стен уже стояли толпы любопытных наблюдателей. Как и в летний день в Парк-Лейн, у ворот образовался затор из экипажей. Вытянув голову, Августа смотрела, как на крыльцо выходят Антоний с Клеопатрой, несколько «круглоголовых» и «кавалеров», две греческие богини и три Наполеона.

Наконец их экипаж подъехал к крыльцу, и они тоже вышли. В холле им пришлось подождать в другой очереди из гостей, которых на верхней площадке изогнутой лестницы встречали хозяева дома, герцог и герцогиня Тенби, наряженные Соломоном и Царицей Савской. Весь холл был буквально усыпан цветами, среди которых сидели музыканты.

К Пиластерам присоединился Мики Миранда, получивший приглашение благодаря своему дипломатическому статусу. Его сопровождала Рейчел, с которой они недавно поженились. В красной мантии кардинала Уолси Мики выглядел еще более неотразимо, чем обычно, и на какое-то мгновение от этого зрелища затрепетало даже сердце Августы. Она окинула строгим взглядом его жену, наряженную, как это ни было странно, рабыней. Пусть Августа и сама первая настаивала на том, что Мики необходимо жениться, она не смогла подавить в себе укол ревности, тем более что во внешности этой скучной девицы не было ничего примечательного. Рейчел ответила ей холодным кивком, а когда Мики поцеловал руку Августы, еще крепче схватилась за его локоть.

Пока они медленно поднимались по лестнице, Мики шепнул Рейчел:

– Здесь посол Испании. Постарайся держаться с ним полюбезнее.

– Сам постарайся, – недовольно ответила Рейчел. – Это же настоящий слизняк.

Мики нахмурился, но ничего не сказал. Из Рейчел с ее прямолинейностью и бестактностью вышла бы неплохая жена для автора сенсационных статей в журналах или радикального члена парламента. По мнению Августы, Мики заслуживал менее эксцентричной и более красивой супруги.

Чуть впереди Августа разглядела еще одну пару новобрачных, Хью и Нору. Благодаря своей дружбе с Солли Хью считался членом «кружка Мальборо», и, к раздражению Августы, его всегда приглашали на все мероприятия. Он оделся индийским раджой, а Нора походила на заклинательницу змей в расшитом блестками платье, через разрезы которого виднелись шаровары. На запястьях и у ступней красовались браслеты в виде змей, и еще одна змея из папье-маше приютилась на полной груди. Августа содрогнулась.

– Посмотри, какая вульгарная у Хью жена, – шепнула она Джозефу.

Джозефа это не впечатлило.

– Ну, это же костюмированный бал, в конце концов.

– Но никакая другая женщина не дошла до такой безвкусицы, чтобы показывать свои ноги.

– Не вижу особой разницы между широкими брюками и платьем.

«Просто ему нравится глазеть на ноги Норы», – подумала Августа с негодованием. Стоит только женщине подчеркнуть свои прелести, и мужчины уже готовы потерять голову.

– Не думаю, что из нее получится хорошая супруга партнера Банка Пиластеров.

– Ну, от ее мнения ровным счетом ничего не зависит. Все финансовые решения принимают сами партнеры.

Августа едва не заскрежетала зубами от бессилия. Значит, ему мало, что Нора родом из семьи рабочих. Как же достучаться до Джозефа и до других партнеров? Как опорочить Хью и его жену перед ними?

Тут ей в голову пришла одна мысль.

Гнев Августы погас так же быстро, как и вспыхнул. А ведь опозорить Нору не так уж и сложно. Августа снова перевела взгляд наверх, где стояла ее жертва.

Нора с Хью в этот момент были увлечены беседой с венгерским послом, графом де Токоли, пожилым мужчиной сомнительных моральных качеств, нарядившимся Генрихом VIII, что подходило ему как нельзя лучше. «Нора только и ждет, кто бы ее соблазнил», – язвительно подумала Августа. Респектабельные дамы старательно переходили в другой конец зала, лишь бы избежать встречи с послом, но поскольку он считался важной дипломатической персоной, никто не смел отказать ему в приглашении на званые обеды и балы. Хью же, казалось, вовсе не тревожило, что его жена очаровательно хлопает ресницами в ответ на шутки старого развратника. Напротив, на его лице застыло выражение искреннего восхищения. В своем ослеплении он до сих пор видел в Норе одни лишь достоинства. Ну, долго это не протянется…

– Нора беседует с де Токоли, – пробормотала Августа Джозефу. – Ей бы следовало получше заботиться о своей репутации.

– Не будь к нему так груба, – с легким раздражением упрекнул ее Джозеф. – Мы как раз заключаем договор на два миллиона фунтов с правительством его страны.

Но до самого де Токоли Августе не было никакого дела, ее интересовала одна лишь Нора. Девчонка сама ставила себя под удар. У нее не было времени разобраться во всех хитростях светской жизни, и она еще не обучилась манерам высшего класса. Если как-нибудь сегодня вечером выставить ее на всеобщее посмешище, лучше всего на глазах принца Уэльского…

Не успела Августа подумать о принце, как снаружи донеслись восторженные приветственные крики, говорящие о том, что прибыли особы королевской крови.

Чуть позже появились принц и принцесса Александра, одетые королем Артуром и королевой Гвиневрой, в окружении рыцарей в доспехах и дам в средневековых платьях. Оркестр прервал вальс Штрауса посередине и заиграл национальный гимн. Все гости в холле склонили головы в знак почтения. Вслед за наследником трона, поднимавшимся по лестнице, по стоявшей на лестнице веренице людей шла своего рода волна из приседавших дам и кланяющихся мужчин. Делая реверанс, Августа подумала, что с каждым годом принц становится все толще и толще. Борода его еще почти не начала седеть, но голова быстро лысела. Августе всегда было жаль принцессу, вынужденную жить вместе с мужчиной, которого интересовали только веселые праздники и флирт с другими.

Герцог с герцогиней на верхней площадке поприветствовали членов королевской семьи и провели их в танцевальный зал. За ними последовали и другие гости.

Стены длинного зала были украшены цветами из теплиц поместья Тенби, а высокие зеркала между окнами отражали свет тысячи свечей. Между гостями сновали переодетые придворными королевы Елизаветы слуги в камзолах и обтягивающих чулках и разносили шампанское. Принц с принцессой поднялись на помост в дальнем конце зала и уселись на кресла, чтобы посмотреть заранее подготовленную процессию. Перед помостом образовалась небольшая давка, и Августа оказалась плечом к плечу с графом де Токоли.

– Какая очаровательная жена у вашего племянника, миссис Пиластер! – обратился к ней граф.

Августа ответила ему холодной улыбкой.

– Вы очень любезны, граф.

Он поднял бровь.

– Мне кажется, вы с этим не согласны? Ах да, вы, наверное, предпочли бы видеть женой Хью представительницу вашего класса.

– Вы отлично угадываете мысли.

– Но согласитесь, что в очаровании ей не откажешь.

– Несомненно.

– Чуть позже я собираюсь предложить ей потанцевать. Как вы думаете, она согласится?

Августа не могла удержаться, чтобы не отпустить язвительное замечание.

– Я полностью уверена в этом. Она не настолько разборчива.

И с этими словами отвернулась. Нора точно не откажется потанцевать с графом, а если граф позволит себе вольность…

Тут ее озарило.

Граф – вот ключевая фигура для ее замысла. Если свести Нору с графом, то получится поистине гремучая смесь.

Августа стала лихорадочно перебирать все возможные варианты. Действовать нужно было сегодня, другого настолько подходящего случая может и не представиться.

Чуть задыхаясь от возбуждения, Августа огляделась, заметила Мики и подошла к нему.

– Хочу, чтобы вы кое-что для меня сделали, да побыстрее, – сказала она без лишних слов.

Мики посмотрел на нее понимающим взглядом.

– Для вас – что угодно, – слегка иронично ответил он.

– Вы знакомы с графом де Токоли? – спросила она серьезно.

– Разумеется. Все дипломаты знают друг друга.

– Поговорите с ним и намекните, что Нора не прочь позволить себе всякие вольности.

Губы Мики скривились в усмешке.

– И все?

– Можно приукрасить, если так хочется.

– А можно добавить, что я знаю это, скажем, из личного опыта?

Беседа переходила рамки приличия, но Мики в голову пришла хорошая идея, и Августа кивнула.

– Так даже лучше.

– Вы же представляете, как он отреагирует? – спросил Мики.

– Надеюсь, он сделает ей непристойное предложение.

– Ну, если вы добиваетесь именно этого…

– Именно этого…

Мики кивнул.

– Как вам будет угодно, госпожа. Я ваш раб во всем.

Августа отмахнулась от комплимента; сейчас было не до игривой любезности. Обернувшись, она посмотрела на Нору, в изумлении рассматривающую богатое убранство зала и причудливые костюмы. Было видно, что девушка в замешательстве и что ее легко сбить с толку. Без дальнейших раздумий Августа проложила себе путь сквозь толпу к Норе.

– Хочу дать вам один совет, – сказала она, наклонившись к уху девушки.

– Спасибо, премного благодарна. Я слушаю, – ответила Нора.

Хью, очевидно, в разговорах с молодой женой обрисовал свою тетку не в самом выгодном свете, но, к ее чести, она не демонстрировала ни малейших признаков враждебности. Наверное, еще не решила, как вести себя с Августой.

– Я видела, как вы беседовали с графом де Токоли, – сказала Августа.

– А, этот старикашка, – закивала Нора.

Августа поразилась ее бестактности, но продолжила:

– Будьте осторожны с ним, если дорожите своей репутацией.

– Быть осторожной? Это как?

– Разумеется, соблюдайте правила вежливости, но не позволяйте ему лишнего. Ему достаточно малейшего намека, и он поставит вас в неловкое положение, если сразу же не дать ему решительный отпор.

Нора кивнула, словно понимая, о чем идет речь.

– Не бойтесь. Я знаю, как держать себя с такими типами.

Хью в это время стоял неподалеку и беседовал с герцогом Нориджем. Увидев Августу, он насторожился и подошел к жене, чтобы выяснить, в чем дело. Но Августа уже сказала все, что ей было нужно, и отошла, чтобы посмотреть костюмированную процессию. Семена упали на благодатную почву, теперь нужно только ждать и надеяться на лучшее.

Перед помостом, где сидел принц, прошли некоторые члены «кружка Мальборо», в том числе герцог и герцогиня Кингсбридж и Солли Гринборн с супругой Мэйзи, переодетые восточными султанами, ханами и пашами. Вместо того чтобы кланяться, они опускались на колени и возносили хвалы своему повелителю. Тучный принц благосклонно смеялся, а зрители аплодировали. При виде Мэйзи Августа слегка поморщилась, но сейчас все ее мысли были заняты другим. Помешать ее плану могли тысячи самых разных мелочей: де Токоли мог увлечься другой молодой красоткой, Нора могла ограничиться с ним любезностями, Хью мог оказаться слишком близко к ним, чтобы Токоли решился на вольность и тому подобное. Но при удаче публику ждало развлечение получше, чем показ костюмов.

Зрелище подходило к концу, когда Августа заметила Дэвида Миддлтона, упорно прокладывающего путь через толпу в ее направлении. Сердце ее замерло.

В последний раз она видела Миддлтона шесть лет назад, когда он настойчиво расспрашивал ее о том, что произошло в день смерти его брата Питера в Уиндфилдской школе. Тогда Августа сказала ему, что два свидетеля, Хью Пиластер и Антонио Сильва, находятся за границей и что связаться с ними практически невозможно. Теперь же Хью находился в этом же зале. Но откуда у простого адвоката приглашение на светский бал? Августа вдруг вспомнила, как ей говорили, что Миддлтон – дальний родственник герцога Тенби. Этот факт она не учла. «Да что за напасть! Просто невозможно держать все в голове!» – мысленно сокрушалась она.

К ее ужасу, Миддлтон остановился рядом с Хью. Августа постаралась подобраться поближе и услышала слова:

– Приветствую вас, Пиластер! Я слышал, вы вернулись в Англию. Помните меня? Я брат Питера Миддлтона.

Августа отвернулась, чтобы скрыть свое лицо, и насторожила слух.

– Да, помню. Вы еще были на расследовании, – ответил Хью. – Позвольте представить вам мою супругу.

– Приятно познакомиться, – отделался Миддлтон формальным приветствием, и снова повернулся к Хью: – Сказать по правде, результаты расследования меня не удовлетворили.

Августа похолодела. Должно быть, Миддлтон совсем помешался, раз заговорил на балу на такую неподходящую тему. Неужели бедный Тедди никогда не избавится от старого груза подозрений?

Ответа Хью она не слышала, но тон его был вполне нейтральным.

Миддлтон повысил голос, и она снова разобрала его слова.

– Должен вам сказать, что никто в школе не верил Эдварду, будто он пытался спасти моего брата.

Августа напряглась, ожидая ответа Хью, но тот сказал что-то вежливое о том, что с тех пор прошло много времени.

Вдруг рядом с ней объявился Мики. Несмотря на беззаботное выражение лица, глаза его слегка бегали из стороны в сторону, выдавая волнение.

– Кто это там, неужели старина Миддлтон? – спросил он, наклонившись к ее уху.

Августа кивнула.

– Так я и думал. Не обознался.

– Тише, лучше послушай.

В голосе Миддлтона зазвучали агрессивные нотки:

– Я полагаю, вы прекрасно знаете, что произошло тогда на самом деле.

– Вот как? – Хью тоже повысил голос, меняя тон на менее дружелюбный.

– Извините меня за прямоту, мистер Пиластер, но погибший был мне родным братом. Я много лет размышлял над этим случаем. Вам не кажется, что я имею право узнать правду?

Хью задумался. Августа понимала, что такой призыв обязательно найдет отклик в душе Хью, слишком щепетильного в вопросах справедливости и чести. Необходимо было вмешаться, заставить их сменить тему или развести в разные стороны, но тем самым она признает, что ей есть что скрывать. Оставалось только и дальше беспомощно наблюдать за ужасавшей ее беседой и стараться расслышать слова среди гула толпы.

Наконец Хью ответил:

– Я не видел, как погиб Питер, Миддлтон. Поэтому я не могу сказать наверняка, что там произошло, а строить догадки было бы неблагоразумно.

– Но у вас же есть какие-то подозрения? Вы сами, очевидно, пришли к какому-то выводу?

– В таком деле нельзя отталкиваться от предположений. Это было бы безответственно. Вы утверждаете, что хотите узнать правду. В этом я с вами целиком согласен. Если мне станет известна правда, я сочту своим долгом поделиться ею с вами. Но в настоящее время сделать этого я не могу.

– Сдается мне, вы выгораживаете своего кузена.

Для Хью его слова прозвучали оскорблением.

– Черт побери, Миддлтон, это уже слишком. Вы вправе сердиться и негодовать, но не вправе обвинять меня во лжи.

– В том, что кто-то лжет, у меня нет никаких сомнений, – грубо ответил Миддлтон и отошел.

Августа вздохнула с облегчением. У нее подогнулись колени, и ей пришлось опереться о Мики. На этот раз чрезмерная принципиальность Хью сыграла ей на руку. Хью подозревал, что Эдвард каким-то образом причастен к гибели Питера, но поскольку это были всего лишь подозрения, он не мог выразить их вслух. Миддлтон же, проявляя настойчивость, только настроил Хью против себя. Среди джентльменов обвинение во лжи считалось оскорблением, и молодые люди вроде Хью относились к этому весьма серьезно. Скорее всего Миддлтон и Хью после такого никогда больше не заговорят друг с другом.

Итак, кризис, заставший ее врасплох, словно летняя гроза, так же быстро и миновал, оставив после себя лишь небольшое смятение.

Тем временем показ костюмов закончился, и оркестр заиграл кадриль. Принц взял под руку герцогиню, а герцог – принцессу, и вместе они вышли на середину зала, образовав первую четверку. За ними последовали другие пары. На многих были тяжелые или неудобные костюмы, поэтому танцевали все довольно вяло, особенно дамы с высоченными прическами.

– Надеюсь, Миддлтон нам больше не угроза, – сказала Августа Мики.

– Нет, если Хью будет держать рот на замке.

– И пока ваш приятель Сильва будет оставаться в Кордове.

– В последние годы его семейство утратило влияние, так что он вряд ли окажется в Европе.

– Вот и прекрасно.

Мысли Августы вернулись к текущей интриге.

– Вы поговорили с де Токоли?

– Поговорил.

– Хорошо.

– Надеюсь, вы понимаете, что делаете?

Августа посмотрела на него осуждающе.

– Ах, извините, мадам! – шутливо воскликнул Мики. – Как неблагоразумно с моей стороны сомневаться в вашей мудрости!

Вторым танцем шел вальс, и Мики пригласил ее. Августа вспомнила, что в ее детстве вальс считался неприличным, потому что партнеры держались слишком близко друг к другу и кавалер даже обнимал рукой даму за талию. Но сейчас вальс танцевали даже члены королевского семейства.

Едва Мики взял ее за руку, как весь мир вокруг преобразился, и Августе показалось, будто ей снова семнадцать лет и она танцует со Стрэнгом. Стрэнг всегда уделял полное внимание партнерше, не задумываясь о том, куда поставить ноги. Мики отличался тем же талантом. Рядом с ним Августа ощущала себя молодой, красивой и беззаботной. У него были мягкие руки, от него пахло табаком и маслом для волос, и от него шло тепло, когда она склонялась к нему поближе. Она даже немного позавидовала Рейчел, делившей с ним кровать. В памяти у нее вдруг ясно вспыхнула сцена, происшедшая шесть лет назад в спальне Старого Сета, но все, что случилось тогда, казалось совершенно нереальным, похожим на сон, и она никогда до конца не верила, что это было на самом деле.

Некоторые женщины в ее положении давно бы завели интрижку, но хотя Августа иногда и мечтала о том, чтобы тайком встречаться с Мики, она прекрасно понимала, что никогда не снизойдет до того, чтобы встречаться в каких-нибудь темных переулках, выкраивать время тайных встреч и придумывать оправдание для мужа. Кроме того, такого рода отношения часто становились известными и о них судачили сплетники. Нет, уж лучше она бы оставила Джозефа и уехала куда-нибудь с Мики, он бы не отказался. В любом случае она могла бы его уговорить, если постараться. Но мечты так и оставались мечтами; в реальности ей пришлось бы слишком со многим расстаться: с тремя домами, с экипажем, с деньгами на платья, с социальным положением, с приглашениями на подобные балы. Стрэнг мог бы предложить ей все это и даже больше, но у Мики были лишь его красота и притягательность, а этого недостаточно.

– Взгляните вон туда, – сказал Мики.

Августа посмотрела туда, куда он показал кивком, и увидела Нору, танцующую с графом де Токоли.

– Подойдем к ним, – предложила она.

Пробираться в другой конец зала было нелегко, тем более что там собрались друзья принца, и все присутствующие хотели быть рядом с ними. Но Мики ловко провел ее между танцующими парами.

Вальс все никак не кончался, и казалось, простенькая мелодия будет повторяться вечно. Пока что Нора с графом выглядели как любая другая пара: кавалер время от времени говорил что-то даме, а та улыбалась. При этом он держал ее к себе чуть-чуть ближе, чем это позволяли строгие правила приличия, но этого было недостаточно, чтобы вызвать пересуды. Неужели Августа недооценила свои жертвы? Ее охватило напряжение, и она то и дело сбивалась с ритма, не обращая внимания на музыку оркестра.

Наконец мелодия стала подбираться к своему завершению. Августа не сводила глаза с Норы и графа. Вдруг лицо Норы исказила гримаса недовольства – должно быть, граф сказал то, что Норе не понравилось. В душе Августы затеплилась надежда, но Нора, по всей видимости, сочла слова графа недостаточно оскорбительным, чтобы устроить сцену, и потому продолжила танец.

Августа уже собиралась оставить надежду, как за несколько тактов до конца вальса наконец-то разразилась буря.

Августа единственная увидела, как она начиналась. Граф прижался губами к уху Норы и что-то прошептал. Нора покраснела, резко остановилась и оттолкнула графа, но все, кроме Августы, были увлечены танцем, чтобы обратить на это внимание. Граф же не унимался и попытал удачу еще раз, сопроводив свои слова сладострастной улыбкой. Едва музыка прекратилась, как Нора размахнулась и отвесила своему кавалеру звонкую пощечину.

В наступившей тишине звук показался выстрелом из ружья. Причем это была вовсе не та пощечина, какую иногда дают дамы не в меру острящим господам в гостиных и салонах. Это была настоящая оплеуха, достойная пьяного забулдыги в баре, нагло полезшего под платье к своей еще не вполне одурманенной подруге. Граф машинально шагнул назад и налетел на принца Уэльского.

Десятки ртов ахнули в изумлении. Принц пошатнулся и едва не упал, но его подхватил герцог Тенби.

– Только попробуй еще раз подкатить ко мне, старый и грязный мерзавец! – крикнула Нора с грубым акцентом кокни.

Еще несколько секунд обстановка напоминала живую картину: разгневанная женщина, униженный граф и обескураженный принц. Августу переполняло ликование. Ее план сработал даже лучше, чем она предполагала!

Потом к Норе подошел Хью и решительно взял ее за локоть. Граф выпрямил плечи и с достоинством вышел из зала. Вокруг принца сгрудились приближенные, скрывшие его от любопытных глаз. Нестройный хор голосов заполнил помещение.

Августа торжествующе посмотрела на Мики.

– Великолепно! – прошептал он, искренне выражая свое удовольствие. – Вы превзошли самое себя, Августа.

Он пожал ей руку и отвел в сторону. К ним подошел Джозеф.

– Вот негодница! – воскликнул он. – Устроить такую сцену прямо под носом принца. Навлекла позор на все семейство, да и ценный контракт теперь под угрозой.

Именно такой реакции Августа и добивалась.

– Теперь-то ты понимаешь, что Хью нельзя назначать партнером, – сказала она, не слишком сдерживая свое ликование.

Джозеф окинул ее оценивающим взглядом. На какое-то мгновение ей показалось, что она переусердствовала и он догадался, что за всей этой сценой стоит она. Но если у него в голове и промелькнуло подозрение, он постарался отогнать его от себя.

– Ты права, дорогая. Ты была права с самого начала.

Хью между тем вел Нору к дверям.

– Простите, нам придется уйти, – сказал он нейтральным тоном, поравнявшись с ними.

– Нам всем придется уйти, – сказала Августа.

Но ей хотелось задержать их еще ненадолго. Если сегодня вечером не произойдет больше ничего из ряда вон выходящего, то завтра, пожалуй, многие решат, что этот случай и не был такой уж большой катастрофой. Нужно было подогреть возмущение собравшихся шумной перепалкой, резкими словами и обвинениями, забыть которые нелегко. Она положила ладонь на плечо Норы.

– Я предупреждала тебя насчет графа де Токоли, – сказала она с легкой ноткой осуждения в голосе.

– Когда такой мужчина оскорбляет даму во время танца, он почти не оставляет ей выбора, кроме как устроить сцену.

– Не смеши нас, Хью, – упрекнула его Августа. – Любая хорошо воспитанная девушка знает, как поступать в подобных случаях. В таких случаях лучше всего сказать, что тебе нездоровится, и вызвать экипаж.

Хью не стал возражать, он понимал, что его тетка права. И снова Августа испугалась, что напряжение стихнет и об инциденте со временем забудут. Но Джозеф все еще сердился и сказал Хью:

– Бог знает сколько вреда ты сегодня нанес семейству и банку.

Хью покраснел.

– Что вы хотите этим сказать? – спросил он сухо.

К удовлетворению Августы, переча Джозефу, Хью делал себе только хуже. Ее племянник все-таки слишком молод и не догадывается, что сейчас лучше всего замолчать и уехать домой, не говоря ни слова.

– У нас определенно сорвалась сделка с Венгрией, и нас уж точно не позовут второй раз на такой бал с членами королевского семейства.

– Это я понял, – сказал Хью. – Я не понял, почему вы сказали, что виной всему был я.

«Еще лучше!» – со злорадством подумала Августа.

Хью побагровел от негодования, но еще держал себя в руках.

– Позвольте мне кое-что уяснить. Получается, что жена Пиластера должна терпеть оскорбления и унижения во время танцев и покорно молчать из страха, что сорвется ценная сделка? Такова ваша философия?

Джозеф от такого вопроса пришел в ярость.

– Ты нахальный щенок! – взорвался он. – Я хочу сказать, что, взяв себе в супруги выскочку из низов, ты испортил себе карьеру в банке! Никаким партнером тебе теперь не быть.

«Наконец-то! – поздравила себя Августа. – Наконец-то он произнес слова, которые я так долго из него вытягивала!»

Хью замолчал. В отличие от Августы он не подготовился заранее и не продумал все возможные возражения. Он только сейчас начал осознавать всю серьезность ситуации. Выражение гнева на его лице сменилось обеспокоенностью, затем пониманием, а под конец отчаянием.

Августа с трудом подавила торжествующую улыбку. Она получила то, что хотела. Она выиграла очередное сражение. Пусть Джозеф позже и пожалеет о своих словах, но вряд ли он от них откажется. Уж слишком гордым он был для этого.

– Значит, вот как, – сказал Хью наконец, поглядывая чаще на Августу, чем на Джозефа.

Она с удивлением заметила, что он едва сдерживает слезы.

– Ну что ж, тетушка Августа. Вы победили. Не знаю, как у вас это получилось, но то, что за всем случившимся стоите вы, – это несомненно.

Он повернулся к Джозефу.

– А вы, дядюшка Джозеф, должны хорошенько подумать о том, кто искренне радеет о банке… – он снова бросил взгляд на Августу и добавил: – И кто его настоящий враг.

III

Новость о том, что Хью впал в немилость, разлетелась по Сити за несколько часов. На следующий день клиенты, которые в последнее время буквально осаждали банк, чтобы встретиться с ним по поводу финансирования железных дорог, сталеплавильных заводов, верфей и пригородной застройки, один за другим отменяли встречи. Клерки, до этого относившиеся к нему с почтением, как к партнеру, едва лишь удостаивали его кивка головы, как обычного распорядителя. Если раньше всякий раз, стоило ему выйти на улицу, его сразу же окружали незнакомцы, желавшие узнать его мнение об американской компании «Грэнд Транк Рейлроуд», о цене облигаций Луизианы и о государственном долге США, то теперь он мог совершенно свободно прогуляться до любой кофейни в соседних с банком переулках.

В кабинете партнеров долго спорили. Когда Джозеф заявил, что Хью не будет партнером, дядя Сэмюэл возмутился. Но Молодой Уильям поддержал своего брата, как и майор Харстхорн, поэтому при голосовании Сэмюэл оказался в меньшинстве.

О том, что произошло в кабинете, Хью с мрачным видом рассказал главный клерк Джонас Малберри.

– Должен признаться, что крайне сожалею о принятом решении, мистер Хью, – сказал добродушный лысеющий мужчина, искреннее выражая свое сочувствие. – Когда вы в юности работали под моим началом, вы никогда не сваливали свою вину на меня, как это делали некоторые другие представители вашего семейства.

– Мне никогда и в голову не пришло бы, мистер Малберри, – с грустной улыбкой сказал Хью.

Нора проплакала неделю. Хью ее не обвинял в том, что произошло. Никто не заставлял его жениться на ней, он принял самостоятельное решение и должен сам нести ответственность. Рассчитывать на поддержку родственников, как можно было бы надеяться в более дружных семьях, он не мог.

Немного успокоившись, Нора, казалось, охладела к нему. Она не понимала, как много для него значила должность партнера. С некоторым разочарованием он понял, что его супруга не умеет сочувствовать другим – наверное, потому что росла без матери и вынуждена была всегда заботиться прежде всего о себе. Ее отношение к жизни немного раздражало Хью, но по вечерам, когда они ложились вместе в большую мягкую кровать и предавались страсти, он забывал обо всем.

Внутри Хью росло разочарование в работе, но сейчас, когда он содержал жену, большой дом и шесть слуг, он был вынужден оставаться в банке. Ему выделили отдельный кабинет на том же этаже, что и кабинет партнеров. Он повесил на стене большую карту Северной Америки и каждый понедельник составлял отчет о своей деятельности, отсылая его по телеграфу Сидни Мадлеру в Нью-Йорк. На второй понедельник после бала у герцогини Тенби в телеграфной комнате на первом этаже Хью увидел незнакомого молодого человека примерно двадцати с небольшим лет. Хью улыбнулся и поприветствовал его.

– Добры день. Вы кто?

– Саймон Оливер, – ответил молодой человек с легким акцентом, похожим на испанский.

– Должно быть, вы новичок, – сказал Хью и протянул руку. – Приятно познакомиться, я Хью Пиластер.

– Мне тоже приятно познакомиться, – отозвался новичок и замолчал.

– Я занимаюсь кредитами по Северной Америке, – продолжил Хью. – А вы чем?

– Я помощник мистера Эдварда.

– А вы, случайно, не из Южной Америки? – догадался Хью.

– Да, из Кордовы.

Поскольку Эдвард заведовал операциями в Южной Америке, и в Кордове в частности, то для него имело смысл нанять уроженца этой страны, тем более что сам Эдвард не говорил по-испански.

– Я учился в одной школе с посланником Кордовы, Мики Мирандой, – сказал Хью. – Вы, должно быть, знаете его.

– Это мой кузен.

– Ах, вот как.

Между ними не было семейного сходства, но внешне Оливер выглядел безупречно: идеально сидящий костюм, начищенные до блеска туфли, тщательно приглаженные волосы. Наверняка он старался подражать своему более удачливому старшему родственнику.

– Надеюсь, вам понравится работать у нас.

– Благодарю вас.

Вернувшись в свой кабинет, Хью задумался. Эдварду, конечно, были необходимы помощники, но Хью беспокоило то, что родственник Мики занимает такую довольно влиятельную должность в банке.

Через несколько дней его опасения подтвердились. Джонас Малберри опять рассказал ему о том, что происходит в кабинете партнеров. Он зашел к Хью, чтобы передать расписание платежей, которые банк должен был совершить в Лондоне от имени правительства США, но на самом деле ему хотелось поговорить. Его вытянутое, похожее на морду спаниеля лицо вытянулось еще больше, когда он сказал:

– Не нравится мне это, мистер Хью. Южноамериканские облигации никогда не считались надежными.

– Но мы же не делаем никаких займов для Южной Америки, разве не так?

– Таково было предложение мистера Эдварда, и партнеры с ним согласились.

– И что же он предложил финансировать?

– Строительство новой железной дороги из столицы Пальмы в провинцию Санта-Мария…

– Губернатор которой – Папа Миранда.

– Совершенно верно. Отец приятеля мистера Эдварда, сеньора Миранды.

– И дядя помощника Эдварда, Саймона Оливера.

Малберри неодобрительно покачал головой.

– Я работал здесь клерком пятнадцать лет назад, когда правительство Венесуэлы отказалось платить по своим облигациям. Мой отец, успокой Господь его душу, помнил отказ от обязательств Аргентины 1828 года. И посмотрите на мексиканские облигации – выплаты по ним проводятся нерегулярно, как пожелает правительство. Кто вообще так поступает?

Хью кивнул.

– И вообще, если инвесторы могут получать пять-шесть процентов, вкладывая в акции железнодорожных компаний США, зачем им рисковать своим капиталом в Кордове?

– Вот именно.

Хью задумчиво потер лоб.

– Ну что ж, я постараюсь выяснить, что они задумали.

Малберри положил на стол целую кипу документов.

– Мистер Сэмюэл попросил передать ему доклад по дальневосточным обязательствам. Можете передать эти бумаги ему.

Хью усмехнулся.

– А вы все продумали.

Он взял бумаги и направился в кабинет партнеров. Там он застал лишь Сэмюэла и Джозефа. Джозеф диктовал письмо стенографистке, а Сэмюэл склонился над картой Китая. Хью положил доклад на его стол и сказал:

– Малберри попросил передать вам.

– Спасибо, – Сэмюэл поднял голову и улыбнулся. – Что-то еще?

– Да, хотелось бы узнать, почему мы финансируем железную дорогу в Санта-Марии.

Джозеф на мгновение замолчал, потом продолжил диктовку.

– Да, это не самое привлекательное капиталовложение за последнее время. Но имя Пиластеров придает ему вес, и, я думаю, в конечном итоге оно окажется неплохим.

– Но то же самое можно было бы сказать о любом сделанном нам предложении, – возразил Хью. – Мы сохраняем свою высокую репутацию только потому, что никогда не предлагаем инвесторам облигаций, которые всего лишь «неплохие».

– Ваш дядюшка Джозеф полагает, что Южная Америка готова к финансовому возрождению.

Услышав свое имя, Джозеф вставил слово:

– Это пробный шар. Мы просто хотим проверить обстановку.

– И все равно дело рискованное.

– Если бы мой прапрадед не отважился на риск и не вложил все свои средства в один невольничий корабль, то никакого Банка Пиластеров сейчас бы не существовало.

– Но с тех пор Пиластеры всегда оставляли разведку на усмотрение более мелких банков, склонных к спекуляциям.

Дядя Джозеф не хотел вступать в спор и ответил раздражительно:

– Одно исключение не помешает.

– Но готовность делать исключения может дорого нам стоить.

– Об этом не тебе судить.

Хью нахмурился. Его инстинкты подсказывали ему, что инвестиции не имеют коммерческого смысла и что даже Джозеф не может объяснить толком, что они с этого получат. Тогда каков же истинный смысл авантюры? Задавая себе этот вопрос, Хью уже знал ответ на него.

– Это Эдвард вам предложил? Вы хотели поощрить его, показать, что не зря сделали его партнером? И потому приняли его первое предложение в новой роли, даже несмотря на то, что оно было непродуманным?

– Я не обязан отчитываться перед тобой в своих решениях!

– А вы не вправе рисковать деньгами других людей только из желания оказать услугу своему сыну. Если сделка не оправдает ваших ожиданий, небольшие инвесторы из Брайтона и Харрогита лишатся всех своих средств.

– Ты не партнер, и твое мнение по этому вопросу не имеет значения.

Хью не нравилось, когда в разговоре собеседники меняют тему, и он раздраженно возразил:

– Тем не менее я тоже Пиластер, и когда вы принимаете необдуманные решения от имени банка, страдает и мое имя.

Сэмюэл попытался успокоить его:

– Мне кажется, сказано достаточно, Хью…

Хью понимал, что лучше всего ему сейчас замолчать, но уже не мог остановиться:

– Боюсь, недостаточно.

Он сам услышал, как кричит, и понизил голос:

– Вы подрываете твердые принципы банка. Наш самый ценный актив – это наше доброе имя. Использовать его во всяких сомнительных предприятиях – все равно что мотовство, пустая трата капитала.

Дядя Джозеф уже не думал о правилах приличия.

– Да как ты смеешь читать мне лекцию в моем же банке, ты, молокосос! Вон из кабинета! Чтобы ноги твоей здесь не было!

Хью замолчал, но долго не сводил глаз с дяди. Его трясло от гнева и обиды. Идиот Эдвард стал партнером и заключает необдуманные сделки, пользуясь покровительством своего отца, а он, Хью, совершенно ничего не может поделать. В ярости Хью повернулся и вышел из комнаты, громко хлопнув дверью.

Через десять минут Хью уже спрашивал Солли Гринборна, нельзя ли устроиться на работу в их банке. Он не был уверен, что Гринборны возьмут его; да, благодаря своим связям в Соединенных Штатах и Канаде он считался бы ценным сотрудником в любом банке, но среди банкиров бытовало мнение, что переманивать ведущих сотрудников друг у друга – это не по-джентльменски. Кроме того, Гринборны могли опасаться, что Хью разболтает их коммерческие тайны за обеденным столом в кругу своей семьи, и тот факт, что он не был евреем, только усиливал их подозрения.

Вместе с тем Хью нисколько не сомневался в том, что его карьере в Банке Пиластеров настал конец. Больше ему там делать нечего.

С утра шел дождь, но к полудню из-за туч выглянуло солнце, и от куч навоза, усеивавших лондонские улицы, пошел пар. В деловом районе Сити строгие здания в классическом стиле соседствовали с обветшалыми постройками. Внешне Банк Гринборнов совершенно не походил на Банк Пиластеров, располагавшийся в роскошном здании. Несведущий прохожий, взглянув на старый дом на Темз-стрит, ни за что бы не сказал, что перед ним главный офис еще более крупного и влиятельного банка, а ведь именно здесь три поколения назад располагалась контора торговцев мехом, с которой все и началось. Когда Гринборнам требовались новые помещения, они просто покупали следующий дом по улице, и теперь банку принадлежали четыре примыкавших друг к другу здания и еще три на другой стороне. В этих унылых с виду постройках проворачивались дела, нисколько не уступавшие, а порой и превосходящие по масштабу финансовые операции Пиластеров.

Внутри царила суматоха. Хью пришлось прокладывать себе путь в тесном помещении среди шумных посетителей, похожих скорее на средневековых ходоков к королю. Каждый из них утверждал, что стоит ему перемолвиться парой слов с самим Беном Гринборном о его деле, как на него сразу же свалится целое состояние. Извилистые коридоры и узкие лестницы преграждали жестяные ящики со старыми папками, коробки с письменными принадлежностями и огромные бутыли с чернилами. Любой мало-мальски свободный закуток был переоборудован под кабинет клерка. Хью нашел Солли в большом помещении с неровным полом и перекошенным окном, выходящим на реку. Грузное тело Солли было наполовину скрыто за столом с кучей бумаг.

– Живу во дворце, а работаю в хлеву, – грустно пошутил Солли. – Постоянно убеждаю отца заказать постройку нового здания, как у вас, но он говорит, что никакой доли прибыли он от этого не получит, так что это всего лишь пустая трата денег.

Хью сел на комковатый диван и взял предложенный ему бокал с дорогим хересом. Ему было немного не по себе – отчасти потому, что никак не удавалось избавиться от посторонних мыслей о Мэйзи. Он совершенно точно знал, что, представься ему подходящий случай, он снова бы соблазнил ее, как несколько лет тому назад. Как тогда в загородном доме, если бы она позволила ему войти. «Но все теперь в прошлом», – повторял он себе. В Кингсбридж-Мэнор Мэйзи заперла дверь на замок, а он женился на Норе. Ему не хотелось примерять на себя роль неверного мужа.

И все же неловкость оставалась.

– Я пришел обсудить с тобой кое-какое дело, – произнес он наконец.

– Весь в твоем распоряжении, – добродушно отозвался Солли.

– Как тебе известно, я занимаюсь Северной Америкой.

– Еще бы мне этого не знать! Вы там все так плотно захватили, что нам и не сунуться!

– Вот именно. И в результате вы теряете большое количество крайне выгодных сделок.

– Не наступай на больную мозоль. Отец постоянно пилит меня, почему я не похож на тебя.

– Вам нужен человек, имеющий опыт ведения дел в Северной Америке. Было бы неплохо, если бы он обосновался в Нью-Йорке и руководил вашим филиалом там.

– Да. А еще волшебная фея, которая все это сделает.

– Я серьезно, Гринборн. Я такой человек.

– Ты?!

– Я хочу работать на вас.

Солли замолчал в изумлении и только таращил глаза сквозь очки, словно проверяя, настоящий ли Хью сидит перед ним. Потом он покачал головой и сказал:

– Это из-за того случая на балу Тенби, я полагаю.

– Мне сообщили, что из-за жены мне не быть партнером.

Хью подумал, что Солли должен посочувствовать ему, ведь он и сам выбрал себе жену из низов.

– Мне искренне жаль.

– Но я не прошу меня жалеть. Я знаю себе цену, и вам придется ее заплатить. Сейчас я получаю тысячу в год, и я надеюсь, эта сумма с каждым годом будет увеличиваться по мере того, как я буду увеличивать благосостояние банка.

– Ну, это не вопрос, – сказал Солли, немного подумав. – Предложение более чем щедрое. Я рад, что ты пришел ко мне. Ты хороший друг и великолепный финансист.

При словах «хороший друг» Хью снова вспомнил о Мэйзи и почувствовал угрызения совести.

– Работать вместе с тобой – что может быть лучше! Я бы и мечтать об этом не смел, – продолжал Солли.

– Ты о чем-то недоговариваешь, или мне кажется? – спросил Хью.

Солли покачал своей совиной головой.

– Нет-нет, я полностью согласен. Насколько это в моей власти. Конечно, я не могу нанять тебя, как нанимаю письмоводителя. Мне нужно обсудить это дело с отцом. Но ты же сам знаешь, что для банкиров самый главный аргумент – это выгода. Отец в любом случае не захочет упускать такую возможность – прибрать к рукам значительную долю североамериканского рынка.

Хью не разделял уверенности своего товарища, но все же спросил:

– Так когда ты поговоришь с ним?

– Да хотя бы прямо сейчас! – сказал Солли, вставая с кресла. – Я скоро вернусь, а ты пока можешь выпить еще бокал хереса.

Солли вышел из кабинета, а Хью пополнил бокал, но не смог заставить себя проглотить. Его сковало сильное волнение. Никогда раньше он не просил никого о работе, а сейчас его будущее зависело от прихоти старого Бена Гринборна. Впервые он понял, что испытывали молодые люди с начищенными туфлями и накрахмаленными воротничками, с которыми он иногда беседовал о найме на службу. В нетерпении он поднялся и подошел к окну. У дальнего берега реки стояла баржа, с которой грузчики таскали на склад тюки табака. Если это табак из Виргинии, то скорее всего о сделке договаривался как раз он.

Хью на мгновение показалось, что он снова ожидает отправки судна в Бостон, как шесть лет назад. Как и в тот раз, он оставляет позади привычную жизнь, не зная, что готовит ему завтрашний день.

Солли вернулся с отцом. Бен Гринборн, как всегда, походил на старого прусского генерала со строгой осанкой. Хью пожал ему руку и почти украдкой посмотрел в лицо. Брови были нахмурены, губы сжаты. Неужели это отказ?

– Солли сказал, что твои родственники решили не предлагать тебе должность партнера. – Бен говорил, словно чеканя и взвешивая каждое слово.

– Точнее говоря, они сделали такое предложение, но потом передумали.

Бен кивнул. Он ценил точность.

– Не мне критиковать их решение. Но если вы выставляете на продажу свой опыт, приобретенный в Северной Америке, то я определенно готов предложить за него подходящую цену.

Сердце в груди у Хью забилось быстрее. Похоже, ему предлагают работу.

– Благодарю вас! – не удержался он.

– Но во избежание возможных разногласий я с самого начала хочу четко заявить, что здесь вам никогда не предложат стать партнером.

Настолько далеко Хью в будущее не заглядывал, но тем не менее эти слова несколько охладили его восторг.

– Да-да, я понимаю.

– Я говорю это сейчас, чтобы вы не думали, будто этот факт каким-то образом связан с вашей работой. У меня много неплохих знакомых и коллег из христиан, но все партнеры этого банка всегда были евреями, и так будет и впредь.

– Я ценю вашу прямоту, – сказал Хью, но про себя подумал: «Какой же он, по сути, сухарь!»

– Ваше предложение остается в силе?

– Да.

– Тогда надеюсь на плодотворное сотрудничество, – сказал Бен Гринборн, еще раз пожимая руку Хью, после чего повернулся и вышел.

– Добро пожаловать в фирму! – Солли и не пытался сдерживать улыбку до ушей.

– Спасибо, – ответил Хью и сел на диван.

Радость его омрачала мысль, что он никогда не станет партнером банка, но он постарался найти в своем нынешнем положении и хорошие стороны. Он получит хорошее жалованье и продолжит жить с комфортом – просто никогда не станет миллионером и не будет заведовать операциями, которые берут на себя только партнеры.

– Ну, когда приступишь к работе? – спросил Солли.

Хью еще не думал об этом.

– Вроде бы я должен подать официальное прошение об отставке за девяносто дней.

– Постарайся побыстрее.

– Да, конечно. Солли, я так рад, ты даже не представляешь.

– И я рад.

Хью не знал, что сказать еще, и поэтому встал, чтобы попрощаться, но Солли удержал его.

– Слушай, я тоже хотел кое о чем с тобой поговорить.

– Слушаю, – сказал Хью, снова садясь на диван.

– Насчет Норы. Надеюсь, ты не обидишься.

Хью задумался. Они с Солли были старыми друзьями, но заводить разговор о своей жене ему не хотелось. Он и сам еще не разобрался в своих к ней чувствах. С одной стороны, его расстроила устроенная ею сцена, но с другой стороны, ее можно было оправдать. Его иногда раздражали ее произношение, ее манеры и происхождение из рабочей среды, но он также гордился тем, что она такая симпатичная и очаровательная.

Справедливо решив, что не стоит быть слишком привередливым к человеку, который только что спас его карьеру, Хью сказал:

– Ну хорошо, говори…

– Как ты знаешь, я тоже женился на девушке… не из высшего общества.

Хью кивнул. Уж он-то прекрасно это осознавал, только не знал, с чем пришлось столкнуться Солли и Мэйзи, так как во время их свадьбы находился за границей. Но, по всей видимости, справились они неплохо, так как Мэйзи стала одной из самых популярных светских львиц Лондона, и если кто-то и вспоминал о ее низком происхождении, то никогда не упоминал об этом вслух. Ситуация была не типичная, но вполне возможная. Хью припомнил имена двух-трех красавиц, тоже из рабочей среды, но принятых в прошлом высшим обществом.

– Мэйзи прекрасно понимает, через что приходится проходить Норе. Она может ей помочь: объяснить, как вести себя, каких ошибок избегать, как надевать платье и шляпки, как вести себя с горничными, какие приказы отдавать дворецкому и все такое. Мэйзи всегда тепло отзывалась о тебе, Хью, поэтому я не сомневаюсь, что она с радостью согласится. Лично я не вижу ничего, что помешало бы и Норе быть принятой в светское общество.

Хью едва сдержал слезы, настолько его тронуло такое внимание со стороны друга.

– Да, было бы неплохо, – пробормотал он довольно сухо, стараясь скрыть свои чувства, и встал.

– Надеюсь, я не позволил себе лишнего? – обеспокоенно спросил Солли, когда они пожимали руки на прощание.

Хью подошел к двери.

– Напротив, Солли. Черт тебя подери, Гринборн! Ты гораздо лучший друг, чем я заслуживаю.

Вернувшись в Банк Пиластеров, Хью увидел у себя на рабочем столе записку. Развернув ее, он прочитал:

10:30

Дорогой Пиластер!

Нам нужно встретиться немедленно. Ты найдешь меня в кофейне «Плейг» за углом. Буду тебя ждать. Твой старый приятель,

Антонио Сильва

Значит, Тони вернулся! Когда он потратил больше, чем мог себе позволить в карточной игре с Эдвардом и Мики, ему пришлось с позором покинуть страну примерно в то же время, что и Хью. Чем же он занимался после этого? Сгорая от любопытства, Хью немедля отправился в кофейню.

Там он сразу увидел постаревшего и осунувшегося Тонио, читавшего за столиком газету «Таймс». Шевелюра его была такого-же огненно-рыжего цвета, но в остальном от проказливого школьника или от беспечного юноши не осталось и следа. Несмотря на то что он был одного возраста с Хью – недавно им исполнилось двадцать шесть лет, – вокруг глаз у него уже появились морщинки.

– Я жил в Бостоне, где добился большого успеха, – ответил Хью на первый вопрос Тонио. – В январе приехал на родину, но тут у меня опять возникли кое-какие проблемы с моей беспокойной семейкой. А ты как?

– У меня на родине произошли большие перемены. Мое семейство теперь не настолько влиятельное, как прежде. Мы до сих пор контролируем Милпиту, провинциальный город, откуда мы родом, но столица поделена между президентом Гарсией и другими.

– Кем именно?

– Партией Миранды.

– Родственниками Мики?

– Да, и теми, кто к ним примыкает, а таких с каждым месяцем становится все больше. Они захватили шахты по добыче нитратов на севере страны и разбогатели. После этого они сосредоточили в своих руках всю торговлю с Европой, потому что у них связи с вашим банком.

Хью удивился.

– Я знал, что Эдвард занимается сделками с промышленниками из Кордовы, но не догадывался, что все они проходят через Мики. И все же, я думаю, это не так уж важно.

– Это очень важно, – возразил Тонио и вынул из-под полы пальто пачку бумаг. – Вот, выдели несколько минут, почитай. Это статья, которую я написал для «Таймс».

Хью взял рукопись и начал читать. В статье говорилось об условиях труда на принадлежащей семейству Миранда нитратной шахте. Поскольку строительство шахты финансировал Банк Пиластеров, Тонио считал его ответственным за положение рабочих. Поначалу отчет не слишком впечатлял Хью: долгий рабочий день, низкая заработная плата и детский труд были распространены во многих странах. Но далее описывались настоящие зверства – вооруженные хлыстами и пистолетами охранники вовсю применяли свое оружие для поддержания строгой дисциплины. Рабочих, в том числе женщин и детей, жестоким образом наказывали за малейшее нарушение и избивали, а если они пытались сбежать до установленного срока работ, их могли даже застрелить. Тонио сам был свидетелем одного из таких «наказаний».

Хью пришел в ужас.

– Но ведь это настоящее убийство! – воскликнул он.

– Вот именно.

– А ваш президент знает об этом?

– Знает. Но Миранда у него в любимчиках.

– А ваше семейство…

– Раньше мы пытались как-то бороться, но теперь заняты только тем, как бы не потерять власть в своей собственной провинции.

Хью был потрясен, что его семья и его банк финансировали все эти ужасы, но решил гневное возмущение оставить на потом, а пока что трезво оценить ситуацию. Статья была как раз из тех, что охотно печатали в «Таймс». О ней заговорят на всех углах, в редакцию потекут письма возмущенных читателей, в парламенте зазвучат гневные речи. Многие предприниматели, особенно из методистов, серьезно задумаются над тем, продолжать ли им иметь дела с Пиластерами. Для банка это очень плохо.

«А мне что с того? – подумал Хью. – Банк и со мной обошелся скверно, поэтому я его и покидаю». Но все же он не мог не вмешаться. Несмотря ни на что, он пока что остается сотрудником банка, он собирается получить жалованье в конце месяца, и до тех пор он должен защищать интересы Пиластеров. Нужно определенно что-то сделать.

Чего добивается Тонио? Если он показал Хью статью до ее публикации в газете, значит, он хочет заключить какую-то сделку.

– И какова же твоя цель? – спросил он прямо. – Ты хочешь, чтобы мы прекратили финансировать эти шахты?

Тони отрицательно покачал головой.

– Уйдут Пиластеры – придут другие банкиры, не такие щепетильные. Нет, нужно действовать более осмотрительно.

– Похоже, у тебя что-то на уме.

– Семейство Миранда планирует построить железную дорогу.

– Да, я знаю. Дорогу от столицы до провинции Санта-Мария.

– Эта дорога сделает Папу Миранду самым богатым и влиятельным человеком в стране, за исключением разве что президента. А Папа Миранда – самый бессердечный злодей, какого только видел свет. Я хочу, чтобы строительство этой железной дороги остановили.

– И потому хочешь опубликовать эту статью.

– Несколько статей. И еще я организую ряд встреч, произнесу речи, поговорю с членами парламента и постараюсь добиться аудиенции у министра иностранных дел. Все, что нужно, чтобы финансирование дороги прекратилось раз и навсегда.

«А у него может получиться», – подумал Хью. Инвесторы не пожелают вкладывать свои средства в предприятие, по поводу которого в обществе поднимется большой шум. Его поразила происшедшая с Тонио перемена – вместо безответственного юнца, увлекавшегося азартными играми, перед ним сидел трезвомыслящий человек, затеявший кампанию против жестокого обращения с рабочими.

– А почему ты обратился ко мне?

– Мы можем ускорить процесс. Если банк откажется выпускать облигации для железной дороги, я не стану публиковать статью. Так вы избежите лишней шумихи, а я получу то, что хочу, – Тонио неловко улыбнулся. – Надеюсь, ты не считаешь, что я вас шантажирую. Да, немного грубовато, но не так, как хлестать детей плетью на шахте.

Хью кивнул.

– Да, не так жестоко. Я даже восхищаюсь твоей целеустремленностью. Правда, шумиха вокруг банка напрямую на меня уже не повлияет. Я собираюсь уйти из него.

– Неужели? – воскликнул Тонио. – Но почему?

– Долго рассказывать. Расскажу как-нибудь потом. А пока что я могу только рассказать партнерам о предложении, которое ты мне сделал. Пусть сами решают, как им поступать. Я уверен, что сейчас их мое мнение не заинтересует.

Он все еще держал в руках рукопись Тонио.

– Можно, я оставлю себе?

– Да, у меня есть копия.

На листах бумаги был напечатан адрес отеля «Рюсс» на Бервик-стрит в Сохо. Хью никогда не слышал о нем – это было далеко не самое респектабельное заведение Лондона.

– Я дам тебе знать о том, что сказали партнеры.

– Спасибо, – ответил Тонио и сменил тему: – Жаль, что наш разговор касался только дел. Надо как-нибудь посидеть, вспомнить былое.

– Ты еще должен познакомиться с моей женой.

– Да, было бы здорово.

– Ну ладно, будем на связи.

Хью вышел из кофейни и вернулся в банк. Взглянув на большие часы в зале, он удивился тому, что еще не было и часа дня – а столько уже всего произошло за утро! Решительным шагом он направился в кабинет партнеров, где застал Сэмюэла, Джозефа и Эдварда. Он передал статью Сэмюэлу, который прочитал ее и передал Эдварду.

Эдвард пролистал бумаги, покраснел и, не закончив чтения, вскочил с места и, направив указательный палец на Хью, закричал:

– Это все ты со своим школьным дружком! Вы все придумали, чтобы подорвать все наши операции в Южной Америке! Ты завидуешь мне, потому что тебя не назначили партнером!

Хью понимал, чем вызвана такая истерика. Торговля с Южной Америкой была единственным вкладом Эдварда в общее дело. Во всем остальном он был совершенно бесполезен для банка.

– Как ты был Тупицей Недом в школе, так им и остался, – вздохнул Хью. – Сейчас речь идет о том, признает ли банк свою вину в том, что помог упрочить богатство и влияние Папы Миранды – человека, который приказывает хлестать плетью женщин и убивать детей.

– Я в это не верю! – не унимался Эдвард. – Семейство Сильва всегда было врагом семейства Миранда. Это всего лишь грязный шантаж.

– Уверен, то же самое скажет и твой приятель Мики. Но как дело обстоит на самом деле?

Джозеф подозрительно взглянул на Хью.

– Всего лишь несколько часов назад ты пытался отговорить меня от этой затеи, а теперь приходишь и показываешь какие-то каракули. Любопытно… Уж не выдумал ли ты все это, чтобы досадить Эдварду и опорочить его как партнера?

Хью встал.

– Если вы сомневаетесь в моей честности, то мне лучше уйти.

Сэмюэл шагнул вперед и удержал его:

– Сядь, Хью. Не наше дело – выяснять, правда написанное или нет. Пусть этим занимаются судьи. Факт тот, что инвесторы сочтут предприятие «Железная дорога Санта-Марии» весьма сомнительным, и потому мы должны изменить свое решение.

– Я не собираюсь потворствовать шантажистам, – гневно сказал Джозеф. – Пусть этот латиноамериканский хлыщ печатает что хочет и катится ко всем чертям.

– Можно поступить по-другому, – примирительным тоном сказал Сэмюэл. – Можно подождать и посмотреть, как эта статья скажется на уже выпущенных акциях южноамериканских компаний; их немного, но достаточно, чтобы судить об общей обстановке. Если они упадут в цене, то мы прекратим финансирование «Железной дороги Санта-Мария». Если нет, то можно оставить все как есть.

– Я не против того, чтобы поступить так, как скажет рынок, – сказал Джозеф уже более спокойным тоном.

– Но есть еще один вариант, – продолжил Сэмюэл. – Можно выпустить облигации совместно с другим банком. Таким образом публичная огласка коснется нескольких предприятий, и каждое из них в глазах общественного мнения пострадает меньше.

«А в этом есть смысл», – подумал Хью. Правда, он ожидал совсем другого решения, то есть полного прекращения финансирования дороги. Впрочем, предложенный Сэмюэлом вариант уменьшал риск, а ведь банковская деятельность в том и заключается, чтобы уменьшать финансовые риски. В любом случае Сэмюэл разбирается в банках куда лучше Джозефа.

– Значит, так, – энергично заявил Джозеф со свойственной ему категоричностью. – Ты, Эдвард, постараешься найти нам партнеров.

– И к кому мне обратиться? – удивленно спросил Эдвард.

Хью понял, что Эдварду совершенно не хочется заниматься скучными, на его взгляд, делами и что он не имеет о них никакого представления.

– Хороший вопрос, – ответил Сэмюэл. – Если подумать, не так уж много банков хотят заниматься Южной Америкой. Можно, например, обратиться к Гринборнам, они, пожалуй, единственные из тех, кто готов пойти на такой риск. Ты ведь знаком с Соломоном Гринборном?

– Да, знаком. Хорошо, я поговорю с ним.

Хью подумал, что стоит предупредить Солли и сказать, чтобы он отклонил предложение Эдварда, но тут же отказался от этой мысли. Его наняли как специалиста по Северной Америке, а если он будет давать советы из совершенно другой области, то его, чего доброго, сочтут слишком самонадеянным. Он попытался в последний раз убедить Джозефа полностью отказаться от сделки.

– Но почему мы так упорно держимся за эту железную дорогу? – спросил он. – Предприятие это не настолько уж и выгодное. Риск там и без того велик, даже без возможной огласки всех подробностей. Зачем нам это нужно?

– Решение приняли партнеры, и не тебе их обсуждать, – надменно возразил Эдвард.

– Ты прав, – сдался Хью. – Я не партнер, а скоро не буду и служащим.

Джозеф вопросительно поднял бровь.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Я ухожу из банка.

– Ты не имеешь права! – едва не поперхнулся Джозеф.

– Я всего лишь служащий, и вы относитесь ко мне как к рядовому сотруднику. Поэтому, я имею полное право найти себе другую работу.

– И где же ты ее будешь искать.

– Сказать по правде, я уже ее нашел. У Гринборнов.

