Чеслав Станиславович Кирвель, Александр Александрович Бородич, Виктор Войцихович Карпинский и др

История философии

Допущено

Министерством образования Республики Беларусь в качестве учебника для студентов учреждений высшего образования по философским специальностям

Под редакцией доктора философских наук профессора Ч.С. Кирвеля

Авторы: А.А. Бородич, А.В. Бодаков, Н.Н. Беспамятных, Е.В. Белоусова, И.В. Бусько, В.В. Карпинский, Ч.С. Кирвель, Г.Н. Кобяк, А.И. Копытко, Л.Л. Мельникова, У.Д. Розенфельд, О.А. Романов, С.З. Семерник, Д.Я. Смаль, Л.И. Цыганкова, Г.Н. Щелбанина

Рецензенты:

кафедра философии Белорусского государственного педагогического университета им. М. Танка (кандидат философских наук доцент А.В. Кузнецов);

доктор философских наук профессор, член-корреспондент Национальной академии наук Беларуси П.А. Водопьянов

В оформлении обложки использована картина М.В. Нестерова «Два философа»

Предисловие

Одной из кардинальных проблем философии является проблема смысла и целей человеческого бытия. Специфика философии – теоретическое осмысление общечеловеческого опыта и всей совокупности знаний с целью выработки целостного теоретического мировоззрения. Что такое мир? Откуда он произошел? Кто мы? Почему и зачем существуем? Куда идем? Что представляют собой жизнь, смерть, счастье? Все это вечные вопросы, и на них приходится снова и снова искать ответы каждому человеку и каждому новому поколению. Эти вопросы являются глубинной потребностью человека как такового. Отсюда – неуничтожимость философии. Могут рушиться империи, сменяться режимы, приходить к власти новые люди, а философия останется.

У философии всегда есть будущее, поскольку ни отдельный человек, ни общество в целом не могут обойтись без мировоззренческих ориентиров, без формирования смысложизненных идеалов и ценностных установок. Поиски правильного мировоззрения, окрыляющие успехи и трагические заблуждения, столкновение взглядов и непримиримые дискуссии – все это не только искания и находки, муки и радости, злоключения и достижения отдельных философствующих индивидов. Все это – важнейшее измерение интеллектуальной биографии человечества, его духовные драмы и коллизии.

Немецкий философ К. Ясперс писал: «Мы осмелимся утверждать: философии не может не быть, пока живут люди. Философия содержит притязание: обрести смысл жизни поверх всех целей в мире – явить смысл, охватывающий эти цели, – осуществить, как бы пересекая жизнь, этот смысл в настоящем – служить посредством настоящего одновременно и будущему – никогда не доводить какого-либо человека или человека вообще до средства.

Постоянная задача философствования такова: стать подлинным человеком посредством понимания бытия или, что то же самое, стать самим собой…»[1].

Потребность философствования укоренена в самой природе человека. Человек философствует потому, что он человек. «Все люди, – писал выдающийся древнегреческий философ Аристотель, – по природе стремятся знать… Укрепляться в мудрости и познавать самих себя свойственно людям. Невозможно жить без этого». Люди мыслят, стремятся к знанию и, следовательно, не могут не переходить от решения простых проблем к более сложным, от рассмотрения отдельных, видимых предметов и явлений к анализу первопричин всего универсума, бытия как целого, к вопросам о его глубинных основаниях и месте человека в нем. Люди испытывают бесконечное изумление перед лицом бытия, и поэтому у них возникает неистребимая потребность прояснить его тайны и смыслы. Иначе говоря, люди не могут не вступить на путь философствования. Жизнь в философствовании – это путь мыслящего человека. В этом смысле все мы философы, в каждом из нас присутствуют хотя бы начатки философских мыслей. Все мы имеем философские предпочтения, даже если этого зачастую и не осознаем. Изучение курса философии лишь пробуждает изначально присущую каждому человеку потенцию мыслителя.

При этом следует подчеркнуть, что частные науки (физика, химия и т. п.), несмотря на все свои достижения, не в состоянии дать ответы на мировоззренческие, смысложизненные (вечные) вопросы. Ибо при ближайшем рассмотрении обнаруживается, что эти вопросы не имеют научного решения. Их постановка и осмысление – извечное дело философии. В этом ее не могут подменить никакие другие науки. Видимо, поэтому неослабный интерес к философским проблемам испытывают многие представители узкоспециализированных профессий. Можно предположить, что по мере углубления специализации у профессионалов творческого склада будет даже обостряться интерес к общемировоззренческим проблемам. Все дело в том, что каждый из нас сначала член общества, гражданин государства, личность, выполняющая разнообразные роли, выступающая в качестве отца, матери, воспитателя и т. д., а потом уже специалист в какой-либо конкретной сфере. Да и для того чтобы быть полноценным специалистом, с пользой для людей выполнять свои профессиональные обязанности, нужно научиться видеть связь своей деятельности с жизнью общества в целом, знать и понимать многое из того, что на первый взгляд не связано именно с твоей профессией. Как в прошлом, так и в настоящем фундаментальные открытия в той или иной области знания совершались людьми универсально образованными, прекрасно ориентирующимися в общей социальной картине мира, в литературе, искусстве, истории и т. д. Прав был известный ученый Т. Лихтенберг, когда говорил: «Кто не понимает ничего, кроме химии, тот и ее понимает недостаточно». Индивид, деятельность и интерес которого замкнулись на каком-то узком, локальном участке, по необходимости превращается в частичного человека, человека-функцию, у которого формируется психология винтика. Избежать такого рода участи – жизненно важная задача любого человека.

Речь идет, собственно, о самоопределении человека в мире, о поисках им своего пути в обществе, о потребности понять себя, осмыслить свою жизнь и судьбу. Все эти проблемы чрезвычайно важны для человека, затрагивают самую суть его бытия. Однако из того, что каждый из нас может и должен решить эти проблемы самостоятельно, вовсе не следует, что всякий раз надо изобретать заново средства их решения. Эти средства создавались в ходе развития различных сфер культуры человечества. В наиболее концентрированном виде они представлены в философии, которая профессионально была сориентирована на их поиск. Отсюда – необходимость при решении всех этих проблем опираться на уже накопленные знания, на предложенные мыслителями всех эпох и народов варианты их понимания и интерпретации.

Цель философии – формирование теоретически обогащенных умов, способных к критическо-творческому прочтению окружающей действительности, к постановке и анализу сложных вопросов, к поиску самостоятельного ответа на важнейшие проблемы человеческого бытия. Она призвана научить человека широко и глобально мыслить, помочь ему стать сознательным субъектом исторического творчества и вместе с тем выработать у него иммунитет относительно опасных искушений нашего времени – бездумного иррационализма и мистики, узколобого прагматизма и эгоизма, бездуховного сциентизма и технократизма, однобокого профессионального кретинизма и ограниченности, ненасытного потребительства и стяжательства и т. д. Ее задача – воспитание человека высокогуманного и нравственного, с развитым чувством гражданского долга и любви к отечеству. Назначение философии – способствовать возвышению человека, доказать «существование человека как человека» (Э. Агацци). И в осуществлении этого своего назначения философия должна быть мужественной и последовательной. Философия должна противостоять всем, кто оскорбляет и унижает человека в других и в себе самом, кто пытается навязать ему ложные, антигуманные ценности. Она также должна противостоять тем силам в мире, которые в наше сложное переходное время под видом утверждения общечеловеческих ценностей и реализации идеи «нового мирового порядка» стремятся осуществить свой корпоративный, эгоистический интерес, пытаются навязать тем или иным странам и народам ложные перспективы и тупиковые пути исторического движения, направить их развитие в русло уготованного будущего. В этом великая миссия философии.

Особенно роль философии, философско-обобщающего взгляда на мир становится заметной и важной в период кризисов культуры, в переходные эпохи, когда прежние идеалы, принципы и нормы уже не действуют, а новые еще не сложились. Именно с такой ситуацией мы столкнулись сегодня. В настоящее время мир, в котором мы живем, вступил в полосу непредсказуемых перемен. Современная полная противоречий и неожиданностей фаза развития человечества, открывая людям немало новых перспектив и возможностей, в то же время кардинальным образом изменила нашу маленькую планету, поставила перед людьми трудноразрешимые, не имеющие аналогов в прошлом проблемы и грозит им всевозможными потрясениями и катаклизмами. Неопределенность и альтернативность исторического развития ставит нас перед необходимостью оглядеться и задуматься над тем, что же происходит с людьми, куда идет наша цивилизация.

На исходе XX в., когда стала очевидной возможность разного рода катастроф (экологической, демографической и др.), возникла настоятельная потребность поиска новых путей социокультурного развития человечества, выработки новых ценностей, новой мировоззренческой системы координат, которая призвана обеспечить стратегию выживания человечества. Философия, обладая многовековым опытом критически-рефлексивного размышления над самыми фундаментальными проблемами человеческого бытия, может и должна помочь людям в осмыслении и решении всех этих сложных и животрепещущих вопросов современности, в поисках ответа на «вызов среды».

Будучи самосознанием своей эпохи, философия занимает центральное место в социогуманитарной подготовке студента, в формировании его духовной культуры и мировоззрения.

Отправным звеном и важнейшим этапом в овладении философской культурой является изучение истории философии, ознакомление с процессом становления и развития философских идей. Для того чтобы достичь вершин современных философских проблем, необходимо проделать непростой путь – путь изучения философского наследия прошлых эпох. Причем это особенно важно, как уже отмечалось, в переломные моменты истории, подобные нынешнему, когда обеспокоенное человечество обращается к прошлому опыту с тем, чтобы извлечь из него уроки и постараться не повторять допущенных когда-то ошибок. Здесь роль философии уникальна и незаменима. Так, порой то, что кажется новым или принимается за новое в современной духовной жизни людей, на самом деле уже давно получило определенное решение в тех или иных философских учениях, неоднократно рассматривалось и обсуждалось мыслителями прошлых эпох. Поэтому можно определенно утверждать, что изучение истории философии является ни с чем не сравнимой школой мысли. Можно также, безусловно, согласиться с высказыванием русского философа А.Ф. Лосева о том, что история философии является базой духовной культуры вообще.

Подготовка к изданию настоящего учебника имеет свою историю. В 1997 г. Гродненским государственным университетом им. Я. Купалы было выпущено учебное пособие по курсу истории философии «Гісторыя філасофіі» на белорусском языке. В нашей республике это был первый и в целом удачный опыт. Учебное пособие получило положительные читательские отклики.

В 2001 г. издательство «Новое знание» опубликовало учебник «История философии» на русском языке. Это был кардинально переработанный и обновленный вариант учебного пособия «Гісторыя філасофіі» – первое фундаментальное учебное издание по истории всемирной философии в Республике Беларусь. Учебник не только имел образовательное значение, но и по своему содержанию и ценностной направленности был призван оказать существенное воздействие на развитие духовно-культурного процесса в белорусском обществе, стать общекультурным явлением.

В 2002 г. учебник «История философии» получил диплом лауреата Первого республиканского конкурса учебников и учебных пособий по общественным наукам для высших учебных заведений.

С тех пор прошло более десяти лет. Появилось много новых и интересных разработок, посвященных историко-философской проблематике, в частности истории русской и белорусской философской мысли. Предлагаемое издание представляет собой синтез всех этих новаций и разработок. Авторы постарались учесть конструктивные критические замечания и пожелания читателей, обобщили опыт преподавания дисциплины «История философии», а также достаточно хорошо изученный опыт внедрения в учебный образовательный процессе высших учебных заведений.

В целом все три издания являются результатом непрекращающегося процесса работы гродненских философов над осмыслением и изложением истории всемирной философии.

Учебник состоит из четырех структурных разделов: «Философия Древнего мира и Средневековья», «Западноевропейская философия Нового и Новейшего времени», «История русской философской мысли», «Философская мысль Беларуси». Как представляется, данная структура с некоторой степенью приближенности сообразуется с разделяемым нами принципом геосоциокультурной и исторической типологии философской мысли.

Цель учебника – помочь изучающим историю философии составить первоначальное представление о важнейших школах и течениях, выдающихся мыслителях, о характере решения кардинальных проблем человеческого бытия, начиная с поиска ответа на вопрос «что есть человеческое счастье?» философов древности и кончая утонченными размышлениями мыслителей XX–XXI вв. о судьбах современной цивилизации.

Сознавая всю сложность задач, которые были поставлены перед авторами, и понимая, что выбор и содержание излагаемых проблем, а также структура учебника, форма подачи материала требуют дальнейшего совершенствования, мы с благодарностью примем замечания и предложения читателей.

Авторами отдельных глав и параграфов являются: А.А. Бородич (Вводная гл.; гл. 3; гл. 9, § 1–4; гл. 10, § 4 (А. Шопенгауэр); гл. 11, § 1–4, 9; гл. 14, § 9; гл. 15); А.В. Бодаков (гл. 8, § 5); Н.Н. Беспамятных (гл. 1); Е.В. Белоусова (гл. 12, § 5); И.В. Бусько (гл. 7, § 2); В.В. Карпинский (гл. 5, § 1, 3, 4, 6; гл. 8, § 2–4; гл. 10, § 4 (С. Кьеркегор); гл. 11, § 5, 12); Ч.С. Кирвель (Предисловие; гл. 2; гл. 4; гл. 5, § 2; гл. 6, § 1, 3, 4; гл. 7, § 1, 3–7); Г.Н. Кобяк (гл. 6, § 2); А.И. Копытко (гл. 15); Л.Л. Мельникова (гл. 8, § 1, 5, 6; гл. 10, § 1–3, 5 (В. Дильтей), 6, 7; гл. 11, § 6–8, 10, 11; гл. 14, § 10; Вместо заключения); У.Д. Розенфельд (гл. 13, § 1–3, 5–8, 10; гл. 14, § 1–8; гл. 16); О.А. Романов (гл. 12, § 1, 2, 4; гл. 13, § 4, 9); С.З. Семерник (гл. 5, § 5); Д.Я. Смаль (гл. 10, § 5 (Ницше, Бергсон); гл. 12, § 3); Л.И. Цыганкова (гл. 9, § 2–4); Г.Н. Щелбанина (гл. 16).

Ч.С. Кирвель

Глава вводная

Сущность, генезис и типология историко-философского процесса

Предмет истории философии

Как речной поток живет лишь потому, что поддерживается движением множества струй, так и человеческая история слагается из множества различных процессов, одни из которых образуют гражданскую историю, другие – экономическую, третьи – историю техники, четвертые – науки и т. д. Все вместе они создают необыкновенно яркую, многокрасочную и цельную палитру развивающегося общества. Видное место в динамике социокультурных отношений принадлежит объективной истории философии. Показательно, что философия как специфический способ духовного освоения мира возникает лишь тогда, когда общество достигает достаточно высокого уровня развития. Знаменитый французский мыслитель Р. Декарт (1596–1650) был убежден, что именно философия отличает культурных людей от дикарей и варваров, а «народ тем более цивилизован и образован, чем лучше у него философствуют; поэтому нет для государства большего блага, как иметь истинных философов»[2].

Под объективной историей философии мы понимаем реальный процесс сотворения фундаментальных идей о взаимоотношениях человека с миром, динамику их становления, развития и смены. В свою очередь, мысленная реконструкция этого процесса в работах специалистов будет уже ее субъективной историей[3]. Постижение реальной истории философии практически бесконечно, поскольку меняется контекст рассмотрения соответствующих идей, для их описания используются разные методологические подходы, ставятся новые цели и задачи. За многие столетия философы создали немало различных альтернативных образов физического, социального и духовного миров, высказали глубокие суждения о том, как постичь истину, утвердить добро, открыть красоту и тем самым создать условия для самоосуществления человека.

Однако нужно ли нашему современнику знать, где, когда и почему возникла философия, как происходило ее становление и развитие? Ответ содержится в природе самого философского знания. Ведь философия – это не просто совокупность определенных сведений. Издавна под нею понимали стремление достичь мудрости. Если говорить коротко, философия представляет собой теоретически упорядоченную систему мировоззренческих идей, которые раскрывают и оценивают характер отношения человека к миру и служат духовными ориентирами для наших действий. Вот почему в сокровищнице истории мировой философской мысли можно найти убедительные ответы на вопросы, что такое человек и каково его отношение к природе и обществу, что представляет собой справедливость и каково ее место в межличностных связях и пр. Особенно важно то, что история философии прекрасно демонстрирует закономерную смену подобных отношений во времени и предлагает большой набор обоснованных ценностей, которые необходимы для ориентации в тех или иных принципиально возможных жизненных ситуациях.

Знакомство с философской культурой минувших тысячелетий помогает нам лучше разобраться и в современных проблемах. Существуют фундаментальные вопросы человеческого бытия, которые проходят через всю историю цивилизации. Издавна многие лучшие умы настойчиво искали ответы на глубинные смысложизненные вопросы о субстанции мироздания как исходной основе всего многообразия сущего, об удивительном феномене человека, который парадоксальным образом сочетает в себе объективные особенности натурального мира и уникальные черты субъективно-духовной реальности, об обществе как социальной форме коллективной жизни людей, о путях познания действительности. Большой интерес представляют и предложенные мыслителями минувших эпох способы решения глубинных вопросов бытия. Разве сегодня устарела мысль Р. Декарта о необходимости собственным разумом проверять прежние теоретические положения, невзирая на высокий авторитет их творцов?

Интерес нашего современника к философским системам прошлого, однако, не ограничивается выдвинутыми некогда проблемами и созданными образцами их решения. Важное значение имеют также разработанные схемы познания мира. Так, различные возможности для мыслящего субъекта открывались теорией немецкого философа Г.В. Лейбница и учением английского философа Дж. Локка. Первый уподоблял человеческую душу мраморной глыбе с едва заметными на ней штрихами знаний. Задача опыта, полагал Лейбниц, – превратить слабо видимые линии в четкие контуры, т. е. перевести невнятные знания в логически строгие и ясно выраженные словами. Идеалом же второго была чувственно зафиксированная достоверность знаний, тогда как разуму отводилась вспомогательная роль источника простых эмпирических суждений.

Необходимо отметить, что философия отнюдь не ограничивается теоретическим воспроизведением жизненных принципов, идеалов и норм, которые спонтанно возникают в культуре. Важнейшее ее значение в том, что она создает такие духовные конструкции, которые становятся основой новых систем миропонимания. Поэтому вопреки расхожему мнению философы весьма практичные люди. Активная общественная позиция не однажды требовала от них не только виртуозной техники мышления и масштабного видения проблемы, но и большого гражданского мужества. Не случайно пытались подкупить Спинозу, угрожали Бердяеву, преследовали Лосева, устраивали гонения на других философов, не останавливаясь даже перед их физическим уничтожением.

Итак, предметом истории философии является, во-первых, система исторически возникающих и развивающихся фундаментальных идей относительно бытия человека в мире, во-вторых, культурно-организационные формы, которые объединяют эти идеи и их носителей. К таким формам принадлежат философские учения, школы, течения и направления.

Философское учение представляет собой совокупность упорядоченных воззрений, которые затрагивают универсальные стороны взаимоотношений человека с природной и социально-культурной средой. Чаще всего оно связывается с именем определенного мыслителя, например учение Демокрита (ок. 460 до н. э – ?) или учение Дж. Бруно (1548–1600). Порой, говоря о философском учении, выделяют не всю систему взглядов того или иного мыслителя, а лишь ее фрагмент, посвященный решению какой-либо важной проблемы: учение об идеях Платона, гносеология И. Канта и т. п. Когда у основателя определенного учения появляются последователи, продолжающие развивать его идеи, тогда формируются философские школы. При всем содержательном различии в решении представителями школ философских проблем их сближает согласие по базовым положениям. Широкую известность, в частности, получили школы платоников, картезианцев, марксистов. Множество школ, предлагающих альтернативные варианты развития единых исходных принципов, образует философское течение. Еще недавно весьма популярны были такие течения, как неопозитивизм и экзистенциализм.

Самыми масштабными образованиями в историко-философском процессе выступают философские направления. Они охватывают целый ряд философских течений и существуют длительное время, переходя из эпохи в эпоху. Философские направления различаются тем, что каждое из них формируется и развивается под определяющим влиянием отдельного вида философского знания. Особенно заметное воздействие на их становление и развитие оказали материализм, идеализм, сенсуализм (от лат. sensus – ощущение, восприятие), рационализм (от лат. ratio – разум) и иррационализм. Эти виды знания выделяются по различным основаниям – бытийственным, познавательным, по своему отношению к проблеме сознательного контроля над событиями. Доминирующий вид такого знания дает наименование всему философскому направлению. Вот почему материализм, идеализм, сенсуализм, рационализм и иррационализм рассматриваются как основные направления философии.

Сторонники материализма за первичное начало бытия принимают материю и отрицают реальность сверхъестественных явлений. Материалистические учения, однако, содержательно неоднородны. Так, вулmгарный материализм признает материю единственно сущей реальностью. Сознание в системе подобных взглядов не имеет даже относительной самостоятельности. Немецкий естествоиспытатель и философ К. Фогт, например, заявлял, что мозг производит мысль точно так же, как печень выделяет желчь. Вульгарный материализм лишает себя возможности постичь природу духовной реальности. Натуралистический материализм опирается на достижения естествознания, является их своеобразным философским обобщением. К его достоинствам следует отнести исследование общих черт строения материи, описание и объяснение некоторых ее фундаментальных свойств, разработку проблем детерминизма (от лат. determino – определяю) – философского учения о закономерной взаимосвязи и причинной обусловленности всех явлений. Вместе с тем у него имеется существенный недостаток, который состоит в попытке объяснить бытие человека и общества преимущественно природными факторами. Ярким представителем натуралистического материализма был французский исследователь П. Гольбах (1723–1789). Отмеченные недостатки в значительной мере преодолевает диалектический и исторический материализм, созданный немецкими мыслителями К. Марксом (1818–1893) и Ф. Энгельсом (1820–1895). Для данного учения характерен анализ явлений в системе их внешних и внутренних связей и отношений. При этом, как правило, принимается во внимание историчность объекта, его способность изменяться во времени.

Идеализм, напротив, в качестве первоначала сущего признает духовную реальность. Различают объективны ми субъективный идеализм. Когда духовный мир наделяется признаками самостоятельного существования, независимо от природы и человека, тогда перед нами образец объективного идеализма, а если реальность рассматривается лишь как содержание сознания, то идеализм принимает субъективную форму. Создателем наиболее масштабной системы объективного идеализма был немецкий философ Г.В.Ф. Гегель (1770–1831). Среди сторонников субъективного идеализма выделяется английский философ Дж. Беркли (1685–1753).

Материалистический и идеалистический виды философского знания связаны с различным подходом к проблеме первоначала бытия.

Сенсуализм и рационализм выражают уже иной аспект философии, относящийся к проблеме получения знания. Если сенсуалисты в качестве главной формы познания выдвигают чувственное восприятие, то рационалисты – разум. Каждое из этих направлений выступает в двух вариантах – материалистическом и идеалистическом. Согласно материалистическому сенсуализму, чувства связывают человека с внешним миром и служат основой для формирования адекватного образа реальных вещей. Видным его представителем был немецкий мыслитель Л. Фейербах (1804–1872). Иначе рассматривается процесс познания в идеалистическом сенсуализме. Здесь чувства признаются некоей самодостаточной сферой действительности, определяющей содержание сознания. Один из наиболее известных его сторонников – английский философ Д. Юм (1711–1776).

Материалистический рационализм рассматривает разум как способность человека к абстрактному мышлению, в ходе которого постигается объективное содержание предметной действительности. Нидерландский мыслитель Б. Спиноза (1632–1677), например, был убежден, что порядок идей соответствует порядку вещей. Что касается идеалистического рационализм а, то здесь вводится представление о надындивидуальных элементах мышления. Это – «врожденные» идеи Р. Декарта, априорные понятия И. Канта, абсолютная идея Г.В.Ф. Гегеля и т. п. Считается, что из таких исходных элементов по законам логики можно развернуть все многообразие конкретного знания.

Пристальный интерес в истории философской мысли к чувственному познанию и обстоятельный его анализ весьма способствовали теоретическому обоснованию и реальному становлению опытно-экспериментального естествознания. Рационалисты, в свою очередь, внесли ощутимый вклад в исследование социально-культурной сущности познавательного процесса. Они создали философские предпосылки для появления математического естествознания, подготовили интеллектуальную базу для разработки искусственных языков. Слабым местом как сенсуализма, так и рационализма явился их односторонний подход к анализу механизма познания. Они оказались в плену абсолютизации либо чувственных, либо мыслительных способностей человека. В результате целостный процесс познания был разорван, а в теории начинала доминировать какая-либо одна его сторона.

Истории философии знакомы и такие направления, которые возникли на базе более широкого истолкования рациональности. Эпоха Просвещения (конец XVII–XVIII в.) стала временем триумфа рационалистического миропонимания. В предшествующей истории известно немало попыток придать разуму особый статус, подчеркнуть его высокую значимость, указать на присущие миру порядок и даже целесообразность, вызывающие представление о господстве разума в самом мироустройстве. Подобные рассуждения встречаются уже у античных философов Гераклита и Анаксигора. Однако это были лишь отдельные разрозненные действия, направленные на возвышение мировоззренческо-смыслового статуса разума. Только в эпоху Просвещения отношение к разуму превращается в его своеобразный культ. Это незамедлительно находит отражение в философии, где разуму отводится основополагающая роль в поступках и социальных действиях людей. По аналогии с логическими связями формируется и образ мира. В нем утверждаются однолинейные причинно-следственные отношения между явлениями, а события развертываются по строго заданным и изначально определенным схемам.

Такой вариант рационализма нашел выражение в трудах французских просветителей Ж. Ламетри (1709–1751), К. Гельвеция (1715–1771) и др. Он был подхвачен и продолжен сциентизмом (от лат. scientia – знание, наука), достаточно популярным в прошлом и нынешнем веках течением, абсолютизирующим роль науки в системе культуры, в духовной жизни общества. В глазах сторонников сциентизма естествознание оказалось подлинным эталоном познавательных и практических действий людей.

Уже в XX в. рационализм стал причиной новой интеллектуальной метаморфозы, итогом которой явился технократизм (от греч. techne – ремесло, искусство и kratos – власть, господство). Технократизм абсолютизирует значение в жизни общества не только науки, но и техники. Он отводит особую роль в принятии социальных решений и их исполнении различного рода специалистам. Это направление, возникшее на базе широкого понимания рационализма, весьма способствовало философскому обоснованию новоевропейской цивилизации, которая по своей внутренней сущности является техногенным обществом. Ее главная цель – взять под полный сознательный контроль все социальные процессы – экономику, политику, науку, правопорядок и т. д. Однако этот идеал оказался недостижимым в принципе. Более того, со временем выяснилось, что к нему не нужно и стремиться. Последующее развитие философии и науки убедительно доказало способность природных и социальных систем к самоорганизации. Оптимальным оказывается такое управление социоприродными комплексами, которое высвобождает внутренние резервы систем и сочетается с законами их самоорганизации.

Своеобразной реакцией на безмерное возвеличивание роли разума стал иррационализм – особый вид философского знания, положивший начало и соответствующему направлению. Иррациональные воззрения, впрочем, давно встречались в философских учениях. Им принадлежит видное место в различных религиозно-философских доктринах, где они обычно выступают в форме мистицизма. Но особенно благодатные для их развития социальные условия и духовно-культурные факторы сложились к середине XIX в. Именно тогда Ф. Шеллинг (1775–1854) разрабатывает свою «философию откровения», именно в то время выдвигаются основополагающие идеи философии жизни.

Спекулятивные рассуждения классической философии, выпадение из поля зрения рационализма проблемы индивидуального бытия личности, неспособность его сторонников постичь и описать повседневный мир стали причиной колоссального духовного напряжения в обществе, вызвавшего мощный выброс интеллектуальной энергии, продукты которого образовали целое созвездие взглядов на природу и содержание иррациональных феноменов. Философы вдруг начали проявлять живой интерес к различным внерациональным способам освоения действительности: воле, чувствам, подсознанию, интуиции. Происходит пересмотр роли и места разума в жизнедеятельности людей. Датский философ С. Кьеркегор (1813–1855) решительно отвергает гегелевский способ рассмотрения всего сущего сквозь призму логических отношений. С едкой иронией он замечает, что Гегель обломал с дерева жизни сухую ветку вместе с гнездом истлевшего на ней Бога. Философами предпринимаются попытки найти ту интеллектуальную нишу, в пределах которой только и должна существовать наука.

Представители иррационализма одними из первых заметили, что цивилизация, которая стремится все подчинить логически выверенным схемам и не доверяет естественному ходу истории, игнорирует чувства, волю и природные инстинкты людей, рано или поздно попадает в свой собственный капкан. Нет сомнений, что разум открывает перед нами широкий выход в мир, создает большие возможности для его освоения. Но он – лишь часть нашей духовной вселенной. Существуют еще и другие, внерациональные пути освоения действительности.

Многообразие философских учений, различие исходных принципов миропонимания, наличие конкурирующих методов анализа и объяснения смысложизненных вопросов, пластичность и сменяемость всех элементов философского сознания создают весьма сложную мозаику историко-философского процесса, в котором совсем не просто обнаружить единство, открыть общий ритм, выделить ведущие тенденции. Не случайно на первых порах история философии носила описательный характер. Одним из первых повествователей о жизни и учениях философов был живший в III в. грек Диоген Лаэртский.

Со временем предпринимаются попытки объяснить разнообразие способов философского видения мира. На этот счет сложились три ведущие концепции: скептицизм, догматизм и плюрализм. У некоторых мыслителей богатство и разноплановость философских идей вызывают смятение. Не выдержав испытания массированным воздействием множества уникальных учений, они склоняются к релятивизму (от лат. relativus – относительный), согласно которому любые знания относительны – в них не найдешь устойчивое, всегда сохраняющееся ядро. Так возникает скептицизм. Его основатель Пиррон (ок. 365–275 гг. до н. э.) считал: коль нет ничего достоверного, то надо воздерживаться от любых окончательных суждений. Диоген Лаэртский приводит случай, когда во время сильного шторма все на корабле впали в уныние. Тогда Пиррон, который также совершал путешествие на этом судне, указав на аппетитно чавкавшую свинью, заметил, что именно так спокойно должен вести себя подлинный мудрец[4]. Людям не остается ничего иного, полагал философ, как просто следовать сложившимся обычаям и традициям.

Догматизм (от греч. dogma – мнение, учение) представляет собой другую крайность. Его сторонники считают, что среди великого множества философских учений лишь одно выражает истинное положение. Догматизм не был чужд даже очень известным философам. Элементы догматизма встречаются в теоретических системах Аристотеля, Фомы Аквинского, А. Шопенгауэра и др. Получается, что труды многих философов были напрасными и лишь одному из них открылась окончательная истина. Но на деле все не так просто.

Наиболее обоснованна третья концепция – философский плюрализм (от лат. pluralis – множественный). Суть ее состоит в признании единства историко-философского процесса, выступающего в самых разнообразных формах. Защищая ее, хотя и не всегда последовательно, Гегель отмечал: «История философии показывает, во-первых, что кажущиеся различными философские учения представляют собой лишь одну философию на различных ступенях ее развития; во-вторых, что особые принципы, каждый из которых лежит в основании одной какой-либо системы, суть лишь ответвления одного и того же целого»[5].

Философский плюрализм Гегель объясняет многогранностью самой действительности. К тому же немецкий мыслитель учитывает и воздействие на процесс философского осмысления мира различных социальных факторов и культурных явлений: экономики, права, религиозных верований и др., а это означает, что плюрализм взглядов на мир не только зависит от внешних факторов, но имеет еще и внутрикультурные основания, опирается на разный интеллектуальный инструментарий. Таким образом, философское видение мира у любого незаурядного автора, в каждой культуре и в различные эпохи приобретает ряд новых уникальных черт. Понятно, что всякая основательная теория воспроизводит бытие человека в мире под определенным углом зрения. Коль каждый философ наблюдает мир как бы через свое окно, то это вполне естественно увеличивает многообразие возникающих образов и моделей действительности. Но при всем различии у них конкретного предмета исследования и способов его описания они все же говорят лишь о различных аспектах антропосоциоприродных связей и делают это в присущей всей философии манере оценочного анализа.

Совершенно очевидно, что историк философии не может непосредственно изучать процесс развития философии. Он исследует этот процесс, используя сохранившиеся письменные тексты мыслителей прошлого, памятники культуры, работы историков и культурологов. Большое значение здесь имеет умение войти в духовную атмосферу минувших эпох, посмотреть на мир глазами тогдашних философов. Но для адекватной реконструкции созданных в былые времена философских учений этого еще недостаточно. Важно задействовать весь накопленный к настоящему времени опыт, уяснить причины, характер и социокультурное содержание соответствующих идей в широком историческом контексте. Благодаря этому появляется возможность обнаружить в соответствующих учениях даже то, что было неведомо их авторам. Вряд ли Августин Блаженный, утверждая, что предмет представлен в познающем соответственно природе последнего, мог предположить, что тем самым он предвосхищает метод идеализации. Работа историка философии носит открытый для новаций характер и является подлинно творческим процессом.

Извлекая из прошлого воплощенные в различных философских учениях ценности, историк философии включает их в современную духовно-созидательную деятельность. Эти ценности начинают работать в ситуации самоопределения личности и народа, выбора ими стратегии жизни, что особенно важно сейчас, когда обсуждаются пути вхождения в новую посттехногенную цивилизацию. Изучение истории философии есть увлекательная умственная и душевная работа, это – удивительное путешествие в необыкновенные миры, созданные проницательным разумом мыслителей. Знакомство с ними расширяет горизонт нашего жизненного пространства. Овладение сконцентрированной в истории философии мудростью многих поколений делает нас самих другими – более чуткими, прозорливыми и последовательными в своих поступках и действиях.

Происхождение философии

Возникновение философии явилось своеобразной духовной мутацией, которая подняла общество на гораздо более высокий уровень развития. В результате существенно возросла степень свободы людей в принятии решений. На смену ситуативному мышлению, жестко привязывающему человека к наличной чувственно данной реальности, пришло мышление дискурсивное (от лат. discursus – рассуждение), высвечивающее скрытые от непосредственного взора сущностные связи и отношения. Действия людей, таким образом, обрели логическую основательность и стали более осмысленными. Начинают складываться первые элементы проективной культуры, создающей условия для самостоятельных действий человека-субъекта, внутренне готового к целеполагающему поведению.

Философия появилась почти одновременно в трех разных центрах мировой цивилизации – древних обществах Китая, Индии и Греции. Это знаменательное событие произошло в VII–VI вв. до н. э. Такое совпадение едва ли случайно. Исследователи не без серьезных оснований считают, что возникновение философии нуждается в определенных предпосылках.

Уже первых философов волновал вопрос об условиях появления философии. Размышляя над ним, древнегреческий мыслитель Платон (428/427-348 гг. до н. э.) обратил внимание на важное значение внутренней готовности человека к философскому осмыслению действительности. По его мнению, философия начинается с изумления человека перед неведомым миром и горячего стремления устранить свое незнание, постичь сущность необыкновенно сложной действительности.

Большой интерес к проблеме происхождения философии проявляет ученик Платона Аристотель. За главную причину ее появления он принимает миф. Положительной стороной его концепции является признание преемственности и поступательности в развитии духовной культуры. Необходимо заметить, что к моменту возникновения философии миф уже был тесно связан с религией. Понятно, она также должна была влиять на становление философии.

Однако ни миф, ни религия не могли сами по себе привести к появлению философии. Эти первичные формы сознания существовали во всем древнем мире, но ареал возникновения философии ограничен всего лишь несколькими географическими точками. Нельзя не принимать во внимание и то, что философия осуществила грандиозный интеллектуальный прорыв к новому способу осмысления мира, который был неведом прежним формам сознания. Миф и религия иррациональны по своей сути, тогда как философия выделяется высокой рациональностью: она все отдает на суд разума. Если мифология представляет собой мышление образное, то философия – это прежде всего мышление понятийное. Если религиозные знания сакральны, т. е. существуют лишь в границах отправления культа и доступны только ограниченному кругу жрецов, то философские знания имеют светский характер и доступны каждому, кто умеет и желает рассуждать.

Ярким представителем иной концепции духовных истоков философии был русский философ и экономист А.А. Богданов (Малиновский) (1873–1928). Его идея заключается в признании философии непосредственным продолжением постепенного развития положительных знаний. Когда возникает необходимость обобщения накопленных знаний, появляется философия и начинает выполнять эту функцию.

Действительно, философия способна осуществлять синтез конкретных знаний. Добытая пранаукой информация о небесных явлениях, чередовании времен года, развитии растений, свойствах животных и обычаях людей, бесспорно, подготовила необходимый материал для философского осмысления. Более того, воздействие позитивных знаний на процесс становления философии не ограничивалось необходимостью их обобщения. Оно было значительно шире. Очень важным представляется формирование на этой основе навыков абстрактного мышления, без которого философия в принципе невозможна. Большое значение имело появление числа, что позволило мысли проникнуть в незримый мир количественных отношений. Вместе с тем очевидно, что предложенная Богдановым концепция заметно сужает поле философской деятельности. А как объяснить, например, на основе его концепции то, что, в древнем Вавилоне умели выполнять достаточно сложные математические операции, наблюдали за видимым движением Солнца, отмечая определенную регулярность этого процесса, но все-таки философию не создали?

Российский исследователь А.Н. Чанышев указывает на еще один духовный источник возникновения философии – обыденное сознание, которое опирается на здравый смысл. Жизненная мудрость древних мыслителей порой облекалась в форму афоризмов, глубоких по содержанию пословиц и поговорок. Особым вниманием в Древней Греции пользовались высказывания легендарных «семи мудрецов». Им приписывали проверенные жизнью правила наподобие следующих: «Не позволяй своему языку опережать твой разум»; «Знай свое время». Делались также выводы относительно некоторых фундаментальных оснований человеческого бытия, к примеру: «Сильнее всего необходимость – ее власть простирается надо всем»; «Быстрее всего разум, ибо он все обегает». Весьма показательно, что знаменитые мыслители – Солон, Питак, Эпименид и другие уже не удовлетворяются простым воспроизведением тех требований, которые предьявляют религия и миф, – они стремятся понять, что представляет собою общество, как избежать конфликтов в отношениях между людьми и обеспечить социальный мир. Постепенно формировалось убеждение, что истина есть результат знаний, основанных на фактах и логике, а не предмет бездумной веры.

Таким образом, в качестве духовных предпосылок возникновения философии выступили религиозно-мифологическое мышление, начала наук и обыденное сознание. Необходимо заметить, что процесс становления философии характеризуется как преемственностью прежних форм сознания, так и решительным их преодолением. Философия рождалась в жарких спорах ее сторонников с носителями отживших жизненных принципов, устаревших норм поведения и сомнительных способов объяснения явлений. В ходе дискуссий формировалось, утверждалось и защищалось новое видение антропосоциоприродной реальности, складывались каноны философского мышления.

Драма рождения философии рельефно и зримо проявилась в ее отношениях с обыденным сознанием. Последнее признает непосредственное восприятие реальности окончательной истиной: каким мы видим мир, таков он и есть. Столь наивный взгляд на действительность оправдан только в простейших практических ситуациях. Наблюдаемое перемещение Солнца на небосклоне, которое принимается за его реальное движение, не мешает нам все-таки определять с помощью этого светила время дня или ориентироваться в пространстве. Но в сложных случаях, когда требуется, например, обосновать принципы строения вещества, сущность жизни или причины человеческих поступков, одного здравого смысла уже явно недостаточно. Здесь философия сразу же оказывается в оппозиции к повседневному мышлению, поскольку она всегда стремится преодолеть очевидность. Философы создали немало удивительных смыслообразов и выдвинули целый ряд необычных идей, постижение которых предполагает отход от непосредственной данности в область умозрения. Разве нам видно, что весь мир охвачен пожаром, который никогда полностью не затухает? Но так думал Гераклит. Разве мы чувствуем движения души, от которых зависит наше поведение? Но это доказывал Платон. Философы открыли совершенно новый интеллектуальный горизонт человеческого бытия, благодаря чему им стала доступной скрытая от органов чувств реальность. Но и это еще не все: философия стала той формой сознания, которая смогла преодолеть давление эмпирически данной действительности и проникнуть в глубоко скрытый смысл бытия.

Сейчас хорошо известны такие общества, где были в наличии все духовные предпосылки философии, однако до ее создания дело там не дошло. Это объясняется тем, что философская мысль начинает действовать только при определенных экономических обстоятельствах. Именно удачное соотношение в обществе рассмотренных духовных предпосылок с рядом объективных факторов человеческой жизни создает необходимую социально-культурную ауру, где вдруг начинает биться философская мысль.

Древние общества Индии, Китая и Греции переживали в начале I тысячелетия до н. э. кризис старой системы социальных отношений, которые строились преимущественно на личностных отношениях людей. Достоинство человека там почти полностью зависело от занимаемого места в социальной иерархии. Большую силу приобрела в обществе традиция – именно она регулировала поведение людей.

Расшатыванию этого общества способствовали такие факторы, как расширяющееся использование железа (созданные из него инструменты заметно повышали производительность труда), расцвет ремесел, рост торговли, развитие мореплавания и налаживание более интенсивного общения с другими народами. В таких условиях личностные отношения людей постепенно ограничиваются и заменяются вещественными. Возникло очень важное обстоятельство, оказавшее решающее влияние на формирование философии. Созданный для обмена товар становится посредником межчеловеческих контактов. Люди начинают осознавать, что одна вещь способна представлять другие вещи и даже воплощать некоторые их свойства, например стоимость. Следующий шаг в этом направлении вел к отделению понятия от вещи и осмыслению отличия сознания от предметной реальности. Встала задача понять, в чем разница между объективными событиями и их человеческим смыслом. Старые формы сознания не могли ее решить. Возникает острая потребность в философском мышлении.

Особенно выразительные формы приобрел переход от предфилософского сознания к философии в Древней Греции. На Востоке он был несколько замедлен по целому ряду причин – размытость границ между веком бронзы и железа, относительно слабое развитие преднаучных знаний, очень сильная укорененность традиций и т. д. Это отразилось и на содержании философских знаний: в Китае они часто сближались с обыденным моральным сознанием, а в Индии – с религиозно-мифологическим мировоззрением. Между тем в Греции философия сразу обрела классические черты – была достигнута достаточно высокая степень теоретического воссоздания мировоззрения.

Немаловажное значение для становления философии имело разделение труда на физический и духовный. Знаменательно то, что на первых порах умственной деятельностью занимались представители закрытых социальных каст – писцы и жрецы. Они монополизировали знания и придали значительной их части священный характер. Тем временем в Древней Греции происходит новое социальное расслоение – рядом с родовой знатью появляются богатые купцы, владельцы морских судов, политики, поэты, скульпторы, многочисленный слой ремесленников и т. д. Все они стремятся утвердить себя в обществе. А для этого надо было отказаться от многих традиций, которые прежде определяли место человека в социальной системе и регулировали его поведение. Кроме того, необходимо было демонополизировать знания и сделать их открытыми для всех. Такую возможность давала философия как обработанное человеческим сознанием и рационализированное мировоззрение.

Установленная в Древней Греции полисная система организации общества благотворно воздействовала на этот процесс. Она сделала открытой социальную и духовную жизнь граждан.

Дофилософское мышление, которое находило опору в старой элите, далеко не сразу и не легко сдало занятые позиции. В обществе возникла конфликтная ситуация, и становление философии приобрело драматический характер. Напряженность ситуации состояла не только в преследовании некоторых философов или смене социальной элиты, драматична была сама переоценка жизненных принципов и ведущих идеалов. Именно она обусловливает ломку социальных институтов, именно она противопоставляет отцов и детей, именно она придает трагическую окраску судьбе некоторых участников тех далеких событий. Если раньше высокую ценность имело личное мужество, то сейчас уже ценится умение достигать согласия. А поиски собственной славы начинают осуждаться как бездумная и никому не нужная удаль. Осуждаются также чрезмерное богатство, слишком пышная одежда, самоуверенное и дерзкое поведение. Новыми идеалами становятся сдержанность, скромность, строгий стиль жизни.

Установленная во многих греческих полисах выборная власть и связанная с ней публичность социальных дел требовали развития логики и языка. «Знания, нравственные ценности, техника мышления выносятся на площадь, подвергаются критике и оспариванию… Отныне дискуссия, аргументация, полемика становятся правилами как интеллектуальной, так и политической игры»[6]. А вместе с тем все больший интерес вызывает философия, которая притягивает людей неожиданно полученной возможностью собственным разумом осознать настоящую ценность жизненных благ, глубоко обосновать свои мысли и рационально смоделировать будущие действия.

Таким образом, едва родившись, философия сразу окунулась в бурный водоворот социальной жизни. Она перенесла человеческую мысль в новое измерение. Раскрепощенное философией сознание принципиально изменило жизненную ориентацию людей, поведение которых уже не так сильно зависило от вековых обычаев и родовых привилегий, а все больше определялось узаконенными нормами права и имущественным положением.

Новый способ объяснения явлений освобождается от языческой персонификации природных стихий. Разные части мира теперь рассматриваются как его равноправные элементы. Все они подчиняются единому закону – логосу. По этой причине первозданный хаос переходит в Космос. Данный процесс, длящийся бесконечно, поддерживает гармоническое единство разных частей Вселенной. Внутреннее напряжение природы, подвижность ее частей выражают неисчерпаемость творческих сил Космоса.

Уже на заре существования философии ярко проявились ее эвристические возможности. Вот лишь некоторые идеи, оказавшие огромное воздействие на развитие всей мировой культуры. Анаксимандр первым в истории высказал мысль о сохранении материи. Анаксагор разработал теорию, в которой доказывается бесконечность глубинной структуры мироздания, говорится о тесной связи микро– и макростроения мира. Только сейчас, когда минуло две с половиной тысячи лет, ученые начинают получать результаты, которые подтверждают идеи древнего мыслителя. По сей день восхищает глубокое понимание человека Аристотелем. Человек предстает в его учении сложным существом, которое удивительным образом совмещает в себе биологические и социальные качества. Большой интерес вызывают сегодня также убедительные рассуждения Эпикура о саморазвитии вещей.

Итак, мифология, религия и обыденное сознание выдвинули немало смысложизненных вопросов и поставили целый ряд существенных мировоззренческих проблем, касающихся характера бытия человека и природы, взаимоотношения вещей, событий и процессов со своими мысленными аналогами и т. п. Возникла критическая масса мыслительного материала, достаточная для теоретического анализа мировоззренческих проблем. Однако указанные формы общественного сознания не располагали необходимыми для этого интеллектуальными средствами. Нужный инструментарий создавался в ходе развития протонаучного знания, облекаясь в фигуры логики и различные приемы отвлеченного мышления. Видную роль в этом процессе сыграло также увеличение разнообразия видов деятельности, вызвавшее широкое привлечение предметов-посредников, которые становились вещественными абстракциями межчеловеческих отношений.

Благодатная почва для появления философии одновременно готовилась в социальной сфере жизнедеятельности. Расширение автономии человека и утверждение некоторых гражданских свобод формировали социальный заказ на теоретическую разработку принципов, определяющих стратегию бытия человека в мире. Удачное пересечение в Древней Греции отмеченных духовных и социальных факторов и стало тем замечательным событием, которое дало жизнь философии.

Типология историко-философского процесса

Накопление эмпирического материала, демонстрирующего разнообразие философских систем и изменчивость их во времени, диктовало необходимость теоретического объяснения этого феномена. Отсюда и вполне понятные попытки не просто выделить и описать отдельные самостоятельные единицы историко-философского процесса – идеи, учения, школы и т. п., но и раскрыть механизм порождения самобытных философских систем, показать характер их исторической трансформации.

После работ Гегеля и Маркса уже мало кто оспаривает социально-культурную обусловленность эволюции философии.

Творчество философа, безусловно, несет в себе следы близкого ему цивилизационного жизнеустройства, определенного экономического уклада, конкретного вероисповедания, состояния науки, искусства и т. д. Вполне правомерно вовлекать подобные факторы в процесс анализа при описании и объяснении объективной истории философии. Но здесь все-таки затрагивается одна сторона эволюции философской мысли. Если ограничиться ею и не замечать другие элементы этого сложнейшего процесса, в частности философскую традицию, тогда возможны серьезные ошибки, упрощающие и даже искажающие реальный процесс развития философии. Хорошо известен, например, факт абсолютизации западноевропейского типа развертывания философии, когда игнорируются особенности ее развития в других культурных регионах. Одним из таких вариантов является широко распространенная в советской литературе периодизация, в которой динамика исторических типов философии тесно увязывалась со сменой общественно-экономических формаций[7]. В таком случае выделялась философия рабовладельческого, феодального, буржуазного и социалистического общества. Как же тогда быть с философской мыслью, скажем, Азии, где общество не проходило через все названные формации?

Нельзя забывать, что философия отнюдь не является бесстрастным описанием объективных явлений. Теоретическое воспроизведение мира здесь опирается на определенную систему жизненных ценностей. А значит, огромную роль в движении философской мысли играет личностное начало. Сложившийся в данную эпоху стиль мышления, функционирующие в массовом сознании установки, идеалы и принципы находят весьма своеобразное философское оформление и оценку в интеллектуальной деятельности конкретного мыслителя. Все это делает понятным, как в одних и тех же социокультурных условиях появляются разные философские системы. Вполне объяснимо и то, что каждая самобытная цивилизация и всякая историческая эпоха выдвигают свои проблемы, формируют специфический способ мышления, рождают собственные сюжеты бытия человека в мире. Следовательно, находятся духовные скрепы, которые объединяют, казалось бы, самые далекие учения. Много было в средневековой Европе различных объяснений сущего, но над всеми философскими конструкциями витал примат идеи о запредельном миру божественном Абсолюте.

Нетрудно заметить, что ценностное содержание философии служит теоретической основой выбора людьми определенных жизненных ориентиров и соответствующей стратегии социальных действий. Вот почему специфика ценностно-мировоззренческих установок, присущая философским теориям, является одним из оснований при типологизации историко-философского процесса. Необходимо, однако, учитывать одно обстоятельство: каждый особый тип философского постижения реальности вызревает и формируется лишь в подходящей социокультурной среде. Дело в том, что «социальная система приспосабливается не столько к спонтанно изменяющимся условиям среды – такие ситуации менее интересны и относительно тривиальны, – сколько к собственным растущим возможностям и последствиям человеческой деятельности»[8]. Таким образом, еще одним основанием типологизации историко-философского процесса выступает характер антропосоциоприродных связей, присущий данному обществу.

Философская картина мира, связанные с нею идеалы и принципы явно или неявно входят в социальные программы деятельности. Там, где достигается соответствие подобных программ системе социоприродных и межчеловеческих отношений, и складывается особый тип философии. Представляется целесообразным различать пространственную и временную вариации этих типов. В первом случае это будут геосоциокультурные, а во втором – исторические типы философии.

Специалисты выделяют три уникальные формы развития философского знания – западную, восточную и русскую, связывая их с тремя соответствующими вариантами эволюции человечества. Данная концепция хорошо аргументирована. Убедительные доводы в ее защиту приводит российский философ В.Ф. Овчинников. «Уместно подчеркнуть, – пишет он, – что человечество, пройдя первобытнообщинную фазу, в дальнейшем пошло по трем указанным путям, накапливая многообразие социального и духовного опыта… Акцент духовного поиска Запада – в сторону поиска абсолютной истины, России – в сторону поиска абсолютного добра, а Востока – в сторону поиска абсолютного смысла Вечности, слияния с вечностью»[9]. Разделяя в основном взгляды автора на классификацию историко-философского процесса, мы полагаем, что его концепция все же нуждается в терминологическом уточнении. Овчинников за основу деления берет геополитический признак. Но вне его оказываются цивилизационные и культурологические факторы, использование которых придает классификации большую основательность. В этом делении отсутствует и временная компонента. Между тем региональные, цивилизационные и культурообразующие признаки теоретического мировоззрения удачно вписываются в разряд геосоциокультурных типов философии. В силу этого предложенное Овчинниковым название «исторические типы философии» больше подходит для обозначения отдельных этапов развертывания философского знания в границах каждой геосоциокультурной формы.

Преимущество классификации, основанной на выделении двух главных типов историко-философского процесса, видится в том, что она соединяет его социокультурную детерминацию с внутренней логикой развития философского знания. Здесь присутствует как внешний контекст движения философии в историческом времени, так и ее собственная традиция, направленная на сохранение и трансляцию устойчивого ядра философских учений. Такая классификация создает основу для системного и целостного описания и объяснения механизма развития философской мысли.

Каждый геосоциокультурный тип философии обладает своими отчетливо выраженными содержательными характеристиками и своим стилем мышления. Существенно различается в пределах каждого такого типа решение фундаментальных смысложизненных вопросов, касающихся человека и его предназначения, природы и ее сущности, духовности и места этого феномена в судьбах людей.

Так, в восточной философии проводится мысль о сквозной связи всего сущего. Акцент сделан на процессуальность бытия. Реальность здесь предстает как непрерывный поток взаимопревращения различных явлений. Поэтому выделение индивидуальных образований признается весьма условным. Отдельные вещи – лишь момент непрерывной трансформации мира. Их существование относительно, а сами они призрачны.

Посему и человеческое «Я» в восточных учениях оказывается расплывчатым и нечетким. В буддизме дело доходит даже до отказа от личностного начала. Включенный в поток трансформации Универсума человек попадает в зависимость от различных желаний и страстей. Выход здесь видится в направлении активности внутрь. Ставится задача через рефлексию достичь просветления или ясного понимания того, что низшие формы бытия должны служить высшим и что ориентация на внешнюю, предметную сторону действительности вовлекает человека в поток бесконечных превращений и делает жизнь сплошным страданием. Значит, необходим самоконтроль, чтобы устранить страсти, мешающие правильному поведению.

Отказ от внешней активности получил оформление в китайской философии как принцип «не деяния». Суть его – в требовании сообразовывать свои действия с естественными процессами. Этот принцип явился философским обобщением сформированной в китайской культуре тенденции, которую хорошо иллюстрирует одна притча, высмеивающая нетерпеливого человека. Недовольный медленным ростом злаков, он начал тянуть растения, чтобы ускорить их рост.

Что касается духовности, то на Востоке она рассматривается в контексте человеческого умения правильно жить. Не отрицая значения разума, там высоко ценят сверхразумное освоение мира, интуицию. Вот почему восточная философия уделяет много внимания анализу самосознания, медитации, различным иррациональным феноменам.

Специфика восточной духовности находит отражение и в оформлении философского знания. Строго системное изложение материала здесь отнюдь не является правилом. Нередко философия предстает в художественно-образной форме. Весьма характерна для нее слабая разработанность понятийного аппарата и, напротив, широкое использование нечетких смыслообразов и метафор. Так, слово «дхарма» означает и закон, и истину, и утверждение. Причем смысл подобных образов очень сильно зависит от контекста.

Социальная направленность восточной философии нацелена прежде всего на сохранение сложившихся форм коллективной жизни людей. Она обосновывает жесткое закрепление функций за разными социальными группами, отличается детальной разработкой правил поведения в семье каждого ее члена и на государственной службе каждого чиновника. Построенные по этой схеме общества называют «холодными». Выработанные ими ценности, идеалы и принципы ориентируют на приспособление к природе и наличным социальным структурам. Власть в таком обществе часто принимает деспотический характер.

Запад между тем породил иной тип философии. К Новому времени у нее четко оформились и рельефно проявились специфические черты. Природа здесь понимается как субстанционально однородное, но предметно структурированное образование. Ее функционирование подчиняется действию непреложных естественных законов. Поведение людей признается автономным. В их духовном мире безраздельно господствует рациональное начало. Человек как разумное существо противопоставляется бездушной природе. Сложилось представление, что призвание людей, овладевших законами бытия, – покорять косную природу и преодолевать случайности истории.

Классическая западная философия ориентирует прежде всего на материальные ценности жизни. Она становится органической частью проективной культуры общества, где высокую значимость приобретают достигнутый успех, служебная карьера, богатство, высокий уровень потребления. Право здесь превращается в несущую конструкцию межчеловеческих отношений, которая связывает разрозненных индивидов системой обязательных норм в единый социум. А механизм демократии призван согласовывать разнородные интересы социальных групп, поддерживая стабильность общества. На видное место в динамике социокультурных отношений выдвигается наука, одной из важнейших задач которой является генерирование идей для новых образцов техники и технологии.

Выросшие на этих ценностях общества называют «горячими». Здесь постоянно пересматриваются основания собственной культуры и вектор активности устремлен в будущее. Внушительно выглядят успехи таких обществ в технико-технологическом развитии, наращивании материального производства, информационной сфере. Но природа перестает выдерживать массированное наступление на нее человека, а демократия оказывается порой беспомощной при использовании ее институтов антигуманными силами: фашизм утвердился и набрал силу в 20-е гг. XX в. в Италии, которая была колыбелью европейской техногенной цивилизации.

Сегодня уже хорошо заметны серьезные издержки проективной западной культуры. Односторонняя ориентация на инструментальную составляющую человеческих действий порождает безудержный социальный активизм, который формирует агрессивно-волюнтаристское отношение к природе и вызывает соблазн навязать обществу надуманную жесткую схему поведения людей. Зримым проявлением кризиса возникшей на Западе техногенной модели развития общества стали реальная угроза самоубийства человечества при использовании средств массового уничтожения, разрушении биосферы, частью которой мы сами являемся, возникновении эффекта Франкенштейна, когда продукты человеческого разума неожиданно превращаются в ужасных монстров, преследующих самого человека, разрушение биогенетической основы индивида, манипуляция сознанием людей с помощью электронной техники, изменение психики человека путем воздействия на его мозг.

Особый интерес на нынешнем повороте истории вызывает русская философская мысль – третий геосоциокультурный тип философии. Подчеркивая ее высокий мировой статус, известный философ В.С. Степин отмечает: «Русская философия «серебряного века» не редуцируема ни к философским течениям Запада, ни к философии Востока»[10]. Столь пристальное внимание к ней объясняется тем, что русские философы в конце XIX – начале XX в. выдвинули целый ряд идей, которые удивительно созвучны современным социокультурным процессам, связанным с преобразованием цивилизационных основ общественного мироустройства. Они сумели избежать одностороннего рационализма и эгоистического антропоцентризма западной мысли. Не пошли они и по пути растворения личности в мировом Универсуме, проложенному восточной философией. Русские философы предприняли дерзкую попытку осуществить на основе многовекового духовного опыта своего народа великий синтез столь различных традиций Запада и Востока, которая увенчалась блестящим успехом: было сформировано новое миропонимание, намного опередившее свое время.

Н.Ф. Федоров, Ф.М. Достоевский, В.С. Соловьев, С.Н. Булгаков, A. А. Богданов, Н.А. Бердяев, А.Л. Чижевский, В.И. Вернадский и целая плеяда других выдающихся представителей русского Ренессанса выработали совершенно новое воззрение на действительность, ядро которого образует представление о двуединстве человека и природы, разума и жизни. Они приходят к убеждению, что нельзя насильственно перестраивать мир, а надо его облагораживать, достигая согласованного совместного развития. Ими проводится идея онтологического равенства человека и природы. В лоне русской философии зародилась продуктивная мысль о самоорганизации сущего, охватывающей все уровни бытия – от неорганической материи до пронизанного токами разума социума. Она прочно вошла в содержание постнеклассической науки, сложившейся на исходе XX в. Русскими философами была глубоко обоснована идея об открытости миру людей, способных в своей духовно-творческой деятельности возвыситься до уровня богочеловечества, но точно так же могущих под грузом пагубных страстей и опуститься до состояния животного.

В контексте современных духовных поисков, призванных обеспечить переход человечества в новый цикл социокультурного развития, привлекает принципиально иное, нежели на Западе, отношение русских философов к разуму. А.С. Хомяков, И.В. Кириевский, B. С. Соловьев и другие разрабатывают концепцию цельного знания, центральным положением которой выступает мысль о необходимости дополнить рациональное постижение мира внерациональным и сверхрациональным. Они существенно расширяют горизонт сознания, сопрягая рассудок с эмоциональным отношением к действительности, с чувственным постижением явлений, с волей и верой. Ими проводится мысль о том, что только при совместном действии «ума» и «сердца» жизнь обретает смысл.

Расширение сознания выводит человека за ограниченные пределы рационально-прагматического мышления и наполняет теорию познания гуманистическим содержанием. Показательно, что в русской философии истина начинает рассматриваться как правда, а это предполагает соединение знаний с нравственными принципами. На такой теоретической основе выдвигается фундаментальная идея, согласно которой аморальное сознание легко находит аргументы для обоснования ценности самых безумных утверждений. С гениальной художественной силой Ф.М. Достоевский показал, что социальные проекты, сконструированные рафинированно-рациональным способом, неизбежно ущербны: они высвобождают – как ни странно – действие иррациональных сил, ведущих к бесовщине и подавлению свободы человека.

Русские философы приходят к убеждению, что оторванные от реального процесса человеческой жизни рациональные модели никак не могут быть условием гуманизации и совершенствования общества. Невозможно извне осчастливить других. Только следование выработанным народом нормам нравственности, глубокое осознание собственной ответственности за коллективную жизнь и собственного долга способны стать надежным источником как духовного преображения общества, так и материального благополучия народа.

Не отбрасывая достижений западной цивилизации, базирующейся на рациональных действиях, русские философы были категоричны в своем убеждении, что присущее ей инструментально-потребительское отношение к природе опасно: оно оправданно лишь в определенных границах. Они пророчески предостерегали от безудержного активизма в эксплуатации природы и преобразовании общества, предвидя крупномасштабные экологические катастрофы и срыв общества в бездну социального хаоса.

Как особый геосоциокультурный тип русская философия отличается глубоко экзистенциальным стилем мышления. Это значит, что самое серьезное внимание она уделяет решению проблемы бытия человека в мире. Живой отклик в трудах русских философов находит вопрос о смысле человеческого существования. «Надеждой на смысл сознательно или бессознательно приводится в движение все человеческое – и воля, и чувство, и мысль, – рассуждал Е.Н. Трубецкой. – А поэтому всякий неуспех на этом пути является лишь новым толчком к самопознанию и вместе с тем – к сознанию того смысла, которого мы ищем и которым мы, сами того не ведая, живем»[11].

Весьма показательно, что экзистенциализм русской философии представляет собой уникальный способ решения смысложизненных проблем человека. Это очень выпукло и реально проявляется в ключевых ее понятиях: всеединство, соборность, любовь и т. п. Дело в том, что человек здесь признается, хотя и безусловно специфической, но вместе с тем органической частью Вселенной и социума. Ничего подобного мы не встречаем в других геосоциокультурных типах. В частности, западный индивидуализм атомизирует общество, которое для своего самосохранения вынуждено создавать институт права. Кроме того, человек как активный субъект действия противопоставляется природе, которая мыслится в качестве пассивного объекта практики. В восточной философии человек, напротив, лишается своей индивидуальности и предстает неким частным проявлением и своеобразной локальной флуктуацией безличного универсума. Это умаляет самостоятельность личности и отнимает у нее инициативу.

Разработанное русскими философами учение о всеединстве обосновывает органическую связь человека и остального мира. Но человек сохраняет при этом самостоятельность и обладает способностью совершать творческие действия, обустраивая природу и преображая себя.

Большую смысловую нагрузку несет и понятие соборности. Его значение в том, что оно указывает на слитность индивидуальной и родовой жизни людей. Примечательно то, что философами отстаивается равная необходимость каждой из этих сторон. Ведь соборность означает такое единство людей, которое устраняет социальные антагонизмы и обеспечивает свободу каждого. Интересно то, что для достижения социальной общности здесь предлагаются не внешнемеханические или формально-юридические средства, а прежде всего созданные многовековой традицией национальные и общечеловеческие ценности.

В отличие от западного экзистенциализма, усматривающего во взаимоотношениях человека и мира главным образом негативные феномены, что соответственно описывается в отрицательных категориях отчуждения, одиночества, страха, тревоги и т. п., русская философия стремится создать более цельную картину бытия человека как среди людей, так и среди вещей. В ней явно прослеживаются попытки воспроизвести позитивную сторону подобного взаимоотношения. Об этом свидетельствуют не только концепции всеединства и соборности, но и целый ряд идей, выражающих положительную сторону человеческого существования. Не случайно важнейшим феноменом человека здесь предстает любовь. В. Соловьев видел «коренной смысл любви… в признании за другим существом безусловного значения»[12]. Он был убежден, что, преодолевая в любви свой эгоизм, личность вместе с тем утверждает себя. Следовательно, любовь не просто окультуренное половое чувство, она еще и могучий источник духовного обновления человека.

Огромный духовный потенциал, накопленный каждым геосоциокультурным типом философии, содержит широкие возможности для выбора жизненных ориентиров, соразмерных требованиям нашего времени, и определения как индивидуальной, так и общесоциальной жизненной перспективы. Важно только не ограничиваться некоей одной философской системой, а смело вступать в диалог, вовлекая в него разные идеи, даже возникшие в иных геосоциокультурных типах, решительно раздвигая свой интеллектуальный горизонт. Впрочем, в самой философии уже давно начался межкультурный диалог. «Во второй половине нашего столетия в недрах техногенной культуры стали активно формироваться новые мировоззренческие образы, которые неожиданно стали перекликаться с идеями Востока, хотя и возникли в русле иной культурной традиции. Речь идет о современных представлениях научной картины мира и менталитетах, формируемых практикой освоения сложных, исторически развивающихся систем»[13]. В начале III тысячелетия основополагающие идеи философии русского космизма решительно преодолевают национальные границы и превращаются в общечеловеческое достояние. В философской литературе Запада множатся работы, подвергающие критическому анализу жизненные принципы массового общества, ведущего к атомизации социальных общностей, формирующего одномерного человека, вымывающего из процесса общения духовные ингредиенты. Постепенно происходит осознание крайней необходимости гуманизации межчеловеческих отношений и утверждения нового способа природопользования, гарантирующего сохранение многообразия жизни.

Геосоциокультурные типы философии формируются в совершенно конкретной человеческой среде и принимают более или менее явно выраженную национальную окраску. Национальные особенности всякой философии обнаруживаются в проясненных теоретической мыслью идеалах совместной жизни людей и принципах освоения человеком пространства и времени, которые были выработаны долгим историческим опытом данного народа. Они находят также выражение в языке, на котором пишутся произведения тех или иных мыслителей, языке, который впитал уникальное мировидение народа и переносит его из поколения в поколение. Каждая национальная философия в концентрированной форме передает дух своего народа, увеличивая разнообразие мировой философии и обогащая мировоззренческий потенциал человечества. Специалисты выделяют греческую, арабскую, итальянскую, английскую, французскую, немецкую, русскую, индийскую и прочие виды национальной философии. Сложный исторический путь прошла в поисках ответа на фундаментальные смысложизненные вопросы и белорусская философия.

Временное сечение историко-философского процесса также демонстрирует не менее богатое разнообразие способов связи фундаментальных философских идей с антропосоциоприродной системой. Неудивительно, что специалистами выдвигаются различные основания для классификации исторических типов философии. Каждое основание затрагивает какой-либо один аспект многогранного процесса исторического развертывания философской мысли. Как правило, такие классификации оказываются взаимодополняющими. Наиболее простая из них – выстраивание процесса развития философии в хронологической последовательности возникновения, эволюции и смены идей. Хотя она и не вытекает из сущности этого процесса, зато служит своеобразной его фотографией, систематизирует и организует эмпирический материал. Весьма полезна классификация, где основанием деления служит характер отношения человека к миру. Применительно к западной философии называют, например, созерцательный, умозрительный, деятельностный и социально-экологический исторические типы[14]. В этой классификации выделена существенно важная сторона антропосоциоприродных связей и показана роль философии в осмыслении исторически изменчивых способов жизнедеятельности общества.

Согласно данной концепции созерцательная философия была рождена античным миром с присущим ему жестким разделением физического и умственного труда. Безусловный приоритет древние греки отдавали духовной деятельности, поэтому призвание философа усматривалось ими в спокойном, безмятежном и бескорыстном восприятии существующих явлений и происходящих событий с последующим их объяснением.

Во время угасания античной цивилизации в Римской империи возникает умозрительный тип философствования. Своего расцвета он достиг в эпоху Средневековья. Умозрительная философия высоким статусом наделяет иррациональные источники постижения бытия – интуицию, откровение, мистику. Важное значение придается вере как особому способу выхода индивида за пределы эмпирической (от греч. emperia – опыт) реальности.

Деятельностный тип философии авторы упомянутой концепции связывают с появлением марксистского учения. Действительно, еще в начале своего творческого пути К. Маркс писал: «Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его»[15]. Затем он последовательно отстаивал тезис о служебной роли философии, выступающей духовным орудием преобразования мира. Необходимо, однако, отметить, что деятельностный тип философии возник все же раньше. Внешняя ориентация активности – важнейшая составная часть западной культуры. Концептуальное выражение она получает в философии Нового времени. Различные стороны проблемы деятельностной активности человека разрабатывались Р. Декартом, Дж. Локком, К. Гельвецием, И. Гердером и др. Иное дело, что Маркс делает особый акцент на преобразовательную сторону философии. Идеи технического освоения природы и революционного обновления общества приобретают в его учении значение смыслообразующего ядра.

Социально-экологический тип философии – детище новейшей истории. Его формирование связывается с переосмыслением опыта западной культуры, где ценностная доминанта деятельностного активизма неожиданно вызвала такие негативные последствия, что встал вопрос о физическом выживании самого человечества. Начало этому типу философствования было положено русскими космистами (Н.Ф. Федоров, В.И. Вернадский, А.Л. Чижевский и др.). Позже он превращается в общую тенденцию, стимулируя разработку проблем обеспечения мира, достижения экологического равновесия, сохранения генофонда людей.

Некоторые авторы выбирают иное основание для классификации. Таковым у них выступает главный на данный период предмет философского исследования. Сторонники этого подхода показывают, как философия последовательно переходила от онтологического исторического типа к гносеологическому, а затем к аксиологическому и антропологическому[16].

Онтологический (от греч. ontos – сущее + logos – учение) тип философии охватывает достаточно продолжительный период времени, включающий древнее и средневековое общества. На этом этапе философы стремились открыть первоначала бытия. Одни при этом концентрировали внимание на телесности сущего, указывая на его субстратную основу (досократики, Демокрит). Другие пытались найти вневещественные факторы организации мира, которые обеспечивают устойчивость и стабильность текучей и изменчивой реальности (Платон). Известны также учения, представители которых строили теории, совмещающие телесное и организационное начала (Аристотель, стоики). Философы средних веков предметом исследования сделали уже сверхприродное начало, или Бога, которого рассматривали как первоисточник, обусловливающий возникновение, существование и упорядоченность видимого мира.

Гносеологический (от греч. gnosis – познание – г logos) тип философии формируется в эпоху Возрождения и достигает пика своего развития в Новое время. Важнейшей особенностью рассматриваемого периода было становление техногенной цивилизации, которая нацелена на преобразование природы и общества. Считалось, что успех в этом деле ожидается тогда, когда люди действуют в соответствии с проектом. Вполне понятно, в таких условиях высокую ценность приобретает наука. Перед философией встает задача исследовать процесс получения достоверных знаний.

Крушение иллюзий разрешения всех проблем с помощью одной науки привело к увяданию гносеологического типа философии. Одномерная ориентация на рациональное упорядочение антропосоциоприродной сферы и утрата доверия к спонтанному проявлению жизни и объективной логике развития общества воздвигли большие препятствия на путях дальнейшего движения человечества. Оказывается, рост материального производства сопровождается заметным обеднением природы, а сосредоточение людей в больших городах существенно ограничивает спектр их эмоциональных переживаний. При этом катастрофически возрастает масса отходов жизнедеятельности, что заметно сужает возможности полноценного функционирования общества. Все больших средств требует милитаризация, а войны уносят миллионы человеческих жизней.

Реакцией на разрушительные для культуры и социума явления становится возникновение аксиологического (от греч. axios – ценность + logos) и антропологического (от греч. antropos – человек + logos) типов философии, развитие которых продолжается и в наше время. Главным предметом философского интереса оказывается мир человека. Наступает осознание того, что внешние перемены жизни не являются самоцелью: это – лишь средство для развития личности. Человек уже видится как многомерное существо. Он не только создает рукотворный мир вещей, но и налаживает отношения с другими людьми (любит, ненавидит). Его радуют или огорчают происходящие события. Он способен не только познавать, но и желать. В его силах осуществлять свои замыслы, но он может и смириться с существующим положением, не выдержав давления обстоятельств.

Не отрицая плодотворности рассмотренного подхода, заметим, что он хорош только для западного геосоциокультурного типа. Сильная его сторона – в обозначении ведущего на каждом отдельном этапе развития истории вектора духовного интереса. Привлекает здесь также демонстрация смены периодов философского творчества, связанная с совершенствованием методов философского анализа фундаментальных смысложизненных проблем.

Достаточно очевидна некоторая условность всякой классификации исторических типов философии. Наряду с объективными факторами на выбор исследователем соответствующих оснований, несомненно, влияют намеченные им цели и возникшие задачи. В конкретном научном исследовании, а также при изложении материала в публикациях по истории философии часто оправдан комплексный подход, когда та или иная классификация используется в связи с анализом адекватных познавательной ситуации проблем. Такой подход использован и в этой книге. Целесообразно вначале выделить исторические типы философии, связанные с функционированием ценностных регулятивов, общественных идеалов и социальных норм в определенных цивилизационно-культурных условиях, например философия традиционного общества и философия техногенного общества на Западе. Своеобразие каждого такого исторического типа и их различия достаточно полно изучены и известны. В частности, они по-разному решают один из основополагающих философских вопросов – вопрос о бытии человека в мире. Традиционный тип философии ищет опору человеческому существованию вне самого индивида – то ли в гармонии мироздания, то ли в божественном Абсолюте. Между тем философия техногенного общества доказывает: сила, возможности и величие человека заключены в нем самом. Можно продолжать классификацию уже в границах каждого отдельного типа, применяя хронологическое и другие основания в зависимости от решения конкретных задач. В пределах, например, традиционного исторического типа философии выделяют философию древнего и средневекового обществ, а в философии техногенной цивилизации различают философию эпохи Возрождения, философию Нового времени и Новейшую, или современную, философию. Нередко классификация на этом не останавливается, а продолжается и дальше. Так, в европейской античной философии различают периоды натуралистический, гуманистический, большого синтеза, эллинистических школ и неоплатонизма. Своя классификация исторических типов есть у восточной и русской философии.

Итак, нельзя понять процесс развития философии, если не учитывать ее социально-культурную обусловленность, преемственность идей и творческое отображение мира мыслителями. Нет жесткой зависимости философии от внешних условий. Игра философского ума вовсе не ограничена только актуальной реальностью – она свободно соединяет прошлое, настоящее и будущее. Философская мысль нередко опережала жизнь и рождала идеи, которые активно участвовали в налаживании социоприродных и внутрисоциальных связей нового общества.

Изучение истории философии вводит нас в необыкновенно интересный мир человеческой мысли. Возникновение, формирование и развитие философии прекрасно демонстрирует, как определенная культура требует адекватного ей мышления, которое не просто отображало бы действительность, но еще и оправдывало бы сущее, поддерживая его устойчивость. Но философское сознание способно на свободный полет мысли, которая не слепо движется за наличным бытием, а высвечивает коренные принципы, на которых держится культура. Изумляет умение философов подняться над повседневными делами и создать образы принципиально возможных форм бытия. Углубляясь в историю философии, мы находим там настойчивый поиск истины, острое соперничество идей, неожиданную постановку проблем и логически интересное их решение. Знакомство с историей философии расширяет наше мировоззрение, обогащая нас жизненно необходимыми знаниями.

Раздел I

Философия древнего мира и средневековья

Глава 1

Философия Древнего Востока

Древний Восток: особенности духовного развития

Философское развитие Древнего Востока имело характерные особенности, которые коренились в специфике Востока как типа культуры. Понятие Древнего Востока имеет определенные границы – как временные, так и пространственные. Обычно к этому региону относят Египет, Палестину, Месопотамию, Иран, Индию, Китай и сопредельные страны. Его хронос – период от III тысячелетия до н. э. до начала нашей эры. Европа всегда воспринимала Восток и его духовную культуру как нечто таинственное, стремилась понять его и останавливалась перед его непостижимостью. В дихотомии «Восток – Запад», которая всегда занимала европейское сознание, Восток воспринимался чаще всего как противоположность европейской культуре, как мистика – рационализму, рабство – свободе, созерцательность – творческому действию, социальная стагнация – динамике. Характерным в этом отношении является наблюдение Гегеля, высказанное им на страницах «Энциклопедии философских наук»: «Итак, Азия представляет собой как в физическом, так и в духовном отношении момент противоположности, неопосредствованную противоположность… Дух, с одной стороны, отрывается здесь от природы, с другой – снова впадает в природность, так как он достигает действительности еще не в себе самом, а только в сфере природы. В этом тождестве духа с природой настоящая свобода невозможна. Человек здесь еще не может прийти к сознанию своей личности, не имеет еще в своей индивидуальности никакой ценности и никакого оправдания – ни у индусов, ни у китайцев; эти последние без всякого колебания бросают или даже убивают своих детей»[17].

Как видим, великого европейского философа Восток интересовал как иллюстрация царства «несовершенной», «неполной» свободы. Признавая за таким взглядом известную категоричность, нельзя не отметить, что Восток действительно характеризуется рядом специфических черт. Восточная цивилизация зародилась гораздо раньше европейской и была исторически первым этапом цивилизационной эволюции человечества. Ее возникновение в гораздо большей степени определялось географическим фактором и зависело от него в последующем. Большинство древневосточных обществ представляли собой рабовладельческие деспотии, хотя это был иной, нежели в античном мире, тип рабовладения. Для него характерна абсолютная, освященная религией власть царя не только над землей, но и над подданными. Восток не знал личной свободы в той мере, в какой она существовала в Европе.

Деспотический характер власти и всеобщая зависимость от первого лица создавали соответствующую духовную атмосферу и систему ценностей. Деспотизм пронизывал всю систему отношений на Востоке – от семьи до государства, которое воспринималось как своего рода большая семья. Восточные страны не знали демократии античного типа. Характерной чертой их общественных отношений был патернализм, предполагавший полную власть мужчины над женщиной, отца над детьми, главы семьи над ее членами, правителя над подданными. Отсюда и традиционный для Востока культ личности. Традиционализм вообще является особенностью Востока. Он проявляется, помимо прочего, в крайне застойном характере общественного развития, равно как и в ориентации на прошлое как на норму и идеал такого развития.

В социальной структуре восточных общество исключительная роль принадлежала жречеству, которое сосредоточило в своих руках не только отправление культа, но и духовную жизнь в широком смысле, в том числе науку и философию там, где они существовали. Монополия жречества в духовной жизни явилась одной из причин исключительно тесного переплетения философии и религии, непоследовательного и неполного обособления философии от мифологии. Философская рефлексия требует определенных социальных условий, и прежде всего светской интеллектуальной среды, которой на Востоке (во всяком случае, на Ближнем) не существовало. Это была одна из причин, почему в большинстве стран Востока философия так и не обособилась от предшествовавших форм мировоззрения. Другой причиной были перерывы в социально-политическом развитии восточных цивилизаций, их гибель вследствие внешних факторов (Египет, Двуречье, Израиль). Это обстоятельство дает основание характеризовать духовное развитие и мировоззренческие поиски большинства регионов Востока как предфилософию. Между тем, в двух странах – Индии и Китае – общественное развитие которых не знало столь резких перерывов, предфилософия, последовательно развиваясь, обрела философские формы. Там сложились зрелые и интересные системы, были поставлены важные проблемы натурфилософского, гносеологического и этического характера. Именно поэтому в данном разделе представлена философия Древней Индии и Древнего Китая.

Философия Древней Индии

Древнеиндийская философия является одним из наиболее глубоких и оригинальных явлений человеческой культуры. Сложившись в недрах цивилизации Древней Индии, философия выразила глубинные сущностные черты этой цивилизации и оказала колоссальное воздействие на дальнейшее духовное развитие. Однако ее роль и значение далеко выходят за границы собственно индийского ареала. Индийская философия всегда привлекала к себе внимание европейских интеллектуалов. Ею интересовались А. Шопенгауэр и Ф. Ницше, Л.И. Толстой и С.И. Блаватская. Вне влияния индийской философии невозможно понять многие явления европейской и американской культуры XX в. Речь идет не только о теософии, зародившейся еще в XIX в. и в значительной мере питавшейся идеями индийской философии. Многие из этих идей проникли в обыденное сознание в вульгаризированном виде и составляют как бы часть современной массовой культуры. Кому не доводилось слышать о «законах кармы»? Рассуждения о карме, одной из важнейших категорий индийского мировоззрения, стали общим компонентом выступлений всех или почти всех современных проповедников новых истин и учителей эзотерического знания; то же самое относится и к такой идее, как «сансара», или, как она обычно именуется в европейской культурной традиции, «реинкарнация». Вопрос о том, сколько жизней мы прожили, кем были в прошлом, породил множество произведений массовой культуры и едва ли может вызвать сегодня у кого-либо недоумение. Скорее наоборот, он серьезно обсуждается и вызывает неприятие разве что у представителей традиционного христианства, которому названные идеи принципиально чужды. Как видим, значение индийской мысли несомненно. Она признается и философами и нередко заполняет своего рода духовный вакуум, возникающий в связи с девальвацией традиционных ценностей европейской культуры.

Все те, кто знаком с индийской философией, признают глубину ее содержания и оригинальность способа выражения. Поэтому, излагая вопрос об индийской философской традиции, мы прежде всего должны понять, в чем заключаются ее глубина, ее притягательная сила, ее мудрость, какие вопросы она ставит и как их решает. Ответы на эти вопросы позволят нам не только лучше осмыслить собственно индийскую культуру, продуктом которой является ее философия, но и лучше понять самих себя на изломе веков и тысячелетий.

Сама культура Индии вызывает у европейцев много вопросов: почему индусы усопших кремируют, а не погребают; почему при катастрофическом перенаселении страны индийские семьи сопротивляются регулированию рождаемости; почему обезьян кормят и ухаживают за ними в специальных храмовых садах и парках, тогда как где-то рядом в грязи нищие умирают от голода; почему до наших дней сохранилась кастовая сегрегация; почему индусы не страшатся смерти. Ответы на эти и многие другие вопросы коренятся в понимании принципов индийской культурной традиции. Индийская традиция, в свою очередь, неразрывно связана с некоторыми фундаментальными мировоззренческими константами, нашедшими свое осмысление и обоснование в философии.

Понять характерные индийские сцены жизни и ситуации можно, лишь вникнув в суть мировоззрения индийцев. Представьте себе типичную индийскую семью из низших каст: изможденный, обернутый в набедренную повязку муж, худая, высохшая жена, в которой с трудом угадывается женщина. Рядом – жилище, сконструированное из досок. Кругом зловоние и нечистоты. И множество детей. При этом все – и родители, и дети – улыбаются. Вы не видите следов печали, отчаяния или протеста. Индийский гид, видя на вашем лице недоумение, объясняет ситуацию примерно так: вам, европейцам трудно понять, как можно быть счастливым в такой несчастливой обстановке, но для индуса болезни, нищета и иные беды – это всего лишь кармические последствия прошлой жизни, которые надо принять безропотно. Страшного в жизни ничего нет; то, что страшнее всего для вас, европейцев, смерть – для индуса лишь переход в иную жизнь, которая, быть может, будет лучше нынешней. В таких ситуациях убеждаешься в практичности индийской философии, в ее живой жизненной направленности.

Однако профессиональное обсуждение индийской философии сталкивается с одной серьезной проблемой. Слишком очевидна ее несводимость к европейской философской традиции, непохожесть на философию европейского образца. Так, читая Упанишады, самое значительное произведение индийской философской литературы, вы не столкнетесь с рациональным, логически последовательным и доказательным изложением. В ней нет того, что обычно называют дискурсивным рассуждением, характерным для классической философии Европы. Скорее наоборот. Вы словно плывете по бескрайнему морю аллегорий, неожиданных образов и оборотов мысли. Аргументы и доказательства заменяются притчами и сравнениями. Древнеиндийский философский текст производит впечатление поэзии, мифа, тайного откровения, и в этом также заключены его притягательность и сила, которые можно понять лишь в контексте культуры Востока.

Несомненное величие индийской интеллектуальной традиции, с одной стороны, и ее нетождественность тому, что мы привыкли называть философией, – с другой, порождает неоднозначное к ней отношение. К примеру, профессор Корнелльского университета Ф. Тилли в своей «Истории философии» утверждал, что, поскольку индийцы никогда в своем духовной развитии не выходили за границы обычной веры и мифологии, у них в принципе не может существовать и философия в собственном смысле этого слова. По его мнению, всемирная история философии должна включать философское наследие всех народов, однако далеко не все народы смогли создать настоящие системы мысли, к которым применимо слово «философия». Большинство же так и не смогло выйти за пределы мифологического сознания. При всей своей оригинальности индийский дух, равно как и китайское, египетское да и вообще всякое восточное духовное наследие, сводится к мифологическим сюжетам либо этическим доктринам и весьма далек от той интеллектуальной строгости, без которой невозможна философия. По этой причине Ф. Тилли вообще исключил из своей книги индийскую философию, а свое изложение истории философии начал с Древней Греции, на которой зиждется европейская духовная традиция. Такая позиция достаточно распространена, особенно в европейской и американской истории философии, и с ней нельзя не считаться.

Вместе с тем существует противоположный взгляд на рассматриваемую проблему, а именно: область того, что именуется индийской философией, так обширна и оригинальна, а число источников, по которым можно ее исследовать, столь необозримо, что время ее исследования еще не пришло. Физически невозможно охватить множество произведений, содержащих индийскую духовную традицию, а их фрагментарное изучение не дает целостного, а следовательно, и верного представления о самом предмете. Сложность заключается еще и в том, что сама индийская философская литература изобилует очень большим числом терминов и понятий, которые непереводимы на европейские языки. Поэтому при ее изложении принято в роли термина использовать соответствующее индийское слово в его европейской языковой транскрипции. Все это свидетельствует, по мнению некоторых философов, о такой значительности и вместе с тем такой специфике индийской философии, которые делают ее пока недоступной для тщательного исследования и адекватного понимания. Европейская наука и культура оказываются прокрустовым ложем, не способным вместить, охватить, верно понять феномен индийской философии, да и восточной культуры в целом.

Несмотря на подобные полярные мнения ученых, большинство исследователей все же едины в том, что индийская философия при всей аллегоричности, метафоричности и нестрогости изложения, является философией, может и должна изучаться не как религия, мифология или поэзия, но именно как философия. Это мнение разделяли и разделяют такие признанные авторитеты в области истории индийской философии, как М. Мюллер (1823–1900), С. Дасгупта (1885–1952), С. Радхакришнан (1888–1975) и др. Обилие источников также не является преградой для ее постижения, поскольку, как показывает результат работы над ними, в большинстве своем они сосредоточены на рассмотрении некоторых исходных фундаментальных проблем, являющихся ключевыми именно для индийской философии. Поэтому и мы сконцентрируем дальнейшее ее изложение вокруг проблем такого характера.

Философия любой страны или народа представляет собой часть ее культуры. Это относится и к философии Индии. Поэтому ее изучение и постижение должно осуществляться с учетом ее цивилизационного развития. Бесспорно, индийская цивилизация является одной наиболее древних цивилизаций мира. Ее истоки восходят к III тысячелетию до н. э., когда возникла так называемая индская культура. Со временем на смену индской культуре приходит иная цивилизация, получившая наименование индо-арийской. Происхождение индо-арийской цивилизации связано с миграцией в междуречье Инда и Ганга племен, которые называли себя ариями, что в переводе с санскрита, их языка, означает «благородные». Характерно, что население современной Северной Индии, особенно его образованная прослойка, сохраняет свою историко-культурную идентичность с арийскими предками: «Мы ариев дети, и мы не потерпим, чтоб древняя вера в упадок пришла!», – заявляет герой одного из стихотворений Р. Тагора.

Исследователи связывают распространение арийских племен с серединой II тысячелетия до н. э. Арии освоили эту огромную территорию, перешли к оседлому образу жизни, частично смешались с местным населением, а частично обратили его в рабство и на этой основе постепенно создали культуру с весьма своеобразным духовным компонентом. Важными импульсами ее развития стали возникновение на территории Индии государств и установление кастового строя. Со временем духовная культура древних индийцев приобрела устойчивость и даже известную закостенелость. В своем развитом состоянии она включала в себя и мифологические системы, и религиозные традиции, и философские концепции. Все они стали базой духовной жизни десятков поколений людей на Востоке. Эти традиции живы и сегодня.

Источники и периодизация философии Древней Индии

Философия древней Индии прошла долгий путь. И хотя страна переживала раздробленность на отдельные княжества (Индия до прихода англичан по существу никогда не представляла собой единого государства) и внешние нашествия (мусульманской династии Моголов, англичан), эволюция индийской культуры и философской мысли как ее составной части фактически не знала перерывов. В ее развитии выделяются следующие периоды: древнеиндийская философия, средневековая философия и современная индийская философия. Период развития древнеиндийской философии ограничен хронологическими рамками VI в. до н. э. – IV в. н. э. (хотя в литературе можно встретить и другую периодизацию). В свою очередь, история древнеиндийской философии распадается на три этапа. Первый – ведический этап (приблизительно VI–V вв. до н. э.). Следующий за ним – послеведический этап (V–III вв. до н. э.). Завершает развитие древнеиндийской философии так называемый период сутр (III в. до н. э. – IV в. н. э.). Каждый из этих периодов получил свое название по господствовавшим текстам, составлявшим источники философских поисков. Вместе с тем эти периоды различаются по степени зрелости идей и принципов самой философии.

На ведическом этапе происходит становление самой индийской философии. Название этого этапа восходит к древнейшему памятнику индийской культуры – Ведам. О том, чем для индуса являются Веды, свидетельствуют слова, принадлежащие известному индийскому философу Л.П. Шастри. «Само слово “Веды”, – пишет он, – переполняет душу каждого индийца чувством глубочайшего уважения. Не часто рождается тот, кто читает Веды, а тот, кто понимает их, является подлинным воплощением Шивы или Вишну. Чистота тела и разума – это предварительное условие постижения Вед, что в свою очередь дает возможность их знатоку достигнуть невозможного. Вишвамитра произносит заклинание – и после двенадцатилетней засухи на землю льются потоки дождя. Произношу заклинание я – и в Дели погибает мой враг. Сила ведических заклинаний такова, что бесплодная женщина становится матерью, больной излечивается, бедняк богатеет, а умирающий возвращается к жизни. Если вам нужны какие-то доводы, заявите, что так говорится в Ведах, и никто не осмелится вам прекословить». Создание Вед традиция приписывает мудрецу Вьясе, в облике которого много веков назад будто бы воплотился сам бог Вишну. Как видим, в обыденном индийском сознании Веды приобретают сакральный характер, происходит мистификация их происхождения и содержания.

В широком смысле ведическая литература – это совокупность текстов, включающих собственно Веды, а также позднейшие комментарии к ним – Брахманы и Араньяки. Для владеющего белорусским языком читателя название книги «Веды» не нуждается в переводе. На санскрите оно означает «знание». Заметим попутно, что санскрит принадлежит к кругу древних индоевропейских языков, и поэтому в его лексике и грамматике много общего не только с новыми языками Индии, но также с мертвыми и живыми языками Европы. Вот лишь некоторые примеры: на санскрите слово «бог» звучало как «дева» (сравните греческое theos, латинское deus, старославянское «диво», литовское dievas); славянское слово «бог» имело в санскрите параллель в виде слова «бхага» (счастье).

Веды представляют собой поэтические сборники гимнов, посвященных древнеиндийским богам. Самые ранние из них создавались за 1500-800 лет до н. э.,[18] поэтому Веды считаются одной из древнейших книг на земле. Ее тексты отражают эпоху родовых отношений, когда духовную жизнь ариев определял политеизм. Еіекоторые исследователи усматривают в Ведах начала древнеиндийской философии (например, в космогоническом гимне Ригведы), все же это главным образом тексты предфилософского характера.

В период между 800 и 200 гг. до н. э. была создана книга, завершившая цикл ведической литературы и отвечавшая новым общественным и интеллектуальным потребностям древнеиндийского общества – Упанишады. Ее название обычно переводится как «сидеть у ног» (учителя) и представляет собой совокупность текстов именно философского характера. Таким образом, непрерывное общественное и интеллектуальное развитие Индии способствовало тому, что на протяжении нескольких столетий в недрах мифологического мировоззрения произошло вызревание и оформление принципиально новой формы духовного освоения мира – собственно философии. Если Веды по преимуществу остаются религиозно-мифологическим памятником, то Упанишады квалифицируются уже как собственно философский тип литературы.

Важное место в философском наследии послеведического периода принадлежит знаменитым индийским поэмам «Махабхарата» и «Рамаяна». Особое значение имеет часть Махабхараты «Бхагавад-гита», вокруг которой сформировалась религиозно-философская доктрина кришнаизма.

Махабхарата и Рамаяна для Индии – это то же самое, что Илиада и Одиссея для античного мира. Великие произведения героического индийского эпоса сложились в конце I тысячелетия до н. э. На протяжении двух тысячелетий они являются источником мудрости, знаний, морального воспитания, короче говоря, энциклопедией жизни для индусов в самом широком смысле этого слова. В Махабхарате и Рамаяне воплотились мифологические сюжеты и образы, созданные народным гением и нашедшие свою сакрализацию в ведических текстах. Эзотерические и малопонятные тексты Вед, которые к тому же бдительно охранялись жрецами-брахманами, не были доступны широкому кругу людей. Народная фантазия придала литературную форму сюжетам о богах и героях, их поступкам, приключениям и т. д. Поэтому само традиционное индийское мировоззрение развивается в этот период как бы в двух плоскостях – в учено-ведической и народно-эпической. Это, впрочем, не умаляет ценности поэм как произведений, раскрывающих мировоззренческие проблемы, свидетельством чему является Бхагавад-гита. Она представляет собой часть шестой книги восемнадцатикнижной Махабхараты и начинается описанием битвы между двумя армиями полулегендарных родственных племен пандавов и кауравов. Полководец пандавов Арджуна не уверен, правильно ли он поступает, начиная войну против сородичей, и просит совета у возничего своей колесницы Кришны, в которого тайно воплотился в земном облике бог Вишну. Предмет их диалога – важнейшие нравственные и гносеологические темы действия и бездействия, знания и заблуждения, долга и свободы выбора. Содержание и способ обсуждения этих тем возводит это произведение в ранг философских произведений мирового масштаба.

Идеалом, с точки зрения Кришны, является состояние того, «кто ни к чему не привязан, кто не радуется и не ненавидит, получая благо и зло»[19]. Кришна поучает Арджуну относиться «равно к счастью и горю, к потере и приобретению, к победе и поражению»[20], и это поучение созвучно нравственным максимам Сенеки, хотя и строится на иных, чем у великого римского стоика, основаниях. Онтологической предпосылкой нравственных принципов Бхагавад-гиты выступает сансара, о которой речь пойдет ниже и с которой связано разрешение ключевой для этого текста проблемы смерти и бессмертия: «Для рожденного смерть неизбежна, и неизбежно рождение для умершего. Поэтому ты не должен скорбеть о неизбежном»[21]. Индивидуальная телесная смерть, с неотвратимостью которой следует примириться, представляет собой лишь видимое физическое проявление вечного закона бессмертия: «Говорится: лишь эти тела преходящи, а воплощенная в теле душа вечна, неразрушима и неизмерима… Она не рождается и никогда не умирает. Она не возникла, не возникает и никогда не возникнет. Она не рождена, вечна, постоянна, древнейшая. Она не погибает со смертью тела»[22].

Бхагавад-гита в эпико-мифологической форме осмысляет и решает коренные проблемы мировоззрения и является философской вершиной эпоса. Не случайно этот текст стал с течением времени самостоятельной книгой, которая приобрела статус священной в одном из ответвлений индуизма – кришнаизме.

Философия Упанишад

Упанишады – главное философское произведение Древней Индии, в котором содержатся важнейшие идеи древнеиндийского мировоззрения. В отличие от Вед, особенно ранних, Упанишады лишены наивного мифологизма и вместе с тем проникнуты проблемами онтологического, гносеологического и этического характера. Стиль этой книги можно определить как размышление о разных предметах – душе, теле, дыхании, огне и т. п. За физической формой большинства этих предметов просматривается метафизическое содержание, стремление увидеть, понять и описать субстанциональное бытие мира. Именно этот подход определяет философский характер произведения. Однако сам его текст воспринимается скорее как откровение или «поток сознания», нежели философский трактат. Без специальной подготовки читать и воспринимать Упанишады едва ли возможно. Наличие философской терминологии еще не означает, что сам текст подчинен законам и принципам логики. Наряду с логическими конструкциями здесь присутствуют притчи, сентенции-озарения, диалоги-беседы и другие приемы.