Глаза Джозефа округлились и едва не выскочили из глазниц.

– Но ты тем самым лишаешь нас изрядной доли рынка!

– Нужно было раньше думать, когда вы отказали мне в партнерстве.

– И сколько тебе пообещали?

Хью встал, чтобы наконец-то выйти.

– Это не вам спрашивать, – отрезал он.

– Как ты смеешь говорить с моим отцом таким тоном?! – пронзительно воскликнул Эдвард.

К удивлению Хью, клокотавшая в Джозефе ярость вдруг спала, и он, казалось, успокоился.

– Помолчи, Эдвард, – произнес он ровным голосом. – Хороший банкир всегда готов пойти на небольшие уловки и интриги. Порой мне хочется, чтобы ты больше походил на Хью. Пусть он и белая ворона в нашем семействе, но, по крайней мере, у него есть определенная хватка.

Повернувшись к Хью, Джозеф сказал:

– Ну что ж, иди. Надеюсь, ты еще пожалеешь о своем решении, хотя и не особенно рассчитываю на это.

– Если таким образом вы и ваше семейство желаете мне удачи, то благодарю вас. И вам приятного дня.

IV

– Как поживает Рейчел? – спросила Августа Мики, разливая чай.

– Превосходно. Должна приехать чуть позже.

Мики до сих пор не понимал своей жены. На момент свадьбы она была девственницей, но вела себя как шлюха – всегда была готова отдаться ему в любое время, при любых обстоятельствах и в любом месте. В один из первых дней совместной жизни он захотел воплотить в жизнь свою фантазию и приказал ей лечь на постель, чтобы привязать ее к изголовью. К его разочарованию, она нисколько не стала сопротивляться, а даже охотно подчинилась ему. С тех пор он так и не смог вызвать в ней хотя бы малейший протест. Однажды он овладел ею в гостиной, где их в любой момент могли застать слуги, но ей, похоже, это понравилось больше обычного.

В других же отношениях она всегда настаивала на своем, спорила с ним о политике и религии, командовала слугами, высказывала свое мнение о финансах. Когда ему надоедало спорить, он старался не обращать на нее внимания, потом оскорблял, но ничего не помогало. Рейчел вбила себе в голову мысль, что имеет право высказывать свое мнение, как и любой мужчина.

– Надеюсь, она помогает вам в работе, – сказала Августа.

Мики кивнул.

– Да, она хорошо принимает важных гостей. Всегда внимательна и любезна с ними.

– На мой взгляд, она неплохо показала себя на званом ужине с послом Портильо.

Портильо был послом Португалии, на ужин в честь которого Мики пригласил Августу с Джозефом.

– Сейчас она носится с дурацкой идеей открыть родильный дом для незамужних женщин, – сказал Мики, не скрывая своего раздражения.

Августа покачала головой в знак неодобрения.

– Это крайне неразумно для женщины ее положения в обществе. Кроме того, один или два таких дома уже существуют.

– Она утверждает, что ими заведуют религиозные организации, представители которых постоянно твердят роженицам, насколько они порочны. Она же хочет помогать им без всяких проповедей.

– Еще хуже! – воскликнула Августа. – Подумать только, как об этом напишут в газетах!

– Вот именно. Я твердо выразил свое несогласие. Я всегда стараюсь показать, что последнее слово остается за мной.

– Повезло ей с мужем, – сказала Августа, понимающе улыбаясь.

Мики понял, что она с ним флиртует, но ему не хотелось сейчас играть в их обычную игру. В каком-то смысле он успел даже привязаться к Рейчел. Не то чтобы он любил ее, но она поглощала всю его мужскую энергию, так что на флирт с другими у него уже не оставалось сил. Чтобы не разочаровывать Августу, он взял ее за руку.

– Вы мне льстите, – сказал он без особого чувства.

– Очень может быть. Но, как я вижу, вы чем-то обеспокоены.

– Вы весьма наблюдательны, миссис Пиластер. От вас ничего не утаишь, – он отпустил ее руку и взял чашку с чаем. – Да, меня немного беспокоит вопрос с железной дорогой Санта-Марии.

– Я думала, вопрос этот улажен.

– Да, партнеры вынесли свое решение, но уж как-то медленно все движется.

– В мире финансов не все так просто.

– Я понимаю. Только вот моя семья отказывается это понимать. Отец шлет мне телеграммы дважды в неделю. Проклинаю тот день, когда телеграф добрался до Санта-Марии.

Тут в гостиную буквально ворвался Эдвард.

– Антонио Сильва вернулся! – воскликнул он, не поздоровавшись и не закрыв за собой дверь.

Августа побледнела.

– Откуда ты знаешь?

– С ним встречался Хью.

– Вот это новость!

К удивлению Мики, рука ее задрожала, и она с трудом поставила свою чашку на стол.

– И Дэвид Миддлтон все не унимается, – сказал Мики, вспомнив беседу Хью с Миддлтоном на балу у графини Тенби.

Он попытался придать своему лицу озабоченное выражение, но в действительности он был даже немного рад. Ему нравилось время от времени напоминать Августе и Эдварду, чем они ему обязаны и какую тайну они все разделяют.

– Это еще не все! – не унимался Эдвард. – Он хочет помешать выпуску облигаций железной дороги Санта-Марии.

Мики нахмурился. Родственники Тонио пытались ставить им палки в колеса в Кордове, но благодаря вмешательству президента Гарсии их удалось усмирить. Какого дьявола Тонио понадобилось в Лондоне?

Тот же вопрос пришел в голову и Августе.

– Что ему здесь нужно? Разве он может на что-то повлиять?

Эдвард протянул матери стопку бумаг.

– Прочитай вот это.

– Что это? – спросил Мики.

– Статья о ваших шахтах, которую Тонио собирается опубликовать в «Таймс».

Августа быстро пролистала страницы.

– Он пишет, что условия работы на шахтах крайне суровы, – с презрением сказала она. – Как будто кто-то надеялся, что это будет похоже на светское чаепитие.

– Он также утверждает, что за непослушание там избивают женщин хлыстами и стреляют в детей.

– И какое это имеет отношение к облигациям?

– Железная дорога нужна, чтобы доставлять в столицу нитраты с шахт. Инвесторам не понравится, что они участвуют в таком сомнительном предприятии. Многие из них и без того настроены против финансирования южноамериканских компаний. Такие новости могут их отпугнуть совсем.

«Вот уж действительно плохие новости», – подумал Мики.

– Что сказал на это твой отец? – спросил он Эдварда.

– Он хочет привлечь к совместному выпуску облигаций другой банк, но мы также ждем, как на эту публикацию отреагирует рынок. Если южноамериканские акции упадут в цене, то нам придется оставить эту затею.

Черт бы подрал этого Тонио! Да, в хитрости ему не откажешь, а вот Папа Миранда – полный болван. Ожидает, когда цивилизованный мир даст ему денег на шахты, которые превратил в лагеря для рабов. Но что теперь делать? Мики нахмурился, лихорадочно перебирая все варианты. Тонио нужно заткнуть рот, но его невозможно переубедить и нельзя подкупить. По спине Мики пробежал холодок, когда он понял, что придется прибегнуть к более решительным и рискованным методам.

– Можно мне почитать? – спросил он, стараясь сохранять спокойный вид.

Августа передала ему бумаги. Ему сразу же бросился в глаза адрес отеля, напечатанный в верхней части листов.

– Ну что ж, не вижу здесь особой проблемы, – сказал он как можно более беззаботным тоном.

– Но ты даже не прочитал статью! – запротестовал Эдвард.

– И не нужно. Я запомнил адрес.

– И что теперь?

– Теперь, мы знаем, где его искать. Остальное предоставьте мне.

Глава третья. Май

I

Солли нравилось смотреть, как Мэйзи переодевается.

Каждый вечер она, облачившись в халат, вызывала горничных, чтобы те закололи ее волосы и украсили прическу перьями или бисером; затем отпускала горничных и ждала своего мужа.

Сегодня вечером они готовились выйти в свет, как обычно по вечерам. В сезон они оставались дома, только когда сами принимали гостей. С Пасхи и до конца июля они никогда не ужинали наедине.

Солли пришел к ней в половине шестого в домашних брюках и в жилете. В руках у него был большой бокал шампанского. В волосах Мэйзи красовались желтые цветы из шелка. Сбросив халат, она встала перед зеркалом во весь рост и, сделав ради Солли пируэт, принялась одеваться.

Сначала она надела льняную сорочку, вышитую вдоль выреза цветами и с лентами на плечах, которые должны были крепиться к платью. Затем она натянула на ноги белые шерстяные чулки и закрепила их выше колен эластичными подвязками. Шагнув вперед, она вошла в лежащие на полу короткие, но просторные батистовые кальсоны, подняла их до пояса и завязала украшенными тесьмой шнурами. После этого надела на ноги желтые шелковые тапочки.

Солли взял корсет со стойки, помог Мэйзи облачиться в него и затянул шнурки на спине. Большинство дам прибегали к услугам одной или двух горничных, потому что с такими сложными корсетом и платьем женщины одни не справлялись. Но Солли, не желая пропускать такое приятное для него зрелище, научился сам выполнять услуги помощниц.

Кринолины и турнюры вышли из моды, но Мэйзи надела шелковую нижнюю юбку с оборчатым шлейфом, который должен был поддерживать шлейф платья. Сзади она закрепила юбку бантом, и Солли помог его завязать.

Теперь она была готова надеть платье из шелковой тафты в желто-белую полоску. Лиф был собран неплотно, чтобы подчеркнуть пышную грудь, собран в складки и завязан на плече в узел. Горничная, гладившая платье целый день, собрала складки примерно так же у талии, колена и у кромки.

Мэйзи села на пол, а Солли поднял платье над ней так, что получилось, что она сидит как бы в палатке. Потом она осторожно встала, продев руки в рукава и голову в вырез. Вместе они расправили складки так, чтобы они лежали правильно.

Из шкатулки на столе Мэйзи взяла колье и сережки с бриллиантами и изумрудами, которые Солли подарил ей на первую годовщину свадьбы. Пока она надевала их перед зеркалом, Солли сказал:

– Теперь мы будем чаще видеться с нашим старым другом Хью Пиластером.

Мэйзи едва не выронила из рук сережки и с трудом сдержалась, чтобы не ахнуть. Наивная доверчивость мужа иногда ее утомляла. Любой другой на его месте, заметив, какими взглядами они обмениваются с Хью, давно бы что-то заподозрил и мрачнел бы всякий раз, упоминая имя другого мужчины, но Солли был слишком простодушен. Он не имел ни малейшего представления о том, какому соблазну только что подверг свою жену.

– И отчего же? – спросила она беспристрастным тоном.

– Он переходит на работу в наш банк.

Это была неплохая новость, если учесть, что Солли вполне мог бы пригласить Хью пожить у них некоторое время.

– А почему он ушел от Пиластеров? Дела у него там вроде бы шли на лад.

– Они отказали ему в партнерстве.

– О нет! – вырвалось у нее.

Она слишком хорошо знала Хью, чтобы понять, насколько сильно ранил его отказ. После банкротства и самоубийства отца его самым заветным желанием было встать во главе крупного банка и руководить им по справедливости.

– Какие все же мелочные люди, эти Пиластеры.

– Предлогом стал тот случай с его женой.

– Не удивлена, – кивнула Мэйзи.

Она хорошо помнила, как Нора оконфузилась на балу у герцогини Тенби, и подозревала, что за всем стояла тетка Хью, Августа.

– Ты, наверное, жалеешь Нору.

– Хм-м… – протянула Мэйзи.

Незадолго до свадьбы Хью Мэйзи выпал случай побеседовать с Норой, и Нора ей сразу же не понравилась. Тогда Мэйзи даже рассердила Хью, сказав, что Нора – всего лишь авантюристка, заманившая его в свои сети, и что жениться на ней не стоит.

– Как бы то ни было, я пообещал Хью, что ты ей поможешь.

– Что? – Мэйзи настолько удивилась, что даже отвернулась от зеркала. – Я? Помогу ей?

– Да, поможешь восстановиться в глазах общества. Ты же сама знаешь, каково это, когда все смотрят на тебя сверху вниз. И ты успешно преодолела все предрассудки.

– И что с того? Теперь я должна учить светским манерам всякую вертихвостку, пожелавшую выскочить замуж за богача? – выпалила Мэйзи.

– Извини. Наверное, я поступил неправильно, не спросив твоего разрешения, – сокрушенно сказал Солли. – Просто я по-думал, что тебе будет приятно оказать услугу Хью. Ведь он тебе всегда так нравился.

Мэйзи подошла к шкафу, чтобы взять перчатки.

– Впредь попрошу тебя советоваться со мной, прежде чем предлагать мои услуги.

Она открыла шкаф. На задней стенке дверцы в деревянной рамке висел старый цирковой плакат, на котором была изображена она в облегающем трико и стоящая на белом коне. Ниже крупными буквами было выведено: «Легендарная Мэйзи». При виде этого плаката она позабыла о своем гневе, и ей стало стыдно. Она подошла к Солли и обвила руками его шею.

– Это ты извини меня, Солли. Я такая неблагодарная!

– Ну ладно, будет тебе, – приговаривал он, гладя ее по обнаженным плечам.

– Ты был так добр ко мне и к моим родным! Конечно же, я помогу, если тебе так хочется.

– Не хочу тебя принуждать…

– Нет-нет, ты нисколько меня не принуждаешь. Я знаю, что значит быть отверженной, и охотно поделюсь с Норой своим опытом.

Она погладила его по щеке и заметила, как его добродушное детское лицо испещрили морщинки.

– Не волнуйся. Просто на меня что-то нашло, сама не пойму что… Одевайся, я уже готова.

Встав на цыпочки, она поцеловала его в губы, а затем отвернулась и надела перчатки.

Она прекрасно понимала, что причиной ее злости была жестокая насмешка судьбы – ей предложили подготовить Нору к роли миссис Пиластер, а ведь она сама когда-то мечтала стать женой Хью! В глубине души она до сих пор лелеяла эту фантазию и ненавидела Нору за то, что та заняла ее место. Но это было мелочное чувство, и Мэйзи решила преодолеть его. Она должна радоваться тому, что Хью нашел себе жену. Он был так несчастлив все эти годы, и виной тому отчасти была она. Теперь можно не беспокоиться о нем. Да, ей немного грустно и печально, но она должна спрятать эти чувства там, где никто их не обнаружит. И она поможет Норе вернуть благорасположение высшего общества, хотя бы ради счастья Хью.

Солли вернулся в сюртуке, и они прошли в детскую. Берти в ночной рубашке играл с деревянным поездом. Ему очень нравилось смотреть на маму в красивом платье, и он ужасно обижался, если они не заходили перед выходом к нему показать свои наряды. Он рассказал ей, как он гулял днем в парке и познакомился с большой собакой, а Солли присел на пол и покатал туда-сюда паровозик. Потом они пожелали ему спокойной ночи, спустились к парадной двери и прошли к экипажу.

Сначала они должны были заехать на ужин, а после на бал. Оба мероприятия проходили примерно в полумиле от их дома на Пиккадилли, но Мэйзи не могла пройти по улице в таком вычурном наряде, не помяв и не испачкав грязью шлейф и шелковые туфли. Она до сих пор вспоминала с улыбкой ту девчушку в лохмотьях, которая за четыре дня проделала путь до Ньюкасла. Разве она могла тогда представить себе, что настанет время, когда она будет ездить в карете на соседнюю улицу!

Тем же вечером ей представился удобный случай заняться репутацией Норы. Первым, кого они встретили в гостиной у маркиза Хэтчфорда, оказался граф де Токоли. Мэйзи была хорошо с ним знакома, и он часто флиртовал с ней, так что она позволила себе говорить с ним начистоту.

– Я хочу, чтобы вы простили Нору Пиластер за то, что она дала вам пощечину.

– Простить? – переспросил граф. – Да я польщен! Молодые девушки до сих пор раздают мне пощечины – это большой комплимент!

«Но тогда ты так не считал», – подумала Мэйзи, но она была рада, что граф свел все к шутке.

– Если бы она отказалась воспринимать меня серьезно, то да, тогда бы это было оскорбление, – продолжал пожилой ловелас.

«Именно так и должна была отнестись к нему Нора», – по-думала Мэйзи, а вслух спросила:

– Меня интересует вот что. Уж не миссис ли Пиластер подговорила вас флиртовать с ее невесткой?

– Какое нелепое предположение! Миссис Пиластер в роли сводницы! Нет, разумеется! Ничего подобного!

– А кто тогда вам предложил такую идею?

Граф прищурился, внимательно изучая Мэйзи.

– А вы умны, миссис Гринборн. Я всегда уважал вас за вашу сообразительность. В этом Норе Пиластер никогда вас не превзойти.

– Но вы не ответили на мой вопрос.

– Я скажу вам правду, поскольку восхищаюсь вами. Ко мне подходил посланник Кордовы, сеньор Миранда, и вот он-то и сообщил, что Нора… как бы выразиться… несколько легкомысленна…

Так вот, значит, в чем дело.

– Мики Миранда действовал по поручению Августы, в этом нет никаких сомнений, – размышляла вслух Мэйзи. – Они вечно строят какие-то планы.

Де Токоли надулся.

– Надеюсь, меня не использовали как пешку.

– В том-то и опасность для тех, кто слишком предсказуем, – язвительно заметила Мэйзи.

На следующий день Мэйзи отвела Нору к своему портному.

Пока Нора примеряла разные платья и рассматривала ткани, Мэйзи выяснила кое-какие подробности случившегося на балу у герцогини Тенби.

– Августа говорила тебе что-то о графе раньше?

– Она предупредила меня, чтобы я не позволяла ему никаких вольностей.

– Значит, ты была готова дать ему отпор.

– Да.

– А если бы Августа этого не сказала, ты бы так же себя повела?

Нора задумалась.

– Ну, наверное, не стала бы его бить по щекам, у меня бы духу не хватило. Но раз Августа так сказала, то я и решила постоять за себя.

Мэйзи кивнула.

– В том-то и дело. Она хотела, чтобы ты опозорилась. И еще подговорила кое-кого намекнуть графу, что ты доступная женщина.

– Неужели? – искренне удивилась Нора.

– Мне об этом сказал сам граф. Августа – коварная интриганка, без всяких угрызений совести. Попросту говоря, сволочь, каких мало.

Заметив, что она перешла на ньюкаслское просторечное произношение, чего с ней давно не случалось, Мэйзи постаралась взять себя в руки.

– В общем, никогда не теряй бдительности рядом с ней.

– Ну, ее-то я не боюсь, – отмахнулась Нора. – У меня и самой не так уж много принципов.

Опасения Мэйзи подтверждались. Она еще сильнее пожалела Хью.

Выяснилось, что лучше всего для пышных форм Норы подходит платье «полонез с многочисленными рюшками, с украшенным бантами вырезом и подобранное так, что из-под него виднелась нижняя юбка. Возможно, формы ее были даже слишком пышными, но длинный корсет заставлял ее выпрямлять спину и не шататься из стороны в сторону.

– Выглядеть красиво – это только полдела, – сказала Мэйзи, пока Нора вертелась у зеркала. – Что касается мужчин, то этим можно было и ограничиться. Но ведь нужно еще произвести впечатление и на женщин.

– Да, с мужчинами мне всегда было проще, чем с женщинами, – призналась Нора.

Мэйзи ее признание нисколько не удивило.

– Да ты небось и сама такая, – продолжала Нора. – А иначе как бы мы тут оказались?

«Неужели мы настолько похожи?» – спрашивала себя Мэйзи.

– Не то чтобы я ставлю тебя с собой на одну доску, – добавила Нора. – Любая девушка, какая только хочет преуспеть в Лондоне, тебе завидует.

Мэйзи поморщилась от мысли, что ее воспринимают как охотницу на богатых мужей, но ничего не сказала, так как скорее всего заслуживала такого отношения к себе. Нора вышла замуж по расчету и нисколько не стеснялась признаваться в этом Мэйзи, потому что считала, что Мэйзи поступила точно так же. Приходилось признать, что она права.

– Я, конечно, не жалуюсь, но мне не так повезло. У тебя-то муж – один из самых богатых мужчин мира, а у меня – белая ворона в своем семействе.

«Вот она удивилась бы, скажи я ей, что охотно поменялась бы с ней!» – подумала Мэйзи, но постаралась отогнать от себя эту мысль. Ну хорошо, раз они так похожи, она поможет Норе завоевать признание управлявших обществом снобов и лицемеров.

– Никогда не говори о том, что сколько стоит, – начала она, вспоминая свои собственные ошибки. – Всегда оставайся спокойной, делай вид, что ничего тебя не касается. Если твой кучер свалится с сердечным приступом, экипаж с грохотом столкнется с другим экипажем, упадет шляпка и слетят кальсоны, произнеси только: «Господи боже мой, что за досада!» – и перейди в двуколку. Помни, что сельская местность лучше города, праздность превыше любого занятия, старое предпочтительнее нового, а титул важнее денег. Знай понемногу обо всем, но ни в чем не будь знатоком. Старайся говорить, не разжимая губ, – так тебе будет лучше освоить светский выговор. Говори, что твой прапрадед был фермером из Йоркшира: Йоркшир – большое графство, и никто не станет проверять, а сельское хозяйство – достойное оправдание бедности.

Приняв манерную позу, Нора прижала ладонь ко лбу и воскликнула, растягивая слова:

– Господи боже мой, что за досада! Столько всего запоминать – голова заболит!

– Превосходно! – похвалила ее Мэйзи. – У тебя хорошо получается.

II

Мики Миранда стоял в подворотне дома, выходящего на Бервик-стрит, подняв воротник легкого пальто и поеживаясь от вечернего весеннего холода. Он курил сигару и наблюдал за улицей. Неподалеку горел фонарь, но Мики держался в тени, чтобы его лицо не разглядели прохожие. В волнении он укорял себя в том, что ему не хватило ума придумать что-нибудь получше. Грубое насилие было уделом отца и старшего брата Пауло, а для самого Мики оно было равнозначно поражению.

Бервик-стрит представляла собой узкий грязный проход, вдоль которого выстроились дешевые пабы и дома с меблированными комнатами. В канавах по бокам улицы возились собаки, под газовыми фонарями играли дети. С самого наступления темноты здесь не прошел ни один полицейский, а сейчас оставалось совсем немного до полуночи.

Напротив находился отель «Рюсс», видавший лучшие дни, но в отличие от окружавших его домов сохранявший остатки былого шика. Над входной дверью висела зажженная лампа, а через окно виднелась стойка дежурного администратора, но никого за ней не было.

Неподалеку от входной двери, по обеим ее сторонам стояли еще два человека, ожидавшие Антонио Сильву.

Перед Августой и Эдвардом Мики изображал безразличие и уверенность, но на самом деле он сильно беспокоился о том, как бы статья Тонио не попала в «Таймс». Уж слишком много труда он вложил в то, чтобы убедить Пиластеров профинансировать железную дорогу Санта-Марии, и ради этих чертовых акций даже взял в жены Рейчел, которая успела ему надоесть. От успеха этого предприятия зависит вся его карьера, и если он потерпит поражение, его отец не просто рассердится, он захочет его наказать. У Папы достаточно власти, чтобы Мики лишился должности посланника. Без денег и без должности он не сможет оставаться в Лондоне; ему придется вернуться домой, к своему позору и унижению. Сладкая жизнь, которой он привык наслаждаться, закончится для него навсегда.

Когда Мики уходил из дома, Рейчел спросила его, куда это он собрался. Он только рассмеялся ей в лицо.

– Никогда не задавай мне таких вопросов.

– Тогда я тоже пойду прогуляюсь, – удивила она его.

– Куда?

– И ты тоже никогда не задавай мне таких вопросов.

Мики запер ее в спальне.

Она еще будет дуться, когда он вернется, но к этому он привык. После подобных ссор он толкал ее на кровать и срывал одежду, после чего она полностью подчинялась ему. Сегодня его ждет очередное «примирение», в этом он уверен.

Жаль, что нельзя быть так же уверенным в отношении Тонио. Мики даже не знал наверняка, действительно ли Тонио остановился в этом отеле, но не желал зайти и спросить из страха вы-звать подозрения.

Несмотря на то что Мики старался действовать как можно быстрее, подготовка к засаде длилась двое суток, включая поиск головорезов. Если за это время Тонио переехал, Мики ждут неприятности.

Более благоразумный человек на месте Сильвы менял бы гостиницы через день-другой. Но благоразумный человек ни за что бы не стал ничего писать на бумаге с адресом отеля, значит, Тонио не из осторожных. Напротив, он с детства отличался безрассудством, так что скорее всего, как догадывался Мики, он до сих пор находится в этом третьесортном отеле.

И Мики оказался прав.

Через несколько минут после полуночи на улице появился Тонио.

Мики сразу же узнал походку человека, вышедшего со стороны Лестер-сквер из-за дальнего угла Бервик-стрит. Мики напрягся, но подавил в себе желание немедленно наброситься на своего противника. С трудом сдерживаясь, он наблюдал, как человек прошел под фонарем так, что свет на мгновение упал на его лицо. Это действительно был Тонио. Мики даже различил морковно-рыжый цвет бакенбардов. С одной стороны, Мики стало легче от уверенности в том, что Тонио от него не сбежит, а с другой – его охватила еще большая тревога от мысли, что теперь нужно приступать к решительным действиям.

А потом показались полицейские в высоких шлемах и с дубинками на поясе.

Хуже момента нельзя было представить. Их было двое, и они шли по Бервик-стрит с противоположной стороны, освещая себе путь фонарями с выпуклыми линзами. Мики замер – больше ему ничего не оставалось. Заметив Мики в высоком цилиндре и с сигарой во рту, полицейские почтительно кивнули. В конце концов, если какому-то состоятельному господину пришло в голову стоять в подворотне в полночь, то это его личное дело, ведь они охотятся на преступников, а не на джентльменов. Ярдах в пятнадцати-двадцати от двери отеля они поравнялись с Тонио. Мики нервно заерзал на месте. Еще несколько секунд, и Тонио будет в безопасности за дверью.

Тут полицейские завернули за угол и скрылись из виду.

Мики подал знак сообщникам.

Сообщники двигались быстро.

Не успел Тонио взяться за ручку двери, как двое громил набросились на него, вывернули руки и оттащили в проход между домами. Тонио один раз вскрикнул, но потом его голос заглох.

Отшвырнув незаконченную сигару, Мики перешел через улицу и нырнул в темный проход. Сообщники, заткнув Тонио рот шарфом, избивали его железными прутами. С головы жертвы свалилась шляпа, лицо было залито кровью. Громилы старались хлестать прутами не по прикрытому пальто туловищу, а по рукам, коленям и голеням, чтобы было больнее.

Мики стало дурно.

– Эй, прекратите, болваны! – зашипел он. – Вы что, не видите, что уже хватит?

Он не хотел, чтобы они убивали Тонио. Нападение должно было выглядеть как обычное ограбление с применением силы. После убийства поднялся бы большой шум, и полицейские могли бы припомнить лицо Мики, пусть они и видели его несколько мгновений.

Нехотя громилы перестали избивать Тонио, который валялся на земле, не двигаясь.

– Очистите его карманы! – прошептал Мики.

Тонио не шевелился, пока из его пальто и жилета доставали часы на цепочке, бумажник, несколько монет, шелковый носовой платок и ключи.

– Дайте мне ключи, – приказал Мики. – Остальное ваше.

– А где наши деньги? – спросил громила постарше по прозвищу Пес.

Мики отсчитал им десять фунтов золотыми соверенами.

Пес передал ему ключ, к которому ниткой был привязан клочок картона с выцарапанной цифрой «одиннадцать». За этим и охотился Мики.

Повернувшись, чтобы выйти из прохода, Мики увидел, что с улицы за ними следит какой-то мужчина. Пес тоже увидел его, выпалил проклятье и, угрожая, приподнял прут. Мики перехватил руку громилы.

– Не стоит, – сказал он. – Посмотри на него.

У наблюдателя изо рта текли слюни, и он смотрел на них отсутствующим взглядом. Это был идиот.

Пес опустил свое оружие.

– Ну, этот нам ничего не сделает. У него точно не все дома.

Мики прошел мимо дурачка на улицу. Обернувшись, он увидел, как Пес с напарником стягивают с ног Тонио ботинки, и понадеялся, что больше он их никогда не увидит.

К его облегчению, за стойкой в холле отеля «Рюсс» по-прежнему никого не было. Он поднялся по лестнице.

Отель занимал три плотно примыкающих друг к другу здания, и Мики не сразу разобрался, где находится номер одиннадцать, но через три минуты уже стоял у нужной двери.

Это был тесный грязный номер, заставленный некогда модной, но теперь полуразвалившейся мебелью. Положив цилиндр с тростью на стул, Мики приступил к методическим поискам. В письменном столе обнаружилась копия статьи в «Таймс», которую он свернул и положил в карман. Но этого было недостаточно. Тонио мог оставить где-нибудь еще одну копию или переписать статью заново. Чтобы придать своим заявлениям вес, он должен сопроводить их какими-то доказательствами, и именно эти доказательства и искал Мики.

В нижнем ящике стола он нашел роман, озаглавленный «Герцогиня Содома», который тоже подумал было взять с собой, но решил, что это слишком рискованно. Ящики комода он перевернул и вытряхнул на пол, но, кроме рубашек и нижнего белья, из них ничего не выпало.

Понятно, что Тонио не стал бы прятать доказательства на видном месте. Мики посмотрел под комодом, под кроватью и в шкафу, потом взобрался на стол и посмотрел на шкафу, но не увидел ничего, кроме толстого слоя пыли.

Он сорвал простыню с кровати, прощупал подушки и перевернул матрас. Под матрасом он наконец-то нашел что искал, – большой конверт с кипой бумаг, перевязанных лентой, какой пользуются юристы.

Но не успел он изучить бумаги, как услышал доносящиеся из коридора шаги.

Кто-то прошел мимо двери и двинулся дальше.

Мики развязал ленту и просмотрел документы. Все они были составлены на испанском языке и заверены печатью адвоката из Пальмы, столицы Кордовы, – данные под присягой письменные показания свидетелей, видевших своими собственными глазами, как избивали и казнили рабочих на принадлежащих семейству Мики нитратных шахтах.

Прежде чем засунуть бумаги в карман пальто, Мики приложил связку бумаг к губам и поцеловал ее. Молитвы его были услышаны.

Он уничтожит эти показания, но сначала перепишет все имена и адреса свидетелей. Пусть адвокаты сохраняют у себя копии, но без самих свидетелей они бесполезны. Дни их сочтены. Он перешлет адреса отцу, а отец-то уж быстро с ними разделается по-своему.

Не упустил ли он что-то еще? Мики внимательно оглядел комнату. Полнейший беспорядок. Нет, ничего тут больше не найти. Без заверенных показаний статья Тонио не имеет никакой ценности.

Мики вышел из номера и спустился по лестнице.

За стойкой в холле сидел наконец-то откуда-то вернувшийся администратор, который поднял голову и удивленно спросил:

– Могу я поинтересоваться, что вы тут делаете?

Мики ничего не ответил. Если он остановится и заведет разговор, администратор запомнит его лицо. А так, если он направится прямо к двери, не говоря ни слова, подумает, что перед ним просто грубиян. Мужчина за ним не вышел.

Минуя проход между домами, Мики услышал слабую просьбу о помощи. На улицу выползал Тонио, оставляя за собой кровавый след. Мики едва не стошнило. Скривившись в брезгливости, он отвернулся и пошел дальше.

III

После полудня богатые дамы и праздные джентльмены наносили друг другу визиты. Занятие это было довольно утомительным, и Мэйзи приказала слугам четыре дня в неделю говорить, что ее нет дома. По пятницам же она принимала посетителей – за один вечер человек двадцать-тридцать, почти всегда одних и тех же: кружок Мальборо, евреи, «прогрессивно» настроенные женщины, такие как Рейчел Бодвин, и жены самых влиятельных деловых знакомых Солли.

К последней категории относилась и Эмили Пиластер. Ее муж Эдвард в последнее время много общался с Солли по поводу строительства железной дороги в Кордове, и Мэйзи подумала, что именно поэтому Эмили нанесла ей визит. Но когда в полшестого все разошлись, она продолжала сидеть в гостиной.

Хорошенькая девушка лет двадцати, не более, с огромными голубыми глазами выглядела такой несчастной, что Мэйзи совсем не удивилась, когда та наконец робко спросила:

– Извините, пожалуйста, но могу ли я поговорить с вами об очень личном?

– Конечно же. В чем дело?

– Надеюсь, я не обижу вас, но мне действительно больше не с кем обсудить этот вопрос.

Мэйзи догадалась, что сейчас речь пойдет об интимной проблеме. По этому поводу к ней уже обращались не в первый раз. Приличные девушки надеялись получить от нее советы о том, о чем не смели спрашивать своих матерей. Причиной тому, вероятно, были слухи о ее сомнительном прошлом, хотя, возможно, и то, что она просто казалась им опытной и знающей женщиной, которой можно доверять.

– Меня трудно обидеть, – сказала Мэйзи. – Так о чем вы хотели поговорить?

– Мой муж меня ненавидит, – ответила Эмили и залилась слезами.

Мэйзи стало ее жалко. Она помнила, что Эдвард вытворял еще в старом «Аргайл-румз», и, по всей видимости, с тех пор он лучше не стал. Женщину, которой не повезло стать его супругой, оставалось только пожалеть.

– Видите ли, – бормотала Эмили сквозь рыдания, – его родители хотели его женить, но самому ему этого вовсе не хотелось, поэтому они предложили ему большую сумму и партнерство в банке, и тогда он передумал. И я согласилась, потому что мои родители хотели выдать меня замуж; он казался вполне приличным человеком, а я хотела, чтобы у меня родились дети. Но я никогда ему не нравилась, а теперь, когда он стал партнером в банке и когда у него есть свои деньги, ему противна сама мысль обо мне.

Мэйзи вздохнула.

– Боюсь, это прозвучит грубо, но ваше положение ничем не отличается от положения многих женщин.

Эмили вытерла глаза платком и попыталась сдержать слезы.

– Я знаю, и я не хочу, чтобы вы думали, будто я жалею себя. Я понимаю, что мне в моем положении остается пользоваться тем, что есть. Если бы только у меня родился ребеночек! Это все, что я желаю!

Мэйзи подумала, что для многих женщин дети действительно становятся выходом из сложной семейной ситуации.

– А имеются ли причины, по которым у вас не может родиться ребенок!

Эмили беспокойно заерзала на диване, не скрывая смущения, но на ее детском личике отразилась решительность.

– Я замужем два месяца, но до сих пор ничего не случилось.

– Это довольно маленький срок, чтобы…

– Нет, я хочу сказать, что и не ожидаю беременности.

Мэйзи понимала, что таким девушкам бывает трудно объяснить подробности, поэтому постаралась задать наводящие вопросы.

– Ночью он приходит к вам в кровать?

– Поначалу приходил, но теперь нет.

– А когда приходил, что-то шло не так?

– Дело в том… в том, что я не совсем представляю, что именно должно происходить.

Мэйзи вздохнула. Как матери вообще позволяют идти к алтарю своим дочерям, которые совершенно ничего не знают об отношениях между мужчинами и женщинами? Она вспомнила, что отец Эмили – методистский священник. Очевидно, это тоже не способствовало ее просвещению.

– Происходит вот что, – начала она деловым тоном. – Ваш муж целует вас и дотрагивается до вас, после чего его штука твердеет и удлиняется. Он вставляет ее вам между ног. Многим девушкам это нравится.

Эмили покраснела.

– Да, он целовал меня и дотрагивался, но больше ничего не было.

– А его штука твердела?

– Было темно.

– Вы ничего не чувствовали.

– Он однажды попросил погладить его там.

– И на что это было похоже? Она была твердая, как свеча, или мягкая, как червяк? Или средняя, как сосиска, прежде чем ее сварят?

– Скорее мягкая.

– И когда вы гладили ее, она твердела?

– Нет. Он очень рассердился, ударил меня и сказал, что я ни на что не гожусь. Я и вправду виновата, миссис Гринборн?

– Вовсе нет, это не ваша вина, хотя мужчины обычно обвиняют во всем женщин. Так часто бывает, и это называется «импотенция».

– А почему так бывает?

– Причины бывают разными.

– Это значит, что у меня не будет ребеночка?

– Нет, пока его штука не затвердеет.

Казалось, Эмили вот-вот снова разрыдается.

– Мне так хочется ребеночка! Я так одинока и несчастна, но если бы у меня был ребеночек, со всем остальным я бы смирилась.

Мэйзи задумалась над тем, что не так с Эдвардом. Раньше он не был импотентом. Чем она может помочь Эмили? Надо бы выяснить, случается у него так только с женой или со всеми. Вероятно, об этом ей может рассказать Эйприл Тилсли, ведь Эдвард до сих пор посещает заведение Нелли, как во время последней встречи поведала ей Эйприл. Правда, это было год назад, ведь светской даме трудно поддерживать дружеские отношения с хозяйкой самого известного в Лондоне борделя.

– Я знаю кое-кого, с кем раньше был знаком Эдвард, – начала Мэйзи осторожно. – Эта женщина могла бы помочь нам выяснить, в чем его проблема.

– Вы хотите сказать, у него есть любовница? – с дрожью в голосе спросила Эмили. – Прошу вас, ничего не скрывайте от меня, я должна знать правду.

«Какая решительная девушка», – подумала Мэйзи. Пусть Эмили и наивна, но она твердо намерена добиться того, что хочет.

– Эта женщина не его любовница. Но если у него есть любовница, то она может об этом узнать.

Эмили кивнула.

– Хорошо. Я бы хотела встретиться с вашей знакомой.

– Не думаю, чтобы вы лично…

– Я так хочу. Он мой муж, и если он скрывает что-то плохое, то я должна об этом знать.

Ее лицо вновь приняло упрямое выражение, и она добавила:

– Я сделаю что угодно, поверьте – что угодно. Иначе жизнь моя будет окончательно разрушена.

Мэйзи захотелось испытать ее решимость.

– Мою знакомую зовут Эйприл. Она хозяйка борделя у Лестер-сквер в двух минутах отсюда. Вы готовы отправиться туда со мной прямо сейчас?

– Что такое «бордель»? – спросила Эмили.

* * *

Кеб остановился у дверей Нелли. Мэйзи выглянула из окна, осматривая улицу. Ее не хотелось, чтобы кто-то увидел, как она заходит в бордель. К счастью, в это время многие представители ее класса переодевались, готовясь к выходу в свет, и на улицах встречались в основном немногочисленные прохожие из бедных слоев. Они с Эмили вышли из кеба. Мэйзи заплатила извозчику сразу за поездку обратно и попросила их подождать. Дверь в бордель оказалась не заперта. Они прошли внутрь.

Дневной свет был безжалостен к заведению Нелли. По ночам оно могло показаться шикарным, не лишенным своеобразного очарования, но сейчас выглядело неряшливым и обветшалым. Бархатная обивка потускнела, на столешницах следы от окурков и стаканов, шелковые обои отходят от стен, а эротические картины выглядят просто пошлыми и вульгарными. Подметающая пол пожилая женщина с трубкой в зубах нисколько не удивилась, увидев двух дам в богатых платьях. Когда Мэйзи спросила у нее, где находится Эйприл, та только махнула рукой по направлению к лестнице.

Эйприл они застали в кухне, в компании пьющих чай женщин в домашних халатах – очевидно, они только недавно проснулись и готовились к ночной работе. Эйприл сначала не узнала Мэйзи, и они долго смотрели друг на друга. Мэйзи подумала, что ее старая подруга мало изменилась: все та же стройная женщина с вытянутым лицом и проницательным взором – немного усталым от бессонных ночей и дешевого шампанского, но по-прежнему по-деловому оценивающим, как и подобает хозяйке прибыльного заведения.

– Чем могу служить? – спросила Эйприл.

– Ты разве не узнаешь меня, Эйприл? – спросила Мэйзи, и Эйприл тут же вскрикнула от радости, подпрыгнула и бросилась своей подруге на шею.

После объятий и поцелуев Эйприл повернулась к другим женщинам в кухне и объявила:

– Девочки, это женщина, которой удалось то, о чем мы все мечтаем! Урожденная Мириам Рабинович, впоследствии Мэйзи Робинсон, а ныне миссис Соломон Гринборн!

Все женщины громкими возгласами поприветствовали Мэйзи, как будто им представили какого-то героя. Мэйзи даже не-много смутилась; она не ожидала, что Эйприл будет при всех так искренно говорить о ее происхождении, особенно в присутствии Эмили Пиластер. Но жалеть уже было поздно.

– Ну, давайте отпразднуем это дело джином, – предложила Эйприл.

Они сели за стол, и одна из женщин достала бутылку с бокалами и налила им спиртное. Джин Мэйзи никогда не нравился, особенно после того, как она привыкла к дорогому шампанскому, но решила из вежливости не отказываться. Эмили слегка пригубила напиток и поморщилась. Их бокалы тут же наполнили снова.

– Так что тебя привело сюда? – спросила Эйприл.

– Одна супружеская проблема, – ответила Мэйзи. – У моей знакомой муж – импотент.

– Приводите его сюда, дорогуша, – обратилась Эйприл к Эмили. – Тут его живо вылечат.

– Я подозреваю, что он уже ваш клиент, – сказала Мэйзи.

– И как его зовут?

– Эдвард Пиластер.

– О, бог ты мой! – поразилась Эмили и внимательнее осмотрела Эмили. – Так вы Эмили, бедняжка.

– Вы знаете, как меня зовут? – немного обиженно спросила Эмили. – Значит, он говорил с вами обо мне.

С этими словами она выпила еще немного джина.

– Эдвард – никакой не импотент, – заметила одна из женщин.

Эмили покраснела.

– Ой, извините, – сказала женщина. – Обычно он просит, чтобы его обслуживала я.

Это была высокая девушка с темными волосами и пышной грудью. Мэйзи подумала, что сейчас, когда она ведет себя так развязно и курит сигарету, как мужчина, она выглядит не особенно красивой, но в красивом платье может показаться вполне привлекательной.

К Эмили вернулось самообладание.

– Как странно, – сказала она. – Он мой муж, но вы знаете о нем больше, чем я. А я даже не знаю вашего имени.

– Лили.

Наступило неловкое молчание. Мэйзи попивала джин – теперь он ей казался терпимее, чем вначале. «Действительно странная сцена, – подумала она. – Кухня, женщины в неглиже, сигареты, джин и Эмили, которая еще час тому назад не знала, что такое половое сношение, но которая теперь обсуждает проблему импотенции своего мужа с его любимой шлюхой».

– Ну что ж, – энергично подвела итог Эйприл. – Теперь можно сказать, в чем проблема Эдварда. Почему он импотент со своей женой? Потому что рядом нет Мики. У него никогда не бывает стояка, когда он остается один на один с женщиной.

– Мики? – недоверчиво спросила Эмили. – Мики Миранда? Посланник Кордовы?

Эйприл кивнула.

– Они все делают вместе. Особенно здесь. Пару раз Эдвард приходил один, но у него ничего не получилось.

Эмили смутилась. Мэйзи задала очевидный вопрос:

– И что же именно они делают вместе?

Ответила Лили:

– Ничего сложного. За несколько лет они испробовали несколько вариантов. Сейчас им нравится, когда они вместе идут в кровать с одной девушкой, обычно со мной или Мьюриэл.

– Но ведь Эдвард делает все по-настоящему? – спросила Мэйзи. – Ну, то есть у него твердеет и все такое?

Лили кивнула.

– Да, вопросов нет.

– Вам кажется, что у него получается только так?

Лили нахмурилась.

– Мне кажется, на самом деле ему все равно, что происходит, сколько девушек и остальное. Если рядом Мики, то он возбуждается, а если Мики нет, то пасует.

– Как будто на самом деле он любит только Мики, – подвела итог Мэйзи.

– Мне кажется, это какой-то дурной сон, – тихим голосом произнесла Эмили и сделала большой глоток джина. – Разве это может быть правдой? Разве такое бывает на самом деле?

– Ну, вы еще многого не знаете, – сказала Эйприл. – По сравнению с некоторыми другими нашими клиентами Эдвард и Мики – просто образец приличия.

Ее слова удивили даже Мэйзи. Она представила, как Эдвард залезает в постель к женщине вместе с Мики, и почему-то эта картина показалась ей настолько смешной, что ей захотелось рассмеяться вслух. Она едва подавила смешок, застрявший у нее в горле.

Она вспомнила, как Эдвард застал их с Хью занимающимися любовью. Тогда Эдвард сразу возбудился – теперь она понимала, что его возбудила сама идея, чтобы овладеть ею немедленно после Хью.

– Смазанная булочка! – вырвалось у нее.

Некоторые женщины захихикали.

– Точно! – засмеялась Эйприл.

Эмили тоже улыбнулась, но с озадаченным выражением лица.

– Не понимаю, – сказала она.

– Некоторым мужчинам нравятся «смазанные булочки», – сказала Эйприл, отчего шлюхи захохотали еще громче. – Это значит, когда женщину до них уже оприходовал другой мужик.

Эмили захихикала, и через мгновение все уже истерически покатывались со смеху. Мэйзи подумала, что виной тому были джин, странная ситуация и разговор о сексуальных предпочтениях мужчин. Ее вульгарная фраза сняла напряжение. Едва смех затихал, как кто-нибудь в очередной раз произносил «смазанная булочка!», и все вновь принимались хохотать.

Наконец все устали и затихли. В наступившей тишине Мэйзи спросила:

– Но как быть с Эмили? Она хочет ребенка. Не станет же она приглашать к себе в кровать вместе с мужем еще и Мики.

Эмили вновь приняла несчастный вид.

Эйприл заметила это и взяла ее за руку.

– Ты твердо решила?

– Я сделаю все, что угодно, – ответила Эмили. – Правда-правда. Что угодно.

– Ну, раз ты так хочешь, то мы можем кое-что попробовать, – задумчиво произнесла Эйприл.

IV

Джозеф Пиластер покончил с большой тарелкой почек ягненка и яичницы-болтуньи и принялся намазывать маслом поджаренный кусок хлеба. Августа часто задавала себе вопрос, не связано ли свойственное мужчинам средних лет плохое настроение с количеством поглощаемого ими мяса. При мысли о почках на завтрак ей становилось не по себе.

– В Лондон приехал Сидни Мадлер. Сегодня утром мне нужно с ним повидаться, – сказал Джозеф.

Августа не сразу поняла, о ком идет речь.

– Мадлер?

– Из Нью-Йорка. Он недоволен тем, что Хью не назначили партнером.

– А ему-то какое дело? Подумаешь, важная персона! – сказала Августа презрительно, хотя в глубине души обеспокоилась.

– Я знаю, что он скажет. Когда мы заключали договор о совместном предприятии с Мадлером и Беллом, подразумевалось, что в Лондоне всеми совместными делами будет заведовать Хью. А теперь, как ты знаешь, Хью ушел из банка.

– Ты не виноват. Он сам так решил.

– Да, не виноват. Но я мог удержать его, предложив стать партнером.

Августа поняла, что Джозеф еще может поддаться слабости и пойти на попятную. От этой мысли ей стало страшно. Нужно придать ему решимости.

– Надеюсь, ты не позволишь чужакам решать, кто будет и кто не будет партнером Банка Пиластеров.

– Конечно нет.

В голове у Августы промелькнула еще одна мысль.

– А может ли мистер Мадлер расторгнуть договор о совместном предприятии?

– Да, может, хотя он об этом еще не говорил.

– Это стоит больших денег?

– Раньше стоило. Но теперь, когда Хью работает у Гринборнов, он скорее всего заберет основную часть сделок себе.

– Тогда на самом деле неважно, что там считает мистер Мадлер.

– Возможно, и неважно. Но мне все равно нужно с ним встретиться. Он проделал такой большой путь из Нью-Йорка только ради этой встречи.

– Скажи ему, что Хью взял себе в жены ужасную женщину. Я думаю, он поймет.

– Конечно, поймет, – согласился Джозеф, вставая из-за стола. – До свиданья, дорогая.

Августа встала и поцеловала мужа в губы.

– Не дай себя запугать, Джозеф, – сказала она.

Плечи его слегка напряглись, губы сжались.

– Не дам, – ответил он.

Он вышел, а она некоторое время посидела за столом, попивая кофе и раздумывая, насколько велика эта новая угроза. Она постаралась приободрить Джозефа, но полностью повлиять на него не могла. Придется держать под пристальным наблюдением еще и этот вопрос.

То, что уход Хью стоил банку много денег, стало для нее неприятным известием. Она не думала, что, выдвигая Эдварда и делая подкоп под Хью, она еще и теряет деньги. Неужели она сделала что-то плохое для банка, который служит основанием всех ее надежд и планов? Но нет, это смешно. Банк Пиластеров невероятно богат, и не ей угрожать его благополучию.

Пока она заканчивала завтрак, в столовую проскользнул Хастед, сообщивший о том, что ей хочет нанести визит мистер Фортескью. Сердце Августы забилось сильнее, и она постаралась выкинуть из головы Сидни Мадлера. Сейчас ее внимания ждет вопрос поважнее.

Майкл Фортескью стал ее своего рода «ручным политиком». Одержав с финансовой помощью Джозефа победу на дополнительных выборах в Диконбридже, Фортескью занял место в парламенте и теперь был должен Августе. Она ясно дала понять, каким образом он может оказать ей ответную услугу – обеспечить Джозефу титул пэра. Выборы стоили пять тысяч фунтов, и хотя этого достаточно, чтобы купить самый богатый особняк в Лондоне, для титула эта сумма не так уж и велика. Обычно посетители приходили во второй половине дня, так что утренний визит означал, что дело крайне важное. Августа подумала, что Фортескью не стал бы являться так рано, если у него нет серьезной новости.

– Проводите мистера Фортескью в смотровую, – сказала она дворецкому, стараясь унять нервную дрожь. – Я поговорю с ним немедленно.

Она посидела еще некоторое время, успокаиваясь.

Пока что ее кампания шла по намеченному плану. Арнольд Хоббс в своем журнале «Форум» опубликовал ряд статей, в которых призывал награждать выдающихся коммерсантов титулами. Леди Морт в своих разговорах с королевой подчеркивала достоинства Джозефа и сказала, что ее величество была весьма впечатлена. И, наконец, Фортескью в беседе с премьер-министром Дизраэли упомянул, что широкая публика поддерживает эту идею. Теперь ее усилия должны были принести плоды.

Напряжение показалось Августе почти непереносимым, и, поднимаясь по лестнице, она несколько раз останавливалась, чтобы перевести дыхание. В голове у нее крутились слова, которые она надеялась скоро услышать: «Леди Уайтхэвен… Граф и графиня Уайтхэвен… так точно, миледи… как пожелает ваша светлость…»

Комната, которую Августа называла смотровой, располагалась над прихожей, и в нее вела дверь с промежуточной площадки лестницы. Ее внешнее окно-эркер выходило на улицу, но своим названием она была обязана не этим. Необычным было внутреннее окно, позволявшее наблюдать происходящее в главном холле, причем посетители даже не подозревали, что за ними наблюдают. За несколько лет Августе удалось подсмотреть отсюда немало интересного. Здесь же, в небольшой, но уютной комнате с камином и низким потолком, Августа принимала утренних посетителей.

Фортескью – высокий и симпатичный молодой человек с необычно большими ладонями – выглядел немного напряженным. Августа села рядом с ним на диван у окна и поприветствовала его своей самой теплой и приободряющей улыбкой.

– Я только что от премьер-министра, – сказал Фортескью.

Августа с трудом заставляла себя говорить.

– Вы говорили о сословии пэров?

– Да, именно об этом. Мне удалось убедить его в том, что банковская отрасль должна быть представлена в палате лордов, и теперь он настроен даровать титул пэра представителю Сити.

– Чудесно! – воскликнула Августа.

Но Фортескью не разделял ее восторга. Судя по его насупленному виду, его что-то тревожило.

– Почему вы такой мрачный? – спросила она с беспокойством.

– Есть и не столь радостные новости, – ответил Фортескью и нахмурился еще больше.

– В чем дело?

– Боюсь, он намерен даровать титул пэра Бенджамину Гринборну.

– О нет! – вырвалось у Августы, словно ее ущипнули. – С чего вдруг?

– Я полагаю, он имеет полное право предоставить титул, кому сочтет нужным, – ответил Фортескью немного недовольным тоном. – В конце концов, он же премьер-министр.

– Но я приложила столько усилий вовсе не ради Бена Гринборна!

– Да, боюсь, ситуация выглядит несколько иронично, – медленно произнес Фортескью. – Но я сделал все, что смог.

– Только не надо напускать на себя этот надменный вид, – с раздражением сказала Августа. – Вам ведь понадобится моя помощь на будущих выборах.

В глазах молодого человека вспыхнул огонек негодования, и на мгновение ей показалось, что она утратила власть над ним и что он сейчас заявит, что расплатился с ней и теперь ее помощь ему не требуется. Но он отвел глаза и только сказал:

– Уверяю вас, меня и самого расстроила эта новость…

– Ладно, дайте мне подумать, – сказала Августа.

Встав, она принялась расхаживать по маленькой комнате.

– Нужно как-то заставить премьер-министра передумать… Спровоцировать скандал? Какие у Бена Гринборна слабости? Его сын женился на выскочке, но этого недостаточно…

До нее вдруг дошло, что если Гринборн получит титул, то этот титул по наследству достанется и его сыну, а в этом случае и Мэйзи когда-нибудь станет графиней. От этой мысли ей стало плохо.

– Каких политических взглядов придерживается Гринборн?

– Об этом мне неизвестно.

Бросив взгляд на молодого человека, она увидела, что он сидит с самым мрачным видом, и подумала, что обращается с ним слишком грубо. Сев рядом, она взяла его большую ладонь обеими своими руками.

– Вы обладаете прекрасным политическим чутьем. Именно этим вы и привлекли меня. Прошу вас, поделитесь со мной своими догадками.

Фортескью немедленно растаял, как большинство мужчин, когда им льстят.

– Если надавить на него, то, возможно, он назовет себя либералом. Большинство коммерсантов, как и большинство евреев, придерживаются либеральных взглядов. Но публично он ни разу не высказывал своего мнения по политическим вопросам, и поэтому будет трудно изобразить его врагом консервативного правительства…

– Он еврей, – сказала Августа. – Это главное, что следует учесть.

Фортескью с сомнением покачал головой.

– Премьер-министр и сам еврей по рождению, а ведь ныне он лорд Биконсфилд.

– Да, я знаю, но он ведь христианин. Помимо того…

Фортескью удивленно приподнял бровь.

– У меня тоже есть свои инстинкты, – пояснила Августа. – И они подсказывают мне, что национальность Бена Гринборна – ключ ко всему.

– Если могу быть чем-то полезен…

– Вы проявили себя великолепно. В настоящее время пока ничего не требуется. Но если премьер-министр выскажет сомнения по поводу кандидатуры Бенджамина Гринборна, напомните ему, что есть еще и альтернатива в лице Джозефа Пиластера.

– Положитесь на меня, миссис Пиластер.

Леди Морт жила в доме на Керзон-стрит, который был явно не по средствам ее мужу. Дверь открыл лакей в ливрее и в напудренном парике. Он проводил Августу в утреннюю приемную, заставленную дорогими безделушками из магазинов на Бонд-стрит: золотые канделябры, картины в серебряных рамах, фарфоровые украшения, хрустальные вазы и украшенная драгоценными камнями старинная чернильница, стоившая, вероятно, больше молодой скаковой лошади. С одной стороны, Августа презирала Гарриет Морт за то, что она с такой безрассудностью тратит деньги, но с другой стороны, это был хороший знак – надменная женщина и не думала бороться со своей страстью.

Расхаживая по комнате, Августа чувствовала, как в ней нарастает беспокойство от мысли, что вместо Джозефа титул может получить Бен Гринборн. Второй раз сил на такой замысел у нее не хватит. Подумать только – после всех ее усилий эта верти-хвостка Мэйзи Гринборн станет графиней, когда достойное ее место в сточной канаве!

Вошла леди Морт, холодно поприветствовав посетительницу:

– Какая милая неожиданность – увидеть вас в такое время!

По сути, это был упрек в том, что Августа нанесла ей визит до обеда. Было видно, что металлически-серые волосы леди Морт уложены наспех, и Августа подумала, что у хозяйки не было времени как следует привести себя в порядок.

«Но принять меня ты все-таки согласилась, – со злорадством подумала Августа. – Ты же боишься, что я прикажу заморозить твой счет в банке, так что выбора у тебя нет».

Тем не менее вслух она заговорила подобострастным тоном, который должен был польстить фрейлине.

– Прошу простить меня, но я пришла, чтобы спросить вашего совета по крайне важному делу.

– Все, что могу…

– Премьер-министр согласился удостоить титула пэра банкира.

– Великолепно! Как вам известно, я беседовала об этом с ее величеством, и мои слова, несомненно, оказали влияние на это решение.

– К сожалению, он хочет даровать титул Бенджамину Гринборну.

– Ах! Это действительно печально.

Августа догадывалась, что в глубине души Гарриет Морт рада этой новости, потому что ненавидит ее.

– Не то слово, – вздохнула Августа. – Мне эта затея стоила невероятных усилий, и теперь награда за мои труды достается величайшему сопернику моего мужа!

– Я понимаю.

– Хотелось бы этого не допустить.

– Не представляю даже, как это сделать.

Августа притворилась, что размышляет вслух.

– Решение о предоставлении титула пэра должна подтвердить королева, верно?

– Верно, ведь официально его выносит она.

– Тогда вы можете попросить ее кое о чем.

Леди Морт снисходительно улыбнулась.

– Моя дорогая миссис Пиластер, вы переоцениваете мои силы.

Августа придержала язык и не стала ничего отвечать на этот снисходительный тон.

– Вряд ли ее величество прислушается к моему совету и поставит мое мнение выше мнения премьер-министра, – продолжила леди Морт. – Кроме того, на каких основаниях я должна сомневаться в его выборе?

– Гринборн – еврей.

Леди Морт кивнула.

– Да, в былые времена этого было бы достаточно. Помню, как Гладстон захотел сделать пэром Лайонела Ротшильда, и королева просто отказала ему без всяких объяснений. Но это было десять лет назад. С тех пор у нас появился Дизраэли.