Содержание Упанишад сосредоточено вокруг ряда фундаментальных проблем. Одной из таковых является проблема первоосновы мира (что в европейской философии обычно называется субстанцией). Проблема находит свое выражение в понятии «Брахман», которое, является центральным во всем этом произведении. Следует заметить, что это слово имеет несколько значений: «брахман» (со строчной буквы и с ударением на последнем слоге) – представитель брахманской касты (Брахманы представляют собой также группу священных книг); Брахман (с прописной буквы и с ударением на первом слоге) – собственное имя одного из богов индуистского пантеона (бога-творца). Наконец, «Брахман» выступает как философское понятие, отражающее духовную субстанцию мира. В данном случае Брахман – это Абсолют – первооснова и первопричина бытия, равно как и завершение всего существующего; из него происходят все вещи, им живут после рождения и в него уходят после смерти: «Поистине этот мир есть Брахман».[23] Этим тезисом безвестный автор Упанишад стремился выразить субстанциональность Брахмана.

Поскольку Брахман – это все, и он присутствует во всем, он воплощается, проявляется, приобретает физический облик в бесконечном мире конечных обособленных материальных предметов. Частичкой Брахман содержится в каждой вещи. Из этого вытекает важный вывод об одухотворенности всей природы. Поэтому индийское сознание, как философское, так и повседневное, не склонно разделять природу на живую и неживую. Вся природа живет, и животное, и дерево, и камень. Известный индолог Н.Р. Гусева делится такими наблюдениями: «В Индии вы нигде не почувствуете того, что животные имеют какие-то другие виды на жительство, чем люди. Раз и навсегда им выдана лицензии на право сосуществования. Убить или не убить муху или муравья – это даже не вырастает для индийца в нравственную проблему, а просто не существует как проблема. Существует один, всем известный ответ – не убивать. Если проблема и была, то она давно разрешена древними мудрецами, и готовый рецепт поведения выдан людям на тысячелетия вперед. Не убивать! Жизнь священна во всех своих проявлениях»[24]. Понятно, что принцип неубийства (ахимса) имеет исключения. Нельзя убивать без необходимости (необходимость – это пища и жертвоприношение).

Существуя во всем, Брахман одушевляет все и вызывает соответствующее моральное отношение человека к природе и самому себе. И в той степени, в какой Брахман является мировой душой, он находит свое проявление в самом человеке в качестве его индивидуальной души, психики, духовной сущности. Для обозначения души человека Упанишады используют понятие «атман». Философская книга подчеркивает тождество индивидуальной и мировой души: «Брахман есть атман»[25]. В этих словах древнеиндийская философия стремилась понять и выразить великую тайну единства человека и Космоса, уловить нерушимую связь личности и мира. Эта идея многократно повторяется и варьируется, приобретая новые смысловые оттенки. Например: «то, что названо словом “Брахман”, тождественно пространству вне человека. А также пространству внутри человека. А также пространству в сердце. Это пространство полно и неизменно»[26]. Эта же мысль выражена и в таком глубоком и поэтическом пассаже: «Из мысли состоящий, чье тело – дыхание, чей облик – свет, чей замысел – истина, чей атман – пространство, все совершающий, все желающий, все обоняющий, все вкушающий, объемлющий этот мир. Без речи. Без забот, этот мой атман в моем сердце меньше, чем зернышко риса, чем зерно ячменя, чем горчичное семя, чем семя проса. Этот мой атман в моем сердце больше, чем земля, больше, чем воздушное пространство, больше, чем все эти миры. Все совершающий, все желающий, все обоняющий, все вкушающий, объемлющий этот мир, без речи, без забот – это мой атман в моем сердце, это – Брахман. В него войду я, уйдя из этого мира»[27]. Такова весьма непростая диалектика атмана и Брахмана. Суть ее заключается не только в констатации субстанционального единства мира, выраженного в тезисе «Брахман есть атман». Это тождество не есть нечто очевидное, данное человеку в его личном чувственном опыте. Скорее наоборот. Это тайна, которую человеку надлежит постичь, осознать, осмыслить. И это одна из наиболее фундаментальных проблем гносеологии Упанишад, которая осознается через изучение Вед, размышление и созерцание («Я есть Брахман»). Вместе с тем это одна из высших целей человеческой жизни и залог величайшего блаженства. Здесь же заключена идея бессмертия человека. Таким образом, происходит соединение онтологии, гносеологии и этики Упанишад. Гносеология приобретает практический характер.

Следует обратить внимание на несовпадение атмана и психической жизни человека, взятой в широком смысле этого слова. Атман – «горчичное зернышко», спрятанное в глубинах человеческой психики, но отнюдь не все ее проявления. В этом отношении философия Упанишад предвосхищает последующую европейскую традицию, разводящую понятия «дух», т. е. психику, и «душа» – ее субстанциональная (божественная) сущность. Очевидно, что древнеиндийский атман тождественен именно последней.

Соединение человеческого «Я» – атмана, с мировой душой – Брахманом представляет собой мистический процесс, который отражается в образном характере таких выражений, как «Слог Ом – лук, стрела – Атман, цель называю Брахмой. Пусть каждый станет с ним одним целым, как стрела с мишенью»[28]. Большую роль в этом процессе играет сакральное слово «Ом», разъяснению смысла которого посвящены многие шлоки (стихи) этого философского произведения. Само произнесение этого слова открывает невидимый канал, через который устанавливается эта таинственная связь. Любопытно, что и по форме и по содержанию наблюдается сходство санкритского «Ом» и иудео-христианского «аминь». При этом в Упанишадах употребляется еще одно понятие – «пране», раскрывающее мистическое единение человека и абсолюта. Речь идет о дыхании человека, которое рассматривается не столько в физическом смысле, сколько метафизически – в качестве космического энергетического источника бытия человека.

Онтология, гносеология и этика Упанишад тесно связаны и направляют человека на понимание главных законов бытия, которые обозначаются в этих текстах понятиями «дхарма», «сансара» и «карма». В соответствии с Упанишадами «этот» (вещественный, материальный, видимый) мир, все образующие его предметы и проявления, в том числе и сам человек, вышли из Брахмана атмана. Но всему предназначено возвращение в него как в свою первооснову. Это вечное и бесконечное возвращение есть закон, который выражается термином «сансара». В соответствии с этим законом бытие представляет собой непрерывный переход духовной субстанции из одного физического тела в другое, вечную и бесконечную смену материальных оболочек, в которых выступает Брахман-атман. В соответствии с подобным пониманием смерти в подлинном смысле этого слова в природе не существует, как, впрочем, нет и рождения. Каждый существующий в данный момент объект проживает предназначенную ему жизнь, и эта жизнь представляет собой очередной этап в бесконечном круговороте перерождений. «Сансара» – не только философема, но и феномен повседневного сознания, многочисленные подтверждения чему содержатся в индийской художественной литературе. Героиня одного из романов Р. Тагора (1861–1941) говорит своему возлюбленному: «Я стану отшельницей, чтобы заслужить тебя в следующем рождении… В этой жизни я уже ни на что не надеюсь, ничего мне не надо»[29]. Понятие «сансара» тесно связано с очень важным понятием кармы. «Карма» – слово, имеющее много значений, и прежде всего – действие и закон. Этот закон содержит моральный смысл: он раскрывает характер перерождений, каждое из которых представляет собой как бы «расплату» за предыдущую жизнь. В этом смысле карма определяется как совокупность всех поступков, которые влияют на характер человеческих перерождений. Как собака в следующей жизни может стать человеком, так и человек – собакой: «Тот, кто ведет в этом мире жизнь в радости, достигнет радостного лона – брахманова лона, кшатриева лона либо лона вайшьи. Тот же, кто ведет в этом мире жизнь пагубную, достигнет дурного лона – лона собаки, лона свиньи либо лона чандалы (недостойного)»[30].

Более низкое перерождение является наказанием за предыдущее зло. Ни один поступок не проходит бесследно, все имеет последствия. В контексте закона кармы человек одновременно и обладает свободой, и зависит от рока, судьбы. Человек должен принять данную ему жизнь, сколь тяжелой она бы ни была, ибо она предопределена его кармой. И это есть дхарма, или моральный закон долга. Сама дхарма определена традицией и зафиксирована в законах (в частности, в Законах Ману). Мужчина и женщина, кшатрий и шудра, отец и сын – у каждого своя дхарма, включающая множество предписаний морально-этического характера. Человек свободен в своих поступках, от которых зависит его предстоящая жизнь. Обладая свободой воли и возможностью выбора, он в принципе может уклоняться от закона дхармы. Так, во времена, предшествовавшие приходу в Индию англичан, там существовал страшный с европейской точки зрения обычай «сати», по которому вдова живьем входила на погребальный костер мужа. Она могла избежать подобной мученической и бессмысленной кончины и прожить остаток лет вдовой, однако подобное нарушение влекло не столько осуждение при жизни, сколько кармические последствия после смерти. Таким образом, закон дхармы предопределил исключительную живучесть индийской культурной традиции. В жизни ничего нельзя менять, ибо всякое изменение – это нарушение нормального порядка вещей и упадок добродетели. Становится понятным, почему индийское общество как бы законсервировалось на многие столетия.

Школы индийской философии

Упанишады выражают общие принципы метафизики и этики. Однако сами по себе эти принципы пока что еще далеки от практической жизни. К тому же и написаны они такими шлоками, которые требуют комментариев и разъяснений. По этой причине Упаниша-ды имели множество интерпретаций. С течением времени индийская традиция выделила среди учений мыслителей, которые так или иначе выводили свои концепции из Упанишад, несколько направлений. Шесть из них принадлежат к так называемым ортодоксальным школам (астика). Это школы, которые признают Веды высшим духовным авторитетом. К их числу относятся следующие: миманса, веданта, санкхья, ньяя, вайшешика и йога. Еще четыре школы получили название неортодоксальных (настика). К ним относятся локаята, чарвака, а также философские системы джайнизма и буддизма. В отличие от ортодоксальных последние, хотя и основываются на Упанишадах, отрицают авторитет Вед и рассматриваются ортодоксами как еретические.

В истории духовной культуры Индии каждая из перечисленных школ, как ортодоксального, так и неортодоксального направления, сыграла большую роль в своих стремлениях постичь назначение и место человека в контексте главных принципов Упанишад (кармы, сансары, мокши и т. п.) Вместе с тем духовные поиски, приведшие к возникновению астики, и особенно настики, отражали кризисный характер самой общественной ситуации древнеиндийского общества середины I тысячелетия до н. э. К этому времени окончательно сложился брахманизм как его мировоззренческая основа. Наметившаяся в поздних Ведах тенденция перехода от политеизма к монотеизму нашла в брахманизме своеобразное завершение в форме тримурти – древнеиндийской троицы богов Брахмы, Вишну и Шивы, оттеснивших, хотя и не отменивших древний ведический пантеон. Брахманская религия была органически связана с индийским кастовым строем. Принадлежность к той или иной касте определялась фактом рождения. Переход из касты в касту был невозможен. Мировоззренческое обоснование и теологическое оправдание кастовому неравенству давал брахманизм. По одному из философских мифов Ригведы касты возникли из тела пуруши (одно из понятий ведизма для обозначения первоосновы мира). Его уста стали брахманом, руки – кшатрием, бедра – вайшьей, а из ног возник шудра. Подобная общественная структура, как видим, представляла собой одновременно божественный (с точки зрения происхождения) и естественный (с точки зрения своей социальной функции), а потому вечный и неизменный закон. В соответствии с ним происходило наложение кастовых и конфессиональных границ. Как невозможен был переход в ту или иную касту или разрыв с собственной кастой, так невозможно было обращение в брахманизм или выход из него. Последнее автоматически влекло негативные кармические последствия и лишало человека надежды на спасение в следующем рождении.

Юридическим гарантом кастовой чистоты служили Законы Ману, предусматривавшие жестокие наказания за межкастовые браки. Дети от таких браков выпадали из общественного устройства и лишались возможности как нормальной жизни, так и перспектив на благополучное перевоплощение.

В подобных условиях философская мысль развивалась в двух направлениях: во-первых, по пути углубления метафизики Упанишад, особенно в той части, которая имеет отношение к проблеме спасения в пределах данного социального устройства; во-вторых, по пути пересмотра социального порядка на основе все той же философии Упанишад.

По первому пути пошли названные шесть школ астики. Не рассматривая каждую из них в отдельности, остановимся на краткой характеристике одной из них – йоги, поскольку она в определенном смысле представляет собой систему, соединяющую общемировоззренческие и практические аспекты, определяет переход от метафизики, космологии и теологии в область индивидуальной этики. Именно в йоге концепция мокши (достижение высшей цели человеческих стремлений, состояние освобождения от бедствий существования) приобретает свое практическое воплощение. Если Упанишады формулируют главные принципы мирового порядка и в их контексте определяют нормативы и идеалы человеческого бытия, то йога объясняет, каким путем эти идеалы достижимы, что следует делать, чтобы практически воплотить ценности мокши.

Слово «йога» в переводе с санскрита означает порядок, упорядоченность, соединение, а также глубокое раздумье, созерцательность (сравните со славянским «иго», латинским jungere, литовским jungti – соединять). Важно подчеркнуть, что основные принципы йоги разделяются другими философскими и этическими направлениями Индии, которые не только не противостояли йоге, но многое позаимствовали из ее концептуального аппарата и техники. По преданию, основоположник буддизма Сиддхартха Гаутама (Будда) занимался практической йогой.

Основателем классической йоги был Патанджали, живший во II в. до н. э. Он считается автором трактата «Йога-сутра», содержащего главные принципы этой философии, именуемой на санскрите «йога-даршана» («даршана» – взгляд, учение). В соответствии с концепцией книги каждый человек состоит из трех подструктур. Первая – физическое тело; вторая – так называемое тонкое тело, представляющее собой совокупность человеческих чувств, разума (манас), а также ощущения собственного «Я»; третья подструктура представляет собой чистое сознание, которое и есть «подлинное Я», или душа. Эта последняя подструктура суверенна и надприродна;

она не зависит ни от физического тела, ни от того, что происходит в «тонком теле». Как видим, исходные построения Патанджали в принципе согласуются с Упанишадами, в которых «чистое сознание» представляет собой не что иное, как вечный, ни от чего не зависящий и самодостаточный атман.

В повседневной жизни все эти три подструктуры связаны между собой, и в этой связи чистое сознание, или «Я», как бы теряется. Это значит, что наш духовный мир – чувства, идеи, мысли, мечты, переживания, память, иллюзии и т. д. – находится в слишком большой зависимости как от внешней материальной (прежде всего социальной) среды, так и от нашей собственной телесности. Иначе говоря, на состояние нашего сознания непрерывно влияют материальные обстоятельства (погода, настроение других людей, наши удачи и неудачи), поэтому само наше психическое состояние склонно непрерывно меняться в зависимости от этого. Мы то радуемся, то печалимся, то испытываем подъем, то впадаем в депрессию. Задача человека заключается в том, чтобы в изменчивом и зависящем от физических и социальных оболочек мире собственного духа найти неизменный и независимый элемент чистого сознания, обрести, таким образом, невозмутимость в вечно волнующемся море жизни. Йога учит, как несвободу «Я» от материального превратить в подлинную свободу в соответствии с принципами мокши, освободить «Я» от той зависимости, в которой оно находится в повседневности.

Для достижения этой цели йога разрабатывает теорию модификаций состояния сознания. Эти модификации называются «читами». Йога выделяет пять чит. Кшипта – рассеянное, несконцентрированное состояние сознания, при котором оно сосредоточивается то на одном, то на другом объекте; мудха – состояние, когда разум спит или притуплен; викилипта – относительно спокойное состояние; экагра – состояние, при котором сознание устойчиво сосредоточено на одном предмете; ниродха – прекращение деятельности сознания. Первые три читы несовместимы с йогой, остальные открывают к ней путь, поскольку позволяют очистить, высвободить «Я» от модификаций разума.

Йога предлагает три пути высвобождения «Я»: джняна-йога (путь познания), карма-йога (путь активного действия), бхакти-йога (путь эмоционального приобщения к Абсолюту). Для достижения цели очищения «Я» и его соединения с Абсолютом йога предлагает последовательную систему действия, состоящую из восьми ступеней: первая ступень – яма (ограничение своих желаний, укрощение инстинктов); вторая – нияма (этическая культура), которая включает универсальные принципы морали: ахимсу- ненанесение вреда, сатью – правдивость, астейю-запрет воровства; брахман-чарью – владение, управление своими чувствами и желаниями, апаригракху – нежелание чужого); третья ступень – асана, или дисциплина тела, состоящая из многочисленных упражнений; четвертая – пранаяма (дисциплина дыхания); пятая – пратьяхара (дисциплина чувств); шестая – дхарна (дисциплина внимания); седьмая – дхьяна (созерцание, размышление, медитация); восьмая – самадхи (концентрация сознания).

Результаты последовательного овладения этими нормами в повседневной жизни – аскетизм (самоограничение, владение своим телом) и медитация (предельная концентрация, сосредоточенность на идее Абсолюта). Аскетизм избавляет от материальной ограниченности чистого сознания, медитация открывает путь к соединению с Абсолютом (Брахманом). Широко известны физические и духовные возможности последователей йоги. Однако йога – это не только упражнения сами по себе и их выполнение на грани фантастики, как это чаще всего воспринимается повседневным европейским сознанием. Йога – это философия жизни, в которой практический компонент (упражнения-асаны) подчиняется и служит высшим духовным ценностям – достижению предельной свободы духа и его и слиянию с божественным миром Абсолюта.

Подводя итог общей характеристике школ индийской философии и рассмотрению йоги, уместно привести их авторитетную оценку, данную известным философом М. Элиаде. Его знание йоги основано не только на изучении древнеиндийских философских текстов, но и на собственном опыте человека, практиковавшего йогу в индийских ашрамах. М. Элиаде пишет о том, что йога формирует «сознание «освобожденного человека», т. е. такого, который сумел выйти из потока времени и познал подлинную, невыразимую свободу. Завоевание этой абсолютной свободы, этой совершенной спонтанности – цель всех систем индийской философии и созерцательных практик. Подобная цель может быть достигнута прежде всего с помощью йоги[31].

Философия буддизма

Завершая раздел об индийской философии послеведического периода, остановимся на философии буддизма. Несмотря на то что генетически буддизм связан с Индией и ее религиозно-философской мыслью, свое развитие, зрелое содержание он приобрел за ее пределами, превратившись в мировую религию. Буддизм зародился в V в. до. н. э. История буддизма в Индии насчитывает около полутора тысяч лет. Через два столетия после зарождения в период правления царя Ашоки буддизм был объявлен государственной религией. Просуществовав в этом качестве до VIII IX вв. н. э., он уступил место индуизму, продолжив свое развитие главным образом в Китае, Тибете, Японии, где сложились различные его школы и оформились основные направления.

Сиддхартха Гаутама

В своих принципиальных чертах буддистская доктрина восходит к Упанишадам, поэтому историки философии рассматривают буддистскую философию в связи с индийской. Однако буддистская философия представляет собой относительно самостоятельную тему, учитывая цельность и оригинальность ее содержания, наличие специфических источников и исследовательской традиции как в буддистских странах, так и за их пределами.

Вокруг личности основателя буддизма Сиддхартхи Гаутамы (623–544 до н. э.), прозванного впоследствии Буддой, сложилось множество легенд и преданий. Все они сходятся на том, что Гаутама выступил с проповедью четырех благородных истин, ставших основанием религиозно-нравственной доктрины буддизма. Суть заключается в следующем: в мире существует страдание (дуккха), страдание имеет причину, страдание может быть преодолено и средством такого преодоления служит «восьмеричный путь».

Первая благородная истина утверждает, что страдание носит универсальный характер и обнаруживается в повседневном опыте. Рождение связано с болью, смерть вызывает чувство ужаса. Мало кто не испытывает в жизни печали или разочарования. Четыре апокалиптических всадника, если пользоваться библейской терминологией, – война, рабство, голод и смерть вечно мчатся по земле. В буддистской литературе универсальность страдания иллюстрируется притчей о горчичном зерне, что, заметим попутно, имеет библейские параллели. Притча повествует о том, что у одной женщины умер ребенок. Убитая горем, она отправилась к Будде в поисках утешения. Выслушав жалобу женщины, Будда пообещал ей дать лекарство. Для его приготовления он велел несчастной принести горсть горчичных зерен. Взять их следовало по одному зерну из домов, в которых не знали смерти. Целый день ходила женщина от одного дома к другому, но так и не смогла собрать горчичных зерен. С наступлением вечера присела, уставшая и безутешная, отдохнуть. И тут она поняла, сколь эгоистичной была в своем горе. Смерть для всех одна, лишь тот способен избежать ее в этом мире, кто в состоянии преодолеть самолюбие. С такими мыслями она вернулась к Учителю и обрела покой.

Вторая благородная истина говорит о том, что страдание есть результат не какой-то случайности, но вполне определенных причин. Оно происходит от жажды обладания, желаний, привязанностей и невежества. Люди стремятся к власти, богатству и славе. Они стремятся к обладанию материальными вещами, наивно полагая, что это принесет им счастье. Но желание обладания порождает жадность, зависть и злобу, а они в свою очередь рождают обман и насилие. Люди стремятся к чувственным наслаждениям. Вкусив их однажды и испытав к ним привязанность, люди попусту тратят свою жизнь. Страдания проистекают также от незнания людьми подлинной природы реальности и последствий их неверных действий.

Современный американский исследователеь буддизма профессор Д. Бишоп приводит следующий фрагмент из одного из трактатов о Будде, описывающий состояние Будды при виде человеческих страданий: «Просветленный, поскольку он видел людей в огромном море рождений, смертей и скорбей и жаждал их спасения, он был переполнен состраданием… Поскольку он видел, как они творят зло своими собственными руками, сердцем и языком и в избытке вкушают горькие плоды греха и вновь уступают своим желаниям… Поскольку он видел, как они страшатся рождения, старости и смерти, и все же совершают дела, ведущие к рождению, старости и смерти… Поскольку он видел, что они живут в мире войн, убийств и насилия друг над другом и что процветает в их душах ненависть, которой они обречены платить дань, сердце его переполнилось жалостью».[32]

Третья истина утверждает возможность преодоления страдания. Разрешение проблемы страдания возможно, поскольку установлена его причина. Поскольку в мире все подчинено причинно-следственным отношениям, для изменения следствия необходимо устранить действие порождающей его причины. Отсюда вытекает четвертая истина, а именно: Будда предложил так называемую маргу, или восьмеричный путь спасения.

Что же предполагает этот путь? Первый шаг на пути марги – правильное знание, отделяющие истину от лжи и заблуждений; второй – решимость действовать в соответствии с истиной, решимость улучшить прежде всего самого себя, избавившись от дурных мыслей и привязанностей; третий шаг – правильная речь; четвертый – правильное поведение; пятый – правильный образ жизни; шестой – правильные усилия; седьмой – правильное размышление; восьмой завершающий шаг – правильное сосредоточение. Каждый шаг получил в буддистской литературе обоснование и интерпретацию. Последний и самый важный представляет собой устойчивую концентрацию на пяти предметах: любви, сожалении, радости, чистоте, безмятежности. Правильное сосредоточение ведет к истинному пониманию того, что есть добро и зло, без чего невозможны мудрость и добродетель. Таковы основы учения самого Будды[33].

Четыре благородные истины и основанный на них восьмеричный путь спасения являются в буддизме одновременно целью бытия человека и его средством. Они универсальны в том смысле, что доступны каждому. Следование им ведет к уменьшению индивидуального зла и сокращению общего объема зла в мире: «Неделание зла, достижение добра, очищение своего ума – вот учение просветленных»[34]. Проповедь Будды была обращена ко всем людям независимо от их кастового происхождения. Страдание присуще одинаково всем: и брахману, и шудре; выход из страдания также возможен для каждого человека. Будда отрицал кастовое устройство общества, что оказалось одной из причин популярности его учения и превращения его в скором времени в мировую религию.

После смерти Будды развитие его учения пошло двумя путями: философско-теологическим и практически-этическим. Этическая доктрина спасения как основа буддистской религии получила широчайшее распространение в странах Дальнего Востока и Индокитая. Философская сторона учения Будды была развита его учениками и последователями. Происходило это главным образом в монастырях. Поэтому само философское знание в буддизме было и остается знанием эзотерическим, доступным посвященным. Существует обширная философская буддистская литература. Среди ее произведений имеются как канонические религиозные тексты, в которых философские идеи содержатся имплицитно, т. е. как бы в скрытом виде, так и специальные философские разделы и трактаты. Эта литература зародилась в Индии и представлена наскальными надписями царя Ашоки и трактатами более позднего времени. В V в. н. э. был основан буддистский институт в Наланде, разрабатывавший философскую сторону его учения. К этому времени оформились важнейшие философские направления буддизма – вайбхашики, саутрантики, мадхьямики и йогачары. Появляются собственно философские произведения. По мере проникновения буддизма в соседние с Индией страны там складывались собственные философские школы (китайская, японская, тибетская), а вместе с ними и сочинения по логике, гносеологии и этике. Только в Тибете таких трактатов насчитывается более четырех с половиной тысяч.

Общим для всех буддистов источником как религиозной веры и практики, так и философских спекуляций является каноническое собрание текстов Трипитака («Три корзины закона»). Трипитака состоит из Винаяпитаки («Корзины устава»), Суттапитаки («Корзины поучений») и Абхидхаммапитаки («Корзины объяснения закона»). Наиболее важной в философском отношении является Суттапитака, в состав которой входят Дхаммапада, Тхерагатха и Джатака. Это, главным образом, философско-этические произведения, представленные в поэтической форме и в форме притч. В третьей части канона насчитывается семь книг собственно религиозно-философского содержания. Сложился данный канон, как полагают исследователи, в первых веках до нашей эры.

В основе доктрины буддизма лежат важнейшие идеи Упанишад – сансара и карма. Вместе с тем буддизм разработал собственное учение. Оно включает космологический и гносеологический компоненты. Оба компонента работают на буддистскую этику и решают проблему спасения человека. Буддистская космология основана на учении о дхармах. Содержание этого понятия несколько иное, нежели в Упанишадах. В самом общем виде дхармы представляют собой первоэлементы, своего рода атомы мироздания, образуя все проявления как физического, так и психического бытия. Мир находится в вечном движении, образованном непрерывным потоком, круговращением дхарм. Это круговращение и есть бытие. Буддистская космология признает разграничение бытия на проявленное и непроявленное. Первое обозначается понятием сансары и в принципе близко к тому, что понимают под ней Упанишады. Это вечное круговращение бытия, которое к тому же является непрерывным и бесконечным страданием. Непроявленное бытие обозначается специфическим для буддизма понятием «нирвана». Нирвана – это освобождение от страдания и прекращение круговорота проявленного бытия. Само бытие в результате такого прекращения переходит в скрытый, непроявленный план. Признавая возможность остановки сансары, буддизм существенно отходит от известной нам концепции Упанишад и поэтому нуждается в собственной гносеологии.

Если Упанишады трактуют человека как единство вечного духа-атмана и временной телесной оболочки, то в буддистской концепции человек представляет собой сочетание пяти элементов: сознания, представлений, чувств, кармических сил и материальной оболочки. Духовная жизнь часто сравнивается здесь со светильником. Целью познания является приобщение человека к непроявленному сознанию и уподобляется затуханию, которое фактически и ведет его к освобождению. Само познание осуществляется в разных формах, среди которых ведущее место принадлежит созерцанию и размышлению. Поэтому не случайно обращение буддистской философии к проблемам логики и диалектики, особенно к осмыслению причинно-следственных зависимостей.

Период сутр

Третий, завершающий период развития древнеиндийской философии исследователи называют периодом сутр. Сутра (от санскр., букв. – нить) – лаконичное и отрывочное высказывание. Сутрами называли тексты, излагавшие важнейшие философские идеи. Их задача заключалась в том, чтобы дать четкое, ясное и по возможности лаконичное представление о сущности и учении важнейших философских школ и направлений. В своем большинстве сутры создавались в конце I тысячелетия до н. э. – в первых веках I тысячелетия н. э. К этому времени окончательно сложилось и оформилось в виде определенной нормативной системы представление о важнейших аспектах человеческой деятельности, которые обозначались следующими понятиями санскрита: дхарма, артха, кама и мокша. Известная нам дхарма в данной системе представляла собой комплекс индуистских моральных добродетелей, основанных на долге и обязанностях, вытекающих из кастовой и иной принадлежности человека; понятием артха обозначалось все то, что было сопряжено с материальным успехом и властью и включало совокупность принципов и правил трудовой, деловой и государственной жизни; одним из важнейших понятий индийской философии в это время становится кама, или философия и практика любви. (Заметим, что первоначально Кама был богом любви позднего ведического пантеона.) Завершающим понятием этой системы является мокша, или спасение.

Как видим, на данном этапе развития индийской философии происходило примирение, казалось бы, противоположных ценностных установок: с одной стороны, установок из этической доктрины Упанишад, ориентировавших человека на спасение через аскетизм, а с другой – установок, обусловленных потребностями повседневной жизни, требовавших от человека разносторонней активности. В философии сутр сама идея спасения не противостоит ни стремлению к любви и получению максимума телесных наслаждений (кама), ни стремлению к богатству и власти (артха) при условии, что они согласуются с моральным законом (дхармой). Каждому из названных видов человеческой деятельности посвящен специальный трактат. Важнейшими являются Дхарма-сутра, Артха-сутра и Кама-сутра. Они обычно называются первичными трактатами. На их основе возникают вторичные трактаты: Дхарма-шастра, Артха-шастра и Кама-шастра. Эти тексты были написаны на санскрите и сохранились до наших дней. Как первичные, так и вторичные группы трактатов, являются важным источником по истории древнейшей индийской философии.

Подводя итог разделу об индийской философии, следует отметить, что в зрелом виде она включает все важнейшие отрасли философствования: онтологию, гносеологию, логику. При этом она обладает ярко выраженной этической, личностной направленностью. Жизнь человека подчинена высшей цели – соединению с Абсолютом путем преодоления земных, телесных, материальных обстоятельств бытия. Индийскую философию часто называют индивидуалистической, и в этом есть немалая доля справедливости. Главным объектом рефлексии и практического воздействия оказывается в ней собственное «Я». Усовершенствовать «Я» – значит усовершенствовать мир. В истории Индии этот принцип неоднократно оказывался жизненным и продуктивным. Впечатляет принцип общественного ненасилия, к которому призывали руководители национально-освободительного движения страны (Махатма Ганди); следование принципу привело к мирному освобождению многомиллионной страны от английского колониального господства. Что касается философии самовоспитания, самосовершенствования, она всегда привлекала внимание европейских гуманистов.

Философия Древнего Китая

Китай наряду с Индией является вторым великим культурным центром Востока, чье духовное развитие вышло за границы мифологического сознания и обрело зрелые философские формы. Философское развитие Китая уникально, как уникальна сама китайская цивилизация, пребывавшая в состоянии изоляции и самоизоляции на протяжении тысячелетий. Китай стал родиной весьма оригинальных социально-философских доктрин. На земле этой страны жили философы, имена которых стали символами мудрости не только в узконациональном, но и в глобальном масштабе. Первенство среди них принадлежит Конфуцию и Лао Цзы. В основе философской традиции Китая лежат многочисленные трактаты, само изучение и комментирование которых стало профессиональным занятием многих поколений образованных людей. Единственное учение, пришедшее в Китай извне и ассимилированное китайской культурой – буддизм, но на китайской почве буддизм приобрел весьма специфический облик, далекий от индийского буддизма и в то же время не повлиявший на традиционные китайские доктрины.

Подобно Индии, Китай всегда привлекал внимание европейцев. Известно, что эту страну посетил знаменитый путешественник Марко Поло, составивший ее первое описание. Европейцы, главным образом христианские миссионеры, проникали в Китай и в последующем, несмотря на его изоляционистскую политику. В результате мысль этой страны стала доступной научному исследованию. Подобно индийской, китайская мудрость и основанные на ней практики приобретали популярность в Европе и Америке, особенно во второй половине XX в. Темы, связанные с китайскими монастырями, практикуемыми в них восточными единоборствами, вошли в содержание массовой культуры и поступили в широкий социальный оборот. Их популяризации в немалой степени способствовал американский кинематограф (многочисленные сериалы с участием Брюса Ли), растущая во всем мире китайская диаспора.

Сравнение индийского и китайского философского развития выявляет многие общие черты. В обоих случаях такое развитие отличалось непрерывностью и традиционностью. И в Китае, и в Индии философствование было профессиональным занятием. В обеих странах были созданы древнейшие литературно-философские памятники. И в том, и в другом случае мы имеем дело с многочисленными школами и системами, разрабатывавшими фундаментальные проблемы онтологического, гносеологического, логического и этического характера, причем этические аспекты в них оказывались преобладающими. Вместе с тем исследователи отмечают специфику китайской философии, как и всего образа мысли этого народа. Одной из таких особенностей, по мнению авторитетного историка религий и культур Востока Л.С. Васильева, является «экстравертивность»[35] (от лат. extra – вне + verser – быть обращенным).

Для индийского мировосприятия характерна интровертивность, направленность духовных поисков как бы внутрь личности, что на практике приводило в своих крайних проявлениях к аскезе (джайнизм), культу монашества (буддизм), стремлению индивида раствориться в Абсолюте-Брахмане (йога). В противоположность этим ценностям китаец более всего ценил именно земную жизнь, ее материальную сторону. Настоящими учителями тут всегда считались те, кто учил не уходить от жизни, но жить ради самой жизни, при этом жить достойно, благородно, сообразно общественным идеалам.

Существенно и то, что китайская философия в отличие от индийской в гораздо большей степени персонифицирована, носит личностный и авторский характер. Разумеется, за философскими трактатами и системами Древней Индии также стоят мыслители. Однако жизнь и творчество китайских философов известны гораздо полнее и лишены того мифологического ореола, который нередко витает над их индийскими современниками. Демифологизированность характерна и для стиля философского повествования Древнего Китая.

Китайская философия представляла собой как бы интеллектуальный слепок китайской цивилизации, в концентрированной и дискурсивной форме выражала ее дух, ценности, важнейшие принципы. Поэтому, как и в случае с индийской культурой и философией, китайская философия оказывается своего рода ключом к пониманию природы китайской культуры, ее особенностей, ее достижений и противоречий. На последний тезис необходимо обратить особое внимание в связи с тем, что за китайской цивилизацией закрепились эпитеты «великая», «уникальная» и т. п. Отдавая должное древности и бесспорной оригинальности китайской культуры, особенно ее архитектуре, литературе, искусству каллиграфии, а также организованности, работоспособности и профессионализму китайцев, нельзя закрывать глаза и на такие стороны культуры этого общества, как восточный деспотизм и вытекающие из него традиционный культ личности, подавление индивидуальности и т. п.

Вместе с тем столетиями закрытый, самодостаточный и отсталый Китай на протяжении конца XX – начала XXI в. продемонстрировал впечатляющие результаты модернизации, которые нуждаются в философско-культурологическом осмыслении. Связаны ли они с культурной традицией и если да – то каким образом? Нет ли противоречия между темпами экономического роста Китая и его традиционализмом? Как возможно с багажом конфуцианско-даосских ценностей не только войти в XXI век, но и превратиться в одну из наиболее динамичных держав мира? П. Ганчев, болгарский дипломат и ученый, много лет проработавший в Китае и досконально изучивший эту страну, полагает, что именно ее философия открывает путь к постижению духовной культуры Китая и пониманию не только его прошлого, но и настоящего. Анализируя духовную культуру Китая, П. Ганчев указывает на такие узловые компоненты, как традиция, непрерывность, гуманизм, высокая моральность, культ образованного человека. Они не только обеспечили устойчивость китайской культурной идентичности и ее преемственность, но были разумно использованы руководством страны в качестве одного из существенных рычагов политики модернизации[36].

Начало цивилизационного развития Китая связывается с культурой Ся (2700–1700 гг. до н. э.). В эпоху Шань и следовавшую за ней эпоху Инь (1700–1030 гг. до н. э.) Китай представлял собой конгломерат рабовладельческих государств. Важнейшим периодом китайской истории стала эпоха Чжоу (1030-221 гг. до н. э.) Китай этой эпохи – монархическая страна с государственной собственностью на землю и с общинной организацией крестьянства. Большую роль в ее жизни играло чиновничество. В истории Чжоу периоды централизации сменялись распадами и противоборством мелких царств. Наиболее значительным был в этом отношении период Чжаньго, или период Воюющих царств, до основания поколебавший устои Поднебесной державы, как в те времена именовался Китай. На гребне этих событий происходит переосмысление истории страны, ее жизненных принципов. Именно в это время (VI–V вв. до н. э.) возникают и оформляются знаменитые философско-этические китайские доктрины, в первую очередь конфуцианство. Междуцарствие завершается победой династии Цинь (221–207 гг. до н. э.), превратившей Китай в мощное централизованное государство, и Хань (206 г. до н. э. – 220 г. н. э.). Упадок Ханьской империи завершил древнейшую историю Китая.

Истоки философской мысли Китая восходят к так называемому мифологическому периоду, в котором закладывались важнейшие черты и особенности китайского мировосприятия. Без их уяснения едва ли возможно понять пути и принципы дальнейшего развития собственно философии. Среди таких важных черт отметим культ Неба, традиционализм, дуализм мировосприятия, патернализм (культ отцовства, в основе которого лежало почитание мифического прародителя нации Шаньди). При всем своем многообразии эти черты оказываются органически слитыми и взаимно обусловленными, причем цементирующим началом оказывается традиционализм бытия и мышления китайцев.

Источниками изучения собственно философского наследия Китая являются и книги Пятикнижия, имеющие значительный мифологический элемент, и собственно философская литература.

Пятикнижие – ряд философских текстов и трактатов, в которых зафиксировано древнекитайское мировоззрение. К Пятикнижию относятся: Книга песен (Ши Цзин), Книга истории (Шу цзин), Книга обрядов (Ли Цзин), Книга перемен (И Цзин), а также хроника Чунь Цю, в ряде других памятников древней китайской культуры. Происхождение Пятикнижия не вполне ясно. Создание некоторых из его текстов традиция приписывает Конфуцию (Книга Песен и Книга Истории). Что касается Книги перемен, то ее связывают с именем одного из мифических правителей прошлого Фу Си, который одновременно считался «культурным героем». Предание повествует о том, что он научил людей охоте и рыболовству, а также создал иероглифическую письменность. Текстологический анализ этих книг свидетельствует о том, что они были составлены на протяжении I тысячелетия до н. э. и неоднократно подвергались редактированию, пока не приобрели канонический вид.

Расцвет древнекитайской философии приходится на VI–III вв. до н. э. К этому времени относятся такие произведения, как «Дао дэ цзин», «Лунь юй», «Чжуан цзы», «Гуань цзы», «Ли цзы» и др. Именно в этот период формируются основные школы Древнего Китая и протекает деятельность знаменитых китайских философов – Лао Цзы, Конфуция, Мо Цзы, Чжуан Цзы, Мэн Цзы, Сюнь Цзы, Шан Ян и многих других.

В книге «Шы цзи» китайского историка II–I вв. до н. э. Сым Цяня приводится первая классификация философских школ Древнего Китая. В ней говорится о шести школах. Китайская традиция именует их следующим образом: Сторонники учения об Инь и Ян (натурфилософская школа); Школа служилых людей (жуцля, или Школа конфуцианцев); Школа моистов; Школа номиналистов (минцзя, называемая еще школой софистов); Школа законников (фацля, или легисты); Школа сторонников учения о Дао и Дэ (даосисты). Несколько позже эта классификация была дополнена еще рядом школ, среди которых выделяется Школа эклектиков. В настоящем изложении мы сосредоточим внимание на двух школах – конфуцианцах и даосах, сыгравших наиболее значительную роль в духовной жизни Китая.

Изучение древнекитайской философии сопряжено с необходимостью постижения целого ряда категорий традиционного китайского мировоззрения. Среди них первичным является понятие «небо» (по-китайски тянь). К их числу относятся также понятие «путь» (дао), «проявление» (дэ), «Великий предел» (тайдзи), «закон», «принцип» (ли), разум (синь), «материальное первоначало» (ци), добродетель (дэ) и др. Эти понятия формируются в рамках мифологического сознания и первоначально функционируют не как философские абстракции, но как мифологемы. В каком-то отношении они аналогичны распространенным понятиям-мифологемам европейского сознания «мать-земля», «хлеб насущный», «древо жизни», «небеса» и т. п. Их семантика хотя и связана с определенным материальным объектом, но выражает нечто иное, большее, нежели сам объект, раскрывает глубинное видение мира. На первоначально мифологемный характер приведенных китайских понятий указывает их широкое употребление в топонимике страны, чего обычно не бывает с философскими терминами. Всмотритесь в карту Китая, и вы увидите древнейшие города Тяньцзин и Циндао. Центральная площадь Пекина именуется Тяньаньмэн. Сам Китай назывался Цян-ся (Поднебесная). Эти и другие понятия-мифологемы лишь со временем приобретают философский категориальный статус, используются в профессиональных философских текстах. Поскольку в европейских культурах, как правило, отсутствуют эквиваленты понятий, о которых идет речь (исключение – Небо), их принято транслитерировать, и в дальнейшем изложении этот принцип будет соблюден.

Важнейшей категорией китайского мировоззрения является категория Неба. Небо в сознании китайского народа – это не просто физический объект. Это первооснова мира, воплощающая мужское, отцовское положительное и творческое начало. Вместе с тем китайское Небо – это не божество наподобие иудейского Яхве и не духовный Абсолют, как индийский Брахман. По справедливой характеристике Л.С. Васильева, Небо – это высшая всеобщность, абстрактная и холодная, безличная и безразличная по отношению к человеку. Ее невозможно любить и бессмысленно бояться, с ней невозможно слиться, она недоступна для восторгов[37]. Что же такое Небо, и почему оно в таком случае столь существенно для китайского мировоззрения? Это верховное первоначало, символизирующее и воплощающее порядок в мире, его организованность. Мир древнего китайца в чем-то близок греческому космосу благодаря идее его организованности и порядка. Но если в античности основанием этой идеи была объективная гармония в природе и полисный характер социальных отношений, то в Китае небо санкционировало порядок в мире, и прежде всего в самом китайском обществе. Социальный порядок, включавший иерархичность отношений, регламентацию функций и обязанностей, власть, управляемость, становится отныне непререкаемой ценностью, сакрализуется самим Небом. В эпоху Чжоу устанавливается официальный государственный культ Неба, который имел не столько сакрально-мистический, сколько морально-этический характер. В соответствии с китайской традицией функция Неба заключалась в утверждении порядка и, следовательно, в наказании и награждении в соответствии с моральным обликом каждого человека. Таким образом понятие Неба сочетается с понятием добродетели (дэ). Само же Небо остается воплощением высшего порядка, разума, целесообразности, справедливости и добропорядочности, а его культ приобретает традиционный характер.

Небо сочетается со своей противоположностью – Землей, что определяет другой важный принцип китайского мировоззрения – принцип дуализма. Двойственное начало мира выражено парными понятиями «ян» и «инь», а символически представлено в виде круга, разделенного внутри на две равные части кривой. Сам графический символ говорит о дуализме мира, в котором сочетаются, противостоят и взаимно переходят Небо и Земля, мужское и женское начала, свет и тень, начало и конец, добро и зло, движение и покой и т. п. Таким образом, китайский дуализм имел диалектический характер и включал, первоначально на мифологическом уровне, тождество противоположностей.

Подобным образом в мифологическом сознании формируются другие важные понятия китайского мировоззрения. Весьма близким к понятию «тянь» оказывается «ли», или «закон»; взаимодействие «ян» и «инь» образует «дао», или «путь». Они выражают закономерный характер динамики бытия. Важное место в древнекитайском мировоззрении принадлежит понятию «ци», обозначающему материальный первоэлемент мира (нечто близкое античному атому), а также первичным стихиям, образуемым взаимодействием частиц ли: земле, воде, дереву, огню, металлу. Таков был арсенал мифологических понятий, представлений и идей, из которых со временем сформировались оригинальные философские доктрины.

Конфуций и его учение

Конфуций – латинизированное имя великого китайского мыслителя Кун-цзы (Кун Фу-цзы) (551–479 гг. до н. э.). Все авторы, излагающие его учение, в качестве отправной точки рассмотрения принимают социально-политическую ситуацию в Китае VI–V вв. до н. э. – раздробленность страны на множество независимых государств, которые находились в состоянии непрерывной междоусобной войны. Династия Чжоу утратила реальную политическую власть и лишь номинально царствовала. Не лучшим было и внутреннее положение каждого китайского царства: борьба за власть, заговоры и убийства, коррупция, нарушившие обычный ход вещей, девальвировавшие традиционные ценности Поднебесной. В истории Китая эта тяжелая эпоха получила поэтическое название Весны и Осени и непосредственно предшествовала еще более трагическому периоду Воюющих царств (463–222 гг. до н. э.). Крупнейший американский специалист по истории китайской философии Б. Шварц сравнивает эту эпоху с феодальной Европой в период ее крайней раздробленности и внутренних конфликтов и рассматривает как своего рода социальный вызов, ответом на который стало учение Конфуция[38].

Кун-цзы (Кун Фу-цзы)

Сам Конфуций провел свою жизнь в маленьком слабом царстве Лу. Его правящий дом был связан династическими узами с семейством Чжоу, что имело для Лу важные культурные последствия, однако в политической жизни Лу происходило то же самое, что и в других китайских царствах: узурпация княжеской власти наиболее знатными семействами (в Лу это были семейства Мын, Чи и Шу, впоследствии они пали жертвами собственных подданных). Конфуций жил в этой обстановке, был свидетелем всех событий. Поскольку будущий философ принадлежал к знатному роду, переживающему состояние упадка, он провел жизнь, по выражению Б. Шварца, в «элегантной бедности». Происхождспие предписывало ему статус «служилого человека» и необходимость выполнения чиновничьих функций. Однако, по мнению биографов, большая часть жизни Конфуция прошла в его имении, а сам он так и не достиг сколь-нибудь значимого положения при дворе.

Следует иметь в виду, что им двигало отнюдь не честолюбие или жажда власти. Конфуций совершенно искренне верил, что хаос можно прекратить. Достаточно лишь убедить в этом правителей и помочь им мудрыми советами. Е1о его попытки добиться признания в соседних княжествах не имели успеха. Конфуций стремился быть полезным своему обществу и времени, но оказался невостребованным. Он хотел изменить страну к лучшему, взывая к разуму ее правителей, но потерпел фиаско. В результате ему ничего не оставалось, как стать, наподобие Сократа, одиноким мудрецом-учителем. Тогда-то и приобретает популярность имя Кун-цзы, что значит Учитель Кун. Он становится своего рода «культурным героем» Древнего Китая, а его деятельность «учителя нации» беспрецедентна в мировой истории как по своей концепции, так и по тому влиянию, которое оказала на последующий ход развития Китая. Его роль тем значительнее, что в отличие от Сократа и других одиноких мудрецов у него не было предшественников. Будучи первым мудрецом-учителем, Конфуций адресовал свои взгляды непосредственно ученикам-интеллектуалам, минуя политические структуры. Многие усматривают в его положении иронию, если не трагизм, поскольку сам он был приверженцем идеи «единства политического и доктринального порядка»[39]. В самом Китае, как в прошлом, так и теперь, Конфуций считается воплощением китайского духа, а его учение рассматривается как фундамент китайской культуры.

Взгляды Конфуция выражены в его многочисленных сочинениях. Однако сегодня, по прошествии двух с половиной тысяч лет, трудно с достоверностью определить, что создано самим Учителем, а что его учениками и последователями. Подлинным трактатом Кун-цзы признаются его «Беседы и суждения» («Лунь юй»)". По своему жанру это запись изречений и сентенций Конфуция, а также его бесед с учениками.

Конфуций создал оригинальную философско-этическую систему, взяв на вооружение традиционные для китайского мировоззрения и уже знакомые нам понятия-мифологемы «дао», «ли», «тянь», а также «жень» и «и», придав им категориальный статус. Важнейшей среди них является «дао», или «путь». В его изречениях неоднократно встречается утверждение типа: «Дао не господствует более в мире», «Никто не соблюдает дао» и т. п. В данном случае дао – это достаточно широкого уровня абстракция, обозначающая нормативный общественно-политический порядок, включающий правильное выполнение соответствующих ролей (семейных, государственных и т. д.) членами общества. Дао включает также предписания относительно правильных ролей и норм. Сюда относится и ритуал, всегда игравший немаловажную роль в практике поведения как в частной, так и общественной жизни. Таким образом, дао представляет собой весьма широкую категорию для обозначения всеобъемлющего нормативного социального порядка.

Между тем современность, в которой жил Конфуций, была далека от идеала дао. Все – и царства, и правители, и обычные люди отклонились от правильного пути. Утверждая это, Конфуций становится на позиции консерватизма и ищет идеал в прошлом. Идеальную норму, когда дао действительно господствовало в Китае, Конфуций усматривает в эпохе раннего Чжоу и предшествующих ему эпохах Шань и Ся. В этих трех царствах дао было реализовано вполне, но затем утрачено. Обращаясь к прошлому, Конфуций был убежден, что свои наиболее совершенные достижения, высшие ценности человечество уже обрело, и их следует лишь восстановить.

В этой связи интересно отметить, что представление о «золотом веке» как о неком ушедшем идеальном состоянии общества существовало в мифологиях многих народов, как восточных, так и европейских. Однако последующее философское осмысление «золотого века» и отношение к нему оказалось в Китае и Европе принципиально различным. Если европейская философия и культура никогда не пытались реанимировать старину и всегда были ориентированы на поиск и конструирование социального идеала в будущем, то в случае с Китаем такой поиск обращен в прошлое. Сам Конфуций никогда не считал себя реформатором. Он часто говорил о себе как о хранителе и передатчике древней мудрости. Вот лишь некоторые высказывания такого рода из «Лунь юй»: «Я лишь разъясняю, но не создаю; я верю в древность и люблю ее»; «Мое учение – это не что иное, чем знание, которому учили и которое оставили в древности; я ничего не добавляю к нему и ничего не отнимаю от него»[40].

Конфуций поставил задачу восстановления утраченного социального рая, и для этого ему потребовались идеи и концепции, выражавшие такую цель. Важнейшими среди них являются понятия «жэнь» и «ли». Нервое переводится обычно как гуманность и включает целый спектр добродетелей: скромность, справедливость, сдержанность, благородство, бескорыстие, человеколюбие и т. д. Обобщенным выражением «жэнь» является следующий тезис Конфуция: «Не делай людям того, чего не желаешь себе»[41]. Как и любой другой идеал, жэнь существовал в прошлом. Тогда все было лучше: и правители мудры, и чиновники бескорыстны, и народ жил счастливо. Жэнь, или гуманность, находит свою конкретизацию в понятии «ли». Ли – это долг, понимаемый в самом широком смысле этого слова. Он включает и почтение к старине, и стремление к знаниям, и необходимость постигать мудрость и многие другие компоненты социального регламента, объемлющего все стороны человеческой жизни. В основе долга лежат знания и высокие моральные принципы. Конфуций иллюстрирует их своими многочисленными афоризмами и сентенциями, например: «Благородный муж думает о морали; низкий человек думает о том, как бы получше устроиться. Благородный муж думает о том, как бы не нарушить законы; низкий человек думает о том, как бы извлечь выгоду»[42].

Осуществление принципов жэнь и ли в повседневной жизни ведут к формированию идеальной личности, или «цзюнь-цзы». Исходя из рационально созданного идеала личности, Конфуций сконструировал и определенный идеал общественного устройства. Стремление воплотить этот идеал в жизнь получило название «исправления имен». В соответствии с этим идеалом каждый человек должен правильно выполнять свою социальную роль: «Государь должен быть государем, сановник – сановником, отец – отцом, сын – сыном»[43]. Это значит, что в мире хаоса и беспредела каждый человек должен занять свое место, должен делать то, что ему предназначено.

Подобное исправление имен возможно лишь в результате образования (сюэ), постижения знаний (чжи) и воспитания, чему Конфуций уделял исключительно большое внимание. Исходя из характера овладения знаниями, Конфуций выделил четыре категории людей: люди обладающие знаниями от рождения, приобретающие их в учении, обучающиеся с трудностями и не способные к обучению. Отсюда и социальная градация в обществе, где сколь естественны приобретение знаний и высокий моральный облик для одних, столь же естественны физический труд, корыстолюбие, низкая мораль для других. Характерно то, что подобный критерий разрушил бытовавшую в Китае границу, разделявшую сословия. Отныне не знатность происхождения и богатство должны определять статус человека, но его знания и моральный облик. Помимо прочего, нормой социальной жизни, по Конфуцию, должно быть подчинение младших старшим как в семье, так и в государстве. Один из важнейших тезисов мыслителя заключается в том, что семья – это малое государство, а государство – это большая семья. Еще одна норма такого порядка – культ предков и его оборотная сторона – сыновняя почтительность. В сочинении «Суждения и беседы» читаем: «Сыновняя почтительность и братская любовь – это корень гуманности» или: «Молодежь дома должна быть почтительна к родителям, вне дома – уважительна к старшим», а также: «Кто при жизни отца всматривался в его намерения, а по смерти смотрит на его деяния и в течение трех лет не изменяет порядков, заведенных отцом, того можно назвать почтительным»[44]. Таким образом, традиционный китайский патернализм был рационально обоснован и освящен авторитетом Конфуция.

Конфуций не только разработал общие принципы социального порядка и дал им рациональное философско-этическое обоснование, в поле его зрения оказались практически все элементы социальной системы: семья, государство, власть, структура общества, воспитание, образование, традиция, церемониалы и ритуалы и др. В результате его система приобрела всеобъемлющий характер. Конфуций был не просто моралистом и социальным мечтателем. Он был философом в подлинном смысле этого слова. Его социально-этическая концепция уходила своими корнями в традиционную культуру китайцев. Его социология и этика были органически связаны с онтологическими основаниями китайского миропонимания. Однако Учителю Куну не довелось увидеть результаты воплощения своей системы в действительность. Он прожил долгую жизнь, но если бы его жизнь была еще дольше, у него было бы гораздо больше оснований для разочарования: Поднебесная все стремительнее скатывалась в мрачную эпоху Воюющих царств, и призывы и наставления старого Учителя были подобны гласу вопиющего в пустыне.

После себя Конфуций оставил учение и учеников. Среди них такие крупные представители конфуцианства, как Мэн Цзы, Цзы Сы и Сюнь Цзы. Завершение междоусобицы и образование Ханьской державы привело к необходимости поиска идеологии, которая бы цементировала ее основания. Через триста лет после смерти Учителя Куна обратились к его учению. Оно оказалось наиболее адекватным как китайскому духу, так и политическим потребностям империи Хань, что и привело к утверждению конфуцианства в качестве ее официальной идеологии. Конфуцианство было канонизировано во II в. до н. э., а его основоположник был удостоен божественного статуса: в его честь строились храмы-пагоды, ему были посвящены статуи, устраивались молебны и другие ритуальные действия. Таким образом, оставаясь философской доктриной, конфуцианство со временем превратилось в весьма специфическую китайскую религию.

Даосизм

Название «даосизм» связывают с основным трактатом, в котором были изложены его принципы и который носит название «Дао дэ цзин». Как видим, в самом названии этого трактата присутствует классический китайский термин «дао», обозначающий естественный путь вещей, своего рода универсальный закон бытия. У истоков даосизма стояли такие оригинальные мыслители, как Лао-цзы и Чжуан-цзы. Подобно Конфуцию, они занимались осмыслением фундаментальных проблем человеческого бытия и делали это, пользуясь традиционными понятиями-мифологемами. Однако их результаты оказались во многом принципиально иными, чем конфуцианская система.

Причина такого несовпадения, расхождения школ, выросших, казалось бы, на общей духовной почве, заключается в следующем. Если конфуцианство представляло собой предельно рационализированную концепцию, не оставляющую места мистике, суевериям, видениям, исключающую действие неосознанных мотивов и побуждений, то даосизм апеллирует именно к этим сторонам духовной жизни и выстраивает концепцию, в основе которой лежит идея мистического слияния человеческого духа с дао. Это обстоятельство сделало даосизм столь же популярным, сколь и конфуцианство. Подобно конфуцианству, даосизм в определенные периоды истории приобретал статус официальной идеологии (в старом Китае даже существовало теократическое государство даосских пап-патриархов) и сложился в своеобразную религию.

Лао Цзы (Ли Эр)

Основатель даосизма Лао-цзы (Философ Лао), он же Ли Эр, жил в VI–V вв. до н. э. Он был современником Конфуция и, возможно, встречался с ним. Однако его жизнь, как и учение, оказались окутанными плотной пеленой мистических легенд и преданий. В книге «Мир мысли древнего Китая» Б. Шварц, анализируя текст «Дао дэ цзин», отмечает, что это один из наиболее сложных и проблематичных текстов во всей китайской литературе[45]. Это связано не только с авторством трактата. Хотя Лао-цзы и считается его автором, само это сочинение, по всей вероятности, было создано в IV III вв. до н. э. Обычным является утверждение о том, что этот текст представляет собой не что иное, как «учебник светской философии жизни, трактат о политической стратегии, эзотерический трактат по военной стратегии, утопический трактат, и даже текст, обосновывающий научное натуралистическое отношение к космосу»[46]. Однако Б. Шварц, Дж. Нидхэм, другие исследователи склонны рассматривать это сочинение прежде всего в его мистическом измерении. И в этом аспекте центральным для данного сочинения и всего учения вновь оказывается понятие «дао»[45] но уже как важнейшее понятие китайского мистицизма. Если в конфуцианстве дао выражало социальный и природный порядок вещей, то в даосизме дао – это «нечто» – запредельное, великое, трансцендентное. «Вот вещь, в хаосе возникающая, прежде неба и земли родившаяся! О беззвучная! О лишенная формы! Одиноко стоит она и не изменяется. Повсюду действует и не имеет преград. Ее можно считать матерью Поднебесной. Я не знаю ее имени. Обозначая иероглифом, назову ее дао»[47]. В этом отношении понятие дао приобретает значение Абсолюта, оказывается близким к индийскому Брахману. Дао – высший Абсолют, которому подчиняется все. В «Дао дэ цзин» читаем: «Человек следует законам земли. Земля следует законам неба. Небо следует законам дао, а дао следует самому себе»[48]. Дао, таким образом, оказывается не только первоосновой мира, но и причиной самого себя.

Дао связано с соотносительным понятием «дэ». Дэ представляет собой в самом общем виде эманацию дао, его проявление, материализацию. В чем же в таком случае состоит мистицизм даосского учения? При всем разнообразии даосских концепций в них содержится общая мысль, касающаяся предельных перспектив, целей и возможностей человека. Главная задача человека заключается в мистическом слиянии с дао, что оказывается возможным через аскетизм, созерцательную жизнь, «не деяние», т. е. пассивное отношение к миру. Мистицизм проявляется и в способе познания дао: «Не выходя со двора, мудрец познает мир. Не выглядывая из окна, можно видеть естественное дао. Чем дальше идешь, тем меньше познаешь. Поэтому совершенно мудрый не ходит, но познает. Не видя вещей, он проникает в их суть. Не действуя, он добивается успеха»[49]. Таким образом мистифицируется гносеологическая проблематика даосизма. Проблема познания – это проблема сверхопытного и сверхрационального постижения дао.

Одной из особенностей даосизма является его учение о бессмертии. Иероглиф «шу», обозначавший долголетие, почитался у даосов священным символом. В поисках бессмертия даосы снаряжали экспедиции к таинственным островам. С целью добычи эликсира бессмертия они проводили всевозможные алхимические опыты. Но самым любопытным элементом даосской доктрины и практики стали монастыри и разработанные в них системы упражнений.

Философское развитие Древней Индии и Древнего Китая прошло значительный и весьма интересный путь. История духовной культуры этих регионов демонстрирует сложный и своеобразный процесс отпочкования, вычленения собственно философского знания из предфилософии, прежде всего мифологических традиций. Однако и там (особенно в Индии) философия в той или иной степени была связана с религией и облачена в мифологические одежды. А в Китае к тому же наблюдался и обратный процесс превращения философских концепций конфуцианства и даосизма в религиозные доктрины.

Однако, несмотря на эти особенности, философское развитие Востока дало несомненные продуктивные результаты. В рамках философских систем ставились и решались такие проблемы, как природа мира и общие основания его бытия, соотношение материального и духовного в мире и в человеке, проблема единства природы и место в ней человека, основания общественного порядка, цель, смысл и перспектива бытия человека и многие другие. Таким образом, хронологически параллельно и генетически независимо от европейской философской мысли Восток породил оригинальные системы, к которым применим критерий «философичности» и в рамках которых были сформулированы и развиты такие важнейшие элементы философского знания, как натурфилософия, гносеология, этика, оставшаяся за пределами нашего рассмотрения логика и ряд других. Знакомство с зарождением и эволюцией восточной философии убеждает нас в несостоятельности европоцентризма во взглядах на духовную эволюцию человечества, которая развивалась и на Западе, и на Востоке. И здесь, и там этот процесс имел свои стартовые точки и свои специфические пути, демонстрируя как универсальные закономерности, так и регионально-цивилизационные особенности философского развития человечества.

Глава 2

Античная философия

Основные этапы развития античной философии

Античной философией мы называем совокупность философских учений, возникших в Древней Греции и Древнем Риме. Ей предшествовала мифология Древней Греции, нашедшая свое выражение главным образом в эпических произведениях Гомера «Илиада» и «Одиссея», Гесиода «Труды и дни» (VIII VII вв. до н. э.).

Античная философия – уникальное явление. Ее уникальность состоит прежде всего в том, что она представляет собой первую в истории человечества попытку рационального постижения мира, рационалистического подхода к действительности. Это качественно отличает ее от древневосточной мудрости. Причем данное отличие касается не только характера и направленности ее содержания, но и особенностей метода философствования.

Установка на человеческий разум как на средство познания, стремление к разумной аргументации, логической мотивации – вот в чем главная особенность античной философии. Ей недостаточно простой фиксации и поверхностной интерпретации отдельных фактов или данных опыта: она видит свою задачу в поиске глубинных оснований и причин происходящего с помощью разума. В значительной степени благодаря именно этой особенности античной философии развитие западноевропейской цивилизации обрело направление, принципиально отличное от восточного. Античная философия, «функционирующая в виде рациональных категорий, сделала возможным рождение науки и даже, в определенном смысле, породила ее»[50]. В этом и состоит поистине непреходящее значение античной философии. В сущности, без феномена античной философии нельзя до конца понять причины становления, направленность и специфику развития западноевропейской цивилизации. Вот почему по сегодняшний день изучение философского наследия античности остается чрезвычайно актуальным и интересным.

Античная философия претерпела длительную и сложную эволюцию, отражающую в конечном счете социокультурную динамику рабовладельческого общества Древней Греции и Древнего Рима. Конкретно в ее историческом развитии можно выделить три основные стадии:

♦ период становления (конец VII–V в. до н. э.);

♦ классический период (IV в. до н. э.);

♦ эллинистический период (III в. до н. э. – VI в. н. э.).

Спецификой философии на первом этапе ее развития является

стремление понять сущность природы, мира в целом. Философы этого периода (Анаксимен, Гераклит, Парменид и др.) интересуются преимущественно проблемой устройства космоса, первопричинами, первоначалами, первосущностями бытия. Они пытаются ответить на вопрос, откуда и каким образом мир начал свое существование, из чего все произошло. Неудивительно, что первых древнегреческих философов называли физиками (от греч. phisis – природа). Это значит, что на данной стадии развития философия выступала преимущественно в форме натурфилософии, была космоцентричной, занималась главным образом внешней природой; проблемы человеческой жизни, психологии и теории познания, этики, эстетики, политики если присутствовали в ней, то как побочные, вторичные. Это понятно. Любое начало бедно по содержанию, оно есть только тенденция, направление к накоплению своего содержания. Это относится и к философии. Философия – процесс со всеми присущими ему стадиями развития. На первом этапе своего развития философия, как и любое начало, будучи бедной по содержанию, оказалась не в состоянии вовлечь в орбиту своего интереса все богатство проблематики, связанной с осмыслением природного мира и социального бытия человека. Однако в поразительно короткий срок – менее чем за два века – философия становится господствующим стилем мышления во всей Греции, выявляет и разрешает сложнейшие проблемы, вторгается во все области человеческой жизни, создает системы, поражающие своей масштабностью и содержащие в себе практически все вопросы, решением которых и сегодня занята философская мысль. Но все это относится уже ко второму этапу развития древнегреческой философии.

Второй этап развития философии – это классический период античной философии, этап ее зрелости и расцвета. На этом этапе античная философия характеризуется переходом от преимущественного изучения внешнего окружающего мира к рассмотрению гуманитарной проблематики, к изучению человеческой жизни во всем многообразии ее проявлений. Смещение оси философского поиска с Космоса на человека по сути дела ознаменовало собой возникновение субъективно-антропологической тенденции в философии.

Родоначальниками этой новой тенденции явились софисты и Сократ. «Строго говоря, – отмечает российский философ А.А. Радугин, – именно с их деятельностью начинается переход от философии как любви к мудрости вообще, как «первонауки» к философии в подлинном смысле этого слова. Ибо философия в собственном смысле этого слова – это осмысление, переживание мыслителем своего места и своего предназначения в мире, смысла и целей человеческого бытия»[51]. В этот же период обнаруживается стремление философов упорядочить и человеческий мир, перейти от анализа структур природного космоса к рассмотрению проблематики организации космоса социального, ответить на вопрос не только о том, как устроен мир, но и как устроить мир. Такая тенденция наиболее явственно прослеживается у Платона. Завершает классический период в развитии античной философии Аристотель – величайший мыслитель Древней Греции.

Третий этап называется эллинизмом и связан с упадком древнегреческого рабовладельческого общества, распадом Греции. Уже в конце IV в. до н. э. усилились признаки кризиса греческой демократии, который привел к утрате Афинами и другими полисами (городами-государствами) политической самостоятельности. Территория Эллады оказалась под политическим контролем Македонии. С одной стороны, это способствовало интенсивному процессу взаимодействия культур, расширению сферы влияния греческой философии, ее более плотным контактам с культурами окружающих народов, с другой – привело к расшатыванию привычных устоев жизни людей, породило ощущение катастрофы личного существования и как результат вызвало глубокие изменения в духовной жизни общества. Философия меняет свою мировоззренческую ориентацию, ее интерес все более сосредоточивается на отдельной личности, на вопросах о том, как устроиться в мире, как преодолеть трудности века и приспособиться к современной сложной, противоречивой социальной жизни. Такой поворот мысли не мог не вести к измельчанию тематики, к утере глубины и масштабности постановки и решения проблем, присущих прежним философским учениям. На место грандиозных социально-этических построений Платона и Аристотеля приходит индивидуальная этика эпикурейцев и стоиков. Философы периода эллинизма не видят, подобно Платону и Аристотелю, главное средство нравственного совершенствования индивида в его включенности в общественное целое. Напротив, они полагают, что только разрыв общественных связей, освобождение человека от власти внешнего мира, от гражданских и политических уз может обеспечить добродетельную и счастливую жизнь. Бегство от действительности, поиски изолированной ниши, в которую мог бы спрятаться человек, – вот что характеризует данных философов. В этом, конечно, ничего удивительного нет – так всегда бывает в кризисные периоды развития общества. Вместе с тем важно подчеркнуть, что всю послеаристотелевскую философию нельзя однозначно рассматривать как упадок античной мысли, ее гибель, поскольку и в этот период античная философия не только доводит до логического завершения тенденции, внутренне присущие ее предшествующему развитию, но и выдвигает немало новых интересных и глубоких идей. Этими идеями мы обязаны прежде всего трем главным течениям эллинистической философии: эпикуреизму, стоицизму и скептицизму.

А теперь приступим к рассмотрению первого этапа в развитии античной философии.

Натурфилософия милетской школы

Древнегреческая философия возникла не в самой Греции, а в наиболее развитых в промышленном и торговом отношении ионийских городах западного побережья Малой Азии, основанных греками. Именно поэтому за первыми философскими воззрениями древних греков закрепилось название «ионикэ философия» – ионийская философия. Ионийская философия представлена в основном милетской школой (по названию города Милет) и философом-одиночкой Гераклитом.

Фалес Милетский жил на рубеже VII–VI вв. до н. э., предположительно с 624 по 547 г. Фалеса считают родоначальником европейской науки и философии. Предполагают, что его философия была первой системой теоретического знания не только в Европе, но и во всем мире.

Однако вопрос о родоначальнике древнегреческой философии не такой простой, как об этом обычно принято говорить. Все дело в том, что переход от практических навыков и отдельных сведений, знаний о тех или иных сторонах действительности, накопленных древнегреческой цивилизацией ко времени Фалеса, к теоретическому познанию мира – процесс чрезвычайно сложный и длительный. Ведь чтобы стать наукой, отдельные навыки и знания должны быть сведены в единую систему, упорядочены, выражены в понятийной форме, обоснованы и доказаны. Все это вряд ли под силу одному мыслителю. Поэтому, говоря о Фалесе как об основателе древнегреческой философии и науки, мы всегда должны иметь в виду, что у него было множество неизвестных или малоизвестных предшественников. Конечно, философия (теоретическое знание вообще) как социальное явление действительно возникла во времена Фалеса: люди именно его запомнили как первого философа. Все более поздние греческие философы в поисках своих предшественников также указывают на Фалеса как на первого из людей, занявшегося философией. Но сама идея рационального познания мира (а именно с этой идеей связано рождение древнегреческой философии и науки) несомненно была взята им у предшественников[52]. «Гениальное начинание Фалеса, – подчеркивает Д.В. Панченко, – имело поколение безымянных соавторов»[53]. Впрочем, это касается начала не только философии как теоретической формы познания действительности, но и любого другого сложного и социально значимого явления, – первоавторство здесь всегда устанавливается с большим трудом.

Фалес был на редкость образованным человеком для своего времени, с широким диапазоном деятельности. Он был известен современникам как геометр, астроном, инженер, торговец, путешественник. Кстати, немало знаний (прежде всего математических и астрономических) он почерпнул во время своих путешествий по странам Востока.

Уровень рациональности у Фалеса был таков, что на основе систематического изучения небесных явлений ему удалось предсказать, к всеобщему изумлению сограждан, полное солнечное затмение (видимо, то, которое имело место в 585 г. до н. э.). Сохранились свидетельства древних, характеризующие деятельность Фалеса и с практической, житейской стороны. Так, Аристотель в своей «Политике» пишет, что когда Фалеса попрекнули бедностью, утверждая, будто занятия философией никакой выгоды не приносят, он, предвидя на основании астрономических данных богатый урожай оливок, еще до истечения зимы раздал в задаток имеющуюся у него небольшую сумму денег всем владельцам маслобоен в Милете и на Хиосе, проавансировав их работу по весьма умеренным расценкам, так как никто на тот момент с ним не конкурировал. Когда наступило время сбора оливок и сразу многим одновременно потребовались маслобойни, он, отдавая маслобойни на откуп на выгодных ему условиях и собрав много денег, доказал, что философам при желании легко разбогатеть, но не это является предметом их стремлений. Неудивительно поэтому, что Фалес завоевал себе славу первого из семи знаменитых мудрецов древности.

Основная проблема, интересующая Фалеса, – это проблема первоначала всего сущего, Космоса. Фалес впервые в философии и в науке стал доказывать естественное происхождение Космоса без какого-либо вмешательства богов. Он занят поисками некоей субстанции, лежащей в основе всего многообразия окружающих человека вещей, т. е. проблемой, каким образом единое порождает многое, как нечто неизменное порождает изменчивый мир. Опираясь на сравнительно простые наблюдения, что все живое вырастает из влажных семян, питается влажной пищей, не может жить без воды и, умерев, высыхает, Фалес делает вывод, что именно окружающая нас вода является единой универсальной основой бытия, включая и жизнь. «Все есть вода, из воды возникает и в воду обращается!» – таково основное положение философского учения Фалеса.

Тезис Фалеса о воде как первооснове мира нельзя понимать упрощенно. Этот тезис объяснял и плавление (металлов, например), и рост зелени после дождя, и оплодотворение, и многое другое. Видимо, под влагой Фалес имел в виду не просто воду, но вообще текучее начало, любую жидкость.

Своим учением о воде как первовеществе, первоматерии Фалес поставил вопрос о начале мира. Правда, сама постановка вопроса о начале мира не была новой для античного сознания. Проблема начала мира впервые была осознана еще в рамках мифологического мировоззрения. Но способ ее постановки и формулировки у Фалеса уже принципиально иной. Если в мифе эта проблема выражалась в вопросе, кто сотворил мир, то у Фалеса – каким было начальное, исходное состояние мира. Причем это его исходное состояние выступало для Фалеса и как конечное, поскольку после всех видоизменений мир должен вернуться к своему началу.

В области науки Фалесу принадлежат – установление, что солнечный год составляет 365 дней; угол, вписанный в полуокружность, всегда является прямым.

Анаксимандр (ок. 610–546 гг. до н. э.) – ученик и последователь Фалеса, автор первого в Древней Греции философского сочинения «О природе». Ему приписывается изобретение солнечных часов, составление первой у греков географической карты, систематизация геометрических утверждений. Анаксимандр употребляет слово «начало» (архэ) уже как специальное философское понятие. Он убежден, что то, что было в начале, не перестает существовать, но вечно сохраняется, меняя лишь формы своего бытия. Поэтому для него начало – это не то, что было, а потом перестало быть, но то, что было, продолжает быть и всегда будет как единая универсальная основа многообразных частных форм бытия. Иначе говоря, термин «архэ» выступает у Анаксимандра для обозначения того, что является одновременно началом и основой бытия.

В поисках всеобщего мирового начала Анаксимандр поднимается на более высокий уровень абстракции, чем Фалес. Он считает, что то, из чего возникают частные формы бытия, не может быть сведено к одной из этих форм. Согласно ему, начало и основу мира составляет не вода, огонь или какое-нибудь другое конкретное вещество, а нечто неопределенное, беспредельное, безграничное, бесконечное – апейрон (греч. apeiron). Как нечто количественно и качественно неограниченное апейрон дает начало другим вещам, ограничивая их различным образом. Апейрон обнимает и окружает, управляет и поддерживает все сущее; все вещи производятся им, сосуществуют с ним и в нем. Таким образом, множество разнообразных вещей, составляющих мир, возникает из безграничного резервуара неопределенного первоначала – апейрона.

Апейрон все сам из себя порождает, сам из себя выделяет «производящее начало». Производящее начало рождает противоположности теплого и холодного, сухого и влажного, из которых в свою очередь возникают все вещи. Причиной данного процесса является вечное движение, присущее самой реальности, неотделимое от нее. Сам же этот процесс (вращательное движение апейрона) подчинен определенному порядку и необходимости. Вначале происходит разделение тепла и холода, в результате которого возникают сгущения различной степени: земля, воздух, огонь. Потом в центре собирается самое тяжелое – земля, окруженная водой, воздушной и огненной сферами. Под действием небесного огня часть воды испаряется, и земля частично выступает из водной поверхности. Так появляется суша.

Анаксимандр, вероятно, первый из греков высказал глубокую догадку о происхождении животных и человека. Согласно ему, первые животные зародились во влажной среде (море) и были покрыты колючей чешуей. По достижении известного возраста они вышли на сушу и превратились в сухопутных животных. От них и произошел человек.

Анаксимен (умер ок. 528 г. до н. э.) пытался сохранить основные понятия и способ рассуждения Анаксимандра. Однако, не удержавшись на высоте абстрактного мышления своего учителя, Анаксимен вернулся к более простой концепции Фалеса и в качестве первоначала всего сущего определил воздух, т. е., подобно Фалесу, свел начала и основу мира к одной из частных форм бытия. По-видимому, здесь сказались те трудности, которые были связаны с неразвитостью абстрактного мышления в то время, что делало весьма затруднительным доступное и ясное толкование такого сложного понятия, как «апейрон» Анаксимандра.

Согласно Анаксимену, все возникает из воздуха через его разрежение и сгущение. Разрежаясь, воздух становится сначала огнем, затем эфиром, сгущаясь же – ветром, туманом, землей, камнями. А из этого возникает все прочее. Причем для Анаксимена воздух выступает как такое начало, которое является одновременно и материальной основой, и оживляющей силой, т. е. образует не только массу, но и животворящую силу Вселенной. «Совсем как наша душа, – говорил он, – воздух поддерживает все и управляет всем; дыхание и воздух обнимают весь космос».

Таким образом, поиски основы мира – архэ становятся целью философского анализа первых древнегреческих философов.

Философия Гераклита Эфесского

Другим крупным центром торговой, политической и культурной жизни В Ионии был город Эфес – родина философа Гераклита (ок. 530–467 гг. до н. э.).

Гераклит – младший современник милетян, отчасти унаследовавший и развивший их взгляды. Его творчество можно считать вершиной интеллектуального развития культуры ионийских городов. Сильнейшей стороной учения Гераклита была его пронизанность диалектикой (диалектика – теория и метод познания явлений действительности в их развитии и самодвижении). Философ был убежден в подвижности и изменчивости всего сущего, в бесконечном изменении мира. С удивительной последовательностью и глубиной развивает он свои диалектические идеи, показывая противоречивую сущность всякого движения, связей и взаимоотношений слагающих его сторон. Неудивительно поэтому, что эфесский мудрец вошел в историю как основоположник античной диалектики.

Гераклит

Гераклит происходил из царско-жреческого рода, жил в одиночестве, оставил три трактата по космологии, политике и теологии, из которых сохранились лишь отдельные фрагменты. За свой сложный язык, полный аналогий и афоризмов, Гераклит был прозван «темным». Его также называли «плачущим», ибо, как пишет римский философ и писатель Сенека, каждый раз, как Гераклит выходил из дому и видел вокруг себя такое множество дурно живущих и дурно умирающих людей, он плакал, жалея всех.

Гераклит, как и милетцы, искал первооснову мира, архэ. Он полагал, что эта основа – огонь, из которого рождаются все предметы и явления природы и, исчезая, вновь в него обращаются. Однако далее у эфесского мыслителя появляются существенные расхождения с представителями милетской школы. Это прежде всего выразилось в учении об изменчивости бытия, относительности вещи и разумности мира.

Милетцы считали, что каков есть мир в настоящий момент, мы знаем непосредственно. Поэтому свою задачу они видели в том, чтобы установить его исходное состояние, ответить на вопрос, что лежит в его основе. Гераклит же не ограничивает себя поисками основы мира, а идет дальше: он делает предметом своего рассмотрения не только основу мира, но и его бытие, которое, согласно Гераклиту, также неизвестно и требует специального изучения.

Гераклит исходил из того, что все абсолютно изменчиво, изменчивость – основная характерная особенность бытия. «Все течет, и ничего не остается неизменным». Он уподоблял мир реке и говорил, что мы «не можем дважды войти в одну и ту же реку», поскольку на входящих набегают все новые и новые воды. Все в мире преходяще, поэтому мы не должны воспринимать ни окружающее, ни самих себя как существующее, ибо все это есть и не есть. Отсюда вывод: «Бытия нет, есть только становление!» Мир есть процесс. Следовательно, Гераклит подчеркивает, что мир не сотворим и не уничтожим, что все происходит из одного источника – огня: все в мире «горит», т. е. находится в состоянии движения, изменения, развития.

В этом вечном становлении нет четко выраженных границ между вещами. Есть лишь постоянный переход из одного состояния в другое: от дня к ночи, от молодости к старости, от жизни к смерти и т. д. «Холодное, – говорит Гераклит, – становится теплым, влажное – сухим, сухое – влажным». Каждое явление переходит в свою противоположность: «враждующиеся соединяются, из расходящихся – прекраснейшая гармония, и все в мире происходит через борьбу», – пишет Гераклит.

Исходные проблемы ионийской философии меняют свой смысл в учении Гераклита. О начале мира во времени уже не могло быть и речи, так как он вечно меняется, а значит, вечно существует. «Этот космос, один и тот же для всего [сущего], не создал никто из богов и никто из людей, но он всегда был, есть и будет вечно живым огнем, мерами загорающимися и мерами потухающими». В учении Гераклита отсутствует и неизменная основа мира, подобная воде, апейрону или воздуху милетцев. Огонь в системе Гераклита выступает не как неизменная основа, а как всеобщий эквивалент вещей. Изменения «вечно живого огня» аналогичны товарному обмену: «все обменивается на огонь и огонь на все, как на золото товары и товары на золото». Огонь порождает воздух, воду, землю и вновь огонь, образуя замкнутый круг, в котором «путь вверх и путь вниз есть один и тот же путь».

Изменчивость мира, по Гераклиту, проявляется как изменчивость подчиненная некоему порядку, она совершается согласно определенному закону – логосу. «Огонь загорается и гаснет в соответствии с законом». Этот закон (логос) представляет собой космическую силу, мировой разум, направляющий течение всех изменений. И человек является разумным благодаря своей причастности к этому мировому разуму.

Гераклит был первым философом, рассмотревшим разум как космическое явление. Для человека жить достойно – означает жить в соответствии с разумом. Однако в действительности люди зачастую полагаются на чувственные впечатления, которые могут быть обманчивы, ибо «глаза и уши – плохие свидетели для людей, имеющих души варваров».

Гераклит вносит в философию три существенно новые идеи:

♦ идею противоречивости и постоянной изменчивости мира;

♦ идею мирового разума (послужившую основанием для выработки представлений о едином порядке (законе), которому должна подчиняться вся действительность);

♦ идею о недостаточности чувственного восприятия для познания порядка и гармонии мира.

Пифагор и пифагорейцы

В конце VI в. до н. э. центр зарождающейся европейской философии перемещается из Ионии в Великую Грецию (так называли эту часть греческого мира римляне), или Великую Элладу (так называли ее сами эллины), т. е. эллинизированную область Южной Италии. Философия италийцев была дальнейшим шагом в становлении античной философии. К италийской философии принадлежали Пифагор, школа элеатов и Эмпедокл.

Пифагор

Пифагор (584–500 гг. до н. э.) родился на острове Самос. Он первым стал использовать слово «философия». Пифагор основал знаменитую в Греции школу, целью которой было развитие ума, чувств и воли человека. В этой школе существовали два типа учеников: экзотерики (младшие) – ученики, которые одевались только в черное и овладевали азами музыки (гармонии), гимнастики и математики, и эзотерики (старшие) – ученики, которые носили белые одеяния, осваивавали высшие основы наук. Ученики давали обет молчания относительно своего обучения в школе, поскольку она была закрытой организацией, а учения – тайными.

В школе практиковался аскетический образ жизни, одной из самых интересных ее сторон были многочисленные пищевые запреты. В заведении поддерживались нравственные нормы, провозглашенные семью мудрецами, например развивалось учение о надлежащем, о правиле, пределе, который нельзя преступать человеку. Добродетель в данном случае понималась как контроль над страстями, как мера, а ее отсутствие – как безмерность.

Имя и облик Пифагора очень быстро (сразу же после его смерти) потеряли человеческие черты и обрели легендарный, чуть ли не божественный характер. Поэтому множество высказываний и разработок членов его школы приписывалось лично ему, и в настоящее время нет никакой возможности провести четкую грань между сказанным им и его последователями. Это обстоятельство побуждает говорить скорее не о системе Пифагора, а о пифагорейцах в целом (кстати, уже Аристотель, не будучи в состоянии отличить сказанное самим Пифагором от сказанного его учениками, вынужден был говорить о «так называемых пифагорейцах»).

Свою школу Пифагор основал по примеру получивших тогда широкое распространение религиозных сект, проповедовавших тайное знание и практиковавших различного рода мистерии, якобы обеспечивавшие непосредственное общение с богами, в частности по образу союза орфиков – мистической секты, основателем которой считался выходец из Фракии певец Орфей.

Пифагорейская школа была бы наверняка забыта, так же как и множество других религиозных сект и школ, если бы ее не отличал ряд особенностей, обеспечивших ей долгое существование в памяти потомков.

В отличие от всех других сект, которые, как правило, в качестве средства освобождения души и слияния ее с божеством использовали музыку и танец, пифагорейцы лучшим средством очищения души считали занятия наукой и особенно математикой. Они видели в науке не только самый эффективный инструмент для очищения души, но и ключ к разгадке тайн мира. При этом пифагорейцы помимо отправления чисто религиозных ритуалов и соблюдения жестких норм этического поведения стремились также определить нормы государственной жизни и политической активности.

В соответствии со сложившейся традицией пифагорейцы усиленно интересовались проблемой первоначала, но они в отличие от других древнегреческих философов видели это начало не в какой-либо отдельно взятой вещи или форме окружающей реальности, а в числе. Число – их архэ, сущность и принцип Космоса.

Исходя из того, что все вещи можно измерить и сосчитать, т. е. определить их с помощью числовых характеристик, и, наблюдая, как из числовых отношений возникают пространственные фигуры, как образуется музыкальная гармония, как подчиняется им движение планет, пифагорейцы посчитали число первоначалом Вселенной, фактором, определяющим и организующим мир. Таким образом, впервые за сущностную основу мира была признана не материя, не вещь, но отношения (то, что потом получило развитие в учении Аристотеля о чистых формах), а старое слово обыденного языка «число» приобрело принципиально новое значение и смысл. Посредством его стали объяснять гармонию мира и природу Космоса.

В математике пифагорейцы тесно связывали арифметику с геометрией, т. е. придавали числам пространственное значение. Это в свою очередь позволило им достаточно полно изучить численные характеристики пространственных фигур (теорема Пифагора, свойства равносторонних и равнобедренных треугольников, построение параболы, гиперболы, эллипса), дать этим фигурам те названия, которые мы употребляем сейчас. Они также создали классификацию чисел: четные и нечетные, простые и сложные; выявили несоизмеримые отношения и т. д. Причем настолько были увлечены анализом числовых характеристик, что, согласно Аристотелю, «собирали всевозможные соотношения между числами и гармониями, с одной стороны, и свойствами вещей, с другой, чтобы создать из них систему, а там, где чего-то не хватало, лепили искусственно, чтобы сделать ее полной». Их символика чисел образовывала ряд все более сложных, с их точки зрения, сущностей: 1 – точка, 2 – линия, 3 – плоская фигура, 4 – объемное тело, 5 – цвет, 6 – жизнь, 7 – дух, 8 – любовь, 9 – справедливость и 10 – высшее совершенство.

Пифагорейцы занимались акустикой в связи с исследованием законов музыкальной гармонии, поскольку считали, что музыка обладает очищающей силой. Полагая, что причиной звука является движение, они искали пространственно-числовые закономерности музыкальной гармонии и находили их в зависимости высоты тона от длины струны. Отсюда представление пифагорейцев о том, что гармония основана на определенных числовых отношениях и может быть познана и выражена через число.

Опираясь на свои математические исследования, пифагорейцы внесли важные представления в астрономию: о шарообразности Земли, о космическом Эфире, о том, что движение Солнца с востока на запад – иллюзия, обусловленная вращением Земли. Им также приписывается открытие косого положения зодиака, определение продолжительности «великого года» – интервала между моментами, когда планеты занимают относительно друг друга то же самое положение, и различные другие астрономические догадки, многие из которых вновь были сформулированы полтора тысячелетия спустя Кеплером, Галилеем, Коперником, Бруно.

В целом пифагорейцы создают новое представление о мире как о гармоничном целом, имеющем в своей основе пространственно-числовые отношения и раскрывающем свою природу в математических пропорциях.

Вместе с тем пифагорейцы, подобно орфикам, верили в бессмертие души. Они считали:

1) душа существует независимо от тела и сохраняется после его смерти; она может входить в любое тело, даже в тело животного (метампсихоз);

2) тело является темницей для души, куда она попадает вследствие вины; соединение с телом есть наказание для души, унижение ее;

3) душа может освободиться от тела благодаря очищению, искуплению вины, а следовательно, телесная жизнь человека имеет целью очищение его души путем совершения мистических обрядов, математических упражнений, а также аскетической жизнью в соответствии с определенными нормами.

Пифагоризм был, видимо, наиболее ранним вариантом религиозно-идеалистической философии в Древней Греции. Его идеи о математической гармонии бытия, мистическое учение о душе оказались чрезвычайно живучими не только в пределах самого античного мира (в частности, получили развитие в философии Платона), но и во всех последующих культурах, вплоть до современной теософии и антропософии.

Элейская школа

Элейская школа (по названию города Элея в Южной Италии) возникла почти одновременно с философией Гераклита.

Ее представители – Ксенофан, Парменид, Зенон и др. – разрабатывали прямо противоположную учению Гераклита концепцию о единой, вечной и неизменной основе мира, т. е. отрицали основной тезис философии Гераклита об изменчивости мира. Учение элеатов – новый шаг в становлении древнегреческой философии, в развитии ее категорий (наиболее общих и фундаментальных понятий), в том числе категории субстанции (субстанция – сущность, то, что лежит в основе). У ионийцев субстанция еще физична, у пифагорейцев – математична, у элеатов – она уже философична, ибо эта субстанция – бытие. Поэтому вслед за российским философом А.Н. Чанышевым можно утверждать, что формирование античной философии заканчивается в школе элеатов, именно там протофилософия становится философией[54].

Ксенофан (ок. 570 – после 478 г. до н. э.) стоял у истоков элейской школы, вел скитальческую жизнь (с 25 до 92 лет не имел постоянного места жительства). Обладая острым критическим умом, он писал свои произведения в поэтической форме и был, судя по всему, скорее поэтом, чем философом. Ксенофан впервые в истории философии высказал мысль о том, что все боги – плод людской фантазии, люди изобрели богов по своему образу, приписав им свои физические черты и нравственные недостатки. Известны его весьма остроумные рассуждения на этот счет: «Эфиопы говорят, что их боги курносы и черны; фракияне же представляют своих богов голубоглазыми и рыжеватыми»… «но если бы быки, лошади и львы имели руки и могли бы ими рисовать и создавать произведения (искусства) подобно людям, то лошади изображали бы богов похожими на лошадей, быки же – похожими на быков и придавали бы им тела такого рода, каков телесный образ у них самих (каждые по-своему)»[55].

В своей поэзии богам античности он противопоставил одного бога, который совпадает с самой природой и с процессом мышления человека. Он считал, что божество, будучи единым началом мира, должно быть неизменным, приводящим весь мир в движение, а стало быть, всемогущим.

Под влиянием поэтического образа единого, неизменного божества Ксенофана другой элейский философ Парменид создал свою, уже сугубо философскую доктрину мироустройства.

Парменид (конец VI–V в. до н. э.) жил в Элее, как и Ксенофан. Парменид предпринял попытку решить новые и сложные проблемы, всю глубину и противоречивость которых не смогли постичь представители милетской школы, в частности проблему соотношения единого и многого, устойчивости и изменчивости. Как совместить единство мира с его разнообразием? Как понять неизменность основы мира, если все доступные чувственному наблюдению вещи меняются буквально на глазах?

Парменид

Впервые эти проблемы встают в перед Гераклитом и Парменидом. Однако мысли этих философов протекали в разных направлениях. В противоположность концепции Гераклита о многообразии и изменчивости мира Парменид обосновывает теоретическую модель мира неизменного, единого и непротиворечивого. Причем Парменид совсем не отрицает противоречивость мира, но в отличие от Гераклита полагает, что эта противоречивость является лишь внешней характеристикой вещей и не выражает их действительной природы. Если Гераклит в противоречивости и изменчивости предметов видит сущность бытия, то Парменид, напротив, считает, что изменчивое состояние вещей не есть их подлинное бытие. Подлинным бытием вещей должно быть то, что вечно и неизменно. Оно отличается от того, что мы наблюдаем на поверхности, и требует для своего раскрытия принципиально иного подхода. Таким образом, главной задачей философии Парменида становится выяснение вопроса о том, что есть подлинное бытие.

Парменид считал, что необходимо путем рассуждений и философского доказательства продвинуться от внешних фактов к внутренней основе вещей. На этом пути к основе мира человеческое мышление должно подчиняться определенным законам. И первым таким законом познающего мышления является закон, запрещающий противоречие. Нельзя, подобно Гераклиту, допустить существование двух противоположностей одновременно и тем более переход одной в другую. Поступить так – значит, допустить существование у человека двух голов, ибо одна голова не в состоянии вместить два противоположных, взаимоисключающих утверждения. Поэтому исходный тезис Парменида о природе бытия необычайно прост и даже тавтологичен: «Есть то, что есть, а то чего нет, не существует». Значит, бытие есть, а небытия нет. Однако из этого простого тезиса Пармениду затем удается сделать ряд нетривиальных и далеко идущих выводов:

1) бытие не имеет начала, ибо если небытия нет, то бытие не может возникнуть из ничего, и следовательно, оно существует всегда;

2) бытие не имеет конца, ибо конец был бы переходом к небытию, а небытия нет, значит, бытие вечно;

3) бытие непрерывно, ибо всякий перерыв был бы небытием, а небытия нет;

4) бытие неизменно и неподвижно, ибо всякое изменение было бы изменением к небытию, а небытия нет;

5) бытие едино и цельно, ибо если бы содержало в себе различные части, то они не были бы бытием, но небытием, которого нет.

Таким образом, мир является единым, единственным и неизменным; он является совершенным и законченным во всех отношениях и подобен шару, который есть совершеннейшая из фигур.

Тезис о неизменности, законченности и совершенстве бытия Парменид проводит настойчиво и последовательно. Интересно, почему? Интересно вообще, почему его мысль пошла в этом направлении?

Удачный вариант ответа на этот вопрос мы находим в работах российского философа Т.П. Мятеша. Он полагает, что ко времени Парменида люди в Древней Греции стали терять веру в традиционных богов Олимпа, а это неизбежно вело к расшатыванию привычных основ миропонимания. Мир, Вселенная уже не казались прочными и надежными: все стало нестабильным, шатким и бесформенным; человек потерял жизненную опору. В результате у многих возникло ощущение бесприютности, безысходности и отчаяния. Необходимо было всему этому противопоставить что-то надежное, прочное, дать людям новую опору и новую силу. «Философия в лице Парменида, – пишет Т.П. Мятеш, – осознала сложившуюся ситуацию, которая обернулась трагедией для человеческого существования (экзистенции), отразила эмоциональный накал и попыталась успокоить смятенную душу людей, поставив на место власти богов власть разума, власть мысли. Но мысли не обычной, посюсторонней о вещах и предметах мира, о потребностях и нуждах повседневного существования, а абсолютной мысли (впоследствии философы назовут ее чистой, имея в виду такое содержание мысли, которое не связано с эмпирическим, чувственным опытом людей). Парменид как бы оповестил людей об открытии им новой силы, силы Абсолютной мысли, которая удерживает мир от опрокидывания в хаос, обеспечивает миру стабильность и надежность, и следовательно, человек снова может обрести уверенность в том, что все с необходимостью будет подчинено какому-то порядку»[56].

Надо подчеркнуть, что вплоть до второй половины XIX в. вера в силу абсолютной мысли и разума была преобладающей в западноевропейской философии и культуре.

Парменид, пожалуй, первый в истории философии совершенно осознанно ставит вопрос об отношении мысли к действительности. При этом данное отношение он рассматривает как тождество («Одно и то же – мысль о предмете и предмет мысли»), В сущности, он понимает мышление как отражение чего-то, воздействующего на мысль. С его точки зрения, не может возникать мысль, если нет соответствующего предмета. Если есть мысль, то, значит, есть и соответствующий ей предмет. Мысль о предмете есть свидетельство его существования. Это можно понять и так: мысль – лишь тогда мысль, когда она предметна, а предмет лишь тогда предмет, когда он мыслим. Все эти рассуждения призваны подтвердить основной тезис Парменида о том, что есть только бытие, а небытия нет, так как его нельзя мыслить.

Чрезвычайно важное значение в учении Парменида имела мысль о разграничении чувственного (посредством органов чувств) и рационального (на основе разума) познания, которая была развита его преемниками и воспроизводилась впоследствии практически во всех философских системах.

Зенон Элейский

Зенон Элейский (490–430 гг. до н. э.) – третий выдающийся представитель школы элеатов – не создал своего философского учения, но изобрел оригинальную систему доказательства философии Парменида, достиг большой известности как ее защитник и прекрасный полемист.

Зенон довел до высокой степени совершенства искусство полемики. Он выработал приемы обоснования и опровержения путем чисто логической аргументации, т. е. путем обнаружения внутренних противоречий, заключающихся в мыслях и суждениях своих противников, через анализ и со поставление понятий. Это позволило ему внести существенный вклад в развитие субъективной диалектики, которая в отличие от объективной диалектики (диалектики вещей, выражающейся в противоречивом развитии и изменении мира), отражает сложный и противоречивый характер развития человеческого мышления и познания.

В подтверждение учения Парменида о невозможности мыслить движение и множественность вещей, не впадая в противоречия,

Зенон выдвинул целый ряд аргументов и доказательств, которые вошли в историю под названием «Апории Зенона» (под апориями обычно понимаются трудноразрешимые проблемы, парадоксы мысли, антиномии, которые возникают в результате противоречия между данными наблюдения и опыта и их мысленным анализом). В своих апориях «Дихотомия», «Стрела», «Ахилл и черепаха», «Стадий» и других Зенон пытается доказать, что предположение, будто движение и множественность бытия мыслимы, неизбежно приводит к неразрешимым противоречиям, что всякое понятие о движении и множественности противоречиво и поэтому не истинно.

В чем же состоит суть возражений Зенона против возможности движения? Рассмотрим кратко апории «Дихотомия» (деление пополам) и «Стрела».

Смысл апория «Дихотомия» сводится к тому, что любое тело, прежде чем пройти какое-либо расстояние, должно пройти половину этого расстояния. Однако прежде чем оно пройдет половину, оно должно пройти половину этой половины. Далее половину половины и так до бесконечности. Но тогда движение невозможно, поскольку оно не сможет начаться.