– Но Дизраэли – христианин, а Гринборн – иудей и не скрывает этого.

– Не знаю, действительно ли это так важно, – задумчиво произнесла леди Морт. – Хотя этот аргумент может сыграть свою роль. Ее величество постоянно упрекает принца Уэльского в том, что среди его друзей много евреев.

– Тогда, если вы скажете, что премьер-министр предлагает сделать одного из них пэром…

– Я могу упомянуть об этом в беседе, но не уверена, что мои слова произведут тот эффект, на который вы рассчитываете.

Августа продолжала лихорадочно перебирать различные варианты.

– Что же мы можем сделать еще, чтобы обеспокоить ее величество этим вопросом?

– Если этот вопрос широко обсуждался в обществе – например, об этом говорили бы в парламенте или писали бы в прессе…

– В прессе, – повторила Августа, вспомнив об Арнольде Хоббсе. – Да! Я думаю, это можно устроить.

Хоббса определенно сбило с толку появление Августы в его тесной и грязноватой конторе. Он разрывался между тем, чтобы броситься наводить порядок, уделить ей полное внимание или выпроводить под благовидным предлогом. В конце концов он попытался выполнить сразу три дела и засуетился, только усиливая беспорядок: несколько раз переставил кипы бумаг и свертки с уликами с пола на стол и обратно; принес ей стул и бокал хереса с печеньем на подносе и в то же время предложил поговорить в другом месте. Подождав, пока он немного успокоится, Августа сказала:

– Мистер Хоббс, прошу вас, сядьте и выслушайте меня.

– Конечно-конечно, – закивал Хоббс, сел на стул и уставился на нее сквозь пыльные стекла очков.

В нескольких словах Августа рассказала ему о том, что титул пэра может достаться Бену Гринборну.

– Весьма сожалею, весьма сожалею, – повторял Хоббс нервно. – Но, надеюсь, «Форум» нельзя упрекнуть в недостатке энтузиазма при освещении вопроса, на который вы так любезно предложили обратить мое внимание.

«В обмен на две крайне прибыльные должности директора в компаниях, контролируемые моим мужем», – подумала Августа.

– Я понимаю, это не ваша вина, – сказала она раздраженно. – Но что же теперь делать?

– Положение моего журнала незавидное, – озабоченно сказал он. – Тем более после того как мы с таким красноречием убеждали публику в необходимости предоставления дворянских титулов банкирам, было бы трудно сделать полный разворот и начать убеждать ее в обратном.

– Но вы же не имели в виду, что такой чести должен быть удостоен еврей?

– Верно, хотя среди банкиров действительно много евреев.

– А вы не могли бы написать о том, что среди них достаточно христиан и что премьер-министр мог бы выбрать подходящую кандидатуру среди них?

Хоббс все еще сомневался:

– Мы, вероятно, могли бы….

– Ну тогда пишите!

– Извините, миссис Пиластер, но этого не вполне достаточно.

– Не понимаю вас, – сказала она, не скрывая своей досады.

– Видите ли, среди журналистов распространен такой профессиональный термин – «инсинуация». Например, мы могли бы обвинить Дизраэли – то есть лорда Биконсфилда, каковым он и является, – в том, что он отдает излишнее предпочтение представителям своей национальности. Это как раз и было бы «инсинуацией». Но поскольку он славится своей честностью и объективностью, то такое обвинение может и не сыграть.

Августе не нравилось такое хождение вокруг да около, но она сдержала раздражение, поскольку и сама понимала, что им нужен более весомый аргумент. Подумав, она спросила:

– А когда Дизраэли занимал место в палате лордов, церемония проходила как обычно?

– Разумеется, насколько я знаю.

– И он произносил клятву верности на христианской Библии?

– Да, конечно.

– На Ветхом и Новом Завете?

– Ах да, я вижу, к чему вы клоните, миссис Пиластер. Станет ли Бенджамин Гринборн клясться на христианской Библии? Судя по тому, что мне известно, нет.

Августа с сомнением покачала головой.

– Но он может на ней поклясться, если об этом не будут говорить. Он не из тех, кто стремится к открытой конфронтации. Но если ему бросить вызов, он будет держаться своего мнения до последнего. Если широкая публика потребует, чтобы он давал клятву, как все остальные, он может воспротивиться этому из чувства противоречия. Ему ненавистна сама мысль о том, что его к чему-то принуждают.

– Требования широкой публики, – задумчиво произнес Хоббс. – Ну да…

– Так вы можете это устроить?

Хоббсу идея понравилась.

– Я уже вижу заголовок, – возбужденно заговорил он. – «ПРОФАНАЦИЯ В ПАЛАТЕ ЛОРДОВ». А вы гениальны, миссис Пиластер. Вы могли бы и сами издавать журнал!

– Вы мне льстите, – ехидно ответила Августа, но Хоббс не заметил сарказма. Он уже снова о чем-то размышлял.

– А ведь мистер Гринборн очень влиятельный человек, – сказал он задумчиво.

– Как и мистер Пиластер.

– Да-да, конечно…

– Тогда я могу на вас положиться?

Хоббс взвесил все риски и решил-таки встать на сторону Пиластеров.

– Предоставьте все остальное на мое усмотрение.

Августа кивнула. Настроение у нее улучшилось. Леди Морт поговорит с королевой о Гринборне, Хоббс устроит шумиху в прессе, а Фортескью упомянет в разговоре с премьер-министром имя безупречной альтернативы: Джозеф Пиластер. Снова будущее представало перед ней в ярком свете.

Она собралась уже было выходить, как Хоббс задержал ее вопросом:

– Могу я поговорить с вами на другую тему?

– Разумеется.

– Мне недавно предложили приобрести печатный станок по довольно разумной цене. Видите ли, в настоящее время мы пользуемся услугами посторонних типографий, но если бы у нас был свой станок, мы могли бы снизить расходы и увеличить количество публикаций…

– Да, я понимаю, – нетерпеливо прервала его Августа.

– И вот я подумал – не мог бы Банк Пиластеров предоставить нам коммерческую ссуду…

«Значит, такова цена его дальнейшей поддержки», – поняла Августа.

– Сколько вам нужно? – спросила она.

– Сто шестьдесят фунтов.

«Капля в море, – подумала Августа. – Если он будет проводить новую кампанию с тем же рвением, с каким защищал идею предоставления титула пэра банкирам, то деньги того стоят».

– Надеюсь, мы договоримся, – добавил Хоббс.

– Я поговорю с мистером Пиластером.

Ей не хотелось показывать, что ее можно легко уговорить. Он сильнее оценит ее услугу, если не сразу получит то, что хотел.

– Благодарю вас. Всегда приятно встретиться с вами, миссис Пиластер.

– Не сомневаюсь в этом, – сказала она и вышла.

Глава четвертая. Июнь

I

В посольстве Кордовы царила тишина. Кабинеты на первом этаже были закрыты, и все служащие разошлись по домам несколько часов назад. Мики с Рейчел сегодня давали ужин на втором этаже для небольшой компании – сэра Питера Маунтджоя, заместителя министра иностранных дел, с его супругой; датского посла и шевалье Микеле из итальянского посольства – но гости тоже ушли, как и убравшие со стола слуги. Вслед за ними собрался выйти и Мики.

Очарование семейной жизни, если оно когда-то и было, для него давно уже развеялось. Ему надоели попытки удивить не-опытную в интимных вопросах жену или пробудить в ней отвращение. Ее готовность к любым извращениям раздражала его. Она почему-то считала, что любое его желание совершенно естественно, а если она что-то вбивала себе в голову, то переубедить ее уже было нельзя. Никогда он еще не встречал женщину, которую было так трудно переспорить.

Она делала все, о чем он просил в постели, но была твердо убеждена, что за пределами спальни женщина имеет такие же права, что и мужчина, а потому не обязана быть рабыней своему мужу. Этих двух правил она придерживалась неукоснительно. Как следствие, они постоянно спорили по любому домашнему вопросу. Иногда Мики удавалось направить спор в другое русло. Во время перепалки по поводу слуг или денег он говорил: «Подыми платье и ложись на пол», и ссора заканчивалась жаркими объятьями. Но в последнее время такой метод часто не срабатывал; иногда бывало даже так, что спор возобновлялся с новой силой, едва он скатывался с нее.

Со временем Мики стал проводить все больше времени в компании Эдварда и своих старых знакомых. Сегодня они собирались в очередной раз посетить бордель Нелли, в котором проходила «маскарадная ночь» – одна из новых затей Эйприл. Все девушки этой ночью должны были носить маски. Эйприл утверждала, что в такие ночи среди ее обычных работниц могут даже затесаться скучающие дамы из высшего общества. И действительно, иногда во время маскарада можно было заметить незнакомку, держащуюся не совсем так, как все, но Мики подозревал, что это скорее отчаянно нуждающаяся в деньгах представительница среднего класса, нежели скучающая аристократка в поисках запретных развлечений. Впрочем, это не мешало ему повеселиться как следует.

Тщательно уложив волосы и заполнив портсигар, Мики спустился в холл. К его удивлению, у входной двери его подкарауливала Рейчел, скрестив руки и насупившись. Он внутренне собрался и подготовился к очередной стычке.

– Куда это ты собрался в одиннадцать вечера? – начала Рейчел.

– К черту в гости, – ответил Мики. – Прочь с дороги!

Он взял с вешалки шляпу и трость.

– Уж не в бордель ли Нелли?

Мики удивился до такой степени, что не сразу нашелся что сказать.

– Вижу, что так и есть, – сказала Рейчел.

– И кто тебе об этом рассказал?

Рейчел помедлила, но ответила:

– Эмили Пиластер. Она все мне рассказала. Вы с Эдвардом регулярно туда ходите.

– Не стоит слушать бабские сплетни.

Лицо ее побледнело. Он понял, что она боится. Это было странно. Наверное, на этот раз его ждет не обычная перепалка.

– Пора тебе прекратить туда ходить.

– Я же не раз говорил тебе – не смей приказывать своему мужу.

– Это не приказ. Это ультиматум.

– Не глупи. Дай мне пройти.

– Если ты не пообещаешь, что ноги твоей там больше не будет, я уйду от тебя. Уйду из этого дома сегодня же ночью и никогда не вернусь.

«И она не обманывает, – подумал он. – Вот чего она боится. Даже надела башмаки для улицы».

– Никуда ты не уйдешь. Я запру тебя в твоей комнате.

– Попробуй, если получится. Я собрала все ключи и выбросила их. Ни одна комната в этом доме больше не запирается.

Что ж, умно. Похоже, их ссоры действительно переходят на новый уровень. Он ухмыльнулся и сказал:

– Снимай штаны.

– Сегодня это не сработает, Мики. Раньше я думала, что ты меня любишь. А теперь я поняла, что похоть для тебя – это средство управлять людьми. Вряд ли ты знаешь, что такое настоящая любовь.

Мики протянул руку и схватил ее за грудь. Она была плотной и теплой на ощупь, даже несмотря на несколько слоев одежды. Он ласкал эту грудь, не сводя глаз с лица Рейчел, но его выражение не менялось. Значит, сегодня она действительно не намерена поддаваться страсти. Сжав напоследок грудь покрепче, он отвел руку.

– И что на тебя нашло? – спросил он с искренним любопытством.

– В таких местах, как у Нелли, мужчины подхватывают разные дурные болезни.

– Девушки там очень чистоплотные…

– Мики, прошу тебя, не притворяйся дураком.

Она была права. Проститутки здоровыми не бывают. Можно сказать, ему до сих пор везло: за все годы посещения борделей он лишь один раз заразился легкой оспой.

– Ну ладно, – уступил Мики. – Я признаю, что мог подхватить болезнь.

– И заразить ею меня.

Он пожал плечами.

– Такова одна из опасностей, поджидающих жен. Я ведь могу заразить тебя и свинкой, если сам заражусь.

– Но сифилис может передаваться и по наследству.

– На что ты намекаешь?

– Он может передаться нашим детям, если они у нас будут. А я этого не хочу. Я не желаю, чтобы мой ребенок появился в этом мире с такой ужасной болезнью.

Она дышала тяжело и отрывисто, что говорило о крайнем волнении. Похоже, это не просто слова. Она давно уже размышляла об этом.

– Итак, я ухожу до тех пор, пока ты пообещаешь прекратить всякие связи с проститутками.

Спорить дальше не имело смысла.

– Посмотрим, как ты уйдешь с разбитым носом, – сказал он и поднял трость, чтобы ударить ее по лицу.

Она увернулась, словно знала, что он будет ее бить, и подбежала к двери. К удивлению Мики, дверь распахнулась словно сама по себе – наверное, она открыла ее заранее, – и Рейчел в мгновение ока оказалась снаружи.

Мики бросился за ней. У дверей его поджидал очередной сюрприз – экипаж, в который запрыгнула Рейчел. Мики снова поразился тому, как точно она все рассчитала. Он собирался прыгнуть вслед за ней, но путь ему преградил мужчина в цилиндре. Это был ее отец, адвокат мистер Бодвин.

– Я вижу, что вы не намерены раскаиваться в содеянном, – сказал он.

– Вы что, похищаете мою жену? – спросил Мики в ярости от того, что его обхитрили.

– Она уезжает по своей собственной воле. – Голос Бодвина слегка дрожал, но он твердо стоял на своем. – Она вернется только тогда, когда вы откажетесь от своих порочных привычек. И при условии прохождения медицинского осмотра, разумеется.

Мики захотелось ударить его, но он сдержался. Насилие не было его методом, и, кроме того, адвокат непременно обвинил бы его в нападении, и последующий скандал поставил бы под угрозу его дипломатическую карьеру. Рейчел того не стоила.

«Значит, ничья, – подумал он. – Ради чего мне драться?»

– Ну хорошо, пусть остается у вас, – сказал он вслух. – Мне все равно от нее никакой пользы.

Он развернулся и зашел в дом, громко хлопнув за собой дверью.

Цоканье копыт и шум колес за окном постепенно затихли. Мики вдруг поймал себя на мысли, что ему немного жаль, что Рейчел уехала. Да, он женился исключительно по расчету, чтобы убедить жениться Эдварда; в каком-то отношении без жены жить ему было бы значительно легче. Но ежедневные стычки давали ему определенный заряд бодрости, и он никогда раньше не встречал подобной женщины. Вместе с тем отдохнуть в одиночестве тоже было бы приятно.

Немного успокоившись, он надел шляпу и снова вышел. Стояла теплая летняя ночь, на ясном небе сверкали звезды. Летом, когда людям не нужно было жечь уголь, чтобы отапливать дома, лондонский воздух казался чище.

Пока Мики шел по Реджент-стрит, мысли его обратились к делам. С тех пор как около месяца назад он устроил нападение на Тонио Сильва, о разоблачительной статье ничего больше слышно не было. Скорее всего Тонио до сих пор приходит в себя и зализывает раны. Мики отправил отцу закодированную телеграмму с именами и адресами свидетелей жестокого обращения с рабочими на шахтах, и, вероятно, сейчас они уже мертвы. Теперь, к неописуемому удовольствию Эдварда, всем казалось, что Хью устроил панику на пустом месте.

Тем временем Эдвард уговорил Солли Гринборна совместно с Пиластерами выпустить облигации железной дороги Санта-Марии. Это было нелегко: Солли, как и большинство инвесторов, с предубеждением относился к южноамериканским предприятиям. Эдварду пришлось предложить высокие комиссионные ему и принять участие в совместной спекулятивной сделке, прежде чем Солли дал свое согласие. Немалую роль тут сыграл и тот факт, что они учились в одной школе; Мики подозревал, что если бы не мягкий характер Солли, уговорить его было бы куда труднее.

Теперь они заключали контракты с различными инвесторами. Дела продвигались медленно. Труднее всего было втолковать Папе, почему нельзя все решить за пару часов. Отец требовал денег немедленно.

Но, вспоминая, какие препятствия пришлось ему преодолеть, Мики приходил к выводу, что вправе гордиться собой. После отказа Эдварда задача казалась почти невыполнимой. Тем не менее с помощью Августы ему удалось уговорить Эдварда жениться и стать партнером банка. Потом он разобрался с препятствиями в лице Хью Пиластера и Тонио Сильва. Теперь оставалось только подождать, когда же его усилия начнут приносить плоды. Дома железную дорогу в провинции Санта-Марии, безусловно, будут называть «Дорогой Мики». Полмиллиона фунтов – огромная сумма, больше, чем военный бюджет иного государства. Одно это достижение перевешивает все, чего когда-либо добивался его брат Пауло.

Несколько минут спустя он зашел в заведение Нелли. Веселье было в разгаре: все столы заняты, в воздухе клубы табачного дыма, непристойные шутки и грубый смех женщин, едва ли не заглушающий небольшой оркестрик, играющий популярные мелодии. Все женщины носят маски, кто-то простые домино, но многие – более искусные, с дополнением в виде пышных причесок и причудливых головных уборов. Некоторые оставили открытыми только глаза и рот.

Мики проложил себе путь сквозь толпу, кивая знакомым и целуя встречных девушек. Эдвард сидел в комнате для игры в карты, но встал со стула, едва увидел Мики.

– Эйприл припасла нам девственницу, – сказал он, едва ворочая языком.

Час был поздний, и он уже напился.

Мики никогда особенно не ценил девственность, но было бы забавно посмотреть на испуганную незнакомку, для которой все это еще в новинку.

– Сколько ей лет?

– Семнадцать.

«То есть скорее двадцать три», – подумал Мики, зная, как Эйприл оценивает возраст своих девушек. И все же интересно, что она там приготовила.

– Ты видел ее?

– Да, но она в маске, конечно же.

– Разумеется.

Интересно, что ее привело сюда? Наверняка какая-нибудь провинциальная девчонка, сбежавшая из дома и оказавшаяся в Лондоне без гроша в кармане. А может быть, ее похитили с фермы или она работала горничной по шестнадцать часов в день за шесть шиллингов в неделю?

Его руки коснулась женщина в едва прикрывавшей глаза черной маске-домино. Мики сразу же узнал Эйприл.

– Настоящая девственница, – сказала она.

Уж она-то не упустит возможности вытянуть из Эдварда небольшое состояние за привилегию воспользоваться сомнительной девственностью девчонки.

– Ты сама щупала ее между ног? – недоверчиво спросил Мики.

Эйприл покачала головой.

– Это необязательно. Я и так понимаю, когда девушка говорит правду.

– Если я не почувствую, что там что-то порвалось, то не заплачу, – предупредил Мики, хотя оба знали, что платить будет Эдвард.

– Договорились.

– И что она там напридумывала про себя?

– Говорит, что сирота, воспитанная дядей. Он захотел поскорее сбыть с рук обузу и пообещал выдать ее замуж за одного старика. Когда же она воспротивилась этому браку, он выгнал ее на улицу. Я спасла ее от тяжелой работы.

– Ты настоящий ангел! – с сарказмом воскликнул Мики.

Он не поверил ни единому слову в этой истории. За маской выражения лица Эйприл было не разглядеть, но он был уверен, что она что-то скрывает.

– А теперь хотелось бы узнать правду, – сказал он, окинув ее более строгим взглядом.

– Я уже все сказала. Если не хочешь, то у меня на примете еще шесть мужчин, которые заплатят столько же, если не больше.

– Да-да, мы хотим ее, – нетерпеливо вмешался Эдвард. – Хватит спорить, Мики. Давай посмотрим на девчонку.

– Третья комната. Она ждет.

Мики с Эдвардом поднялись по лестнице, на ступенях которой сидели обнимавшиеся парочки, и прошли в комнату номер три.

Девушка стояла в углу. На ней было простое муслиновое платье и плащ с полностью закрывавшим лицо капюшоном с прорезями для глаз и рта. В душу Мики снова закрались подозрения. Вдруг им подсунули необычайную уродину? Это что, розыгрыш?

Между тем девушка дрожала, очевидно от страха, и Мики почувстствовал, как внутри его разгорается страсть. Чтобы запугать ее еще больше, он быстро пересек комнату, грубо расстегнул ворот ее платья и просунул руку к груди. Она поморщилась, в ее голубых глазах отразился ужас, но она осталась на месте. Груди у нее были маленькие и плотные.

Ее страх пробуждал в нем зверя. Обычно они с Эдвардом сначала некоторое время играли с женщиной, но сейчас он решил действовать напролом.

– Залезай на кровать и становись на колени, – приказал он.

Она подчинилась ему. Он взобрался на кровать сзади и поднял ее юбку. Из уст девушки вырвался слабый крик. Под юбкой у нее ничего не было.

Проникнуть в нее оказалось легче, чем он ожидал: должно быть, Эйприл дала ей крем для смазки. Почувствовав сопротивление девственной плевы, он ухватился за ее бедра и решительно потянул к себе. Пленка порвалась, девушка принялась всхлипывать, и это настолько возбудило Мики, что он почти тут же разрядился.

Встав с кровати, он освободил место для Эдварда. На его члене краснели пятна крови. Он ощущал некоторую досаду от того, что все прошло так быстро; ему вдруг захотелось вернуться домой и лечь в кровать с Рейчел. Потом он вспомнил, что она ушла от него, и ему стало еще хуже.

Эдвард тем временем перевернул девушку на спину. Она едва не скатилась с кровати, он ухватился за ее лодыжки и подтянул к себе. При этом капюшон частично слетел с ее лица.

– О бог ты мой! – выпалил Эдвард.

– Что там? – спросил Мики без особого интереса.

Эдвард стоял на коленях между бедер девушки, зажав свой член в руке и с изумлением взирая на ее полуоткрытое лицо. Мики догадался, что он ее узнал. Девушка попыталась натянуть капюшон ниже, но Эдвард перехватил ее руку и полностью откинул капюшон.

Их взорам предстали большие голубые глаза и детское личико жены Эдварда Эмили.

– Это действительно что-то новенькое! – воскликнул Мики и расхохотался.

Эдвард заревел от ярости.

– Ты, грязная корова! Ты меня опозорила!

– Нет, Эдвард, – бормотала она сквозь рыдания. – Ты не так понял, я хотела помочь тебе! Помочь нам!

– Теперь об этом все узнают! – крикнул Эдвард и ударил ее по лицу.

Эмили застонала и попыталась вырваться. Он ударил ее снова.

Мики смеялся как сумасшедший. На его взгляд, это был самый смешной случай во всей его жизни: мужчина приходит в публичный дом и встречается со своей женой!

В комнату ворвалась Эйприл.

– Оставь ее! – крикнула она и попыталась оттянуть Эдварда от Эмили.

Эдвард оттолкнул ее.

– Я наказываю свою жену, не мешай!

– Ты идиот. Она только хотела ребенка.

– А получит мой кулак!

Борьба на кровати продолжилась. Эдвард размахнулся, но в этот момент Эйприл ударила его по уху. От неожиданности и боли Эдвард испустил вопль, а Мики едва не упал на пол, заходясь в истерическом смехе.

Наконец Эйприл оттянула Эдварда от его жены.

Эмили встала с кровати, но, как ни странно, не попыталась тут же убежать. Вместо этого она заговорила с мужем:

– Давай попробуем еще. Пожалуйста, Эдвард. Я сделаю все, что ты захочешь! Все, что тебе угодно!

Эдвард снова налетел на нее с кулаками. Эйприл ухватила его за ноги, и Эдвард упал на колени.

– Беги, Эмили, пока он тебя не пришиб! – крикнула она.

Эмили выбежала из комнаты в слезах.

– Я разберусь с этой паршивой сучкой! – не унимался Эдвард, грозя пальцем Эйприл.

Мики упал на диван, держась за бока и покатываясь от хохота.

II

Одним из самых ожидаемых событий лондонского сезона был бал, который Мэйзи Гринборн устраивала в честь середины лета. Она всегда приглашала самый лучший оркестр, подавала самые изысканные деликатесы, украшала помещение самыми лучшими декорациями и не скупилась на шампанское. Но главной причиной, по которой все старались попасть на этот бал, был, конечно принц Уэльский.

На этот раз Мэйзи решила на своем балу представить свету новую Нору Пиластер.

Затея, конечно, была рискованной, потому что в случае неудачи пострадать могла репутация не только Норы, но и самой Мэйзи. Но если все пройдет хорошо, то никто больше не посмеет отзываться о Норе с пренебрежением.

Перед балом Мэйзи дала обед для небольшого круга знакомых из двадцати четырех человек. Принц приехать не смог, но на обеде присутствовали Хью с Норой, выглядевшей великолепно в небесно-голубом платье с атласными бантами. Открытое платье особенно выгодным образом подчеркивало бледную кожу ее плеч и пышные формы груди.

Другие гости удивились, увидев за столом Нору, но ничего не сказали, предположив, что Мэйзи знает, что делает. Мэйзи понимала ход мыслей принца и была уверена, что сможет предсказать его реакцию; но он временами набрасывался даже на самых лучших своих друзей, если подозревал, что его используют. Если у него возникнут подозрения в адрес Мэйзи, то она закончит, как Нора: от нее отвернутся все представители высшего лондонского общества. Подумав об этом, она в очередной раз поразилась своей решимости. Но ведь она рискует не ради самой Норы, а ради Хью.

Хью между тем заканчивал приводить в порядок свои дела в Банке Пиластеров. Солли с трудом дожидался, когда его друг приступит к работе в Банке Гринборнов, но партнеры Пиластеров настояли на том, чтобы тот отработал полных три месяца после подачи прошения об отставке. И это было неудивительно – им хотелось как можно дольше оттянуть тот момент, когда такой ценный сотрудник, как Хью, перейдет к их конкурентам.

После обеда, пока остальные дамы отошли воспользоваться уборной, Мэйзи перекинулась парой слов с Норой:

– Держись как можно ближе ко мне. Если выпадет удобный случай представить тебя принцу, я не стану искать тебя по всему дому. Ты должна быть наготове всегда.

– Буду цепляться за тебя, как шотландец за пятифунтовую банкноту, – сказала Нора с просторечным произношением кокни, а потом сменила его на пренебрежительный акцент высшего класса: – Не волнуйтесь, мадам! Я не посмею отходить от вас.

Гости начали прибывать в десять тридцать вечера. Обычно Мэйзи не приглашала Августу Пиластер, но в этом году сделала исключение, чтобы та стала свидетельницей триумфа Норы – если, конечно, это будет триумф. Она почти ожидала, что Августа откажется от посещения, но та прибыла одной из первых. Мэйзи также пригласила нью-йоркского наставника Хью, Сидни Мадлера – очаровательного мужчину лет шестидесяти с седой бородой. Он прибыл в вечернем костюме американского покроя с коротким пиджаком и черным галстуком-бабочкой.

Мэйзи с Солли встречали гостей около часа, после чего прибыл принц, которого они проводили в бальный зал и представили отцу Солли. Бен Гринборн чопорно поклонился, не сгибая спину, словно прусский гвардеец. Затем принц пригласил Мэйзи на танец.

– У меня для вас великолепные слухи, сэр, – обратилась она к нему во время вальса. – Надеюсь, вы отнесетесь к этому с благосклонностью.

Он прижал ее ближе к себе и сказал на ухо:

– Как интригующе, миссис Гринборн! Прошу вас, продолжайте.

– Это по поводу инцидента, который произошел на балу у герцогини Тенби.

Принц заметно напрягся.

– Ах да. Немного обескураживающий, надо признаться. Когда та девушка назвала де Токоли старым грязным мерзавцем, я на мгновение подумал, что речь идет обо мне!

Мэйзи весело засмеялась, как бы признавая всю абсурдность такого предположения, хотя прекрасно знала, что к такой мысли пришли бы многие.

– Но продолжайте, – сказал принц. – Что же еще мне следует знать о том случае? Вероятно, нечто укрывшееся от моего внимания?

– Да, так и есть. Выяснилось, что де Токоли заранее дали понять – без всяких на то оснований, – что эта молодая женщина, как бы выразиться, вполне доступна для предложений определенного рода.

– Доступна для предложений! – усмехнулся принц. – Нужно запомнить это выражение.

– А она, в свою очередь, выслушала рекомендации дать ему самый жесткий отпор, если он вздумает позволять себе вольности.

– Значит, кто-то заранее решил устроить сцену. Хитро. И кто же именно?

Мэйзи немного помедлила. До этого она никогда еще не пользовалась знакомством с принцем, чтобы кого-то очернить. Но Августа этого заслуживала.

– Вам знакома некая Августа Пиластер?

– Да, разумеется. Матрона, если можно так выразиться, другого семейства банкиров.

– Верно. Та девушка, Нора, вышла замуж за племянника Августы Хью. Августа его ненавидит и устроила все это назло ему.

– Вот змея! Но ей не следовало устраивать такие сцены в моем присутствии. Теперь мне даже захотелось как-то наказать ее.

Этого Мэйзи и дожидалась. Переведя дыхание, она набралась решимости и сказала:

– Я думаю, с вашей стороны было бы достаточно просто обратить внимание на Нору и показать, что вы ее прощаете.

– И не обращать внимания на Августу. Да, мне кажется, этого было бы достаточно.

Танец закончился.

– Представить вам Нору? Сегодня она здесь.

Принц пристально посмотрел на нее.

– Так вы все устроили заранее, проказница?

Этого-то она и боялась. Принц был неглуп, и он догадался, что она тоже строит свои планы у него за спиной. Лучше всего было во всем честно признаться. Она опустила глаза и постаралась покраснеть.

– От вашего орлиного взора ничего не скрыть. Глупо было с моей стороны полагать, что вас можно обвести вокруг пальца.

Сменив выражение лица, она одарила его чистосердечной улыбкой с легким выражением раскаяния.

– Что мне сделать, чтобы заслужить ваше прощение?

– Не искушайте меня, – на мгновение в его глазах загорелся сладострастный огонек. – Ну ладно, я вас прощаю и так.

Мэйзи вздохнула с облегчением. Что ж, пронесло; теперь дело за Норой – она должна очаровать его.

– Так где же наша шалунья? – спросил принц.

Нора находилась недалеко, как ей и приказывали. Мэйзи перехватила ее взгляд, и та тут же подошла к ним.

– Ваше высочество, разрешите представить вам миссис Хью Пиластер.

Нора присела и захлопала ресницами.

Принц оценивающе посмотрел на ее открытые плечи и пухлую розовую грудь.

– Очаровательно. Вполне очаровательно, – сказал он не без восторга.

Хью с удовольствием смотрел за тем, как Нора беззаботно беседует с принцем Уэльским. Еще вчера она считалась изгоем, живым доказательством того, что не сделать кожи из рогожи. Из-за нее банк потерял крупный контракт, а карьера Хью пошла под откос. Теперь же ей завидовала каждая женщина в зале: идеальное платье, очаровательные манеры и внимание наследника трона. И все это благодаря Мэйзи.

Августа, как и ее муж Джозеф, стояла рядом с Хью и не сводила глаз с Норы и принца. Она постаралась придать своему лицу безразличное выражение, но Хью понимал, что сейчас внутри ее все клокочет и переворачивается. Должно быть, она места себе не находит оттого, что Мэйзи, девушка из рабочего класса, которую она шесть лет назад выгнала из дома, теперь обладает гораздо большим влиянием, чем она.

Словно специально выгадав подходящий момент, к Джозефу подошел Сидни Мадлер и недоверчиво спросил:

– Это и есть та женщина, которая, по вашим словам, не годится в супруги банкиру?

Пока Джозеф собирался ответить, вмешалась Августа:

– Да, это она стоила банку крупного контракта, – заметила она обманчиво мягким тоном.

– Сказать по правде, мы сейчас работаем над этим контрактом, так что еще ничего не потеряно, – счел нужным пояснить Хью.

Августа повернулась к Джозефу.

– Неужели граф де Токоли не вмешался?

– Похоже, он довольно быстро пришел в себя и не стал раздувать из мухи слона, – ответил Джозеф.

– Какое благоприятное стечение обстоятельств! – Августа сделала вид, что удовлетворена ответом, но ее неискренность была заметна всем.

– Финансовые соображения очень часто перевешивают социальные предубеждения, – сказал Мадлер.

– Действительно, – согласился Джозеф. – Мне кажется, мы поспешили, отказав Хью в партнерстве.

– Джозеф, что ты хочешь этим сказать? – спросила Августа самым сладким своим голоском.

– Это всего лишь коммерческие дела, моя дорогая. Мужской разговор, который тебе вряд ли интересен, – и с этими словами Джозеф повернулся к Хью: – Признаюсь, нам очень не хочется, чтобы ты работал у Гринборнов.

Хью не нашелся что сказать. Он знал, что Сидни Мадлер поднял шум и что на его стороне выступил дядя Сэмюэл, но чтобы свою ошибку признал дядя Джозеф – это было неслыханно. Но зачем в противном случае ему вообще затрагивать эту тему? В глубине души Хью зародилась надежда.

– Вы знаете, почему я предложил Гринборнам свои услуги, дядюшка, – сказал он.

– Но они никогда не сделают тебя партнером, и ты тоже прекрасно это знаешь, – сказал Джозеф. – Для этого нужно родиться евреем.

– Да, я знаю.

– И разве тебе не было бы приятнее работать на семью?

Надежда в душе Хью погасла. Значит, Джозеф по-прежнему хочет видеть его в роли служащего.

– Нет, я бы предпочел не работать на семью, – сказал Хью с легким негодованием.

Его решительный тон явно произвел впечатление на Джозефа, и Хью продолжил:

– Честно говоря, я хочу работать у Гринборнов, потому что там меня не будут задевать семейные интриги, – тут он бросил гневный взгляд на Августу. – И там, я надеюсь, обо мне будут судить исключительно на основании моих способностей.

– Значит, ты предпочитаешь евреев своим родным? – повысила голос Августа.

– Помолчи, дорогая, – довольно грубо прервал ее Джозеф. – Ты знаешь, почему я так говорю, Хью. Мистер Мадлер считает, что мы его подвели, и он, как и наши партнеры, справедливо обеспокоен тем, что с твоим уходом большинство операций в Северной Америке будут нам недоступны.

Хью постарался успокоиться. Сейчас как раз подходящий момент, чтобы предложить серьезную сделку, но это нужно делать с холодной головой.

– Я бы мог вернуться, но не из-за денег, даже если бы вы удвоили мне жалованье, – произнес он, сжигая за собой все мосты. – Я согласен пересмотреть свое решение только при условии, что вы предложите мне стать партнером.

Джозеф вздохнул.

– Да, у тебя цепкая деловая хватка.

– Какая и должна быть у хорошего банкира, – вставил свое слово Мадлер.

– Ну что ж, – сказал Джозеф после непродолжительного раздумья. – Я предлагаю тебе стать партнером.

Хью почувствовал, как у него подкашиваются ноги. «И все-таки они пошли на попятную! – подумал он, мысленно ликуя. – Они сдались, а я победил!» Он не верил в то, что это происходит на самом деле.

Августа ничего не стала говорить, она поняла, что проиграла. Сейчас ее лицо походило на бесстрастную гипсовую маску.

– В таком случае… – начал Хью и помедлил, растягивая момент торжества. – В таком случае я принимаю ваше предложение.

Августа наконец-то потеряла самообладание. Лицо ее покраснело, глаза едва не вылезли из орбит.

– Ты будешь жалеть об этом всю свою жизнь! – выпалила она, отвернулась и пошла прочь.

Направляясь к двери, она не обращала внимания на попадавшихся ей на пути людей, которые удивленно оборачивались вслед. Поняв, что ее чувства отражаются на лице, Августа постаралась прийти в себя, но эмоции оказались сильнее. И почему в выигрыше вечно остаются те, кого она ненавидит и презирает? Эта потаскушка Мэйзи, выскочка Хью и наглая толстушка Нора – все они расстраивали ее планы и получали то, что хотели. От боли в животе Августу едва не стошнило.

Наконец она дошла до двери и оказалась на площадке второго этажа, где толпа была реже. Схватив за пуговицу проходившего мимо лакея, она приказала:

– Подайте экипаж миссис Пиластер, немедленно!

Лакей тут же умчался выполнять приказ. По крайней мере, она до сих пор способна запугать слуг.

Не сказав никому ни слова, даже своему мужу, она покинула бал и поехала домой. Пусть Джозеф добирается сам как сможет. Всю дорогу до Кенсингтона она кипела от злости.

Дома ее встретил дворецкий Хастед.

– Вас ожидает в гостиной мистер Хоббс, мэм, – сказал он заспанным голосом.

– Что ему надо в такой час?

– Он не сказал.

Августа была не в настроении принимать редактора «Форума». Почему он пришел к ней до рассвета? Ей захотелось пройти прямо в спальню, никак не отреагировав на столь странный визит, но потом она вспомнила о титуле пэра и решила все-таки поговорить с ним.

Хоббс сидел у камина в гостиной и клевал носом.

– Доброе утро! – громко произнесла Августа.

Хоббс вскочил с кресла и уставился на нее сквозь пыльные очки.

– Миссис Пиластер! Доброе… эээ… утро! Да, утро.

– Почему вы пришли так поздно?

– Я подумал, что вам захотелось бы первой посмотреть на это, – ответил он, протягивая ей свежий выпуск журнала «Форум», еще теплый и пахнущий типографской краской. Августа открыла его на титульной странице и прочитала заголовок главной статьи:

МОЖЕТ ЛИ ЕВРЕЙ БЫТЬ ЛОРДОМ?

Августа воспрянула духом. «Сегодняшнее фиаско – лишь небольшое поражение», – твердила она себе. Впереди ее ожидают другие битвы. Она пробежала глазами несколько первых абзацев:

«Мы надеемся на то, что распространившиеся в последнее время в Вестминстере и в лондонских клубах слухи о том, что премьер-министр намерен удостоить титула пэра выдающегося банкира еврейской национальности, так и останутся слухами.

Мы никогда не призывали к борьбе с другими религиями. Но любой терпимости есть свои пределы. Присуждение высшей награды тому, кто открыто осуждает идею христианского спасения, – это опасное приближение к тому, что можно назвать богохульством.

Разумеется, всем известно, что сам премьер-министр по своему происхождению еврей, но он давно крещен и клялся в верности Ее Величеству на христианской Библии, и поэтому в связи с его возведением в дворянское достоинство никаких конституционных сомнений не возникало. Но мы вынуждены спросить себя, до какой степени некрещеный банкир, о котором ходят слухи, готов поступиться своими убеждениями и поклясться на Ветхом и Новом Завете. И если он станет настаивать на том, чтобы клясться исключительно на Ветхом Завете, то как это воспримут заседающие в палате лордов епископы? Умолчат ли они об этом или поднимут свой голос в знак протеста?

Мы нисколько не сомневаемся, что сам по себе этот человек – благонамеренный гражданин и честный предприниматель…»

Далее статья продолжалась в том же духе.

– Неплохо, – с удовлетворением сказала Августа, поднимая голову. – Это должно вызвать шумиху.

– Надеюсь на то.

Быстрым, почти птичьим, движением Хоббс нащупал в своем кармане и вытащил какую-то бумагу.

– Я позволил себе договориться о покупке типографского пресса, о котором говорил вам. Вот купчая…

– Зайдите в банк утром, – сухо отрезала Августа, отказываясь брать в руки бумагу.

По какой-то причине она никак не могла заставить себя быть любезной с Хоббсом слишком долго, даже несмотря на то что он старательно выполнял все ее указания. Уж слишком сильно ее раздражало что-то в его манерах. Сделав над собой усилие, она сказала более мягким тоном:

– Мой муж выпишет вам чек.

– В таком случае не смею вас больше беспокоить, – поклонился Хоббс и вышел.

Августа с облегчением вздохнула. Она еще всем покажет. Мэйзи Гринборн думает, что она главная светская красавица? Ну что ж, пусть она танцует с принцем Уэльским хоть всю ночь напролет, но пресса ей неподвластна. Не сразу Гринборны оправятся от такого удара! А тем временем Джозеф получит титул пэра.

Почувствовав, что ей немного полегчало, Августа села, чтобы дочитать статью.

III

На следующий день после бала Хью проснулся в великолепном настроении. Его жену приняли в высшем обществе, а ему самому предложили стать партнером Банка Пиластеров. Благодаря этому он со временем сможет зарабатывать не тысячи фунтов, а сотни тысяч фунтов и когда-нибудь станет настоящим богачом.

Солли, конечно, расстроится, узнав, что Хью так и не сможет поработать вместе с ним. Но Солли – настоящий друг, он все поймет.

Облачившись в халат, Хью вынул из ящика стола подарочную коробочку для драгоценностей, положил ее в карман и направился в спальню жены.

Спальня Норы была большой, но казалась тесной. Окна, зеркала и кровать были задрапированы шелковой тканью с узорами; пол покрывал ковер с толстым ворсом; на стульях лежали вышитые подушки; на каждой полке и тумбочке стояли многочисленные картинки в рамках, фарфоровые куклы, миниатюрные шкатулки и другие безделушки. В оформлении преобладали розовый и голубой цвета, но на обоях, покрывалах, занавесках и обивке встречались и все остальные цвета, отчего временами пестрило в глазах.

Нора сидела на кровати в окружении кружевных подушек и пила чай. Хью присел на краешек и сказал:

– Этой ночью ты была великолепна.

– Да, я всем им показала, – похвалилась Нора, довольная собой. – Я танцевала с принцем Уэльским.

– И он никак не мог оторвать глаз от твоей груди, – сказал Хью.

Наклонившись, он протянул руку и поласкал ее грудь сквозь застегнутую до самой шеи шелковую ночную рубашку.

Нора недовольно отвела его ладонь.

– Не сейчас, Хью!

– Почему? – немного с обидой в голосе спросил Хью.

– Это уже второй раз за неделю.

– Когда мы только что поженились, мы занимались этим едва ли не каждый день.

– Ну да. Когда поженились. Не станет же замужняя женщина вечно заниматься этим каждый день.

Хью нахмурился. Лично он не имел ничего против такого расписания. А иначе зачем тогда жениться? Но он не знал, естественно ли испытывать такое желание. Вдруг он слишком активен?

– И как же часто, по-твоему, нужно? – спросил он неуверенно.

Она казалась довольной, что он задал такой вопрос, как будто давно ждала возможности объясниться раз и навсегда.

– Не более раза в неделю, – ответила она уверенно.

– В самом деле? – вырвалось у Хью.

Хорошее настроение, с которым он проснулся, погасло, снова навалилась тоска. Неделя казалась невероятно длинным сроком. Он погладил ее по бедру под одеялом.

– Ну, может быть, немного почаще.

– Нет! – категорично сказала она, оттягивая ногу.

Хью искренне огорчился. Раньше она охотно отвечала на его ласки. И когда это успело стать для нее тяжелой обязанностью? Неужели она все это время притворялась? В этом предположении было что-то совсем удручающее.

Хью расхотелось дарить ей подарок, но раз уж он купил его, не относить же его обратно ювелиру.

– Ну что ж. Вот, возьми в знак твоего торжества на балу у Мэйзи Гринборн, – произнес он едва ли не печально, протягивая коробочку.

Настроение Норы тут же изменилось.

– Ах, Хью! Ты же знаешь, как я люблю подарки! – воскликнула она, срывая ленточку и открывая коробку.

Внутри лежал кулон на тонкой золотой цепочке в виде рубиновых и сапфировых цветов с золотыми стебельками.

– Какая красота!

– Ну тогда надень, если нравится.

Нора тут же накинула цепочку на шею. На фоне ночной рубашки кулон выглядел немного неестественно.

– Он будет смотреться лучше в сочетании с платьем с глубоким вырезом, – сказал Хью.

Нора кокетливо улыбнулась и начала расстегивать пуговицы на шее. Хью жадным взглядом следил за тем, как понемногу обнажается ее тело. Теперь кулон походил на освещенную солнцем каплю росы на розовом бутоне. Нора продолжала расстегиваться. Наконец она распахнула ночную рубашку, полностью показав свои пышные груди.

– Хочешь поцеловать? – спросила она.

Хью даже не знал, что думать. Играет ли она с ним или на самом деле хочет заняться любовью? Кулон заманчиво сверкал в заветной ложбинке. Хью склонился и поцеловал сосок, нежно поглаживая его своим языком.

– Ну давай, залезай в кровать, – сказала Нора.

– Ты вроде сказала…

– Ну, женщина должна же как-то отблагодарить своего мужа?

Она протянула руку и задернула занавески.

Хью едва не поморщился. Значит, это драгоценный подарок заставил ее передумать. Он сбросил халат, ненавидя себя за слабость, и лег рядом с Норой.

Приближаясь к кульминации, он с трудом сдерживал слезы.

Среди утренней почты Хью заметил письмо от Тонио Сильва, который исчез вскоре после того, как Хью виделся с ним в кофейне «Плейг». В «Таймс» его статья так и не вышла, в результате чего партнеры решили, что Хью поднял тревогу по пустякам. Эдвард при каждом удобном случае не забывал напомнить ему об ошибке, хотя остальных гораздо сильнее беспокоила перспектива ухода Хью к конкурентам.

Хью писал в отель «Рюсс», но не получил ответа. Его волновала судьба друга, но он ничего не мог поделать. А теперь пришло письмо.

В письме Тонио указывал адрес больницы и просил Хью приехать. Под конец он предупреждал: «Каково бы ни было твое решение, никому не говори, где я нахожусь!»

Так что же случилось с Тонио? Два месяца назад он был совершенно здоров. И почему он находится в общественной больнице? В мрачных и грязных больницах лежали только бедные люди; любой, кому позволяли средства, вызывал врачей и сестер на дом, даже если речь шла об операции.

Недоумевая, Хью отправился прямиком в больницу. Тонио он нашел в темной, почти пустой палате на тридцать коек. Рыжие волосы его были сбриты, лицо пересекали шрамы.

– Боже милосердный! – воскликнул Хью. – Тебя что, переехал экипаж?

– Избили, – коротко ответил Тонио.

– Как это произошло?

– Пару месяцев назад на меня напали на улице у отеля «Рюсс».

– И ограбили, я полагаю.

– Да.

– Какое несчастье!

– Не все так плохо, как кажется. Я сломал палец и лодыжку, но в остальном отделался порезами и синяками, хотя их было довольно много. В любом случае сейчас мне уже лучше.

– Нужно было связаться со мной раньше. Мы бы вытащили тебя отсюда. Я бы договорился с одним врачом…

– Спасибо, приятель, я ценю твою доброту. Но я здесь лежу не только из-за денег. Здесь безопаснее. Кроме тебя, об этом знает только один товарищ, которому можно доверять. Он приносит мне пироги с говядиной, бренди и письма из Кордовы. Надеюсь, ты никому не сказал, куда идешь.

– Никому, даже жене, – уверил его Хью.

– Вот и хорошо.

От былой беззаботности Тонио, казалось, не осталось и следа. Хью даже подумал, что теперь он перегибает палку с осторожностью.

– Но ты же не можешь всю жизнь пролежать в больнице, прячась от уличных хулиганов.

– На меня напали не простые грабители, Пиластер.

Хью снял шляпу и присел на край кровати, стараясь не прислушиваться к хриплым стонам мужчины по соседству.

– Расскажи, что случилось.

– Это было не обычное ограбление. У меня взяли ключ и проникли в мой номер. Ничего ценного не украли, только бумаги с черновиком статьи для «Таймс» и заверенные свидетельские показания.

Хью содрогнулся при мысли, что Банк Пиластеров, в безупречно чистом мраморном зале которого ежедневно встречались респектабельные люди, каким-то образом причастен к грабителям из подворотни, которые так отделали его старого знакомого.

– Звучит так, как будто под подозрением банк.

– Не банк. Банк Пиластеров – влиятельное учреждение, но я не считаю, что он способен организовать убийства в Кордове.

– Убийства? – с каждым словом Тонио ситуация казалась еще более мрачной. – Кого убили?

– Всех свидетелей, имена и адреса которых были указаны в показаниях, украденных из моего номера.

– В это трудно поверить.

– Мне повезло, что я вообще остался в живых. Они бы убили меня, если бы здесь, в Лондоне, убийства расследовали спустя рукава, как у нас дома, а преступники явно боятся шумихи.

Хью до сих пор не мог смириться с мыслью, что людей убивают из-за облигаций, выпускаемых Банком Пиластеров.

– Но кто мог пойти на такое?

– Мики Миранда.

Хью недоверчиво покачал головой.

– Мне тоже не нравится Мики, ты же знаешь, но я не могу поверить, что он негодяй до такой степени.

– Железная дорога в Санта-Марии очень важна для него. Она сделает его семейство вторым по богатству в стране.

– Я понимаю, и я не сомневаюсь, что Мики готов нарушить правила и переступить через многое, чтобы добиться заветной цели. Но он не убийца.

– Он убийца, – твердо сказал Тонио.

– Продолжай.

– Я знаю наверняка. Я часто делал вид, что ничего не знаю, вел себя с Мирандой как дурак. Но это потому что он дьявольски очарователен. Одно время ему почти удалось убедить меня в том, что он мой друг. В действительности он – воплощение зла, и я понимал это с самой школы.

– Откуда ты знаешь?

Тонио беспокойно заерзал в кровати.

– Я точно знаю, что случилось тринадцать лет назад в тот злополучный день, когда Питер Миддлтон утонул в заброшенном карьере.

Хью напрягся. Он размышлял об этом случае много лет. Питер Миддлтон отлично умел плавать, и вряд ли он погиб в результате несчастного случая. Хью всегда был убежден, что официальное расследования не установило всей истины. Наконец-то он узнает правду.

– Я слушаю, дружище.

Тонио колебался.

– Можешь дать мне вина? – спросил он, указывая на бутылку мадеры, стоявшую на полу у кровати. Хью взял бутылку и налил немного вина в стакан. Пока Тонио пил его небольшими глотками, Хью вспоминал тот жаркий день, спокойную тишину в Епископской роще, отвесные берега карьера и холодную воду.

– Коронеру сказали, что Питер устал и плавал с трудом. На самом деле к нему прицепился Эдвард, который погружал его с головой в воду.

– Это мне известно, – прервал его Хью. – Мне об этом в письме сообщил Кэммел, Горбун, который сейчас живет в Капской колонии. Он видел это с дальней стороны пруда. Но потом он убежал и не видел, чем закончилось дело.

– Да, вы все убежали. Оставались только Питер, Эдвард, Миранда и я.

– И что же случилось потом? – нетерпеливо спросил Хью.

– Я подобрал камень, швырнул его в Эдварда и случайно попал прямо в лоб. Потекла кровь, он отцепился от Питера и бросился за мной. Я стал взбираться по крутому берегу, чтобы убежать.

– Эдвард никогда не отличался быстротой, даже тогда, – заметил Хью.

– Верно. Я бы без труда убежал от него, поэтому на полпути остановился и обернулся. Питер подплыл к берегу и хотел вылезти, но его схватил Мики и затащил обратно в воду с головой. Я обернулся лишь на мгновение, но увидел, как Мики не дает Питеру вынырнуть. Потом я повернулся и полез дальше.

Тонио сделал еще один глоток.

– На вершине я еще раз обернулся. Эдвард лез за мной, но тяжело пыхтел, и у меня было время перевести дыхание. – Тонио остановился, и его лицо дернулось, словно от боли. – Мики все еще был в пруду вместе с Питером. У меня до сих пор перед глазами стоит эта сцена, как если бы она произошла вчера. Мики держал голову Питера подо водой. Питер размахивал руками, но не мог освободиться. Мики его топил. Никаких сомнений – это было намеренное убийство.

– О боже! – прошептал Хью.

Тонио кивнул.

– Даже сейчас мне больно вспоминать об этом. Не помню, как долго я смотрел на них. Питер уже ослаб и едва трепыхался, когда Эдвард едва не догнал меня. Мне пришлось убежать.

– Значит, вот как погиб Питер, – ошеломленно произнес Хью.

– Эдвард погнался за мной через лес, но быстро отстал. Потом я наткнулся на вас.

Хью вспомнил, как тринадцатилетний Тонио брел по лесу голый, с одеждой в руках и всхлипывал. Это воспоминание пробудило в нем боль и ужас утраты, которые он испытал позже в тот же день, узнав о смерти отца.

– Но почему ты никому не рассказывал о том, что увидел?

– Я боялся Мики. Боялся, что он сделает со мной то же, что и с Питером. Я до сих пор боюсь Мики – посмотри на меня! И тебе тоже следует опасаться его.

– Я опасаюсь, не волнуйся, – задумчиво уверил его Хью. – Мне кажется, всей правды не знают даже Августа с Эдвардом.

– Почему ты так думаешь?

– Тогда бы у них не было причин прикрывать Мики.

Тонио сомневался.

– Эдвард мог бы. По дружбе.

– Да, хотя вряд ли бы он смог хранить тайну более нескольких дней. В любом случае Августа знает только то, что история о том, как они с Эдвардом будто бы спасали Питера, была выдумкой.

– Как она узнала?

– Я рассказал об этом своей матери, а она рассказала Августе. Это значит, Августа скрывает истину. Я могу поверить в то, что ради своего сына она готова на любую ложь, но не ради Мики. Тогда она даже не была с ним знакома.

– И что же, по-твоему, произошло?

Хью сдвинул брови.

– Представь себе следующее. Эдвард бросает бежать за тобой и возвращается к пруду. Он видит, как Мики вытаскивает тело Питера из воды и кричит: «Ты, идиот! Ты убил его!» Ведь, судя по твоим словам, Эдвард не видел, как Мики топил Питера. Мики обставляет дело так, будто из-за Эдварда Питер настолько обессилел, что не смог доплыть до берега и утонул. «Что же мне делать?» – спрашивает Эдвард в ужасе. Мики отвечает: «Не беспокойся, скажем, что это несчастный случай. Скажем, что ты прыгнул в воду, чтобы спасти его». Таким образом Мики прикрывает свое преступление и заслуживает благодарность Эдварда и Августы. Похоже на правду?

Тонио кивнул.

– Клянусь, ты прав.

– Нам нужно заявить об этом в полицию, – мрачно подвел итог Хью.

– Зачем?

– Ты свидетель убийства. То, что оно произошло тринадцать лет назад, ничего не меняет. Мики нужно привлечь к ответу.

– Ты кое о чем забываешь. У него дипломатический иммунитет.

Хью об этом не подумал. Мики посланник Кордовы, и его не могут судить в Британии.

– В любом случае он будет опозорен, и его вышлют из страны.

Тонио покачал головой.

– Я единственный свидетель. Мики с Эдвардом подтвердят слова друг друга. Кроме того, все знают, что наши семьи дома враждуют. Даже если бы убийство произошло вчера, вряд бы мы кого-то убедили.

Тонио помолчал и добавил:

– Но ты можешь рассказать Эдварду, что он не убийца.

– Не думаю, что он мне поверит. Он считает, что я постоянно стараюсь вбить палки в колеса между ним и Мики. Я могу сообщить об этом только одному человеку.

– Кому?

– Дэвиду Миддлтону.

– Почему?

– Мне кажется, он должен узнать правду о том, как погиб его брат. Он спрашивал меня об этом на балу у герцогини Тенби. Спрашивал грубо, признаюсь. Но я ответил ему, что если узнаю правду, то я сочту своим долгом поделиться ею с ним. Я повидаюсь с ним сегодня же.

– А ты не думаешь, что он сразу же отправится в полицию?

– Надеюсь, он поймет, что это бессмысленно, как поняли мы с тобой.

Хью вдруг стало мерзко и противно от всех этих воспоминаний, от разговоров о прошлом, от мыслей об убийстве, от мрачной обстановки больницы.

– Пойду поработаю, – сказал он, вставая. – Мне пообещали партнерство в банке.

– Поздравляю! Я уверен, ты заслуживаешь этого, – во взгляде Тонио проскользнула надежда. – Так ты остановишь строительство железной дороги в Санта-Марии?

Хью покачал головой.

– Извини, Тонио. Мне самому не нравится это предприятие, но сейчас я ничего не могу сделать. Эдвард договорился с Банком Гринборнов о совместном выпуске облигаций. Партнеры обоих банков одобрили сделку и составляют договоры. Боюсь, эту битву мы проиграли.

– Черт! – Тонио пал духом.

– Твоей семье придется найти другие способы справиться с Мирандами.

– Боюсь, их уже не остановить.

– Мне жаль. Извини, – повторил Хью.

В голову ему пришла новая мысль, и он нахмурился, обдумывая ее.

– А ведь знаешь, разгадав одну загадку, ты задал мне другую. Раньше я не мог понять, как Питер утонул, если хорошо плавал. Но сейчас остается нерешенным еще один вопрос.

– Не понимаю.

– Подумай – Питер беззаботно плавает в пруду; Эдвард набрасывается на него по общей злобности; мы убегаем; Эдвард гонится за тобой, а Мики хладнокровно убивает Питера. Как кажется – без всякой причины. Что толкнуло его на убийство? Ради чего он так поступил? Что ему сделал Питер?

– Теперь я понимаю, к чему ты клонишь. Да, меня тоже это интересовало…

– Мики Миранда убил Питера Миддлтона… но почему?

Глава пятая. Июль

I

В день, когда было публично объявлено о присвоении Джозефу титула пэра, Августа походила на наседку, которая только что снесла яйцо. Мики, как обычно, пришел на чаепитие и увидел, что дом полон людей, спешивших поздравить Августу с тем, что она стала графиней Уайтхэвен. Дворецкий Хастед светился самодовольной улыбкой и обращался к ней «миледи» и «ваша милость» при каждом удобном случае.

«Она великолепна», – думал Мики, пока другие толпились вокруг Августы, словно пчелы вокруг цветов в залитом солнцем саду за окнами. Она спланировала кампанию и провела ее, словно генерал. Одно время существовала опасность, что пэрство получит Бен Гринборн, но ее устранили благодаря поднятой в прессе антиеврейской шумихе. В том, что это она устроила шумиху, Августа не признавалась даже Мики, но он в этом не сомневался. В каких-то отношениях она напоминала ему отца – Папа всегда действовал с той же беспощадной решительностью. Но Августа была умнее. С годами восхищение Мики этой женщиной только росло.

Единственным, кто отказывался подчиняться ее хитроумию, был Хью Пиластер – на удивление крепкий орешек или садовый сорняк, который постоянно вырастает на том же месте, после того как его неоднократно выпалывали и топтали, причем с каждым разом оказываясь сильнее, чем прежде.