Смысл апории «Стрела» состоит в том, что если в каждый определенный момент летящая стрела занимает определенное положение в пространстве и в принципе не способна в один и тот же момент занимать в пространстве различные положения, то в каждый данный момент она покоится, а следовательно, не движется вообще.

Действительно, движение происходит в пространстве и времени. Но если пространство и время делимы до бесконечности, т. е. каждый сколь-нибудь угодно малый отрезок пространства и момент времени можно разложить на множество еще более мелких частей, то движение не может начаться согласно апории «Дихотомия»; если же предположить, что время и пространство слагаются из некоторых минимальных, далее неделимых моментов и отрезков, то движение возможно согласно апории «Стрела».

Парадоксы Зенона указывали на существенные трудности, возникающие в отображении движения и множества в логике понятий, на несовпадение чувственной достоверности и логической истинности. В целом представители элейской школы, в особенности Зенон, по существу первыми поставили проблему текучести и противоречивости не только самого реального мира, но и понятий, с помощью которых мы отражаем эту реальную текучесть и противоречивость мира. Следовательно, они впервые в философии поставили вопрос о научности и достоверности не только объективной, но и субъективной диалектики.

Философия Эмпедокла и Анаксагора

Философия Эмпедокла и Анаксагора представляет собой попытку примирения крайних позиций ионийцев и элеатов, что выразилось прежде всего в стремлении Эмпедокла и Анаксагора сохранить идею Парменида о неизменности бытия, а для объяснения изменчивости наблюдаемых явлений отказаться от тезиса о единстве бытия.

Эмпедокл

Эмпедокл (490–430 гг. до н. э.) жил в Сицилии в городе Акрагосе. Известен как врач, оратор, инженер, поэт и философ, автор философских поэм «О природе», «Очищения» и др. В жизнеописаниях Эмпедокла сообщается, что он был весьма тщеславен и выдавал себя за божество. Так, например, чувствуя приближение смерти, бросился с горы в кратер вулкана Этна, чтобы доказать своим согражданам, что боги его взяли к себе живым на Олимп. Но вулкан выбросил одну из его медных сандалий, и надежда Эмпедокла на человеческое легковерие не оправдалась.

Эмпедокл принимает в качестве первоначала мироздания все четыре традиционные стихии – землю, воду, воздух, огонь, которые он называет «четыре корня вещей». Эмпедокл считает что четыре корня вещей (твердый, жидкий, газообразный и огненный) равны и все одинаково древнего рода». Все, что ни есть в мироздании, – результат смешения четырех корней. Земля, вода, воздух, огонь, оставаясь неизменными началами, смешиваясь в разных пропорциях (дозах), порождают все многообразие мира.

В отличие от ионийцев, которые выбирали какое-то одно из четырех начал в качестве первоосновы мира, а затем путем трансформаций выводили из него все остальное, Эмпедокл провозглашает качественную неизменность и нетрансформируемость каждого из четырех корней вещей. В данном случае он мыслит в духе философии Парменида о неизменности бытия. Он даже выдвигает весьма схожий с парменидовским учением тезис о том, что не может ничего возникнуть из того, чего нет; невозможно и немыслимо также, чтобы то, что есть, исчезло. Но в отличие от Парменида Эмпедокл относит этот тезис только к простым вещам. Вещь сложная, состоящая из многих частей, может возникать и разрушаться. Это уже компромисс между Гераклитом и Парменидом: простые вещи вечны и неизменны, но могут, соединяясь и распадаясь, порождать и разрушать вещи. Поэтому вывод Эмпедокла менее однозначен и категоричен, чем у его предшественников – ионийцев и элеатов: «Не является началом возникновение сложной вещи и не является концом уничтожающая ее смерть, так как в действительности есть только смешение и разделение вечных и неизменных начал».

Такой подход к объяснению мира позволил Эмпедоклу выдвинуть плюралистическую[57] концепцию, преодолевающую и монизм[58] ионийцев, и монизм элеатов, и дать критическое понимание того и другого. Это был вполне новаторский подход к объяснению сущности окружающей действительности. Такой подход позволил сформироваться имеющему большое значение для науки и философии понятию «элемент».

Следующая важная задача, которую пытается решить Эмпедокл, – это вопрос о движущей силе, причине, побуждающей соединяться и разъединяться корни вещей. Если для монистических систем предшественников Эмпедокла причина движения заключалась в самом едином и единственном начале мира, то четыре начала Эмпедокла требовали для своего соединения и разъединения внешней по отношению к ним силы.

Отталкиваясь от учений Гераклита и Парменида, Эмпедокл выявляет две противоположные космические силы, выступающие причиной изменения мира, – Вражду и Любовь. Силой, разрушающей всякую устойчивость и порождающей вечное изменение мира, является внутренне присущая ему «вражда» (Гераклит). Силой же, обеспечивающей цельность и неизменность мира, является внутренне присущая ему «любовь» (Парменид). Именно в действии этих сил «любви» и «вражды» Эмпедокл увидел причину соединения и разъединения неизменных начал мира.

Четыре неизменных начала и две силы, объединяющие и разъединяющие их, – вот образ мира Эмпедокла.

Представляет определенный интерес и теория познания мира Эмпедокла. Согласно Эмпедоклу основой познания окружающей действительности является родство между человеком и космосом. Человек – это микрокосм. Он содержит в себе все элементы мира и поэтому может его познавать с помощью своих органов чувств. Акт познания возможен благодаря тому, что в наших органах чувств содержатся частицы, соответствующие частицам, отделяющимся от предметов природы. При столкновении этих частиц возникают ощущения, которые и обеспечивают познание мира. Таким образом, в основе теории познания Эмпедокла лежит тезис «Подобное познается подобным».

Значительны достижения Эмпедокла в развитии астрономических и физических взглядов. Так, он объясняет затмения солнца прохождением между Землей и Солнцем темной Луны, высказывает поразительную догадку о том, что свету необходимо время для распространения в пространстве, и указывает при этом на огромную скорость света как на причину, по которой мы не замечаем длительности этого распространения. Интересны также его биологические воззрения. Он утверждал, в частности, что растения возникали самопроизвольно до возникновения животных, и множество форм животных, существующих в настоящее время, зарождалось и формировалось постепенно. Перечень удивительных прозрений и догадок Эмпедокла можно было бы продолжить. Его философия содержала в себе первую плюралистическую концепцию мироздания, мысль об отделении силы (источника движения) от объективной реальности (материи), оригинальную теорию чувственного восприятия окружающей действительности.

Анаксагор (ок. 500–428 гг. до н. э.) – первый известный афинский философ. Происходил из ионийского полиса Клазомен. Ради занятий философией он отказался от своих земельных владений в родном полисе, от своего высокого положения и переехал в Афины, оказавшись в роли бесправного инородца. Анаксагор творил в век выдающегося государственного деятеля и военного стратега Перикла (490–429 гг. до н. э.). Древнегреческий писатель и историк Плутарх (ок. 45-127) считал, что Анаксагор вдохнул в него (Перикла) величественный образ мыслей, возвышающий его над уровнем обыкновенного вожака народа, и вообще придал его характеру высокие достоинства. Как и Эмпедокл, Анаксагор был физиком-плюралистом. Его философская концепция сформировалась под влиянием Гераклита, с одной стороны, и Парменида и Зенона – с другой. Свою основную задачу он видит в согласовании провозглашенной элеатами вечности, нетленности бытия (истинно сущего) с изменениями, движением и множеством, о которых свидетельствуют наши органы чувств, в соединении идеи неизменности начал с идеей бесконечной делимости вещей.

Мир, согласно Анаксагору, не есть единство, чуждое различий и разнообразия. Он состоит из бесконечного множества вечных, мельчайших, недоступных чувствам разнокачественных частиц – «семян вещей». Семена вещей или, как их впоследствии назвал Аристотель, «гомеомерии», неизменны, хотя и делимы до бесконечности. «И в малом ведь нет наименьшего, но всегда есть меньшее. Ибо

бытие не может разрушиться в небытие», – утверждает Анаксагор. Так, камень состоит из мельчайших камешков, трава – из мельчайших травинок, а кость – из мельчайших косточек. Причем все эти зародыши вещей, несмотря на свою беспредельную делимость, сохраняют свое неизменное качество: камень всегда остается камнем, а трава – травою, сколько бы мы их ни дробили.

Видимое изменение мира Анаксагор, подобно Эмпедоклу, понимает как результат соединения и разъединения неизменных начал. Но в отличие от последнего Анаксагор полагал, что исходных начал существует не четыре, а столько, сколько существует реальных качеств (качественно разнородных вещей). Иначе говоря, Анаксагор не мыслит возможности возникновения всего многообразия вещей в результате изменения количественных соотношений немногих исходных начал (четырех первоэлементов). «Как мог возникнуть волос из не-волоса и мясо из не-мяса?» – вопрошает Анаксагор. И в самом деле, если мир состоит более чем из одного начала, то почему их четыре, а не 12 или 120, или вообще не бесконечное множество?

Основной принцип организации космоса по Анаксагору таков: «все во всем», т. е. в каждой вещи присутствуют все виды качеств, и разница между ними лишь количественная. Поэтому «вещи, находящиеся в едином космосе, не отделены друг от друга, и не отсечено топором ни теплое от холодного, ни холодное от теплого… В каждой вещи есть часть каждой другой вещи». Как в «семени» находятся волосы, ногти, сухожилия, артерии, нервы, кости, так и во всех остальных вещах содержатся части всех других вещей. Иначе, как мы могли бы объяснить превращение травы, которую ест корова, в мясо и кости? В действительности это говорит лишь о том, что реальная трава содержит в себе элементы мяса, и кости, которые незаметны в ней, подобно тому, как незаметна капля вина в бочке воды. Именно потому, что изменения вещей чрезвычайно многообразны, следует считать, что в разных пропорциях (дозах) все содержится во всем. Это обстоятельство и обусловливает, с одной стороны, многообразие видимых вещей, а с другой – возможность перехода одной вещи в другую через изменение пропорций.

Гомеомерии Анаксагора, как и первоэлементы Эмпедокла, сами по себе являются инертной массой. Но жизнь есть процесс (в этом Анаксагор согласен с Гераклитом), и ее невозможно объяснить лишь существованием частиц и их делимостью. Помимо частиц необходимо признать существование отдельной от них силы, приводящей частицы в движение и производящей видимое в настоящее время состояние мира. Этой движущей и упорядочивающей силой является некий космический дух, «ум» («нус») – творец космоса из первобытного хаоса. Иначе говоря, Анаксагор отделяет силу от вещей и ставит ее вне и над природой. Эта идея была новой в греческом сознании, поскольку боги Греции рассматривались как включенные в природу, как ее часть, а не как стоящие над природой.

Анаксагор считал чувственное восприятие основой познания и создал оригинальную теорию восприятия. В каждой вещи заключены все начала, но мы можем наблюдать только те, которые в ней преобладают. Так, мы не видим частиц кости или мяса в траве, потому что их там мало. Следовательно, существует определенный порог ощущений, ниже которого ощущение не возникает. Далее, в отличие от Эмпедокла, который учил, что подобное познается подобным, Анаксагор думал, что все познается себе противоположным: холодное познается теплым, сладкое – горьким и т. п. Так, он утверждает, что «то, что так же тепло, как наше тело, не воспринимается как теплое». Но, с другой стороны, слишком сильное воздействие на наши органы чувств чем-то крайне противоположным нам перестает восприниматься как ощущение и начинает восприниматься как боль (например, соприкосновение с огнем). А это означает, что существует также и верхний порог ощущений. Стало быть, чувственное восприятие дает нам верное отражение действительности, но ограничено нижним и верхним пределами.

Учение Эмпедокла и Анаксагора о началах («корнях» и «семенах» вещей) подготовило возникновение атомизма Левкиппа и Демокрита. Из идей Анаксагора наибольшее влияние имела идея о надмировом духе (нусе), не без воздействия которой сложились философские взгляды Платона и Аристотеля.

Атомизм Демокрита

Последней и наиболее развитой системой древнегреческой натурфилософии был атомизм – учение о прерывистом строении бытия. Основные идеи атомизма возникают благодаря Левкиппу (V в. до н. э.), но наиболее законченный, систематизированный вид атомизм принимает в трудах ученика Левкиппа Демокрита (460–360 гг. до н. э.). Местом рождения Демокрита чаще всего называют г. Абдеры – далекую северо-восточную периферию Эллады. Его жизнь поучительна преданностью науке. Сам он заявлял, что одно причинное объяснение он предпочитает обладанию персидским престолом. Демокрит много учился и путешествовал. Он слушал элеатов и пифагорейцев, был в Египте и Вавилонии, Иране, Индии, Эфиопии, знал Сократа и Анаксагора, дружил с врачом и натурфилософом Гиппократом.

В отличие от Гераклита, которого часто называли «плачущим» философом, Демокрит был известен как «смеющийся» философ. Согласно Сенеке Демокрит без смеха никогда не появлялся на людях: настолько несерьезным казалось ему все, что делалось всерьез.

Демокрит

Смех Демокрита был горьким: он смеялся, считая достойным смеха все человеческие дела.

Демокрит был универсально образованным человеком. Ему принадлежало около семидесяти сочинений по самым различным отраслям знания. К сожалению, из этих сочинений практически ничего не сохранилось.

Обратимся к рассмотрению учения Демокрита о бытии. Демокрит, как Эмпедокл и Анаксагор, стремился синтезировать учение Парменида о неизменности основ бытия с чувственно достоверным фактом множественности и изменчивости отдельных предметов и явлений. Однако вопрос о множественности бытия он рассматривает с иных позиций. По Демокриту бытие состоит из бесконечного множества атомов, каждый из которых обладает теми же свойствами, что и парменидовское бытие в целом. Атомы вечны, неизменны, нераздельны, непроницаемы, не возникают и не уничтожаются. Они обладают абсолютной твердостью и плотностью. Атомы находятся и движутся в пустоте, которая выступает как необходимое условие движения, ибо если движение есть только механическое перемещение (а других форм движения Демокрит еще не знал), то в сплошь заполненном пространстве перемещаться некуда. Перемещаясь в пространстве, соединяясь и комбинируясь, атомы образуют все тела окружающего мира (как буквы алфавита, каждая из которых сама по себе ничего не значит, но в комбинации они приобретают значение, образуя слова).

Каким же образом, по Демокриту, обеспечиваются многообразие и качественная разнородность существующих вещей и предметов, если их основа – атомы в принципе неизменна? Пытаясь ответить на этот вопрос, Демокрит был вынужден допустить различие между самими атомами. Атомы, согласно Демокриту, различаются по трем существенным признакам: 1) по величине, 2) расположению, 3) фигуре, т. е. по объему, порядку и форме. Эти первоначальные различия и лежат в основе всех наблюдаемых различий в вещах и явлениях окружающей действительности. Таким образом, в отличие от Парменида Демокрит не только не отрицает чувственно наблюдаемую картину качественного многообразия мира, а, напротив, стремится ее объяснить исходя из сформулированного им принципа.

Демокрит разработал довольно стройное для того времени учение о познании мира. Он делил все познание на познание по истине и познание по мнению. Познание по истине он называл светлым. Оно характеризует объективные признаки вещей. Познание по мнению – темное. Оно не совершенное, не полное, не достоверное. Первое познание, по Демокриту, – функция разума, второе – результат деятельности органов чувств, ощущения. Истинное, достоверное знание может быть добыто только разумом, а не органами чувств. Так, мы не видим, не слышим и не осязаем непосредственно ни пустоты, ни атомов, из которых состоят тела. Однако мы убеждаемся в их достоверном существовании посредством ума. Тем самым Демокрит признает, что атомы умопостигаемы, а не конкретно-чувственны, т. е. не то, что можно увидеть, ощутить, потрогать. То, что мы чувственно воспринимаем, на самом деле может не иметь действительного существования. «В действительности, – пишет Демокрит, – существуют лишь атомы и пустота, а сладкое и горькое, тепло и холод, звук и цвет – все это только чувственно воспринимаемые образы, не существующие в действительности». Таким образом, Демокрит резко разделяет рациональное познание (на основе разума) и чувственное (на основе органов чувств). Для обозначения субъективно воспринимаемого (цвет, тепло и т. д.) в отличие от действительно существующего (атомы и пустота) Демокрит употреблял термины (нома). Понятие «субъективный» в то время еще не было сформулировано.

Однако несмотря на то что чувства, по мнению Демокрита, не дают полного и истинного знания, все же без них невозможно разумное познание вещей. Они дают разуму материал, без которого нельзя сделать логически выдержанного и стройного философского обобщения, заключения. Поэтому процесс познания начинается с ощущения. Сущность ощущения Демокрит объяснял исходя из своего учения о так называемых эйдолах, или образах. Согласно учению философа, познание состоит в восприятии человеком через соответствующие органы чувств воздействия на него тел. Это воздействие проявляется в форме истечения с поверхности всех вещей копий мельчайших и тончайших образов этих вещей. Проникая в тело человека, образы вещей соприкасаются с атомами души и вызывают у него соответствующие ощущения внешнего мира. Эти копии вещественны. Они отделяются от самих вещей, несутся во все стороны в пустом пространстве и, достигая наших органов чувств, проникают в них через поры. Если же поры соответствуют величине и форме проникающих через них образов вещей, то эти образы в ощущении соответствуют самим вещам. Но такое происходит далеко не всегда. Существуют предметы и свойства, которые в силу разных причин, в частности ввиду своей малой величины, недоступны чувствам. Чувственное познание, стало быть, имеет предел в отличие от разумного, которое предела не имеет.

Атомистическое воззрение Демокрит распространил и на учение о жизни и душе. Поскольку всякое движение и изменение Демокрит истолковывает строго однозначно как механическое перемещение атомов в пустоте, то и возникновение живых организмов и жизни в целом он объясняет исключительно влиянием тех же механических причин, исключив при этом какую бы то ни было божественную или другую целесообразность. Жизнь и смерть организмов сводится к соединению и разложению атомов. Человек – то же скопление атомов и отличается от других существ наличием души. Душа – это вещество, состоящее из мягких, наиболее подвижных, огненных атомов (это те же атомы, из которых состоит огонь). Демокрит также связывает душу с дыханием. В воздухе находится большое число мелких, круглых атомов. При вдохе в тело входит воздух, а с ним и душевные атомы. Поэтому в дыхании заключены жизнь и смерть. В процессе жизни расходуются атомы души, и дыхание есть восстановление их количества. Душа смертна, она уничтожается со смертью тела. Смерть наступает, когда иссякают атомы души. Душа состоит из двух частей – разумной, находящейся в груди, и неразумной, рассеянной по всему телу.

Занимали Демокрита и нравственно-этические проблемы. Так, он считал, что целью жизни человека является хорошее расположение духа – «эфтюмия», которая не тождественна чувственному наслаждению и означает безмятежное и счастливое состояние, когда человек не подвержен действию страстей и страха. Наивысшая добродетель, по Демокриту, – безмятежная мудрость.

Большой интерес представляет учение Демокрита о строении Вселенной. В ряде его высказываний содержатся указания на то, что существует бесконечное множество миров. Он писал, что одни миры еще развиваются, другие находятся в расцвете, а третьи уже разрушаются. В одно и то же время в разных частях Вселенной происходит возникновение и уничтожение миров, различные движения атомов, движение веществ. Новые тела и миры возникают от сложения атомов, уничтожаются они от разложения на атомы.

Наибольшую значимость, однако, приобрело учение Демокрита о причинности.

В своем учении о причинности Демокрит выступил как сторонник крайнего детерминизма*, переходящего в фатализм. Он полагал, что ни одна вещь не возникает беспричинно, но все возникает на каком-нибудь основании и в силу необходимости. Случайность – это лишь неизвестная человеческому разуму причина, и древние в неведении истинных причин явлений приписывали их либо судьбе, либо богам, когда эти явления представлялись им особенно грозными и величественными. На самом деле в основе всего лежит естественное начало. Бесконечная цепь причин и следствий создает, по Демокриту, неотвратимую необходимость. Для подтверждения своей мысли он приводит пример, названный «парадокс лысого»: в ясный солнечный день лысый человек прогуливается по берегу моря, а в это время в небо поднимается орел, держа в когтях черепаху. Приняв лысину за камень, орел бросает черепаху на голову человека, и тот погибает. Случайно это или нет? По мнению Демокрита, здесь все можно вычислить с точки зрения необходимости. Демокрит приводит и другой пример. Если человек нашел сокровище, то это не случайно, а потому, что он начал копать в данном месте. Он начал копать тоже не случайно, а по какой-то причине, и т. д. Таким образом, Демокрит всякую причинность отождествляет с необходимостью.

Причинность окружающего мира обусловлена закономерным и необходимым движением атомов. Атомы движутся прямо и равномерно. Вихревое движение, которое возникает при их столкновении и приводит к возникновению всех предметов и явлений действительности, является также жестко закономерным процессом. Здесь нет места игре случая. Атомы располагаются не случайно, а отсеиваются таким образом, что однородные соединяются с однородными, родственные – с родственными. Поскольку окружающая природа подчинена необходимости и причинной связи, постольку нет никакого смысла говорить и о наличии какой бы то ни было разумной или божественной силы, целенаправленно порождающей мир и управляющей им.

Некоторые идеи Демокрита настолько далеко ушли вперед, что впоследствии многие поколения ученых разрабатывали их. Так, атомистическая теория строения тел легла в основу всего дальнейшего развития теоретического естествознания, а представление о неделимости атома было оставлено физикой только на пороге XX в., когда она получила в свое распоряжение новые мощные экспериментальные средства. Исходя из этой теории, Ньютон ввел в физику понятие массы и сформулировал закон всемирного тяготения, а также основные законы динамики. Демокритовская концепция пространства (пустоты), получившая в дальнейшем название «субстанциальная концепция пространства и времени», была развита в естествознании и философии Нового времени и просуществовала как господствующая до конца XIX в. Атомическая гипотеза была положена в основу молекулярно-кинетической теории теплоты. В химии атомистические представления привели к открытию закона сохранения вещества, закона постоянства состава и, наконец, к периодической системе Менделеева. Идеи атомизма проникли даже в анализ жизни общества, которое нередко изображалось атомизированным, т. е. распавшимся на отдельные единицы (человеческие индивидуумы), связанные между собой лишь внешней механической связью.

Представляется, однако, что наиболее фундаментальное влияние на развитие западноевропейского теоретического мышления и мировоззрения в целом оказала созданная Демокритом детерминистская картина мира. Эта картина настолько глубоко укоренилась в западноевропейском научном сознании, получила такое распространение, что превратилась в исходную концептуальную схему (парадигму), модель постановки и решения всех проблем. Суть этой схемы состоит в понимании природной и социальной среды как упорядоченной и закономерно устроенной системы, познав которую человек способен осуществить свою власть над внешними обстоятельствами и процессами, поставить их под свой контроль. Именно из этой парадигмы вольно или невольно исходили и английский философ Бэкон, стремившийся к переустройству окружающей природы, и Маркс, пытавшийся коренным образом изменить жизнь общества, и многие другие.

Практически детерминистская картина мира просуществовала в неизменном виде вплоть до XX в. Только тогда благодаря новейшим научным открытиям и возникновению новых отраслей знания детерминистская картина мира постепенно стала уступать место синергетической модели развития. Согласно этой модели, процессам развития свойственны вероятностная природа, многовариантность и альтернативность. В настоящее время мысль о том, что мы живем в нелинейном, открытом и запрограммированном мире, получила наиболее полное воплощение в синергетике[59]. В частности, с точки зрения синергетики, значительную роль в развитии природы, общества, всего живого играет случай. В синергетическом смысле случай, возможность которого столь последовательно отвергал Демокрит, противостоит однозначным, линейным связям, представляет собой гибкое начало, которое отвечает за возникновение нового в процессах развития.

Софисты. Сократ

Вершина развития античной философии приходится приблизительно на время от второй половины V до конца IV вв. до н. э.

Война с персами[60] приводит к тому, что центром эллинского мира становятся города континентальной Греции. Ведущая роль среди них принадлежит Афинам. Возвышение Афин в значительной мере связано с именем Перикла («первого мужа» Афин). На это время выпадает расцвет классической греческой рабовладельческой демократии, которая не только обеспечивала полное равенство рабовладельцев перед законом, но и давала возможность широкому кругу свободных граждан участвовать в управлении государством. Данное обстоятельство в свою очередь предполагало владение определенными специфическими знаниями, порождало потребность в развитии образования и науки.

В эпоху Перикла начинается гуманистический период в развитии античной философии. Происходит смещение философского интереса с проблематики физиса и космоса на проблему человека, его индивидуальной и общественной жизнедеятельности. Основными объектами философского анализа становятся этика, политика, риторика, искусство, язык, религия, воспитание, т. е. все то, что позже назовут культурой. От чисто натурфилософских вопросов о том, как устроен мир, космос, мыслители Древней Греции переходят к вопросам о том, как устроить мир, как правильно организовать общественную и государственную жизнь. Выразителями этих новых тенденций в развитии философии были софисты, а также Сократ, Платон и Аристотель.

Софисты. В период расцвета демократии потребности в широком образовании свободных граждан удовлетворялись преимущественно деятельностью первых профессиональных учителей по общему образованию. Они учили не только риторике, политике и судопроизводству, но и всем другим областям и ответвлениям знаний, которые человек мог практически использовать и которыми должен был владеть, если хотел, чтобы его считали мудрым. Отсюда и происходит их название – софисты (от греч. sophia – мудрый).

Софисты, пожалуй, были первыми в истории Древней Греции профессиональными обществоведами, людьми, которые вплотную занялись проблемами общественной жизни. По роду своих занятий они не были чистыми теоретиками. Они выступали прежде всего как учителя и воспитатели, готовящие людей к публичной деятельности. Они учили людей говорить и действовать и сами были ораторами и деятелями. Положение обязывало их быть постоянно на уровне современности, следовать за событиями, поэтому софисты представляли собой «что-то среднее между журналистом и профессором»[61].

Философия софистов – явление неоднозначное, она нередко вызывала, да и сейчас продолжает вызывать споры и по-разному оценивается. Подобно многим понятиям древней культуры, слово «софистика» стало нарицательным. Это главным образом объясняется тем, что наряду с выдающимися мыслителями, видными общественными деятелями в число софистов входили также различного рода демагоги и жулики, пустословы и творцы парадоксов. Поэтому-то слово «софист» зачастую стало ассоциироваться с беспринципным полемистом, способным в корыстных целях отстаивать то, что в данный момент ему представляется выгодным, а затем, повинуясь изменившейся коньюнктуре, менять свои убеждения на прямо противоположные. Софистам ставили в вину, что они берут деньги за обучение и тем самым превращают мудрость в предмет торговли и, следовательно, унижают достоинство мыслителя, что их ориентированное на сиюминутные интересы учение разрушает традиционные верования и т. д. Но основной их порок видели в практичности, вследствие которой они утрачивали основную цель познания – поиск истины. Однако такие оценки можно считать правомерными лишь в отношении поздних софистов, софистов второго поколения. Что же касается основоположников софистики, то они сыграли огромную роль в становлении техники философской дискуссии, в развитии искусства доказательства и логической аргументации, т. е. во всем том, что принято именовать субъективной диалектикой. Важное значение для последующих философских поисков имели также размышления о практическом значении философии и т. п.

Наиболее выдающимися мыслителями-софистами были Протагор, Горгий, Продаж, Гиппий. Они выступили подлинными учителями философской и житейской мудрости. Неудивительно поэтому, что среди их учеников были Еврипид, Софокл, Фукидид.

Наиболее авторитетным среди софистов мыслителем считается Протагор.

Протагор родом из Абдер. Его называют зачинателем интеллектуального течения софистов. Протагор был профессиональным преподавателем риторики и эвристики – искусства речи и искусства спора. Одним из первых он стал брать деньги за обучение философии. Протагор пытался теоретически обосновать «партийный» субъективизм демократического большинства: чем больше тех, кто разделяет какое-то мнение, тем оно истиннее; что город сочтет прекрасным и справедливым, то и будет для него истинным. Его высоко ценили политики (Перикл даже поручал ему разработку проекта новой конституции для Афин и подготовку законопроектов для новой колонии в г. Фурии).

Протагор

В своей книге «О богах» Протагор писал: «О богах я не имею возможности утверждать ни того, что они есть, ни того, что их нет», так как считал равновозможным демонстрировать аргументы как в пользу существования богов, так и против. Эта книга была конфискована и публично сожжена, а сам Протагор приговорен к смертной казни. Дело, однако, кончилось тем, что он был изгнан из Афин и по пути из Южной Италии в Сицилию утонул в Мессинском проливе.

Главное положение учения Протагора гласит: «Человек есть мера всех вещей: существующих, что они существуют, и несуществующих, что они не существуют». Что это значит?

Платон писал о Протагоре, что тот основывал свое учение на гераклитовском положении о всеобщей текучести вещей. Так как все течет, то течет и воспринимающий субъект, поэтому каждое чувственное восприятие и наблюдение порождается столкновением двух движений, двух изменений: изменений воспринимающего субъекта и изменений, происходящих в объекте. А значит, все, что мы воспринимаем, зависит от воспринимающего субъекта, т. е. субъективно. Вот почему ветер кажется холодным одному и теплым – другому. Если же мир зависит от восприятия человека, а человек – мера всех вещей, то для каждого человека существует своя истина. Тогда все мнения людей – истинны, истинными будут и взаимоисключающие суждения, а объективной истины нет. Протагор, таким образом, ввел принцип относительности и знаний, и мира. Если прежние философы стремились к истине как таковой, то Протагор подчеркивал необходимость практического знания, понимая науку как «руководство по управлению домом и государством, как средство достичь совершенства в искусстве говорить и действовать». Однако уже в такой постановке вопроса была заложена тенденция к подмене истины полезностью, рельефно обнаружившая себя в поздней софистике.

Протагор не стремился к познанию вечных и неизменных основ бытия, а пытался осмыслить актуальные вопросы текущего момента, исходил не из общих принципов, а из реальных фактов. Поэтому для Протагора основой познания выступали не всеобщие идеи, а эмпирический опыт, знание фактов и их взаимосвязей.

Протагора интересовало прежде всего все то, что он сам называет обычаями, а мы сейчас называем культурой. Сделав предметом изучения обычай, приобретающий в разные времена и у разных народов чрезвычайно многообразные, подчас несопоставимые формы, Протагор отказался от максималистских устремлений философов более раннего периода, ожидавших от научного познания быстрого и полного раскрытия подлинной основы бытия и знания. Он стал предьявлять к познанию более скромные требования: понять смысл и значение конкретного «обычая» определенного времени и народа и выработать по отношению к нему практические рекомендации.

Таким образом, теория познания Протагора выступает:

1) как эмпиризм, поскольку опирается на опыт;

2) релятивизм, поскольку каждый народ, а строго говоря и каждый человек, имеет свой «обычай» и, следовательно, свою правду;

3) практицизм, поскольку нет оснований для предпочтения правды одного человека правде другого и потому что не бывает более или менее истинных правд, а могут быть правды только более или менее полезные;

4) конвенционализм, поскольку любой общепринятый «обычай» выступает как результат соглашения людей.

Выступая с позиций эмпиризма и релятивизма, Протагор был вынужден допустить мысль, что мир именно таков, каким он представляется каждому человеку. И если разные люди или один и тот же человек в разное время определяют его по-разному, то нет в этом ничего странного, ибо лишь через отношение к человеку мир обретает свою определенность.

Горгий

То обстоятельство, что среди человеческих обычаев немало таких, которые разделяются всеми людьми и являются общеобязательными, софисты объясняли условием, договором между людьми. Условными, с их точки зрения, являются язык, мораль, религия и т. д. Условными они также объявляют и все государственные установления и законы, которые, по их мнению, были учреждены сильными для подавления слабых или, напротив, учреждены слабыми для защиты от сильных.

Горгия (480–380 гг. до н. э.) по праву можно отнести к интеллектуальной элите Древней Греции. В философии софистов человек рассматривается как единственное бытие. Горгий, имея в виду предшествующую философию, искавшую бытие вне человека, утверждал, что такого бытия совсем не существует, что если бы оно и существовало, то мы не могли бы иметь о нем никакого знания, а если бы имели таковое, то не могли бы его выразить. Иначе говоря, человек только в себе может найти истину, вне человеческого восприятия и отношения к окружающей действительности говорить о мире как таковом бессмысленно.

В целом исследования софистами проблем культуры подготовили почву для понимания общественного устройства не как простого продолжения единой универсальной структуры космоса, а как порядка, установленного человеком, пусть несовершенного, но подчиненного человеку, пусть неразумного, но постижимого разумом. Софисты близко подошли к пониманию того, что установленное человеком может быть постигнуто им и усовершенствовано в соответствии с требованиями разума. Эта последняя мысль стала со временем чуть ли не аксиомой западноевропейского философского рационализма.

Сократ

Поворотным пунктом в истории античной философской мысли явились взгляды Сократа (468–399 гг. до н. э.) – первого афинского (по рождению) философа. Сократ посвятил себя философии, но философии особой, исполненной высшего познавательного и нравственного смысла. Его не интересовали более ни внешний Космос, ни физическая природа вещей; его внимание сосредоточилось на главном в этой жизни – на самом человеке, на постижении его судьбы, его предназначения. Сам он говорил, что «деревья ничему не могут его научить, учат только люди». Этим и был обусловлен конечный выбор Сократа – переход от натурфилософии, философии физической, к философии социально-нравственной. И хотя известные шаги в эту сторону были сделаны уже софистами, – это смещение акцента в философии, этот исторический поворот в познании были связаны по преимуществу с Сократом.

Письменных работ Сократ не оставил, поскольку учил только устно. Но о его жизни и учении достаточно хорошо известно из работ его учеников – Платона и Ксенофонта.

Сократ занимался тем же, что и софисты, – учил людей, хотя в отличие от софистов денег за обучение не брал, поэтому, как свидетельствует Аристофан, слыл в Афинах чудаком, который занимался чужими проблемами, а сам не мог заработать денег даже на новый плащ.

Сократ был подлинным учителем – образцом невозмутимой ясности и душевного спокойствия, честности и человеколюбия, человеком, необычайно строго относящимся к себе, но добрейшим по отношению к другим. Специфика его метода обучения заключалась в том, что он не преподносил своим ученикам готового знания, которое оставалось лишь принять и заучить, а предпринимал совместный поиск истины тут же, на месте, начав, казалось бы, с незначительного житейского факта. Причем зачастую все основные позитивные идеи высказывались самим учеником, а Сократ лишь направлял своими вопросами ход его рассуждений.

Душевная красота его не соответствовала убеждениям древних греков о том, что красота души может быть только в красивом теле. Сократ был внешне некрасивым человеком: приплюснутый нос с широкими вздернутыми ноздрями, глаза навыкате, толстые губы, невысокого роста, с большим животом… Но стоило ему заговорить, и, по словам Алкивиада из платоновского «Пира», можно было состариться, слушая его, так как невозможно было уйти.

Чрезвычайно важное значение для характеристики личности Сократа имеет его смерть. В 339 г. до н. э. на 70-м году его жизни ремесленник Анит, оратор Ликон и поэт Мелет выдвинули против Сократа обвинение в вольнодумстве, непочтении к богам и развращении молодежи. Обвинение требовало смертного приговора, который мог быть заменен штрафом или изгнанием из Афин при условии раскаяния. В своей оправдательной речи Сократ, согласно Платону, сказал следующее: «Поистине, афиняне, дело обстоит так: где кто занял место в строю, находя его лучшим для себя… тот там, по моему мнению, и должен оставаться, несмотря на опасность, пренебрегая и смертью, и всем, кроме позора… Если бы теперь, когда меня бог поставил в строй, обязав, как я полагаю, жить, занимаясь философией и испытуя самого себя и людей, я бы вдруг испугался смерти или еще чего-нибудь и покинул строй, это был бы ужасный поступок… Я скорее предпочитаю умереть после такой защиты, чем оставаться в живых, защищаясь иначе. Потому что ни на суде, ни на войне ни мне, ни кому-либо другому не следует избегать смерти любыми способами без разбора. И в сражениях часто бывает очевидно, что от смерти можно уйти, бросив оружие или обратившись с мольбой к преследователю, много есть уловок, чтобы избегнуть смерти в опасных случаях, – надо только, чтобы человек решился делать и говорить что угодно. Избегнуть смерти нетрудно, афиняне, а вот что гораздо труднее – это избегнуть испорченности: она настигает стремительней смерти»[62].

Непреклонное служение истине обернулось для афинского мудреца смертным приговором. Уговоры учеников бежать из тюрьмы не возымели действия. От побега Сократ отказался на том основании, что человек всегда должен повиноваться установлениям закона, чтить закон. На стенания же учеников, что ему приходится умереть невинным, он отвечал вопросом: неужели они предпочли бы, чтобы он умирал виновным?

Сократ стойко встретил смерть. Не дрогнув, принял он из рук палача и выпил чашу с ядом, чтобы отойти в вечность таким, каким жил, – неустанным и неукротимым служителем истины. Этот исполненный высокого, в истинно античном духе пафоса финал озарил особенным светом весь жизненный путь Сократа, придал его личности невиданную глубину, цельность и величие. Потомки увидели в Сократе идеал философа, а в его жизни и смерти – образец выполнения своего долга.

Для достижения истинного знания Сократ разрабатывает свой метод (метод Сократа), который включает в себя две составляющие: негативную (еленктика) и позитивную (майевтика).

Еленктика была деструктивным элементом метода Сократа. Она представляла собой обнаружение противоречий в утверждениях противника, опровержение и разрушение ложных предубеждеий и состояла главным образом в доведении до абсурда подобных предубеждений с помощью иронии и сомнения. Сократ использовал в данном случае те же приемы, что и софисты, демонстрирующие недостоверность и относительность всякого знания. Но сократовская ирония – это то, что принципиально отличается от сомнения софистов, настаивавших на относительности знаний только для того, чтобы объявить истиной то, что им сейчас выгодно. Там, где софисты видели завершение процесса познания, Сократ видел только его начало. «Знание о собственном незнании» он считал первой ступенью познания. Человек, который считает, что ему все известно, находится, по его мнению, дальше от истины, чем тот, который, зная о своем незнании, стремится его преодолеть.

После достижения первой ступени познания наступала очередь майевтики. Сократ полагал, что каждый человек в соответствии со своей природой несет в себе истинное знание, но не всегда осознает это. Поэтому, чтобы это скрытое знание сделать явным, требуется помощь учителя, который, подобно акушеру, помогает человеку обнаружить то, что он уже имел.

Основное содержание сократовских рассуждений посвящено проблемам морали: что такое добро и зло, справедливость и несправедливость. Философия, с точки зрения Сократа, – это и есть способ познания добра и зла. Это познание Сократ осуществляет в процессе бесед. Таким образом, по форме метод Сократа – это беседы, диалоги, в которых Сократ исходит из фактов частной жизни, из конкретных явлений окружающей действительности. Он стремится из рассматриваемого множества справедливых поступков или прекрасных предметов выделить общие черты, им принадлежащие, и на их основе определить, что же представляют собой «справедливость» или «красота» как всеобщие понятия. Иначе говоря, он сравнивает отдельные моральные поступки, выделяет в них общие элементы, анализирует, чтобы обнаружить предшествующие их объяснению противоречивые моменты, и в конечном счете сводит их к высшему единству на основе вычленения каких-то существенных признаков. Таким путем он достигает общего понятия о добре, зле, справедливости, красоте и подобном, т. е. методом его рассуждения является индукция (восхождение мысли от частных фактов к общим) и целью – дефиниция (определение) понятий.

Пытаясь осмыслить природу добродетели, добра и зла, Сократ приходит к фундаментальному выводу своей философии: всякое зло происходит от незнания. Люди зачастую действуют во вред себе, не зная, что есть подлинное благо. Человеческое несчастье, следовательно, возникает из незнания, а знание выступает как необходимое условие счастья. Иначе и не может быть, поскольку благо одновременно выступает как польза и гарантия счастья. Поэтому невозможно, чтобы кто-либо, зная, что такое добро, поступал вопреки ему. Знание для Сократа – это не только необходимое, но и достаточное условие счастья, т. е., по существу, знание и есть добродетель. «Знать, что такое справедливость, и быть справедливым – это одно и то же», – утверждает Сократ.

Способность быть справедливым для Сократа такое же естественное свойство человеческой натуры, как способность ходить. Действительно, хотя человек от рождения имеет ноги, ходить его учат. И хотя он от рождения, по природе своей, способен совершать справедливые поступки, его надо этому учить. Человек, научившийся справедливости, не совершит несправедливого поступка, как и человек, научившийся ходить, не опустится на четвереньки и не отсечет себе ноги, ссылаясь на то, что ходьба его утомляет. Несправедливый несчастен так же, как и безногий, поскольку не реализует способности, данные ему природой, и является неполноценным человеком, калекой.

Этика Сократа не предполагает существования злой воли, сознательно творимого зла. Человек, творящий зло, действует не по умыслу, а по неведению, поэтому его поступок есть скорее не грех, а заблуждение, а сам он – не злодей, а невежда. Поэтому добродетели можно и нужно учить, делать ее понятной. Разум есть средство достижения добродетельной и счастливой жизни. Такую позицию можно назвать этическим интеллектуализмом.

Задача философии, согласно Сократу, – помочь человеку возродиться, т. е. обрести подлинные моральные нормы. «Я поставил своей жизненной целью оказывать каждому в его индивидуальной духовной жизни посильную помощь, стремясь наметить пути, по которым каждый из вас мог бы стать лучшим и более разумным», – говорит в платоновской «Апологии» Сократ. В беседах и дискуссиях он акцентирует внимание на трех основных человеческих добродетелях: 1) умеренности (знании, как обуздывать страсть); 2) храбрости (знании, как преодолевать опасности); 3) справедливости (знании, как соблюдать законы божественные и человеческие).

Добродетели морали нигде не записаны, не сведены в кодексы и тем не менее обладают гораздо большей распространенностью и долговечностью, чем правовые регламентации и государственные установления. Это свидетельствует о том, считал Сократ, что моральные нормы существуют не по установлению, а следуют из самой природы вещей (или, точнее, из человеческой природы).

То, что моральные добродетели происходят из природы человека, делает их для человека высшими благами. Все же остальное, что привычно почитается за благо: богатство, слава, здоровье и даже жизнь, – в действительности таковым не является. Поэтому человек должен стремиться к высшим благам, пренебрегая опасностью и не страшась смерти. Сократ впервые в истории философии выделяет моральные блага в особую группу, определяя тем самым предмет этики, а характеризуя эти блага как высшие, формулирует этическую концепцию, которая впоследствии получит название «морализма».

Кратко этическая концепция Сократа может быть представлена в виде формулы: знание = добродетель = счастье. Как видим, Сократ приходит к отождествлению знания и добродетели, знания и счастья.

Сократ, как и софисты, цель познания понимал практически, связывая ее с пользой. Однако само представление о пользе было у них совершенно различным. Софисты понимали пользу утилитарно, как достижение почета и богатства, Сократ считал, что высшая польза состоит в обеспечении добродетельной жизни в соответствии с природой человека. Если для софистов вопрос о счастье сводился к вопросу о том, что иметь человеку, чтобы быть счастливым, то для Сократа – к вопросу о том, каким быть человеку, чтобы быть счастливым.

Всего себя Сократ посвятил реализации своей этической программы. Его жизнь и смерть были практическим воплощением его этической теории.

В заключение необходимо подчеркнуть, что перенос акцента в философствовании с природы на человека означал коренной переворот в развитии мировоззренческой проблематики. С этого времени на передний план выдвинулась проблема отношения человека к миру. Именно с софистов и Сократа в философии впервые, хотя в еще не совсем в осознанной форме, начал формироваться основной мировоззренческий вопрос об отношении субъекта к объекту, духа к природе, мышления к бытию. Позже, в философии марксизма, этот вопрос был интерпретирован как основной вопрос философии[63].

Сократические школы

Под сократическими школами имеют в виду философские школы, которые были созданы мыслителями, более или менее близко стоявшими к Сократу. Характерно, что все эти течения философской мысли очень быстро отошли от учения Сократа и превратились в совершенно обособленные и разнонаправленные системы. Тем не менее им свойственна, несмотря на различия, одна общая черта, которая наблюдается даже в более поздних философских учениях стоиков и эпикурейцев – эвдемонизм (взгляды, полагающие счастье, блаженство высшей целью человеческой жизни). Согласно эвдемонизму, главная задача философии – открыть индивидуальный, личный путь к счастью.

Антисфен

Кратко остановимся на рассмотрении двух наиболее интересных сократических школ: кинической и гедонистической.

Школа киников из всех сократических школ ближе всего стоит к учению Сократа.

Интересно и весьма запутанно происхождение самого названия школы. По одной версии, последователей школы называли так за их характер: задиристость, постоянное недовольство и готовность «укусить» («кинос» – собака) какой-нибудь презрительной фразой (отсюда и современное «циники»).

По другой версии – за собачий, т. е. простой, естественный образ жизни.

Антисфен (ок. 455 – ок. 360 гг. до н. э.) – основатель кинической школы, афинянин, представитель бедноты и выразитель ее взглядов.

От Сократа Антисфен воспринял мысль о том, что высшее благо есть добродетель. Однако он довел эту идею Сократа до крайности, считая, что все, помимо добродетели, включая и разум, является совершенно ненужным.

Целью добродетельной жизни, считал Антисфен, может быть лишь спокойствие, основанное на отрешении от всего, что делает человека зависимым: от имущества, наслаждений, искусственных и условных понятий. Поэтому он проповедовал аскетизм, простоту, презрение к большинству нужд и потребностей, пренебрежение к общепринятым социальным нормам, славе и подобному и видел смысл жизни в достижении личной независимости и внутренней свободы. Безразличие к внешним благам есть обретение свободы и счастья – вот программа Антисфена.

Диоген

Крупнейший ученик и продолжатель дела Антисфена – Диоген (? – 323 г. до н. э.). Диоген родом из Синопы, умер в Коринфе. Диоген Синопский предпринял попытку на практике реализовать философскую программу своего учителя.

Считая, что человеческая жизнь должна быть максимально приближена к естественному состоянию, Диоген проповедует отказ от всех приобретений культуры как противоестественных, отказ от дома и имущества.

Диоген Синопский уже при жизни завоевал себе широкую известность. Рассказывают, как Александр Македонский, удивленный тем, что не видит среди своих почитателей Диогена, сам отправился к нему. Диоген грелся на солнце. «Я – царь Александр Македонский», – сказал Александр. «А я – Диоген-киник», – ответил тот. Александр спросил, не нужно ли ему чего. «Конечно, – ответил Диоген, – посторонись и не заслоняй мне солнце». Пораженный таким равнодушием к царским милостям, Александр воскликнул, отойдя: «Если бы я не был Александром, я желал бы быть Диогеном!»

Диоген презрительно относился к людям, не следующим кинизму, Говорят, что он постоянно расхаживал по улицам и базарам с зажженным фонарем («днем с огнем») и на вопрос, что он ищет, отвечал: «Ищу человека».

Киники понимали добро как полную независимость от материальных благ, как способность к самоограничению. Мудрец, говорили они, – это человек, знающий, в чем состоит добро, и он должен ограничиваться удовлетворением лишь естественных потребностей, избегая всяких излишеств. Порок же происходит от глупости и состоит в том, что порочный, или глупец, ищет своего счастья в чем-то другом, кроме себя самого, кроме своей собственной природы. Такой взгляд на порок и добродетель вел к отрицанию всякого комфорта и удовольствий, причем это отрицание порой доходило до абсурда. Киники умышленно довольствовались самой грубой пищей, рваной одеждой (часто это был всего лишь один плащ), землей вместо постели, вели нищенский образ жизни. Бесстыдство видели они не в отсутствии одежды, а в любого рода зависимости.

В дальнейшем идеи киников, правда, в более умеренном варианте, встречаются в философии стоиков, а их практика воспроизводится в образе жизни христианских отшельников и затворников.

Надо отметить, что кинизм – вовсе не случайное явление. Он был естественной реакцией на распространившийся в Афинах культ богатства, внешней красоты и изящества. Многие видели духовную пустоту подобных идеалов.

Школа киников оставила заметный след в духовной культуре. Исследователь истории философии Т. Гомперц правильно сближал мировоззрение киников с мировоззрением Л.Н. Толстого[64]. Философ приводит выдержку из романа «Война и мир»: Пьера Безухова охватывало «то неопределенное, исключительно русское чувство презрения ко всему условному, искусственному, человеческому, ко всему тому, что считается большинством людей высшим благом мира… Он вдруг почувствовал: мир, и богатство, и власть, и жизнь – все то, что с таким старанием устраивают и берегут люди, – все это ежели и стоит чего-нибудь, то только по тому наслаждению, с которым все это можно бросить». Мотивы кинизма можно встретить и в произведениях французского философа Ж.Ж. Руссо, и в романе польского писателя-фантаста С. Лема «Возвращение со звезд», и в множестве произведений других писателей.