К счастью, даже Хью не смог предотвратить строительство железной дороги в Санта-Марии. Мики с Эдвардом оказались ему не по зубам.

– Когда ты, кстати, подпишешь контракт с Гринборнами? – обратился он к Эдварду за чашкой чаю.

– Завтра.

– Это хорошо.

Мики чувствовал, что успокоится только тогда, когда сделка будет окончательно завершена. Вся эта канитель и так уже длится полгода; ему уже надоело каждую неделю получать гневные телеграммы от Папы с вопросами, когда же он наконец раздобудет деньги.

Этим вечером Эдвард с Мики ужинали в клубе «Коуз». Эдварду так и не удалось насладиться блюдами – другие члены клуба постоянно дергали его и поздравляли как наследника титула. Мики был доволен. Почти всем, что он достиг, он был обязан связи с Эдвардом и Пиластерами, и потому любая оказанная им честь косвенным образом затрагивала и его.

Закончив обедать, они быстрее перешли в курительную комнату, чтобы поговорить наедине, пока и туда не стеклись поздравляющие.

– Я пришел к выводу, что англичане боятся своих жен, – сказал Мики, зажигая сигару. – Это единственное объяснение такой популярности лондонских клубов.

– Ты вообще о чем? – спросил, недоумевая, Эдвард.

– Посмотри вокруг. Здесь все очень походит на домашнюю обстановку, как у тебя или у меня дома. Дорогая мебель, повсюду слуги, скучная пища и неограниченное количество спиртного. Здесь можно завтракать, обедать и ужинать, можно получать личные письма, просматривать газеты, дремать днем, а если сильно напьешься – то и переночевать. Единственное отличие от дома – это то, что тут нет женщин.

– А разве у вас в Кордове нет клубов?

– Конечно, нет. Никто бы их и не посещал. Если мужчина в Кордове захочет напиться, сыграть в карты, выслушать политические сплетни, поговорить о шлюхах, покурить, поесть вволю и отрыгнуть в свое удовольствие, он с полным комфортом делает это у себя дома. Если же его жена настолько глупа, что смеет возражать, то он просто колотит ее, пока она не образумится. Но английский джентльмен настолько боится свою жену, что ему приходится уходить из дома, чтобы как следует насладиться жизнью. Вот почему вы придумали клубы.

– Ты-то, похоже, не боишься Рейчел, потому что совсем избавился от нее, верно?

– Да, отослал обратно к матери, – недовольно ответил Мики.

Конечно, все произошло не совсем так, но Эдварду не обязательно знать правду.

– Люди, должно быть, заметили, что она больше не появляется на официальных мероприятиях в министерстве. Никто не спрашивал тебя почему?

– Я говорю, что ей нездоровится.

– Но все знают, что она решила учредить больницу, где будут рожать незамужние женщины. Это же скандал.

– Неважно. Люди даже сочувствуют мне за то, что у меня такая своевольная жена.

– Ты с ней разведешься?

– Нет. Вот это будет настоящий скандал. Дипломат не может позволить себе развод. Боюсь, придется мне терпеть ее при себе все время, пока я буду посланником. Слава богу, она не забеременела до того, как я ее выгнал.

«Просто чудо, – подумал он про себя. – Наверное, она бесплодна».

Подозвав официанта, Мики заказал бренди.

– Кстати о женах. Как там Эмили?

Эдвард смутился.

– Я вижусь с ней редко, почти так же, как ты с Рейчел. Ты же знаешь, я недавно купил загородный дом в Лестершире, так вот теперь она проводит все время там.

– Значит, мы оба теперь снова холостяки.

Эдвард усмехнулся.

– И никогда не переставали ими быть, правда?

В дверях курительной выросла тучная фигура Солли Гринборна. По какой-то причине Мики всегда было неприятно встречаться взглядом с этим человеком, хотя он слыл самым безобидным добряком во всем Лондоне.

– Вот еще один друг желает поздравить тебя, – сказал Мики, пока Солли подходил к ним.

На лице Солли отсутствовала обычная добродушная улыбка. Напротив, он казался чем-то рассерженным, что случалось крайне редко. Мики почувствовал, что настроение Солли каким-то образом связано с железной дорогой в Санта-Марии. Мики убеждал себя, что волнуется по пустякам и накручивает себя, как старая тетка, но Солли никогда не выглядел таким хмурым…

– Привет, Солли, старина! – От волнения Мики заговорил неестественно приветливым тоном. – Как поживает дух-покровитель финансовой столицы?

Но Солли не обратил никакого внимания на Мики, а направился прямо к Эдварду.

– Пиластер, ты чертов мерзавец!

Мики так и замер от услышанного, ведь Солли с Эдвардом должны были вот-вот заключить важную для него сделку. Какая собака его укусила?

Эдвард тоже смотрел на Солли с недоумением.

– Ты о чем, Гринборн?

Солли покраснел так, что едва мог говорить.

– Я тут обнаружил, что за той грязной статейкой в «Форуме» стоите вы с твоей мамашей.

– О нет! – вырвалось у Мики.

Это была катастрофа. Он подозревал, что Августа каким-то боком причастна к статье, хотя у него и не было доказательств. Но каким образом это вынюхал Солли?

Тот же вопрос пришел в голову и Эдварду.

– И кто тебе вбил в голову эту чушь?

– Одна из подружек твоей матери, фрейлина королевы.

Мики догадался, что речь идет о Гарриет Морт – Августа каким-то образом влияла на нее.

– Она-то и призналась во всем принцу Уэльскому, – продолжил Солли. – Я только что от него.

Наверное, Солли действительно взбешен до такой степени, что в открытую говорит о своих частных встречах с членами королевского семейства. Похоже, этот добряк действительно дошел до точки, и теперь его не сразу успокоишь. Во всяком случае, о том, чтобы иметь на руках подписанный контракт уже завтра, можно забыть.

В отчаянии Мики попытался разрядить ситуацию:

– Солли, старина, откуда тебе знать, что это не просто сплетни…

Солли немедленно повернулся к нему. Глаза его были выпучены, на лбу выступил пот.

– Откуда мне знать? Я что, не читал в сегодняшних газетах о том, что титул, предназначавшийся для Бена Гринборна, достался Джозефу Пиластеру?

– И все же…

– Ты хоть можешь представить, что это значит для моего отца?

Мики понял, что внешний покров доброты Солли окончательно разрушен. Несправедливость в отношении отца – вот что задевало его больше всего остального. Когда-то дед Бена Гринборна прибыл в Лондон с тюком российского меха, пятифунтовой банкнотой и дырой в ботинке. Место в палате лордов для Бена означало окончательное признание со стороны высшего английского общества. Не удивительно также, что и Джозеф Пиластер так стремился стать пэром, ведь его семья также достигла всего благодаря своим собственным усилиям, – но для еврея это тем более почетное достижение, торжество не только для семейства Гринборнов, но и для всех евреев Великобритании.

– Ну извини, если ты еврей, то я в этом ничем тебе помочь не могу, – сказал Эдвард.

Мики поспешил вмешаться:

– Я думаю, вам не стоит ссориться из-за недоразумения между родителями. В конце концов, вы ведь партнеры в крупном предприятии…

– Не будь дураком, Миранда! – крикнул Солли с такой яростью, что Мики содрогнулся. – Можешь навсегда забыть о железной дороге и обо всех остальных совместных предприятиях с Банком Гринборнов. Как только наши управляющие услышат об этом, они не захотят иметь никаких дел с Банком Пиластеров.

С горьким комком в горле Мики смотрел, как Салли в гневе выходит из курительной комнаты. Уж слишком легко он забыл о том, как влиятельны банкиры, особенно этот внешне спокойный добряк, который одной фразой перечеркнул все надежды Мики.

– Какая наглость, – пробормотал Эдвард. – Типичный еврей.

Мики едва сдержался, чтобы не приказать ему заткнуться. Эдварду эта сделка ничего не стоит, кроме слегка подмоченной деловой репутации, но сам он, Мики, так просто не отделается. Отец не простит ему такой ошибки и постарается отомстить. А мстить он умеет.

Неужели не осталось совсем никакой надежды? Он постарался успокоиться и собраться с мыслями. Что сделать, чтобы уговорить Солли не срывать сделку? В любом случае действовать надо было быстро, чтобы тот не успел поговорить с другими Гринборнами и настроить их против Пиластеров.

Можно ли переубедить Солли?

Нужно хотя бы попытаться.

Мики встал и решительным шагом направился к двери.

– Ты куда? – спросил Эдвард.

Мики не хотелось рассказывать Эдварду, что у него на уме.

– В комнату для игры в карты. Хочешь поиграть?

– Да, конечно, – Эдвард с усилием поднялся с кресла, и они вышли из курительной вместе.

У подножия лестницы Мики повернулся к уборным и сказал:

– Иди, я тебя догоню.

Эдвард принялся подниматься по лестнице. Мики зашел в гардероб, схватил шляпу с тростью и стремительно выбежал через переднюю дверь.

Осмотрев Пэлл-Мэлл по сторонам, он испугался, что Солли и след простыл. Наступили сумерки, и улицу освещали тусклые фонари. Но вот ярдах в ста он разглядел очертания грузного мужчины в вечернем костюме и цилиндре, размашистым шагом идущего к Сент-Джеймс-Сквер.

Мики пошел за ним.

Он должен объяснить Солли, насколько для него важна эта железная дорога. Нужно разжалобить его, сказать, что от этой железной дороги зависят судьбы миллионов бедных крестьян и что не стоит выплескивать на них обиду на завистливую Августу. У Солли мягкое сердце, и он может передумать, если только успокоится.

Солли сказал, что только что прибыл от принца Уэльского, а это означает, что у него не было времени поделиться своими сведениями с кем-то другим. Никто еще не знает, что антиеврейскую шумиху в прессе подняла Августа. Никто не слышал их перепалку в клубе – в курительной они находились только втроем. Скорее всего, и сам Бен Гринборн не догадывался, по чьей вине он лишился титула.

Конечно, рано или поздно правда выплывет наружу. Принц расскажет об этом кому-то еще, поползут слухи. Но контракт должны подписать завтра, и если до той поры никому ничего не рассказывать, то все обойдется и Папа получит свою долгожданную железную дорогу. А после заключения сделки Гринборны и Пиластеры могут ссориться хоть до конца света.

Вдоль Пэлл-Мэлл расхаживали проститутки, посетители клубов, выполняющие свою работу фонарщики, по мостовой ездили экипажи и кебы. Мики едва прокладывал себе путь среди прохожих, почти теряя из виду свою цель. Внутри его нарастало отчаяние. Но вот Солли повернул к своему дому на Пиккадилли.

Мики повернул за ним. Боковая улица была не такой оживленной. Мики бросился бежать.

– Гринборн! – крикнул он. – Обожди!

Солли остановился и оглянулся, тяжело дыша. Узнав Мики, он повернулся и продолжил путь.

Мики схватил его за руку.

– Мне нужно поговорить с тобой!

Запыхавшийся Солли едва мог говорить.

– Убери свои чертовы руки от меня, – пропыхтел он, вырвался и пошел дальше.

Мики не унимался и снова схватил его за руку. Солли снова попытался вырваться, но на этот раз Мики удерживал его крепче.

– Послушай же!

– Я сказал оставить меня в покое! – гневно выпалил Солли.

– Выслушай меня! Всего лишь минуту! – Мики тоже начинал сердиться.

Но Солли его не слушал. Он дернулся в сторону, освободился от хватки Мики и отвернулся.

Сделав два шага, он вышел на перекресток и остановился, чтобы пропустить проезжающий мимо экипаж. Мики воспользовался этой задержкой, чтобы снова заговорить с ним:

– Солли, успокойся! Я только хочу разумно поговорить с тобой.

– Убирайся к дьяволу!

Экипаж проехал, и, чтобы удержать Солли на месте, Мики схватил его за лацканы. Солли дернулся, но Мики не сдавался.

– Послушай меня! – крикнул он снова.

– Пусти!

Солли высвободил одну руку и ударил Мики по носу. Вместе с болью Мики ощутил запах крови и потерял самообладание.

– Черт бы тебя побрал! – крикнул он, оттолкнул от себя Солли и двинул ему кулаком в скулу.

Солли потерял равновесие и шагнул назад, на мостовую. В это же мгновение оба они увидели приближавшийся кеб, мчавшийся на них с бешеной скоростью. Чтобы не попасть под колеса, Солли двинулся вперед.

Мики понял, что вот он – подходящий момент.

Если Солли погибнет, то все неприятности останутся позади.

Времени сомневаться, просчитывать варианты и задумываться о последствиях не было.

Мики изо всех сил толкнул Солли вперед, под копыта лошадей.

Извозчик заорал что есть мочи и натянул поводья. Солли беспомощно взмахнул руками, повалился навзничь и жалобно крикнул.

Словно в дурном сне перед Мики медленно проплыли лошади, тяжелые колеса кеба, испуганное лицо извозчика и грузное тело Солли, лежащее на мостовой.

А потом на Солли обрушились копыта с железными подковами, лишив его сознания и заставляя его тело подпрыгивать и извиваться при каждом ударе. Спустя мгновение массивное колесо наехало на голову Солли, раздавив его череп, словно яичную скорлупу.

Мики отвернулся. Ему показалось, что его сейчас вырвет, но он сдержал порыв и только задрожал. Ноги его подкосились, и, чтобы не упасть, он прислонился к стене, после чего заставил себя еще раз посмотреть на бездвижное тело посреди дороги.

Голова Солли была раздавлена, а лицо обезображено до неузнаваемости. Вокруг лужи крови и куски плоти. Он точно мертв.

А Мики спасен.

Теперь Бен Гринборн не узнает, что в том, что его опозорили, виновата Августа; сделка состоится; железная дорога будет построена; Мики станет героем Кордовы.

На губе он ощутил тепловатую струйку. Из носа шла кровь. Он вынул платок и промокнул ее.

«Да, Солли, стоило тебе только раз в жизни дать волю гневу, и он тебя погубил», – подумал он.

Мики огляделся по сторонам. В тусклом свете фонарей никого не было, только извозчик, остановившийся футах в тридцати, спрыгивал с экипажа, да еще какая-то женщина выглядывала из окна. Мики развернулся и быстро пошел прочь по направлению к Пэлл-Мэлл.

– Эй, ты! – громко крикнул извозчик.

Мики ускорил шаг и повернул за угол, не оглядываясь. Через несколько секунд он затерялся в толпе.

«Бог ты мой! У меня получилось!» – подумал он.

Теперь, когда перед глазами не было изуродованного тела, чувство отвращения постепенно исчезло, и его охватило ликование. Быстрый ум и решительность – вот что помогло преодолеть очередное препятствие.

Мики поднялся по ступеням и вошел в клуб, надеясь, что никто не заметил его отсутствия, но в дверях он едва не столкнулся с выходившим Хью Пиластером.

– Добрый вечер, Миранда, – поприветствовал его Хью кивком.

– Добрый вечер, – ответил Мики и прошел в гардероб, проклиная про себя Хью.

В зеркале он внимательно осмотрел себя. Нос был красный от удара Солли, но в остальном он выглядел просто немного небрежно. Приглаживая одежду и причесываясь, он думал о Хью Пиластере. Если бы Хью не появился в столь неподходящий момент, то никто бы и не узнал, что Мики выходил из клуба, ведь он отсутствовал всего лишь несколько минут. Но ведь никто и не будет подозревать Мики в убийстве, а если у кого-то и возникнут сомнения, то его кратковременное отсутствие ничего не доказывает. И все же стопроцентного алиби у него не было, и это его тревожило.

Тщательно вымыв руки, он поднялся в комнату для игры в карты.

Эдвард уже играл в баккара. За столом рядом с ним стояло пустое кресло, и Мики сел в него. Никто ничего не сказал по поводу его отсутствия.

Ему раздали карты.

– Выглядишь как-то не очень, – сказал Эдвард.

– Да, – спокойно произнес Мики. – Наверное, суп сегодня был несвежим.

Эдвард взмахом руки подозвал официанта.

– Принесите этому человеку бокал бренди.

Мики посмотрел на свои карты. Девятка и десятка, идеальная комбинация. Он поставил соверен.

Сегодня удача на его стороне.

II

Через два дня после гибели Солли Хью посетил Мэйзи.

Она сидела одна на диване в черном траурном платье, из-за которого выглядела маленькой и совершенно незначительной на фоне пышного убранства гостиной в роскошном доме на Пиккадилли. На лице ее застыла печаль, а красные глаза говорили о бессонных ночах. Сердце Хью сжалось.

Увидев Хью, она встала и бросилась в его объятья.

– Ах, Хью. Он был лучшим из нас!

При этих словах Хью не мог сдержать слез. До этого он был слишком ошеломлен, чтобы плакать. Гибель Солли была ужасной, он менее всех других заслуживал такой страшной участи.

– Да, в нем не было никакой злобы, – сказал Хью. – Он просто был не способен на дурные чувства. Я знал его пятнадцать лет, и он со всеми был исключительно добр.

– Почему такое происходит с хорошими людьми? – спросила Мэйзи, сдерживая рыдания.

Хью задумался. Всего лишь несколько дней назад он узнал от Тонио Сильва, что Мики Миранда убил Питера Миддлтона. Поэтому он никак не мог отделаться от мысли, что и к смерти Солли каким-то образом причастен Мики Миранда. Полиция сообщила, что перед своей гибелью Солли спорил с неким хорошо одетым джентльменом на улице. Хью видел, как Мики входил в клуб «Коуз» примерно в то же время, поэтому этот негодяй точно находился поблизости.

Но мотивов убивать Солли у Мики не было. Напротив, Солли собирался заключить сделку о совместном финансировании железной дороги в Санта-Марии, которая была так нужна Мики. Зачем ему убивать своего благодетеля? Хью решил не делиться с Мэйзи своими подозрениями.

– Это трагическая случайность, – сказал он.

– Извозчик говорит, что Солли толкнул какой-то человек. Если свидетель невиновен, то почему он убежал?

– Возможно, он пытался ограбить Солли. По крайней мере, так пишут в газетах.

Газеты все были посвящены исключительному случаю – жуткой гибели известного банкира, одного из самых богатых людей мира.

– Воры ходят в вечернем костюме?

– Было почти темно. Извозчик мог ошибиться.

Мэйзи отстранилась от Хью и села.

– Если бы ты немного подождал, то мог бы жениться не на Норе, а на мне.

Хью поразился ее откровенности. Та же мысль промелькнула у него через несколько секунд после того, как он услышал новость, но он устыдился ее. Как это типично для Мэйзи – сказать вслух о том, что думают они оба! Он не знал, что отвечать, поэтому отделался глупой шуткой:

– Если бы Пиластер взял жену из Гринборнов, то это была бы не свадьба, а слияние.

Мэйзи покачала головой.

– Я не Гринборн. Семья Солли так на самом деле и не приняла меня.

– Тем не менее ты, должно быть, унаследовала изрядную долю банка.

– Ничего я не унаследовала, Хью.

– Но это невозможно!

– Это так. У Солли не было своих денег. Его отец выделял ему ежемесячно большую сумму, но не передал часть капитала, и все из-за меня. Даже этот дом мы снимали. Мне принадлежат одежда, мебель и украшения, поэтому голодать я не буду. Но я не наследница банка, как и малыш Берти.

Хью удивился тому, как семейство Солли обошлось с его женой, и рассердился.

– Старик ничего не дал даже своему внуку?

– Ни пенни. Сегодня я виделась со своим свекром.

При этих словах Хью, как друг Мэйзи, почувствовал себя лично оскорбленным.

– Это возмутительно.

– Зато я подарила Солли пять лет счастья, а в обмен он мне подарил пять лет светской жизни. Теперь я могу вернуться к обычному существованию. Продам украшения, вложу деньги в акции и буду спокойно жить на доход.

У Хью с трудом укладывалось это в голове.

– Ты что, уедешь жить к родителям?

– В Манчестер? Ну, не настолько уж я отчаялась. Останусь в Лондоне. Рейчел Бодвин открывает больницу для незамужних рожениц, буду работать у нее.

– О больнице Рейчел много говорят. Многие считают это скандальной затеей.

– Тогда она мне точно подойдет!

Хью все еще был раздосадован тем, как Бен Гринборн обошелся со своей снохой. Он решил заехать к нему и постараться переубедить его, но Мэйзи он об этом не скажет. Ему не хотелось подавать ей ложных надежд.

– Только не принимай необдуманных решений, ладно?

– Каких, например?

– Например, не выезжай из дома. Гринборны могут попытаться конфисковать твою мебель.

– Хорошо, не буду.

– И тебе потребуется адвокат для защиты твоих интересов.

Мэйзи покачала головой.

– Я больше не принадлежу к тому классу людей, которые вызывают адвоката, как вызывают лакея. Мне нужно следить за расходами. Не стану обращаться к адвокату, пока не буду уверена, что меня обманывают. И я не думаю, что такое случится. Бен Гринборн не настолько бесчестный человек. Он просто строгий: тверд, как железо, и столь же холоден. До сих пор поражаюсь, как у него мог родиться такой добрый и отзывчивый сын.

– Да ты философ, – сказал Хью, восхищаясь ее мужеством.

Мэйзи пожала плечами.

– У меня была удивительная жизнь, Хью. В одиннадцать лет я была бродяжкой, а в девятнадцать богачкой.

Она дотронулась до кольца на пальце.

– Этот бриллиант, пожалуй, стоит больше всех денег, что моя мать видела за всю жизнь. Я устраивала лучшие балы в Лондоне, встречалась с известными людьми, танцевала с принцем Уэльским. Я не жалею ни о чем. Ну разве что о том, что ты женился на Норе.

– Она мне очень дорога, – сказал Хью не слишком убедительно.

– Ты сердишься, что я не пошла на связь с тобой, – снова откровенно высказалась Мэйзи. – В тебе бушевала страсть, и ты выбрал Нору, потому что она напоминала тебе меня. Но она – это не я, и теперь ты несчастлив.

Хью поморщился, словно его ударили. Ее слова поразительно походили на правду.

– Тебе она никогда не нравилась.

– Можешь считать, что я ревную, и, пожалуй, ты прав. Но я по-прежнему уверена, что она тебя не любит и что вышла за тебя только ради денег. Надеюсь, хотя бы это ты понял со времени вашей свадьбы?

Хью подумал о том, как Нора отказалась заниматься с ним любовью чаще одного раза в неделю и как изменилось ее настроение, когда он сделал ей подарок. Почувствовав себя несчастным, он отвернулся.

– Ей тоже приходилось несладко. Не удивительно, что она захотела обеспечить себя, как только появилась возможность.

– Не настолько она была нуждающейся, как я в свое время, – презрительно сказала Мэйзи. – Тебе же тоже пришлось оставить школу из-за недостатка денег. Дурным стремлениям нет оправданий. В мире полно бедняков, которые понимают, что любовь и дружба гораздо ценнее любого богатства.

Из-за ее презрительного тона Хью захотелось встать на защиту Норы.

– Не настолько уж она плоха, как ты ее обрисовала.

– И все равно ты несчастлив.

В замешательстве Хью предпочел настоять на том, что, по его мнению, было правильно.

– Ну что ж. Теперь она моя жена, и я ее не брошу. Такова брачная клятва.

Мэйзи печально улыбнулась.

– Я знала, что ты так скажешь.

Хью вдруг представил Мэйзи обнаженной, с покрытыми веснушками грудями и золотисто-рыжими волосами в паху. Ему захотелось взять обратно свои высокопарные слова, но он встал, чтобы уйти.

Мэйзи тоже встала.

– Спасибо, что пришел, дорогой Хью.

Он сделал шаг, чтобы пожать ей руку, но вместо этого наклонился и поцеловал ее в щеку, а потом вдруг оказалось, что он целует ее губы. Нежный поцелуй длился целую вечность и едва не поколебал решимость Хью, но в последнюю секунду он сделал усилие над собой, выпрямился и вышел из комнаты, не говоря ни слова.

Дом Бена Гринборна – точнее, настоящий дворец – располагался чуть дальше по улице Пиккадилли. Хью направился туда сразу же после встречи с Мэйзи. Он радовался, что у него есть дело, чтобы отвлечься от смущающих его мыслей.

– Передайте, что я по вопросу крайней важности, – сказал он лакею.

Ожидая в холле, он заметил, что зеркала занавешены, и догадался, что так принято у евреев после смерти близких.

Мэйзи разворошила его старые раны, наполнила его сердце прежней любовью. Он понимал, что без нее никогда не будет по-настоящему счастлив. Но Нора – его жена, она помогла ему пережить неспокойное время после отказа Мэйзи, и потому он женился на ней. Какой смысл давать обещания во время бракосочетания, если позже собираешься отказаться от них?

Лакей провел Хью в библиотеку, откуда вышли шесть-семь человек, оставив Бена Гринборна одного сидеть за простым деревянным столом, уставленным фруктами и печеньем для гостей.

Гринборну давно уже было за шестьдесят – Солли родился поздно, – и он выглядел старым и смертельно усталым. Но он держался чопорно, как всегда, и, пожав руку Хью, указал на соседний стул.

В другой руке Гринборн держал старое письмо.

– Послушайте, – сказал он Хью и начал читать: – «Дорогой папа! У нас новый учитель латыни, его преподобие Грин, и теперь я учусь лучше, за прошлую неделю получил десять из десяти.

Уотерфорд поймал крысу в кладовке и теперь хочет научить ее есть у него с руки. Кормят здесь плоховато. Не вышлешь мне пирога? Твой любящий сын Соломон».

Старик сложил письмо.

– Он написал это в четырнадцать лет.

Хью понял, что старый Гринборн сильно страдает, несмотря на исключительное самообладание.

– Я помню эту крысу. Она откусила Уотерфорду палец.

– Как бы я хотел вернуть эти годы! – воскликнул Гринборн дрогнувшим голосом.

Очевидно, случившееся было не по силам даже ему.

– Наверное, я один из самых старых друзей Солли.

– Действительно. Он восхищался тобой, хотя ты был младше.

– Не знаю даже почему. Но он всегда видел в людях все самое лучшее.

– Он был слишком мягок.

Хью не хотелось отклоняться от темы.

– Впрочем, я пришел сюда, не только как друг Солли, но и как друг Мэйзи.

Гринборн тут же вновь придал лицу суровое выражение и снова стал походить на карикатурного прусского офицера. Хью не понимал, как можно ненавидеть такую прекрасную и дружелюбную женщину, как Мэйзи.

– Я познакомился с ней вскоре после того, как с ней познакомился Солли. Я и сам в нее влюбился, да только Солли меня опередил.

– Он был богаче.

– Мистер Гринборн, надеюсь, вы позволите мне быть откровенным. У Мэйзи не было ни гроша за душой, и, наверное, ей хотелось выйти замуж за богатого мужчину. Но после свадьбы она хранила клятву и была хорошей женой.

– И она получила свою награду. Пять лет жила как светская дама.

– Любопытно, что она сама тоже так выразилась. Но мне кажется, что этого недостаточно. А как же малыш Берти? Уж конечно, вы не захотите лишать своего внука наследства?

– Внука? – переспросил Гринборн. – Хьюберт не имеет ко мне никакого отношения.

Хью показалось, что сейчас должно произойти что-то очень важное. Как в кошмаре, когда знаешь, что надвигается нечто страшное, но не можешь пошевелиться.

– Не понимаю. Что вы хотите этим сказать?

– Эта женщина уже вынашивала ребенка, когда выходила замуж за моего сына.

У Хью перехватило дыхание.

– Солли знал это, как и знал, что ребенок не его. И все равно женился на ней – против моей воли, как и следовало ожидать. Об этом почти никто не знает, мы постарались держать это в тайне, но какой смысл скрывать теперь, когда…

Гринборн сделал паузу, вздохнул и продолжил:

– После свадьбы они отправились в путешествие. Ребенок родился в Швейцарии, и в свидетельстве ему указали другую дату. Домой они вернулись почти через два года, а к тому времени было не так заметно, что он старше на четыре месяца.

У Хью замерло сердце. Вопрос вертелся на его языке, но он страшился ответа.

– И кто же… отец ребенка?

– Она не призналась. Солли так и не узнал.

Но Хью знал.

Ребенок был его.

Он смотрел на Бена Гринборна, не в силах промолвить ни слова.

Он поговорит с Мэйзи, заставит ее сказать правду, но знал, что она только подтвердит его догадку. Несмотря на внешность и характер, она никогда не отличалась легкомысленным поведением. Когда они познакомились, она была девственницей и забеременела в первую же ночь. Потом Августа постаралась их развести, и Мэйзи вышла замуж за Солли.

Она даже назвала ребенка Хьюберт, что походило на его имя.

– Да, конечно, это возмутительно, – сказал Гринборн, заметив его ошеломление, но неверно истолковав его причину.

«У меня есть ребенок, – думал Хью. – Сын. Хьюберт. Все зовут его Берти».

От этих мыслей сжималось сердце.

– Надеюсь, вы теперь понимаете, почему я не желаю иметь никаких дел с этой женщиной и ее ребенком.

– Ах, не волнуйтесь, я позабочусь о них, – вырвалось у Хью.

– Вы? – удивленно спросил Гринборн. – Почему это должно заботить вас?

– А… ну да… У них остался только я, я полагаю…

– Не дайте себе вскружить голову, молодой Пиластер, – участливым тоном дал совет Гринборн. – У вас есть своя жена, о которой вы должны заботиться.

Хью не хотел ничего объяснять, а выдумать что-то не мог, потому что у него путались мысли. Он понял, что нужно откланяться, и встал.

– Мне нужно идти. Примите мои глубочайшие сожаления, мистер Гринборн. Солли был лучшим человеком из тех, кого я знал.

Гринборн склонил голову, и Хью оставил его.

В холле с занавешенными зеркалами он взял шляпу из рук лакея и вышел на залитую солнцем Пиккадилли. Вместо того чтобы брать кеб, он предпочел прогуляться через Гайд-парк до Кенсингтона, чтобы как следует все обдумать.

Теперь ситуация коренным образом изменилась. Нора – его законная жена, но Мэйзи – мать его сына. Нора может и сама позаботиться о себе – как и Мэйзи, конечно, – но ребенку нужен отец. Вопрос о том, как ему быть дальше, вдруг опять оказался нерешенным.

Конечно, любой священник сказал бы, что на самом деле ничего не изменилось и что он должен оставаться с Норой, с которой он обвенчан в церкви. Но что священники знают о любви и семейной жизни? Он никогда не увлекался методизмом, которого придерживались Пиластеры, и не верил, что все ответы на современные моральные вопросы нужно искать в Библии. Мэйзи была права: Нора соблазнила его и заставила жениться на себе исключительно ради выгоды, и их связывал только листок бумаги. А этого мало, если сравнивать с ребенком, плодом любви настолько сильной, что она пережила много лет и много испытаний.

«Неужели я ищу себе оправдания? – спрашивал он себя. – Неужели это все уловки, чтобы поддаться желанию, которое, как я знаю, неправильное?»

Он разрывался между двумя женщинами.

«Так, нужно принять во внимание практические соображения», – сказал он себе. Оснований для развода у него нет, но он был уверен, что Нора согласится на развод, если дать ей достаточно денег. Но тогда Пиластеры попросят его оставить банк, потому что порицаемый обществом развод запятнает не только его, но и их репутацию. Он сможет найти себе другую работу, но респектабельный лондонский свет навсегда закроет двери для них с Мэйзи. Вероятно, им придется покинуть страну, хотя эта перспектива его привлекала, как должна привлекать и Мэйзи. Он сможет вернуться в Бостон или лучше переехать в Нью-Йорк. Пусть он никогда не станет миллионером, но что такое деньги в сравнении со счастьем жить с любимой женщиной?

Эти мысли увлекли его настолько, что он пришел в себя, только когда оказался у своего дома – части вытянутой «террасы» в Кенсингтоне, в полумиле от пышного особняка Августы на Кенсингтон-Гор. Нора, должно быть, сейчас в своей заставленной безделушками спальне. Может, сразу пройти к ней и сказать, что он ее покидает?

Так ему хочется. Но поступает ли он правильно?

Ребенок все меняет. Было бы неправильно бросать Нору ради Мэйзи, но правильно оставить Нору ради Берти.

Он представил, что скажет ему Нора. В его воображении она строго хмурилась и решительным голосом произносила: «Это будет тебе стоить всего до последнего пенни».

Странно, но этот образ оказался последней каплей. Если бы он представил, как она плачет, он бы не смог решиться на объяснение, но понимал, что интуиция его не обманывает.

Войдя в дом, он поднялся по лестнице.

Нора сидела перед зеркалом, надев подаренный им кулон – горькое напоминание о том, что ему теперь приходится покупать ее любовь.

– У меня очень важная новость, – сказала она, опередив его.

– Теперь это неважно…

Но она не дала ему договорить. Его удивило выражение ее лица – отчасти торжествующее и отчасти озабоченное.

– Придется тебе некоторое время держаться подальше от моей кровати.

– О чем ты вообще говоришь? – спросил он нетерпеливо, хотя было видно, что она не намерена давать ему слова, пока не выскажется.

– Случилось неизбежное.

Хью вдруг догадался. Его как будто сшиб с ног поезд. Было поздно, теперь он уже никогда ее не оставит. Его охватило чувство горестной потери: потери Мэйзи и потери сына.

В глазах Норы читался вызов, как будто она догадывалась, о чем он собирался ей поведать. Может, она и на самом деле догадывалась.

Хью заставил себя улыбнуться.

– Неизбежное?

– У меня будет ребенок.

Часть третья. 1890 год

Глава первая. Сентябрь

I

Джозеф Пиластер скончался в сентябре 1890 года, после того как семнадцать лет управлял Банком Пиластеров на правах старшего партнера. Все это время Британия постепенно богатела, как богатели и Пиластеры. Теперь они почти сравнялись по богатству с Гринборнами. Состояние Джозефа составило два миллиона фунтов, включая коллекцию из шестидесяти пяти украшенных драгоценностями антикварных табакерок (по одной за каждый год его жизни), которая сама по себе стоила сотню тысяч фунтов и которую он завещал своему сыну Эдварду.

Все члены семейства инвестировали свой капитал в различные деловые предприятия, дававшие им пять процентов дохода, тогда как обычные вкладчики получали, как правило, не более полутора процентов. Партнерам же доставалось еще больше. По меньшей мере пять процентов всех доходов они делили между собой по сложной схеме. Через десять лет Хью находился уже на полпути к тому, чтобы стать миллионером.

В утро похорон Хью внимательно осмотрел свое лицо в зеркале для бритья в поисках следов времени. Ему было тридцать семь лет; в волосах пробивалась седина, но щетина, которую он соскабливал с подбородка, до сих пор оставалась черной. В последнее время в моду вошли закрученные усы, и он раздумывал, не отрастить ли себе такие, чтобы выглядеть моложе.

По мнению Хью, дяде Джозефу повезло. Пока он находился во главе банка, в финансовом мире царила стабильность, и он пережил всего лишь два небольших кризиса: крах Банка Глазго в 1878 году и крах французского банка «Юнион Женераль» в 1882 году. В обоих случаях Банк Англии сдержал удар, подняв ставку до шести процентов, что все равно было ниже панического уровня. Хью считал, что дядя Джозеф слишком много внимания уделяет Южной Америке, но кризис, которого он опасался, так и не случился, а дядя Джозеф был уверен, что он никогда и не случится. Тем не менее иметь рискованные инвестиции было сродни тому, чтобы продавать недостроенный дом жильцам; да, рента будет поступать исправно каждый месяц, но в конце концов, когда дом рухнет, не будет ни ренты, ни самого дома. Теперь, после смерти Джозефа, Хью решил избавиться от самых рискованных южноамериканских акций и упрочить положение банка.

Побрившись и умывшись, он надел халат и прошел в спальню Норы. Она его ожидала – по пятницам они занимались любовью. Он давно уже смирился с правилом «одна встреча в неделю». В последнее время Нора располнела и ее лицо еще больше покруглело, но зато на нем не было заметно морщин и она до сих пор выглядела симпатичной.

Тем не менее всякий раз, ложась в ее постель, он закрывал глаза и представлял себе Мэйзи.

Иногда ему хотелось насовсем прекратить этот унизительный для него ритуал. Но в результате этих пятничных встреч у него родились трое сыновей, которых он любил до безумия: Тобиас, названный так в честь отца Хью; Сэмюэл, названный в честь дяди, и Соломон, названный в честь Солли Гринборна. Старший, Тоби, на следующий год должен был пойти в Уиндфилдскую школу. Нора рожала без осложнений, но быстро теряла интерес к детям, и Хью старался компенсировать им недостаток материнской заботы.

Тайному же ребенку Хью, сыну Мэйзи Берти, в этом году исполнилось шестнадцать лет, и он давно уже учился в Уиндфилде, получая отличные оценки и возглавляя школьную команду по крикету. Хью исправно посещал торжественные собрания и вообще исполнял роль крестного отца. Возможно, некоторые циники подозревали, что он и есть настоящий отец Берти, но остальные воспринимали это как должное, ведь он был другом Солли, отец которого отказался поддерживать мальчика. Поэтому многие считал, что Хью просто отдает дань памяти своему другу.

Скатившись с Норы, он спросил:

– На который час назначена церемония?

– На одиннадцать часов в Кенсингтонском методистском зале. А после поминки в Уайтхэвен-Хаусе.

Хью с Норой до сих пор жили в Кенсингтоне, но с рождением мальчиков переехали в дом попросторнее. Хью предоставил право выбора Норе, и она присмотрела большое строение примерно в том же пышном, отдаленно напоминавшем фламандский, стиле, что и дом Августы – в стиле, вошедшем в моду, по крайней мере в пригородной застройке, во многом благодаря Августе.

Самой же Августе Уайтхэвен-Хаус давно надоел, и она хотела переехать в особняк на Пиккадилли, похожий на дом Гринборнов. Но методисты Пиластеры не могли настолько открыто демонстрировать свое богатство, и Джозеф настаивал на том, что Уайтхэвен и без того достаточно великолепен. Теперь же Августа, возможно, убедит Эдварда, официального владельца дома, продать его и купить что-нибудь более грандиозное.

В столовой, куда Хью спустился для завтрака, его уже поджидала мать, приехавшая накануне вместе с сестрой Дороти из Фолкстона. Хью поцеловал мать и сел за стол. Та тут же, без всяких предисловий, задала заботивший ее вопрос:

– Как ты думаешь, он на самом деле любит ее, Хью?

Хью и без имени понял, о ком идет речь. Двадцатичетырехлетняя Дотти была помолвлена с лордом Ипсуичем, старшим сыном герцога Нориджа. В последнее время герцог был, по сути, банкротом, и мама беспокоилась, что Ник Ипсуич встречается с Дотти только ради ее денег, точнее денег ее брата.

Хью с нежностью посмотрел на мать. Она до сих пор носила траур по отцу, скончавшемуся двадцать четыре года тому назад. Волосы ее поседели, но глаза сверкали, как и прежде.

– Он любит ее, мама.

Поскольку отца у Дотти не было, Ник приехал к нему спрашивать формального дозволения взять ее в жены. В таких случаях адвокаты обеих сторон обычно заключали соглашение о браке до подтверждения помолвки, но Ник настоял на том, чтобы все было по правилам. «Я сказал мисс Пиластер, что беден, и она ответила, что ей тоже знакомы бедность и нужда», – сообщил Ник Хью. Хью показалось это очень романтичным, и хотя он, естественно, выделил сестре щедрое приданое, ему было приятно осознавать, что Ник действительно любит его сестру, какой бы богатой или бедной она ни была.

Августа пришла в ярость, что Дотти нашла себе такого знатного жениха. После смерти отца Ника ей достанется титул герцогини, а это выше, чем графиня.

Несколько минут спустя в столовую спустилась и сама Дотти. За эти годы сдержанная, но любящая посмеяться девочка превратилась в очаровательную белокурую красавицу, решительную и даже немного несдержанную. Хью догадывался, что она заставляла трепетно биться сердца многих молодых людей, но отпугивала их своим непокорным нравом, чем, вероятно, и объяснялся тот факт, что в двадцать четыре года она еще не была замужем. Ник же обладал той тихой и спокойной силой, для подтверждения которой не нужна покорная жена. Хью думал, что их семейная жизнь в отличие от его будет преисполненной ссор, но очень яркой и живой.

Ник явился, как и договаривались, в десять, когда они все еще сидели за столом. Хью пригласил его присоединиться к завтраку. Ник сел рядом с Дотти и взял чашку кофе. Это был умный молодой человек двадцати двух лет, недавний выпускник Оксфорда, где в отличие от многих аристократов он блестяще закончил, сдал экзамены и получил диплом. Он обладал типичной английской внешностью: светлые волосы, голубые глаза, строгие черты лица. Дотти смотрела на него так, словно едва удерживалась, чтобы не съесть его на завтрак вместе с чаем. Хью завидовал их простой и чувственной любви.

В тридцать семь лет Хью ощущал себя слишком молодым для роли отца семейства, но он сам настоял на этой встрече и потому приступил к делу:

– Дотти, мы с твоим женихом обсудили финансовые вопросы…

Мама встала, чтобы выйти, но Хью остановил ее:

– Женщины в наши дни тоже разбираются в деньгах, мама. Это по-современному.

Она улыбнулась ему, как глупенькому мальчику, и послушно села.

– Как вы все знаете, Ник готовится к адвокатуре и собирается устроиться на работу, поскольку его титул и земли теперь не приносят дохода.

Будучи банкиром, Хью прекрасно понимал, как отец Ника растратил все свое состояние. Герцог был, если можно так выразиться, профессиональным землевладельцем. В середине века, во время сельскохозяйственного бума, он занимал много денег для улучшения своих владений: прокладки оросительной системы, посадок зеленых ограждений и установки дорогих паровых машин, молотилок и косилок. В 1870-х наступил сельскохозяйственный кризис, длившийся до сих пор. Цена на земли резко упала, и теперь все владения герцога стоили меньше закладных.

– Тем не менее если Ник избавится от висящих на его шее закладных и разумно распорядится землями, то они смогут приносить кое-какой доход. Владениями нужно просто умело управлять, как любым предприятием.

– Да, я собираюсь продать многие удаленные фермы и разную недвижимость. Сосредоточусь на том, что останется. В южном Лондоне, в Сиднеме, у меня есть участок, на котором можно построить дом.

– Мы рассчитали, что все владения можно привести в порядок примерно за сотню тысяч фунтов. Эту сумму я выделю вам в качестве приданого.

Дотти ахнула, а мама залилась слезами. Ник, знавший об этой сумме заранее, сказал:

– Весьма щедро с вашей стороны.

Дотти бросилась на шею жениху и расцеловала его, а затем обошла стол и расцеловала Хью. Хью стало немного неудобно, но он был доволен, что обрадовал их. Он был уверен, что Ник по-умному распорядится деньгами и создаст надежный домашний очаг для Дотти.

В столовую спустилась Нора, облаченная по случаю траура в черно-фиолетовое платье из бомбазина. Завтрак она, как всегда, приказала подать себе в спальню.

– Где же мальчишки? – пробормотала она, поглядывая на часы. – Я же сказала этой несносной гувернантке собрать их как можно раньше.

Тут же вошла гувернантка с детьми: одиннадцатилетним Тоби, шестилетним Сэмом и четырехлетним Солом. Все они были одеты в черные костюмчики со смешными миниатюрными цилиндрами. Хью в очередной раз испытал гордость за них.

– Мои маленькие солдаты, – сказал он. – Тоби, какая вчера была ставка Банка Англии?

– По-прежнему два с половиной процента, сэр, – отрапортовал Тобиас, каждый вечер просматривавший «Таймс».

Сэм возбужденно выпалил свою новость:

– Мама, а у меня есть домашнее животное!

– Вы не сказали мне… – заволновалась гувернантка.

Сэм вынул из кармана спичечный коробок, протянул его матери и открыл.

– Паук Билли! – гордо провозгласил он.

Нора взвизгнула, выбила коробок из руки Сэма и отпрыгнула в сторону.

– Гадкий мальчишка!

Сэм опустился на колени, подобрал коробок и принялся оглядываться по сторонам.

– Билли убежал! – едва не расплакался он.

– Как вы позволяете им вытворять такое! – накинулась Нора на гувернантку.

– Извините, я не знала…

– Все в порядке, успокойся, – вмешался Хью, обнимая рукой Нору за плечи. – Ты просто испугалась от неожиданности, вот и все.

Выведя ее в холл, он позвал остальных:

– Идем, уже пора!

Когда они вышли из дома, Хью положил руку на плечо Сэма.

– Надеюсь, Сэм, ты усвоил урок, что нельзя пугать дам.

– Теперь у меня нет домашнего животного, – грустно сказал Сэм.

– Все равно паукам не нравится жить в спичечном коробке. Может, тебе завести кого-нибудь другого? Например, канарейку.

Сэм тут же просиял.

– А можно?

– Тебе придется заботиться о ней, кормить и поить каждый день, а то она умрет.

– Я обещаю заботиться!

– Ну, тогда купим ее завтра.

– Ура!

К Кенсингтонскому методистскому залу они подъехали в закрытых экипажах. Пошел дождь. Мальчики еще никогда не бывали на похоронах. Тоби, как обычно не по-детски серьезный, спросил:

– Нам нужно будет плакать?

– Не говори ерунды, – сказала Нора.

«Если бы она разговаривала с мальчиками хотя бы чуть-чуть поласковее!» – подумал Хью. Свою мать она потеряла в раннем возрасте и, по всей видимости, поэтому не умела обращаться с детьми. И все же она могла хотя бы попытаться.

– Но если хочешь, можешь поплакать, – сказал он Тоби. – На похоронах это разрешается.

– Не думаю, что смогу заплакать. Я не настолько сильно любил дядю Джозефа.

– А я любил паука Билли, – выпалил Сэм.

– А я большой, я не плачу, – сказал Сол, самый младший.

Кенсингтонский методистский зал воплощал в камне противоречивые чувства процветающих методистов, которые, с одной стороны, призывали к простоте в религии, а с другой – тайком желали продемонстрировать свое богатство. Хотя он и назывался залом, убранством он почти не отличался от англиканских или католических церквей. Алтаря в нем не было, но стоял величественный орган. Изображения и скульптуры были запрещены, но архитектура в стиле барокко выставляла напоказ пышную лепнину и многочисленные украшения.

В этот день заполнен был даже балкон, люди теснились в проходах и боковых крыльях. Здесь собрались служащие банка, которым предоставили выходной, и представители каждого влиятельного финансового учреждения Сити. Хью кивком поприветствовал управляющего Банком Англии, Первого лорда казначейства и Бена Гринборна, которому было за семьдесят, но который по-прежнему сохранял строгую осанку, как молодой гвардеец.

Родственников провели к местам в переднем ряду. Хью сел рядом с дядей Сэмюэлом, как всегда в безупречном черном костюме со стоячим воротничком и с шелковым галстуком, повязанным по последней моде. Ему, как и Гринборну, тоже было за семьдесят, но он тоже следил за собой.

После смерти Джозефа самой очевидной кандидатурой на пост старшего партнера был как раз Сэмюэл, самый старый и опытный из партнеров. Но Августа, ненавидевшая Сэмюэла, всячески противодействовала ему. Скорее всего она поддержит брата Джозефа, Молодого Уильяма, которому недавно исполнилось сорок два года.

Два других партнера, майор Хартсхорн и сэр Гарри Тонкс, муж дочери Джозефа, Клементины, не носили фамилию Пиластеров, и потому их кандидатуры не рассматривали. Оставались только еще Хью и Эдвард.

Конечно, Хью хотел стать старшим партнером – это была его самая заветная мечта. Он знал, что, несмотря на свою молодость, он самый способный среди всех остальных партнеров. Он мог сделать банк еще лучше и сильнее и в то же время сократить его зависимость от рискованных операций, на которые пускался Джозеф. Но Августа была настроена против него и относилась к нему хуже, чем к Сэмюэлу. Он не мог ждать, пока она состарится или умрет, потому что ей было только пятьдесят восемь лет и она вполне могла еще оставаться в полном здравии лет пятнадцать, постоянно источая злобу.

Рядом с Августой на переднем ряду сидел Эдвард – грузный, краснолицый мужчина средних лет. Недавно у него появились какие-то пятна на коже, придавшие ему еще более неряшливый вид. Он не отличался ни умом, ни трудолюбием, и за семнадцать лет работы в банке узнал очень мало о финансах. На работу приходил в десять часов, после полудня уходил на обед и редко возвращался. За завтраком пил херес и весь день пребывал в полупьяном состоянии. Во всех делах он полагался на своего помощника Симона Оливера. Невозможно было даже представить его старшим партнером.

Эмили, жена Эдварда, тоже сидела на переднем ряду, рядом со своим мужем, что было редким явлением. Теперь они почти всегда жили отдельно: Эдвард в Уайтхэвен-Хаусе со своей матерью, а Эмили в загородном доме, лишь изредка приезжая в Лондон на такие мероприятия, как похороны. В свое время она была симпатичной девушкой с большими голубыми глазами и детской улыбкой, но время наложило на нее свой отпечаток и прорезало лицо морщинами разочарования. Детей у них не было, и Хью подозревал, что они ненавидят друг друга.

За Эмили сидел Мики Миранда, как всегда дьявольски галантный, в сером пальто с воротником из черной норки. Хью опасался его с тех пор, как узнал, что это он убил Питера Миддлтона. Мики до сих пор был неразлучен с Эдвардом, и именно он стоял почти за всеми южноамериканскими инвестициями, которые банк осуществлял в последние десять лет.

После долгой скучной службы процессия направилась на кладбище под безжалостным сентябрьским дождем. Сотни экипажей, мешавшие друг другу, целый час вынуждены были медленно следовать за катафалком.

Когда гроб с телом Джозефа опускали в могилу, Августа стояла под одним зонтом с Эдвардом. Несмотря на седые волосы под большой черной шляпой, выглядела она великолепно. Хью задавался вопросом: уж не смягчится ли ее сердце сейчас, после потери мужа и спутника всей ее жизни? Но на лице ее застыло все то же суровое выражение, походившее на выражение лица мраморной статуи римского сенатора, без всяких признаков горя или сожаления.

После похорон в Уайтхэвен-Хаусе прошли поминки для всего большого семейства Пиластеров, включая партнеров с супругами и детьми, близких деловых знакомых и давних приближенных, таких как Мики Миранда. Для совместной трапезы Августа распорядилась сдвинуть два длинных стола в гостиной.

Хью уже год или два не посещал этот дом и заметил, что его интерьер снова переделали, на этот раз в модном арабском стиле. Дверные проемы заменили мавританскими арками, все предметы мебели украсили декоративными решетками, стулья и кресла обили тканью с красочными абстрактными узорами, а в гостиной установили каирскую ширму и подставку для Корана.

Августа усадила Эдварда в кресло отца во главе стола, что, на взгляд Хью, было немного бестактно – так еще сильнее подчеркивалась его неспособность пойти по стопам покойного. Пусть Джозеф и отличался некоторой безрассудностью, но дураком он отнюдь не был.

Но, поставив себе очередную цель, Августа, как всегда, принялась неукоснительно добиваться ее. Ближе к концу трапезы она заявила со свойственной ей прямотой:

– Теперь нужно как можно скорее назначить старшего партнера, и, очевидно, им будет Эдвард.

Хью даже вздрогнул. Он прекрасно знал, что в своей слепой любви к Эдварду Августа не потерпит никаких возражений, но тем не менее это ее заявление застало его врасплох. Он подумал, что нельзя оставлять это высказывание без возражений, но не мог придумать, в какие слова облечь свои мысли.

Наступила тишина, и Хью догадался, что присутствующие ждут, пока выскажется он, как главный противник Августы.

– Я считаю, партнерам будет лучше обсудить этот вопрос завтра, – сказал он дипломатично.

Но Августа не хотела так просто отпускать его.

– Я буду благодарна вам, молодой Хью, если вы позволите мне самой решать, о чем мне говорить в моем доме.

– Если вы так настаиваете, – Хью поспешно собирался с мыслями. – Пока ничего очевидного нет, и вы, дорогая тетушка, не знаете всех тонкостей вопроса, поскольку никогда не работали в банке. И, если уж на то пошло, вообще никогда не работали…

– Да как ты смеешь…

Хью в ответ тоже повысил голос:

– Старший по возрасту из партнеров теперь дядя Сэмюэл…

Тут ему показалось, что он звучит слишком агрессивно и продолжил чуть тише:

– Я уверен, что все мы согласимся с тем, что это будет самый мудрый выбор. Он опытный банкир, пользующийся уважением в финансовой среде.

Дядя Сэмюэл склонил голову в знак признательности, но ничего не сказал.

Никто не возразил Хью, но и никто не поддержал его. Никто не хотел противопоставлять себя Августе. «Трусы, – подумал он цинично. – Хотят, чтобы я отдувался за них».

– При этом дядя Сэмюэл в прошлом уже отклонил подобное предложение, – продолжил он. – Если он отклонит его и на этот раз, то следующий по возрасту партнер – Молодой Уильям, который также пользуется авторитетом в Сити.

– Но это выбор не Сити, а семейства Пиластеров, – нетерпеливо прервала его Августа.

– Партнеров Пиластеров, если быть точным, – поправил ее Хью. – Но как партнерам требуется поддержка семейства, точно так же им требуется и поддержка более широкого финансового сообщества. Если мы потеряем доверие, нам конец.

– Мы имеем право выбирать, кого захотим! – Августа явно теряла терпение.

Хью решительно покачал головой. Ничто его не раздражало до такой степени, как эти безрассудные речи.

– Никаких прав у нас нет, одни обязанности. Нам доверили свои миллионы фунтов другие люди. Мы не можем поступать так, как нам хочется. Мы должны действовать так, как мы обязаны действовать.

Августа попыталась воспользоваться другим аргументом:

– Эдвард – сын и наследник.

– Но это не наследственный титул! – возмущенно возразил Хью. – Он достается самому лучшему.

Теперь возмутилась Августа:

– Эдвард ничуть не хуже других!

Хью обвел взглядом всех присутствующих по очереди, намеренно задерживаясь на глазах каждого.

– Кто из присутствующих может по совести, положа руку на сердце, заявить, что Эдвард среди нас самый способный банкир?

Наступила долгая пауза.

– Южноамериканские облигации Эдварда принесли банку большие доходы, – сказала Августа.

– Да, за последние десять лет мы продали немало акций южноамериканских предприятий, и этими делами заведовал Эдвард, – признал Хью. – Но это опасные деньги. Люди доверяют этим акциям, только потому что доверяют Пиластерам. Если правительства этих стран откажутся платить по своим долгам, все эти акции и обязательства рухнут, а с ними рухнет и репутация банка. Успех Эдварда основан только на нашей репутации, но из-за него теперь она в руках грубых деспотов и генералов, которые даже читать не умеют.

Хью разгорячился, но ведь он сам неустанно трудился ради репутации банка, тратил много сил и ума, и его раздражало, что Августа желает все это разрушить.

– А ты продаешь североамериканские облигации, – сказала она. – Риск есть всегда. В этом и заключается банковское дело.

Она произнесла это торжествующим тоном, как будто бы поймала его на лицемерии.

– Соединенные Штаты Америки – современное государство с демократической формой правления, богатыми природными ресурсами и не имеющее врагов. После отмены рабства оно развивается ускоренными темпами, и ничто не мешает ему развиваться и дальше лет сто. По сравнению с ним южноамериканские государства – это куча враждующих между собой стран, правительство в которых может быть свергнуто в любой момент. Да, риск существует в обоих случаях, но на севере он гораздо меньше. Банковское дело заключается в том, чтобы минимизировать риск.

На самом деле Августа совершенно не разбиралась в банковском деле.

– Ты просто завидуешь Эдварду, как и всегда.

Хью удивился молчанию других партнеров. Он понял, что она уже поговорила с ними заранее. Но не могла же она убедить их признать Эдварда старшим партнером? Внутри его нарастало беспокойство.

– И что же она вам наговорила? – спросил он прямо, осматривая каждого по очереди. – Уильям? Джордж? Гарри? Давайте, выкладывайте. Вы же обсудили это заранее. Чем она вас подкупила?

Все в замешательстве заерзали на своих местах. Наконец Уильям сказал:

– Никто никого не подкупал, Хью. Просто Августа ясно дала понять, что если Эдварда не сделают старшим партнером…

– Продолжай, я слушаю…

– Тогда они заберут свой капитал из банка.

– Что? – поразился Хью.

Забрать свой капитал из семейного банка считалось самым тяжелым грехом; так поступил его отец, и за это его не простили до сих пор. То, что Августа была готова пойти на такой шаг, доказывало всю серьезность ее намерений. Но удивительно даже не это, а то, что партнеры банка готовы ей уступить.

– Вы же передаете правление в ее руки! – воскликнул Хью. – Если вы пойдете на поводу у нее в этот раз, то она будет угрожать вам и дальше. Если вы захотите сделать то, что ей не нравится, ей будет достаточно пригрозить забрать свою долю капитала, и вы сдадитесь. С таким же успехом можно было назначить старшим партнером и ее!

– Не смей говорить о моей матери в таком тоне! – взорвался Эдвард. – Следи за своими манерами!

– К черту манеры! – грубо прервал его Хью.

Он понимал, что, теряя самообладание, теряет и поддержку, но слишком рассердился и не мог остановиться.

– Вы разрушаете великий банк. Августа упряма, Эдвард глуп, а все остальные трусливы, чтобы поставить их на место.

Он встал, шумно отодвинув стул и бросив салфетку на стол, словно перчатку.

– По крайней мере одного человека вам не удастся запугать.

Остановившись, он понял, что у него на языке вертятся слова, от которых его жизнь сильно изменится. Все сидевшие за столом внимательно следили за ним. Выбора у него не было.

– Я ухожу из банка, – сказал он.

Прежде чем выйти из гостиной, он перехватил взгляд Августы, на лице которой отражалось победное выражение.

Тем же вечером к нему заехал дядя Сэмюэл.