Школа киренаиков. Гедонистическая (от греч. hedone – наслаждение, удовольствие), или киренская (Кирена – город на севере Африки), школа была основана учеником Сократа Аристиппом (? – 366 гг. до н. э.), считавшим наслаждение единственным смыслом жизни. Аристипп – тип мыслителя, прямо противоположный Антисфену. Он первым из учеников Сократа стал, подобно софистам, брать деньги за обучение. Диоген Лаэртский рассказывает, что «он умел применяться ко всякому месту, времени или человеку, играя свою роль в соответствии с обстановкой». Он был любимцем сиракузского тирана Дионисия, у которого жил долгое время.

Аристипп

От Сократа и софистов Аристипп принял положение о том, что практическое знание важнее теоретического, но развил его дальше, хотя и в несколько ином направлении, чем киники. Аристипп считал, что основой познания являются ощущения, которые относятся не к внешним предметам, а к состояниям нашего организма. Состояний этих мы знаем только два: удовольствие (различной степени) и страдание (тоже различной степени). Удовольствие, согласно Аристиппу, выступает как единственное благо, а страдание – как единственное зло. Поэтому цель жизни – стремление к благу – есть в сущности стремление к телесным удовольствиям и отвращение от телесного страдания. «Телесное удовольствие, – писал Аристипп, – является единственной целью жизни».

Удовольствия не различаются качественно, поэтому нет удовольствий достойных и недостойных, есть только более или менее приятные. Все телесное преходяще, поэтому удовольствие нельзя отложить на потом, а нужно пользоваться им пока можно, выбирая при этом наиболее приятное.

По Аристиппу наслаждение простирается не на прошлое и будущее, а лишь на настоящее. Только отдельное, заполняющее данный миг удовольствие имеет цену и должно быть предметом стремлений. Так как ни прошлое, ни будущее нам не принадлежит, то ни раскаяние, ни надежда на будущее, ни страх перед будущим не имеют никакого смысла. Цель жизни – в наслаждении настоящим.

С точки зрения Аристиппа ценность философии заключается в том, что она учит человека умению наслаждаться надлежащим образом на основе самообладания и понимания. Понимание освобождает человека от предрассудков и учит пользоваться благами жизни наиболее рациональным образом. Мудрец – это человек, умело наслаждающийся жизнью, ценящий телесные наслаждения и духовные радости, но остающийся при этом господином своих желаний. Поэтому философ должен быть одинаково готов и к тому, чтобы воспользоваться удовольствием, если позволяют обстоятельства, и к тому, чтобы с легким сердцем отказаться от недостижимого удовольствия или от удовольствия, удовлетворение которого грозит причинить страдание. Такова гедонистическая программа киренаиков, которую они так же, как и киники, стремились осуществить на практике.

Парадоксально, что эти прямо противоположные программы исходят из одних и тех же источников: из утверждения примата практического знания над теоретическим и из стремления жить в соответствии с «естественной природой» человека.

Свою школу в Кирене Аристипп передал дочери Арете, посвятившей своего сына в учение деда. Аристиппа младшего поэтому называли «матерью обученным».

Гедонистическая школа просуществовала примерно сто лет. Впоследствии некоторые идеи этой школы в смягченной форме проникли в философию Эпикура, строившего свою этику на гедонистической основе.

Зрелая классика. Платон

Сократ явился первым из трех великих философов классического периода. Наиболее выдающимся учеником, последователем и в определенном смысле «систематизатором» его воззрений был Платон. Именно он поднял наследие Сократа на качественно новый уровень.

Платон

Платон (427–347 гг. до н. э.) – сын афинского гражданина, аристократ. Настоящее имя Платона – Аристокл (прозвище «Платон» означает «широкоплечий»). В 20 лет Платон стал учеником Сократа. После его смерти Платон оставил Афины, много путешествовал, был в Египте, где изучал тайные науки жрецов, в Италии, где общался с элеатами и пифагорейцами. Вернувшись в Афины, он основал школу в роще Академоса (Академия). В политической жизни Афин активного участия не принимал, поскольку политике Перикла и Фемистокла не сочувствовал. Платон считал, что их политика, направленная на обогащение города и расширение его границ, не ведет к главной цели – сделать граждан лучше. Платон разработал собственную теорию идеального государства и пытался реализовать ее в Сиракузах, используя свое влияние на наследника, а затем правителя Сиракуз Дионисия Младшего, однако успеха не имел. Платон оставил множество работ, из которых практически все сохранились.

В философской системе Платона можно четко выделить все четыре составляющие философского знания того времени: онтологию (учение о бытии), гносеологию (учение о познании мира), космологию (учение о происхождении и строении Вселенной) и этику (учение о морали). С этическими воззрениями Платона органически связано его учение о политике (учение о государстве). Рассмотрим последовательно каждую составляющую философской системы Платона.

Онтология Платона. Одно из важнейших положений платоновской онтологии состоит в разделении действительности на два мира: мир идей и мир чувственно воспринимаемых вещей. Первичным, «истинно существующим» Платон назвал мир идей. Вторичным, производным от них он назвал все многообразие чувственно воспринимаемого мира. Иначе говоря, в своей философии Платон исходит из того, что существуют, с одной стороны, отдельные вещи, которые воспринимаются нашими чувствами, а с другой – понятия о вещах, которые Платон называет идеями или видами (эйдосами).

Так, наши органы чувств дают нам представление об отдельных предметах (деревьях, столах, лошадях и т. д.). Наряду с этим существуют понятия или идеи дерева, стола, лошади. И Платон ставит вопрос, что чему предшествует, предмет идее или идея предмету? Ссылаясь на то, что изготовлению, например, стола предшествует определенный план, замысел, идея, Платон говорит, что идея стола предшествует реальному столу. Эти идеи, которые, согласно Платону, предшествуют вещам, существуют не в человеческой голове, а в некоем особом, потустороннем, неземном мире. Что же касается реальных лошадей, деревьев и т. д., то они как бы копируют, отражают идеи. Таким образом, согласно Платону, не понятия представляют собой изображение природы, а сами природные явления – только тени, бледные отображения понятий, идей, якобы извечно существующих в потустороннем мире в качестве некоего идеального прообраза.

Платон по существу удваивает мир, утверждая, что помимо мира, в котором мы живем и действуем, есть еще один мир, который гораздо совершеннее нашего, поскольку состоит из единых и неизменных сущностей, и в силу этого, пожалуй, более реален, чем наш, хотя и недоступен нашему восприятию. Реальность мира идей Платон рассматривает наподобие реальности моральных норм и математических отношений, которые, хотя и нельзя потрогать руками, представляются куда более единообразными и неизменными, чем самые прочные и тяжелые из чувственно воспринимаемых вещей.

Учение о реальности идей встретило множество возражений современников, однако Платон отнес эти возражения на счет грубости тех, «кто принимает за реальное лишь то, что можно потрогать руками». Во всяком случае, это учение решало давний спор Парменида и Гераклита о том, является ли бытие единым и неизменным или множественным и изменчивым. Платон попросту выделяет два рода бытия: одно – единое и неизменное, воспринимаемое только разумом через понятия, – бытие идей, и другое – многообразное и изменчивое, воспринимаемое ощущениями, – бытие вещей. Но это еще не конец рассуждений Платона.

Если брать понятие бытия в строгом смысле, приданном ему элеатами, то бытием является лишь то, что не может перестать быть. В этом смысле вещи, поскольку являются изменчивыми, не могут считаться бытием, но лишь становлением, «пребыванием». Единственным подлинным бытием выступают идеи, вещи же по отношению к идеям есть то, что по отношению к вещам есть их тени или отражения на воде – неполные, искаженные, зыбкие. Поэтому конечный вывод Платона таков: нет двух родов бытия, есть только один – бытие идей.

Идея – сущность и причина чувственно воспринимаемых предметов: не было бы ее, не было бы и их (например, не существовало бы идеи человека – не было бы и конкретных людей: Платона или Сократа). Предметы свидетельствуют о присутствии идей. Причем отдельные предметы возникают и разрушаются (люди рождаются и умирают), а виды или идеи сохраняются. Платон рассматривает это сохранение идей как сохранение причины всех вещей. Каждая идея есть как бы первообраз (парадигма) для каждой вещи. А каждая вещь есть подобие этой идеи. Так, «сама справедливость» или идея справедливости есть первообраз всех справедливых поступков. Каждый отдельный справедливый поступок служит подобием самой справедливости.

Каждая идея, по Платону, представляет собой совершенство, к которому стремятся отдельные предметы. Например, идея красоты или «сама красота» есть совершенная красота. Отдельные предметы (женщина, лошадь, кувшин и т. д.) красивы лишь относительно, они никогда до конца не могут быть совершенны. Идеи Платона составляют как бы иерархию идей, завершаемую верховной идеей, которая есть само добро, сама красота, само совершенство, т. е. идеи образуют, по Платону, систему, подобную пирамиде; на вершине этой пирамиды находится идея блага, которая и есть само добро, сама красота, само совершенство. Идея блага обусловливает познаваемость, существование предметов, от нее они получают свою сущность. Возможно, Платон под этой верховной идеей подразумевал Бога, хотя и не говорил об этом прямо.

Положение об идее блага придает идеализму Платона телеологический характер – характер учения о целесообразности, так как благо объявляется не только верховной причиной бытия, но и целью.

Гносеология Платона. Она опирается на его учение о душе. Душа, согласно Платону, существует раньше телесной природы, в которую она воплощается. Она во многом однородна с идеями. Душа у Платона такая же бестелесная сущность, как и идеи, неделимая, невидимая, неосязаемая, бессмертная. До своего вселения в телесную оболочку душа пребывала на небе и созерцала там истинно сущее, соприкасалась с миром идей. Соединившись на земле с телом, душа забывает то, что знала до своего падения на землю. Однако и теперь она хранит память о том, что она когда-то созерцала. Восприятие материальных предметов напоминает душе позабытые ею идеи. Поэтому суть процесса познания, по Платону, состоит в припоминании душой тех идей, которые она уже созерцала.

Каким образом, с точки зрения Платона, осуществляется процесс познания? Платон не мог, как его предшественники, выводить познание из непосредственного столкновения предмета с органами чувств, ведь для Платона действительным предметом познания выступали не вещи, а идеи, с которыми чувства просто не могли столкнуться, поскольку принадлежали к иной природе. Идеи же если и доступны познанию, то только разумному, а не чувственному. «Вещи можно видеть, но не мыслить, – пишет Платон, – идеи же, напротив, можно мыслить, но не видеть»[65]. Поэтому как существуют два рода бытия, так существуют и два рода познания: чувственное познание как познание вещей, служащее для ориентации в несложных бытовых операциях, и рациональное (разумное) познание как познание идей, служащее для постижения истины и решения кардинальных, жизненно важных проблем. Платон разделяет чувственное и рациональное познание, считая их не только различными, но и неравноценными. То, что дает нам чувственное познание, строго говоря, нельзя назвать даже знанием, и Платон определяет это как мнение в отличие от знания, которое дает нам разум.

Мысль, с точки зрения Платона, возникает вследствие наблюдения, чувственного опыта, но не зависит от него. Мы не можем, считает Платон, из опыта вывести, например, понятие равенства, поскольку не существует равных вещей, а есть лишь приблизительно равные, поэтому не понятие равенства опирается на опыт, а, наоборот, опыт опирается на понятие равенства, склоняя нас считать вещи приблизительно равными на том основании, что мы имеем идею равенства, т. е. идея равенства выступает как мера по отношению к наблюдаемым вещам и как мера должна предшествовать опыту. Опыт, таким образом, выступает как повод для размышления и уяснения понятия, но при этом не является ни основой, ни материалом для его понятия, выработки. Наблюдаемая вещь выступает как намек, наталкивающий нас на воспоминание. На содержание же воспоминания он может быть похож так же мало, как узелок, завязываемый на платке, на ту мысль, которую мы хотим запомнить.

По Платону человеческое познание подобно тому, что видят узники, сидящие в пещере спиной к стене. Тени, пробегающие перед ними, – это жалкие проекции людей и вещей, участь большинства людей, придерживающихся установившегося житейского опыта, – пещерное знание теней. Подлинным знанием могут обладать лишь те, кто сумел преодолеть воздействие чувственных вещей, избавить душу от телесного гнета и воспарить в мир вечных идей. По учению Платона такой подход по силам только мудрецам-философам, овладевшим диалектической наукой, которая оперирует чистым, свободным от образности мышлением, постигает истину на пути сопоставления понятий и утверждений, на пути их анализа и синтеза.

Платон видит задачу философии в том, чтобы направлять духовную деятельность человека на абсолютные ценности, на запредельное идеальное бытие. Философия должна стремиться с помощью диалектического метода ставить вопросы и отвечать на них, анализировать и сопоставлять понятия, выделять самое существенное, наиболее общее во всем, что существует, самое важное в человеческой жизни и для человеческой жизни.

Философия, согласно Платону, является совершеннейшей из наук, поскольку предмет ее (идеи) совершенен, а диалектический метод, который она использует, независим от каких бы то ни было поверхностных впечатлений, догм и необоснованных предположений.

Теория Платона о познании как о припоминании послужила исходным пунктом идеалистического априоризма – учения, согласно которому нашему уму присущи врожденные формы и знания, не зависящие от опыта.

Космология Платона. Платон развил учение о творении космоса божеством. Творца мира Платон называет божественным Демиургом. Понятие Демиурга у греков, правда, употреблялось в разном значении (ремесленник, скульптор, врач, прорицатель), в том числе и в смысле мирового зодчего. Демиург, бесконечно добрый, создает мир с тем, чтобы добро из мира идей перешло и в чувственно воспринимаемый мир. Для этого он создает мировую душу, с помощью которой формирует четыре стихии: землю, воду, воздух и огонь. Из их смешения образуется телесная природа. Получается мир, имеющий душу, и поэтому живой. Таким образом, порядок и разумность мира обусловлены мировой душой.

Кроме мировой души, Платон признавал существование человеческих душ, душ животных и растений. С его точки зрения, душами обладают не только живые существа, но и все способное к самостоятельному движению, в том числе и планеты. Платон был убежден, что небесные тела – это видимые боги, имеющие тело и душу. Вся Вселенная, содержащая источник движения в себе самой, обладает душой. Платон, таким образом, понимает душу очень широко, как источник всякого движения всякой самодеятельности. Разумная же душа человека является лишь одной из разновидностей этого множества душ, правда, наиболее совершенной.

Совершенство мира есть лишь отраженное совершенство мира идей. Бог (Демиург) творил мир с определенной целью – достичь совершенства. Поэтому за образец был принят совершенный мир идей, по образу и подобию которого был сотворен мир вещей, а совершенство первого отобразилось в последнем. Сотворенный мир стал живым, одухотворенным и разумным, все его части находятся в органическом единстве, составляя целостность.

Демиург придает миру совершенную форму – шарообразную, придает ему совершеннейшее движение – круговое, и все сотворенное имеет свою цель: время – чтобы связать мир с вечностью, планеты – чтобы служить мерой времени, растения – чтобы служить пищей животным, а каждый орган животного – чтобы обеспечить его жизнь.

Мир этот был создан из материи, которая существовала вечно. Поэтому начало мира есть скорее не сотворение его, а построение из уже имеющегося материала, в соответствии с имеющимся планом, благодаря активной деятельности бога. Таким образом, мир, по Платону, имеет троякую причину: материю, идею и Божественную волю. Все эти три компонента существовали извечно, но раздельно. Их соединение и привело к построению богом в соответствии с идеей из бесформенной материи мира, который, будучи реальным, не является вечным, а представляет собой нечто среднее между бытием и небытием, совершенством и несовершенством, идеальным образом и грубой материей.

Демиург стремился сотворить мир максимально приближенным к образцу – к идеям. Несовершенство мира – результат позднейших изменений и разрушений. Тут Платон радикально меняет традиционные взгляды. Если для предшествующих философов совершенство было итогом развития, а мировой процесс – движением от хаоса к порядку, то для Платона, напротив, совершенство – начальное состояние мира, а несовершенство – результат последующих изменений.

Таким образом, получается, что не материя, а душа выступает у Платона основой его философии природы. Именно душа мира дает ему регулярное движение и жизнь, определяет его форму и строение. Такое понимание мира диаметрально противоположно демокритовской атомистике, которая понимает мир как бесконечное множество мельчайших, неодушевленных, а следовательно, не имеющих цели и источника движения атомов, связанных между собой лишь в силу необходимости и только внешним образом. Рассмотрение мира «с позиций морали», предлагающее наличие во всяком действии не только причины, но и цели, воспринятое от Сократа, было распространено Платоном на всю природу и обусловило финалистический характер его концепции мира (финализм – это учение, согласно которому развитие мира идет к заранее заданной конечной цели).

Этика и политика Платона. Онтология, гносеология и космология в учении Платона носят подчиненный, вспомогательный характер. Они выступают в качестве методологической и мировоззренческой базы для обоснования главной части его учения – нравственно-этической[66]. Платон считает, что условием нравственных поступков является истинное знание. Этим истинным знанием обладает душа. По учению Платона душа состоит из трех частей: 1) разумной; 2) действующей (волевой); 3) вожделеющей (чувственной). Частям души соответствуют и разные типы добродетели. Если преобладает разумная часть души, то людям свойственна мудрость, которая состоит в истинном знании, т. е. в знании идей, а следовательно, – в понимании, что служит для возможно большего осуществления добра. Кроме того, мудрость – это и принимаемые разумом решения, направленные только к добру. Люди этого типа наиболее близки к правде, справедливости и умеренности во всем, что касается чувственных наслаждений. Их Платон называл философами, мудрецами. При преобладании деятельной части души человек отличается мужеством, отвагой, умением подчинить страсти долгу. Эти качества необходимы прежде всего воину. Чувственная часть души обеспечивает добродетель умеренности и самообладания. Люди с душой этого типа должны заниматься физическим трудом, так как они наиболее близки к телесно-физическому миру. Это крестьяне, ремесленники, обеспечивающие материальную жизнь общества.

Если в своих ранних работах Платон следовал Сократу, отождествляя знание и добродетель, то позже он пришел к выводу, что добродетель зависит не только от разума. Выделение трех компонентов души приводит его к мысли о гармоничном единстве трех составляющих и, следовательно, о том, что каждая составляющая участвует в этой гармонии, а потому знание есть лишь часть добродетели.

Добродетель в совокупности представляет собой единство мудрости как части разумной, мужества как части деятельной, самообладания как части чувственной и, кроме того, справедливости, которая, связывая воедино все три части, обеспечивает их единство, в рамках которого каждая из частей выполняет свою специальную роль. Эта концепция «четырех добродетелей», разработанная Платоном, сохраняла свое влияние на европейскую культуру в течение столетий.

Блага Платон разделяет на две неравноценные группы: идеальные и материальные. Ценность идеальных благ для Платона неизмеримо выше, чем ценность материальных. Вначале он вообще не считал материальные блага обладающими какой бы то ни было ценностью. Под влиянием аскетизма пифагорейцев он проповедовал полное отречение от внешних благ, его идеалом был философ, живущий как бы рядом с вещами, не замечающий их, находящийся над ними. Однако впоследствии Платон приходит к более умеренному взгляду. Так, в своем диалоге «Пир» Платон представляет иерархию благ, где высшие, идеальные блага составляют вершину иерархии и цель стремления, а низшие выступают как менее ценные, но тем не менее необходимые, как ступень и средство достижения вершины. Свое учение о благах Платон связывает с учением о любви, которая выступает движущим импульсом, ведущим человека ступень за ступенью к достижению наивысшего блага, которым является чистое благо – идея блага.

Сама любовь в этом движении развивается и совершенствуется по мере того, как, овладевая предметом одного уровня, устремляется к предмету другого, высшего уровня. Так, вначале любовь выступает как стремление к прекрасной вещи, а ее предметом выступает прекрасное тело; по мере овладения предметом выявляется, что существует прекрасное более высокого рода, чем прекрасное тело. Это прекрасные мысли и поступки, обусловленные деятельностью души, в результате чего предметом любви становится прекрасная душа; далее приходит понимание, что прекрасное тело и прекрасная душа лишь частные случаи прекрасного, что помимо этого есть прекрасное как таковое, присутствие которого делает прекрасным и тело и душу. Это прекрасное является высшим родом прекрасного, потому что и тело и душа прекрасны благодаря ему, а оно прекрасно само по себе и делает прекрасным все, к чему прикасается. Это прекрасное само по себе и есть идея прекрасного, стремление к которому есть высший род любви.

Так, благодаря любви человек достигает вершины блага, идя от цели реальной к цели идеальной, от блага относительного к благу абсолютному, человек благодаря любви выходит за те узкие границы, в которых замкнута его материальная жизнь, а его душа становится посредником между миром вещей и идеальным миром чистых сущностей.

Платоновская этика ориентирована на самосовершенствование личности, на создание совершенного общества – государства. Платон государственное начало ставит выше личного. Для него естественным образом жизни человека является не индивидуальная, а общественная жизнь. Поэтому этика Платона органически сочетается с его концепцией государства.

Согласно Платону целью государства, смыслом его существования является достижение справедливости. Именно для полного развития добродетели справедливости необходимо соединение людей в такое государство, в котором все было бы максимально приспособлено к этой цели. Причем если предшествующие исследователи, софисты например, исходили из данности, т. е. рассматривали вопрос о том, как лучше жить именно в этом, конкретном государстве, Платон в своих «Законах» и «Государстве» создает модель «идеального государства», такого, каким оно должно быть исходя из общей идеи высшего блага. «Государство» Платона мы можем считать первой утопией.

Идеальное государство должно обладать свойствами, присущими высшему роду бытия, т. е. чертами всеобщности и неизменности. Такое государство, раз возникнув, должно оставаться неизменным навеки, ибо оно будет лучшим из возможных государств.

Государство должно преследовать общую цель, требуя безоговорочного подчинения интересов каждого достижению этой общей цели. Каждый человек должен жить и действовать как часть единого организма, находясь на своем месте и выполняя функцию, предписанную ему. Это государство, устремленное к общему благу, должно опираться на знание, ибо чтобы стремиться к благу, надо его знать. Поэтому власть должна принадлежать разуму, а осуществлять ее должны мудрейшие – философы.

Кроме правителей-философов государству нужны также стражи-воины и ремесленники, изготавливающие необходимые предметы. Каждая из этих групп выполняет свою функцию, и жизнь группы организована так, чтобы сделать выполнение этой функции максимально эффективным, каждая группа или сословие имеет свой жизненный принцип, или добродетель. Части общественного организма подобны частям человеческой души, поэтому их жизненными принципами выступают добродетели, присущие аналогичным частям души: добродетель правителей – мудрость, добродетель воинов – мужество, добродетель ремесленников – самообладание или умеренность. Выполнение каждым сословием своей функции обеспечивает четвертую добродетель – справедливость, а стало быть, и гармоничное единство всей системы. Вся же система в целом иерархична, поскольку функции, выполняемые каждым сословием, неравноценны.

Есть еще одна добродетель, которая, по мысли Платона, присуща всем сословиям, – это мера. Ничего сверх меры – принцип, общий для большинства греческих философов. Поэтому идеальное государство носит аскетический характер, т. е. каждое сословие располагает только тем, что необходимо для здоровой жизни в соответствии с природой. Два первых сословия – правители и воины – вообще лишены индивидуальной собственности, для ремесленников собственность сохраняется, но также без излишеств. При этом все сословия располагаются в определенной последовательности по степени близости к совершенству: ремесленники, знающие только вещи; воины, сознающие дух; мудрецы-правители, постигшие идею.

Семья в идеальном государстве отсутствует, и все дети являются общими детьми государства. Принадлежность к сословию определяется не рождением, а врожденными способностями к выполнению той или иной функции. Те же, кто не способен войти в одно из трех сословий, подлежат уничтожению. В государстве Платона индивидуальная и социальная жизнь строго регламентирована, установлен жесткий контроль за мыслями и поступками людей. Так, поэты и художники, которые могут представлять опасность для введенного раз и навсегда порядка, изгоняются из государства. Искусство Платон оценивал весьма низко. Он считал его лишь подражанием материальному миру, т. е. неподлинному бытию. А так как чувственно воспринимаемый мир Платон считал подобием мира идей, то искусство для него было лишь подражанием подражанию. Это презрительное отношение Платона к искусству (соответственно, к художникам и поэтам) логически вытекало из основных принципов его системы объективного идеализма.

Укреплению идеального государства, по Платону, должна служить строгая система воспитания и образования. Платон предложил такую систему образования и воспитания, которая, по его мнению, обеспечила бы достаточную профессиональную и физическую подготовку всех сословий. Каждому сословию должен соответствовать свой уровень образования. Например, совокупность гимнастики, музыки и математики – это обязательный круг образования, достаточный для стражей. Наиболее способные могли кроме этого обучаться диалектике. Но после овладения диалектикой они переходят в другую профессиональную группу – философов-правителей.

Большое значение в своей системе воспитания Платон придавал благочестию, почитанию божеств. Идеальное государство Платона должно всемерно покровительствовать религии, воспитывать в гражданах благочестие, бороться против неверия и безбожия.

Платоновская теория государства не получила широкого распространения. Его две попытки реализовать ее в Сиракузах не увенчались успехом. Лишь некоторые из его политических идей оказались реализованы в церковной организации средневекового католицизма.

Значение концепции идеального государства Платона состоит в том, что она стала неиссякаемым источником и образцом для создания многочисленных утопических проектов преобразования общества, влияние которых на жизнь людей и судьбу народов оказалось огромным.

Платон – основоположник не только античного, но и мирового идеализма. Его влияние на последующую философскую мысль колоссально. Он самым плодотворным образом обогатил понимание предмета и характера философского знания. Тот, кому достанет времени и сил ознакомиться с творчеством Платона, непременно будет вознагражден. Он получит не только радость от погружения в мир подлинно философской мысли, но и возможность ускоренного личностного развития, интеллектуального и духовного самосовершенствования.

Аристотель как систематизатор древнегреческой философии

Аристотель (384–322 гг. до н. э.) – величайший из древнегреческих философов. Он родился в Стагире, в семье потомственных врачей.

Аристотель

В семнадцатилетнем возрасте Аристотель приехал в Афины и вступил в платоновскую Академию, где провел почти 20 лет, сначала как ученик, а затем как исследователь и учитель. В 343–342 гг. до н. э. Аристотель был приглашен к македонскому двору в качестве воспитателя сына царя Филиппа II Александра. После восшествия Александра на македонский престол Аристотель вернулся в Афины и, подобно Платону, основал там свою школу, которая по месту своего расположения получила название «Ликей». Эту школу зачастую называют также перипатетической (от греч. peripatetikos – прогуливающийся»), так как Аристотель имел обыкновение излагать своим ученикам проблемы философии, вопросы естественных и гуманитарных наук во время прогулок. Руководил своей школой Аристотель с 335 по 323 гг. до н. э., вплоть до смерти Александра Македонского. Смерть Александра вызвала антимакедонское движение в Греции, и Аристотель, известный как учитель великого монарха, вынужден был покинуть Афины и бежать на о. Эвбея, где у него было поместье. Там он вел интенсивную научную работу, но менее чем через год умер.

Аристотель – мыслитель-энциклопедист, оставивший сочинения почти по всем известным в то время отраслям знания. Среди них можно выделить работы непосредственно по философии, которые объединены в один трактат под общим названием «Метафизика», труды по логике, которые также объединены под одним названием «Органон» (сюда относятся работы «Категория», «Аналитика», «Топика», «О софистических доказательствах»), по естествознанию («Физика», «О небе», «О душе», «О частях животных», «О происхождении животных»), по этике, эстетике, политике («Политика», «Никомахова этика», «Эвдемова этика», «Риторика», «Поэтика»).

Аристотель не только был лучшим учеником Платона, но и выступал как наиболее серьезный его оппонент. Против философии Платона Аристотель выдвинул ряд аргументированных, не потерявших по сей день своего значения возражений. Все эти возражения можно свести к двум основным тезисам: 1) идеи, которым Платон приписывал самостоятельное существование, есть фикции, представляющие собой гипостазирование понятий и удвоение вещей; 2) эти фикции бесполезны, поскольку Платон не рассматривает их как действительно связанные с вещами и помогающие понять факты реального мира.

Рассмотрим философские взгляды Аристотеля.

Классификация наук. Обобщая опыт предшествующего развития науки, Аристотель пытался построить единую систему наук, включающую все известные в то время отрасли знания.

Все науки, по Аристотелю, делятся на три больших раздела: 1) теоретические науки, где познание ведется только ради него самого; 2) практические науки, дающие руководящие идеи для поведения человека и способствующие его нравственному совершенствованию; 3) науки продуктивные, или творческие, задача которых – производство определенных объектов, достижение пользы и создание прекрасного. По критерию ценности и достоинства выше других стоят науки теоретические, включающие в себя «первую философию», или метафизику, математику и физику. Причем эти науки обладают различной степенью абстракции: наименьшей – физика, большей – математика, к которой Аристотель помимо арифметики и геометрии относит музыку, оптику, а также механику и астрономию, наибольшей – «первая философия», или метафизика.

Четыре определения дает Аристотель «первой философии», или метафизике: а) исследование первых, высших причин – «начал» сущего; б) познание «бытия как такового»; в) знание о субстанции; г) знание о Боге и субстанции сверхчувственной.

Термин «метафизика» (буквально: то, что после физики) самим Аристотелем не употреблялся. Его стал использовать ученик Аристотеля и систематизатор его произведений Андроник Родосский. Этим термином он назвал то сочинение, которое шло у Аристотеля после «Физики». Сам Аристотель употреблял выражение «первая философия», или «теология», в отличие от второй философии, т. е. физики: «Первая философия – это наука о реальности-по-ту-сторону-физической»[67]. По существу, это наука об умопостигаемом, т. е. о том, что находится за пределами нашего опыта, за пределами видимой природы.

Согласно Аристотелю «первая философия», или метафизика (впоследствии этот термин стал употребляться многими как синоним философии вообще), является наиболее возвышенной из наук, поскольку она не связана с материальными нуждами и не преследует эмпирических или практических целей. Другие же науки, будучи подчиненными этим целям, не могут быть самоценными и свободными. Они обретают свою значимость лишь постольку, поскольку способствуют получению результата в тех или иных областях человеческой деятельности, т. е. поскольку выполняют какую-то служебную роль. Метафизика (философия) никому не служит и поэтому имеет ценность в себе самой и является в высшей мере свободной. Она отвечает лишь на духовные запросы, которые возникают только после удовлетворения физических потребностей. Отсюда ее жажда чистого знания, страсть к истине, удерживающая от лжи.

Практические науки включают в себя: а) этику – науку о нормах поведения человека; б) экономику; в) политику.

Продуктивные, или творческие, науки связаны с деятельностью творцов: а) поэтика – наука о стихосложении; б) риторика – теория ораторского искусства.

Особое место в аристотелевской классификации наук занимает логика. Логику Аристотель вывел за пределы философии, да и науки вообще, понимая ее не как специальную науку, а как универсальный способ рассуждения, обязательный для всех наук, в том числе и для философии.

Материя и форма. Главным в философском учении Аристотеля является вопрос о материи и форме. Аристотель утверждал, что независимым, или субстанциальным, бытием обладают исключительно отдельные вещи. Это утверждение о самостоятельности единичных вещей представляло собой радикальный разрыв с платоновским идеализмом и выступало одним из центральных положений философии Аристотеля. Наряду с прочим из этого положения следовало и то, что предметом философии является исследование субстанции, т. е. реальных вещей, составляющих в совокупности предметный мир.

Каждая единичная вещь, по Аристотелю, есть сочетание материи и эйдоса (формы). Материю он понимает не как какое-либо конкретное вещество, а как нечто невыраженное, как наполнитель, представляющий собой некую неопределенную основу явлений. Материя – это возможность бытия и вместе с тем некоторый субстрат. Представим себе любой предмет, например кувшин. Его существование невозможно без глины, материала (материи), из которого он может быть вылеплен. Но сама по себе глина, разумеется, не есть кувшин. Чтобы стать им, она должна быть соединена с формой, структурой, обусловливающими качественную определенность вещи, т. е. материя как глина есть возможность кувшина. Причем, по Аристотелю, ни форма, ни материя сами по себе не есть субстанция, лишь их единство дает нам субстанцию.

Аристотель полагал обе составляющие субстанции равно необходимыми, но не равноценными. Применительно к отдельному предмету сущностью всегда оказывается форма. В системе Аристотеля форма занимает положение, сходное с идеей Платона, и выражается понятием. Так, понятие кувшина справедливо и тогда, когда из глины он еще не сделан. Когда материя оформлена, то нет материи без формы, равно как формы без материи. Выходит, что форма – это и сущность отдельного единичного предмета, и то, что охватывается этим понятием.

Однако материей и формой не исчерпывается учение Аристотеля о реальном бытии единичных вещей. Кроме формы, т. е., говоря платоновским языком, идеи кувшина, необходим гончар, мастер – активное деятельное начало, которое Аристотель называет действующей или инструментальной причиной. И наконец, есть еще одна причина – это цель, ради достижения которой создается предмет. Согласно Аристотелю, существуют четыре причины, обусловливающие реальное существование вещи: материальная причина – сама материя, субстрат, из которого образуются все тела; формальная причина, когда форма активно проявляет себя, образуя сущность; действующая, или производящая, причина, раскрывающая источник движения и превращения возможности в действительность; целевая, или конечная, причина как цель движения.

Если рассматривать мир статически, как уже существующий, то первые две причины – материальная и формальная – достаточны для его объяснения. Но если же рассматривать мир с точки зрения его становления, как он возник и почему он изменяется, то необходимо, согласно Аристотелю, включить в канву анализа еще две причины – действующую и целевую.

Итак, всякая вещь есть единство материи и формы. Наряду с этим каждая вещь имеет причинное происхождение и целевое назначение.

При ближайшем рассмотрении вопроса о соотношении указанных начал и причин обнаруживается, что Аристотель явное предпочтение отдает все же форме. Форму он понимает и как силу, производящую предметы, и как активное действующее начало в субстанции. Так, он считает, что становление и развитие каждого предмета выступает как целенаправленное раскрытие черт его качественной определенности как такового, т. е. как движение к форме. Целью развития здесь может быть только соответствие предмета своему понятию, сущности. Отсюда следует, что форма у Аристотеля – это и движущая причина, и внутренняя цель вещи. Формальная, движущая и целевая причины фактически сводятся им к одной причине.

Такая редукция трех оснований вещей (формы, причины и цели) к одной – форме – оказалась возможной благодаря известной модификации Аристотелем самого понятия формы, приданию этому понятию статуса целенаправленно действующей силы, характеристике его как энергии и активности. В результате этого четыре причины разделились на две группы: на материю и формально-движуще-целевую причину.

Остановимся еще на одном моменте учения Аристотеля о материи и форме. Несмотря на то что им в ряде трудов проводится мысль о невозможности существования материи без формы и формы без материи, он все же ставит вопрос о материи вообще (первоматерии), безотносительно к форме, и вопрос о форме вообще (первоформе), безотносительно к материи, в которой они воплощены. Отвечает он на этот вопрос в том смысле, что есть и первая материя, то, что само по себе не обозначается ни как определенное по существу, ни как определенное по количеству, ни как обладающее каким-либо из других свойств, которыми бывает определено сущее, и есть форма форм – Божество.

Чтобы понять, почему Аристотель пришел к такому выводу, необходимо рассмотреть его учение о первопричине, или теологию.

Первопричина (теология). Мир, согласно Аристотелю, является вечным и единым. Он является вечным, поскольку материя, из которой он состоит, выступая основой и условием развития, сама не может быть обусловлена развитием, а стало быть никогда не возникает, но существует вечно. В этом вечно существующем, но постоянно изменяющемся мире происходит единый процесс постепенного формирования (оформления) материи, реализации того, что в ней потенциально содержится. Этот процесс образует цепь преобразований, все звенья которой связаны воедино причиной и целью.

Поскольку эта цепь не может продолжаться бесконечно, Аристотель ограничивает ее первой причиной, формой форм, которая для своей деятельности не нуждается в наличии никаких других тел, выступает как чистая энергия и чистая деятельность. Она является себе самой причиной («causa sui»), и если бытие всего мира зависимо от нее, то она – бытие независимое.

Первопричина обладает рядом существенных характеристик и может быть описана следующим образом: а) как бытие абсолютно простое, не состоящее из частей (цельное, монолитное), так как соединение частей должно было бы иметь причину; б) как бытие неподвижное и неизменное, которое не может ничем быть сдвинуто, поскольку тогда не являлось бы первой причиной, и не может сдвинуть само себя, поскольку является абсолютно простым; в) как бытие не материальное, выступающее чистой формой, чистой энергией, так как все материальное изменчиво; г) как бытие чисто духовное, как разум, поскольку в ином виде невозможно существование нематериальной формы; д) как бытие единое и единственное, в противном случае не был бы единым мир; е) как бытие необходимое, поскольку не содержит материи, которая, заключая в себе множество возможностей, составляет основу случайного; ж) как бытие совершенное, поскольку представляет собой чистую форму, разум, энергию.

Как такая причина («неподвижный двигатель»), сама оставаясь неподвижной и неизменной, может привести в движение мир? Все, что подвижно, говорит Аристотель, движется чем-то иным (к примеру, камешек летит от удара трости, трость приведена в движение рукой, рука – человеком). Значит, для объяснения любого движения мы должны прийти к началу, которое по отношению ко всему, что движется, само абсолютно неподвижно, и только поэтому дает движение всему Универсуму. В противном случае мы имеем движение в бесконечности, что немыслимо.

Но что заставляет первопричину приводить мир в движение? Здесь Аристотель полностью находится на позиции антропоморфизма, т. е. переноса человеческих качеств и свойств на окружающий мир. Первопричина, полагает он, движет миром примерно так, «как любящий влечет к себе влюбленного», как Бог притягивает к себе, двигая к совершенству, и т. д.

Таким образом, мир несовершенный, зависимый и случайный указывает нам на необходимое, совершенное, независимое, абсолютное бытие. Такой ход рассуждений отличает Аристотеля как от Гераклита, который начинает с физического мира и заканчивает им же, так и от Платона, который начинает с Абсолюта и так и не снисходит до физического мира. Аристотель начинает с исследования физического мира единичных вещей и восходит к Абсолюту чистой формы, разума, энергии.

В сущности, первопричина, будучи чистой формой – целью, разумом, мыслью, которая мыслит самое себя, есть не что иное, как Бог. Отсюда отождествление Аристотелем первой философии с теологией (учением о Боге).

Конечно, теология Аристотеля весьма специфична. Его Бог – «Бог философов», безличное и универсальное мировое начало.

И тем не менее характеристики, которыми он наделил свою первую причину, в дальнейшем включаются в христианскую догматику как атрибуты Бога.

Учение о душе (психология). В основу своего учения о душе Аристотель кладет понятия формы и материи. Согласно Аристотелю, душа не есть самостоятельная, чисто духовная субстанция, как полагал Платон, но не является и телесной, как считал Демокрит. Душа, по Аристотелю, есть форма или энергия органического тела (по закону строения), следовательно, составляет с телом неразрывное единство: душа не может существовать без тела, а тело не может функционировать без оживляющей его души. Душа есть энергия органического тела, а стало быть является причиной самодвижения живого существа.

Сознание при таком понимании души выступает лишь как одна из ее многочисленных функций, которых существует столько, сколько способностей имеет органическое тело. Эти функции Аристотель располагает в определенном порядке, считая высшими те из них, которые могут осуществляться только на основе низших: так, мышление выше ощущения, а ощущение выше питания и т. д.

В соответствии с иерархичным распределением функций Аристотель выделяет три вида души.

Первая – растительная душа, которой обладают растения. Благодаря ей они способны размножаться, осуществлять обмен веществ, расти.

Вторая – чувственная, ею наделены животные, отличающиеся от растений тем, что обладают способностью воспринимать формы с помощью ощущений.

И наконец, третья разновидность души – разумная, присущая человеку, она в отличие от первых двух уже «познает и думает».

Мыслящая душа, обеспечивающая функционирование разума, стремится не только к познанию бытия. Ее функцией также является познание добра. Познание добра позволяет направлять волю, которая благодаря этому становится разумной. Отсюда различие, по Аристотелю, творческого разума, познающего бытие, и практического разума, направляющего волю благодаря познанию добра.

Логика и теория познания. Аристотель – признанный создатель формальной (традиционной) логики. Именно в его работах логика берет свое начало как особая наука. Правда, сам создатель еще не дал имя этой науке (слово «логика» было пущено в оборот комментатором его произведений Александром Афродизийским пятьсот лет спустя).

Как уже отмечалось, Аристотель не включает логику ни в одну из выделяемых им групп наук. Его последователи (перипатетики), относя логику к философии, определяли ее не как составную часть последней, а как орудие философского познания. Не случайно трактаты Аристотеля по логике были объединены комментаторами в своде «Органон», т. е. «орудие, инструмент, метод» исследования.

Свое логическое учение Аристотель развивает в тесной связи как с философскими воззрениями (в частности, в области теории познания), так и с изучением природы и общества. Оно было вершиной логико-методологических воззрений древней философии и более 2000 лет определяло дальнейшее развитие логического мышления.

Предмет логики Аристотеля – это естественноисторическое описание уже сложившихся форм мышления. Согласно Аристотелю, логика должна учить, как пользоваться понятиями и суждениями. Понятие – это слово, мысль, отражающая существенные свойства, связи и отношения предметов и явлений. Основная логическая функция понятия – выделение общего, которое достигается посредством отвлечения от всех особенностей отдельных предметов данного класса. Суждение – это объединение понятий, которые выступают как элементы логики. Основанием понятия является дефиниция, а основанием суждения – вывод.

Суждение состоит из двух понятий, а два суждения, имеющие общее понятие, составляют силлогизм, т. е. дедуктивное умозаключение, в котором из двух высказываний (посылок) следует новое высказывание (заключение, вывод). Силлогизм в точном смысле – это совершенный дискурс, т. е. процесс получения нового знания на основе последовательных и ясных рассуждений, где заключение с необходимостью вытекает из предпосылок. В нем три предложения, два из которых посылки, третье – заключение.

В целом основными элементами логики для Аристотеля выступают дефиниция и вывод.

Иерархия понятий и иерархия суждений в своей совокупности составляют идеальный образ науки, но науки завершенной, а не постоянно развивающейся. Логика Аристотеля в сущности есть логика изложения готового знания, а не логика движения к новому знанию; это скорее логика педагога, чем исследователя.

Говоря о логическом учении Аристотеля, следует подчеркнуть, что ему принадлежит заслуга формулирования по крайней мере двух из четырех законов мышления традиционной логики: закона исключения противоречия и закона исключения третьего. Закон исключения противоречия гласит, что при неизменных условиях невозможно, чтобы были одновременно истинными и некоторое высказывание (суждение), и его отрицание, т. е. этот закон указывает, что никакое суждение не может быть одновременно истинным и ложным (А не есть не-А). Закон исключения третьего объясняет тот факт, что из двух взаимно противоположных суждений в данных условиях истинным может быть только одно (А или не-А). Законы тождества и достаточного основания у Аристотеля тоже намечены в учении о научном знании как знании доказательном.

Открытия Аристотеля в области логического знания не потеряли своего значения по сегодняшний день.

В определенной связи с логикой Аристотеля находится его учение о категориях. Уже у Платона встречается слово «kategoria», обозначающее у него «высказывание». Аристотель придает этому слову роль философского термина[68]. Категории, по Аристотелю, – высшие роды значений слов, которые выражают наиболее общие стороны и отношения действительности.

Категории образуют вершину иерархической лестницы все более расширяющихся понятий и поэтому могут быть определены как наиболее общие и фундаментальные понятия, отражающие существенные, всеобщие свойства и отношения явлений действительности и познания. Аристотель выделяет 10 категорий: сущность, качество, количество, отношение, место, время, положение, обладание, действие, страдание. Они отвечают на вопросы «что именно есть?», «какое?», «сколько?» и т. д. В другом месте Аристотель или сводит все категории к трем (сущность, свойство, отношение), или же подводит четыре последние категории первого списка под одну – движение. По поводу каждой из рассматриваемых категорий Аристотель формулирует множество ценных идей, которые и поныне привлекают внимание исследователей.

Изучение категорий выходит за пределы чисто логической проблематики. Что такое категории? Формы мысли? Или роды (виды) бытия? Или грамматические формы имени, слова? При ближайшем рассмотрении категории у Аристотеля представляют собой одновременно и то, и другое, и третье. Его учение о категориях есть синтетическая, еще недифференцированная концепция, в которой категории суть одновременно характеристики бытия, логические и грамматические характеристики. Говоря философским языком, аристотелевские категории носят одновременно онтологический и логический характер.

Особенностью исследованных и систематизированных Аристотелем категорий служит то, что он нигде не пытается формулировать их искусственным образом, в отрыве от фактов действительности и реального процесса мышления, речи. В его категориях через субъективную форму всегда просвечивает объективное мыслительное содержание.

В теории познания отразилось весьма важное отличие философии Аристотеля от философии его учителя Платона. Согласно Платону, разум способен сам по себе обеспечить познание всеобщих принципов, поскольку с них-то и начинается подлинное познание сущностей. Напротив, у Аристотеля одного только разума недостаточно для познания, не менее важную роль в познании играют чувства, обеспечивающие связь разума с предметным миром. Функция разума как раз и состоит в том, что на основе чувственного материала он приходит к познанию существенного, общего в единичных вещах. Разумное знание выступает как цель, а чувственное – как его начало и основание.

Аристотель подчеркивает, что познание всегда имеет характер восприятия, возникает как результат воздействия внешнего предмета на человека (на его чувства – непосредственно, а на его разум – опосредованно). В этом пункте Аристотель отрицает какой бы то ни было мистицизм, утверждая, что никакое вдохновение свыше не может быть основанием познания истины.

Познание представлялось Аристотелю развивающимся процессом. Оно развивается от простейших чувственных ступеней к предельно абстрактным. Последовательность его развития можно представить следующим образом: ощущение, представление, опыт, усиленный памятью, искусство, наконец, наука. Наука рассматривается Аристотелем как вершина всего процесса познания, потому что ее содержанием является познание общего. Подлинное, истинное знание, по Аристотелю, всегда есть знание о всеобщем. При этом Аристотель полагал, что реально существующий мир постигается нашими органами чувств лишь частично, так как существует еще и сверхчувственный мир сущностей, доступный только разуму.

Этика. В своей этике Аристотель сосредоточивает внимание на исследовании целей человеческой деятельности. Согласно Аристотелю, цели человеческой деятельности образуют иерархию, в которой низшие цели выступают средствами для достижения высших. Эта непрерывная цепь целей и средств в конечном счете имеет наивысшую цель, которая, не являясь средством для достижения еще более высокой цели, представляет собой конечную цель и высшее благо человеческого существования.

Данная конечная цель и высшее благо – эвдемония, что можно несколько вольно перевести как «счастье». Эвдемонизм утверждает, что наивысшим благом является индивидуальное совершенство, которое, согласно общей концепции Аристотеля, есть соответствие своему понятию, высшее развитие сущностных способностей человека. Для человека такой сущностной способностью является разум и активная деятельность. Это означает, что для человека высшим благом является жизнь, осуществляемая как разумная деятельность.

В самом деле, из чего складывается человеческое счастье? Для одних – это удовольствие и наслаждение, но жизнь, растраченная для наслаждений, считает Аристотель, – это рабская жизнь животного. Для других счастье – это почести, слава, успех. Однако все это по большей части есть нечто внешнее, зависящее от тех, кто тебя оценивает. Для третьих счастье состоит в накоплении богатства, что, согласно Аристотелю, является наиболее абсурдной из всех человеческих целей, жизнью вопреки природе, ибо богатство – средство для чего-то другого и как цель смысла не имеет.

Счастье человека состоит в самосовершенствовании, т. е. в разумной деятельности, в человеческой активности, отличающей людей от всех других существ. Не просто жить, ведь и растения живут; не просто чувствовать, ведь и животные на это способны. Активность разума – вот цель, достойная человека.

Достижение эвдемонии в чисто разумной деятельности зависит только от самого человека и не связано с внешними условиями. Но в душе человека есть нечто, чуждое разуму, что ему противоречит и сопротивляется, но что, тем не менее, в нем участвует. В господстве над этой частью души, в умении контролировать свои импульсы и вожделения, вписывать их в канву разумного поведения и состоит «этическая добродетель», достоинство практического поведения. Иначе говоря, жить чистой теорией доступно лишь Богу, а не человеку. Для человека это скорее идеальная, а не реальная программа. Человек – сложное существо, и все его многосторонние потребности требуют удовлетворения. Каждая из этих потребностей для своего разумного удовлетворения требует выработки особого рода добродетели, т. е. способности к практическому действию, удовлетворяющему ту или иную потребность.