Сэмюэл был уже стар, но по-прежнему отличался безобидным тщеславием, проживая вместе со своим «секретарем» Стивеном Кейном. Из всех Пиластеров только Хью посещал их дом, который располагался в немного вульгарном районе Челси. Казалось, что настоящие хозяева в этом эстетском жилище – кошки. Однажды, когда они приговорили бутылку хереса, Стивен признался, что у него единственная жена из Пиластеров, которую нельзя назвать вредной каргой.

Когда слуга сообщил о прибытии Сэмюэла, Хью находился в библиотеке, куда обычно удалялся после обеда. В руках он держал книгу, но не читал, а задумчиво смотрел в огонь камина, размышляя о будущем. У него достаточно денег, чтобы прожить в комфорте до конца дней и не работая, но теперь он никогда не станет старшим партнером.

Дядя Сэмюэл выглядел усталым и озабоченным.

– Почти всю жизнь я ссорился со своим кузеном Джозефом, – сказал он. – Жаль, что теперь ничего не изменишь.

Хью предложил ему выпить, и Сэмюэл попросил портвейна. Хью позвал дворецкого и приказал открыть бутылку.

– Ну, как ты, переживаешь? – спросил Сэмюэл.

Он единственный интересовался чувствами Хью.

– Я был в ярости, но сейчас в отчаянии, – ответил Хью. – Эдвард совершенно не подходит для старшего парнера, но ничего поделать нельзя. А ты как?

– Чувствую примерно то же самое. Наверное, и мне стоит подать в отставку. Забирать капитал я не буду, по крайней мере, сейчас, но через год точно уйду. Я уже сказал им об этом после твоей речи. Не знаю, нужно ли мне было заявить об этом раньше. В любом случае мое решение ни на что бы не повлияло.

– И о чем же они говорили после меня?

– Ради этого я и приехал к тебе, дорогой мальчик. Сожалею, что исполняю роль посланника врага. Они попросили убедить тебя не уходить.

– Чертовы идиоты.

– Да, они такие. Но тебе нужно принять во внимание следующее. Если ты немедленно подашь в отставку, то об этом сразу будет известно в Сити, как будет известно и о том, что стало причиной твоей отставки. Люди скажут, что если Хью Пиластер считает Эдварда неподходящим руководителем банка, то он, скорее всего, прав. И тем самым банк утратит доверие.

– Что ж. Раз у банка слабое руководство, то люди не должны доверять ему. Иначе они потеряют свои деньги.

– Но что, если твоя отставка послужит причиной финансового кризиса?

Хью об этом не подумал.

– Такое возможно?

– Думаю, что да.

– Разумеется, мне бы этого не хотелось.

Из-за кризиса могли пострадать и вполне благополучные предприятия, точно так же как кризис, вызванный крахом «Оверенда и Герни», разрушил фирму отца Хью в 1866 году.

– Возможно, тебе стоит остаться до конца финансового года, как и мне, – продолжил Сэмюэл. – Это всего лишь несколько месяцев. Тем временем люди привыкнут видеть во главе банка Эдварда, и ты сможешь уйти без лишней шумихи.

Вошел дворецкий с потвейном. Хью взял в руки бокал и задумчиво поднес его к губам. Каким бы отвратительным ни казалось ему предложение Сэмюэла, он был склонен принять его. Он прочитал целую лекцию об ответственности банкиров перед своими вкладчиками и финансовым сообществом, и ему нужно следовать своим словам. Если банк пострадает из-за его горячности, то он ничем не лучше Августы. Кроме того, у него будет время подумать над тем, чем заняться потом.

Хью вздохнул.

– Ну хорошо, – сказал он наконец. – Я останусь до конца года.

Сэмюэл кивнул.

– Я так и думал. Ты поступаешь правильно – как всегда.

II

Одиннадцать лет назад, перед тем как окончательно покинуть высшее общество, Мэйзи посетила всех своих многочисленных богатых знакомых и убедила их пожертвовать деньги на Женскую больницу Саутуарка Рейчел Бодвин. В результате ей удалось собрать значительную сумму, на доходы от инвестиций которой и содержалась больница.

Финансами заведовал отец Рейчел, единственный мужчина из управляющих больницей. Поначалу Мэйзи хотела распоряжаться инвестициями сама, но выяснилось, что банкиры и биржевые маклеры отказываются воспринимать ее серьезно. Она могла бы попытаться настаивать на своем, но у них с Рейчел и без того было полно хлопот, так что они согласились на помощь мистера Бодвина.

Мэйзи была вдовой, но Рейчел до сих пор официально считалась супругой Мики Миранды, и он не давал ей развода, хотя они давно уже не виделись друг с другом. Десять лет Рейчел поддерживала тайную связь с братом Мэйзи Дэном Робинсоном, который стал членом парламента. Все трое жили в доме Мэйзи в пригородном Уолуорте.

Больница предназначалась для женщин из рабочего класса и находилась в Саутуарке, почти в центре города. Они арендовали четыре вытянутых здания близ собора Саутуарка и снесли внутренние стены на каждом этаже. Вместо больших отделений с многочисленными кроватями в них размещались небольшие уютные палаты на два-три места.

Небольшой, но удобный кабинет Мэйзи располагался у главного входа. Его украшали два изысканных кресла, цветы в вазе, слегка потертый коврик и яркие занавески. На стенах висел знаменитый плакат «Легендарная Мэйзи» – единственное напоминание о цирковом периоде ее жизни. На письменном столе царил порядок, и все папки с записями аккуратно хранились в шкафу.

Сейчас напротив Мэйзи сидела босая женщина в лохмотьях на девятом месяце беременности. В глазах ее застыло отчаянное выражение голодной кошки, зашедшей в первый попавшийся дом в поисках еды.

– Как вас зовут, дорогуша? – спросила Мэйзи.

– Роуз Портер, мадам.

Посетительницы всегда обращались к ней «мадам», как будто бы она была знатной дамой. Она давно уже перестала настаивать на том, чтобы ее называли просто Мэйзи.

– Хотите чаю?

– Да, спасибо, мадам.

Мэйзи налила чай в простую фарфоровую чашку, добавив молока и сахар.

– Вы, я вижу, устали.

– Я шла всю дорогу от Бата, мадам.

От Бата до Лондона была сотня миль.

– Это целая неделя пешком! Бедняжка! – воскликнула Мэйзи.

Роуз залилась слезами.

Такое было не редкостью, и Мэйзи привыкла к слезам, позволяя посетительницам выплакаться вволю. Присев на ручку кресла, она обхватила Роуз за плечи и прижала к себе.

– Я понимаю, что вела себя дурно, – всхлипывала Роуз.

– Вовсе нет, – возразила Мэйзи. – Мы все женщины, и мы понимаем друг друга. Здесь мы не читаем проповедей. Это дело священников и политиков.

Понемногу Роуз успокоилась и принялась пить чай. Мэйзи вынула из шкафа папку и села за письменный стол. Она записывала сведения о каждой женщине, попадавшей в больницу, и часто эти записи бывали весьма полезны. Если какой-нибудь консерватор читал в парламенте очередную лекцию о том, что все незамужние матери – проститутки или что все они бросают своих детей, она возражала ему тщательно задокументированными фактами. Также эти данные помогали ей в выступлениях, которые она проводила по всей стране.

– Расскажи, что произошло с тобой, – обратилась она к Роуз. – Как ты жила до того, как забеременела?

– Я работала кухаркой у миссис Фриман в Бате.

– И там ты познакомилась с твоим молодым человеком?

– Он подошел ко мне и заговорил на улице. У меня тогда был выходной во второй половине дня, и я купила себе новый желтый зонт. Я знаю, что выглядела слишком хорошенькой. Желтый зонт меня и погубил.

Мэйзи приходилось по крупицам вытаскивать из нее признания. История ее была типична. Молодой человек работал драпировщиком, то есть принадлежал к небедному сословию рабочего класса. Некоторое время он ухаживал за ней, и они даже говорили о женитьбе. По вечерам, в сумерках, они сидели в парке на лавочке и обнимались в окружении таких же парочек. Заняться чем-то серьезным возможностей почти не представлялось, но все же раза три-четыре они оставались наедине, когда ее хозяйка уходила или когда его домовладелица напивалась. Потом он потерял работу и в поисках новой переехал в другой город, написав ей пару писем. Затем он окончательно исчез, а она обнаружила, что беременна.

– Мы попытаемся связаться с ним, – сказала ее Мэйзи.

– Я думаю, он разлюбил меня.

– Посмотрим.

Как ни странно, в таких случаях часто выяснялось, что мужчина все-таки не против женитьбы, даже если сначала он сбегал из страха перед беременностью подружки. Шансы у Роуз были высоки. Ее молодой человек уехал в поисках работы, а не потому что разлюбил Роуз; он даже не знал, что будет отцом. Мэйзи всегда старалась найти их и привезти в больницу, чтобы они своими глазами увидели своего ребенка. При виде беспомощного младенца, плода их любви, у многих наворачивались слезы на глаза, и они горячо извинялись перед своими подругами.

Роуз поморщилась.

– В чем дело? – спросила Мэйзи.

– Спина болит. Наверное, из-за ходьбы.

Мэйзи улыбнулась.

– Это не спина. Это твой малыш просится наружу. Пойдем, я уложу тебя в кровать.

Она провела Роуз наверх и передала ее сестре.

– Все будет хорошо, у тебя родится замечательный малыш, – успокоила ее Мэйзи.

Потом Мэйзи прошла в другую палату и остановилась у кровати женщины, которую называли «мисс Никто», потому что она напрочь отказывалась сообщать о себе какие-либо сведения. Это была темноволосая девушка лет семнадцати, в богатом нижнем белье, говорившая с акцентом высшего среднего класса. Мэйзи подозревала, что она еврейка.

– Как чувствуете себя, дорогая?

– Превосходно. Я так благодарна вам, миссис Гринборн!

Эта девушка была полной противоположностью Роуз – могло даже показаться, что они родом из разных уголков земли, – но они оказались в одном и том же затруднительном положении и, если бы не больница, обеим предстояло бы рожать в самых неподходящих условиях.

Вернувшись в кабинет, Мэйзи продолжила писать письмо редактору «Таймс».

Женская больница

Бридж-стрит

Саутуарк

Лондон, Юго-Запад

10 сентября 1890 года

Редактору газеты «Таймс»

Уважаемый редактор!

Я с большим интересом прочитала письмо доктора Чарльза Уикхема, в котором он доказывает неполноценность женского организма по сравнению с мужским.

Утром она не знала, как продолжить это письмо, но встреча с Роуз Портер придала ей вдохновение.

К нам в больницу только что поступила молодая женщина в известном положении, проделавшая пешком весь путь от Бата до Лондона.

Редактор скорее всего удалит выражение «в известном положении» как вульгарное, но Мэйзи не собиралась исполнять для него обязанности цензора.

Я отметила, что доктор Уикхем отослал свое письмо из клуба «Коуз», и задалась вопросом: сколько членов клуба смогли бы повторить такую пешую прогулку?

Конечно же, мне, как женщине, никогда не выпадала честь посетить клуб и посмотреть, как он устроен изнутри, но я часто вижу, как у его входной двери джентльмены подзывают кеб, чтобы преодолеть расстояние длиной не более мили, и смею утверждать, что, на мой взгляд, большинство из них находятся далеко не в той форме, чтобы без одышки пройти от Пиккадилли до Парламентской площади.

И уж определенно они не могли бы вытерпеть двенадцатичасовую смену на фабриках Ист-Энда, как это делают тысячи английских женщин ежедневно…

Ее прервал стук в дверь.

– Входите, – сказала Мэйзи.

В кабинет вошла женщина в богатом платье и с большими голубыми глазами, не выглядевшая ни больной, ни беременной. Это была Эмили, супруга Эдварда Пиластера.

Мэйзи встала и обменялась с ней поцелуями. Эмили Пиластер числилась среди прочих покровительниц больницы – кружка женщин различного происхождения, негласной руководительницей которых считалась Эйприл Тилсли, ныне владелица трех лондонских борделей. Они передавали больнице поношенную одежду, старую мебель, остатки трапез со своих кухонь и различные принадлежности вроде бумаги и чернил. Иногда они находили работу для молодых матерей. Но главнее всего было то, что они давали Мэйзи и Рейчел моральную поддержку без всяких обязательных молитв, лицемерных проповедей и гневных обличений незамужних распутниц.

Мэйзи чувствовала отчасти и свою вину за тот злополучный визит Эмили в бордель Эйприл во время маскарадной ночи, когда бедняжке не удалось соблазнить собственного мужа. С тех пор Эмили и Эдвард жили отдельно, ненавидя друг друга, как это бывает во многих богатых семьях.

На этот раз Эмили казалась необычно взволнованной, глаза у нее горели. Она села в кресло, потом снова встала, проверила, плотно ли закрыта дверь, и восторженно сказала:

– Я влюбилась.

Мэйзи не была уверенна, что это такая уж отличная новость, но тем не менее решила поддержать подругу.

– Замечательно! И кто же этот счастливец?

– Роберт Чарльзуорт. Он поэт и пишет статьи об итальянском искусстве. Живет он в основном во Флоренции, но снимает коттедж в нашей деревне. Ему нравится английский сентябрь.

У Мэйзи сложилось впечатление, что Роберт Чарльзуорт имеет достаточно денег, чтобы хорошо жить, не работая по-настоящему.

– Звучит, как будто он неискоренимый романтик.

– Ах да, он такой сентиментальный! Он бы тебе понравился.

– Разумеется! – отозвалась Мэйзи, хотя на самом деле терпеть не могла состоятельных сентиментальных поэтов.

Впрочем, если Эмили счастлива с ним, то почему бы и нет? Она этого заслуживает.

– Так вы что, уже стали любовниками?

Эмили покраснела.

– Ах, Мэйзи, ты всегда задаешь такие неудобные вопросы! Конечно, нет!

После той маскарадной ночи было удивительно, что Эмили вообще что-то смущает. Тем не менее Мэйзи привыкла, что остальные считают ее самой опытной и раскрепощенной – в основном за то, что она предпочитает говорить начистоту. Многие женщины готовы пойти на что угодно, если им это нравится, лишь бы об этом не говорили вслух. Но у Мэйзи не хватало терпения придумывать вежливые и тактичные фразы. Если она что-то хотела узнать, то так и спрашивала напрямую.

– Но ты же не можешь стать его женой, ведь так?

Ответ Эмили ее удивил.

– Поэтому я и пришла к тебе. Ты знаешь о том, как аннулируют брак?

– Боже милосердный! – воскликнула Мэйзи и немного по-думала. – Ты хочешь получить развод на том основании, что брак не был консумирован, то есть осуществлен практически?

– Да.

Мэйзи кивнула.

– Да, мне известно об этом.

Не удивительно, что Мэйзи обратилась за юридической помощью к ней. Женщин-юристов не существовало, а юрист-мужчина немедленно доложил бы обо всем Эдварду. Мэйзи же защищала права женщин и изучила брачное законодательство.

– Тебе нужно обратиться в отделение Высокого суда по делам о наследствах, разводах и по морским делам. И нужно доказать, что Эдвард – импотент при любых обстоятельствах и не по твоей вине.

Лицо у Эмили вытянулось.

– Ах, вот как. Но мы ведь знаем, что это не так.

– К тому же тот факт, что ты не девственница, тоже может послужить препятствием.

– Значит, надежды нет, – грустно произнесла Эмили.

– Единственный способ – это заставить Эдварда сотрудничать. Как ты считаешь, с ним можно договориться?

Эмили просветлела.

– Да, можно.

– Если он подпишет показание под присягой о том, что является импотентом, и согласится не оспаривать аннулирование брака, то никто не будет настаивать на проверке.

– Ну, тогда я придумаю, как заставить его подписать эту бумагу. – На лице Эмили отразилось упрямое выражение, и Мэйзи вспомнила, насколько неожиданно упорной бывает эта женщина.

– Только будь осторожна. Сговор между мужем и женой в таких вопросах считается незаконным. Этими делами заведует отдельный чиновник Высокого суда.

– А потом я смогу выйти замуж за Роберта?

– Да. Отсутствие консумации – повод для полного развода по церковному праву. До слушания дела пройдет около года, и потом еще будет период ожидания около полугода, прежде чем развод признают окончательно, но в итоге тебе позволят выйти замуж вторично.

– Ох, лишь бы Эдвард согласился.

– Как он к тебе относится?

– Он меня ненавидит.

– Ты думаешь, он захочет избавиться от тебя?

– Я думаю, ему все равно, пока я ему не докучаю.

– А если ты ему будешь докучать?

– То есть если я специально стану ему мешать?

– Это я и хотела сказать.

– Наверное, можно попробовать.

Мэйзи была уверена, что Эмили сумеет надоесть любому, если как следует постарается.

– Чтобы составить документ для подписи, нужен юрист, – сказала Эмили.

– Я попрошу отца Рейчел, он адвокат.

– Правда попросишь?

– Конечно.

Мэйзи посмотрела на часы.

– Сегодня я с ним уже не встречусь, потому что нужно отвезти Берти в Уиндфилд перед началом учебного года. Но завтра могу встретиться.

Эмили встала с кресла.

– Мэйзи, ты самая лучшая подруга для любой женщины.

– Скажу тебе еще вот что – Августе не понравится то, что ты затеваешь. Она просто взбесится от злости.

– Я не боюсь Августы, – сказала Эмили.

На церемонии в Уиндфилдской школе, как и на любом мероприятии, Мейзи Гринборн привлекала многочисленные любопытные взоры. Тому было несколько причин. Все знали ее как вдову необычайно богатого Солли Гринборна, хотя у самой у нее денег было мало. Она также получила скандальную славу в роли «прогрессивной женщины», борющейся за женское равноправие. Недоброжелатели распускали слухи, что она специально подговаривает горничных заводить незаконнорожденных детей. Кроме того, когда она привозила Берти в школу, ее всегда сопровождал Хью Пиластер, красивый банкир, оплачивающий обучение ее сына. Самые сообразительные и циничные родители, конечно же, подозревали, что Хью – настоящий отец Берти. Но главной причиной было то, что в тридцать четыре она оставалась достаточно миловидной, чтобы вскружить голову любому мужчине.

Сегодня она была одета в бордово-красное платье с коротким жакетом; на голове красовалась алая шляпка с пером. Она осознавала, что выглядит беззаботной красавицей. В действительности же эти совместные с Хью посещения школы разбивали ей сердце.

Хью уже одиннадцать лет знал, что он отец Берти. Получив кое-какие намеки в разговоре с Беном Гринборном, он отправился к ней и заставил рассказать всю правду. Она не стала ничего скрывать. С тех пор он делал для Берти все, разве что официально не объявлял его своим сыном. Берти до сих пор верил, что его отцом бы скончавшийся добряк Солли Гринборн, и рассказать ему правду означало бы нанести ненужную душевную рану.

Полное имя мальчика было Хьюберт, и, называя его Берти, они делали небольшой комплимент принцу Уэльскому, которого близкие знакомые также называли Берти. Мэйзи давно не встречалась с принцем. Теперь она была не дающей балы светской красавицей и не женой миллионера, а скромной вдовой из южного Лондона. Такие женщины не входят в круг друзей принца.

Она назвала своего сына Хьюбертом прежде всего по созвучию с именем Хью, но потом ее стало тяготить это напоминание, и это было еще одной причиной, по которой она предпочитала называть мальчика Берти. Ему она говорила, что Хью когда-то был лучшим другом погибшего отца. К счастью, особого сходства между Берти и Хью не наблюдалось. Берти скорее походил на отца Мэйзи – высокий, стройный, атлетического телосложения, усердный студент. Мэйзи гордилась им.

Во время редких встреч Хью усердно играл роль вежливого друга семьи, но испытывал те же разрывающие сердце страдания, что и она.

Судя по словам отца Рейчел, Хью в Сити считали гением. И в самом деле, когда речь заходила о банках, глаза его начинали сверкать и весь он оживлялся. Мэйзи догадывалась, что ему очень нравится работа и он готов говорить о ней бесконечно. Но когда разговор переходил на другие темы, связанные с повседневной жизнью, Хью замыкался и казался нелюдимым. Ему не нравилось говорить о своем доме, о своей социальной жизни и тем более о своей жене. Единственное, чем он был готов делиться с нею, – так это рассказами о троих своих сыновьях, которых он любил до безумия. Но всякий раз в его тоне слышалось сожаление, и Мэйзи подозревала, что Нора не такая уж любящая и заботливая мать. Их совместная с Хью жизнь в браке давно не доставляла ему никакого удовольствия.

Сегодня Хью красовался в серебристо-сером твидовом костюме, идеально подходящем под цвет его тронутых сединой волос. С годами он немного располнел, но сохранил озорную улыбку, временами оживлявшую его лицо. Из них вышла бы неплохая пара, но они не были парой, и от этого им становилось еще грустнее на душе. Взяв его под руку, Мэйзи подумала, что готова продать душу ради того, чтобы находиться рядом с ним каждый день.

Вместе они помогли Берти распаковать чемодан в его комнате, а потом он приготовил им чай. Хью привез огромный пирог, которого хватило бы на весь шестой класс.

– В следующем семестре сюда приедет мой Тоби, – сказал Хью, попивая чай. – Ты не против приглядывать за ним?

– С удовольствием, – ответил Берти. – Уж я прослежу, чтобы он не бегал купаться в Епископскую рощу.

Мэйзи нахмурилась, и он поспешил добавить:

– Извините. Плохая шутка.

– Здесь до сих пор говорят о том случае? – спросил Хью.

– Да, каждый год директор произносит целую речь о том, как утонул Питер Миддлтон, и запугивает новичков. Но они все равно бегают купаться.

После чая они попрощались с Берти. Мэйзи было грустно расставаться со своим сыном, и она до сих пор относилась к нему как к малышу, хотя ростом он уже был выше ее. На станции они купили билет в первый класс до Лондона и сидели в купе одни.

– Старшим партнером скорее всего выберут Эдварда, – произнес Хью, задумчиво глядя в окно на пробегающий пейзаж.

– Я думала, у него совсем нет мозгов! – удивилась Мэйзи.

– Так и есть. А я в конце года уйду.

– Ах, Хью! – воскликнула Мэйзи, понимая, как много для него значит банк, с которым он связывал все свои надежды. – И чем же ты будешь заниматься?

– Не знаю. До конца финансового года у меня будет время подумать.

– А разве банк не развалится под руководством Эдварда?

– Боюсь, такое возможно.

Мэйзи искренне жалела Хью. На его долю всегда выпадало больше несчастий, чем он заслуживал, тогда как Эдварду слишком многое доставалось даром.

– Эдвард теперь еще и лорд Уайтхэвен. Если бы титул тогда достался Бену Гринборну, то сейчас его унаследовал бы Берти, правда?

– Да.

– Но Августа этому помешала.

– Августа? – переспросил Хью, озадаченно нахмурившись.

– Ну да. Это же она подняла шумиху в прессе. «Может ли еврей быть пэром». Помнишь?

– Я помню статьи, но откуда ты знаешь, что за ними стояла Августа?

– Мне об этом рассказал принц Уэльский.

– Так-так, – произнес Хью, качая головой. – Августа не перестает меня поражать.

– Ну, хотя бы бедняжка Эмили теперь леди Уайтхэвен.

– По крайней мере она что-то выгадала от этого несчастного брака.

– Расскажу тебе одну тайну, – сказала Мэйзи, понижая голос, хотя никого рядом не было. – Эмили хочет добиться от Эдварда согласия на развод.

– Давно пора! Под предлогом фиктивности их брака, я полагаю?

– Да. А ты, похоже, не удивлен.

– Чему тут удивляться. Они совершенно не подходят друг другу. По ним даже и не скажешь, что они муж и жена.

– Все годы она вела тайную личную жизнь, но теперь хочет положить этому конец.

– Вряд ли моему семейству это понравится, – сказал Хью.

– То есть Августе, ты хочешь сказать. Да, Эмили понимает, с чем ей придется столкнуться. Но упрямства ей не занимать.

– У нее что, есть тайный возлюбленный?

– Да. Но она не хочет становиться его любовницей. Не знаю, откуда у нее такая принципиальность. Эдвард каждую ночь проводит в борделе.

– Ты тоже в свое время была принципиальной, – сказал Хью, грустно улыбнувшись.

Мэйзи поняла, что он имеет в виду ту ночь в Кингсбридж-Мэнор, когда она заперлась в спальне.

– Я была замужем за прекрасным человеком, и с нашей стороны это было бы предательством. У Эмили совсем другая ситуация.

Хью кивнул.

– И все же, мне кажется, я понимаю ее. Самое неприятное в тайной связи – это необходимость лгать.

– Люди вправе делать то, что им нравится. Жизнь у нас только одна, – не согласилась с ним Мэйзи.

– Но в погоне за счастьем легко упустить что-то более ценное. Честь, достоинство, идеалы…

– Для меня это слишком отвлеченные рассуждения, – отмахнулась Мэйзи.

– Тогда, в доме Кинго, для меня это тоже были пустые слова. И я бы предал Солли, если бы ты меня не удержала. Но с годами я стал лучше понимать суть вещей. Сейчас мне кажется, что честь и достоинство важнее.

– Но в чем состоят эти честь и достоинство?

– Это значит говорить правду, выполнять обещания, нести ответственность за свои поступки как в деловой, так и в повсе-дневной жизни, не забывая об их последствиях. Это значит говорить что думаешь и делать что сказал. Особенно многое для банкира значит честность. В конце концов, если ему не доверяет жена, то кто вообще будет доверять?

Мэйзи вдруг осознала, что сердится на Хью, но не понимает за что. Некоторое время она сидела молча, рассматривая пригороды Лондона в сумерках. Если Хью уйдет из банка, то в чем для него будет смысл жизни? Свою жену он не любит, а она не любит их детей. Почему бы ему не найти свое счастье в ней, в женщине, которую он всегда любил по-настоящему?

На вокзале Паддингтон Хью проводил Мэйзи до стоянки кебов и помог сесть в экипаж. При прощании она задержала свою руку в его руке и предложила:

– Поедем ко мне.

Хью грустно покачал головой.

– Мы же любим друг друга, как любили все эти годы, – настаивала она. – Поедем. К черту последствия.

– Но вся наша жизнь – это последствия.

– Хью, прошу тебя!

Он отдернул руку и шагнул назад.

– До свидания, дорогая Мэйзи.

Мэйзи беспомощно смотрела на него. Годы подавленного желания обрушились на нее всей своей мощью. Будь она сильнее, она бы схватила его и затащила в экипаж, несмотря на его сопротивление. От отчаяния мысли ее путались.

Она бы так и сидела целую вечность, но Хью кивнул извозчику и сказал:

– Поезжай!

Извозчик хлестнул лошадь кнутом, и экипаж тронулся.

Через мгновение Хью пропал из виду.

III

Этой ночью Хью спал плохо. Он то и дело просыпался и вспоминал разговор с Мэйзи, жалея о том, что не поддался на ее уговоры и не поехал к ней. Сейчас бы он лежал в ее объятьях, положив голову на ее грудь, вместо того чтобы беспокойно метаться в своей кровати.

Но, помимо сожаления, ему не давало покоя что-то еще. Ему казалось, что от его внимания ускользнуло нечто очень важное, нечто мрачное и зловещее, только он никак не мог понять, что именно.

Они говорили о банке и о том, что Эдвард станет старшим партнером; о титуле Эдварда; о решении Эмили добиваться развода; о ночи в Кингсбридж-Мэнор, когда они едва не предали Солли; о конфликте между честью и счастьем… Так что же еще промелькнуло в их беседе?

Хью попытался вспомнить, о чем они говорили, в обратном порядке: «Поедем ко мне… Люди вправе делать то, что им нравится… Эмили хочет добиться от Эдварда согласия на развод… Эмили теперь леди Уайтхэвен… Если бы титул тогда достался Бену Гринборну, то сейчас бы его унаследовал Берти…»

Нет, он что-то явно упустил. Эдвард унаследовал титул, который мог бы достаться Бену Гринборну, если бы не козни Августы. Это она устроила в прессе шумиху о том, что еврей не должен стать лордом. Тогда такая мысль почему-то не пришла ему в голову, хотя он мог бы и догадаться. Но принцу Уэльскому каким-то образом стало известно об этом, и он рассказал Мэйзи. И Солли.

Хью беспокойно вертелся. Почему это так важно? Всего лишь очередной пример беспринципности Августы. Об этом она никому не говорила, но Солли знал.

Хью вскочил и сел в кровати, вглядываясь в темноту.

Солли знал.

Если бы Солли узнал, что в травле его отца виноват кто-то из Пиластеров, он бы отказался иметь какие бы то ни было дела с Банком Пиластеров. В частности, он бы отказался заключать договор о совместном финансировании железной дороги Санта-Марии. И сказал бы Эдварду об этом. А Эдвард сказал бы Мики.

– О боже! – прошептал Хью.

Он часто задумывался о том, какое отношение к гибели Солли имеет Мики Миранда. Мики в тот день как раз находился в клубе. Но, как полагал раньше Хью, у Мики не было мотивов убивать своего благодетеля; наоборот, Мики следовало бы всячески защищать человека, помогавшего ему добиваться задуманного. Но если Солли захотел отменить сделку, то мотивы понятны. Неужели Мики и был тем хорошо одетым джентльменом, который спорил о чем-то с Солли за несколько мгновений до трагического происшествия? Извозчик постоянно настаивал на том, что Солли толкнули под колеса его экипажа. А что, если это был Мики? Мысль эта пугала и вызывала отвращение.

Хью встал с кровати и зажег газовый рожок. Заснуть он больше не сможет. Надев халат, он сел в кресло у огня, глядя на потухающие угольки. Неужели Мики убил двух его друзей, Питера Миддлтона и Солли Гринборна?

А если так, то что ему теперь делать с этими выводами?

Ответ пришел утром, когда Хью по-прежнему был погружен в размышления, сидя за своим письменным столом в кабинете партнеров. Ему нравилось это роскошное, но тихое помещение, сосредоточение власти, где под взглядами предков на портретах было так удобно думать о миллионах фунтов, переходящих с одних счетов на другие. Он привык к такой спокойной обстановке, и ему было грустно с ней расставаться.

Сейчас он старался сосредоточиться на делах, с которыми ему нужно было разобраться до отставки, но мысли его постоянно возвращались к Мики Миранде и бедняге Солли. Как мог такой добрейший и честнейший человек, как Солли, пасть жертвой такого гадкого и мерзкого существа, как Мики? Сейчас Хью был готов задушить Мики голыми руками, но понимал, что никогда на это не пойдет. В действительности он не мог даже написать заявление в полицию, потому что у него не было никаких доказательств.

Все утро весьма странно вел себя и его помощник, клерк Джонас Малберри. Он то и дело заходил в кабинет под разными предлогами, но ничего не говорил. В конце концов Хью догадался, что клерк хочет обсудить с ним что-то наедине, вдали от ушей других партнеров.

За несколько минут до полудня Хью вышел из кабинета и прошел по коридору в телефонную комнату. Телефоны они установили два года назад и до сих пор жалели, что не провели связь прямо в кабинет – каждого из них подзывали к аппаратам по несколько раз на дню.

По пути он встретил Малберри, остановил его и спросил:

– Вы что-то хотели мне сказать?

– Да, мистер Хью, – ответил Малберри с очевидным облегчением и понизил голос: – Я видел кое-какие документы, которые составляет Саймон Оливер, помощник мистера Эдварда.

– Зайдем сюда на минутку, – Хью шагнул в телефонную комнату и закрыл дверь. – И что же это за документы?

– Предложение займа для Кордовы. Два миллиона фунтов!

– О боже! – воскликнул Хью. – У банка и без того слишком много южноамериканских долгов.

– Я так и думал, что вы это скажете.

– А на что конкретно этот заем?

– На постройку новой гавани в провинции Санта-Мария.

– Значит, еще одна схема для сеньора Миранды.

– Да. Боюсь, он и его кузен Саймон Оливер оказывают слишком большое влияние на мистера Эдварда.

– Ну хорошо, Малберри. Спасибо, что сообщили. Постараюсь с этим разобраться.

Забыв о телефонном звонке, Хью вернулся в кабинет партнеров. Позволят ли они Эдварду провернуть очередную рискованную операцию? Хью с Сэмюэлом собирались уйти из банка, так что к их мнению особенно прислушиваться не станут. Майор Хартсхорн и сэр Гарри поступят так, как им скажут. А Эдвард теперь старший партнер.

Как же быть в такой ситуации? Что ему делать? Пока Хью не ушел из банка, он получал свою долю дохода и, следовательно, нес ответственность за решения.

Беда в том, что Эдварда невозможно переубедить логическими доводами. Как верно заметил мистер Малберри, он попал под полное влияние Мики Миранды. Как ослабить это влияние? Хью может рассказать ему о том, что Мики убийца. Скорее всего Эдвард ему не поверит, но попытаться стоит. Терять ему нечего. И надо как-то осмыслить откровение, явившееся ему ночью.

Эдвард уже ушел на обед. Догадавшись, что тот отправился в клуб «Коуз», Хью последовал за ним и всю дорогу от Сити до Пэлл-Мэлл подбирал слова, какими надеялся убедить Эдварда. Но все фразы казались ему неестественными, и ближе к клубу он решил сказать все начистоту и надеяться на лучшее.

Было еще рано, и Эдвард один сидел в курительной комнате, попивая мадеру из огромного бокала. На шее, где кожа соприкасалась с воротничком, были заметны большие яркие пятна.

Хью сел за тот же стол и заказал чай. В детстве Хью недолюбливал Эдварда за грубость, но последние годы научили его видеть в Эдварде жертву коварных и беспринципных людей, Августы и Мики. Августа душила его своей слепой любовью, а Мики развращал своей беспринципностью. Эдвард же сам до сих пор не испытывал ни малейшей симпатии к Хью, и было видно, что он недоволен его присутствием.

– Ты же не чай пить сюда пришел. Чего тебе надо?

Не самое удачное начало для разговора, но с этим ничего не поделаешь. Хью вздохнул и приступил к объяснению:

– Мне нужно кое-что рассказать тебе. Возможно, ты даже ужаснешься услышанному.

– В самом деле?

– Может, ты не поверишь, но все равно это правда. Мики Миранда – убийца.

– Ради бога! – возмутился Эдвард. – Избавь меня от этой чепухи.

– Выслушай меня, прежде чем возражать. Я ухожу из банка, а ты остаешься старшим партнером. Мне незачем что-то выдумывать. Но вчера я кое-что выяснил. Солли Гринборн знал, что за статьями, обличавшими Бена Гринборна, стояла твоя мать.

Эдвард невольно поморщился, и Хью догадался, что Эдвард тоже знал об этом. В душе у него затеплилась надежда.

– Вижу, что я на верном пути, правда? Солли угрожал расстроить сделку о постройке железной дороги в Санта-Марии, верно?

Эдвард кивнул. Хью постарался скрыть свое возбуждение.

– Ну да. Мы сидели как раз за этим столом, когда к нам подошел Солли, взбешенный как дьявол. Но…

– И тем же вечером он погиб.

– Да, но Мики был со мной весь вечер. Мы играли в карты, а потом поехали к Нелли.

– Он мог оставить тебя на несколько минут.

– Нет.

– Но я видел, как он заходил в клуб примерно в то время, когда погиб Солли.

– Это скорее было раньше.

– Он мог отлучиться в уборную или куда-то еще.

– Но в таком случае у него было слишком мало времени. – Лицо Эдварда вытянулось в недоверии.

Надежда в душе Хью вновь погасла. Ему удалось заронить семена сомнения, но сомневался Эдвард недолго.

– Ты говоришь первое, что взбрело тебе в голову, – продолжил Эдвард. – Никакой Мики не убийца. Это просто бессмыслица.

В отчаянии Хью решил рассказать ему о Питери Миддлтоне. Если Эдвард не верит в то, что Мики мог убить Солли одиннадцать лет назад, как он поверит в то, что Мики убил Питера двадцать четыре года назад? Но попытаться стоило.

– Мики убил Питера Миддлтона, – сказал Хью, боясь, что Эдвард сочтет эти его слова еще более абсурдными.

– Это не смешно! – гневно воскликнул Эдвард.

– Да, ты думаешь, что Питер погиб из-за тебя. Я знаю. Ты не давал ему вырваться и окунал его с головой в воду, а потом погнался за Тонио. Ты думаешь, что Питер слишком устал и не смог доплыть до берега. Но ты не знаешь кое-чего еще.

– Чего именно? – несмотря на сомнения, Эдвард был явно заинтригован.

– Питер очень хорошо плавал.

– Он был дохляк!

– Да, но он все лето тренировался плавать. Каждый день. Силачом он не был, но мог бы свободно проплыть несколько миль. Он без труда доплыл до берега, это видел Тонио.

– И… – Эдвард нервно сглотнул. – И что же еще увидел Тонио?

– Пока ты взбирался вверх по берегу карьера, Мики удерживал голову Питера под водой, пока тот не захлебнулся.

К удивлению Хью, Эдвард не стал протестовать, а спросил:

– Почему ты не говорил мне об этом раньше?

– Думал, что ты не поверишь. Сейчас я тебе рассказал, только потому что отчаялся переубедить предоставлять деньги Кордове. – Хью внимательно посмотрел на Эдварда и продолжил: – Но ты ведь веришь мне сейчас?

Эдвард кивнул.

– Почему?

– Потому что я знаю, зачем он это сделал.

– Что? – удивленно спросил Хью, много лет размышлявший о мотивах Мики. – Зачем Мики было убивать Питера?

Эдвард сделал большой глоток мадеры, а потом долго молчал. Хью боялся, что из него уже не вытянешь ни слова, но Эдвард заговорил:

– В Кордове семейство Миранда считалось богатым, но на их доллары много тут не купишь. Когда Мики приехал в Уиндфилд, он за несколько недель потратил все, что ему дали на год. Но он постоянно хвастался богатством своей семьи и из гордости не мог признаться в том, что это не так. Когда у него закончились деньги… он их украл.

Хью вспомнил скандал, происшедший в школе в июне 1866 года.

– Шесть золотых соверенов доктора Оффертона, – произнес он задумчиво. – Так, значит, это Мики был вором?

– Да.

– Так вот в чем дело…

– И Питер знал об этом.

– Откуда?

– Он видел, как Мики выходил из кабинета Оффертона. Когда объявили о краже, Питер догадался, что вор – Мики, и пригрозил обо всем рассказать, если тот не вернет деньги. Увидев Питера в пруду, мы подумали, что нам повезло. Я окунал его, надеясь запугать и заставить молчать. Но я не думал…

– Что Мики его убьет.

– И все эти годы он играл на моем чувстве вины, делал вид, что прикрыл меня тогда. Вот свинья.

Хью понял, что, несмотря на небольшие шансы, ему удалось поколебать веру Эдварда в Мики. На языке у него вертелась фраза: «Надеюсь, теперь ты передумаешь выделять деньги на строительство гавани в Санта-Марии». Но он боялся переусердствовать и подумал, что и без того многое рассказал. Пусть Эдвард сам приходит к выводам.

– Извини, что сообщил тебе такие неприятные вещи, – сказал он, вставая.

Эдвард погрузился в размышления, потирая пятна на шее.

– Ну да… – пробормотал он с отсутствующим видом.

– Мне нужно идти.

Эдвард ничего не сказал. Похоже, он даже забыл о существовании Хью и уставился в бокал. На глазах его выступили слезы.

Хью тихонько прошел к двери и закрыл ее за собой.

IV

Августе понравилось быть вдовой. Прежде всего ей шло черное. Темные глаза, серебристые волосы и черные брови хорошо сочетались с траурным платьем.

Прошло четыре недели со смерти Джозефа, и она с удивлением замечала, что почти не скучает по нему. Никто больше не жаловался, что говядина недожарена или что в библиотеке пыльно. Обедать одной ей понравилось. Пусть она теперь и не супруга старшего партнера банка, но зато мать очередного старшего партнера. И к тому же вдовствующая графиня Уайтхэвен. Ей досталось все, что принадлежало Джозефу, только без самого Джозефа.

И она может выйти замуж еще раз. Ей пятьдесят восемь лет, детей у нее больше не будет, но она до сих пор не утратила некоторых желаний, которые можно было бы назвать непристойными. После смерти Джозефа они даже немного усилились. Всякий раз, когда Мики Миранда дотрагивался до ее руки, или заглядывал ей в глаза, или когда клал руку ей на бедро, ее словно пронзало молнией, и она ощущала слабость, от которой у нее кружилась голова.

Поглядев на свое отражение в зеркале, она подумала: «Мы так с Мики похожи даже по тону лица. У нас бы родились прелестные темноглазые детишки».

В это мгновение в комнату как раз вошел ее голубоглазый и светловолосый сын. Выглядел он далеко не лучшим образом. В последнее время он заметно растолстел, на коже его проступали яркие пятна. Во второй половине дня, когда начинало выветриваться выпитое за обедом вино, он часто пребывал не в духе.

Но ей нужно было сказать ему нечто важное, и она не собиралась делать скидку на его настроение.

– Что это еще за затея Эмили с аннулированием брака?

– Она хочет выйти замуж за кого-то другого, – мрачно ответил Эдвард.

– Но она твоя жена!

– В действительности не совсем.

О чем он вообще говорит? Она любила его, но временами он выводил ее из себя.

– Не говори ерунды, – осадила она его. – Эмили замужем за тобой.

– Я женился на ней, только потому что ты так хотела. И она согласилась, только потому что на этом настаивали ее родители. Мы никогда не любили друг друга и… – он замялся, а потом выпалил: – В общем, наш брак фактически не оформлен. У нас с ней ничего не было в постели.

Так вот на что он намекает. Августа поразилась, что ему хватило смелости заговорить об интимном. Обычно такие вещи с женщинами не обсуждают. Вместе с тем она нисколько не удивилась тому, что его брак был фиктивным. Она и раньше догадывалась об этом. Тем не менее Эмили так просто от него не отделается.

– Никакого скандала мы не допустим, – сказала она строго.

– Не будет скандала…

– Конечно, будет! – прервала она его, рассердившись на его недальновидность. – В Лондоне об этом хватит разговоров на целый год. Да и дешевые газетенки станут раздувать сплетни.

Теперь Эдвард был лордом Уайтхэвеном, а газеты, которые нравится читать слугам, обожают печатать статьи про любовные дела аристократов.

– Ты не думаешь, что Эмили заслуживает свободы? – спросил он, еще больше нахмурившись.

Августа пропустила мимо ушей его слабый призыв к справедливости.

– Она как-то может тебя заставить?

– Она хочет, чтобы я подписал документ, в котором наш брак признается фиктивным.

– А если ты не подпишешь?

– Тогда ей будет труднее настоять на своем.

– Вот и прекрасно. Нам не о чем беспокоиться. Не будем больше затрагивать эту неприятную тему.

– Но…

– Скажи ей, что никакого аннулирования ей не видать. Я не потерплю разговоров об этом.

– Хорошо, мама.

Ее удивила такая быстрая капитуляция. Хотя последнее слово всегда оставалось за ней, обычно он сопротивлялся дольше. Наверное, его заботит что-то другое.

– В чем дело, Тедди? – спросила она более мягким голосом.

Эдвард тяжело вздохнул.

– Хью мне кое-что рассказал.

– Что именно?

– Он утверждает, что Мики убил Солли Гринборна.

Августа почувствовала, как по ее спине пробежал холодок возбуждения.

– Как это? Солли переехал экипаж.

– Хью говорит, что Мики его толкнул под колеса.

– И ты ему веришь?

– В тот вечер Мики был со мной, но он мог отлучиться на несколько минут. Так что это вполне возможно. А как думаешь ты, мама?

Августа кивнула. Мики опасен и смел, поэтому от него исходит такой магнетизм. Он действительно способен на убийство, и это сойдет ему с рук.

– Мне трудно поверить, – сказал Эдвард. – Я знаю, что Мики в каких-то отношениях бывает грубым и злобным, но чтобы убить…

– Но он может убить, – сказала Августа.

– Почему ты так уверена?

У Эдварда был такой жалкий вид, что Августе захотелось поделиться с ним своей тайной. Но разумно ли будет признаться ему? В любом случае вреда не будет. Возможно, даже пойдет на благо. От слов Хью Эдвард сейчас задумчивее обычного. И он может серьезнее отнестись к этому вопросу. Она решилась.

– Мики убил твоего дядю Сета, – сказала она.

– О боже милосердный!

– Задушил его подушкой. Я поймала его за этим.

Вспомнив ту сцену, Августа почувствовала прилив крови и жар между ног.

– Но зачем Мики было убивать дядю Сета?

– Чтобы побыстрее раздобыть те винтовки для Кордовы, разве не помнишь?

– Я помню, – ответил Эдвард и некоторое время молчал.

Августа прикрыла глаза, вспоминая долгое и дикое объятие Мики в комнате с мертвецом.

Заговорив, Эдвард вырвал ее из задумчивости:

– А ты помнишь того мальчика, Питера Миддлтона?

– Конечно. – Августа никогда не забывала того, чья гибель темной тенью постоянно висела над их семейством. – А что с ним?

– Хью говорит, что его тоже убил Мики.

А вот эти слова потрясли Августу уже по-настоящему.

– Что? Нет… не верю.

Эдвард кивнул.

– Он специально держал его голову под водой и утопил.

Августу ужаснула на столько мысль об убийстве, сколько предательство Мики.

– Хью, наверное, сам это все придумал.

– Он говорит, что Тонио Сильва видел, как это происходило.

– Но это значит, что все годы Мики сознательно нас обманывал!

– Мне кажется, так и есть, мама.

С нарастающим страхом Августа поняла, что у Эдварда есть причины доверять Хью.

– Почему ты вдруг поверил Хью?

– Потому что я кое-что знаю. А Хью не знал, и это подтверждает его слова. Понимаешь, Мики украл деньги у одного из учителей. Питер об этом знал и грозил рассказать. Мики нужно было как-то заставить его молчать.

– Мики всегда не хватало денег, – вспомнила Августа, но недоверчиво покачала головой. – Получается, все эти годы мы считали…

– Что Питер погиб по моей вине, – закончил за нее Эдвард.

Августа кивнула.

– И он специально свалил вину на меня. У меня это в голове не укладывается, мама. Я-то думал, что я убийца, а Мики знал, что это не так, но ничего не говорил. Разве это не предательство нашей дружбы?

Августа с сочувствием посмотрела на сына.

– И что теперь, ты порвешь с ним отношения?

– Наверное, придется, – с грустью в голосе ответил Эдвард. – Хотя, если на то пошло, он мой единственный друг.

У Августы на глазах наворачивались слезы. Они сидели, смотря друг на друга, и размышляли, что же с ними случилось и почему.

– Двадцать пять лет мы считали его другом семейства. А он оказался чудовищем, – сказал Эдвард.

«Чудовище, – подумала Августа. – Да, настоящее коварное чудовище».

И все же она любит Мики Миранду. Даже несмотря на то, что он убил троих человек. И несмотря на то, что он обманывал ее. Если бы он сейчас, в этот момент, зашел в комнату, она бы с удовольствием бросилась в его объятия.

Посмотрев на сына, Августа поняла, что Эдвард испытывает примерно те же чувства. Она знала это сердцем, но сейчас это подтвердил и ее разум.

Эдвард тоже любит Мики.

Глава вторая. Октябрь

I

Мики был озабочен. Он сидел в гостиной клуба «Коуз», курил сигару и размышлял, чем же он обидел Эдварда. В последнее время Эдвард его избегал, не посещал клуб, не заезжал в заведение Нелли и даже не появлялся в гостиной Августы к чаю. Мики не видел его уже целую неделю.

Он спросил Августу, в чем дело, но она сказала, что не знает. Она и сама как-то странно держалась с ним, и он подозревал, что они что-то скрывают от него.

Такого не было двадцать лет. Правда, Эдвард порой обижался на него за что-то, но дулся не более дня-двух. Сейчас это было серьезнее, что ставило под угрозу получение денег для гавани Санта-Марии.

За последние десять лет Банк Пиластеров выпускал кордовские облигации примерно раз в год. Какая-то часть полученных денег пошла на строительство железной дороги и развитие шахт; какие-то просто представляли собой заем правительству Кордовы. Все они прямо или косвенно способствовали увеличению благосостояния семейства Миранда, и Папа Миранда теперь считался самым влиятельным человеком в Кордове после президента.

Мики получал свою долю за все, хотя в банке об этом никто не знал, и его личное благосостояние также увеличилось. Кроме того, умение добывать деньги делало его одной из ключевых фигур в политической жизни Кордовы и наследником отца, что уже не ставилось под сомнение.

А сейчас Папа задумал переворот.

Он уже разработал план. Преданные ему вооруженные отряды приедут с юга и осадят столицу. Одновременно будет осуществлено нападение на Мильпиту, обслуживающий столицу порт на Тихоокеанском побережье.

Но переворот стоил денег. Папа приказал Мики сделать самый большой заем, два миллиона фунтов стерлингов, на которые собирался закупить оружие и снаряжение для гражданской войны. В награду он пообещал Мики пост премьер-министра, когда сам станет президентом, и даже назначить его своим преемником после смерти.

Это был предел мечтаний Мики. Он вернется на родину героем-победителем, наследником трона, правой рукой президента. Все остальные родственники будут ему завидовать, в первую очередь старший брат, что еще более радовало.

А теперь из-за Эдварда дело принимало рискованный оборот. Эдвард – ключевая фигура всего плана. Чтобы упрочить авторитет и власть Эдварда в банке, Мики предоставил Банку Пиластеров неофициальную монополию на торговлю с Кордовой. Замысел его сработал, и Эдвард стал старшим партнером, чего он никогда бы не добился без помощи Мики. Но за все это время никакие другие лондонские финансисты Кордовой почти не занимались, и сейчас никакой другой банк не предоставил бы ему такой огромный кредит и не стал бы вкладывать в Кордову, не зная, чем это обернется. К тому же после отказа со стороны Банка Пиластеров все относились бы настороженно к любому предложению Мики. Мики уже пытался взять деньги в других банках, но ему всегда отказывали.

Поэтому странное поведение Эдварда его крайне беспокоило. Из-за этого Мики даже не спал по ночам. Кроме Августы, обратиться ему было не к кому, он ведь сам был лучшим другом Эдварда.

Размышляя над ситуацией, Мики заметил Хью в вечернем костюме. Сейчас, в семь часов вечера, Хью сидел за столиком с бокалом вина и, вероятно, собирался ужинать.

Хью Мики не нравился, и он знал, что это чувство взаимно. Тем не менее Хью мог что-то знать, и, спросив его, Мики ничего бы не потерял. Поэтому он встал и подошел к столику Хью.

– Добрый вечер, Пиластер!

– Добрый вечер, Миранда.

– Не видел в последнее время Эдварда? Похоже, он куда-то исчез.

– Он каждый день бывает в банке.

– А, ну да, – замялся Мики.

Хью не предлагал ему сесть рядом, и он сам спросил:

– Можно мне присоединиться?

Не дождавшись ответа, Мики сел рядом с Хью и, понизив голос, спросил:

– Ты, случайно, не знаешь, чем я мог его обидеть?

Хью задумался и ответил:

– Ну что ж, могу ответить. Эдвард узнал, что ты убил Питера Миддлтона и что ты врал ему все эти двадцать четыре года.

Мики едва не подскочил на месте. Откуда он узнал? Этот вопрос вертелся у него на языке, но он понял, что, задав его, он признается в своей вине. Поэтому он изобразил возмущение и резко встал.

– Ты еще пожалеешь о своих словах, – сказал он и вышел из комнаты.

Чуть позже он осознал, что никакой опасности со стороны полиции нет, как и прежде. Никто бы ничего не доказал, и за давностью лет никто бы не стал заново возбуждать почти забытое дело. Настоящая опасность – это то, что Эдвард откажется давать ему два миллиона фунтов, которые были так необходимы его отцу.

Нужно во что бы то ни стало убедить Эдварда. А для этого встретиться с ним.

Этим вечером он должен был присутствовать на дипломатическом приеме во французском посольстве и на ужине с некоторыми членами парламента из консерваторов, но на следующий день в обед он отправился в заведение Нелли, разбудил Эйприл и уговорил ее отослать записку Эдварду. В ней она пообещала устроить ему «нечто особенное», если вечером тот приедет в бордель.

Мики снял самый лучший номер и заказал любимицу Эдварда, Генриетту – худенькую девушку с короткими черными волосами. Он приказал ей переодеться в мужское платье с цилиндром. Такая одежда всегда возбуждала Эдварда.

В половине девятого вечера он сидел и ждал, попивая бренди. В комнате с большим камином стояла огромная кровать с балдахином, два дивана, обычный умывальник. На стенах висели картины, на которых был изображен санитар в неприличных позах с трупом красивой девушки в морге. На Мики был только шелковый халат. Рядом на диване сидела Генриетта.

– Тебе нравятся картинки? – спросила она, скучая.

Мики пожал плечами, но ничего не ответил. Ему не хотелось разговаривать. Девчонка его совершенно не интересовала. Сексуальный акт для него всегда был механическим процессом. Его более возбуждала власть, которую он давал. Его пьянила мысль, что мужчины и женщины попадают под его влияние и делают все, что он захочет. Даже его юношеская страсть к Августе была отчасти желанием укротить норовистую дикую кобылицу.

С этой точки зрения Генриетта ничего не могла ему дать: овладеть ею не составляло никакого труда, пользы от нее никакой, как и никакого удовлетворения в унижении проститутки. Мики курил сигару и думал, придет ли Эдвард.

Прошел час, затем другой. Мики начал терять надежду. Как же еще достучаться до Эдварда? Оказалось, очень трудно связаться с человеком, который не хочет, чтобы с ним встречались. Если он приедет к нему домой, то ему могут сообщить, что «его нет дома», а в банке могут отказать без объяснения причин. Можно подкараулить Эдварда у банка, когда он пойдет на обед, но это было низко, и Эдвард мог бы просто проигнорировать его. Рано или поздно они встретятся на каком-нибудь мероприятии, но Мики не мог позволить себе ждать.

Незадолго до полуночи в комнату заглянула Эйприл и сказала:

– Он пришел.

– Ну наконец-то, – сказал Мики с облегчением.

– Сейчас он пьет, но говорит, что не хочет играть в карты. Наверное, придет сюда через пару минут.

Мики почувствовал, как нарастает напряжение. Он виноват в предательстве. Четверть века Эдвард считал, что это он погубил Питера Миддлтона, тогда как на самом деле виноват был только Мики. Добиться прощения будет непросто.

Но у Мики был план.

Он приказал Генриетте сесть на диван, скрестить ноги и закурить сигару. Притушив газовый свет, он сел на кровать у двери.

Через несколько мгновений в комнату вошел Эдвард. В полутьме он не заметил Мики и обратился к Генриетте:

– Привет! Ты кто?

Генриетта подняла голову и сказала:

– Привет, Эдвард.

– А, это ты.

Эдвард закрыл дверь.

– Так вот что «особенное» подготовила Эйприл. Ну, я и раньше видел тебя во фраке.

– Тут еще и я, – сказал Мики, вставая с кровати.

Эдвард нахмурился.

– Тебя я не желаю видеть, – сказал он, поворачиваясь к выходу.

Мики преградил ему путь.

– По крайней мере скажи почему. Мы же так долго были друзьями.

– Я узнал правду о Питере Миддлтоне.

Мики кивнул.

– Ты позволишь мне объясниться?

– Что тут объяснять?

– Почему я совершил такую ужасную ошибку и почему у меня не хватило смелости в ней признаться.

Эдвард хмуро смотрел на него.

– Сядь на минутку рядом с Генриеттой и выслушай меня.

Эдвард замялся.

– Пожалуйста, – добавил Мики.

Эдвард сел на диван.

Мики подошел к столику и налил ему бренди. Эдвард взял бокал, кивнув. Генриетта пододвинулась поближе к нему и взяла за руку. Эдвард сделал глоток, оглянулся и сказал:

– Не нравятся мне эти картины.

– Мне тоже, – сказала Генриетта. – От них у меня мурашки по коже.

– Заткнись, Генриетта, – сказал Мики.

– Ну извини, что мешаю, – обиженно отозвалась она.

Мики сел на диван напротив и обратился к Эдварду:

– Да, я поступил неправильно, я предал тебя. Но тогда мне было всего пятнадцать лет. После этого мы почти всю жизнь были друзьями. Неужели ты откажешься от этого из-за какой-то юношеской выходки?

– Но ты хотя бы мог мне рассказать правду за все эти двадцать пять лет!

Мики постарался придать своему лицу печальное выражение.

– Да, мог бы. И мне следовало бы так поступить, но когда соврал, бывает очень трудно признаться во лжи. Мое признание разрушило бы нашу дружбу.

– Необязательно, – сказал Эдвард.

– Но ведь сейчас разрушило же… Или нет?

– Да, – ответил Эдвард, но не очень уверенно.

Мики понял, что настала пора действовать.

Он встал и скинул халат. Он понимал, что выглядит неотразимо – до сих пор стройное тело и гладкая кожа, за исключением курчавых волос на груди и в паху.

Генриетта тут же встала с дивана и опустилась перед ним на колени. Мики наблюдал за Эдвардом, в глазах которого зажглось желание. Но потом он с упрямым видом отвернулся.

В отчаянии Мики разыграл свою последнюю карту.

– Оставь нас, Генриетта, – сказал он.

Генриетта удивилась, но быстро поднялась и вышла.

– Зачем ты ее прогнал? – спросил Эдвард.

– А зачем она нам нужна? – сказал Мики, подходя ближе к дивану так, чтобы его пах от лица Эдварда разделяли лишь несколько дюймов.

Протянув руку, он осторожно погладил Эдварда по голове. Эдвард не шевелился.

– Нам же лучше без нее… верно?

Эдвард сглотнул комок в горле и ничего не сказал.

– Верно? – настойчиво повторил Мики.

– Да, – наконец-то прошептал Эдвард, – верно.

На следующей неделе Мики впервые вошел в просторный кабинет партнеров Банка Пиластеров. Он вел с ними дела семнадцать лет, но всякий раз ему предлагали пройти в другие помещения, и Эдвард сам приходил к нему. Мики подозревал, что англичане удостаиваются такой чести гораздо чаще. Ему нравился Лондон, но он понимал, что его никогда не перестанут считать чужаком.

Немного волнуясь, он положил на большой стол в центре комнаты план гавани Санта-Марии. На нем был изображен совершенно новый порт на Атлантическом побережье, с доками и железнодорожной веткой.

Ничего из этого, конечно, построено не будет. Два миллиона фунтов пополнят арсенал семейства Миранды. Но план был настоящим, сделанным профессиональным чертежником, как если бы Мики предлагал построить гавань по-настоящему.

Рассказывая о строительных материалах, затратах на оплату рабочим, о таможенных сборах и перспективах доходов, Мики старался выглядеть спокойным. От успеха предприятия, этого величайшего мошенничества, зависели вся его карьера, будущее его семейства и будущее его страны.

Было видно, что партнеры тоже напряжены. Присутствовали все шестеро: майор Хартсхорн с сэром Гарри Тонксом, Сэмюэл, Молодой Уильям, Эдвард и Хью. Будет битва, но шансы на победу у стороны Эдварда, старшего партнера. Майор Хартсхорн и сэр Гарри всегда поступали, как им советовали их жены из семейства Пиластеров, а жены получали инструкции от Августы, так что они поддержат Эдварда. Сэмюэл скорее всего поддержит Хью. Единственный, чье мнение невозможно предсказать, – это Молодой Уильям.

Как и следовало ожидать, Эдвард взялся за дело с энтузиазмом. Он простил Мики, теперь они снова лучшие друзья, и это первое его крупное предложение в бытность старшим партнером. Ему нравилась перспектива заключить серьезную сделку для банка.

После него взял слово сэр Гарри.

– Предложение тщательно продумано, и мы уже десятилетие имеем дела с облигациями Кордовы. Мне это предложение кажется привлекательным.

Как и следовало ожидать, возражение последовало со стороны Хью. Именно Хью рассказал Эдварду об убийстве Питера Миддлтона, и он, разумеется, поступил так, чтобы сорвать сделку.

– Я тут проанализировал, что произошло с нашими последними выпусками акций для нескольких южноамериканских компаний, – сказал он, раздавая всем копии расчетов. Мики взял один лист.

– Процентная ставка возросла с шести процентов три года назад до семи с половиной в прошлом году. Несмотря на это, количество непроданных облигаций с каждым годом только увеличивается.

Мики достаточно разбирался в финансах, чтобы понять – инвесторы находят южноамериканские облигации все менее привлекательными. Спокойный тон Хью и его беспощадная логика раздражали Мики.

– Также в трех последних случаях банк был вынужден выкупать облигации на открытом рынке, чтобы искусственным образом поддерживать их цену, – продолжал Хью.

Как понял Мики, цифры в расчетах были даже слишком оптимистичными.

– В результате нашей настойчивости и перенасыщения рынка у нас теперь кордовских облигаций почти на миллион фунтов. В этом секторе наш банк и так уже находится в опасном положении.

Это достойный аргумент. Пытаясь сохранять спокойствие, Мики подумал, что будь он партнером, то точно проголосовал бы против. Но проблема носит не только финансовый характер. На кону стоят не только деньги.

Несколько секунд все молчали. Эдвард выглядел сердитым, но он сдерживался, зная, что будет лучше, если первыми против Хью выскажутся другие.

Наконец заговорил сэр Гарри:

– Да, твое беспокойство понятно, Хью. Но мне кажется, ты несколько преувеличиваешь опасность.

– Мы все знаем, что сам по себе план хорош, – согласился с ним Джордж Хартсхорн. Риск невелик, а прибыль обещает быть значительной. Мне кажется, мы должны принять предложение.

Мики заранее знал, что эти двое поддержат Эдварда. Он ожидал вердикта Молодого Уильяма.

Но следующим заговорил Сэмюэл:

– Я понимаю, что вам не хочется накладывать вето на первое крупное предложение нового старшего партнера.

Своим рассудительным тоном он как бы говорил, что они не представители противоположных лагерей, а разумные люди, способные договориться и принять взвешенное решение.

– Возможно также, что вы склонны недооценивать мнение партнеров, которые уже заявили о своей отставке. Но я занимаюсь делами по меньшей мере вдвое дольше всех в этом помещении, а Хью, как мне кажется, самый сообразительный банкир в мире. Оба мы считаем, что предложение это опаснее, чем кажется. Постарайтесь не поддаваться своим личным предубеждениям.

«Красноречия ему не занимать», – подумал Мики.

Впрочем, о том, что Сэмюэл будет против, он также знал заранее. Все взоры теперь обратились на Молодого Уильяма.

– Южноамериканские облигации всегда казались мне более рискованными, – заговорил он наконец. – Но если мы боялись их выпускать, то упустили бы часть неплохого дохода за последние несколько лет.

«Звучит обнадеживающе», – подумал Мики.

– Я не думаю, что в ближайшем будущем Кордову ждет финансовый крах. За время правления президента Гарсии политическая обстановка в стране заметно укрепилась. Я верю, что в будущем мы сможем получать еще больше дохода от вложения средств в ее предприятия. Следовательно, можно даже немного увеличить наши вклады.

Мики подавил вздох облегчения. Он выиграл.

– Четыре партнера за, двое против, – подвел итог Эдвард.

– Минутку, – прервал его Хью.

«Черт бы его побрал! – мысленно воскликнул Мики. – Какой еще туз в рукаве он припас?»

Ему захотелось закричать в знак протеста, но он сдержался.

Эдвард хмуро посмотрел на Хью.

– Что еще? Ты же проголосовал.

– Голосование в этом помещение всегда считалось самым крайним средством. Если между партнерами наблюдается разногласие, то мы сперва пытаемся найти компромисс, который устраивал бы всех.

Эдвард собрался было отмахнуться от его слов, но снова заговорил Уильям:

– И что же ты предлагаешь, Хью?

– Спросим Эдварда вот что. Ты точно уверен в том, что мы сможем продать все облигации или хотя бы основную их часть?

– Да, если цена будет хорошей, – ответил Эдвард.

По выражению его лица было видно, что он не понимает, к чему клонит Хью. У Мики зародилось подозрение, что Хью их обыгрывает.

– Тогда почему бы нам не продать их на комиссионной основе, без гарантии размещения?

Мики подавил готовящееся вырваться у него проклятие. Он на это не рассчитывал. Обычно, когда банк выпускал облигации, скажем, на миллион фунтов, он брал на себя обязательство выкупить все нераспроданные облигации, тем самым гарантируя заемщику выплату миллиона целиком. В обмен на такую гарантию банк требовал большой процент. Другой способ состоял в том, чтобы выпустить облигации без гарантий размещения. В таком случае банк не рисковал и получал гораздо меньший процент, но если облигации распродавались на десять тысяч фунтов, то и заемщик получал только десять тысяч фунтов. Весь риск перекладывался на плечи заемщика, а сейчас Мики был менее всего готов рисковать.

– Хм-м. А это мысль, – задумчиво произнес Уильям.

«Ловко нас обхитрил Хью», – в отчаянии подумал Мики.

Если бы Хью продолжил выступать против, его бы точно переспорили. Но он предложил схему сокращения риска, что всегда нравилось консервативно настроенным банкирам.

– Если мы распродадим их все, то все равно получим около шестидесяти тысяч комиссионных, даже по сокращенной ставке. А если не распродадим, то избежим серьезных потерь.

«Ну скажи же хоть слово!» – мысленно обращался Мики к Эдварду, терявшему контроль над совещанием.

Но Эдвард, похоже, тоже не знал, как поступить в такой ситуации.

– И мы могли бы прийти к единогласному решению, как и раньше, – добавил Сэмюэл.

Все одобрительно закивали.

В отчаянии Мики сказал:

– Я не могу обещать, что мои поручители с этим согласятся. В прошлом банк всегда гарантировал размещение облигаций Кордовы. Если вы решили поменять свою политику… – он помедлил. – То тогда мне придется обратиться в другой банк.

Это была пустая угроза, но откуда им знать?

Уильяма она явно оскорбила.

– Поступайте, как вам будет угодно, это ваше право. У другого банка свои представления о рисках.

Мики понял, что его угроза только укрепила их в своем мнении. Торопливо он добавил:

– Руководство моей страны ценит свои связи с Банком Пиластеров и хочет поддерживать с ним отношения и дальше.

– И эти чувства взаимны, – сказал Эдвард.

– Спасибо.

Мики понял, что ничего больше сказать нельзя.

Он начал скатывать карту гавани. Он потерпел поражение, но сдаваться пока не собирается. Цена президентства в его стране – два миллиона фунтов, и он их раздобудет во что бы то ни стало.

Еще ранее Эдвард с Мики договорились о совместном обеде в клубе «Коуз» в честь их предполагаемой победы, но теперь им нечего было отмечать.

К тому времени, когда приехал Эдвард, Мики многое обдумал. Единственным выходом оставалось действовать тайком, в обход других партнеров, и выпустить облигации без их ведома. Да, это возмутительный и рискованный поступок, возможно, даже преступление. Но выбора у него не было.

Когда Эдвард вошел, Мики уже сидел за столом.

– Я чрезвычайно разочарован нынешним совещанием в банке, – начал Мики без всяких лишних слов.

– Все из-за моего чертова кузена Хью, – согласился Эдвард, присаживаясь рядом и взмахом руки подзывая официанта.

– Принесите большой бокал мадеры.

– Дело в том, что если размещение облигаций не будет гарантировано, то нет и никаких гарантий, что гавань будет построена.

– Я сделал все, что мог, – оправдывающимся тоном сказал Эдвард. – Ты же сам видел и слышал.

Мики кивнул. К сожалению, это было так. Если бы Эдвард умел манипулировать людьми, как его мать, он бы легко победил Хью. Но в таком случае он не попал бы и под влияние Мики.

«Пусть он и пешка, но вполне может отказаться от моего предложения», – думал Мики, подбирая слова для дальнейшего разговора.

Когда официант удалился с заказом, Эдвард сказал:

– Я вот подумываю присмотреть себе свой дом. Не хочу больше жить с матерью.

Мики сделал вид, что заинтересовался.

– Что, хочешь купить дом?

– Небольшой. Не хочу дворец с десятком горничных, то и дело шмыгающих по комнатам и подкладывающих угли в камины. Такое скромное жилище, с одним хорошим управляющим и парой слуг.

– Но у тебя в Уайтхэвен-Хаусе и так есть все, что нужно.

– Все, кроме личной жизни.

Мики понял, к чему он клонит.

– Ты не хочешь, чтобы мать знала о тебе все…

– И ты бы мог оставаться у меня на ночь, например, – сказал Эдвард, очень уж откровенно поглядывая на Мики.

Мики вдруг понял, что может воспользоваться этой идеей. Он изобразил на лице печаль и покачал головой.

– К тому времени, как ты купишь себе дом, мне, возможно, уже придется покинуть Лондон.

– Отчего вдруг? – удивился Эдвард.

– Если я не найду денег на новую гавань, наш президент меня точно отзовет.

– Тебе нельзя уезжать! – воскликнул Эдвард испуганно.

– Да мне и самому не хочется. Но выбора у меня нет.

– Облигации распродадутся, я уверен.

– Надеюсь. Но если нет…

Эдвард ударил по столу кулаком, отчего задребезжали бокалы.

– Если бы не Хью, мы бы уже выпустили облигации!

– Наверное, тебе придется поступить так, как решили партнеры…

– Конечно. А как же еще?

– Ну… – Мики помедлил и постарался придать своему голосу задумчивый тон. – Вот если бы ты приказал своим помощникам оформить сделку с гарантией, ничего не говоря партнерам… Такое возможно?

– Возможно, – ответил Эдвард с озабоченным видом.

– В конце концов, ты же старший партнер. Это что-то же да значит.

– Ты чертовски прав.

– Саймон Оливер может подготовить все документы втайне. Ему можно доверять.

– Да.

Мики едва верил в то, что Эдвард так быстро согласился на его предложение.

– И тогда бы я остался в Лондоне.

Официант принес вино и налил каждому в бокал.

– Рано или поздно об этом станет известно, – сказал Эдвард.

– Но тогда будет уже поздно. И ты можешь сослаться на ошибку в приказах.

Мики и сам понимал, что такое оправдание никуда не годится, и сомневался, что Эдвард проглотит наживку.

Но мысли Эдварда были заняты другим.

– Если ты останешься… – он замолчал и опустил глаза.

– Да?

– Если ты останешься в Лондоне, то ты будешь у меня ночевать, иногда?

«Значит, это единственное, что заботит Эдварда», – подумал Мики с чувством триумфа и постарался изобразить самую благодушную из своих улыбок.

– Разумеется!

Эдвард кивнул.

– Тогда я согласен. Поговорю с Саймоном после обеда.

Мики поднял свой бокал.

– За дружбу!

Эдвард чокнулся с ним и робко улыбнулся в ответ.

– За дружбу!

II

Эмили, супруга Эдварда, переехала в Уайтхэвен-Хаус без всяких предупреждений. Хотя все до сих пор считали хозяйкой дома Августу, Джозеф завещал его своему сыну. Следовательно, Августа не могла выгнать невестку, не поставив вопрос о разводе, а та только этого и хотела.

Формально хозяйкой была как раз Эмили, а ее свекровь Августа жила там с ее согласия. Августа не имела ничего против борьбы, но Эмили оказалась куда коварнее и избегала открытого противостояния.

– Это ваш дом, и вы вправе поступать, как вам вздумается, – сказала она обманчиво-покорным тоном, от которого Августа едва не поморщилась, как от боли.

Эмили даже достался ее титул. Теперь графиней Уайтхэвен была жена Эдварда, а Августа – вдовствующей графиней.

Августа продолжала отдавать приказы слугам, как и прежде, и при каждом удобном случае старалась отменить распоряжения Эмили. Та не жаловалась, но некоторые слуги начали выражать свое недовольство. Эмили нравилась им больше, потому что обращалась с ними до безрассудства мягче, как с гневом думала Августа. Им всегда удавалось обставить существование Эмили с наибольшим комфортом.

Самым сильным орудием хозяйки в борьбе со слугами была угроза выгнать их без рекомендательного письма, после чего никто не предложил бы им работу. Но и это орудие Эмили вырвала из рук Августы с такой легкостью, что даже становилось страшно. Однажды Эмили приказала подать на обед камбалу; Августа заменила ее на лосося. После того как за обедом все-таки подали камбалу, Августа уволила кухарку. Но Эмили дала кухарке прекрасную рекомендацию, и та устроилась к герцогине Кингсбриджской, предложившей ей еще большее жалованье. Впервые Августа поняла, что слуги ее не боятся.

После полудня знакомые Эмили приезжали на чай. Эмили с улыбкой предложила Августе выполнять обязанности хозяйки дома за чаепитием, но тогда ей бы пришлось и вежливо общаться с гостями, что было почти так же непереносимо, как оставлять роль хозяйки самой Эмили.

Ужин проходил еще хуже. Августа сидела во главе стола, но все знали, что это место Эмили, а одна грубая гостья даже заметила, как благородно со стороны Эмили проявить такое уважение к своей свекрови.

Августа не привыкла к такому. До этого никому не удавалось ее перехитрить, и для нее это было в новинку. Обычно она сама решала, кому благоволить, а кому отказывать в своем расположении. Но ведь Эмили и хотела, чтобы ей отказали от дома, так что запугать ее было невозможно.

Августа сдаваться не собиралась.

Эмили в последнее время все чаще приглашали на различные мероприятия, и она отправлялась на них в любом случае, сопровождал ли ее Эдвард или нет. Люди это замечали. Пока Эмили скучала одна в Лестершире, никто о ней не вспоминал, но теперь, когда они оба жили в Лондоне, появление одной Эмили без супруга казалось подозрительным.

Раньше Августе было бы наплевать на мнение высшего общества. Представители коммерческой среды часто относились к аристократам как к легкомысленным прожигателям жизни и были равнодушны к их мнению или, по крайней мере, делали такой вид. Но Августа уже не считала себя представительницей среднего класса. Будучи графиней, она слишком долго вращалась в высших кругах и привыкла получать одобрение со стороны лондонской элиты. Она не могла позволить своему сыну отклонять приглашения лучших представителей высшего общества и заставляла его посещать эти мероприятия.

Сейчас как раз был такой случай. В Лондон для участия в парламентских дебатах приехал маркиз Хоукасл, и маркиза давала ужин для избранных знакомых из числа тех, кто не был занят охотой в своих загородных поместьях. Среди приглашенных были Эдвард с Эмили, а также сама Августа.

Но, спустившись в гостиную в вечернем черном шелковом платье, она обнаружила там Мики Миранду в парадном одеянии и с бокалом виски в руках. При виде его сердце ее забилось сильнее – настолько он неотразимо выглядел в белом жилете с высоким воротничком. Он встал с кресла и поцеловал ее руку. Августа порадовалась тому, что выбрала платье с высоким лифом, подчеркивающим ее грудь.

Узнав правду о Питере Миддлтоне, Эдвард решил прекратить всякие отношения с Мики, но его недовольство длилось недолго. Теперь они снова были лучшими друзьями, что радовало Августу. Она и сама не могла долго сердиться на него. Она понимала, что он опасен, но от этого в ее глазах он казался еще более привлекательным. Иногда она его побаивалась, зная, что он убил троих человек, но страх ее возбуждал. Мики был самым аморальным из всех, кого она знала. От этой мысли ей хотелось, чтобы он овладел ею прямо здесь, на полу гостиной.

Мики был все еще женат. При желании он, конечно, развелся бы с Рейчел – ходили слухи о ее связи с братом Мэйзи Робинсон, радикальным членом парламента, – но, находясь на посту посланника, позволить этого себе не мог.

Августа присела на кушетку в египетском стиле, надеясь, что Мики сядет рядом, но, к ее разочарованию, он уселся напротив.

– Куда-то собрались? – спросила она чересчур вежливо, в раздражении от того, что ею пренебрегли.

– Мы с Эдвардом собираемся на кулачные бои.

– Никуда вы не поедете. Он обедает у маркиза Хоукасла.

– Ах, вот как, – задумался Мики. – Очевидно, я ошибся.

Или он.

Августа была уверена, что предложение это поступило со стороны Эдварда, который вовсе не ошибся. Эдварду безумно нравились кулачные бои, чего не скажешь о светских ужинах. Пора положить этому конец.

– Придется вам ехать одному, – сказала она Мики.

В его глазах вспыхнул непокорный огонек, и на мгновение ей показалось, что сейчас он с ней вступит в спор. Неужели она теряет свое влияние на этого мужчину? Но он встал и сказал:

– В таком случае я удаляюсь. Позволю вам самой объясняться с Эдвардом.

– Уж позвольте.

Но было слишком поздно. Не успел Мики открыть дверь, как в гостиную вошел Эдвард.

Августа заметила, что пятна на его коже сегодня краснее обычного. Они покрывали почти всю шею и доходили до одного уха. Они беспокоили ее, но доктор сказал, что причин волноваться нет.

– Ну что, я готов, – сказал Эдвард, потирая руки в предвкушении.

– Эдвард, ты не едешь на бои, – сказала Августа самым властным своим голосом.

Он посмотрел на нее, как ребенок, который узнал, что Рождество отменяется.

– Почему нет? – спросил он жалобно.

Августе стало немного жалко его, но она собралась с духом:

– Ты прекрасно знаешь, что нас пригласили на ужин к маркизу Хоукаслу.

– Но ведь не сегодня?

– Ты знаешь, что сегодня.

– Я не поеду.

– Ты должен.

– Но я вчера только был на ужине с Эмили!

– Значит, сегодня ты поужинаешь второй раз, как подобает цивилизованному человеку!

– Какого черта ты вообще принимаешь все эти предложения?

– Не ругайся в присутствии матери! Нас пригласили, потому что они знакомые Эмили.

– Эмили может убираться… – Эдвард перехватил строгий взгляд Августы и осекся. – Скажи, что я заболел.

– Не глупи.

– Мне казалось, что я вправе ездить куда захочу.

– Нельзя расстраивать таких высокопоставленных людей.

– Я хочу посмотреть бои.

– Никуда ты не поедешь.

В этот момент в гостиную вошла Эмили. Заметив, что обстановка накалена, она тут же спросила:

– Что-то случилось?

– Принеси мне ту дурацкую бумажку, которую ты меня просила подписать! – в гневе воскликнул Эдвард.

– О чем ты говоришь? – спросила Августа. – Какая еще бумажка?

– Мое согласие на аннулирование брака.

Августа пришла в ужас, поняв, что вся сцена была спланирована Эмили заранее и сыграна как по нотам. Она специально подстроила так, чтобы Эдвард рассердился и захотел избавиться от нее. Августа даже помогла ей, настояв на соблюдении социальных норм. Теперь до победы Эмили оставался лишь один шаг.

– Эмили! Постой!

Эмили мило улыбнулась и вышла.

Августа обернулась к Эдварду.

– Ты не подпишешь документ.

– Мама! Мне сорок лет. Я глава семейного предприятия, и это мой дом. Ты не вправе мне ничего приказывать.

Он сказал это с таким упрямым выражением лица, что Августа подумала, что он впервые в жизни осмелился бросить ей вызов по-настоящему. Ей стало страшно.

– Тедди, подойди ко мне и сядь, – сказала она более нежным голосом.

Нехотя Эдвард подошел и сел рядом с ней.

Она протянула руку, чтобы погладить его по щеке, но он, поморщившись, отстранился.

– Ты такой несамостоятельный. Вот почему мы с Мики заботились о тебе с тех самых пор, как ты закончил школу.

Эдвард нахмурился еще сильнее.

– Значит, пора мне привыкать все делать самому.

Августу охватила паника. Ей показалось, что она теряет всякую связь со своим сыном. Не успела она ничего ответить, как в гостиную вернулась Эмили и положила лист бумаги на мавританский столик, где уже лежало перо и стояла чернильница.

– Если ты подпишешь эту бумагу, тебе придется уйти из банка, – предупредила его Августа.

– С чего бы это? Это же не развод.

– Церковь не имеет ничего против аннулирования, если оно совершается по достаточно веским основаниям, – сказала Эмили.

Слова ее прозвучали как цитата. Скорее всего это и была цитата из какого-то юридического текста.

Эдвард сел за столик, взял в руку перо и погрузил его в серебряную чернильницу.

Августа решила прибегнуть к последнему своему аргументу.

– Эдвард! – Голос ее задрожал. – Если ты подпишешь, я не буду с тобой разговаривать. Никогда!

Эдвард помедлил, потом приставил перо к бумаге. Все молчали. Рука его дернулась. Перо царапнуло бумагу со звуком, похожим на раскат грома.

Расписавшись, Эдвард отложил перо.

– Как ты смеешь обращаться так с матерью? – спросила Августа дрожащим от неподдельного волнения голосом.

Эмили посыпала чернила песком и взяла документ.

Августа встала между Эмили и дверью. Эдвард с Мики в изумлении смотрели на противостояние двух женщин.

– Дай мне эту бумагу, – сказала Августа.

Эмили подошла к ней ближе, посмотрела прямо в лицо, а потом дала ей пощечину.

От боли и неожиданности Августа вскрикнула и сделала шаг назад.

Эмили быстро прошла мимо нее, открыла дверь и вышла из гостиной, сжимая в руке документ.

Августа рухнула в ближайшее кресло и разрыдалась. Было слышно, как Эдвард с Мики тоже выходят из гостиной.

Августа почувствовала себя старой и одинокой.

III

Выпуск облигаций на два миллиона фунтов для строительства гавани Санта-Марии обернулся еще большим провалом, чем предполагал Хью. К назначенной дате Банк Пиластеров распродал облигации только на четыреста тысяч, а на следующий день их цена значительно упала. Хью был рад, что заставил Эдварда выпустить облигации без гарантий.

В следующий понедельник, утром, его помощник Джонас Малберри вручил всем партнерам копии отчета за предыдущую неделю. Не успел он выйти, как Хью заметил странное несоответствие.

– Постойте минутку, Малберри. Тут что-то не то.

В графе расходов наличными значилась огромная сумма – более миллиона фунтов.

– Никто же в последнее время не снимал со счетов такие деньги, верно?

– Насколько мне известно, нет, мистер Хью.

Хью оглядел всех партнеров, кроме Эдварда, который еще не подошел.

– Кто-нибудь помнит о том, чтобы на прошлой неделе у нас был большой вывод средств?

Никто этого не помнил.

– Сейчас проверим, – сказал Хью, вставая с кресла.

Вместе с Малберри он прошел в кабинет старшего клерка. Сумма была слишком большой, для того чтобы ее просто снял кто-то из вкладчиков. Скорее всего это перевод между банками. Хью вспомнил, что в его бытность клерком журнал таких переводов обновлялся ежедневно. Он сел за стол и сказал Малберри:

– Принесите мне, пожалуйста, книгу межбанковских операций.

Малберри достал увесистый гроссбух с полки и положил перед Хью.

– Могу чем-то помочь? – спросил другой клерк. – Я как раз веду записи в этой книге.

– Вас зовут Клеммоу, верно?

– Да, сэр.

– За последнюю неделю были какие-то крупные списания средств – больше миллиона фунтов?

– Только одно, – не задумываясь, ответил клерк. – Совет гавани Санта-Марии вывел со своего счета один миллион восемьсот фунтов – то есть сумму облигаций минус комиссионные.

Хью словно громом ударило.

– Но откуда у нее такая сумма? Облигации принесли только четыреста тысяч.

Клеммоу побледнел.

– Мы выпустили их на два миллиона…

– Но без гарантии. Это была исключительно комиссионная продажа.

– Я проверял их баланс. Миллион восемьсот.

– Проклятье! – воскликнул Хью.

На него перевели взгляд все клерки в комнате.

– Покажите, что там записано.

Другой клерк поднес к нему еще одну книгу, открыв ее на странице «Совет гавани Санта-Марии».

На странице были только три записи: кредит на два миллиона фунтов, дебет в двести тысячи фунтов комиссионных банку и перевод в другой банк с баланса.

Сердце Хью сжалось. Деньги ушли. Если бы кредит выписали просто по ошибке, то исправить ее было бы легко. Но деньги вывели из банка на следующий же день. А это уже заставляло задуматься о мошенничестве.

– Кто-то за это точно отправится за решетку, – гневно произнес Хью. – Кто делал эти записи?

– Я, сэр, – ответил клерк, принесший книгу.

Его трясло от страха.

– По какому приказу?

– Обычная документация. Все было в порядке.

– Откуда поступили указания?

– От мистера Оливера.

Значит, в этом деле замешан кузен Миранды, уроженец Кордовы. Хью не хотел продолжать расследование в присутствии дюжины клерков. Он уже пожалел, что так необдуманно заговорил в их присутствии. Но ведь он не знал, к чему это приведет.

Оливер служил помощником Эдварда, и его кабинет располагался на том же этаже, за кабинетом Малберри.

– Найдите мистера Оливера и приведите его к партнерам, – обратился Хью к своему помощнику.

– Слушаюсь, мистер Хью. А вы все за работу! – приказал Малберри остальным клеркам.

Клерки вернулись за свои письменные столы и взялись за перья, но не успел Хью выйти, как за его спиной послышался оживленный гул голосов.

Хью вернулся в кабинет партнеров.

– Произошло серьезное мошенничество, – объявил он с мрачным видом. – Компании по строительству гавани Санта-Марии была выплачена полная сумма облигаций, несмотря на то что мы продали их только на четыреста тысяч.

– Но как это случилось? – ошарашенно спросил Уильям.

– На их счет был выписан кредит, который они немедленно перевели в другой банк.

– И кто ответственен за это?

– Я думаю, Саймон Оливер. Клерк Эдварда. Я послал за ним, но, сдается мне, он уже находится на корабле, плывущем в Кордову.

– А мы можем как-то вернуть эти деньги? – спросил сэр Гарри.

– Не знаю. Возможно, они уже за пределами страны.

– Но не построят же они гавань на ворованные деньги!

– Возможно, никто и не собирается строить гавань. Все это с самого начала было мошенничеством особо крупного размаха.

– Боже милосердный!

Вошел Малберри – к удивлению Хью, в сопровождении Саймона Оливера. А это означало, что деньги похитил не Оливер. В руке он держал толстую пачку документов и выглядел испуганным – до его ушей скорее всего уже дошла фраза о возможном тюремном заключении.

– Выпуск облигаций Санта-Марии был гарантирован, так сказано в договоре, – без лишних слов начал Оливер, протягивая Хью бумаги трясущейся рукой.

– Но партнеры договорились выпустить их на комиссионной основе.

– Мистер Эдвард приказал мне составить контракт с гарантией.

– Вы можете это доказать?

– Да!

Оливер протянул ему еще одну бумагу – черновик договора с перечислением условий. Он был написан почерком Эдварда, и там ясно говорилось, что необходимо предоставить гарантии размещения.

Отсюда следовало, что виноват Эдвард. Никакого мошенничества – все сделано по закону, а это значит, что денег им не видать. Хью почувствовал, как внутри его закипает ярость.

– Ну хорошо, Оливер, вы можете идти.

Но тот не спешил уходить.

– Надеюсь, никаких подозрений в отношении меня не будет, мистер Хью?

Хью не был уверен, что Оливер совершенно непричастен к этой махинации, но вынужденно ответил:

– Нет, вас не накажут за то, что вы действовали по приказу мистера Эдварда.

– Благодарю вас, сэр, – сказал Оливер и вышел.

Хью посмотрел на партнеров.

– Эдвард поступил вопреки нашему общему решению, – сказал он с горечью в голосе. – Он изменил условия контракта у нас за спиной. И это стоило нам миллион четыреста тысяч фунтов.

Сэмюэл плюхнулся в кресло.

– Какой ужас! – произнес он.

Сэр Гарри и майор Хартсхорн обменялись удивленными взглядами.

– Мы что, банкроты? – спросил Уильям.

Хью понял, что вопрос адресован ему. И в самом деле, банкроты ли они? Он на мгновение задумался. Сама мысль о банкротстве была непереносима.

– Технически нет. Хотя наш запас наличности и сократился на миллион четыреста тысяч фунтов, на другой стороне баланса находятся облигации, которые сейчас продаются примерно по цене выпуска. Так что пока наши активы покрывают наши обязательства, мы платежеспособны.

– Если только цена на них не упадет, – добавил Сэмюэл.

– Верно. Если в Южной Америке произойдет нечто, отчего наши южноамериканские облигации упадут в цене, то мы пропали.

Хью старался даже не думать о то, что такой, казалось бы, надежный Банк Пиластеров может обанкротиться по вине Эдварда. От этого у него невольно сжимались кулаки и учащалось дыхание.

– Мы можем держать это в тайне? – спросил сэр Гарри.

– Сомневаюсь, – ответил Хью. – Боюсь, я повел себя слишком неосторожно в комнате старшего клерка. Теперь слухи об этом разошлись по всему банку, а к концу обеда об этом узнает весь Сити.

– А что с нашей ликвидностью, мистер Хью? – задал практический вопрос Джонас Малберри. – В конце недели у нас должно быть достаточно наличности для регулярных выводов. Облигации гавани мы продать не можем, иначе цена на них точно упадет.

Хью немного подумал над этой проблемой и потом ответил.

– Займу миллион у Колониального банка. Старина Канлифф не разболтает. Так мы некоторое время продержимся на плаву.

Он оглядел всех присутствующих.

– Но банку все равно грозит большая опасность. В средне-срочной перспективе мы должны как можно быстрее укрепить наши позиции.

– А как быть с Эдвардом? – спросил Уильям.

Хью понимал, что Эдвард должен подать в отставку. Но ему не хотелось говорить об этом первым, поэтому он молчал.

В конце концов заговорил Сэмюэл.

– Эдвард должен подать в отставку. Никто из нас больше никогда не сможет доверять ему.

– Он заберет свою долю капитала, – сказал Уильям.

– Нет, не заберет. У нас нет наличных. Теперь такая угроза не действует, – возразил Хью.

– Ах да. Я как-то не подумал об этом, – сказал Уильям.

– Тогда кто будет старшим партнером? – спросил сэр Гарри.

Наступило непродолжительное молчание, которое прервал Сэмюэл:

– Ради всего святого? Что за вопрос! Кто обнаружил махинацию Эдварда? Кто предложил методы выхода из кризиса? На кого вы все смотрели в надежде? За последний час все решения принимал только один человек, пока вы беспомощно разевали рты. И вы все прекрасно знаете, кто будет старшим партнером.

Хью эти слова немного удивили. В последний час он действительно думал только о проблемах банка, позабыв о своем положении. Теперь он понимал, что Сэмюэл прав. Среди всех присутствующих активность проявлял он один, действуя как старший партнер, а остальные только соглашались с его предложениями. И он знал, что он единственный сможет вывести банк из кризиса.

До него вдруг дошло, что он как никогда близко подошел к осуществлению мечты всей своей жизни, хотя и не думал, что она исполнится при таких грустных обстоятельствах. Он посмотрел на Уильяма, Гарри и Джорджа. Все они смущенно потупили взгляд, ощущая свою вину за то, что старшим партнером стал Эдвард. Теперь они понимали, что Хью был прав с самого начала. По выражению их лиц было видно, что они раскаиваются и готовы передать бразды правления ему.

Но им нужно было сказать это вслух.

Хью посмотрел на Уильяма, самого старшего после Сэмюэла.

– Что ты думаешь?

Уильям сомневался не более секунды.

– Я думаю, что старшим партнером должен стать ты, Хью.

– Майор Хартсхорн?

– Так точно.

– Сэр Гарри?

– Согласен. И надеюсь на ваше согласие.

Значит, свершилось. Хью с трудом верил в происходящее.

– Благодарю вас за доверие, – сказал он, глубоко вздохнув. – Я принимаю ваше предложение. Надеюсь, мы с честью выйдем из создавшегося положения, сохранив наш капитал.

В это мгновение в помещение вошел Эдвард.

Наступила неловкая тишина. В последнее время все говорили о нем словно о покойнике и было странно видеть его живым.

Сначала Эдвард не понимал, что происходит.

– Что за суматоха царит в банке? – спросил он. – Младшие клерки носятся по всем коридорам как угорелые, шепчутся по углам, никто ничего не делает. Какого дьявола происходит?

Никто не отвечал.

На лице Эдварда сначала отразился испуг, затем он виновато отвернулся.

– Что-то не так? – спросил он, хотя по его выражению было видно, что он знает ответ. – Лучше расскажите все сразу. Я ведь старший партнер, – настаивал он.

– Уже нет, – сказал Хью. – Я – старший партнер.

Глава третья. Ноябрь

I

Мисс Дороти Пиластер сочеталась браком с виконтом Николасом Ипсуичем в Кенсингтонском методистском зале холодным, но ясным ноябрьским утром. Несмотря на долгую службу, церемония была простой. После нее под большим навесом в саду у дома Хью состоялся обед на триста персон, на котором подавали горячий бульон, дуврскую камбалу, жареную куропатку и персиковый шербет.

Хью был доволен. Его красавица сестра сияла от счастья, а очаровательный муж понравился всем без исключения. Но больше всех радовалась мать Хью, восседавшая во главе стола рядом с герцогом Нориджем и благосклонно улыбавшаяся гостям. Впервые за двадцать четыре года она надела не траурное платье, а сине-серое кашмировое, подчеркивающее ее седые волосы и светло-стальные глаза. Столько лет после самоубийства мужа она страдала, и от бедности, и от общественного осуждения, но теперь, на шестом десятке лет, наконец-то могла вздохнуть спокойно. Ее прекрасная дочь стала виконтессой Ипсуич с перспективой стать герцогиней Норидж в будущем, а ее разбогатевший сын занимал пост старшего партнера Банка Пиластеров.

– Я так ошибалась, думая, что мне не везет по жизни, – прошептала она, кладя руку на колено Хью между переменой блюд. – На самом деле мне крупно повезло!

От этих слов Хью едва не расплакался.

Так как никто из женщин не захотел надеть белое (не желая соперничать с невестой) или черное (цвет траура), толпа гостей представляла собой весьма красочное зрелище – ярко-оранжевые, лимонно-желтые, малиново-красные и розовые платья, бросавшие вызов промозглой осенней погоде. Хью облачился в черный фрак с бархатными лацканами и обшлагами, и единственным вызовом условностям был ярко-голубой шелковый галстук. Теперь, когда на его возложена огромная ответственность, он старался выглядеть безупречно и даже немного жалел о тех днях, когда его считали белой вороной семейства.

Наслаждаясь вкусом «Шато-Марго», своего любимого красного вина, Хью радовался тому, что смог устроить такой замечательный праздник для своей любимой сестры. Но в то же время ему было немного неприятно при мысли о больших расходах в то время, когда Банк Пиластеров переживал едва ли не худшие времена. На нем до сих пор висели облигации гавани Санта-Марии стоимостью миллион четыреста тысяч фунтов, вдобавок к другим кордовским облигациям почти на миллион. От них нельзя было избавиться без резкого снижения их цены, а этого Хью как раз опасался больше всего. Им потребуется по меньшей мере год, чтобы восстановить бухгалтерский баланс. И все же ему удалось отвратить неминуемый кризис, и теперь он с партнерами сможет составить разумный план действий на обозримое будущее. Эдвард теперь вообще не появлялся в банке, хотя и оставался формально партнером до конца финансового года. Представлять непосредственную угрозу им могли теперь разве что такие непредвиденные обстоятельства, как война, землетрясение или эпидемия. В противном случае Хью ни за что не стал бы рисковать и устраивать такое грандиозное торжество.

Впрочем, оно сыграло свою роль. Все в финансовых кругах знали о повисших на Банке Пиластеров облигациях гавани Санта-Марии. Торжество же вселяло уверенность в том, что Пиластеры до сих пор невероятно богаты. Дешевая церемония пробудила бы дополнительные подозрения.

Приданое Дотти в сто тысяч фунтов было переписано на мужа, но оставалось в банке, принося пять процентов дохода. Ник мог бы забрать эти деньги в любой момент, но они не нужны были ему сразу и целиком. Он постепенно выкупал закладные отца и занимался реорганизацией хозяйства в своем поместье. Хью был рад, что Ник проявляет осмотрительность и не подвергает банк дополнительному риску.

Все знали об огромном приданом Дотти. Хью с Ником не смогли сохранить его в полной тайне, а такие слухи разносятся быстро. Об этом говорил уже весь Лондон. Наверное, о нем беседуют даже за праздничным столом.

Среди всех гостей только один не улыбался вместе со всеми. Это была тетушка Августа, сидевшая с несчастным и разочарованным видом, будто евнух на оргии.

– Лондонское общество окончательно деградировало, – сказала Августа полковнику Мьюдфорду.

– Боюсь, вы правы, леди Уайтхэвен, – вежливо ответил полковник.

– Происхождение уже ничего не значит, – не унималась она. – Повсюду встречают с распростертыми объятиями евреев.

– Действительно.

– Да, я первая графиня Уайтхэвен в роду, но семейство Пиластеров считается в высшей степени респектабельным уже более века. Ныне же человек может получить титул пэра просто за то, что сколотил состояние, поставляя сосиски флоту.

– И в самом деле, – сказал полковник Мьюдфорд и повернулся к женщине, сидевшей с другой стороны. – Миссис Телстон, передать вам еще соуса из красной смородины?

Августа утратила интерес к беседе. Она была вне себя от того, что ее заставили участвовать в ненавистном ей спектакле. Хью Пиластер, сын банкрота Тобиаса, подает «Шато-Марго» трем сотням гостей; Лидия Пиластер, вдова Тобиаса, сидит рядом с герцогом Нориджем; Дороти Пиластер, дочь Тобиаса, вышла замуж за виконта Ипсуича с крупнейшим приданым. А в это время ее сына, дорогого Тедди, потомка великого Джозефа Пиластера, демонстративно отстранили от должности старшего партнера и к тому же скоро и аннулируют его брак.

Никаких больше правил нет! Любой может войти в высшее общество. И самое яркое тому доказательство – миссис Соломон Гринборн, бывшая Мэйзи Робинсон. Просто возмутительно, что у Хью хватило наглости пригласить на торжественный обед женщину с такой скандальной репутацией. Сначала она была едва ли не проституткой, затем вышла замуж за богатейшего еврея в Лондоне, а теперь управляет больницей, где такие же развратные девки, как и она, рожают своих ублюдков. Но вот она спокойно сидит за праздничным столом в нарядном платье цвета медного пенни и мило болтает с управляющим Банком Англии. Возможно, речь даже идет о незаконнорожденных младенцах. И он слушает ее!

– Поставьте себя на место незамужней служанки, сэр! – как раз говорила Мэйзи управляющему.

Тот удивленно посмотрел на нее, подавив ухмылку.

– Подумайте о последствиях. Вы потеряли работу и крышу над головой, у вас нет средств к существованию, и у вашего ребенка нет отца. Разве вы бы подумали: «А, какие пустяки! Всегда же можно отправиться в больницу миссис Гринборн в Саутуарке»? Нет, конечно. Моя больница нисколько не поощряет разврат. Я просто спасаю их и даю возможность родить не под забором в канаве.

К разговору присоединился брат Мэйзи, Дэниел, сидящий по другую руку от нее.

– Это сродни биллю о банках, который я внес на рассмотрение в парламенте. Он обязывает банки страховать взносы мелких вкладчиков.

– Да, мне известно об этом, – ответил управляющий.

– Некоторые критикуют его на том основании, что он поощряет банкротство и делает его менее рискованным, – продолжал Дэн. – Но никакой банкир ни при каких обстоятельствах не будет желать банкротства.

– Действительно не будет.

– Когда банкир заключает сделку, он не думает о том, что в случае неудачи он оставит вдову в Борнмуте без гроша в кармане. Его заботит только его собственное благосостояние. Точно так же и страдания матерей и их незаконнорожденных детей вовсе не останавливают бесчестных мужчин, соблазняющих служанок.

– Да, в ваших словах есть смысл, – сказал управляющий, причем было заметно, что каждое слово дается ему с трудом. – И вы привели… такую… э-э-э… своеобразную аналогию…

Мэйзи решила, что достаточно помучила управляющего и позволила ему некоторое время заниматься куропаткой.

– Ты заметила, как титулы часто достаются не тем, кто их заслуживает? – сказал ей Дэн. – Посмотри на Хью и его кузена Эдварда. Хью – честный, талантливый и трудолюбивый, тогда как Эдвард глупый, ленивый и никчемный, но при этом Эдвард – граф Уайтхэвен, а Хью – всего лишь мистер Пиластер.

Мэйзи старалась не смотреть на Хью. Она была рада, что ее пригласили, но ей было больно видеть его семейство. Его жена, сыновья, мать и сестра – все они составляли круг близких, в который ей не было доступа. Она знала, что Хью несчастлив в браке с Норой, это было очевидно по тому, как они общались друг с другом: никогда не касались друг друга, никогда не улыбались, не проявляли знаков внимания. Но это ее не утешало. В любом случае они семья, и она никогда не станет ее частью.

Мэйзи уже пожалела, что приняла приглашение.

К Хью подошел слуга и тихо сказал ему на ухо:

– Телефонный звонок из банка, сэр.

– Сейчас я не могу говорить.

Через пару минут вышел дворецкий.

– Вас по телефону вызывает мистер Малберри, просит подойти.

– Я же сказал, что сейчас не могу! – раздраженно повторил Хью.

– Вас понял, сэр. – Дворецкий отвернулся и отошел.

– Ах, нет, подождите!

Малберри знал, что Хью сейчас занят и присутствует на важном для него торжестве. Он не стал бы тревожить своего начальника и настаивать на разговоре, если бы не случилось что-то действительно важное.

Крайне важное.

По спине Хью пробежал холодок тревоги.

– Пожалуй, стоит поговорить с ним.

Он встал, извинившись перед матерью и герцогом, вышел из-под навеса и прошел в дом. Телефон стоял в библиотеке. Подняв трубку, он сказал:

– Говорит Хью Пиластер.

– Это Малберри, сэр, – услышал он голос своего клерка. – Извините за беспокойство…

– Что случилось?

– Телеграмма из Нью-Йорка. В Кордове война.

– О нет!

Для Хью, для его семьи и для банка это была настоящая катастрофа. Хуже ничего придумать было нельзя.

– Точнее, гражданская война, – продолжал Малберри. – Переворот. Клан Миранды напал на столицу, город Пальму.

Сердце Хью бешено заколотилось.

– И насколько дело серьезно? Насколько повстанцы сильны?

Если их нападение быстро отразят, то, возможно, еще есть надежда.

– Президент Гарсия сбежал.

– Черт бы его побрал!

Значит, дело действительно серьезное. Он мысленно проклинал Мики с Эдвардом.

– Что еще?

– Поступила еще одна телеграмма из нашего отделения в Кордове, но ее пока расшифровывают.

– Позвоните сразу же, как ее прочитают.

– Слушаюсь, сэр.

Хью повернул ручку аппарата, вызвал оператора и назвал имя брокера на бирже, услугами которого пользовался банк. Через некоторое время брокер перезвонил.

– Дэнби, это Хью Пиластер. Что с кордовскими облигациями?

– Мы предлагаем их по половине номинальной цены, но никто не покупает.

«Полцены, – подумал Хью. – Значит, Банк Пиластеров уже банкрот».

Он ощутил отчаяние.

– И как сильно они могут еще упасть?

– Думаю, до нуля. Никто не платит по правительственным облигациям в разгар гражданской войны.

До нуля. Пиластеры только что потеряли два с половиной миллиона фунтов. Восполнить такую потерю в ближайшее время невозможно. Цепляясь за последнюю надежду, Хью спросил:

– Допустим, нападение повстанцев отразят через несколько часов, что тогда?

– Не думаю, что нам удастся продать облигации даже тогда. Инвесторы предпочтут подождать развития событий. В лучшем случае пройдет пять-шесть недель, прежде чем начнет восстанавливаться какое-то доверие.

– Понятно.

Хью и сам знал, что Дэнби прав. Брокер только подтвердил то, о чем догадывался Хью.

– Надеюсь, с вашим банком будет все в порядке, мистер Пиластер? – озабоченно спросил Дэнби. – У вас довольно много этих облигаций. До меня дошли слухи, что вы не распродали и половины облигаций гавани Санта-Марии.

Хью помедлил. Он не любил лгать, но правда точно разрушила бы банк.

– У нас их гораздо больше, чем следовало бы, Дэнби. Но у нас имеются и другие активы.

– Это хорошо.

– Извините, я должен вернуться к своим гостям.

На самом деле Хью вовсе не хотелось возвращаться к гостям, но нужно было сохранять видимость спокойствия.

– Сейчас я на торжественном обеде в честь бракосочетания моей сестры.

– Да, я слышал, сэр. Поздравляю.

– До свидания.

Но едва Хью повесил трубку, как телефон снова зазвонил.

– Здесь мистер Канлифф из Колониального банка, сэр, – сказал Малберри, в голосе которого была заметна паника. – Он требует полной выплаты по задолженности.

– Черт бы его побрал! – процедил Хью сквозь зубы.

Колониальный банк одолжил Пиластерам миллион фунтов, чтобы они удержались на плаву, но эти деньги нужно было вернуть по первому требованию. Узнав новости, Канлифф, по всей видимости, тут же поспешил в банк, зная, в каком положении находится Банк Пиластеров. Понятно, что он хочет получить свои деньги, прежде чем банк разорится.

И это была лишь первая ласточка. Вскоре за ним последуют другие кредиторы. Завтра утром перед банком выстроится целая очередь. А Хью не сможет с ними расплатиться.

– У нас есть миллион фунтов, Малберри?

– Нет, сэр.

Хью вдруг почувствовал себя старым и усталым, словно на него навалился весь груз мира. Это конец. Кошмар любого банкира. К нему придут люди, доверившие ему свои деньги, а он не сможет их вернуть.

– Скажите мистеру Канлиффу, что не смогли получить разрешение поставить подпись на чеке, потому что все партнеры на свадьбе.

– Хорошо, мистер Хью.

– А потом…

– Да, сэр?

Хью помолчал. Он понимал, что у него нет выбора, но не смог заставить себя произнести эти страшные слова. Он закрыл глаза. Лучше покончить с неизбежным как можно быстрее.

– А потом, Малберри, закройте двери банка.

– Ох, мистер Хью…

– Мне очень жаль, Малберри, но так нужно.

В трубке послышался какой-то странный звук, и Хью догадался, что Малберри плачет.

Хью положил трубку. Вглядываясь в книжные полки библио-теки, он видел перед собой величественный фасад Банка Пиластеров и его богато украшенные железные двери. Он видел, как перед ними останавливаются прохожие, чтобы рассмотреть их получше. Вскоре тут соберется целая толпа, шумно переговаривающаяся и возбужденно кричащая. Слухи о банкротстве Пиластеров распространятся по Сити быстрее, чем огонь на складе бочек с маслом.

Банкротство Пиластеров.

Хью закрыл лицо руками.

II

– Теперь ни у кого из нас нет ни пенни, – объявил Хью.

Собравшиеся поначалу не поняли, о чем он говорит, и только обескураженно смотрели в ответ.

Они собрались в гостиной его дома, заставленной мебелью с цветастой обивкой и кружевными салфетками, которые так любила Нора. Недавно Нора как раз сменила тут обстановку по своему вкусу, и теперь комната казалась слишком тесной и захламленной. Гости наконец-то разошлись, но родственники до сих пор были облачены в свои парадные платья и костюмы. Августа сидела рядом с Эдвардом с таким же выражением недоверия на лице, как у своего сына. Дядя Сэмюэл сидел рядом с Хью. Остальные партнеры – Молодой Уильям, майор Хартсхорн и сэр Гарри – стояли за диваном, на котором сидели их жены: Беатрис, Мадлен и Клементина. Нора, раскрасневшаяся от шампанского, сидела в своем любимом кресле у камина. Невеста с женихом, Дотти и Ник, взялись за руки и обменялись взволнованными взглядами.

Хью стало особенно жалко молодоженов.

– Приданое Дотти пропало, Ник. Боюсь, что все наши планы теперь пустой звук.

– Но ты же старший партнер! Значит, это твоя вина! – прон-зительно воскликнула тетя Мадлен.

Она всегда отличалась злобой и неблагодарностью. Реакция ее была предсказуемой, но все равно Хью стало не по себе. Нечестно с ее стороны обвинять его после всего, что он сделал для банка.

– Не говори ерунды, Мадлен, – неожиданно резко прервал свою старшую сестру Уильям. – Это Эдвард предал нас всех, повесив на банк огромное количество облигаций, которые не стоят ни гроша.

Хью был благодарен ему за честность.

– Вина лежит на тех, кто позволил Эдварду стать старшим партнером, – продолжил Уильям, посмотрев на Августу.

– Но у нас же остались какие-то личные деньги, – озабоченно сказала Нора.

– Нет, – устало произнес Хью. – Все наши средства лежали в банке, а банк обанкротился.

Нору можно было простить, она не родилась в семействе банкиров и не разбиралась в финансах.

Августа встала и подошла к камину. Неужели она собирается защищать своего сына? Но нет, она не настолько глупа.

– Неважно, чья это вина, – сказала она. – Нужно спасти то, что мы еще имеем. В кассах банка должны оставаться какие-то наличные, золотом и банкнотами. Нужно вынести их и спрятать от кредиторов. Затем…

Хью прервал ее:

– Мы так не поступим. Это не наши деньги.

– Конечно же, это наши деньги!

– Успокойтесь, тетя, и сядьте. Иначе я прикажу слугам выпроводить вас.

Августа настолько удивилась, что замолчала, но не села.

Хью продолжил:

– В банке есть наличные, и мы еще официально не объявили о банкротстве, поэтому можем расплатиться с некоторыми нашими кредиторами. Вам всем придется рассчитать слуг, и если вы скажете им подойти к черному входу в банк с запиской о том, сколько им должны, я им заплачу. Также вам следует поговорить с торговцами, у которых вы покупали разные товары. С ними тоже можно расплатиться. Но только за прежние долги. Начиная с сегодняшнего дня я ничего оплачивать не намерен.

– Кто ты такой, чтобы приказывать мне избавиться от слуг? – с негодованием спросила Августа.

Хью заставлял себя проявить сочувствие к ней с Эдвардом, несмотря на то что они сами навлекли на себя это несчастье, но ему было трудно сохранять спокойствие духа, и он довольно резко ответил:

– Если вы их не рассчитаете, они все равно уйдут, потому что платить им уже никто не будет. Тетя Августа, постарайтесь понять, что у вас совсем нет никаких денег.

– Это смешно, – процедила она.

– Я не могу отпустить слуг, – снова заговорила Нора. – В таком доме невозможно жить без прислуги.

– Не волнуйся, ты больше не будешь жить в этом доме. Нам всем придется продать свои дома, мебель, произведения искусства, вина и драгоценности.

– Что за нелепость! – воскликнула Августа.

– Таковы требования закона, – возразил Хью. – Каждый партнер несет личную ответственность за долги семейного предприятия.

– Но я же не партнер, – сказала Августа.

– А Эдвард партнер, пусть даже формально. И по завещанию Джозефа дом принадлежит ему.

– Но нам нужно где-то жить, – сказала Нора.

– Завтра мы первым же делом присмотрим небольшие дешевые дома, сдающиеся в аренду. Если выбрать действительно что-то недорогое, то наши кредиторы их одобрят. Если нет, то придется выбирать снова.

– Я совершенно не намерена никуда переезжать, – категорически заявила Августа. – И мне кажется, все остальные такого же мнения. Мадлен?

– Совершенно верно, Августа, – отозвалась Мадлен. – Мы с Джорджем останемся там, где живем. Все это полнейшая чепуха. Мы ведь не нищие.

Теперь Хью испытывал к ним лишь презрение. Даже сейчас, когда тщеславие, глупость и высокомерие привели их к краху, они продолжали цепляться за свои старые иллюзии и отказывались прислушиваться к голосу разума. Если дать им волю, они погубят репутацию семейства, как уже погубили его благосостояние. Хью же собирался строго следовать правилам чести как в богатстве, так и в бедности. Пусть его ждет ожесточенная битва, но он должен настоять на своем.

Августа повернулась к своей дочери.

– Клементина! Я уверена, что и вы с Гарри придерживаетесь того же мнения, что и Мадлен с Джорджем.

– Нет, мама, – ответила Клементина.

Августа открыла рот от удивления. Хью тоже удивился. Обычно его кузина не перечила матери. По крайней мере у одного члена семейства пробудился здравый смысл.

– Несчастье произошло, потому что мы слушались тебя. Если бы Хью стал старшим партнером с самого начала вместо Эдварда, то сейчас бы мы были богаты, как Крез.

Хью приободрился. Все-таки он достучался до некоторых родных.

– Ты ошибалась, мама, и тем самым обрекла нас на бедность, – продолжала Клементина. – Теперь я никогда не буду прислушиваться к твоим советам. Хью был прав. Я сделаю все, что он скажет, потому что уверена: он поможет нам пережить трудные времена.

– Совершенно верно, Клементина, – сказал Уильям. – Поступим так, как скажет Хью.

Итак, линия фронта определена. На его стороне находятся Уильям, Сэмюэл и Клементина, которой подчиняется ее муж, сэр Гарри. Они постараются поступать благородно и честно. Против них Августа, Эдвард и Мадлен со своим мужем майором Хартсхорном. Они постараются урвать все, что можно, невзирая на репутацию семейства.

– Тогда тебе придется вынести меня из этого дома. Сама я никуда не уйду, – вызывающе сказала Нора.

Сердце Хью пронзила горечь разочарования. Его собственная жена перешла к врагу.

– Ты единственная из присутствующих, кто посмел выступить против своего супруга, – сказал он грустно. – Разве ты совсем не испытываешь ко мне никаких чувств?

Нора рассерженно тряхнула головой.

– Я выходила замуж не для того, чтобы оставаться бедной.

– И все же тебе придется переехать, – сказал Хью мрачно, оглядывая остальных упрямцев: Августу, Эдварда, Мадлен и майора Хартсхорна. – Вам всем придется рано или поздно переехать. Если вы откажетесь сейчас, соблюдая приличия, то потом вас заставят это сделать судебные приставы с полицейскими на глазах у газетных писак под одобрительные крики не получивших жалованья слуг.

– Ну, это мы еще посмотрим, – сказала Августа.

Когда все разошлись, Хью сел у камина, чтобы привести в порядок свои мысли и подумать, как расплатиться с кредиторами банка. Ему не хотелось официально объявлять о банкротстве. Об этом было даже страшно думать. Вся его жизнь была омрачена банкротством отца, и на протяжении всей своей карьеры он старался доказать, что с ним такое никогда не случится. В глубине души он боялся, что повторит участь своего отца и будет вынужден покончить с собой.

Банк Пиластеров рухнул. Он закрыл двери перед своими вкладчиками, а это равноценно признанию несостоятельности. Но в перспективе он мог бы расплатиться по долгам, особенно если партнеры продадут все свое ценное имущество и будут тщательно контролировать все свои расходы.

Ближе к сумеркам у Хью начал оформляться план действий и забрезжила надежда.

В шесть часов вечера он поехал к Бену Гринборну.

Гринборну было уже за семьдесят лет, но он до сих пор находился в здравии и сам руководил своим семейным банком. Поскольку, кроме Солли, сыновей у него не было, он должен был передать банк племянникам, к чему склонялся с неохотой.

Дом Гринборна на Пиккадилли производил впечатление не столько благосостояния, сколько безграничного богатства. Каждые часы были украшены драгоценными камнями, каждый предмет мебели был антикварным, каждая панель искусно вырезана, каждый ковер выткан на заказ. Хью провели в библиотеку с приглушенным светом и камином, в котором потрескивал огонь. В этой комнате Хью впервые догадался, что мальчик по имени Берти Гринборн на самом деле его родной сын.

Дожидаясь Бена, Хью рассмотрел несколько книжных полок, размышляя, не стоят ли все они тут исключительно для украшения. Некоторые действительно были подобраны за красивые переплеты, но другие, в том числе и на нескольких иностранных языках, казались потрепанными, словно их постоянно перелистывали. Тяга к знаниям у Гринборнов была неподдельной.

Через четверть часа в библиотеку вошел старый грузный мужчина, извинившись за то, что заставил посетителя ждать.

– Меня задержали домашние дела, – сказал он и сухо поклонился, держа спину прямо.