Помимо интеллектуальных потребностей человек обладает еще и телесными потребностями, удовлетворение которых, в отличие от интеллектуальных, не полностью зависит от человека, а требует определенных внешних условий. Поэтому наличие добродетели самой по себе еще не делает человека счастливым, предоставляя только необходимое, но еще недостаточное условие достижения эвдемонии. При ближайшем рассмотрении здесь обнаруживается трудноразрешимое противоречие в существовании человека: он не в состоянии полностью овладеть своим практическим бытием, поскольку это зависит от внешних обстоятельств («везения»), а бытие чисто теоретическое для него недостижимо, поскольку он не может до конца избавиться от страстей, импульсов и чувств, всегда тяготеющих к излишествам.

Задача разума – помочь человеку выбрать точную меру в поведении, найти средний путь между крайностями. Так, например, мужество есть середина между трусостью и безрассудством, щедрость – между скупостью и расточительностью и т. п. Добродетель, таким образом, есть род умеренности, удерживающей нас от ошибок, к которым влекут страсти. Путь правды и правоты – средний путь. Такова «теория середины», составляющая одну из основных идей аристотелевской этики.

Политика. Аристотель, будучи большим реалистом, чем его учитель Платон, хорошо понимал, что идеальное государство в реальных условиях едва ли достижимо в силу слабости и несовершенства человеческого рода. На многочисленных примерах из истории он видел, что в реальной жизни платоновский принцип жесткого подчинения индивидуального всеобщему может вылиться в самую страшную тиранию. Однако Аристотель, как и Платон, считал государство не просто средством обеспечения безопасности индивидов и регуляции общественной жизни с помощью законов. Высшая цель государства, согласно Аристотелю, состоит в достижении добродетельной жизни, а поскольку добродетель – условие и гарантия счастья – то, соответственно, жизни счастливой. Не случайно греческий философ определяет человека как общественное животное, наделенное разумом. Человек самой своей природой предназначен к жизни сообща; только в общежитии могут люди формироваться, воспитываться как нравственные существа. Но такое воспитание требует справедливого государства, ибо только подлинная справедливость, наличие хороших законов и их соблюдение совершенствуют человека и способствуют развитию в нем благородных задатков. При этом, по Аристотелю, благая жизнь предполагает не просто материальный достаток (Аристотель был сторонником среднего материального достатка, когда в обществе нет ни бедных, ни слишком богатых людей), но в первую очередь соблюдение справедливости. Справедливость венчает все добродетели, к которым Аристотель относил также благоразумие, великодушие, самоограничение, храбрость, щедрость, правдивость, благожелательность.

Предпосылки государственно-правовых концепций античных философов – признание законности и необходимости рабовладения. И у Платона, и у Аристотеля речь идет о государстве свободных: рабы не считаются гражданами. Люди от природы не равны, считает Аристотель. Тот, кто не в состоянии сам отвечать за свои поступки, не способен стать господином самого себя, не может воспитать в себе умеренность, самоограничение, справедливость и другие добродетели, тот раб по природе и может осуществлять лишь волю другого. Такова, вкратце, концепция государства Аристотеля.

Искусство. Аристотель заложил основы единой теории искусства, охватывающей все его разновидности – от музыки и поэзии до пластики и архитектуры – и трактующей искусство как специфическую форму отображения природы и человека. Он в отличие от Платона не разделял искусство на человеческое, преследующее земные цели, прежде всего наслаждение прекрасным, и искусство, вдохновленное божеством, сообщение высших истин. Он также не искал высшей реальности: за вещами – идеи, за опытом – интуиция, а за обычным искусством – искусство высшее. Напротив, Аристотель стремился к отрицанию всех подобных надстроек своего учителя как иррациональных и нереальных. Все это позволило ему обосновать более реалистический, чем у Платона, взгляд на природу и искусство.

В целом философия Аристотеля есть философия середины, избегающая крайностей систем Демокрита, с одной стороны, и Пифагора и Платона – с другой, признающая, что в каждой из этих крайних систем содержится доля истины.

Творчество Аристотеля является вершиной не только античного духа, но и всего древнего мышления, наиболее обширной и в логическом плане наиболее разработанной философской системой. Аристотель подвел итог развитию философской мысли в Древней Греции с ее начала и до Платона включительно, он создал дифференцированную систему знания, освоение которой продолжалось около двух тысяч лет.

Древнегреческая философия периода эллинизма

Философские взгляды периода эллинизма отразились в таких школах и течениях, как стоицизм, эпикуреизм, скептицизм, неоплатонизм. Представители этих школ обосновывают не гражданскую активность и добродетель, как это было в учениях Платона и Аристотеля, а личное спасение и невозмутимость души как жизненный идеал отдельного человека. Отсюда – отказ от разработки фундаментальных проблем философии (воспроизведение физических идей Гераклита – стоиками, Демокрита – Эпикурейцами и т. д.). В их учениях явно преобладает этическая проблематика, разработка которой направлена в первую очередь на достижение «атараксии» – невозмутимости. Личностная, психологическая сфера интересов становится доминирующей, а философия начинает рассматриваться как средство утешения и наставления в жизни. Такой крен философской мысли в сторону этики был обусловлен нарастающим кризисом общественно-политической организации древнегреческого общества. Что еще оставалось делать в условиях социальной нестабильности, крушения полиса (а вместе с ним легко обозримого и регулируемого общественного порядка) и нарастания хаоса, неуправляемых социальных конфликтов, политического деспотизма и мелкого тиранства? Правда, пути предлагались разные: следование судьбе и долгу (стоики), стремление к удовольствию (эпикурейцы), воздержание от суждений (скептики).

Стоицизм. Стоики – последователи философской школы Стой (школа получила такое название по своему месторасположению). Школа стоиков основана философом Зеноном из Китиона около 300 г. до н. э. Зенон заложил основы стоицизма, но своим завершением и систематизацией стоицизм обязан последователю Зенона Хрисиппу (281/277-208/205 гг. до н. э.). В Древнем Риме популярными стоиками были философ Сенека (ок. 5 г. до н. э. – 65 г. н. э.), его ученик Эпиктет и римский император Марк Аврелий (121 180 гг. н. э.).

Зенон из Китиона

Хриснип

Сенека

Марк Аврелии

Стоики подчеркивали нравственно-практическую ориентацию философии, призванной, по их мнению, научить человека правильно и достойно жить. При этом они исходили из представления о предопределенности всего существующего. Все события, происходящие в природе и обществе, подчинены строжайшей закономерности, которая выступает как неотвратимая необходимость. Все в мире жестко детерминировано. Бог также подчинен необходимости, точнее, он есть сама необходимость. Отсюда глубокий фатализм (вера в неотвратимость судьбы, предопределение) в мировоззрении стоиков. Человек, согласно им, ничего не может изменить в порядке вещей. Сенека писал, что мы не можем изменить строя вещей. Пусть человек считает, что все случившееся так и должно было случиться, мужественно перенося удары судьбы.

Но хотя человек и не в состоянии воспрепятствовать ходу вещей и событий, он может выработать надлежащее отношение к ним, их оценку. Оценка вещей и событий, справедливо считают стоики, всегда остается в нашей власти, а Это самое главное. Мы не можем овладеть внешними обстоятельствами, но мы можем и должны овладеть собой. Счастье человека находится внутри него и не зависит от внешнего хода событий. Человек должен правильно сориентировать себя, закалить свою волю так, чтобы самому противопоставить свою субъективность, свое «Я» потоку событий. Такова этическая программа стоиков.

Овладеть собой – это значит отказаться от тех благ, достижение которых не вполне зависит от человека, т. е. отказаться от внешних благ и стремиться к достижению прежде всего благ внутренних. Иметь всеэто значит отказаться от всего, и, кто понял это, является поистине мудрецом.

Считая, что добродетель и только она одна является необходимым и достаточным условием счастья, стоики отождествили счастье с добродетелью и признали ее высшим, а стало быть, и единственным истинным благом.

Однако морализм составляет лишь одну сторону этики стоиков. Другую сторону их этической системы составляет культ природы. Природа, с их точки зрения, является разумной, гармоничной, божественной. А если это так, то высшим совершенством человека является включение в эту универсальную гармонию, ибо «единому закону подчиняется вся природа, не исключая и человека». Поэтому жизнь в согласии с природой в то же время есть жизнь в соответствии с разумом, она является жизнью добродетельной и свободной, ибо свободная жизнь есть жизнь в соответствии со своей природой.

Жизнь, согласная с природой, разумная, счастливая, добродетельная, свободная – это для стоиков одно и то же. Их идеалом является мудрец, т. е. человек разумный, добродетельный и вследствие этого счастливый, свободный и богатый, поскольку имеет то, что поистине ценно. Противоположностью мудреца является безумец – порочный и несчастный, нуждающийся и несвободный.

Сама добродетель выступает в различных формах, но является по существу единой и неделимой. Мужество, щедрость, справедливость – все это лишь частные формы проявления единой добродетели. Эта добродетель выступает как единое благо, которое является самодовлеющим, поскольку ничего, кроме добродетели, не требуется для счастья и совершенства.

Все, кроме добродетели и ее противоположности – порока, безразлично: богатство, сила, красота и даже здоровье и жизнь. Все это не является необходимым для счастья, и отсутствие этих свойств не может сделать мудрого человека несчастным. Безразличие мудреца к этим внешним ценностям, отсутствие зависти и жажды приобретения делают его свободным.

В то же время безразличные вещи выступают как предметы человеческой деятельности, составляют ее материал. Поэтому, не будучи сами по себе благами, они могут быть использованы как средства достижения добра и зла и в данном смысле приобретают определенную ценность. В связи с этим возникает основа для разумного выбора и формирования правил оперирования безразличными предметами. Стоики разрабатывают иерархию ценностей безразличных вещей: 1) духовные ценности (талант, память, живость воображения и др.); 2) телесные ценности (здоровье, красота, даже сама жизнь); 3) внешние ценности (благородство происхождения, признание, уважение окружающих, богатство). Это ценности, от которых не следует отказываться, пока они не мешают достижению истинной добродетели, но ни в коем случае не следует полагать их в качестве цели (сравните с киниками, которые более радикальны, поскольку отбрасывают все, что не есть истинное благо).

Благо стоики сводят к четырем основным добродетелям, или достоинствам: благоразумию, умеренности, справедливости и мужеству. Зло – противоположный им порок и включает неразумие, необузданность, несправедливость и трусость.

Зло для стоиков есть жизнь вопреки добродетели, природе и разуму. Источником зла являются страсти, которые рассматриваются как влечения, переходящие меру и выходящие из подчинения логосу. Как бегун не может остановиться сразу и проскакивает цель, так влечение может проскочить пределы логоса и превратиться в неразумную страсть.

Основных страстей четыре: вожделение, удовольствие, печаль и страх. Две первые вытекают из стремления к ложному благу, две последние – из отвращения от ложного зла. Модификация этих основных страстей образует множество производных. Так, например, печаль – наихудшая, с точки зрения стоиков, страсть – порождает зависть (печаль от чужого благополучия), ревность (печаль от того, что другой владеет тем, чем ты сам хочешь владеть), недоброжелательность (печаль от того, что другой владеет тем же, что и ты) и др. Страсть должна быть вытеснена разумом, так как врач должен в отношении к больному руководствоваться только разумом, а не состраданием и причинять боль, если этого требует цель. Мудрость должна означать «апатию», т. е. бесстрастность, полное устранение страсти в отличие от «метропатии» Аристотеля, предлагавшего умерить страсть, свести ее к «середине».

Этика стоиков сурова, но оптимистична. Человек, по их мнению, способен стать свободным. Правда, от него зависит только духовная свобода. Остальное не в его власти и не в его силах. Угнетенный раб, если он стойко, мужественно переносит невзгоды, относится к ним безразлично и равнодушно, может стать духовно свободнее своего господина, являющегося рабом собственности и своих страстей. Истинная свобода заключается лишь во внутренней, духовной независимости человека, и чтобы обрести такую свободу, человек не должен желать того, что не находится в его власти.

Большой интерес представляет этика общественной жизни стоиков. Разумное поведение человека, согласно им, обеспечивает гармонию между индивидом и обществом. Это происходит потому, что разум в системе стоиков выступает не как индивидуальный разум отдельного человека, а как мировое, космическое явление.

Личностные интересы человека, если они разумны, одновременно выступают и как общественные. В то же время человек принадлежит к общественным группам различной степени общности и имеет по отношению к каждой из них определенные обязанности. Эти обязанности охватывают его как ряд все увеличивающихся концентрических окружностей: собственное тело, родственники, товарищи, народ. Самый широкий круг охватывает общечеловеческие обязанности. Отсюда возникает ряд подчиненности менее широких обязанностей более широким и необходимость выполнять частные обязательства в той мере, в которой они не противоречат общим, т. е. в случае необходимости надо подчинять национальное общечеловеческому, родовое национальному, личное родовому. Такой «космополитизм» стоиков доходил до требования уничтожить государственные границы, уравнять в правах эллинов и варваров и пр.

Этические воззрения стоицизма оказали огромное влияние на дальнейшее развитие философской мысли. Стоический идеал мудреца как духовно свободного человека, безропотно сносящего удары судьбы, сдерживающего свои страсти, всегда хладнокровного и привыкшего к страданиям, способного к любви и всепрощению, был полностью воспринят христианством.

Эпикуреизм. Эпикуреизм – философское направление, основанное древнегреческим философом Эпикуром (341–270 гг. до н. э.), а в римской культуре представленное Титом Лукрецием Каром (около 99–55 гг. до н. э.). Эпикур создал школу в Афинах, известную под названием «Сад Эпикура». Главное в его учении – этика поведения человека. При этом речь шла об отдельном индивиде, а не об обществе, общественная организация (союз) не является, с точки зрения Эпикура, высшей целью, но только средством достижения благополучия индивида.

Эпикур

Тит Лукреций Кар

Методологической предпосылкой этики в эпикурействе явилась атомистическая натурфилософия Демокрита.

В отличие от стоической, эпикурейская этика гедонистична (от греч. hedone – удовольствие); достижению счастья эпикурейство придавало значение главной цели жизни. Счастье Эпикур определяет просто и без затей. Счастье – это непосредственное чувство удовольствия, а несчастье – ощущение страдания. Причем отсутствие страдания уже ощущается как удовольствие, поэтому даже такое состояние человека, когда не происходит ничего хорошего, но и ничего плохого, уже приятно. Сам процесс жизни, жизнь как таковая уже есть радость. Радость естественная и врожденная, которую даже не надо искать, поскольку мы постоянно имеем ее в себе. Было бы тело здорово да душа спокойна, и жизнь будет наслаждением.

Эпикуреизм выливается в своеобразный культ жизни, а эпикурейцы образуют нечто вроде секты почитателей жизни. Жизнь есть единственное благо, которым мы располагаем, но это благо преходяще, поскольку человек смертен. Следовательно, необходимо ценить это благо и пользоваться им теперь, ибо его нельзя отложить на потом, на будущее. Таким образом, этическая программа эпикурейцев есть программа текущей минуты. Однако не следует упрощенно представлять эпикурейство как учение, благословляющее удовлетворение низменных инстинктов человека. «Когда мы говорим, что наслаждение есть конечная цель, то мы разумеем отнюдь не наслаждения распутства или чувственности, как полагают те, кто не знают, не разделяют или плохо понимают наше учение, – нет, мы разумеем свободу от страданий тела и от смятений души. Ибо не бесконечные попойки и праздники, и наслаждение мальчиками и женщинами или рыбным столом и прочими радостями роскошного пира делают нашу жизнь сладкою, а только трезвые рассуждения, исследующие причины всякого нашего предпочтения и избегания и изгоняющие мнения, поселяющие великую тревогу в душе»[69], – поясняет свою позицию Эпикур в «Письме Менокею». Поэтому, хотя и не возбраняется удовлетворение желаний, но подлинное благо достигается в избавлении от страданий, а не в погоне за удовольствиями, и наибольшее наслаждение испытывает тот, кто имеет минимум потребностей.

Действительно длительными и прочными, с точки зрения Эпикура, могут быть только духовные наслаждения и блага: знание, дружба. «Мудрец, питаясь хлебом и водою, состязается в блаженстве с Зевсом». «Блажен тот, кто удаляется от мира без ненависти, прижимает к груди друга и наслаждается с ним». Высшей формой блаженства, по Эпикуру, является состояние полного душевного покоя – невозмутимость, отрешенность от всех проблем этого мира – атараксия. В этом смысле атараксия Эпикура родственна буддийской нирване, а его идеал мудрого человека в какой-то мере сродни буддийскому идеалу мудреца. Согласно Эпикуру, разум выступает необходимым условием счастья. Разум нужен, с одной стороны, для обеспечения выбора удовольствий, а с другой – для устранения предрассудков и химер, пугающих человека и разрушающих его счастье. Сильнейший страх порождают представления о всемогущих богах и ожидание смерти. Но, может быть, это пустые страхи? Чтобы выяснить это, следует изучить природу мира (для этого Эпикуру и нужны физические исследования), а чтобы изучить ее, нужно подготовить разум (логику). Таким образом, физика и логика выполняют в системе Эпикура исключительно служебную роль.

Цель физического исследования – успокоить человека, показать, что в природе нет ничего такого, чего стоило бы бояться. Эпикур принимает за основу демокритовское представление о мире. Мир, согласно Эпикуру, сугубо материален, в нем нет ничего помимо материи и пустого пространства. Все изменения в мире происходят в силу необходимости, имеют причину, но не направлены к какой бы то ни было конечной цели.

В итоге этических рассуждений Эпикур приходит к выводу: мировой процесс осуществляется согласно естественному закону, не требуя какого-либо вмешательства всемогущих богов. И хотя Эпикур не доходит до полного отрицания богов, он отводит им роль всего лишь зрителей, которых не следует бояться, поскольку их вмешательство в судьбы мира и человека не нужно и невозможно.

Следует подчеркнуть, что натурфилософия Эпикура – высший этап развития атомистического учения Древней Греции. Принимая исходные положения атомистики Демокрита, Эпикур стремится доказать, что признаваемое им учение Демокрита о причинной необходимости всех явлений природы не должно вести к выводам о невозможности для человека свободы. В рамках необходимости должен быть указан и путь к свободе.

Руководимый этой мыслью, Эпикур перерабатывает атомистическую теорию Демокрита. Если у Демокрита движение атомов в пустоте вызывается механической внешней необходимостью, то Эпикур полагает, что движение это обусловлено внутренним свойством атома – его тяжестью, которая наряду с формой, положением и порядком становится важным объективным внутренним определением атома. Вследствие этих своих внутренних особенностей атомы при движении способны самопроизвольно отклоняться на небольшой угол по отношению к первоначальному – прямолинейному пути движения и, таким образом, переходят с прямолинейных путей на криволинейные. Идея о самопроизвольном отклонении атомов – оригинальный вклад Эпикура в атомистику. Именно это самодвижение (отклонение атомов) Эпикур истолковал как необходимое условие свободы человека.

Далее, Эпикур был убежден, что душа, поскольку она является действительной и действующей, должна быть телесной. Она представляет собой тонкую материю, распределенную по всему телу наподобие тепла. Эта телесная душа является смертной, ее бытие прекращается вместе с физической смертью тела. Понявший это избавляется от страха смерти, поскольку смерть не предполагает перспективы страдания. «Смерть ни в коем случае не должна внушать нам страх, поскольку пока мы живем, смерти нет, а после смерти не будет нас!»

Четыре страха беспокоят человека и делают его несчастным: 1) страх невозможности достижения счастья; 2) страх невозможности избежать страдания; 3) страх перед всемогущими богами; 4) страх смерти. Этика Эпикура призвана освободить человека от двух первых, а его физика и психология – от двух последних страхов.

В эпикуровском мире нет высших сил, определяющих судьбу человека. Никто не может помешать ему достичь счастья, но никто и не поможет ему в этом. Следовательно, достижение счастья целиком зависит от самого человека, ему некого благодарить за его достижение и некого проклинать за свои несчастья, кроме самого себя. Человек полностью ответствен за свою судьбу.

Логика, согласно Эпикуру, должна помочь в достижении счастья. Поэтому теория понятий, силлогизмы, выводы, определения и классификация – все, что составляет традиционный предмет логики, Эпикура не интересует. Единственное, что для него важно, – умение различать истину и ложь. Такую логику Эпикур называл каноникой (от греч. капой – мера, критерий). За основание различения принимается чувственное восприятие. Всякое непосредственное восприятие истинно, даже сон или галлюцинация. Ложь и заблуждение становятся возможными на уровне суждения, которое является связующим звеном между образом и предметом.

Эпикуреизм по существу представляет собой этику, которая признает благо целиком зависящим от человека, сравнительно легко достижимым и состоящим в спокойной и невозмутимой жизни.

Оригинальны суждения Эпикура о потребностях и желаниях людей. Есть три вида желаний: 1) естественные и необходимые для жизни; 2) естественные, но для жизни не необходимые; 3) не необходимые для жизни и не естественные. Мудрец стремится только к первым и воздерживается от остальных. Результат такого воздержания – полная невозмутимость, или безмятежность, которая и есть счастье философа.

Скептицизм. В конце IV в. до н. э. в греческой философии формируется еще одно, менее распространенное по сравнению с предшествующими, философское направление – скептицизм. Его основателем был Пиррон из Элиды (ок. 360–270 гг. до н. э.). Он, так же как и Сократ, излагал свои идеи лишь в устной форме и не оставил после себя ни одного произведения. Поэтому сведения об идеях Пиррона мы черпаем прежде всего из работ его наиболее выдающихся последователей – Тимона (ок. 320–230 гг. до н. э.) и Секста Эмпирика – древнеримского философа, жившего в III в. н. э.

Пиррон завоевал большую популярность у жителей г. Элиды, которые из уважения к нему освободили всех философов от налогов, а его самого избрали высшим жрецом города.

Согласно Пиррону, философ – это человек, который стремится к счастью. Счастье же может состоять только в невозмутимом спокойствии и в отсутствии страданий. Желающий достигнуть счастья должен ответить на три вопроса: 1) каковы свойства вещей? 2) как мы должны к ним относиться? 3) какую выгоду получим мы из нашего к ним отношения?

На первый вопрос мы не можем дать никакого ответа: ни о чем нельзя утверждать определенно, что оно существует. Поэтому о любом способе познания нельзя сказать, истинный он или ложный, так как всякому утверждению о любом предмете может быть с равным правом противопоставлено противоречащее ему утверждение.

Из невозможности однозначных утверждений о предметах Пиррон выводил ответ на второй вопрос: истинно философский способ отношения к вещам состоит в воздержании от каких бы то ни было суждений о них. Ответом на второй вопрос определяется, по Пиррону, и ответ на третий вопрос: выгодой, проистекающей из воздержания от всяких суждений, будет невозмутимость, или безмятежность? Именно в ней скептицизм видит высшую ступень возможного для философа блаженства.

Возможность высказать по поводу одного и того же предмета несколько различных, но равно обоснованных суждений составила основание учения равносильности суждений. Ни одно суждение не является логически более сильным, чем другое, каждому суждению можно противопоставить равносильное, но противоположное суждение.

В дальнейшем, опираясь на учение о равносильности суждений, скептики выработали специальные аргументы, направленные на опровержение всякого суждения и, следовательно, на отрицание возможности познания мира. Эти аргументы назывались «тропами». Их было десять, но все они сводятся к двум:

1) восприятие даже одного и того же предмета зависит от многочисленных условий наблюдения и может быть различным, а следовательно, оно относительно;

2) восприятие даже одного и того же человека зависит от его состояния и также является относительным.

Поскольку у нас нет оснований предпочитать какое-то одно из наблюдений другому, все они равноценны, т. е. равно бессмысленны и не дают нам такого знания, которое мы могли бы считать единственно верным (истинным).

Понятие также не способно дать нам знание. Понятие относится к качеству предмета и охватывает множество единичных предметов. Но это невозможно, ибо тогда предмет, охватываемый понятием «дерево», должен был бы быть одновременно и каштаном, и платаном, и следовательно, нет ни одного предмета, который соответствовал бы какому-нибудь понятию, и познание через понятия также оказывается невозможным.

Таким образом, ни чувственное восприятие, ни понятийное мышление, ни логические рассуждения не могут обеспечить нам достоверное знание. Оно недостижимо ни непосредственно, ни опосредованно, поэтому мы обречены иметь дело со множеством противоречивых утверждений, не имея основания для различения истинных суждений и ложных.

Внешний критерий здесь также не поможет. Ибо он необходимо должен быть выражен в суждении, которое для своего утверждения потребовало бы своего критерия, и т. д.

А поскольку наши суждения выступают как основание для действий, то следствием воздержания от суждения является воздержание от действия (атараксия), которое и обеспечивает мудрецу покой и счастье. Но полная атараксия является скорее идеалом, чем реальной программой, ибо невозможно жить в полном бездействии. Поэтому, если уж не удается воздержаться от действия, следует поступать в соответствии с природой и обычаем. Истина недостижима, но для руководства в практической жизни достаточно правдоподобия. Истинного знания нет и не может быть, в лучшем случае оно может быть только правдоподобным, но для практических целей такого знания достаточно. Поэтому задачу познания скептики видели не в установлении истины, а в избавлении от лжи.

Исходя из принципа «ничего не утверждать», подкрепленного «тропами», скептики отвергали любые попытки познания причин и отбрасывали любые доказательства. В отличие от стоической и эпикурейской философии, в которых достижение счастья необходимо предполагало познание явлений и законов природы, т. е. познание вещей, философия скептицизма отказывается от этого познания.

Скептики не создали собственной системы, да и не находили это нужным. Считая всех других философов догматиками, или «утверждающими», они видели свою задачу в критике существующих систем и называли себя воздерживающимися от суждения или «критикующими» (скептиками).

Хотя скептицизм во многом правильно подмечал реальные сложности и противоречия человеческого познания, его основной чертой был, однако, отказ от принципиальной возможности адекватного отражения действительности, т. е. агностицизм.

Закат античной философии

Первый век до н. э. породил в развитии философии феномен «эклектизма» (эклектизм – механическое соединение разнородных, часто противоположных принципов, взглядов, теорий и т. д.), стремящийся сочетать в себе наиболее правильные из решений, предлагаемых философами, а также, по возможности, то, в чем они между собой согласны. Свою задачу эклектики видели в том, чтобы отобрать и закрепить то, что им представлялось истинным в различных философских системах, и отбросить ложное. Однако на деле это чаще всего оборачивалось лишь беспринципностью: разнородные системы не могут быть механически объединены, и сведение их противоречивых принципов в одну систему невозможно. Поэтому эклектизм – симптом упадка философского мышления. Он возникает тогда, когда ведущие школы и течения настолько запутались в своих решениях и спорах, что очевидными становятся их внутренние и внешние противоречия, а истина ускользает. Именно этим характеризовалась философия в I в. до н. э.

Эклектизм базировался на различных системах классической и эллинистической философии. Но особую роль в его развитии сыграли платоновские и пифагорейские мотивы, способствующие в конце концов перерождению античных философских учений в религиозно-философский синкретизм[70].

Наиболее выдающихся мастеров эклектизма дал Рим – крупнейший центр распространения эллинистической философии. Здесь эклектический подход был характерен для известного римского оратора, писателя и политического деятеля Марка Туллия Цицерона (106-43 гг. до н. э.), Марка Теренция Варрона (116 27 гг. до н. э.), Квинтона Секстия (родился около 70 г. до н. э.).

Марк Туллий Цицерон

Так, Цицерон в своих произведениях изложил и сопоставил то, что, как он считал, должен знать каждый образованный римлянин. Заслуга Цицерона состояла в том, что благодаря ему до нас дошел ряд учений греческих философов, о которых без него мы знали бы гораздо меньше. Сознательная цель Цицерона состояла в том, чтобы извлечь из сочинений древнегреческих философов то, что ему казалось лучшим, т. е. истину.

А вообще Рим долгое время испытывал неприязнь к философии. Так, в начале II в. до н. э. распоряжением сената все философы были изгнаны из Рима. Но несмотря на это, римская молодежь продолжала ездить в Грецию за философским образованием, и постепенно философские школы вновь возвращаются в Рим. Наиболее благоприятную почву находит в Риме школа стоиков. Их философия становится популярной и даже модной. Стоиками были Катон-младший, географ Страбон и создатель юриспруденции Сцевола, философией занимались императоры Август, Траян, Антонин Пий, а Марк Аврелий, как уже отмечалось, был одним из выдающихся представителей позднего стоицизма. Но в целом римская философия была пронизана дилетантизмом. Было множество философствующих, но ни одного философа. Все они занимались философией не ради ее самой, а скорее ради тех практических плодов, которые она могла дать, – счастья и покоя. Рим не создал своей школы, не включил в содержание философии новых идей и, по существу, ограничился эклектичным соединением идей греческой философии.

Важным центром распространения эллинистической философии явилась и Александрия. Александрия наследует и развивает ту сторону философского наследия Греции, которая связана с развитием естествознания и частных наук. В Александрии наука располагала колоссальными средствами. Александрийский Мусейон был (даже по нашим масштабам) гигантским научным институтом, содержащимся на средства государства. Он объединял первоклассных ученых, имел превосходную библиотеку (700 тыс. томов), богатейшие зоологические и ботанические коллекции, астрономические обсерватории. Но собственно философские исследования отходят в Александрии на второй план, вытесняясь стремлением к накоплению фактов, к подробному описанию и коллекционированию. Александрия воспитывает тип ученого-эрудита, много знающего, но не обладающего смелостью мысли. Несколько позже этот город станет местом формирования религиозной философии.

Последней вспышкой философии языческого античного мира явился неоплатонизм. Неоплатонизм как продолжение и развитие учения великого Платона наибольшее распространение получил опять-таки в Риме и Александрии. Он вобрал в себя множество элементов религиозности и мифологичности, заимствованных на Востоке, развивался на фоне поднимающегося христианства. А поэтому некоторые стороны его учения будут рассмотрены в следующем разделе в связи с анализом христианской религиозной философии.

В целом античная языческая философия пыталась сохранить себя до 529 г. н. э. – года, когда император Юстиниан официально запретил философам-язычникам занимать публичные здания, а это значит – иметь школы и преподавать. 529 год н. э. – последняя страница в блестящей истории античной философии. Такова вкратце история античной философии.

В заключение следует подчеркнуть, что философия пронизывала всю духовную жизнь античного общества, она была интегральным фактором античной культуры. Богатство античного философского мышления, постановка проблем и их решение были источником, из которого черпала идеи философская мысль всего человечества в течение многих столетий.

Особенно большое, всепроникающее влияние античная философия оказала на европейскую мысль как в ее западном, так и восточном варианте. Можно утверждать, что античная философия лежит у истоков двух, хотя и сходных, но вместе с тем весьма специфичных философских традиций в христианском мире – западноевропейской и славяно-русской.

Западноевропейская философия сформировалась под влиянием духовной культуры Западной Римской империи. Кроме того, на развитие латинского Средневековья огромное влияние оказали арабы, познакомившие западные страны со многими произведениями древнегреческих философов и ученых.

Славяно-русское направление европейской философии связано с эллинистическим Востоком, а точнее говоря, с так называемым византизмом, особым типом духовной культуры, сформировавшимся в Восточной Римской империи между VII–IX вв., с Великой Моравией (Миссия Солунских братьев, Золотой век Симеона) и др. Из этих источников были восприняты знания, накопленные наукой и философией античной Греции. Таким образом, к античной философии восходят две крупнейшие интеллектуально-духовные традиции, существующие по настоящее время, – западноевропейская и славяно-русская*.

В античной философии выкристаллизовались практически все главные философские проблемы, решение которых стало задачей последующей истории мысли. Именно поэтому изучение философских учений античности имеет такое большое культурное и общеобразовательное значение.

Глава 3

Философия Средневековья

Характерные особенности средневековой философии

Философия Средних веков – самый продолжительный период в развитии мировой философской мысли. Невозможно строго определить его временные рамки. Наиболее обоснованно ограничение рассматриваемого периода II–XIV вв. Но сразу бросается в глаза то обстоятельство, что эти границы не совпадают с привычной датировкой начала западноевропейского Средневековья – V в. Дело в том, что средневековый способ философствования возник несколько раньше – еще в условиях античного общества. Однако этому не стоит удивляться: хронологические обстоятельства – всего лишь внешняя канва весьма своеобразной по содержанию средневековой философии, и нет жесткой обусловленности данного способа миропонимания со стороны структуры общества. Оно складывалось под влиянием множества разнородных факторов. Их комплексное воздействие и привело к формированию сначала в Римской империи, а затем и на арабском Востоке особого способа осмысления действительности, на анализе которого и будет сосредоточено наше внимание.

Невозможно понять сущность средневековой философии без учета того, что ее питали два источника: идеи античных мыслителей и установки монотеистической религии. От античности она восприняла направленность мысли на постижение первоначал бытия, но под влиянием религиозных догматов происходит неожиданная метаморфоза: космос вдруг перестает восприниматься как подлинное бытие, что было присуще античной философии, и формируется представление о наличии надприродного начала, которое отождествляется с Богом и признается подлинным бытием. В центре философского анализа явлений оказывается идея потустороннего существования. Показательно перемещение средневековой христианской философией субстанции из материальной основы мира в надприродную сферу. Таким образом, Бог оказывается абсолютным началом и основой единства всего сущего. В то же время природа понимается как косное множество вещей, созданных Богом.

Средневековая европейская философия явилась теоретическим ответом на новую социокультурную ситуацию, которая сложилась в границах Римской империи начала I тысячелетия. Возникшая там христианская религия быстро наращивала свое влияние на духовную жизнь людей и довольно скоро заняла господствующее положение в общественном сознании. Это не было случайностью.

Римская империя с ее развитыми традициями античной духовной культуры переживала большие трудности. Многонациональное государство сотрясали освободительные войны. Жестокая и продолжительная борьба была навязана империи варварскими народами. В результате могущественная некогда держава слабеет и распадается на части. Ее земли заселяются варварами. Постепенно приходят в упадок города, свертывается торговля и заметно снижается общий уровень духовной жизни.

Старая цивилизация прекращала свое существование. Развернувшиеся на ее просторах драматические события создали реальную угрозу окончательного разрушения культуры. Разграбленная и обессиленная Европа жаждала мира и покоя. Идеалы языческой культуры с ее племенными богами и утонченной философией, которая была труднодоступна для необразованного варвара, не могли обеспечить устойчивость общества. Некоторое взаимопонимание народов и относительная устойчивость социальной жизни были достигнуты на основе принципов христианской веры. По мнению В. Виндельбанда – известного исследователя историко-философского процесса, – «результаты деятельности греческого духа погибли бы безвозвратно, если бы при крушении старого мира не возникла новая духовная сила, перед которой преклонились сыны Севера и которая твердой рукой сумела спасти для будущего культурные завоевания античного мира… Чего не могли сделать ни государство, ни наука, то сделала религия»[71].

Христианство провозглашает равенство всех верующих перед Богом независимо от их этнического или социального положения. Космополитизм и некоторый демократизм первоначального христианства очень способствовали широкому распространению веры и духовному единению людей в условиях социальных потрясений. Религиозные представления становятся основой философского мировоззрения и существенным компонентом массового сознания.

Любопытно, что первые христиане порой очень решительно выступали против античной философии. Они видели большую разницу между религиозным и философским мировоззрением. Но потом теологи (от греч. theos – Бог + logos – учение) все чаще начинают обращаться к философским аргументам. Чтобы основательно утвердиться в духовной жизни общества, религии было явно недостаточно одной опоры на обыденное сознание. Так складывалась новая форма философского видения реальности. А пересечение двух традиций – христианско-религиозной и антично-философской – придало средневековой философии необычный колорит.

Философское мышление утоляло интеллектуальную жажду средневекового человека, который оказался в сложнейших исторических условиях, его желание постичь смысл своего бытия и определить отношение к затронутым религией, но не проясненным ею предельным явлениям жизни – рождению и смерти, чувству вины и ответственности, моральной распущенности и спасению. Естественно, это требовало соответствующей интеллектуальной подготовки. Вскоре при монастырях и соборах возникли школы. Во время варварских нашествий они нередко сберегали произведения античных авторов от уничтожения. Здесь осуществлялись и переводы древних произведений на латинский язык.

Для сохранения и развития культуры было очень важно, что ученики таких школ приобщались к различным областям знаний. Их образование имело две ступени. Первая называлась тривиум. На этой ступени ученики овладевали грамматикой, риторикой и логикой. Вторая называлась квадриум. Здесь уже излагались арифметика, геометрия, астрономия и теория музыки. Все вместе это составляло семь свободных искусств. Так далекие, казалось бы, от повседневных забот задачи теоретического обоснования глубинных структур человеческого существования инициировали развитие рационального сознания вообще. Через образование осуществлялся переход мысли в практическую плоскость. Этот процесс был весьма благотворным для духовного становления личности.

Специфика средневековой философии. Современного читателя философия Средневековья привлекает прежде всего впервые сформулированными ею вопросами о свойствах человеческой души и внутренних стимулах наших поступков, о смысле жизни и смерти и т. п. Хотя с тех пор как эти вопросы были поставлены прошли столетия, они еще далеко не исчерпали всей глубины своего смысла и по-прежнему волнуют общество. Н. Бердяев вполне обоснованно утверждал, что средневековая Европа выработала духовную энергию, которая после будет использована для возвеличения человека и овладения природой[72].

Облик средневековой философии и ее уникальность определяются следующими основными чертами: теоцентризмом, сотериологией, креационизмом, провиденциализмом и откровением. Все они выступали как коренные принципы истолкования смысложизненных вопросов и выполняли функцию руководящих установок при практических действиях.

Принцип теоцентризма требовал признать исходной точкой философского анализа мира сверхприродное самодостаточное и абсолютно совершенное начало, или Бога. Оно понималось как бестелесная форма, представляющая всю полноту добра. Интересно, что философское осмысление идеи Бога неизбежно выводило к проблеме бытия как такового. Философы уделяли самое пристальное внимание категориям субстанции, существования, качества, свойства и т. д. С помощью этих понятий они стремились осмыслить и истолковать сущность бытия. Сегодня мы продолжаем пользоваться многими категориями, которые были введены средневековыми авторами.

Идея Бога снимала трудноразрешимые проблемы конечного источника движения и качественного разнообразия сущего. На религиозной основе философами была создана целостная картина мироздания, которая отличалась одной примечательной особенностью: ее основой были не физические законы, а ценностные представления. В зависимости от близости к Богу сущее имело разную ценность. Дальше всего от Бога находится материя. Над нею возвышаются другие слои относительного бытия: минералы, растения, животные, люди и ангелы. По-разному ценились небесный и земной миры, сакральные и профанные места. Время также делилось на обычное и священное. Так, места, где расположены храмы, наделялись особенно высокой значимостью. Эта же закономерность касалась и праздничных дней. Принятая картина мира по существу представляла собой систему благ, которые служили земными ориентирами деятельности средневекового человека.

Однако такая картина мира имела ряд существенных недостатков. Главный из них – ее статичность. Мир выглядел каким-то застывшим образованием, где каждой вещи было наперед определено ее место. Философия зафиксировала в этой картине мира важное противоречие христианской культуры, противопоставившей человека как наиболее совершенное творение остальной природе, которой была отведена служебная роль. Драма такого подхода разыгралась уже в наше время, когда природа не выдержала наступления человека и начала разрушаться.

Огромное воздействие на жизнедеятельность верующих оказывал принцип сотериологии (от лат. soter – спаситель). Важно то, что на его основе человек начинал осознавать свою субъективность. Ведь как богоподобное существо он обладает волей и разумом. Но было очевидно, что одновременно человек есть телесное создание, а посему является бренным и нуждается в спасении. Таким образом, смысл жизни виделся в освобождении людей от влияния всего того, что умаляет их высокую природу, несет зло и подвержено тлену. В ходе спасения происходит приобщение человека к Богу: суть спасения виделась в возвышении человеческой духовности. Этот принцип открывал возможность для самостоятельных действий людей, основанных на собственной мотивации поступков и осознанном выборе. Вместе с тем конечной инстанцией, задающей общую направленность поведения людей, здесь также выступал Бог.

Признание Бога основой бытия вынуждало сделать следующий шаг, объявив его творцом всего сущего. Этим объясняется появление в философии такого принципа, как креационизм (от лат. creatio – творение). Согласно данному принципу, все явления предметного мира оказывались относительными и несамостоятельными. Абсолютный Бог создал их из ничего. Возникшие таким образом вещи меняются, стареют, стремясь вновь стать ничем.

Как творец Бог в скрытом, неразвернутом виде содержит в себе все возможное. С этой идеей связан провиденциализм (от лат. рго-videntia – предвидение). Принятая логика рассуждений подводила к выводу о предопределенности событий. В этом принципе хорошо просматривается налет фатализма, некоей изначальной заданности природных процессов и человеческих судеб. В то же время провиденциализм вызывал живой интерес к проблеме взаимосвязи бытия и мышления. Если события носят необходимый характер, то можно ли постичь скрытую за внешними случайными явлениями непреложность и неотвратимость происходящих процессов? Как выразить в словах добытые знания? Что представляют собой порядок, строение и целесообразность? Руководствуясь принципом провиденциализма, философы постоянно наталкивались на эти вопросы.

Следующая черта средневековой философии предстает в форме принципа откровения, который гласит: невозможно постичь надприродного Бога земными средствами. Его сущность обнаруживается только сверхъестественным способом с помощью веры. Истину можно найти как откровение в священных книгах.

Принцип откровения как культурное явление нельзя оценивать однозначно. Безусловно, он препятствовал исследованию природы, особенно опытного познания. Но одновременно он поощрял развитие экзегетики (от греч. exeggetikos – разъясняющий) – особой интеллектуальной техники, направленной на прояснение аутентичного смысла письменных текстов.

Нетрудно понять, какое большое значение средневековая философия придавала феномену веры и принципу откровения. Очевидно, этим объясняется ее склонность к ретроспекции и обращение к традиционным источникам знаний. Наиболее ценным произведением считалась Библия. Оценка достоинства идей осуществлялась по такой схеме: «Чем древнее, тем подлиннее, чем подлиннее, тем истиннее»[73]. Задачей философов было раскрыть смысл и правильно истолковать содержание священных книг. Особенно высоким авторитетом пользовались работы основателей церкви, ее «отцов». Суждения же самого философа не имели большого значения. Вполне логично поэтому сложилось отрицательное отношение к новаторству: его рассматривали как признак суетной гордыни. Не случайно достоинство философа усматривали в его эрудиции. Однако даже в таких сложных условиях философия не была полностью закрыта для новаций. Часто комментарии христианских и языческих авторов служили только фоном для изложения собственных мыслей.

Средневековая философия освободила человека от космической заданности его бытия, которая пронизывала античное мировоззрение. Повышенное внимание к субъективным свойствам индивида постепенно подводило к представлению о «внутреннем» человеке. Это был значительный шаг к осознанию людьми своей самостоятельности и свободы. Он стал важной предпосылкой становления человека как подлинного субъекта творческой деятельности.

В развитии средневековой философии выделяют три этапа: апологетика (II–III вв.); патристика (IV–V вв.), схоластика (VI–XIV вв.).

Главным признаком апологетики было выдвижение и теоретическое осмысление идей, содержание которых связано с библейскими сюжетами, и формирование на этой основе новой традиции религиозно-философского мышления. Этап заканчивается 325 г., когда состоялся Никейский собор, на котором были приняты Символы веры.

Патристика (от лат. pater – отец) была связана с деятельностью основателей христианской церкви. Она выработала специфический стиль мышления, выдвинула основные проблемы, присущие средневековой философии, и ввела в оборот новые понятия. Кроме того, патристика сформировала символический менталитет, сущность которого в иносказательном толковании священных текстов и представлений, по которому любое явление содержит в себе помимо того, что мы в нем непосредственно замечаем, еще некий тайный и высший смысл.

Схоластика (от лат. schola – школа) ориентировалась на рациональное истолкование религиозных идей и систематизацию выдвигаемых положений. Это своего рода школьная философия, которая преподавалась в церковных учебных заведениях и средневековых университетах.

Весьма показательно, что на протяжении всего развития средневековой философии параллельно с рациональным анализом проблем существовала мистика, которая стремилась установить прямые отношения с Богом. Мистическая философия строилась как рефлексия над трансперсональным религиозным опытом индивида.

Необходимо отметить, что долгое время европейская средневековая философия развивалась преимущественно на основе собственных традиций. Но в период поздней схоластики большое влияние на нее оказала ближневосточная философская мысль.

Итак, существенным компонентом средневековой философии стал анализ феноменов религиозного сознания. Она утвердила новый взгляд на место человека в мире. Особый интерес был проявлен к проблеме взаимоотношений внешних и внутренних стимулов в действиях людей. Сложился специфический стиль мышления, ориентированный на теоретическое воспроизведение некоторых стереотипов сознания, вращающихся вокруг сюжетов первопричины и души, знаний и веры, добра и зла и т. д. Некоторые из поставленных тогда проблем до сих пор сохраняют свою остроту. Так, большой интерес у современных философов вызывают проблемы отчуждения личности, человеческого одиночества, определенной направленности социальных процессов и др. Можно с уверенностью сказать, что без анализа философской культуры Средневековья невозможно понять дальнейшее развитие европейской мысли.

Апологетика

В момент появления христианской идеологии для нее не нашлось свободной интеллектуальной ниши. Эта идеология была вынуждена утверждать свое право на существование в жесткой конкуренции с развитой и утонченной античной философией. Непросто складывались их отношения – от резкой конфронтации до использования некоторых идей античных мыслителей в качестве интеллектуального инструментария. Вместе с тем для поздней античности становится характерным движение философии навстречу религии, сакрализация содержания некоторых философских теорий.

Родиной христианской религиозной философии был город Александрия – крупнейший центр эллинистической культуры. Местные власти отличались большой толерантностью. Они поощряли развитие не только греческой, но также египетской и ближневосточной культур, которые здесь издревле существовали. Неудивительно, что интеллектуальная жизнь Александрии стала напоминать бурлящий котел, в котором смешивались различные вероучения – гностицизм и манихейство, иудаизм и христианство, сплавляясь воедино с философскими учениями пифагорейцев, стоиков и неоплатоников. Образованные эллины проявляют значительный интерес к иудейскому духовному наследию. Ими предпринимаются попытки осмыслить религиозно-мифологические предания Библии в понятиях греческой философии. В то же время возникла острая потребность оправдать разумом религиозные суждения. В этих целях применяется аллегорическое толкование текстов Священного Писания, т. е. метод экзегетики.

Много сделал для становления религиозной философии Филон Александрийский, годы жизни которого приходятся на начало I в. Он стал великим мастером экзегетики. Филон в целом правильно судил, что за внешней формой мифа или исторического предания скрывается глубокий духовный смысл. Одним из важных условий проникновения в тайну Ветхого Завета служит, по его мнению, основательная научная и философская подготовка. Филон был первым философом, для которого идея Бога стала главным объектом анализа. Античные категории Единого, Мирового ума и Мировой души он передает в определениях ветхозаветных текстов. Результатом оказывается превращение Единого в личностного Бога, Мирового ума – в Логос, или слово, а Мировой души – в сотворенный мир. Впервые в учении Филона Бог приобрел личностные качества, а Логос стал посредником между творцом и вещественной действительностью.

Спустя столетие после деятельности Филона Александрийского достигает расцвета учение гностиков (от греч. gnosis – знания). Сторонники гностицизма пытались дать философское обоснование христианскому вероучению. Ядром их мировоззрения была мысль о раздвоенности всего сущего на свет и тьму, на добро и зло. Носителем света и добра является дух, а все злое и темное зависит от материи.

Гностиков живо интересует фундаментальная проблема: откуда в мире зло? Стоит заметить, что в христианском мировоззрении она играет исключительно важную роль. Чтобы решить проблему, гностики допускают существование двух богов: Бог-творец и Бог-спаситель. Первый создает из несовершенной по своей сущности материи телесный мир. Второй выступает гарантом и спасителем человечества. Считалось, что спасение невозможно без собственных усилий человека, а это предполагает возвышение духа над плотью.

Гностическое понимание зла и разрабатываемая данным течением идея спасения несомненно повлияли на становление христианской философии. И все же церковь отвергла гностицизм. Ее не устраивало, что многие из его сторонников отказались от Ветхого Завета. Кроме того, их учение было слишком сложным для необразованного верующего. Вызывало недоверие также придание материи независимого от Бога статуса, что разрушало монотеистическую картину христианства.

Близким к гностицизму было манихейство (от имени персидского проповедника Мани, или Манихеуса), которое возникло в III в. Оно опиралось на идеи древней персидской религии зороастризма, где также царила мысль об извечной борьбе света и тьмы. Но противоположность этих двух начал в манихействе достигает крайнего выражения. Материя вечна, согласно данному учению, и представляет собой неистребимую тьму. Если свет есть Божественное начало, то тьма имеет дьявольскую природу. Они непримиримы, и борьба их неизбежна.