Бен Гринборн по-прежнему походил на прусского офицера, хотя у них в семье не было никого родом из Пруссии. Просто в детстве и юношестве он настолько глубоко усвоил манеры немцев из высшего общества, что продолжал придерживаться их и в старости. Несмотря на строгое выражение лица, было заметно, что он чем-то озабочен, но Хью не стал его расспрашивать.

– Как вам известно, сегодня днем облигации Кордовы упали в цене.

– Да.

– И вы, вероятно, слышали о том, что мой банк закрыл двери.

– Да. Сожалею.

– С тех пор как в последний раз обанкротился английский банк, прошло двадцать четыре года.

– «Оверенд энд Герни». Да, я хорошо это помню.

– Я тоже это хорошо помню. Мой отец тогда потерял все свое состояние и повесился у себя в кабинете на Леденхолл-стрит.

Гринборн повел бровью.

– Прошу извинить меня, Пиластер. Этот скорбный факт ускользнул от моего внимания.

– Тогда разорилось много фирм. И завтра может произойти нечто подобное, только в гораздо большем масштабе.

Подавшись вперед, Хью принялся излагать свои соображения:

– За последние четверть столетия объем финансовых операций в Сити вырос в десять раз. Из-за сложности этих операций все мы теперь гораздо сильнее связаны друг с другом. Некоторые из тех, с кем мы не сможем расплатиться, тоже потеряют свои деньги и не смогут расплатиться со своими кредиторами – и так далее. Через неделю обанкротятся уже десятки банков; сотни фирм вынуждены будут закрыться, и тысячи людей окажутся без средств. Если только не предпринять решительных мер.

– Решительных мер? – переспросил Гринборн едва ли не с раздражением. – Какие еще меры? Единственные ваши меры – это расплатиться по долгам, иначе ничего уже не поможет.

– Если действовать поодиночке, то да, мы беспомощны. Но я надеюсь на поддержку финансового сообщества.

– Вы предлагаете другим банкам расплатиться вместо вас? С чего бы им так поступать?

Гринборн уже почти не скрывал своего негодования.

– Но вы ведь, безусловно, согласны с тем, что будет лучше для нас всех, если кредиторы Пиластеров получат свои деньги.

– Несомненно.

– Предположим, будет образован синдикат банкиров, который возьмет на себя активы и обязательства Пиластеров. Этот синдикат мог бы объявить о гарантии выплат любых их долгов по требованию. В то же время мы могли бы приступить к ликвидации имущества Пиластеров согласно строгому протоколу.

В глазах Гринборна наконец-то отразилась заинтересованность. Он задумался над этим предложением, и от его раздражения не осталось и следа.

– Да, понимаю. Если члены синдиката обладают достаточной репутацией и уважением, то их гарантии могли бы убедить всех, и кредиторы не стали бы требовать немедленного вывода своих средств из банка. При удаче денег от продажи имущества и активов хватило бы на выплаты кредиторам.

– И удалось бы избежать ужасного кризиса.

Гринборн покачал головой.

– Но в конце концов члены синдиката потеряют свои деньги, потому что долговых обязательств у Пиластеров больше, чем активов.

– Необязательно.

– Почему?

– Кордовские облигации, выпущенные более чем на два миллиона фунтов, конечно, сегодня ничего не стоят. Но другие активы внушительны. Многое зависит от того, сколько мы выручим от продажи домов партнеров и другого личного имущества. По предварительным оценкам, недостача составляет лишь миллион фунтов.

– Значит, синдикат потеряет миллион.

– Возможно. Но кордовские облигации не такие уж никчемные. Повстанцев могут победить. Или новое правительство может возобновить выплаты по ним. В какой-то момент цены на них поднимутся.

– Вполне допустимо.

– Если цена облигаций поднимется хотя бы до половины их номинальной стоимости, то синдикат ничего не потеряет. А если поднимется чуть больше, то даже окажется в небольшом выигрыше.

Гринборн покачал головой.

– Но только не цена гавани Санта-Марии. Этот Миранда, посланник Кордовы, всегда производил на меня впечатление отпетого мошенника, и его отец, по всей видимости, глава повстанцев. Я почти уверен, что все эти два миллиона фунтов пошли на закупку оружия и боеприпасов. А в этом случае инвесторы не получат ни пенса.

«В смекалке старику не откажешь», – подумал Хью, который опасался того же самого.

– Боюсь, что вы правы, – сказал он вслух. – И все же шанс есть. Если позволить разгореться панике, то вы в любом случае потеряете деньги, не этим, так другим образом.

– План действительно оригинальный. Вы всегда казались мне самым сообразительным из всего семейства, молодой Пиластер.

– Но план зависит от вас. Если вы согласитесь возглавить синдикат, то все в Сити последуют вашим указаниям. Если вы откажетесь, то у синдиката не будет достаточного авторитета, и кредиторы к нему не прислушаются.

– Я понимаю. Я и сам так считаю, – Бен Гринборн явно не отличался ложной скромностью.

– Так вы согласны? – спросил Хью и затаил дыхание.

Старик некоторое время думал, а потом твердо ответил:

– Нет.

Хью безвольно опустил руки, лишившись последней на-дежды. На него навалилась огромная усталость, и он сам почувст-вовал себя невероятно дряхлым стариком.

– Всю свою жизнь я соблюдал осторожность, – сказал Гринборн. – Там, где другие видели возможность быстро разбогатеть, я видел большой риск и отказывался от соблазна. Твой дядя Джозеф в этом отношении был моей противоположностью. Он часто рисковал – и получал прибыль. Его сын Эдвард был еще хуже. Про вас я ничего сказать не могу, вы недавно приняли руководство банком. Теперь Пиластеры должны расплачиваться за высокую прибыль прошлых лет. Но я не получил никакой доли от этой прибыли, так с какой же стати мне оплачивать их долги? Если я потрачу свои деньги и спасу вас, то неразумный инвестор окажется в выигрыше, а разумный пострадает. Если на такой основе построить всю банковскую деятельность, то зачем вообще помнить об осторожности? Тогда можно идти на любой риск, зная, что в случае неудачи тебя спасут. Но риски существуют всегда. Так дела не ведутся. И банкротства будут всегда. Они позволяют отличить плохих инвесторов от хороших и служат напоминанием об опасности.

Хью и раньше задавался вопросом, рассказывать ли Бену Гринборну, что его сына убил Мики Миранда. Сейчас, задав себе этот вопрос снова, он пришел к тому же выводу: это сообщение только разбередит его старые раны, но никак не переубедит его.

Хью собирался сказать что-то еще в последней попытке повлиять на решение собеседника, но в этот момент в библиотеку вошел дворецкий и сказал:

– Прошу прощения, мистер Гринборн, но вы попросили позвать вас сразу, как только придет детектив.

Гринборн немедленно встал. Он выглядел крайне взволнованным, но вежливость не позволяла ему выйти без объяснений.

– Извините, Пиластер, но я вынужден вас покинуть. Моя внучка Ребекка… пропала… и мы все крайне обеспокоены.

– Приношу свои соболезнования. Надеюсь, вы отыщете ее.

Хью знал сестру Солли, Кейт, но смутно помнил ее дочь, хорошенькую черноволосую девочку.

– Мы надеемся, что с ней не случилось ничего страшного. Возможно, она просто сбежала с неким молодым человеком. Но все равно это неприятно. Еще раз прошу извинить меня.

– Разумеется.

Старик вышел, оставив Хью без всякой надежды на будущее.

III

Мэйзи иногда казалось, что разрешение от бремени сродни инфекции. Бывало так, что на протяжении многих дней в одной и той же палате лежало много женщин на девятом месяце и никто из них не рожал; но стоило начать стонать одной, как через несколько часов от схваток мучились уже все.

Сегодня как раз был такой случай. Начиная с четырех утра были заняты все повивальные бабки и сестры, но когда они выбились из сил, Мэйзи с Рейчел оставили бухгалтерские книги и сами взяли в руки полотенца с одеялами.

К семи часам вечера суматоха закончилась, и они пили чай в кабинете Мэйзи в компании ее брата и любовника Рейчел, Дэна. Там их и застал Хью Пиластер.

– Боюсь, что у меня крайне плохие новости, – заявил он с порога.

Уловив нотки тревоги в его голосе, Мэйзи поставила чайник и замерла. Хью выглядел таким печальным, будто кто-то умер.

– Хью, что случилось?

– Насколько я помню, вы держите все деньги больницы в моем банке?

Мэйзи вздохнула. Если речь идет только о деньгах, то не такие уж это и ужасные новости.

На вопрос Хью ответила Рейчел:

– Да. Финансовой отчетностью заведует мой отец, но с тех пор, как он стал юристом в банке, свои личные сбережения он держал в вашем банке. Ему было удобно поступить так же и со средствами больницы.

– Значит, и он инвестировал свои деньги в облигации Кордовы.

– Неужели?

– Так в чем дело, Хью? – переспросила Мэйзи. – Ради всего святого, объясни же наконец!

– Банк разорился.

В глазах Мэйзи заблестели слезы – не из жалости к себе, а из жалости к нему.

– Ах, Хью! – воскликнула она.

Она, как никто другой, знала, насколько мучительно он переживает банкротство. Для него это все равно что гибель любимого человека, ведь в этот банк он вложил столько сил и средств. Ей хотелось, чтобы он поделился с ней частью своего горя и тем самым облегчил свои страдания.

– Боже милосердный! – прошептал Дэн. – Не миновать нам паники.

– Все ваши деньги пропали, – мрачно сказал Хью. – Больницу, вероятно, придется закрыть. Мне искренне очень жаль.

Услышав эти слова, Рейчел побледнела.

– Это невозможно! – воскликнула она. – Как могли пропасть все наши деньги?

За нее ответил Дэн:

– Банк не смог расплатиться по долгам. Это и значит банкротство. Когда ты должен людям деньги, но не можешь их им отдать.

Мэйзи вдруг словно перенеслась на четверть столетия в прошлое и увидела отца, молодого и похожего на нынешнего Дэна, который говорил те же самые слова о банкротстве. Значительную часть своей жизни Дэн посвятил защите обычных людей от последствий финансовых кризисов, но пока что так ничего и не добился.

– Может, в парламенте хотя бы сейчас примут твой билль о банках, – сказала она.

– Но куда именно ты дел наши деньги? – не унималась Рейчел.

Хью вздохнул.

– Вообще-то всему виной некоторые поступки Эдварда в бытность его старшим партнером. Он допустил серьезные ошибки и потерял огромную сумму, более миллиона фунтов. Я пытался его удержать, а после старался смягчить последствия, но обстоятельства оказались сильней.

– Я ничего не понимаю! У меня просто в голове это не укладывается! – воскликнула Рейчел.

– Возможно, когда-нибудь вы получите часть своих денег. Но не в ближайший год, это точно, – сказал Хью.

Дэн обнял Рейчел за плечи, но она не успокаивалась:

– И что теперь будет со всеми несчастными женщинами, которые приходят к нам за помощью?

Хью выглядел таким подавленным, что Мэйзи захотелось приказать Рейчел заткнуться.

– Я бы с радостью выдал вам свои личные деньги. Но я тоже все потерял.

– Но что-то же можно сделать? – настаивала Рейчел.

– Я попытался. Я только от Бена Гринборна. Я попросил его спасти наш банк и помочь расплатиться с кредиторами, но он ответил отказом. Его можно понять, у него у самого сейчас несчастье – пропала его внучка Ребекка, сбежавшая с молодым человеком. Как бы то ни было, а без его помощи ничего поделать нельзя.

Рейчел резко встала.

– Лучше мне сейчас повидаться с отцом.

– А я поеду в палату общин, – сказал Дэн.

Они вышли вместе.

У Мэйзи сжималось сердце от мысли, что придется закрыть больницу и отказаться от всего, за что она так усердно боролась все эти годы. Но больше всего ей было жалко Хью. Она как сейчас помнила рассказанную им семнадцать лет назад на скачках историю его жизни; она до сих пор слышала скорбь в его голосе, когда он говорил о смерти своего отца, не пережившего банкротства. Тогда Хью с вдохновением пообещал стать самым умным, самым осторожным и самым процветающим банкиром во всем мире, словно это могло ослабить его боль. Наверное, тогда ему и в самом деле становилось лучше от таких обещаний. Но сейчас его постигла участь отца.

Их взгляды встретились. Мэйзи прочла в его глазах безмолвный призыв. Встав, она медленно подошла к его креслу, прижала его голову к груди и принялась нежно гладить его по волосам. Хью обвил ее руками, сначала очень осторожно, а затем более уверенно, прижимая ее к себе покрепче. А потом он заплакал.

После ухода Хью Мэйзи прошлась по палатам, осматривая все новым взглядом: самостоятельно покрашенные ими стены, купленные в лавках старьевщиков кровати, красивые занавески, вышитые матерью Рейчел. Она вспомнила, каких нечеловеческих усилий им с Рейчел стоило открытие больницы, вспомнила сражения с медицинскими авторитетами и судьями, вспомнила о том, как лестью и очарованием добивалась благосклонности осторожных инвесторов и суровых представителей церкви. Выстоять им тогда помогли только вера в себя и упорство. Она утешала себя тем, что им удалось тогда победить и что больница просуществовала двенадцать лет, оказав помощь сотням женщин. Но ведь она хотела сделать что-то, что изменило бы общество навсегда. В своем воображении она представляла ее первой из нескольких десятков подобных женских больниц по всей стране. Но, стало быть, мечте ее не суждено воплотиться в жизнь.

Она поговорила со всеми женщинами, родившими сегодня. Больше всех ее беспокоила невысокая и щуплая «мисс Никто» – младенец у нее был совсем крохотным. Мэйзи догадывалась, что девушка специально голодала, чтобы скрыть свою беременность от родных. Просто удивительно, до какой степени у девушек это получается; сама-то она раздулась уже на пятом месяце – но по рассказам знала, что скрыть беременность можно.

Мэйзи присела на кровать «мисс Никто».

– Ну разве она не прекрасна? – спросила та, кормя грудью новорожденную девочку.

Мэйзи кивнула.

– У нее черные волосы, как и у вас.

– У моей матери тоже черные волосы.

Мэйзи погладила крошечную головку. Как и все младенцы, малышка походила на Солли. Вообще-то…

Вдруг Мэйзи словно молнией ударило.

– О господи! Я знаю, кто вы!

Девушка в изумлении посмотрела на нее.

– Вы внучка Бена Гринборна, Ребекка, правда? Вы скрывали свою беременность, насколько это было возможно, а потом сбежали из дома, чтобы родить.

Глаза девушки расширились.

– Как вы узнали? В последний раз вы видели меня, когда мне было шесть лет!

– Но я знаю вашу мать. В конце концов, я была замужем за ее братом. Она была добра ко мне и всегда старалась чем-нибудь помочь, пока ее отца не было рядом. И я помню вас ребенком. У вас были точно такие же черные волосы.

– Вы пообещаете ничего не рассказывать? – испуганно спросила Ребекка.

– Я пообещаю ничего не рассказывать без вашего согласия. Но я считаю, что вы должны сообщить о себе родным. Ваш дед места себе не находит после вашей пропажи.

– Его-то я и боюсь больше всего.

Мэйзи кивнула.

– И я прекрасно вас понимаю. Он сухой и бессердечный скряга, это я знаю по личному опыту. Но если вы мне позволите поговорить с ним, то я постараюсь воззвать к его разуму.

– Правда? – спросила Ребекка с надеждой и с воодушевлением, на какое способна лишь юность. – Вы и вправду поговорите с ним?

– Конечно. Но я не скажу, где вы, пока он не пообещает проявить к вам милосердие.

Ребекка посмотрела на малышку, прекратившую сосать грудь и закрывшую глаза.

– Уснула.

Мэйзи улыбнулась.

– Вы уже выбрали для нее имя?

– О да! Я назову ее Мэйзи.

Бен Гринборн вышел из палаты, не скрывая катившихся по его щекам слез.

– Пусть побудет пока с Кейт, – сказал он сдавленным голосом.

Вынув из кармана носовой платок, он безуспешно попытался стереть им слезы. Мэйзи впервые видела своего свекра в таком состоянии. Он выглядел беспомощным, но от этого в ее душе еще сильнее пробуждалась жалость к нему.

– Зайдите ко мне в кабинет, я вам налью чаю, – предложила она.

– Благодарю вас.

Мэйзи провела его в свой кабинет и усадила в кресло, подумав о том странном обстоятельстве, что это уже второй мужчина, плачущий здесь за вечер.

– А все эти молодые женщины, которых я видел, они в том же положении, что и Ребекка?

– Не все. Некоторые вдовы. Некоторых бросили мужья. Многие убежали от мужчин, которые их избивали. Женщина готова многое вынести и остается с мужем, даже если он ее бьет, но беременные боятся, что тумаки и удары повредят ребенку. Впрочем, большинство женщин так же, как и Ребекка, просто совершили глупую ошибку.

– Я не думал, что в таком возрасте жизнь может меня чему-то научить. Какой же я был глупец!

Мэйзи протянула ему чашку с чаем.

– Спасибо. Вы так добры ко мне, – сказал Гринборн. – А вот обо мне этого не скажешь.

– Все мы совершаем ошибки.

– Какой же замечательный у вас замысел! Куда бы эти бедняжки пошли, не будь вас?

– Я думаю, рожали где-нибудь на задворках или в канаве.

– Подумать только! Такое могло случиться и с Ребеккой!

– К сожалению, больницу придется закрыть, – сказала Мэйзи.

– Почему?

– Все наши средства хранились в Банке Пиластеров. Теперь мы остались без гроша.

– Ах, вот как, – произнес Гринборн задумчиво.

Хью разделся и лег в кровать, но сон не шел, поэтому он сел в ночной сорочке у камина, чтобы поразмыслить. Он снова и снова прокручивал в мыслях ситуацию с банком, но не находил способов выпутаться из нее. И все же мысли его не оставляли.

В полночь он услышал громкий и настойчивый стук в дверь. Накинув халат, Хью спустился и открыл ее. У дверей стоял лакей в ливрее, вышедший из подъехавшего к дому экипажа.

– Прошу прощения за столь поздний визит, сэр, но это срочное послание, – сказал он, протягивая конверт.

Пока Хью распечатывал конверт, по лестнице спустился дворецкий.

– Все в порядке, сэр? – спросил он.

– Просто записка. Можете спать дальше.

– Благодарю вас, сэр.

Хью развернул письмо и увидел четкий старомодный почерк. В написанное верилось с трудом.

12 Пиккадилли

Лондон, Юго-Запад

23 ноября 1890 года.

Уважаемый Пиластер!

После дополнительных раздумий я принял решение ответить согласием на ваше предложение.

Искренне ваш, и прочая,

Б. Гринборн

– Разрази меня гром! – воскликнул Хью на весь пустой холл, не сдерживая улыбки до ушей. – Что же заставило его передумать?

IV

Августа сидела в комнате для особо важных клиентов лучшей ювелирной лавки на Бонд-стрит и разглядывала переливавшиеся в ярком газовом свете украшения. Стены комнаты были сплошь заставлены зеркалами. Пролетев через все помещение порхающей походкой, помощник управляющего положил на стоявший перед ней столик черную бархатную подушечку с бриллиантовым ожерельем.

Управляющий лавкой все это время стоял возле Августы.

– Сколько? – спросила она.

– Девять тысяч фунтов, леди Уайтхэвен, – выдохнул он слова благочестиво, словно молитву.

Ожерелье было простое и строгое, всего лишь ряд одинаковых крупных камней несложной огранки, но оно так великолепно смотрелось бы вместе с ее черным траурным платьем. Впрочем, она пришла сюда не для того, чтобы его покупать.

– Чудесная вещица, одна из лучших у нас.

– Не торопите меня, я думаю.

Это была ее последняя попытка раздобыть денег. До этого она заходила в банк и потребовала выдать ей сотню тысяч фунтов золотыми соверенами, но этот дерзкий лакей, презренный и самонадеянный клерк по имени Малберри, посмел отказать ей. Потом она попыталась переписать дом на свое имя, но эта затея тоже провалилась: оформлением наследства заведовал старый юрист банка Бодвин, которого, несомненно, подговорил Хью. Теперь она хотела приобрести драгоценности в кредит и продать их за наличные.

Поначалу Эдвард был на ее стороне, но потом и он отказался помогать ей.

– Пусть Хью поступает, как сочтет нужным, – сказал он с обычным глуповатым выражением лица. – Если пойдут слухи, что кто-то из нас пытается урвать что-то для себя, синдикат того и гляди распадется. Его членов уговорили поручиться за нас, только чтобы избежать финансового кризиса, а не для того чтобы поддерживать роскошную жизнь Пиластеров.

Для Эдварда это была довольно длинная и внушительная речь. Год назад Августа возмутилась бы до глубины души тем, что против нее восстает ее собственный сын, но после спора из-за аннулирования брака он уже не был таким милым и послушным мальчиком, которого она любила. Клементина тоже перечила ей и поддерживала планы Хью, намеревавшегося всех их превратить в нищих. Вспоминая об этом, Августа каждый раз начинала дрожать от злости. Ее так просто не возьмешь.

– Я беру, – сказала она сухо управляющему.

– Мудрый выбор, леди Уайтхэвен.

– Отошлите счет в банк.

– Хорошо, миледи. А я распоряжусь отослать ожерелье в Уайтхэвен-Хаус.

– Я заберу его с собой. Я хочу надеть его сегодня вечером.

Управляющий скривился, словно его ткнули иголкой.

– Вы ставите меня в неловкое положение, миледи.

– О чем это вы? Упакуйте его, живее.

– Боюсь, я не могу передать вам ожерелье, пока не получу денег.

– Не смешите меня. Вы знаете, кто я?

– Да, но в газетах пишут, что банк закрыл двери перед своими вкладчиками.

– Вы оскорбляете меня.

– Приношу вам свои извинения.

Августа встала и схватила ожерелье.

– Я отказываюсь слушать этот вздор. Я забираю его с собой.

Управляющий, на лбу которого от волнения выступили капли пота, встал между ней и дверью.

– Прошу вас этого не делать.

Она шагнула вперед, но он не двигался.

– С дороги! – прикрикнула она.

– Придется мне закрыть дверь и вызвать полицию, – сказал управляющий.

Августа поняла, что хотя он и трясется от страха, но сдаваться не намерен. Управляющий боялся ее, но еще более боялся потерять бриллианты стоимостью девять тысяч фунтов. Сопротивляться смысла не было, она потерпела поражение. В ярости она швырнула ожерелье на пол, и управляющий, нисколько не заботясь о приличии, упал на колени и схватил его. Августа сама открыла дверь, прошла через лавку и вышла на улицу, где ее ждал экипаж.

Она держала голову высоко, но внутри она сгорала от стыда. Ее практически обвинили в воровстве. Слабый голос в глубине души говорил, что она действительно собиралась украсть это злополучное ожерелье, но она подавляла его. Домой она приехала в крайнем возбуждении.

Дворецкий Хастед хотел сообщить ей что-то, но она была не в настроении выслушивать доклады о хозяйственных делах и просто отмахнулась от него.

– Принесите мне теплого молока, – приказала она, чувствуя боль в животе.

В своей спальне она села за туалетный столик и открыла шкатулку с драгоценностями, которых было не так уж и много. Она выдвинула нижний ящик, взяла свернутый шелковый платок и развернула его, вынув кольцо с золотой змейкой, которое подарил ей Стрэнг. Как и всегда, она надела его на палец и приложила змейку к губам. Все сложилось бы совсем по-другому, выйди она замуж за Стрэнга. От этой мысли она едва не расплакалась.

За дверью послышались странные голоса. Мужчина… скорее двое мужчин… и женщина. На слуг не похоже, да слуги и не посмели бы болтать у нее под дверью. Она вышла в коридор.

Дверью в спальню ее покойного мужа была открыта. Голоса доносились оттуда. Заглянув в комнату, Августа увидела молодого человека, по всей видимости клерка, и более зрелую, хорошо одетую чету, представителей ее класса.

– Кто вы и что вы тут делаете?

– Стоддарт к вашим услугам, миледи, из агентства, – почтительно ответил клерк. Мистер и миссис де Грааф заинтересовались покупкой вашего дома…

– Убирайтесь вон! – крикнула Августа.

– Но мы получили распоряжение выставить дом на продажу… – попытался было объясниться клерк.

– Убирайтесь сейчас же! Мой дом не продается!

– Но я лично говорил с…

Мистер де Грааф взял Стоддарта под локоть, заставив его замолчать.

– Очевидно, произошло досадное недоразумение, мистер Стоддарт, – сказал он мягким тоном и повернулся к супруге: – Я думаю, нам стоит выйти, дорогая.

Чета вышла со спокойным достоинством, отчего Августа еще больше пришла в ярость, а за ними последовал Стоддарт, бормоча извинения.

«Это все проделки Хью», – подумала Августа. Это он заставил Эдварда передать дом синдикату, и теперь тот продает его за долги банка. Хью уже говорил Августе, что ей скоро придется переехать, но она отказывалась покидать привычную обстановку. Значит, он подослал покупателей специально, чтобы выгнать ее.

Она уселась в кресло Джозефа. Вошел дворецкий со стаканом молока.

– Никого больше не пускай, Хастед. Дом не продается.

– Хорошо, миледи.

Хастед поставил стакан на стол, но выходить не спешил.

– Что-то еще?

– Мясник сегодня лично приходил к нам за счетом, миледи.

– Скажи ему, что с ним расплатятся, когда это будет угодно леди Уайтхэвен, а не ему.

– Слушаюсь, миледи. И еще сегодня ушли два лакея.

– Хочешь сказать, они подали прошение об увольнении?

– Нет, просто ушли.

– Вот негодяи.

– Миледи, остальные спрашивают, когда вы заплатите им.

– Что-нибудь еще?

Хастед обескураженно посмотрел на нее.

– Но что мне им сказать?

– Скажите, что я не ответила на ваш вопрос.

– Хорошо.

Он еще помедлил и сказал:

– Осмелюсь предупредить, что я и сам покидаю вас в конце недели.

– Это еще что такое?

– Все Пиластеры уже отпустили слуг. Мистер Хью сказал, что заплатит нам вплоть до последней пятницы, но сверх того больше платить ничего не будет, останемся мы или нет.

– Убирайся с моих глаз долой, предатель!

– Слушаюсь, миледи.

Смотреть на спину Хастеда всегда было приятнее, чем на лицо с глядящими в разные стороны глазами. Ну и пусть убираются ко всем чертям, как крысы с тонущего корабля.

Августа осмотрела комнату. Джозеф не позволял делать здесь перестановку, так что она выглядела как и в 1873 году: кожаные обои на стенах, тяжелые шторы из парчи и коллекция богато украшенных табакерок в специальном лакированном шкафу. Спальня казалась мертвой, как и сам Джозеф. Августе вдруг захотелось, чтобы он ожил и вернулся. Будь он жив, все осталось бы на своих местах. Она почти наяву увидела, как он стоит у окна и вертит в руках одну из своих любимых табакерок, любуясь блеском драгоценных камней. Августу вдруг охватило какое-то незнакомое чувство, а в горле возник комок, так что она поспешила избавиться от видения, помотав головой.

Скоро в этой спальне устроится мистер де Грааф или кто-нибудь, похожий на него. Новый жилец, несомненно, избавится от старомодных обоев и штор и обставит комнату скорее всего в духе «искусств и ремесел», с дубовыми панелями и деревенскими стульями.

Ничего не поделаешь, придется ей уехать. На самом деле она уже смирилась с этой мыслью, хотя и не признавалась в этом самой себе. Но она не собиралась ютиться в каком-нибудь современном тесном домишке в Сент-Джонс-Вуд или Клэпхеме, как Мадлен и Клементина. И вообще не было смысла оставаться в Лондоне, где ее могли увидеть те, на кого она раньше с высокомерием смотрела сверху вниз.

Лучше ей совсем уехать из страны. Только непонятно куда. В Кале жить дешево, но он находится близко от Лондона. В Париже жизнь бьет ключом, но она слишком стара, чтобы начинать все сначала в незнакомом городе. Она слышала, как люди говорили о Ницце на французском побережье Средиземного моря, где прак-тически за бесценок можно снять просторные дома со слугами и где жило достаточно много пожилых иностранцев, наслаждавшихся мягкими зимами и целебным морским воздухом.

Но даже если жить совсем скромно, то нужно все же как-то платить за дом и слугам. Без экипажа она тоже обходиться не желала. Наличных у нее оставалось не более пятидесяти фунтов. Поэтому она и попыталась приобрести бриллиантовое украшение. Девять тысяч фунтов – не такая уж большая сумма, но несколько лет на нее протянуть можно.

Августа понимала, что угрожает сорвать план Хью. Эдвард был прав. Члены синдиката согласились оплатить долги банка только при условии, что все члены семейства откажутся от всех своих личных интересов. Узнав о том, что один из Пиластеров сбежал на континент с чемоданами, полными драгоценностей, они вполне могли отказать Хью в поддержке. Впрочем, такая перспектива даже приятна – еще одна возможность насолить этому самонадеянному выскочке.

Главное – раздобыть средства. Остальное легко: упаковать все в один чемодан, доехать до пароходной конторы и заказать билет; вызвать кеб рано утром и уехать на вокзал без предупреждения. Но откуда взять средства?

Оглядевшись по сторонам еще раз, Августа заметила небольшой блокнот, по всей видимости, забытый клерком Стоддартом. Раскрыв его из любопытства, она увидела список имущества. С негодованием она читала строчки, в которых клерк оценивал стоимость всех ее домашних вещей: обеденный стол – 9 фунтов; египетская ширма – 30 шиллингов; портрет женщины работы Джошуа Рейнольдса – 100 фунтов. Одних картин в доме на несколько тысяч фунтов, но их же не упакуешь в чемодан. Августа перелистнула страницу: 65 табакерок – обратиться в отдел драгоценностей. Вот они – в шкафу, купленном семнадцать лет назад. Крошечные шкатулки, предназначенные для того, чтобы лежать в кармане, легко поместятся в чемодан. Их можно продавать по одной, по мере потребностей.

Сердце ее забилось быстрее. Вот ответ на ее молитвы, решение всех ее проблем.

Она дернула за ручку. Шкаф был заперт. На мгновение ее охватила паника. Она не знала, удастся ли ей взломать плотные деревянные дверцы или разбить толстые и маленькие стекла.

Успокоившись, она подумала о ключе. Наверное, он должен находиться в ящике письменного стола. Она выдвинула верхний ящик до конца. На глаза ей сразу же попалась книга с отвратительным названием «Герцогиня Содома», которую она поспешно отодвинула назад. Под книгой лежал серебряный ключик.

Дрожащей рукой она схватила ключик и вставила его в замочную скважину шкафа. Ключик повернулся с едва слышимым щелчком, и дверь открылась.

Августа глубоко вздохнула и постояла, пока у нее не перестали трястись руки. Потом она начала снимать одну за другой табакерки с полок.

Глава четвертая. Декабрь

I

Крах Банка Пиластеров стал самым громким светским скандалом года. Дешевые газеты наперебой писали о распродаже великолепных особняков в Кенсингтоне, о распродаваемых на аукционах картинах, антикварной мебели и бутылках дорогого порт-вейна; об отмене полугодового свадебного путешествия Ника и Дотти в Европу и о скромных домах в пригороде, где некогда гордые и всесильные Пиластеры теперь сами чистят картошку и стирают свое белье.

Хью и Нора арендовали небольшой домик с садом в располагавшемся в девяти милях от Лондона Чингфорде. Из прислуги у них была только дородная четырнадцатилетняя девушка, дочь местного фермера, которая приходила во второй половине дня проскрести полы и помыть окна. Нора, позабывшая за последние двенадцать лет, что такое работа по дому, недовольно подметала полы и готовила едва съедобные блюда, не переставая жаловаться. Но мальчикам здесь нравилось гораздо больше, чем в Лондоне, потому что они могли играть в роще за домом. Хью каждое утро ездил в Сити на поезде и продолжал заниматься делами банка, передавая имущество и активы Пиластеров синдикату.

Каждому из партнеров выделили небольшое содержание, хотя теоретически никто из них не был вправе требовать и пенса. Но члены синдиката проявили милосердие; в конце концов, они тоже были банкирами, и каждый из них в глубине души думал: «На их место мог оказаться и я». К тому же, получая содержание, партнеры охотнее помогали членам синдиката продавать имущество.

С тяжелым сердцем Хью следил за гражданской войной в Кордове. От ее исхода зависело, сколько денег потеряет синдикат, а Хью хотелось, чтобы его члены получили какую-нибудь прибыль и впоследствии говорили, что не зря взялись помогать Банку Пиластеров. Впрочем, надежда на такой результат была невелика.

Поначалу казалось, что выигрывает сторона клана Миранды. Атака его войск была хорошо спланированной и выполнена с кровожадным упорством. Президент Гарсия сбежал из столицы и скрылся в укрепленном городе Кампанарио на юге, откуда был родом. Хью пал духом. Семейство Миранда собиралось править страной как частным королевством и ни за что бы не стало выплачивать проценты по облигациям предыдущего режима. В таком случае все эти облигации на обозримое будущее превращались в бесполезные бумажки.

Но потом дело приняло неожиданный оборот. На сцене появилось семейство Сильва, объединившее небольшую либеральную оппозицию, которая выступила на стороне президента Гарсии в обмен на обещание провести свободные выборы и земельную реформу. В душе у Хью вновь затеплилась надежда.

Перегруппировавшись и получив поддержку, войска президента пошли в бой. Ситуация была патовой, обе стороны обладали примерно равными силами, как и равными финансовыми ресурсами, поскольку клан Миранды много потратил на первоначальный натиск. На севере располагались нитратовые шахты, а на юге – серебряные, но ни одна из сторон не могла обеспечить импорт или профинансировать отправку грузов. Ни один банк не желал ссужать деньги клиенту, который завтра мог исчезнуть навсегда.

Обе стороны обратились к правительству Великобритании с просьбой признать их законным правительством. Тем самым они могли бы упрочить свою репутацию в финансовых кругах. Мики Миранда, формально остававшийся посланником Кордовы в Лондоне, с утра до ночи обивал пороги чиновников министерства иностранных дел, других министерств и членов парламента с требованиями признать президентом Папу Миранду. Но пока что премьер-министр лорд Солсбери отказывался поддерживать какую-либо сторону.

А затем в Лондон приехал Тонио Сильва.

Он позвонил в дверь пригородного дома Хью в канун Рождества. Хью находился на кухне, подавая детям на завтрак горячее молоко с гренками. Нора одевалась для поездки в Лондон за покупками, несмотря на практическое отсутствие денег. Хью согласился остаться дома и позаботиться о мальчиках, так как в этот день никакие срочные дела его в банке не ждали.

Он открыл дверь сам, вспомнив, как всегда открывал дверь в домике своей матери в Фолкстоне. На пороге стоял Тонио с бородой и усами, скрывавшими шрам, полученный во время нападения на него головорезов Мики двенадцать лет назад. Но Хью тут же узнал его по морковного цвета волосам и беззаботной улыбке. Шляпа и плечи Тонио были покрыты снегом.

Хью провел своего давнего приятеля в кухню и налил ему чаю.

– Как ты меня нашел? – спросил он.

– Было нелегко, – ответил Тонио. – В твоем старом доме никого нет, а банк закрыт. Но я отправился в Уайтхэвен-Хаус и повидался с твоей теткой Августой. Она ни капли не изменилась. Твоего адреса она не знала, но вспомнила, что это где-то в Чинг-форде. Судя по тону, каким она произносила это название, ты должен жить в лагере для заключенных.

Хью кивнул.

– Не так уж тут и плохо. Мальчикам нравится. Правда, Норе приходится тяжеловато.

– А разве Августа не переехала?

– Нет. Она больше остальных укоряет меня за то, что случилось. И она же последняя из всех отказывается принимать реальность. Рано или поздно придется ей убедиться, что бывают места и похуже Чингфорда.

– Например, Кордова.

– Как там, кстати, дела?

– Моего брата убили в бою.

– Мне жаль.

– Честно сказать, ситуация тупиковая. Теперь все зависит от правительства Великобритании. Сторона, которой удастся получить его признание, получит и кредиты, на которые укрепит войска, чтобы разгромить противника. Потому я и приехал.

– Тебя послал президент Гарсия?

– Бери выше. Я теперь официальный посланник Кордовы в Лондоне. Миранду отозвали.

– Великолепно!

Это была действительно радостная новость. В последнее время Хью сильно раздражало, что человек, похитивший два миллиона фунтов, свободно расхаживает по Лондону, посещает клубы с театрами и получает приглашения на званые обеды как ни в чем не бывало.

– Я привез аккредитации, которые вчера передал в министерство иностранных дел, – добавил Тонио.

– И ты надеешься уговорить премьер-министра поддержать вашу сторону?

– Конечно.

– Но каким образом? – с сомнением посмотрел на него Хью.

– Гарсия до сих пор считается президентом. Великобритания должна поддержать законное правительство.

– Уж слишком шаткие основания. Да к тому же лорд Солсбери сейчас занят совсем другими делами. Ситуация в Ирландии напоминает паровой котел, готовый вот-вот взорваться, так что ему не до какой-то дальней латиноамериканской страны.

Хью не хотелось разочаровывать Тонио, но ему на ум пришла одна идея, и он старался сформулировать ее вслух.

– Ну что ж, моя задача как раз и состоит в том, чтобы привлечь его внимание, – немного раздраженно сказал Тонио, но потом смягчил тон: – Ну ладно, ты прав. В конце концов, ты же англичанин. Скажи, чем, на твой взгляд, можно заинтересовать его?

– Ты бы мог дать британским инвесторам гарантии защиты от финансовых потерь.

– Как именно?

– Точно сказать не могу, я еще не придумал, – ответил Хью, ерзая на стуле.

На полу у его ног четырехлетний Сол строил из кубиков замок. Было странно осознавать, что будущее целой страны решается здесь, на крохотной кухне в дешевом пригородном доме.

– Британские инвесторы вложили два миллиона фунтов в корпорацию, пообещавшую построить гавань в Санта-Марии, и крупнейший из инвесторов – Банк Пиластеров. Все директора корпорации были родственниками или приближенными главаря Миранды, и я не сомневаюсь, что все эти деньги были потрачены на оружие и военные припасы. Нужно их вернуть.

– Но ведь они уже потрачены.

– Верно. Но у семейства Миранды должны быть активы на несколько миллионов.

– В принципе, да. Они же владеют шахтами по добыче нитратов.

– Если ваша сторона победит в войне, то мог бы президент Гарсия передать эти шахты совету акционеров как компенсацию за мошенничество? Тогда эти облигации хотя бы что-то стоили.

– Президент сказал мне, что я могу обещать что угодно, – уверенным тоном ответил Тонио. – Действительно что угодно – в обмен на поддержку Великобританией правительственных сил.

Хью охватило радостное волнение. Перспектива расплатиться по долгам Пиластеров вдруг показалась вполне осуществимой.

– Дай еще подумать, – сказал он. – Прежде чем делать предложение в министерстве иностранных дел, нужно как следует все рассчитать. Я думаю, что смогу убедить старого Бена Гринборна замолвить за тебя слово перед лордом Солсбери. В конце концов, он же должен поддерживать британских инвесторов. Но как насчет оппозиции в парламенте? Мы можем повидаться с Дэном Робинсоном, братом Мэйзи – он член парламента, и он как раз живо интересуется проблемой банковских кризисов. Он одобрил мой план спасения Банка Пиластеров и хочет сам поработать в этой области. Он мог бы заручиться поддержкой оппозиции в палате общин.

Пальцы Хью принялись выстукивать по столешнице веселый ритм.

– Да-да, это вполне возможно!

– Только действовать нужно быстро, – сказал Тонио.

– Поедем в город прямо сейчас. Дэн Робинсон живет с Мэйзи в южном Лондоне. Гринборн сейчас должен находиться в своем загородном доме, но я позвоню ему по телефону из банка.

Хью встал, осторожно отодвинув стул, чтобы не разрушить постройку Сола.

– Пойду предупрежу Нору.

Нора вертелась в спальне перед зеркалом, примеряя изысканную шляпу с меховой оторочкой.

– Мне нужно съездить в город, – сказал Хью, доставая из шкафа воротничок с галстуком.

– А кто будет присматривать за детьми?

– Ты, надеюсь.

– Нет! – воскликнула Нора. – Я же еду за покупками!

– Извини, Нора, но это очень важно!

– А я разве не важна?

– Конечно, ты важна, но нельзя же все время делать по-твоему. Мне очень срочно нужно поговорить с Беном Гринборном.

– Мне все надоело, – заявила она категорично. – Надоела эта лачуга, надоела эта дурацкая деревня, надоели дети и надоел ты. Даже мой отец живет лучше нас!

Некоторое время назад отец Норы открыл на полученные в Банке Пиластеров деньги пивную, и сейчас дела у него шли в гору.

– Перееду к нему, буду работать официанткой! По крайней мере, там гораздо веселее, чем здесь, да еще и платят за уборку.

Хью в изумлении уставился на свою жену. Он вдруг понял, что они никогда больше не лягут в одну кровать. Его брак полностью разрушен. Нора ненавидит его, а он ее презирает.

– Сними шляпу, Нора, – сказал он. – Никуда ты сегодня не поедешь.

Надев пиджак, он вышел.

Тонио нетерпеливо поджидал его в прихожей. Хью поцеловал на прощание детей, снял с вешалки пальто и открыл дверь.

Шляпу и пальто он надел уже снаружи, когда они шли по покрытому снегом саду и выходили через ворота. Снегопад усилился. Дом Хью располагался в ряду двадцати-тридцати похожих домов на краю поля, где раньше сажали репу. От деревни до станции вела посыпанная гравием дорога.

– Сначала заедем к Робинсону, – планировал вслух Хью свою поездку. – Затем я позвоню Гринборну и скажу, что оппозиция уже на нашей стороне… Слышишь?

– Что?

– Идет наш поезд. Надо поторопиться.

Они ускорили шаг. К счастью, станция находилась недалеко от деревни. Когда они переходили по мосту железную дорогу, уже показался поезд.

На мосту стоял какой-то мужчина, облокотившись о перила и наблюдая за поездом. Когда они проходили мимо него, мужчина обернулся, и Хью узнал его. Это был Мики Миранда.

В руке он держал револьвер.

Хью крикнул, но его крик показался шепотом по сравнению с гудком паровоза. Мики наставил револьвер на Тонио и выстрелил с расстояния нескольких шагов. Тонио пошатнулся и упал. Мики перевел оружие на Хью, но в это время паровоз поравнялся с мостом, и их окутали клубы дыма. Хью бросился на покрытую снегом землю и услышал, как револьвер дважды выстрелил, но ничего не почувствовал. Перекатившись на бок, он поднялся на колени и всмотрелся в черный туман.

Дым немного развеялся. Хью встал, увидел очертания фигуры и побежал к ней. Мики увидел его и обернулся, но было уже поздно. Хью сшиб его с ног, Мики выпустил из рук револьвер, который по дуге перелетел через перила и вниз, на железнодорожные пути. Хью повалил Мики на землю, но тому удалось подняться, и, опираясь на трость, он побежал прочь. Хью догнал его, размахнулся, но в последний раз он дрался лет двадцать назад и потому не попал. Мики ударил его тростью по голове. Хью остановился от боли, и Мики ударил его еще раз. Второй удар разъярил Хью, и он, заревев в гневе, бросился на Мики, целясь кулаками в голову. Мужчины сцепились, тяжело дыша.

В этот момент прозвучал свисток, предупреждая о том, что поезд скоро отойдет. На лице Мики отразилась паника, и Хью понял, что его соперник планировал уехать из Чингфорда немедленно и не хотел ждать еще около часа на месте преступления. Догадка была верна: Мики повернулся и пустился со всех ног к станции.

Хью побежал вдогонку.

Предпочитавший проводить вечера в ресторанах и борделях, Мики не отличался особой выносливостью, но Хью просидел всю взрослую жизнь за письменным столом и находился не в лучшей форме. Мики добежал до платформы, когда поезд уже тронулся. Хью, тяжело дыша, следовал за ним.

– Эй! Где ваши билеты? – крикнул железнодорожный служащий, стоявший на платформе.

– Убийство! – прокричал в ответ Мики.

Мики бежал вдоль платформы, пытаясь уцепиться за последний вагон поезда. Хью догонял его, не обращая внимания на усиливающуюся боль в боку. За ними гнался служащий. Мики наконец ухватился за поручни, подтянулся и вскочил на подножку. Хью прыгнул вперед, вцепился за ногу Мики, но не смог удержать и повалился на землю. Сверху на него упал споткнувшийся служащий.

Когда Хью поднялся на ноги, поезд уже отъехал далеко, и он посмотрел на него с отчаянием. Было видно, как Мики осторожно открыл дверь и прошел в салон, закрыв за собой дверь.

Железнодорожник встал, очищая снег с формы, и сказал:

– Это еще что за дела?

Хью, наклонившись, тяжело и хрипло дышал, не в силах промолвить ни слова.

– Он убил человека, – произнес он, как только к нему вернулось дыхание.

Почувствовав себя в силах идти, он направился ко входу на станцию, взмахом предложив служащему следовать за ним. Вместе они дошли до моста.

Хью склонился над телом. Пуля попала Тонио между глаз, лицо представляло кровавое месиво.

– Боже, какой ужас! – воскликнул железнодорожник.

Хью с трудом сдержал приступ тошноты. Отвернув ворот пальто, он приложил руку к груди Тонио. Как он и ожидал, сердце не билось. Вспомнив, как они вместе с веселым рыжим мальчишкой купались в заброшенном карьере двадцать четыре года назад, Хью едва не заплакал.

В голове у него немного прояснилось, и он понял, как Мики все спланировал. Как у всякого опытного дипломата, у Мики были свои осведомители в министерстве иностранных дел. Кто-то из них нашептал ему на приеме или на званом ужине, что в Лондон приехал Тонио. Тонио уже предъявил свои верительные грамоты, и времени у Мики оставалось мало. Если же убить Тонио, то ситуация опять станет неопределенной. Президент Гарсия потеряет своего представителя в Лондоне, и Мики де-факто останется посланником. Это была единственная надежда Мики. Но действовать надо было быстро. День-другой – и будет уже поздно.

Откуда Мики узнал, где поджидать Тонио? Возможно, он следил за ним в Лондоне или, может, Августа рассказала ему о том, что Тонио спрашивал у нее адрес Хью. Так или иначе, он проследил Тонио до Чингфорда.

Чтобы узнать, в каком именно доме проживает Хью, пришлось бы опросить многих людей. Но Мики понимал, что Тонио вернется из деревни по дороге, поэтому он поджидал его у станции, чтобы убить его и возможного спутника, а после уехать на поезде.

План был рискованным, но для такого отчаянного человека, как Мики, это не препятствие. И план почти сработал. Мики убил бы и Хью, если бы ему не помешал дым паровоза. Если бы все прошло по плану, никто бы не узнал, кто убийца. В Чингфорде нет ни телеграфа, ни телефона, а доехать до него можно только на поезде, поэтому когда стало бы известно о преступлении, Мики находился бы уже в Лондоне. Его служащие подтвердили бы его алиби.

Но убить Хью у него не получилось. Хью вдруг понял, что формально Мики больше не посланник Кордовы, а это значит, что он утратил свой дипломатический иммунитет.

За убийство его могли даже повесить.

Хью решительно поднялся на ноги.

– Мы должны как можно быстрее сообщить об убийстве, – сказал он.

– Полицейский участок есть в Уолтхэмстоу, в нескольких остановках отсюда.

– Когда следующий поезд?

Железнодорожный служащий достал из кармана большие часы на цепочке и посмотрел на них.

– Через сорок семь минут.

– Мы поедем оба. Вы в полицию в Уолтхэмстоу, а я в город, в Скотленд-Ярд.

– А кто останется на станции? Сегодня, в канун Рождества, я тут один.

– Я уверен, что ваш работодатель поймет, что вы выполняли общественный долг.

– И то верно.

Похоже, человек был даже рад, что ему приказывают и говорят, что делать.

– Беднягу Сильву нужно куда-то перенести. На станции есть место?

– Только в комнате ожидания.

– Перенесем его туда и закроем на замок.

Хью наклонился и взял тело под мышки.

– А вы берите его за ноги.

Вместе они подняли Тонио и перенесли на станцию, уложив в комнате ожидания. После наступил промежуток, в который никто не знал, чем заняться. Хью не находил себе места. Скорбеть он не мог, для этого прошло еще слишком мало времени. Сейчас ему хотелось в первую очередь задержать убийцу, а погоревать можно будет потом. Он расхаживал взад и вперед, сверяясь с часами каждые несколько минут и потирая ссадину на голове – след от трости Мики. Железнодорожный служащий сидел напротив него на диванчике и смотрел на труп одновременно с затаенным страхом и с возбуждением. Хью сел рядом. Так они и сидели молча перед мертвецом, пока не пришел поезд.

II

Мики Миранда спасался бегством.

Удача ему изменяла. За последние двадцать четыре года он совершил четыре убийства, и три сошли ему с рук, но на этот раз ему повезло меньше. Хью Пиластер при свете дня ясно видел, как он стрелял в Тонио Сильву. Теперь, если он хочет избежать виселицы, остается только покинуть Англию.

Он вдруг оказался в роли беглеца в знакомом городе, служившем ему домом на протяжении почти всей сознательной жизни. Он доехал до станции Ливерпуль-стрит, отводя взгляд от встречных полицейских и стараясь дышать ровнее, а потом остановил кеб.

Он приказал довезти его до конторы пароходной компании «Золотой Берег и Мексика». Здесь было довольно оживленно. В толпе он заметил много латиноамериканцев. Кто-то хотел отправиться в Кордову, кто-то пытался вывезти оттуда родственников, а кто-то просто интересовался новостями. Все толкались и шумно галдели. Мики не мог позволить себе ждать и уверенно проложил путь к кассе, бесцеремонно расталкивая мужчин и женщин. Его дорогой костюм и высокомерие высшего класса привлекли внимание служащего.

– Я хочу заказать проезд до Кордовы.

– В Кордове идет война, – ответил кассир.

Мики подавил ироничную улыбку.

– Но вы же не отменили все рейсы.

– Мы продаем билеты до Лимы в Перу. Если позволит политическая обстановка, пароход дойдет до Пальмы, но это станет известно только в Лиме.

«Сойдет и так, – подумал Мики. – Сейчас главное – выбраться из Англии».

– Когда следующее отправление?

– Через четыре недели.

Сердце Мики замерло.

– Слишком долго. Мне нужно попасть туда быстрее!

– Есть судно, отправляющееся из Саутгемптона сегодня вечером, если вы поспешите.

Хвала Господу! Удача не окончательно его покинула.

– Забронируйте мне каюту, лучшую из имеющихся.

– Как вам будет угодно, сэр. Могу я узнать, как вас записать?

– Миранда.

– Прошу прощения, сэр?

Мики вспомнил, что англичане испытывают проблемы со слухом всякий раз, когда слышат иностранные имена, и собирался продиктовать свою фамилию по буквам, но передумал.

– Эндрюс, – сказал он. – М. Р. Эндрюс.

Ему пришло в голову, что полиция будет проверять списки пассажиров в поисках фамилии Миранда. Теперь они ее не найдут. Он мысленно похвалил безумный либерализм британского законодательства, позволявшего людям покидать страну и приезжать в нее без паспортов. В Кордове он бы так легко не скрылся.

Кассир начал выписывать ему билет. Мики нетерпеливо ждал, потирая лицо в тех местах, куда его ударил Хью. Теперь ему предстояло решить другую проблему. Узнав об убийстве, полицейские из Скотленд-Ярда разошлют во все порты телеграмму с его описанием. Чертов телеграф. Через час полисмены на местах будут тщательно осматривать всех пассажиров. Надо как-то изменить свою внешность.

Кассир передал ему билет, и Мики заплатил банкнотами. Раздраженно протолкавшись до выхода, он вышел на покрытую снегом улицу, погруженный в сомнения.

Подозвав кеб, он сначала приказал ехать в посольство Кордовы, но потом передумал. Было бы рискованно появляться там, и к тому же у него оставалось мало времени.

Полиция будет искать хорошо одетого мужчину сорока лет, без спутников. Один из способов отвлечь их внимание – переодеться стариком и взять с собой кого-нибудь. Можно даже изо-бразить из себя инвалида и сесть в инвалидное кресло на колесах. Но кого выбрать в помощники? Служащим посольства он не доверял, особенно после того, как его разжаловали из послов.

Оставался Эдвард.

– Поезжайте на Хилл-стрит, – сказал он кебмену.

Эдвард жил в небольшом доме в Мэйфере. В отличие от других Пиластеров он его арендовал и, заплатив за три месяца заранее, не переехал в жилье попроще.

Казалось, что Эдварда нисколько не волнует то, что Мики разрушил Банк Пиластеров и навлек несчастья на его семейство. Он даже стал еще более зависимым от Мики. С другими Пиластерами после краха Мики не встречался.

Эдвард открыл дверь в шелковом халате не первой свежести и провел Мики в спальню, где горел камин. Несмотря на одиннадцать часов утра, он курил сигару и пил виски. Пятна на коже покрывали уже почти все его лицо, и Мики подумал, что сообщник из него никудышный. Эта сыпь сразу же привлечет внимание. Но времени менять план не было.

– Я уезжаю из страны, – сказал Мики.

– Ох! Возьми меня с собой! – воскликнул Эдвард и заплакал.

– Какого дьявола с тобой творится? – спросил Мики, не скрывая своего презрения.

– Я умираю. Давай уедем в спокойное место, где будем жить вплоть до моей смерти.

– Ничего ты не умираешь, идиот. Это просто кожное заболевание.

– Это не кожное заболевание. Это сифилис.

Мики открыл рот от неожиданности.

– Иисус и Мария! Я ведь тоже мог заразиться.

– Неудивительно. Ведь мы так часто посещали Нелли вместе.

– Но Эйприл уверяла, что ее девушки здоровы.

– Здоровых шлюх не бывает.

Мики подавил приступ паники. Если он задержится в Лондоне, чтобы повидаться с врачом, то окончит свои дни на веревке. Но корабль шел через Лиссабон, через несколько дней можно найти доктора и там. Возможно, никакой болезни у него вообще нет. Он по жизни всегда был здоровее Эдварда и подмывался всякий раз после встречи с проститутками, чего не скажешь о менее разборчивом Эдварде.

Но Эдвард не в таком состоянии, чтобы помогать ему сбежать из страны. В любом случае Мики не хотелось брать с собой в Кордову больного последней стадией сифилиса. Тем не менее помощник ему необходим. Оставалась только одна кандидатура: Августа.

В ней он был не так уверен, как в Эдварде. Эдвард всегда слушался его, а Августа отличалась независимым нравом. Но это его последний шанс.

Он повернулся, чтобы выйти.

– Не покидай меня, – жалобно обратился к нему Эдвард.

Времени на сантименты не оставалось.

– Не могу же я взять с собой умирающего, – бросил Мики.

На лице Эдварда появилось злобное выражение.

– Если ты меня не возьмешь…

– То что?

– Я сообщу полиции, что это ты убил Питера Миддлтона. И дядю Сета, и Солли Гринберна.

О Старом Сете ему, несомненно, рассказала Августа. Мики посмотрел на Эдварда. «Какое жалкое зрелище! И почему я с ним так долго возился?» – недоумевал он. Было даже лучше бросить его раз и навсегда.

– Ну давай, сообщай. Меня уже разыскивают за убийство Тонио Сильвы, а повесить меня четыре раза подряд у них не получится.

И, не оглядываясь, он вышел.

На Парк-Лейн он остановил кеб и приказал ехать до Уайтхэвен-Хауса на Кенсингтон-Гор. По дороге он размышлял о своем здоровье. Никаких симптомов у него не было – ни пятен на коже, ни необъяснимых припухлостей в области гениталий. Но придется теперь быть осторожнее. Будь проклят этот Эдвард.

Августа его тоже беспокоила. Он не видел ее с момента катастрофы. Захочет ли она ему помогать? Он знал, что физически привлекает ее, и помнил, что однажды она не удержалась и поддалась порыву. Тогда и он сам сгорал от страсти к ней. С тех пор его желание поутихло, а вот ее, по всей видимости, только усилилось. По крайней мере, он на это надеялся.

Дверь открыл не привычный дворецкий, а какая-то женщина в фартуке. Пройдя в холл, Мики обратил внимание на то, что тут не прибрано. Августа переживала тяжелые времена. Тем лучше, и тем скорее она примет его предложение сбежать вместе.

Но в гостиной его встретила прежняя строгая и безупречно одетая Августа. Шелковое пурпурное платье с пышными рукавами и черной юбкой подчеркивало стройные формы ее тела. Даже сейчас, в пятьдесят восемь лет, она вполне могла вскружить голову, как и в молодости. Он вспомнил, как жадно пожирал ее глазами, будучи шестнадцатилетним мальчишкой, но никаких чувств к ней у него не осталось. Ну что ж, придется их изображать.

– Зачем вы явились сюда? – спросила она, не подавая ему руки. – Вы навлекли позор и несчастье на меня и мое семейство.

– Поверьте, я не хотел…

– Вы должны были знать, что ваш отец готовится к гражданской войне.

– Но я не предвидел, что облигации Кордовы из-за этого упадут в цене. А вы?

Августа помолчала. Понятно, что о последствиях она тоже не задумывалась.

Мики попытался расширить трещину в казавшейся неприступной броне.

– Я бы не стал рисковать, если бы знал. Я бы предпочел покончить с собой, нежели навредить вам.

Он говорил то, что она желала услышать.

– Вы подговорили Эдварда обмануть партнеров, чтобы получить два миллиона фунтов.

– Я полагал, что в банке так много денег, что эта сумма нисколько не повлияет на его благосостояние.

Она отвернулась.

– Я тоже так считала, – сказала она тихо.

– Но теперь это не имеет значения, – продолжил Мики, не упуская свой шанс. – Сегодня я покидаю Англию и, возможно, никогда не вернусь.

Августа посмотрела на него с неожиданным страхом в глазах, и он понял, что она попалась на его крючок.

– Почему?

Ходить вокруг да около времени не было.

– Я только что застрелил человека, и за мной гонится полиция.

– Кого? – взволнованно спросила она, дотронувшись до его руки.

– Антонио Сильву.

Это известие ее потрясло, но и взбодрило. Лицо ее немного зарумянилось, глаза заблестели ярче.

– Тонио! Но зачем?

– Он мне угрожал. Я заказал каюту на пароходе, отправляющемся из Саутгемптона сегодня вечером.

– Так быстро!

– У меня нет выбора.

– И вы пришли попрощаться… – пробормотала она с мрачным видом.

– Нет.

Она подняла глаза. Неужели в них отразилась надежда? Мики помедлил, но собрался с духом и решительно сказал:

– Я хочу, чтобы вы поехали со мной.

Глаза ее расширились, она шагнула назад.

Мики удерживал ее руку.

– Сейчас, когда мне необходимо уехать, и побыстрее, я кое-что осознал. Мне следовало признаться себе в этом много лет назад. Я всегда это знал. Я люблю вас, Августа.

Разыгрывая роль любовника, он следил за ее лицом, читая его, как моряк читает море. Сначала она попыталась придать ему изумленный вид, но почти сразу же отказалась от попытки и довольно улыбнулась, немного покраснев, почти как девушка. Потом сосредоточенно задумалась над чем-то, словно просчитывая все плюсы и минусы.

Мики понял, что она еще не решилась.

Он обвил рукой ее талию в корсете и привлек к себе. Она не сопротивлялась, но на ее лице застыло выражение нерешительности.

Когда их лица почти встретились и ее груди касались лацканов его сюртука, он прошептал:

– Я не могу жить без тебя, дорогая Августа.

Она ощутимо вздрогнула и едва пробормотала:

– Я стара, я гожусь тебе в матери.

Он прошептал ей на ухо, проводя губами по ее щеке:

– Но ты не моя мать. Ты самая желанная женщина из всех, что я знал. Я мечтал о тебе все эти годы, ты и сама понимаешь. А теперь… – он поднял руку с талии, едва не касаясь ее груди. – Теперь я едва сдерживаюсь, чтобы не заключить тебя в объятия. Августа…

– Что? – прошептала она.

Она еще могла сорваться с крючка, и потому Мики решил разыграть свою последнюю карту:

– Теперь, когда я больше не посланник, я могу развестись с Рейчел.

– О чем ты?

– Ты выйдешь за меня замуж? – спросил он, прижав губы к ее уху.

– Да, – успела ответить она, прежде чем он заставил замолчать ее поцелуем.

III

Эйприл Тилсли, как всегда великолепная, в алом шелковом платье с лисьим мехом, ворвалась в кабинет Мэйзи в больнице для женщин, размахивая газетой.

– Слышала, что случилось?

– Эйприл! – воскликнула Мэйзи, вставая. – Ради всего святого! В чем дело?

– Мики Миранда застрелил Тонио Сильву!

Мэйзи прекрасно знала, кто такой Мики, но Тонио вспомнила не сразу. Вроде бы один из приятелей Солли и Хью в молодости. Он еще увлекался азартными играми, и Эйприл встречалась с ним, пока тот окончательно не разорился.

– Мики его застрелил? – повторила она изумленно. – Он что, умер?

– Да. Это напечатали в свежем дневном выпуске.

– Но почему он его убил?

– Там не написано. Правда, тут написано кое-что другое… Присядь, Мэйзи.

– Зачем? Скажи!

– Тут написано, что полиция разыскивает его по подозрению в совершении трех убийств: Питера Миддлтона, Сета Пиластера и… Соломона Гринборна.

Мэйзи рухнула в кресло.

– Солли! – вырвалось у нее. – Мики убил Солли? Ах, бедный Солли!

Она закрыла руками глаза.

– Тебе нужно выпить бредни, – сказала Эйприл. – Где вы его храните?

– Здесь у нас его нет, – Мэйзи постаралась собраться с духом. – Покажи мне газету.

Эйприл протянула ей газету.

Мэйзи прочитала первый абзац. В нем говорилось, что полиция разыскивает бывшего посла Кордовы Мигеля Миранду, чтобы допросить его об убийстве Антонио Сильвы.

– Бедный Тонио, – сказала Эйприл. – Он был одним из самых приятных мужчин, для кого я раздвигала ноги.

Мэйзи продолжила чтение. Полиция также хотела допросить Миранду о гибели Питера Миддлтона в Уиндфилдской школе в 1866 году, о смерти старшего партнера Банка Пиластеров Сета Пиластера в 1873 году и о гибели Соломона Гринборна, попавшего под колеса экипажа на боковой улице в районе Пиккадилли в июле 1879 года.

– Что, еще и Сет Пиластер – дядя Хью? Он еще и его убил? – возбужденно спросила Мэйзи. – Но зачем? Что все они ему сделали?

– Газеты никогда не пишут самого главного, – деловито ответила Эйприл.

Третий абзац вновь заставил сердце Мэйзи биться быстрее. Стрельба произошла к северо-западу от Лондона, близ Уайтхэмстоу, в поселке под названием Чингфорд.

– Чингфорд! – ахнула Мэйзи.

– Никогда не слышала…

– Там живет Хью!

– Хью Пиластер? Ты что, до сих пор по нему сохнешь?

– Он же здесь тоже замешан, как ты не понимаешь? Это не совпадение. О боже! Надеюсь, с ним все в порядке.

– Ну, наверное, газеты написали бы, если бы с ним что-то произошло.

– Но ведь прошло несколько часов. Откуда им знать все подробности.

Не в силах сидеть на месте, Мэйзи встала:

– Я сама выясню, цел ли он.

– Как?

– Поеду к нему домой, – ответила Мэйзи, надевая шляпку и прикалывая ее булавкой.

– Его жене это не понравится.

– Его жена paskudniak.

Эйприл засмеялась.

– Это еще что такое?

– Гадина, сволочь.

Мэйзи надела пальто. Эйприл встала.

– Можешь доехать до железной дороги в моем экипаже.

Когда они уселись в экипаж, выяснилось, что никто из них не знает, откуда ехать до Чингфорда. К счастью, кучер, также работавший в борделе Эйприл вышибалой, сказал, что поезд ходит от станции Ливерпуль-стрит.

По приезде Мэйзи торопливо поблагодарила Эйприл и побежала на станцию, где толпились люди, возвращавшиеся домой. Здесь было накурено и грязно. Люди шумно говорили между собой, повышая голос, чтобы перекричать визг стальных тормозов и кашель паровых двигателей. Мэйзи пришлось прокладывать путь к кассе мимо женщин с пакетами, ушедших пораньше с работы служащих в котелках, инженеров и пожарных с закопченными лицами, детей, лошадей и собак.

Потом она еще четверть часа ждала поезда, наблюдая за трогательной сценой прощания юноши с девушкой и завидуя им.

Поезд, пыхтя, ехал через трущобы Бетнал-Грин, пригород Уолтхэмстоу и покрытые снегом поля Вудфорда, останавливаясь каждые несколько минут. И, хотя он двигался вдвое быстрее конного экипажа, Мэйзи казалось, что он ползет как улитка. Все это время она не переставала беспокоиться о Хью.

На станции Чингфорд ее остановили полицейские и попросили пройти в комнату ожидания. Детектив спросил ее, была ли она тут утром. Очевидно, они искали свидетелей убийства. Мэйзи сказала, что никогда не была в Чингфорде и, не сдержавшись, спросила:

– А никто, кроме Антонио Сильвы, не пострадал?

– В драке двое человек получили незначительные ссадины и царапины, – ответил детектив.

– Я беспокоюсь о своем знакомом, который знал Тонио Сильву. Его зовут Хью Пиластер.

– Мистер Пиластер вступил в драку с убийцей, и тот ударил его по голове. Но раны его несерьезны.

– Ах, слава богу! – воскликнула Мэйзи. – Вы не знаете, где он живет?

Детектив объяснил, как пройти к дому Хью.

– Мистер Пиластер ранее днем был в Скотленд-Ярде, но я не знаю, вернулся ли он, – сказал детектив.

Мэйзи задумалась. Стоит ли ей возвращаться в Лондон теперь, когда она уверена в том, что Хью цел? Так ей не нужно будет встречаться с этой мерзкой Норой. Но ей будет легче на душе, если она увидит Хью. И она не боится Норы. Мэйзи пошла к дому, осторожно прокладывая тропинку в снегу.

Чингфорд представлял собой резкий контраст с Кенсингтоном – всего лишь ряд дешевых домов с небольшими садиками, выстроившихся вдоль единственной дороги. Хью, конечно, философски относится к неудачам, а вот Норе, должно быть, их переезд пришелся не по душе. Эта стерва вышла замуж за Хью исключительно ради денег, и ей не хочется снова становиться бедной.

Постучав в дверь дома Хью, Мэйзи услышала детский плач. Дверь открыл мальчик лет одиннадцати.

– Ты ведь Тоби, верно? – спросила Мэйзи. – Я хочу поговорить с твоим папой. Меня зовут миссис Гринборн.

– Боюсь, папы нет дома, – вежливо ответил мальчик.

– А когда он должен вернуться?

– Не знаю.

Мэйзи огорчилась. Она так надеялась увидеть Хью своими глазами! В разочаровании она сказала:

– Может, ты скажешь, что я прочитала в газетах об одном происшествии и приезжала проверить, все ли с ним в порядке.

– Хорошо, я ему передам.

Больше ей ничего в голову не приходило. Нужно было возвращаться на станцию и ждать обратного поезда в Лондон. По крайней мере, ей удалось избежать стычки с Норой.

Но что-то в выражении лица мальчика обеспокоило ее. Казалось, что он чем-то напуган. Поддавшись необъяснимому чувству, она обернулась и спросила:

– А твоя мать дома?

– Боюсь, что нет.

Странно. Хью теперь не мог позволить себе содержать гувернантку. Мэйзи показалось, что тут что-то не то.

– А могу я поговорить с тем, кто за вами присматривает?

Мальчик замялся.

– Вообще-то никого в доме нет, кроме меня и моих братьев.

Интуиция не подвела Мэйзи. Что происходит? Как три ребенка оказались дома одни? Она не знала, как поступить, опасаясь упреков со стороны Норы. С другой стороны, она не может просто так взять и уйти, оставив детей Хью на произвол судьбы.

– Я давняя знакомая вашего отца… и матери… – сказала она.

– Да, я видел вас на свадьбе тети Дотти.

– Ах да… Можно мне войти?

Было заметно, что Тоби с радостью ухватился за эту мысль.

– Да-да, конечно, – оживленно ответил он.

Мэйзи прошла в кухню в задней части дома, откуда доносился плач. Ревел четырехлетний малыш, сидевший на полу. Другой мальчик, лет шести, сидел за столом и был готов разрыдаться в любую минуту.

Мэйзи подняла с пола малыша. Она знала, что его назвали Соломоном в честь Солли Гринборна.

– Ну, хватит тебе! – проворковала она. – Чего ты расплакался?

– Где моя мама? – спросил Сол и заревел еще громче.

– Тише-тише, не плачь, – попыталась успокоить его Мэйзи, раскачивая в руках, и, ощутив влагу, поняла, что малыш обмочился. Оглядевшись, она заметила, что в кухне царит беспорядок. На столе рассыпаны хлебные крошки и разлито молоко, в раковине лежат грязные тарелки, на полу грязь. И очень холодно – огонь давно погас. Создавалось впечатление, что дети брошены.

– Что здесь происходит? – обратилась Мэйзи к Тоби.

– Я хотел их накормить. Сделал бутерброды с маслом и нарезал ветчины. Хотел заварить чай, но обжег руку о чайник. – Он старался казаться храбрым, но в глазах у него застыли слезы. – Вы не знаете, где может находиться мой отец?

– Не знаю.

От внимания Мэйзи не ускользнуло, что малыш звал маму, но старший сын уже спрашивает об отце.

– А твоя мать?

Тоби взял с каминной полки и протянул ей конверт с адресатом: «Хью».

– Оно не запечатано. Я его прочитал, – сказал Тоби.

Мэйзи открыла конверт и вынула единственный лист бумаги. На нем большими буквами было выведено единственное слово:

ПРОЩАЙ

Мэйзи ужаснулась. Как мать могла бросить троих детей? Каждого из них Нора вынашивала, кормила своей грудью. Мэйзи вспомнила о матерях в женской больнице южного Саутуарка. Если бы любой из них предоставили трехкомнатный дом в Чингфорде, она решила бы, что оказалась на небесах.

Но сейчас не время для размышлений.

– Твой отец вернется вечером, я уверена, – сказала она, на-деясь на то, что это правда, и обратилась к четырехлетнему малышу на руках: – Но мы ведь не хотим, чтобы он увидел этот беспорядок, правда?

Сол с серьезным видом кивнул.

– Сейчас вымоем посуду, подметем пол, зажжем огонь и приготовим ужин.

Мэйзи посмотрела на шестилетнего мальчугана.

– Как тебе план, нравится, Сэмюэл?

Сэмюэл тоже кивнул.

– Я люблю тосты.

– Тогда мы их и приготовим.

– А как вы думаете, в котором часу вернется отец? – все еще с сомнением в голосе спросил Тоби.

– Я честно не знаю, – призналась Мэйзи.

Лгать причин не было, дети всегда отличают вранье от правды.

– Но скажу вам вот что. Ты можешь оставаться здесь допоздна, пока он не придет. И не будешь ложиться спать? Согласен?

Это предложение Тоби обрадовало.

– Согласен, – ответил он.

– А теперь, Тоби, ты, как самый старший, принеси ведерко с углем. Сэмюэл, я поручаю тебе протереть стол тряпкой. А ты, Сол, можешь подметать, потому что ты ближе всех к полу. Итак, мальчики, за работу!

IV

Хью впечатлило, насколько оперативно Скотленд-Ярд отре-агировал на его заявление. Дело поручили детективу-инспектору Мэгриджу, остролицему мужчине примерно того же возраста, что и Хью, умному и внимательному к деталям – такому, из которого вышел бы хороший клерк в банке. Через час он разослал по телеграфу описание Мики Миранды и приказал устроить досмотр во всех портах.

По предложению Хью он также поручил детективу-сержанту допросить Эдварда. Некоторое время спустя сержант вернулся с сообщением, что Мики действительно собирается уехать из страны.

Эдвард также рассказал, что Мики виновен в гибели Питера Миддлтона, Сета Пиластера и Соломона Гринборна. Хью содрогнулся при мысли о том, что Мики убил и Старого Сета, но подтвердил свои подозрения о двух остальных убийствах.

Того же детектива послали к Августе, которая до сих пор жила в Уайтхэвен-Хаусе. Денег на его содержание у нее не было, но каким-то образом ей удавалось не допускать его продажи.

Констебль, ответственный за наблюдение за лондонскими пароходными компаниями, доложил, что мужчина, подходящий под описание, но назвавший себя «М. Р. Эндрюс», купил билет на пароход «Ацтек», отправляющийся сегодня вечером из Саутгемптона. Полиции в Саутгемптоне поручили усилить наблюдение за железнодорожной станцией и гаванью.

Сержант вернулся с сообщением, что он долго звонил и колотил в дверь Уайтхэвен-Хауса, но никто не ответил.

– У меня есть ключ, – сказал Хью.

– Возможно, она вышла. Я пошлю сержанта в посольство Кордовы, а вы можете проверить Уайтхэвен-Хаус сами.

Радуясь, что он может наконец-то заняться делом, Хью взял кеб до Кенсингтон-Гор. Он тоже сначала звонил и стучал, но когда ему никто не ответил, отпер дверь и вошел. Дом явно покинули последние слуги.

Внутри было холодно. Не в характере Августы было прятаться, но он на всякий случай решил проверить все комнаты. На первом этаже никого не было. Хью поднялся на второй и заглянул в спальню тетки.

Увиденное его поразило. Двери платяного шкафа распахнуты настежь, на кровати и стульях валяются платья. На Августу это не походило, она всегда поддерживала строгий порядок. Сначала ему показалось, что ее ограбили. Затем промелькнула другая мысль.

Он бегом поднялся на два пролета. Когда он жил вместе со слугами на третьем этаже, в большой кладовой хранились чемоданы и дорожные сундуки для поездок. Ее так и называли – комната с чемоданами.

Дверь в комнату была открыта. Пароходного кофра не видно.

Да, Августа действительно сбежала.

Хью быстро осмотрел остальные комнаты. Как он и ожидал, никто в них не прятался. В помещениях для слуг и в гостиной воздух уже пропах пылью и сыростью. Бывшая спальня дяди Джозефа поразила его тем, что выглядела точно так же, как и много лет назад, хотя обстановку в доме уже поменяли несколько раз. Он уже собрался выходить, как его взгляд упал на покрытый лаком шкафчик для хранения драгоценных табакерок Джозефа.

Он был пуст.

Хью нахмурился. Он знал, что табакерки не хранятся у акционеров, потому что Августа не позволяла ничего выносить из ее дома. А значит, она забрала их с собой. Они стоили не менее сотни тысяч фунтов. На такие деньги она может комфортно существовать до конца жизни. Но табакерки принадлежат не Августе, а синдикату. Нужно во что бы то ни стало найти ее.

Хью сбежал вниз по лестнице и вышел на улицу. В нескольких ярдах от дома находилась стоянка кебов. Извозчики, потопывая ногами, чтобы согреться, о чем-то беседовали между собой. Хью подбежал к ним и спросил:

– Кто-нибудь из вас отвозил леди Уайтхэвен этим утром?

– Мы оба! – ответил кебмен. – Целый кеб был занят багажом!

Другой фыркнул в знак согласия.

– Куда вы ее отвезли?

– На вокзал Ватерлоо. Она хотела успеть на часовой поезд к пароходу.

Поезд шел до Саутгемптона, откуда отплывал и Мики. Эти двое раньше были, можно сказать, закадычными приятелями. Мики ходил за Августой, как слуга, целовал ей руку и в шутку флиртовал с ней. Несмотря на восемнадцать лет разницы, из них вышла бы подходящая пара.

– Но они опоздали на поезд, – добавил кебмен.

– Они? С ней был кто-то еще?

– Пожилой мужчина в инвалидном кресле с колесами.

Явно не Мики. Но тогда кто? В семействе не было никого, кто не передвигался бы на ногах.

– Значит, они опоздали. А когда отходит следующий поезд?

– В три часа.

Хью посмотрел на часы. Половина третьего. Он может успеть.

– Довезите меня до Ватерлоо, – сказал он, усаживаясь в кеб.

До вокзала он доехал как раз, чтобы успеть купить билет и сесть в отъезжающий поезд. Вагоны в этом поезде сообщались между собой. Как только состав набрал скорость и помчался по южным пригородам Лондона, Хью отправился искать Августу.

Долго ему искать не пришлось. Она сидела в соседнем вагоне. Не поднимая головы, он быстро прошел мимо ее купе, чтобы она его не заметила.

Мики с ней не было – наверное, он уехал предыдущим поез-дом. С ней в купе сидел только пожилой мужчина с пледом на коленях.

Хью прошел в соседнее купе и сел на свободное место. Пока смысла разговаривать с ней нет. Табакерки скорее всего у нее не при себе, а в багажном вагоне. Заговорив с ней сейчас, он бы только встревожил ее и заставил придумать какую-нибудь очередную хитрость. Лучше подождать, пока поезд приедет в Саутгемптон. Там он выпрыгнет из вагона, найдет полицейского и попросит его задержать ее, пока будут выгружать ее багаж.

Предположим, она будет отрицать, что взяла табакерки. Тогда нужно настоять, чтобы осмотрели ее вещи. Полицейские обязаны расследовать заявление о краже, и чем громче Августа будет протестовать, тем больше у них возникнет подозрений.

Разглядывая проносившиеся мимо заснеженные поля Уимбл-дона, Хью заставлял себя сохранять спокойствие. Сто тысяч фунтов для Банка Пиластеров – это не шутка. Они ни в коем случае не должны попасть в руки Августы. Кроме того, табакерки важны еще и как символ – они олицетворяют стремление семейства расплатиться с долгами. Если Августе удастся скрыться с ними, люди подумают, что Пиластеры хотят только ухватить то, что еще осталось от их былого богатства, как обычные аферисты. От таких мыслей в душе Хью нарастало возмущение.

Когда поезд подъезжал к Саутгемптону, все еще шел снег. Хью высунулся из окна и наблюдал за тем, как паровоз, извергая клубы дыма, подъезжает к станции. Повсюду ходили полицейские в форме, а это означало, что Мики до сих пор не поймали.

Хью выпрыгнул из еще движущегося вагона и первым подбежал к выходу с перрона.

– Я старший партнер Банка Пиластеров, – сказал он инспектору у барьера, протягивая свою визитную карточку. – Я знаю, что вы разыскиваете убийцу, но в этом поезде приехала женщина, похитившая собственность банка на сто тысяч фунтов. Я подозреваю, что она собирается сегодня вечером покинуть страну на «Ацтеке».

– Какого рода эта собственность, мистер Пиластер? – спросил инспектор.

– Коллекция украшенных драгоценными камнями табакерок.

– А имя женщины?

– Вдовствующая графиня Уайтхэвен.

Полицейский поднял брови.

– Я читаю газеты, сэр. Насколько я понимаю, это связано с крахом банка.

Хью кивнул.

– Эти табакерки необходимо продать, чтобы расплатиться перед потерявшими свои деньги вкладчиками.

– Вы можете указать мне леди Уайтхэвен?

Хью внимательно огляделся, стараясь различить знакомую фигуру сквозь хлопья снега.

– Она вон там, возле багажного вагона, в большой шляпе с перьями. Следит за разгрузкой своих вещей.

Инспектор кивнул.

– Хорошо. Оставайтесь со мной здесь, у выхода. Мы ее задержим.

Хью в нетерпении наблюдал, как пассажиры выходят из вагона и идут к вокзалу. Несмотря на то что он был уверен, что Мики в поезде не ехал, он все равно пристально вглядывался в лицо каждого мужчины.

Августа шла последней. Ее багаж несли трое носильщиков. Заметив Хью, она побледнела.

Инспектор постарался проявить крайнюю вежливость:

– Прошу прощения, леди Уайтхэвен. Могу я попросить вас на пару слов?

Хью никогда не видел Августу настолько испуганной, но она не забыла о своих аристократических манерах.

– Боюсь, у меня нет в запасе времени, офицер. Мне еще нужно сесть на пароход, уплывающий вечером.

– Обещаю вам, что «Ацтек» без вас не отойдет от причала, миледи.

Посмотрев на носильщиков, инспектор добавил:

– Можете опустить груз на минутку, парни.

После чего снова повернулся к Августе:

– Мистер Пиластер утверждает, что у вас при себе находится коллекция принадлежащих ему табакерок. Это так?

При этих словах Августа приняла более самоуверенный вид, что удивило и одновременно обеспокоило Хью. Неужели у нее припрятан какой-то козырь в рукаве?

– Не вижу причин отвечать на столь бесцеремонный вопрос.

– Если вы отказываетесь отвечать, то мне придется осмотреть ваши вещи.

– Ну хорошо. У меня есть при себе табакерки. Но они принадлежат мне, поскольку раньше принадлежали моему мужу.

Инспектор повернулся к Хью.

– Что вы скажете на это, мистер Пиластер?

– Да, они действительно принадлежали ее мужу, но он завещал их своему сыну, Эдварду Пиластеру, а все имущество Эдварда было конфисковано в пользу банка. Леди Уайтхэвен пытается похитить их.

– Я должен попросить вас обоих пройти в полицейское отделение на станции для расследования этого дела, – сказал инспектор.

Августа снова заметно испугалась.

– Но я же опоздаю на пароход!

– В таком случае единственное, что я могу посоветовать вам, – это оставить спорное имущество на попечение полиции. Вам его вернут, если ваши притязания признают законными.

Августа замялась. Хью понимал, что ей безумно жаль отрывать от себя такой лакомый кусок. Но разве она не понимает, что ей неизбежно придется расстаться с драгоценностями? Ее поймали с поличным, и ей еще повезло, что она не оказалась за решеткой.

– Так где же табакерки, миледи? – спросил инспектор.

Хью ждал.

Наконец Августа указала на чемодан.

– Они здесь.

– Попрошу ключ, пожалуйста.

Августа снова помедлила, но в конце концов сдалась. Вынув из сумочки небольшую связку ключей, она выбрала один и протянула инспектору.

Инспектор открыл чемодан. В нем лежали мешки для обуви. Августа показала на один из них. Инспектор открыл его и достал деревянную коробку из-под сигар. Под ее крышкой лежало множество небольших вещиц, аккуратно завернутых в бумагу. Выбрав одну наугад, инспектор развернул ее. Это была маленькая золотая шкатулка с осколками бриллиантов, выложенными в виде ящерицы.

Хью вздохнул с облегчением. Инспектор посмотрел на него.

– Вы знаете, сколько их должно быть?

Это знали все члены семейства.

– Шестьдесят пять. По одной на каждый год жизни дяди Джозефа.

– Хотите пересчитать?

– Они тут все, – сказала Августа.

И все же Хью их пересчитал. Действительно шестьдесят пять. В его душе забурлила радость от победы.

Инспектор передал коробку другому полицейскому.

– Если вы соблаговолите пройти с констеблем Невиллем в полицейский участок, он выпишет вам официальную расписку в получении, миледи.

– Перешлите ее в банк, – сказала Августа. – Могу я теперь идти?

В душе Хью снова зашевелились подозрения. Августа разочарована, это понятно, но не настолько, как он ожидал. Как будто ее гораздо сильнее беспокоит что-то другое, более важное, чем табакерки. И где, в конце концов, Мики Миранда?

Инспектор кивнул, и Августа пошла дальше в сопровождении трех носильщиков с тяжелым грузом.

– Благодарю вас, инспектор, – сказал Хью. – Единственное, о чем я жалею, так это о том, что вы не задержали Миранду.

– Мы его обязательно задержим. На борт «Ацтека» он попадет только в том случае, если научится летать.

Из багажного вагона вышел охранник, толкая перед собой пустое кресло с колесами. Остановившись перед инспектором с Хью, он спросил:

– А с этим что делать, сэр?

– В чем проблема? – снисходительно спросил инспектор.

– Та дама с багажом и перьями на шляпе…

– Леди Уайтхэвен.

– Да… она ехала с пожилым джентльменом в купе первого класса и попросила меня отвезти кресло в багажный вагон. Я сделал, как было сказано, а теперь она будто не знает, о чем идет речь. «Должно быть, вы приняли меня за другую», – говорит. «Да нет, – говорю я. – Во всем поезде ни у кого нет такой шляпы…»

– Да, верно, – перебил его Хью. – Кебмен тоже сказал, что она ехала с мужчиной в коляске… И в купе с ней рядом сидел пожилой господин.

– А я о чем! – торжествующе воскликнул охранник.

Лицо инспектора вдруг утратило благодушное выражение, и он строго спросил Хью:

– Вы видели, как через барьер проходил пожилой мужчина?

– Нет. А я разглядывал каждого пассажира. Тетя Августа прошла последней.

Вдруг до него дошло.

– Боже милостивый! Вы думаете, это был переодетый Мики Миранда?

– Да. Но где он сейчас? Может, вышел на предыдущей станции?

– Нет, – сказал охранник. – Это скорый поезд, он ни разу не останавливается от Ватерлоо до Саутгемптона.

– Значит, нужно обыскать поезд. Возможно, он еще там.

Но в поезде Мики не оказалось.

V

«Ацтек» украшали разноцветные фонари и гирлянды. Рождественская вечеринка была в разгаре: на главной палубе играл оркестр, а пассажиры в вечерних платьях пили шампанское и танцевали с провожающими.

Стюард проводил Августу по большой лестнице до каюты на верхней палубе. Она потратила все наличные на лучшую каюту, думая, что с табакерками ей теперь не придется тревожиться о деньгах. Дверь каюты выходила прямо на палубу. Внутри яркие электрические лампы освещали широкую кровать, медный умывальник в полный рост, уютные кресла, комод с цветами и коробку конфет с бутылкой шампанского в ведерке со льдом на столике у кровати. Августа сначала хотела сказать стюарду, чтобы он унес шампанское, но потом передумала. Она начинала новую жизнь, может, с этой поры она постоянно будет пить одно шампанское.

Она успела как раз вовремя. Пока носильщики заносили багаж, до ее слуха донеслось традиционное: «Всех, кто остается, попрошу сойти на землю!» Когда носильщики ушли, она вышла на узкую палубу, подняв воротник пальто, чтобы защититься от падающего снега. Облокотившись о перила, она посмотрела вниз. Далеко внизу покачивался буксир, готовый вывести огромный лайнер из гавани в открытое море. Одни за другим поднимались мостки и отвязывались канаты. Печально прозвучала туманная сирена, с набережной донеслись крики провожающих, и медленно, почти незаметно, огромный корабль начал движение.

Августа вернулась в каюту, закрыв за собой дверь. Сняв верхнюю одежду, она накинула на себя шелковую ночную сорочку и подходящий по цвету халат. Потом она вызвала стюарда и приказала не беспокоить ее до утра.

– Разбудить вас утром, миледи?

– Нет, благодарю. Я позвоню, когда будет нужно.

– Хорошо, миледи.

Августа заперла за ним дверь. Потом открыла самый большой кофр и выпустила из него Мики.

Негнущимися ногами он прошел до кровати и рухнул на нее.

– Господи Иисусе, я думал, что сдохну, – простонал он.

– Дорогой, тебе больно?

– Ноги! – прохрипел Мики.

Августа потерла его икры. Мышцы были сжаты, словно узлы на канатах. Она массировала их кончиками пальцев, ощущая тепло его кожи через ткань брюк. Давно она так не прикасалась к мужчине, и от этого волна тепла поднималась к ее груди.

Она часто мечтала о том, как останется наедине с Мики Мирандой, как при жизни мужа, так и после его смерти. Но ее всегда останавливала мысль о том, что она потеряет – дом, слуг, деньги на платья, социальное положение, влияние в семье. Крах банка все это забрал у нее, и теперь она вольна поступать как пожелает.

– Воды, – слабым голосом попросил Мики.

Августа налила в стакан воды из графина у кровати. Мики перевернулся на спину и приподнялся, взял стакан и выпил его целиком.

– Еще… Мики?

Он помотал головой.

Августа взяла стакан из его рук.

– Ты потеряла табакерки, – сказал Мики. – Я все слышал. Вот свинья этот Хью.

– Но у тебя много денег, – сказала Августа и показала на шампанское в ведре со льдом. – Давай выпьем. Отпразднуем, что покинули Англию. Тебе удалось сбежать!

Мики посмотрел на ее грудь. Августа ощутила, что ее соски затвердели от возбуждения, и он видит, как они просвечивают сквозь шелковую ночную сорочку. Ей захотелось сказать: «Потрогай их, если хочешь», но она сдержалась. Времени у них достаточно – целая ночь. Целое путешествие. И остаток жизни. И вдруг ей показалось, что ждать больше она не может. Ей было стыдно и неловко, но желание заключить в объятия его обнаженное тело пересилило. Она села на край кровати, взяла его руку, поднесла к губам, поцеловала и прижала к своему сердцу.

Мики посмотрел на нее с любопытством и начал поглаживать ее грудь через шелковую ткань. Прикосновение его было мягким, подушечки пальцев гладили чувствительные соски, и она ахнула от удовольствия. Тогда он обхватил грудь ладонью и приподнял ею, чуть-чуть двигая из стороны в сторону. Потом схватил сосок пальцами, сжал и повернул. Она закрыла глаза. Он сжал сосок сильнее, до боли, и неожиданно повернул его так, что от боли она вскрикнула, оттолкнула его руку и встала.

– Ты, тупая сука, – усмехнулся Мики, поднимаясь с кровати.

– Нет! Не делай так!

– Ты и вправду думала, что я женюсь на тебе?

– Мики….

– У тебя нет ни денег, ни влияния, банк разорился, и ты даже отдала последние табакерки. На что ты мне сдалась?

Ее грудь сдавило, в сердце словно вонзили нож и провернули.

– Ты говорил, что любишь меня…

– Послушай себя! Тебе пятьдесят восемь лет, почти как моей матери. Ты старая, покрытая морщинами, подлая, эгоистичная дрянь. Я бы с тобой не лег, даже если бы ты была последней женщиной на земле!

В голове у Августы помутилось, и она едва не упала в обморок. Она попыталась сдержать слезы, но глаза переполнились, и они потекли по щекам. Рыдания сотрясали ее тело. Это конец всех ее мечтаний. У нее нет ни дома, ни денег, ни друзей, а человек, которому она доверилась, ее предал. Она отвернулась, чтобы скрыть от него лицо, ей не хотелось, чтобы он видел ее горе и разочарование.

– Прошу тебя, не надо больше.

– Ничего больше не будет, – резко отрезал Мики. – У меня зарезервирована отдельная каюта, и я туда сейчас пойду.

– Но когда мы прибудем в Кордову…

– Ни в какую Кордову ты не поедешь. Выйдешь в Лиссабоне и поплывешь обратно в Англию. Мне от тебя больше нет пользы.

Каждое его слово наносило ей почти физическую боль, и она отступала назад, вытянув руки перед собой, словно для защиты. Прислонившись спиной к двери, она открыла ее и выскочила наружу.

Морозная ночь мгновенно охладила ее голову и прочистила мысли. Она поняла, что вела себя как сопливая девчонка, а не как зрелая, уверенная в себе женщина. На какое-то время она утратила самоконтроль, но теперь пора брать ситуацию в свои руки.

Мимо нее прошел мужчина в вечернем костюме, куря сигару. Он в удивлении посмотрел на ее ночное платье, но ничего не сказал.

Это подало ей идею.

Она вернулась в каюту, закрыв за собой дверь. Мики поправлял галстук перед зеркалом.

– Сюда идут полицейские! – тревожно сказала Августа. – Целый отряд!

От спеси Мики не осталось и следа. Ухмылка исчезла с его лица, сменившись выражением паники.

– О боже! – прошептал он.

В голове у Августы быстро проносились мысли.

– Мы еще находимся в британских водах. Тебя арестуют и отошлют на берег в катере.

Она не знала, правда ли это, но решила рискнуть.

– Нужно спрятаться, – сказал Мики, залезая в кофр. – Давай, закрой. Поживее!

Она закрыла крышку огромного чемодана. Затем задвинула защелки и повернула ключ в замке.

– Так-то лучше, – сказала она.

Потом села на кровать, посматривая на чемодан и прокручивая в голове их разговор. Она показала себя уязвимой, и он ранил ее. До сих пор ее грудей касались только два человека – Стрэнг и Джозеф. Августа еще раз мысленно представила, как Мики больно скрутил ее соски, произнося полные желчи слова. Постепенно гнев остыл, сменившись темной жаждой мести.

Из чемодана донесся приглушенный голос Мики:

– Августа! Что там? Что происходит?

Она не ответила.

Он начал звать на помощь. Она прикрыла чемодан одеялом с кровати, чтобы заглушить звуки.

Через какое-то время он замолчал.

В задумчивости Августа отклеила с чемодана бирку с ее именем.

Двери соседних кают захлопали – пассажиры направлялись в обеденный зал. Ход судна немного ускорился – они вышли в Ла-Манш. Минуты стремительно бежали одна за другой, пока Августа сидела на кровати и размышляла.

Пассажиры возвращались небольшими группками с полуночи до двух часов ночи. Оркестр перестал играть, и стало тихо. Теперь шумели лишь двигатели корабля и море.

Августа не сводила глаз с чемодана, в котором заперла Мики. Его сюда принес здоровенный носильщик. Она не могла поднять его, но можно было попытаться его передвинуть волоком. У чемодана с обеих сторон были латунные ручки и кожаные ремни сверху и снизу. Она ухватилась за кожаный ремень сверху и потянула на себя, раскачивая чемодан из стороны в сторону, отчего он перевалился плашмя. Мики снова закричал, и Августа снова прикрыла чемодан одеялом и прислушалась. Никто к каюте не подходил. Мики перестал кричать.

Она снова ухватилась за ремни и потянула. Чемодан был очень тяжелым, но ей удавалось сдвигать его по несколько дюймов зараз. После каждого усилия она отдыхала.

Прошло минут десять, прежде чем она дотянула чемодан до двери. Потом надела чулки, башмаки и шубу и открыла дверь.

Поблизости никого не было. Пассажиры спали, а если какие-то члены экипажа и несли вахту, то они ее не замечали. Палубу освещали тусклые электрические лампы, звезд видно не было.

Августа перевалила чемодан через порог и еще раз отдохнула. Потом он пошел легче, потому что палуба была скользкой от снега. Еще через десять минут она прислонила чемодан к борту.

Следующая задача была гораздо труднее. Ухватившись за ремни, она приподняла один конец чемодана и попыталась поставить его вертикально. С первой попытки у нее не получилось, и чемодан выскользнул из ее рук. Звук падения показался ей громким, но опять же никто не вышел из кают. Время от времени на пароходе, который на полном ходу качался на волнах, извергая клубы дыма из труб, раздавались случайные звуки, и пассажиры к ним привыкли.

Во второй раз она взялась за дело с большим усердием. Августа встала на колени, взялась за ремень обеими руками и медленно приподняла чемодан. Когда она наклонила его на сорок пять градусов, Мики внутри заерзал, сместившись к нижнему концу, и приподнимать чемодан стало легче.

Вставший вертикально чемодан Августа прислонила к перилам бортика.

Теперь оставалось выполнить самое трудное. Она наклонилась, ухватилась за нижний ремень и изо всей силы потянула вверх. Она поднимала лишь часть груза, потому что другая покоилась на перилах, но все равно она тратила последние силы, чтобы приподнять чемодан хотя бы на дюйм. Ремень опять выскользнул из ее замерзших пальцев, и чемодан упал.

Она поняла, что не справится.

Облокотившись на перила, она отдыхала, понимая, что почти лишилась сил. Но сдаваться нельзя. В конце концов, не зря же она проделала такую работу. Нужно попытаться еще раз.

Она наклонилась и снова ухватилась за ремень.

– Августа, что ты делаешь? – донесся до нее сдавленный голос Мики.

Она ответила низким, четким тоном:

– Вспомни, как погиб Питер Миддлтон.

Голос в чемодане затих.

– Ты умрешь той же смертью.

– Нет, Августа, умоляю тебя, любовь моя!

– Только вода, заполняющая твои легкие, будет холоднее и солонее, но ты ощутишь весь ужас, чувствуя, как смерть сжимает своей костлявой рукой твое сердце.

– Помогите! Помогите! На помощь! Кто-нибудь, спасите меня! – закричал Мики.

Августа потянула ремень что есть мочи. Нижний конец чемодана приподнялся над палубой. Поняв, что происходит, Мики закричал громче и испуганней. Его голос почти перекрывал шум двигателей и моря. Рано или поздно кто-то обязательно обратит на него внимание. Августа попыталась еще раз. У нее получилось приподнять низ чемодана до уровня груди, но она остановилась, не в силах продолжать. Мики отчаянно бился внутри, стараясь выбраться. Августа закрыла глаза, сжала зубы и потянула вверх из последних сил. Что-то хрустнуло в спине, но она, преодолевая боль, продолжала тянуть. Теперь нижний конец чемодана был выше верхнего. Съехав несколько дюймов по перилам, он остановился. Спина Августы ныла от боли. В любой момент на палубу мог выйти какой-нибудь полупьяный пассажир, привлеченный криками Мики. Это будет конец. Она сосредоточилась, зажмурилась, заскрежетала зубами, чтобы подавить боль в спине, и навалилась на чемодан всем телом.

Медленно чемодан поехал по поручням вперед, а затем свалился в бездну.

Мики испустил долгий крик, погасший в ночи.

Августа оперлась о борт, постанывая от боли, и смотрела, как огромный чемодан, кувыркаясь в воздухе, падает в воду вместе со снежинками, словно ничего не весит. Наконец он плюхнулся в волны и исчез.

Через мгновение он вынырнул. Августа поняла, что какое-то время он будет плавать. Боль в спине усилилась и стала почти непереносимой. Ей захотелось лечь, но она не отходила от ограждения и не сводила глаз с чемодана, покачивавшегося на волнах. Потом он исчез из виду. За спиной у нее послышался мужской голос:

– Мне показалось, я слышал, как кто-то звал на помощь, – озабоченно спросил незнакомец.

Августа с трудом повернулась и увидела приятного молодого человека в шелковом халате с шарфом на шее.

– Это была я, – сказала она, выдавливая улыбку. – Мне приснился кошмар, я крикнула во сне, а потом вышла, чтобы развеяться.

– Ах, вот как. А сейчас с вами все в порядке?

– Лучше быть не может. Благодарю вас за любезность.

– Ну что ж. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Молодой человек вернулся в свою каюту.

Скоро она тоже вернется в свою каюту, но ей хотелось подольше посмотреть на море. Чемодан утонет не сразу. Вода будет проникать в него струйками через маленькие щели. Мики будет понемногу всплывать, колотя в крышку. Когда вода покроет его нос и рот, он задержит дыхание, насколько это возможно. Но в конце концов тело заставит его сделать непроизвольный вдох, и холодная морская вода потечет по его горлу и проникнет в его легкие. Он будет корчиться в муках и биться в последней отчаянной попытке освободиться, охваченный ужасом, но его движения станут слабее, а потом и вовсе прекратятся. Все покроется мраком, и он умрет.

VI

Хью подъезжал к Чингфорду и выходил из вагона с грустными мыслями. Несмотря на то что ему хотелось как можно быстрее оказаться в постели, он остановился на мосту в том месте, где утром Мики застрелил Тонио. Сняв шляпу, он постоял минуту под падающим снегом, вспоминая своего товарища в бытность его подростком и мужчиной. Потом продолжил путь, задумавшись над тем, как гибель Тонио повлияет на министерство иностранных дел и на его отношение к Кордове. До сих пор Мики удавалось ускользнуть от полиции. Но независимо от того, поймают его или нет, Хью сможет воспользоваться тем, что он стал свидетелем убийства. Газеты любят печатать отчеты об убийствах, смакуя каждую подробность. Общественность возмутится тем, что иностранный дипломат был убит при свете дня, и члены парламента, пожалуй, потребуют какой-то реакции. Вряд ли теперь британское правительство признает Папу Миранду в качестве нового руководителя Кордовы. В качестве наказания семейства Миранды министерство иностранных дел может поддержать семейство Сильва. А это значит, что Хью может надеяться на выплату каких-то компенсаций акционерам гавани Санта-Марии.

Чем больше он об этом думал, тем сильнее в его душе разгоралась надежда.

Он также надеялся, что Нора уже спокойно спит. Ему не хотелось выслушивать ее упреки и сетования на то, что ей приходится весь день заботиться о детях и самой наводить порядок в унылой хижине в какой-то богом забытой дыре. Ему хотелось просто лечь под одеяло и закрыть глаза. Завтра он еще раз обдумает случившееся сегодня и постарается понять, как эти события повлияют на его судьбу и судьбу его банка.

Пересекая по тропинке сад, Хью с разочарованием заметил свет за шторами. Значит, Нора не спит. Он тихо повернул ключ, проскользнул в прихожую, разделся и зашел в гостиную. К его удивлению, он увидел, что на диване сидят три мальчика в пижамах и рассматривают книжку с картинками. Но гораздо сильнее его удивила Мэйзи, сидевшая рядом с ними и читавшая эту самую книжку.

Увидев его, все три сына подпрыгнули и побежали к нему. Он обнял и поцеловал их по очереди: самого младшего, Сола, затем Сэмюэла и под конец одиннадцатилетнего Тоби. Двое младших просто радовались его появлению, но во взгляде Тоби читалось какое-то напряжение.

– В чем дело, старина? – шутливо обратился к нему Хью. – Что-то случилось? Где мама?

– Уехала за покупками, – сказал он и разрыдался.

Хью обхватил его плечи рукой и посмотрел на Мэйзи.

– Я пришла примерно в четыре часа. Наверное, Нора уехала сразу после тебя.

– Она оставила их одних?

Мэйзи кивнула.

Хью рассердился. Дети провели дома одни почти весь день. С ними могло случиться все, что угодно.

– Как она могла так поступить?! – с негодованием воскликнул он.

– Она оставила записку, – сказала Мэйзи, протягивая ему конверт.

Хью открыл его и прочитал единственное слово в письме: «ПРОЩАЙ».

– Оно не было запечатано. Тоби его прочитал и показал мне.

– В это трудно поверить, – сказал Хью, но едва вымолвил эти слова, как почувствовал, что, напротив, поверить в это было проще простого. Нора всегда ставила превыше всего свои желания, а к детям особой привязанности она не испытывала. Наверное, она решила уехать к отцу.

А записка говорила о том, что возвращаться она не намерена.

Хью даже не знал, что и думать.

Первым делом нужно позаботиться о мальчиках. Нельзя показывать им, что он расстроен, иначе это огорчит их еще больше. Пока что следует забыть о своих чувствах.

– Вы засиделись допоздна. Пора спать! А ну, марш в кровать!

Он проводил их до лестницы на второй этаж. Сэмюэл с Солом спали в общей спальне, а Тоби в отдельной комнате. Хью подоткнул одеяла малышей, а потом вернулся к старшему и склонился над ним, чтобы поцеловать.

– Миссис Гринборн такая мировая, – сказал Тоби.

– Я знаю. Она была женой моего лучшего друга Солли. Но он умер.

– И хорошенькая.

– Ты действительно так считаешь?

– Да. А мама вернется?

Как раз этого вопроса Хью и боялся.

– Конечно, вернется.

– Правда?

Хью вздохнул.

– Сказать по правде, старина, я не знаю.

– А если не вернется, то пусть за нами присматривает миссис Гринборн, ладно?

«Устами младенца глаголет истина», – подумал Хью, но уклонился от ответа.

– Она управляет больницей. Ей и так приходится заботиться о пациентах. Не думаю, что у нее будет время приглядывать еще и за такими сорванцами, как вы. Ну ладно, хватит вопросов. Спокойной ночи.

Тоби, казалось, не убедили его слова, но настаивать мальчик не стал.

– Спокойной ночи, папа.

Хью задул свечу и вышел из комнаты, закрыв за собой дверь.

Мэйзи приготовила какао.

– Я думаю, тебе не помешало бы бренди, но я его не нашла.

Хью улыбнулся.

– Мы, представители низшего среднего класса, не можем позволить держать в доме дорогие спиртные напитки. А вот какао – в самый раз.

Кофейник с чашками стояли на подносе, но никто к ним не притронулся. Хью с Мэйзи стояли посреди комнаты и смотрели друг на друга.

– Я прочитала в дневной газете об убийстве и приехала, чтобы проверить, не случилось ли с тобой чего, – сказала Мэйзи. – Дети были одни в доме, и я сварила им суп. Потом мы ждали тебя.

Она закончила скромной улыбкой, словно предлагавшей Хью продолжить рассказ.

Его вдруг охватила дрожь. В поисках опоры он взялся за спинку стула.

– Денек выдался еще тот, – сказал он неровным голосом. – Мне как-то не по себе.

– Тебе лучше присесть.

Но Хью не сел, а неожиданно обвил ее тело руками, всецело охваченный вспыхнувшим чувством.

– Обними меня, – попросил он.

Она прижала его к себе.

– Я люблю тебя, Мэйзи. И всегда любил.

– Я знаю.

Он посмотрел ей в глаза, поблескивавшие от слез. Одна слезинка не удержалась и скатилась по щеке. Он поцеловал след от нее.

– Наконец-то, – сказал он. – После всех этих долгих лет.

– Давай сегодня ляжем вместе, Хью, – предложила она.

Он кивнул.

– И с этой ночи всегда будем спать вместе, – добавил он и снова поцеловал ее.

Эпилог

1892 год

Из газеты «Таймс»:

НЕКРОЛОГИ

30 мая после продолжительной болезни в своей резиденции в Антибе во Франции скончался граф Уайтхэвен, бывший старший партнер Банка Пиластеров.

– Умер Эдвард, – сказал Хью, просматривая газету.

Рядом с ним в купе сидела Мэйзи в желтом летнем платье в красный горошек и в желтой шляпке с лентами. Они ехали на церемонию окончания учебного года в Уиндфилдской школе.

– Он, конечно, был еще той свиньей, но его мать будет скучать по нему.

Последние полтора года Августа с Эдвардом жили вместе на южном берегу Франции. Несмотря на произошедшее, синдикат выделил им такое же содержание, как и остальным Пиластерам. Оба были инвалидами: Эдвард страдал от последней стадии сифилиса, а у Августы сместились позвонки, и она почти все время проводила в кресле на колесах. Хью слышал, что, несмотря на болезнь, она стала своего рода некоронованной правительницей английского сообщества в той части света: сватала молодых людей, разрешала споры, устраивала общественные мероприятия и следила за соблюдением этикета.

– Он любил мать, – сказал Хью.

Мэйзи с легким удивлением посмотрела на него.

– Зачем ты это говоришь?

– Это единственное, что можно сказать о нем хорошего.

Она нежно улыбнулась и поцеловала его в нос.

Паровоз с пыхтением подъехал к станции Уиндфилд, и они вышли. Тоби закончил свой первый год обучения, а для Берти этот год был последним. День выдался теплым, ярко светило солнце. Мэйзи открыла солнечный зонтик – из того же шелка в горошек, как и ее платье, – и они пошли к школе, держась за руки.

За последние двадцать шесть лет здесь многое изменилось. Их старый директор, доктор Поулсон, давно скончался, и школьный двор украшала его статуя. Новый директор по-прежнему ходил с внушительной тростью в руке, которую они называли Хлестуном, только пускал ее в ход значительно реже. Спальня четвероклассников до сих пор находилась в здании бывшей молочной фермы у каменной часовни, но рядом с ним построили новое учебное здание для всех школьников. И преподавали теперь здесь лучше: Тоби с Берти изучали не только латынь с греческим, но и математику с географией.

Перед холлом Хью с Мэйзи встретили Берти, который уже вытянулся выше Хью, – трудолюбивого и тихого юношу с серьезным взглядом. Внешне он чем-то напоминал брата Мэйзи Дэна, и было сразу видно, что он из Рабиновичей.

Поцеловав мать, он пожал руку Хью.

– У нас тут суматоха, – сказал он. – Не хватает копий школьного гимна, и четвероклассники сейчас переписывают их как сумасшедшие. Мне нужно проследить, чтобы они поспели к назначенному времени.

И он побежал выполнять поручение. Хью с любовью проследил за ним, с ностальгией вспоминая, как когда-то ему самому казались ужасно важными все школьные дела.

Потом они встретили Тоби. Младшим школьникам теперь не обязательно нужно было носить фраки с цилиндрами: на Тоби была соломенная шляпка и короткая куртка.

– Берти говорит, что после церемонии я могу попить с вами чай у него, если вы не против, правда?

– Конечно, – рассмеялся Хью.

– Спасибо, папа! – и Тоби помчался дальше.

В холле они, к своему удивлению, увидели Бена Гринборна, еще больше постаревшего и начавшего дряхлеть.

– Добрый день! А вы что здесь делаете? – обратилась к нему Мэйзи со свойственной ей прямотой.

– Мой внук сегодня выступает с речью от всех школьников, – ответил он хриплым голосом. – Я приехал послушать его.

Хью поразился. Берти не был Гринборну настоящим внуком, и старик прекрасно это знал. Неужели он к старости смягчился?

– Садитесь рядом, – предложил Гринборн.

Хью посмотрел на Мэйзи. Она пожала плечами и села, а за ней последовал Хью.

– Я слышал, вы поженились.

– В прошлом месяце, – ответил Хью. – Моя жена долго не соглашалась на развод.

Нора жила с каким-то бесшабашным моряком, и нанятый Хью детектив менее чем за неделю собрал доказательства адюльтера, после чего она согласилась.

– Не одобряю я разводов, – строго сказал Гринборн и вздохнул. – Но я слишком стар, чтобы давать какие-то советы. Столетие почти закончилось. Будущее принадлежит вам. Желаю вам всего наилучшего.

Хью дотронулся до ладони Мэйзи и сжал ее.

– Собираетесь отослать мальчика в университет? – спросил Гринборн, обращаясь к Мэйзи.

– Я не могу себе этого позволить. Я и школу-то оплачивала с трудом.

– Буду рад помочь.

– Как это любезно с вашей стороны! – удивилась Мэйзи.

– Мне следовало предложить это еще несколько лет назад. Но я считал, что вы охотница за состоянием, и я ошибался. Если бы вас беспокоили только деньги, то вы бы не вышли замуж за вот этого молодого Пиластера. Я был несправедлив по отношению к вам.

– Но вы не причинили мне никакого вреда.

– Тем не менее я вел себя слишком грубо. Я мало о чем сожалею, но это один из редких случаев.

В холл стали заходить школьники. Младшие садились прямо на пол у сцены, а мальчики постарше рассаживались по стульям сзади.

– Хью официально усыновил Берти, – сказала Мэйзи Гринборну.

Старик перевел взгляд и внимательно посмотрел на Хью.

– Полагаю, вы и есть настоящий отец ребенка, – сказал он прямо.

Хью кивнул.

– И как я не догадался с самого начала! Но неважно. Мальчик думает, что я его дед, поэтому на меня возложена ответственность, – прокашлявшись, он сменил тему: – Я слышал, синдикат собирается выплачивать дивиденды.

– Да, это так, – подтвердил Хью.

Он наконец-то избавился от всех активов Банка Пиластеров, и синдикат, спасший банк, получил небольшой доход.

– Все члены получат пять процентов от своих инвестиций.

– Превосходно. Не думал, что у вас что-то получится.

– Все благодаря новому правительству Кордовы. Оно передало активы семейства Миранды в собственность корпорации по строительству гавани Санта-Марии, и облигации теперь снова что-то стоят.

– А что случилось с тем молодым Мирандой? Негодяй был, каких поискать.

– С Мики? Его труп нашли в пароходном кофре, выброшенном на берег острова Уайт. Никто так и не выяснил, как он там оказался и что делал в чемодане.

Хью выезжал для опознания трупа; важно было установить личность погибшего, чтобы Рейчел наконец-то смогла выйти замуж за Дэна Робинсона.

Один из школьников раздал родителям и родственникам написанные чернилами копии школьного гимна.

– А чем собираетесь заняться вы, когда синдикат распустят? – спросил Гринборн Хью.

– Я как раз собирался обратиться к вам за советом. Мне хотелось бы основать новый банк.

– И как именно?

– Распространить акции на фондовом рынке. «Пиластер Лимитед». Как вам идея?

– Смело, но вы всегда отличались оригинальностью.

Некоторое время Гринборн размышлял.

– Любопытно, что крах вашего банка в действительности только укрепил вашу репутацию, потому что вы сумели взять ситуацию под свой контроль. В конце концов, как не доверять банкиру, который расплатился со всеми своими кредиторами после своего банкротства?

– Так… вы думаете, что у меня получится?

– Я уверен в этом. Я даже сам вложу свои средства в ваше предприятие.

Хью благодарно кивнул. Замечательно, что старый Гринборн одобрил его идею. К его мнению прислушивались все финансисты Сити, и его слово много стоило. Хью и сам пришел к мнению, что его план должен сработать, но поддержка Гринборна придала ему уверенности.

Все встали, когда вошел директор, а за ним учителя, почетный гость – член парламента от Либеральной партии – и Берти, староста старшеклассников. Вошедшие заняли свои места на сцене, Берти вышел к кафедре и сказал:

– Возьмите листки, которые вам раздали. Сейчас мы споем гимн школы.

Хью перехватил взгляд Мэйзи и гордо улыбнулся. Прозвучали знакомые ноты, и все присутствующие запели под аккомпанемент фортепьяно.

Час спустя Хью оставил Мэйзи и сыновей пить чай в комнате Берти и вышел на корт для игры в сквош в Епископской роще.

Стояла жара, как и двадцать шесть лет назад. В роще, казалось, ничего не изменилось – так же тихо и спокойно, те же березы и вязы, лениво стоящие в тишине и отбрасывающие спасительную тень. Хью без труда нашел дорогу до заброшенного карьера.

Он не стал спускаться по его крутым берегам – не настолько теперь он был ловок. Он сел на краю и бросил в пруд камень. Камень пробил стеклянную гладь, и от него во все стороны кругами разошлись волны.

Из всех, кто присутствовал здесь в тот памятный день, в живых остался только он, если не считать Альберта Кэммела в далекой Капской колонии. Все другие мертвы: Питер Миддлтон погиб в тот же день; Тонио был застрелен Мики в позапрошлое Рождество; сам Мики утонул в чемодане; а недавно и Эдвард скончался от сифилиса и был похоронен во Франции. Как будто в том далеком 1866 году из глубины этих вод поднялось таинственное зло, омрачившее их дальнейшие жизни, пробудившее в них такие темные страсти, как ненависть, жадность, эгоизм и жестокость, и навлекшее на них такие несчастья, как предательство, банкротство, болезни и убийства. Но сейчас все закончилось. Долги прошлого оплачены. Если и существовал какой-то злобный дух, он вернулся обратно на дно пруда. А Хью посчастливилось выжить.

Он встал. Пора возвращаться к семье. Перед тем как уйти, он обернулся и бросил прощальный взгляд на пруд.

Волны от камня исчезли, и поверхность пруда вновь сделалась зеркальной.

Content

Кен Фоллетт
Опасное наследство

Благодарности

Семейное древо

Пролог. 1866 год

I

II

III

IV

V

Часть первая. 1873 год

Глава первая. Май

I

II

III

IV

Глава вторая. Июнь

I

II

III

IV

Глава третья. Июль

I

II

III

IV

V

Глава четвертая. Август

I

II

III

IV

V

VI

Глава пятая. Сентябрь

I

II

III

Часть вторая. 1879 год

Глава первая. Январь

I

II

III

IV

Глава вторая. Апрель

I

II

III

IV

Глава третья. Май

I

II

III

IV

Глава четвертая. Июнь

I

II

III

Глава пятая. Июль

I

II

Часть третья. 1890 год

Глава первая. Сентябрь

I

II

III

IV

Глава вторая. Октябрь

I

II

III

Глава третья. Ноябрь

I

II

III

IV

Глава четвертая. Декабрь

I

II

III

IV

V

VI

Эпилог