Социально-нравственные сюжеты манихейства, направленные на устранение зла, были достаточно привлекательны для христианства, а вот мысль о принципиальной неискоренимости зла оказалась неприемлемой. Вполне понятна поэтому отрицательная реакция церкви на манихейское учение: оно было объявлено ересью. Между тем общины манихеев существовали на протяжении почти всего Средневековья, оказывая заметное влияние на состояние общественной мысли.

Самые ранние попытки собственно христианского философствования относятся ко II в. Его содержание определялось не только духовным потенциалом этого вероисповедания – в немалой степени оно зависело от общего контекста сложившейся социально-культурной ситуации. Суровые условия становления раннего христианства вынуждали его бороться за свое сохранение. Вот почему первые христианские философы получили название апологетов (от греч. apologetikas – защищаюсь). Они стремились убедить властителей и образованных людей в оправданности христианского вероисповедания. Делалось это в форме философской рефлексии над идеями, что высказаны в Библии и Евангелиях. В этом им существенно помогал уже накопленный опыт религиозно-философского мышления.

Апологеты выбирали разные направления интеллектуальной деятельности: одни вступали в полемику с язычниками, другие – с еретиками, одни выражали приверженность эллинской духовной культуре, другие были ее одержимыми критиками. Интересно, однако, то, что даже противники античной философии пользовались некоторыми ее идеями и методами, чтобы утвердить свои взгляды.

Плотин

Наиболее значительное влияние на формирование патристики оказал неоплатонизм. Основатель школы Плотин (ок. 203–270) систематизировал и трансформировал учение Платона. Он использовал также некоторые идеи Аристотеля и стоиков. Апологетам нравилось неоплатойовское понимание субстанции: их привлекло то, как объяснялось ее воздействие на процесс упорядочения мира. Весьма заманчиво выглядела и мысль о способности людей преодолевать невзгоды материального бытия и приобщаться к высшему благу. Такое понимание неоплатонизма сложилось, однако, у апологетов не сразу – было и взаимное отрицание, и резкая критика. Но в конечном счете победило стремление к философской рефлексии, методы которой были довольно основательно разработаны неоплатонизмом. Это предопределило на многие столетия вперед большое влияние неоплатонизма на европейскую и ближневосточную культуры.

В качестве субстанциальной первоосновы сущего Плотин, как и Платон, признавал Единое. Но в отличие от своего предшественника он выносит Единое за пределы мира. Единое ни от чего не зависит. Оно самодостаточно, т. е. является абсолютным. Единое не тронуто временем и пребывает в вечности. Положительными его характеристиками выступают благо и свет.

Интересно объяснение Плотином отношений Единого с миром. Знаменитый эллин пользуется для этого понятием эманации (от лат. emanatio – истечение), которую понимает как излучение Единым всего возможного бытия. Так осуществляется умножение реальности. Процесс сопровождается деградацией каждого последующего слоя сущего. Первым отблеском Единого оказывается возникающий Мировой ум, который уже является множественным: в нем содержатся различные идеи. Ум обладает двойственной природой. В отношении к Единому он предстает нерасчлененным целостным образованием, но в отношении к своим идеям он оказывается внутренне расчлененным и множественным. Размышляя над своим содержанием, Ум тем самым творит идеи. Дальнейшая эманация порождает Мировую душу, которая уже существует во времени. Она соединяет сверхчувственный и вещественный миры. Сама душа бестелесна. Ее связь с Единым опосредована Умом. Отраженные в душе идеи приобретают характер родовых и видовых форм, служащих образцами, по которым формируются конкретные чувственно воспринимаемые предметы. С помощью идей-форм душа управляет Космосом. Она является источником происходящего в мире движения. Продолжение эманации генерирует явления природного мира. У природы также две стороны. Лучшая ее часть напрямую связана с Мировой душой и представлена бесконечным множеством исходных образцов, которые выступают в функции «семян» вещей. Другая же ее часть определяется материей, которая признается полной противоположностью Единого. Материя есть тьма и зло. А так как материя не самостоятельна, то и зло не равномощно добру. Оно означает лишь нехватку последнего.

Плотин полагал, что процесс деградации сущего, связанный с нисхождением Единого, вполне можно преодолеть. Многое, в принципе, способно восходить к Единому, в ходе чего преодолевается разобщенность явлений. Особенно рельефно устремленность к благу проявляется в поступках человека. Если безнравственное поведение удаляет от Единого, то добродетельный образ жизни, напротив, приближает к нему.

Итак, новации неоплатоников были достаточно благосклонно приняты христианскими мыслителями. Особенно притягательной выглядела идея генерации сущего Единым. Только в соответствии с традицией Священного предания она приобретает в работах религиозных философов форму творения мира супранатуральным Богом из ничего. По отношение к тезису о безличном характере Единого у них однозначно критическое, что вполне понятно – ведь его аналог, христианский Бог, обладает индивидуально-личностными качествами. Процесс становления христианской философии представляет большой интерес потому, что он демонстрирует столкновение двух форм общественного сознания, которые представляют разные типы миропонимания. Догматизм религии и свободный поиск истины философией несовместимы, как лед и пламя. Неудивительно, что христианский теолог и писатель, глава Александрийской богословской школы Климент Александрийский (? – до 215), высоко оценивая роль философии, все-таки отводил ей служебную функцию – быть средством рационального осмысления религиозных идей. Инструментальное понимание предназначения философии сохранится в течение всего Средневековья и даже перейдет в некоторые современные философские школы. Бесспорно, оно заметно сдерживало поиски истины.

Ирония человеческого существования, однако, в том, что, казалось бы, совершенно очевидное вдруг становится весьма сомнительным.

Философия никогда не была и по своей природе не может быть слишком послушной исполнительницей чуждых ей принципов. Свойственное ей стремление все понять и разъяснить постепенно размывало догматические суждения. Остановить этот процесс не смогли даже запреты инакомыслия и репрессии против духовных новаторов. Средневековая философия постепенно готовила интеллектуальный прорыв к новому видению мира и новой форме социальной организации жизни.

Между тем встреча двух форм мировоззрения дала неожиданный результат в виде теоцентрической философии. В многочисленных трудах христианского теолога, философа, фиолога Оригена Александрийского (185–254) уже делается попытка привести в систему знания, основанные на идее Бога. Ориген первый в христианской литературе высказал мысль о нематериальности и бесконечности Бога. Как единое самостоятельное бытие Бог есть монада (от греч. monas – единица), а как абсолютно простое начало всего он является генадой (от греч. genes – рождающий). Под влиянием неоплатоновского учения об эманации Ориген считает Бога-сына и Бога-духа отдельными этапами излучения Бога-отца. Если Бог-отец находится за пределами материального бытия, то Христос принадлежит этому миру и является Логосом, т. е. разумной силой. Бог-сын есть отблеск Бога-отца, он посредник между относительным земным существованием и абсолютным внематериальным бытием. Трансцендентный Бог творит мир через своего сына Христа. Процесс творения вечен, как и сам Бог. Каждый созданный мир ограничен в пространстве и времени.

Становление христианской философии происходило тогда, когда наблюдалось глубокое разочарование в интеллектуализме античной культуры. Основанные на разуме философемы уже не могли стать средством разрешения жизненных коллизий. Естественно, в патристике все больший вес набирает иррационализм.

Категория веры, которая отражает внерациональный способ постижения действительности, становится одной из центральных в христианской философии. Христианский теолог и писатель Тертуллиан (ок. 160 – после 220) замечает, что когда мудрость мира выглядит безумием перед напором жизненных проблем, тогда нужно развязывать узлы коллизий другим способом: то, что признавалось безумием, должно стать мудростью. Тертуллиан подводит итог подобным рассуждениям знаменитым афоризмом: «Верую, потому что абсурдно». Несмотря на весь антиинтеллектуализм Тертуллиана, он правильно понимал: за тем, что порой кажется нам абсурдным, может скрываться великая тайна.

Первый основательный анализ отношений между верой и знаниями осуществил Климент Александрийский. Он избегает распространенных тогда суждений, выраженных в альтернативе: либо вера есть самостоятельное явление, что делает ненужными любые знания, либо существуют какие-то особые знания, которые исключают всякую веру. Климент отстаивал равную необходимость того и другого.

Знания, согласно Клименту, имеют высокую ценность. Они помогают понять вещи, раскрывают взаимоотношение людей с Богом и миром. Но знания не существуют помимо веры. Элементы веры всегда присутствуют в знаниях. Их можно найти в исходных аксиомах, интуитивных суждениях, научных допущениях и т. д. Климент убежден, что существует неделимое единство знаний и веры. Вера без знаний – как фундамент без дома. Но у нее свои преимущества: вера – нечто вроде свернутых знаний, которые мы получаем как дар, когда доказательства излишни. Кроме того, вера доступна всем, чего не скажешь о знаниях.

Разумеется, исследование апологетами веры преследовало прежде всего цель оправдать религиозное мировоззрение. Без веры все рассуждения о потустороннем мире становятся очень проблематичными. Важно, однако, что была создана традиция изучения внерациональных форм постижения действительности и высказаны глубокие суждения относительно места феномена веры в духовной культуре общества.

Таким образом, в начале I тысячелетия сформировалась христианская религиозная философия. Определяющими факторами ее становления были, во-первых, наличие в Римской империи развитой философской традиции и, во-вторых, внутренняя потребность в укреплении христианской идеологии. Начальный этап средневековой философии отличают следующие особенности:

♦ переоценка ценностей античного общества;

♦ разработка теоретического миропонимания, смысловым центром которого была идея Бога;

♦ постановка проблемы веры как необходимого элемента культуры.

Созданный апологетами синкретический религиозно-философский стиль мышления будет доминировать в течение всего средневекового периода истории. О них сохранится память как о мыслителях, отстоявших в исключительно тяжелых условиях социально-культурных перемен право философии на существование.

Патристика. Августин Аврелий

После Никейского собора складываются классические образцы средневековой философии. Именно на этапе патристики были выработаны те представления о Боге и мире, человеке и обществе, познании и вере, которые на многие века определили стиль европейского мышления. Формирование средневековой философской парадигмы прежде всего связано с творчеством Афанасия Александрийского, Григория Назианзина, Григория Нисского и Августина Аврелия, прозванного Блаженным.

Августин Аврелий (Блаженный)

Особенно колоритной и масштабной фигурой среди разработчиков стержневых идей христианской философии, безусловно, является Августин Аврелий (354–430). Родился он в г. Тогасте в Северной Африке, в семье римского патриция. Юность Августина была беззаботной, дни проходили в веселых развлечениях. Затем наступило время напряженных поисков своего жизненного кредо. Он обучался риторике, а вскоре и сам стал преподавателем красноречия. Творческий путь Августина представляет собой сложную духовную эволюцию. Вначале он разделяет языческие взгляды на мир. Затем Августин пытается найти истину в манихействе, но разочаровывается и становится скептиком. Стремление к духовной устойчивости обусловило продолжительное увлечение Августина неоплатонизмом. Наконец, уже в зрелом возрасте он принимает христианство и делается его ревностным сторонником. С этих пор Августин ведет суровый образ жизни. Современники характеризуют его как непоколебимого борца с идейными противниками христианства. Парадокс в том, что спустя тысячу лет некоторые из его собственных идей объявят ересью.

Духовные приобретения Августина на разных этапах индивидуальной эволюции навсегда останутся в его сознании. Обработанные творческой мыслью автора, они предстают на страницах его книг. Переход на позиции христианского мировоззрения вовсе не означал для Августина отказ от античной культуры – он всегда был ее утонченным ценителем. Величайшей находкой Августина стала идея развития, неведомая античным авторам.

Бог и мир. Предметом устойчивого интереса Августина является бытие. Он согласен с неоплатониками в том, что подлинное бытие должно отличаться неизменностью, самотождественностью и вечностью. Но если у Плотина – это Единое, которое господствует над миром, то у Августина – это Бог. Поскольку всегда равное себе бытие абсолютно и неизменно, постольку оно существует вне времени. О Боге нельзя сказать «раньше» или «позже». Он всегда пребывает в «теперь». Такое бытие является простым и неделимым. Здесь отсутствует нечто возможное, а представлено только актуальное, наличное.

Августин разделяет взгляд Аристотеля, согласно которому материя есть «чистая» возможность. На этом основании он делает вывод о том, что действительно сущее, т. е. Бог, нематериально. Более того, оно не только вне времени, но и вне пространства. Тем самым обеспечивается повсеместное присутствие Бога. Нематериальное бытие не может быть упорядочено определенным образом. По необходимости оно оказывается «чистой» формой. Как абсолютное бытие Бог выступает в качестве субстанции, что служит источником любого Другого относительного бытия.

Текучие, изменчивые вещи коренным образом отличаются от неизменного бытия своей сложностью. Августин признает их также субстанциями: ведь они являются субъектами своих свойств. Только их субстанциальность уже относительна. Все изменяющиеся субстанции состоят из формы и материи. Внутренняя форма обеспечивает единство вещи. Через форму вещи приобщаются к неизменному бытию.

Августин убежден в объективности природы. Характерной ее особенностью он считает существование во времени. А коль так, то это не самодостаточное бытие. Мир должен иметь внешнюю производящую причину, которая содержится в вечной субстанции. Как самодостаточная субстанция Бог находится вне фатального круга перемен. Актом свободной воли он творит мир. И материя, и форма создаются им из ничего. Вот почему печать ничтожности заметна на всех вещах.

Августин придерживается мысли, что все вещи и явления были созданы Богом сразу в виде неких «семян» и внедрены в материю. Как женщина, которая ждет ребенка, материя вынашивает в себе зародыши будущих вещей. Каждое явление развивается из зерна естественным путем, когда наступает соответствующая пора.

Большой интерес вызывал у Августина вопрос о взаимной согласованности природных явлений и о целесообразности действительности. Только сегодня, в век компьютерных технологий, осознана его поистине бездонная глубина. Сам Августин в соответствии с принятой традицией рассуждал так: гармоничная связь всего, что происходит в природе, обусловлена взаимным соответствием божественных идей, на основе которых создан мир. Хотя эта проблема далеко не решена христианским философом, сама ее постановка уже является значительным достижением.

Августин совсем иначе рассматривает проблему времени, нежели его предшественники. Во-первых, время для него есть мера существования преходящих вещей. Во-вторых, у времени выделяется субъективный аспект. Человек всегда фиксирует только настоящее. Между тем прошлое есть лишь свойство нашей памяти, а будущее – это наша надежда. В-третьих, Августин отказывается от господствовавших тогда представлений о циклическом движении времени. Однозначно циклическое истолкование этого феномена ничего не дает для познания истории событий. Реальное время необратимо, поэтому история никогда полностью не повторяется, она имеет линейный характер. Эта замечательная идея создала необходимые условия для осмысления открытости бытия, уникальности каждого события и неисчерпаемого разнообразия мира, который беспрерывно обновляется.

Человек и общество. Творчество Августина современному читателю интересно тем, что он не просто рассуждал о Боге, Космосе и истории общества. Философ настойчиво пытался понять судьбоносные для людей, или экзистенциальные, проблемы: сущность человека, смысл жизни, состояние счастья, роль совести и т. д. Христианский мыслитель недоумевает по поводу того, что «люди идут дивиться горным высотам, морским волнам, речным просторам, океану, объемлющему землю, круговращению звезд, а себя самих оставляют в стороне»[74].

Августин замечает, что человек сам для себя является большим вопросом и далеко не всегда осознает, что он такое. Философ выделил и описал ряд присущих человеку особенностей, связанных с определением индивидом своего отношения к действительности, мотивацией им действий и выбором поступка. Единство таких черт стало основой для введения понятия «внутренний человек», которого не было в античной философии. Однако человек – существо противоречивое. Уже его происхождение из ничего таит угрозу порчи и гибели – он тянется к небытию. Но это лишь возможность смерти. Только грехопадение, понятое как гордыня и отход от Бога, делают такую возможность реальной.

Человек состоит из тела и души. Созданная Богом, как и тело, душа в отличие от него бессмертна. Она должна заботиться о теле. Единство души и тела придает человеку особый статус в мировой иерархии. Он вмещает в себя все возможности остального мира: способность чувствовать, двигаться, мыслить. Кроме того, он умеет пользоваться природными явлениями.

Августин видит, что жизнь людей пронизана множеством разнонаправленных чувств – любви и ненависти, надежды и разочарования, вины и уверенности. Так он сталкивается с фундаментальной проблемой добра и зла. Философ решает ее с антиманихейской позиции. У зла нет своей причины. Оно возникает там, где вещи лишены полноты бытия. Абсолютное зло – это ничто. А основой морального зла служит несовершенство человеческого разума и воли. Распущенность воли и неспособность разума подчинить себе порочные страсти – вот путь к злым поступкам. Свобода воли открывает дверь злу, но она же позволяет избежать его.

Августин вводит в философию понятие любви, которую понимает как человеческое проявление космической силы, что влечет вещи к их естественным местам. Наши поступки обусловлены тем, что мы любим. Как известно, человека отличает осознанное отношение к тому, что вызывает симпатию, потому мы и отвечаем за свое поведение. В результате происходит удивительная метаморфоза, и уже от нас зависит, кого и что любить.

В теории Августина любовь оказывается тесно связанной с волей. Последняя рассматривается как осмысленное отношение к собственным склонностям. Счастья достигает тот, чьи цели отвечают высокому предназначению человека. Все остальное – не более чем средство достижения этих целей.

Нельзя не отметить одно серьезное противоречие, которое содержит учение Августина о человеке. С одной стороны, он признает за каждым человеком свободу воли. Правда, философ понимает ее своеобразно. Свободная воля для него есть переживание людьми собственной независимости. Можно согласиться, что это действительно важная составляющая свободной воли, однако последняя не сводится к переживаниям. С другой стороны, проводится мысль о том, что самостоятельно, без Божьей благодати человек не может спастись от груза неверных поступков, которые его делают грешником. Бог произвольно выбирает для спасения отдельных людей. Получается, что судьба каждого человека предопределена.

Одним из бесспорных достоинств теории Августина было выделение им не только индивидуально-личностных качеств человека, но и его социальных характеристик. Августин первым взглянул на историю как на процесс совместных действий людей, отметил ее объективность и закономерность. Вот почему его считают основателем философии истории.

Большое преимущество августиновской концепции исторического процесса в том, что при всей уникальности социальных событий она делает историю предсказуемой. Надо только помнить о религиозной основе его теории. Религиозный акцент заметен уже в ее главном положении: история выглядит, как стрела, выпущенная из лука, – у нее своя траектория, где имеются начало и конец. Начало – это создание Богом человека, конец – это Страшный суд. Действительная необратимость истории осмысливается Августином через события религиозного предания.

Примечательно, что этого философа интересует не столько хронология истории, сколько ее логика. Он полагает, что у истории есть смысл. Ее цель – повсеместное утверждение христианства. В границах главной цели каждая эпоха выполняет свое назначение. История в целом осуществляет испытательную, освободительную и спасительную миссии.

Августин категорически заявляет, что в идеале общество должно служить людям – эта мысль сохраняет высокую актуальность по сей день. Такое общество строится на основе духовных связей. Но реальное общество часто деформирует свою основу: отношения в нем устанавливаются не на базе единых идеалов, а с использованием принуждения. Разрываемые эгоизмом и враждой семья, различные сообщества и государство тянутся к интеграции и единству. Гармоничную совместную жизнь можно создать на основе мира, который должен стать высшим идеалом общества.

Познание и вера. Размышляя о сущности Бога, природы и человека, Августин оказывается перед проблемой познания и веры. Он хорошо понимает, как велико значение веры в жизни людей, и выделяет такие ее типы, как доверие, уверенность, приверженность и достоверность. Доверие философ противопоставляет не познанию, а пониманию. Вера существует раньше понимания, считает Августин. Ученик сначала просто доверяет словам учителя и только потом начинает понимать их смысл. Вера нужна, чтобы понимать. Религиозная вера, с его точки зрения, не противостоит разуму, только она направлена на Бога.

Вера рассматривается Августином еще и в контексте отдельных моментов познания, когда она выступает в форме приверженности, достоверности и уверенности. В ходе познания вера оправдывается знаниями и превращается из слепой в зрячую, т. е. рационально обоснованную.

Задачу познания христианский философ видит прежде всего в обнаружении и раскрытии явлений материального мира. Постижение вещей возможно благодаря относительному тождеству объекта и субъекта. Августин разрабатывает оригинальную теорию подобия. Познавательный образ выражает нечто внешнее, но в особой форме: душа идеализирует вещи и тем самым приподнимает их до себя. А чтобы постичь сверхприродный божественный мир, душа сама должна возвыситься, хотя она никогда не может охватывать всю полноту потустороннего бытия.

Августин различает чувственное и рациональное познание, отмечая, что они связаны между собой, но выполняют разные функции. Чувства только фиксируют воздействие вещей. Причем человек активно участвует в познавательном процессе. Ощущение является определенной реакцией души на воздействие вещи. Чувства, таким образом, выступают в качестве вестников внешнего мира.

У разума – иная задача: он осуществляет логический анализ чувственных данных – сопоставляет их, оценивает и делает выводы. В результате совместного действия чувств и разума мы получаем знания о предметах.

Августин также допускал, что разум в силу принципа подобия вступает в прямой контакт с духовными явлениями, обнаруживая их сущность. Здесь очевидна дань мистической традиции религиозного мышления.

Творчество блестящего мыслителя Августина Аврелия заняло видное место в разработке парадигмы европейской средневековой философии. Г.Г. Майоров видит миссию Августина в такой трактовке платонизма, которая сделала это учение ценным для церковной идеологии[75]. Но дело не только в этом. Августин разработал новую концепцию, объясняющую характер существования человека в мире и затрагивающую основные блоки предметного поля философии: бытие, человеческая судьба, познание. Существенными его достижениями являются:

♦ специальный анализ внутреннего мира человека и выделение судьбоносных элементов его существования;

♦ обоснование активной роли человека в познании мира;

♦ идея развития общества.

Несмотря на определенные противоречия собственного мировоззрения и отсутствие строгой теоретической системы, Августин сделал значительный шаг в развитии философского сознания.

Ранняя схоластика

Начиная с V в. в Римской империи зарождаются феодальные отношения. Церковь становится крупным землевладельцем и влиятельным социальным институтом. Она поддерживает организационно, но прежде всего идеологически феодальный строй. Центр культурной жизни перемещается в церковные школы и монастыри.

Среди изучаемых в них предметов была и философия. Этим объясняется ее название «схоластика», или «школьная философия». Период с VI по X в. был временем ее становления. Его можно обозначить как раннюю схоластику.

Чем же отличалась схоластика от патристики? На этапе патристики решалась задача создания из положений священного писания в симбиозе с идеями античных мыслителей религиозно-философского учения о мире и месте в нем человека. Между тем как схоласты занимались приведением в порядок таких знаний, стремились сделать их доступными рядовому человеку того времени.

Возникновение феодализма сопровождалось в Западной Европе глубоким духовным кризисом. Города перестают быть средоточием образования, торговли и ремесел. На долгое время они остаются всего лишь административными центрами. Заметно слабеет институт государственности, и страны оказываются весьма аморфными образованиями. Наиболее организованной частью общества становится церковь. Крепнет ее связь с политической властью.

Социальные потрясения, вызванные крушением античной цивилизации, привели к интеллектуальной варваризации общества. Формирование новой системы образования происходило очень медленно. Монополия на обучение переходит к духовенству. Новое феодальное общество нуждается в определенных знаниях, и, естественно, ведется работа по их распространению среди варварских народов: собираются и переписываются произведения античных авторов, при монастырях налаживается обучение семи свободным искусствам, которые охватывали тривиум и квадриум. Большое значение имело составление Исидором Севильским, Бэдой Достопочтенным и Алкуином сборников, которые включали философские произведения древних греков. ІДерковь постепенно одерживает верх над варварами, которым удалось победить могучую империю.

К тому времени в Западной Европе были утрачены многие ценные произведения античных авторов, а те, что удалось сохранить, стали труднодоступными из-за слабого владения греческим языком. Обычно античное духовное наследие воспринималось опосредованно через патристику и в значительной мере оказывалось искаженным. Появляются некритические имитации работ отцов церкви, при этом нередко упрощается и огрубляется содержание их трудов.

Огромное значение в культурной жизни Средневековья приобретает трактовка и передача идей Священного Писания, исследование возможностей Слова. Среди занимающихся философией в связи с этим проявляется большой интерес к проблемам логики и языка. В частности, Алкуин рассматривает диалектику как способ систематизации положений христианской веры. В его работе «О разуме души» явно прослеживается стремление рационализировать христианское вероучение. Исидор Севильский разрабатывает правила аллегорического мышления. А Иоанн Скот Эриугена занят поиском смысла явлений. Большое значение для развития философской мысли Средневековья имело создание в 800 г. при дворе Карла Великого Академии, магистры которой серьезное внимание уделяют исследованию общих понятий – универсалий и совершенствованию экзегетики. Так, значительное развитие получил там анализ особенностей мифологического мышления.

Повышенное внимание к проблемам языка и мышления вызвало любопытную аберрацию (от лат. aberratio – отклонение от нормы) иносказательного толкования текстов, присущего патристике: неожиданно оно обернулось символическим пониманием самой природы. Обычной становится мысль, что окружающие нас вещи и происходящие события – это своеобразные проявления Божьей мудрости. Бог пользуется ими, чтобы обратиться к людям и сказать им: жизнь муравья есть поучение лентяю, а пламя свидетельствует об устремлении души ввысь.

Наиболее колоритной фигурой среди мыслителей этого периода был Иоанн Скот Эриугена (810–877), который в зрелые годы жил при дворе французского короля Карла Лысого. Этот философ хорошо знал греческий и латинский языки – последний становится в то время языком образования и науки, что открывало ему доступ к первоисточникам античной философии и патристики. Его теоретические воззрения выходили далеко за пределы церковной традиции. Неудивительно, что церковь не раз осуждала работы Эриугены. А папа Гонорий III даже распорядился сжечь его книгу «О разделении природы». Смелые мысли философа не нравились недоброжелателям-консерваторам. В споре с ним они не нашли лучшего аргумента, как физически ликвидировать философа. Эриугена был заколот монахами, которые словно в насмешку использовали для убийства острые инструменты для письма.

Чем же так взбудоражил общественную мысль этот неугомонный исследователь? Эриугена высказывает свежие и глубокие суждения по основным вопросам, которые волновали тогда интеллектуальную элиту: о возможностях разума, о сущности Бога и его взаимоотношениях с природой, о специфике бытия человека. Эриугена не соглашается с принижением разума. Между откровением и разумом нет противоречия, заявляет философ. Сильнейшим орудием разума является диалектика – под ней тогда понимали логику, которая позволяет раскрывать содержание природных явлений.

В оправдании высокой роли разума Эриугена порой даже теряет чувство меры и онтологизирует сами понятия, т. е. приписывает им реальное существование. Это имело одно любопытное следствие: Эриугена начал отождествлять телесные вещи с их мысленными характеристиками – величиной, формой, весом, плотностью и т. п. Затем он делает необычное заключение, что материальность тел является иллюзорной.

Эриугена создает оригинальный образ Бога. Его Бог – это не личность (именно такое толкование не принимали церковные иерархи). Бог понимается очень абстрактно. Он представляет собой определенные этапы в мировом процессе трансформации бытия, поочередно выступая как его начало, середина и конец. Здесь Эриугена вводит принципиально новый для монотеистического мировоззрения элемент. Бог уже не признается однозначно в качестве сверхприродной реальности. Размывается былой дуализм единого Бога и многообразной природы. Новая модель допускает их взаимное циклическое движение навстречу друг другу. А процесс творения принимает беспрерывный характер. Таким образом, Эриугена выдвинул оригинальную концепцию строения мира, которая представляет собой разновидность пантеизма (от греч. рай – все + Theos – Бог).

Нельзя не отметить еще одну существенную черту этой модели реальности. Статическая картина мира уступает в ней место динамической. Бытие рассматривается здесь как единая целостная система, которая функционирует в определенном ритме.

Не менее удивительным для того времени является и учение Эриугены о человеке. Философ настойчиво стремится обосновать и продемонстрировать ценность человека, доказать его особую, исключительно высокую роль в мироздании. Вопреки распространенным тогда представлениям о никчемности и мизерности человека он утверждает, что жизнь человека имеет значение для судьбы всего Космоса. Нормальным является состояние общности человека с окружающей его действительностью. Как микрокосм человек концентрирует в себе наиболее существенные черты остального мира. Отпадение человека от мира есть проявление греха, оно искажает сущность личности. Вовсе не случайно Эриугена полагал, что «важнейший и едва ли не единственный путь к познанию истины – сначала познать и возлюбить самое человеческую природу»[76]. Самопознание человека становится, таким образом, необходимым условием постижения мира.

Коль Бог как исходное начало имеет вневременную сущность, то он не вмешивается в повседневные дела людей, которые существуют во времени, а предопределяет только общую их направленность к добру и свободным действиям. В итоге каждый человек обретает чудесную возможность самостоятельно оценивать вещи, события, поступки и строить свою судьбу.

Итак, эволюция средневековой философской мысли на данном этапе осуществлялась на фоне снижения общего уровня духовной культуры общества. Существенное влияние на стиль философского мышления оказывала новая система образования, которая строилась на фундаменте религиозно-мировоззренческих представлений. В условиях доминирования церкви в системе социальных институтов философское развитие идет в русле ориентиров, задаваемых теологией. К достижениям философии этого периода следует отнести:

♦ исследование способа выражения мысли в слове;

♦ анализ логических средств описания необходимых связей между явлениями;

♦ постановку проблемы универсалий;

♦ определение гносеологического статуса символа;

♦ попытку создать динамическую картину мира.

Арабоязычная философия Средних веков

Ближневосточные страны достигли в Средние века достаточно высокого уровня развития своей культуры. До конца XII в. государства Восточного Средиземноморья опережали Западную Европу по многим показателям духовной жизни. Хорошо известны успехи ученых этого региона в медицинской практике, географических исследованиях, развитии математики и астрономии. Очень важно, что здесь не было, как на европейском Западе, перерыва в духовной эволюции общества: через Византию Восток сохранил историческую связь с античностью. На Ближнем Востоке сформировалась весьма своеобразная философия, во многом отличная от европейской. Одной из ее предпосылок также было религиозное мировоззрение. Религия ислама, которая здесь возникла, в определенном смысле более строга в отстаивании монотеизма, нежели христианство. Большую роль в развитии философии ближневосточных стран сыграл и арабский язык, который в то время стал языком литературы и науки в этом регионе. Им пользовались ученые разных национальностей.

Знаменитым арабским философом был аль-Фараби (870–950). Он родился в г. Фараби на территории современного Казахстана. В Багдаде, столице халифата, аль-Фараби получил блестящее образование, а значительную часть жизни провел в Сирии.

Аль-Фараби

Аль-Фараби выделялся разносторонностью своих интересов: он был хорошим врачом, отличным музыкантом, преподавал риторику. Но главной его заслугой стало создание широкой системы философии – она охватывала наиболее важные сферы отношений человека с миром.

Аль-Фараби рассматривает философию как специальную отрасль совокупных знаний. Ее задача – исследовать коренные вопросы бытия, выявлять его основополагающие факторы. Аль-Фараби делит бытие на две части: вещи, существование которых нуждается во внешних причинах, и вещи, существование которых определяется собственной природой. Первый вид связан со случайными обстоятельствами, меж тем как второй носит необходимый характер и присущ только Богу.

В теории аль-Фараби Бог предстает в качестве некоего Абсолюта. Он бестелесен, един, неделим и лишен противоположностей. К нему не подходят личностные характеристики. Философ приписывает первосущему только жизнь, волю и всемогущество.

Какое же место в созданной аль-Фараби картине мира занимает человек? Сущность человека, согласно мыслителю, в том, что у него есть душа, которая совершенно отличается от тела. Несмотря на это, душа зависит от тела. Вместе с тем она сама направляет действия тела. Душа обладает такими способностями, как ощущение, понимание, чувство красоты и совершенства.

Аль-Фараби был уверен, что главной целью человеческой деятельности является счастье. Необходимыми условиями его достижения выступают воля, свобода и знания. Именно они позволяют сделать осмысленный выбор. Философ понимал значение социально-культурных факторов для человеческого счастья. Он справедливо отмечал, что счастье возможно только при совместной деятельности людей. Арабский мыслитель при этом указывал на противоречие между ограниченными способностями отдельных людей и беспредельностью их потребностей. Он делает правильный вывод, что общество позволяет преодолевать данное противоречие. Аль-Фараби обращает внимание на важное значение для общего дела разграничения функций, выполняемых отдельными социальными группами. Восточный философ обосновывает положение, согласно которому взаимодополнительность различных функций обеспечивает устойчивость социального целого.

Крупным ближневосточным философом Средневековья является Абу Али ибн Сипа (980 1037), более известный в Европе под латинизированным именем Авиценна. Родился он недалеко от Бухары в семье знатного сановника. Авиценна был исключительно способным учеником. В десять лет он чуть ли не наизусть знал Коран, легко ориентировался в мусульманском праве, имел большой успех в изучении математики, физики, логики. Предметом особого увлечения будущего философа была «Метафизика» Аристотеля. По его собственным словам, он перечитал это произведение около сорока раз.

Абу Али ибн Сина (Авиценна)

Значительное место в жизни Авиценны занимала медицина. Он стал блестящим врачом и выдающимся теоретиком медицины. Еще семнадцатилетним юношей Авиценна избавил от тяжелого телесного недуга эмира Бухары, который уже прощался с жизнью.

Фундаментальный труд знаменитого ученого «Канон медицины» много веков служил наставлением для практикующих врачей. Свои философские воззрения Авиценна изложил в многочисленных книгах, наиболее известной из которых является «Книга спасения», состоящая из 18 томов. За разностороннюю глубокую и плодотворную научную деятельность Авиценну прозвали «Князем ученых».

Мыслителя живо интересовали проблемы познания. Он различает чувственное и рациональное познание. Помимо них Авиценна выделяет еще интуицию как непосредственное видение истины. Последующее развитие философии и науки, однако, не подтвердило отрыва интуиции от иных познавательных способностей людей, характерного для учения Авиценны. Как сын своего времени Авиценна не был лишен мистических представлений. Это выразилось в суждении, что святые и пророки способны непосредственно созерцать истину.

Авиценна оптимистически оценивал возможности человека постигать мир. Следом за Аристотелем он придает большое значение при изучении мира теории взаимоотношения материи и формы. ЕІндивидуальность вещей философ связывает с материальным субстратом, а в форме видит общую сторону явлений. Реально форма существует как общее, но представленное в единичных вещах. Затем в виде абстрактных понятий она переходит в сознание человека. Ученый допускал, что наиболее близкая к земле космическая сфера обладает деятельным разумом, порождающим идеальные формы, которые являются чем-то вроде генетического кода. Укореняясь в материи, они обусловливают возникновение конкретных вещей.

Как ученый с богатой естественнонаучной базой Авиценна стремится к объективному истолкованию природных явлений. В этих целях он предлагает в границах религиозной доктрины философское объяснение независимости материальных процессов от сверхприродного начала. Ближневосточный мыслитель – сторонник концепции, согласно которой бытие делится на абсолютно необходимое, каковым является Бог, и возможное, которое образуют единичные вещи. Необходимость существования таких вещей относительна. Важнейшей отличительной особенностью абсолютного бытия является совпадение сущности и существования – эта мысль окажет в дальнейшем сильнейшее влияние на развитие христианской философии. У абсолютного бытия нет потребности в чем-то ином для поддержания своего существования. Иначе в сфере единичных вещей. Сущность каждой из них зависит от других вещей, с которыми она взаимодействует. Сквозная связь вещей и явлений образует бесконечную цепь причинности. Исследуя причинные отношения, люди раскрывают подлинную природу вещей.

Как же соотносятся между собой абсолютное и относительное бытие? Чтобы разъяснить этот вопрос, Авиценна обращается к теории эманации неоплатоников, но вносит в нее принципиально новые элементы, отличающие его концепцию как от неоплатонизма, так и от христианства. Во-первых, действия Бога рассматриваются как безличный спонтанный процесс, который подчиняется определенным законам. Очевидно, эта концепция исключает фатальную заданность событий, а для человека предусматривает возможность познавать законы бытия. Во-вторых, ученый высказывает чрезвычайно смелую и необычную для религиозного философа мысль: материя существует за пределами эманации. Она со-вечна Богу. Материя, таким образом, оказывается универсальной возможностью. Ни одна вещь не способна возникнуть без нее. В этой концепции отчетливо просматривается материалистическая тенденция – крайне редкое для средневековой философии явление. Здесь ограничиваются действия Бога, а природные процессы подчиняются своим законам, которые человек в состоянии постичь и которыми можно пользоваться.

Знаменитый философ не обошел и проблему человека. Он отмечает, что человеческая душа выполняет функции роста, движения и мышления. Специфика человека определяется двумя главными силами его души – созерцательной, которая познает, и практической, которая обеспечивает движение тела. С познанием мира и совершенствованием на этой основе человека арабский мыслитель связывал смысл жизни.

Ибн Рушд (Аверроэс)

Большую известность в средневековом арабском мире приобрело имя философа Ибн Рушда (1126–1198) (латинизированный вариант – Аверроэс). Он родился в Кордове, городе на территории Испании, который был тогда столицей Кордовского халифата. Аверроэс – глубокий мыслитель, в творчестве которого широко представлены материалистические элементы.

Он осознает, что философия является самостоятельной формой объяснения действительности, и пытается доказать ее независимость от теологии. Вместе с тем он полагает, что у философии и религии есть общие элементы. Обе формы сознания, отмечает мыслитель, судят о первой и высшей причине всего сущего, а значит, носят мировоззренческий характер. Но они и существенно разнятся, ибо обладают особыми способами трактовки бытия. Философия ориентируется на строго логическое обоснование идей, между тем как религия опирается на образное описание мира, представленное в текстах священных книг.

Аверроэс предлагает непривычное решение стержневого для средневекового мировоззрения вопроса: мир создан или существует извечно? Философ подвергает суровой критике идею творения мира. Материя самостоятельна по отношению к Богу, заявляет он. Она – главный источник и носитель всех природных процессов и перемен. Предметная действительность, как и Бог, существует вечно. Они представляют собой разные формы бытия, которые максимально удалены друг от друга. В отличие от природы Бог воплощает абсолютную устойчивость, ему не свойственны никакие перемены, и он не может творить изменчивые вещи.

Бог Аверроэса лишен антропоморфных черт, его сущность сводится к функциям перводвигателя и первопричины. Несомненно, здесь сказалось большое влияние Аристотеля. В отношениях с миром Бог выполняет задачу пробуждения тех форм, которые изначально содержались в материи. В результате формы из потенциального состояния переходят в актуальное существование. Причем Бог осуществляет такой переход не прямо, а с помощью особых интеллигентных образований, которые находятся в постоянном движении. Легко заметить, что учение Аверроэса рельефно очерчивает контуры пантеистической картины мира.

Арабский философ развивает также положение Аристотеля о том, что душа человека связана с телом, как форма с материей. Поскольку душа всегда принадлежит определенному телу и определяет именно его психические процессы, постольку она распадается со смертью тела – исчезает конкретная связь чувственных образов, памяти и страстей. Однако с чувственными образами мыслитель связывает только пассивный разум, наряду с которым он признает существование еще и активного. Последний носит надындивидуальный характер и является вечным. После смерти тела он присоединяется к безличному космическому интеллекту. Философ приближается к осмыслению социокультурного характера сознания, но делает это пока еще в неадекватной форме. Нетрудно обнаружить также онтологизацию им теоретической способности человеческого разума.

Аверроэс проявляет немалый интерес к проблеме человеческой свободы. Он подвергает убедительной критике два крайних взгляда – божественной предопределенности поведения людей и полной независимости их воли. Философ доказывает, что действия людей не могут быть заданы внешними силами, даже божественными. Повседневная жизнь убеждает: человек – не камень, от которого ничего не зависит. Но неправомерен и противоположный взгляд, будто человеческая воля совершенно свободна. Мы вынуждены считаться со сложившимися обстоятельствами, нас часто подводит и собственный темперамент. Аверроэс уверен, что истина находится где-то между этими крайностями.

Ряд безусловно заслуживающих внимания суждений высказывает философ о социальной жизни людей. Его концепция общества носит органистический характер. Пытливый ум исследователя фиксирует, что от рождения у людей разные способности. Данный факт он считает предпосылкой социальной дифференциации. Разделение функций признается им благотворным фактором для полноценного функционирования человеческого сообщества. Философ близко подошел к осмыслению большого значения социального структурирования, разграничения общественных функций, роли права и ответственности властей перед народом. Но в его взглядах на общество еще много наивных суждений и утопических иллюзий.

Ближневосточная философия Средневековья дала миру ряд ярких самобытных мыслителей. Они сберегли творческие достижения античных авторов и переосмыслили их в соответствии с новыми социально-историческими условиями. Обоснование ими идей самостоятельности философии, автономного существования вещей по законам природы, внутренней мотивации человеческих действий, разворачивающихся в определенных внешних условиях, высказанная необходимость учитывать достижения естествознания при разработке философских теорий, наконец, пантеистическое видение мира окажут большое влияние на развитие мировой философии, в том числе и на дальнейшую эволюцию христианского философского мышления. С конца XII в. инициатива в развитии философии переходит с Ближнего Востока в Западную Европу.

Расцвет и закат схоластики

В начале II тысячелетия происходят серьезные сдвиги в социальной и духовной жизни западноевропейского общества, во многом стимулировавшиеся переходом христианской средневековой философии к новому этапу эволюции. Именно в это время схоластика оформляется концептуально, закрепляясь в философских трудах и обретая дисциплинарный статус в системе образования. К факторам, которые существенно активизировали духовные процессы, следует отнести рост средневековых городов, появление ремесленных цехов и выделение состоятельного класса бюргеров. Государственное управление, хозяйственная деятельность, решения социальных проблем нуждались в правовых, технических и медицинских знаниях. Большую роль в развитии духовной жизни вообще и философии в частности начинают играть университеты, появление которых относится именно к тому времени. Наряду с теологией там преподавали целый ряд светских дисциплин. С университетской деятельностью связано формирование сообщества ученых. Высокую ценность в обществе приобретают аристократизм мыслей и поступков, утонченность чувств и рафинированность вкуса[77].

С конца XI в. христианская Европа вступает в затяжную войну с мусульманской Азией. Крестовые походы на Восток познакомили европейцев с иной культурой и вернули некогда утраченные познания в античной философии – арабские ученые хорошо знали античных авторов.

В развитии схоластики II тысячелетия выделяют два периода: высокую схоластику (XI–XIII вв.) и позднюю (XIII–XIV вв.). Высокая схоластика знаменуется дисциплинарным разделением теологии и философии. Для этого периода характерно переключение деятельности философов с сотворения новой картины мира на ее интерпретацию, с формирования особого стиля мышления на его активное использование. Сильный акцент делается на рационализации философского знания – одной из ведущих проблем становится проблема понятийного оформления идей. Этот период показателен систематизацией философии, появлением крупных обобщающих теорий. Особый колорит философии придает вовлечение в теоретический анализ вновь ставших известными идей Аристотеля и произведений арабских авторов.

Ансельм Кентерберийский

Крупнейшим представителем высокой схоластики является Ансельм Кентерберийский (1033–1109). Его усилия были направлены на реализацию основной цели схоластической философии: оправдание вероисповедальных формул средствами человеческого разума. Ансельм разработал характерную для схоластики литературную форму. Его мировоззрение – рационализированный вариант августинизма.

Стиль схоластического мышления опирался на умозрительное рассуждение с использованием абстрактных понятий, что порой уводило в сторону от решения реальных проблем. Тогда интеллектуальный потенциал уходил на бесплодные споры вроде того, может ли всемогущий Бог создать камень, который сам не сумеет поднять? Бесплодное теоретизирование вызывало отрицательную реакцию среди самих философов. Иоанн Солсберийский иронизировал, что в таком случае становится неразрешимым вопрос, то ли рука человека ведет свинью на базар, то ли веревка, которую держит та же рука.

Философы понимают: чтобы повысить точность мышления и избежать бессодержательных суждений, необходимо знать, как осуществляется процесс мышления. Их внимание привлекают общие понятия – универсалии. Внешним поводом для развертывания дискуссии стал догмат о божественной троице – Бог един или троичен? Всестороннему обсуждению подвергается вопрос о соотношении общего и единичного, а также как существует общее – в единичном или самостоятельно? Тот, кто считал, что общее существует в действительности, стал называться реалистом (от лат. realis – вещественный, действительный). К реалистам принадлежал Ансельм Кентерберийский, о котором уже шла речь, Гийом из Шампо и др. Те же, кто думал, что общее существует не в действительности, а лишь в сознании человека, создали противоположное направление – номинализм (от лат. nomen – имя, наименование). Номиналистами были Беренгар Турский, Иоанн Росцелин, Пьер Абеляр и др.

Именно реализм стал базой для придания понятиям бытийственного статуса. Так, Ансельм, который был крайним реалистом, развивал мысль о том, что общее предшествует чувственно воспринимаемым вещам. Оно извечно существует в форме идей, которыми владеет Бог. Нетрудно заметить, что реализм сближается с платонизмом. Делается вывод, что, раскрывая общее понятие, человек постигает сущность вещей, которые в соответствии с доктриной созданы на основе общих идей. Реализм ориентировал на понятийное осмысление действительности, но недооценивал роль опыта.

Номиналисты думали, что носителем общего является слово или понятие, представленное в слове. Значит, существует только то, что можно воспринять, а затем представить. Но разве можно представить человека вообще или дом как таковой? Абеляр, например, полагает, что общее содержится в предметах только потенциально, а актуальное существование оно обретает в понятиях через логическую операцию отвлечения сходных признаков, а также – в соответствующих словах. Номинализм упрощал действительную роль общего. Вместе с тем он стимулировал разработку логики и ориентировал на опытное исследование явлений, что положительно влияло на изучение природы.

Несмотря на видимые успехи схоластики, некоторые обстоятельства все заметнее сдерживали развитие философии. Все еще оставались неизвестными многие произведения античных авторов. А популярное в интеллектуальной среде августианство уже не полностью отвечало требованиям анализа смысложизненных вопросов. Кроме того, ощущалась большая нужда в выдвижении эффективных методов исследования природы. Очевидной становилась необходимость создания новой философской парадигмы.

Фома Аквинский

В XIII в. схоластика достигает своей зрелости, чему способствует ряд обстоятельств: открытие первых университетов, рост образованности населения, знакомство с работами Аристотеля и других античных авторов, доступ к произведениям философов и исследователей природы Ближнего Востока.

Все это побуждало к уходу от доктринального мышления и сеяло семена свободомыслия. В таких условиях церковь пыталась сделать аристотелизм пригодным для религии. Лучше всего это удалось

Фоме Аквинскому (1225–1274), который стал крупнейшим в истории схоластики философом. Усилия в этом направлении приводят к смене господствующей философской парадигмы августианства на томизм (от лат. Thomas – Фома).

Фома был сыном графа. Родился он недалеко от небольшого итальянского городка Аквино. Ребенком воспитывался в монастыре Монте-Кассино. Несколько лет Фома изучал в Неаполитанском университете свободные искусства. Затем семнадцатилетний юноша становится монахом доминиканского ордена и продолжает образование в Парижском университете.

Получив фундаментальную подготовку, Фома Аквинский по заданию Рима принимается за переработку аристотелизма в духе христианско-католического вероисповедания. «Ангельский доктор» – такой титул ему дали за мягкость характера – проявляет колоссальную работоспособность. С неизвестной доселе европейской схоластике основательностью он занимается философскими поисками. Хотя ему не хватало собственных идей, он осуществил грандиозный религиозно-философский синтез. Фома Аквинский создал парадигму, которая до наших дней доминирует в католическом миропонимании.

Теоретическая позиция Фомы отличается большой гибкостью. Прежде всего это проявилось в декларации двух истин. Суть ее в следующем. Наука и философия выводят истины из опыта и разума, тогда как религия находит их в откровении. Но здесь же наблюдается и попытка приподнять теологию над философией. Так, по крайней мере, это выглядит, когда утверждается превосходство веры над знанием. Аргументами служат ссылки на чудеса и высказывание о том, что наш разум склонен ошибаться, а вера опирается на абсолютную правдивость Бога. Вера носит сверхразумный характер, между тем как научные и философские знания – всего лишь несовершенное ее проявление. В конечном случае рассуждения о гармонии веры и разума сводятся к подчинению познания вере, а философия объявляется служанкой теологии.

Познание признается объективным по содержанию. Но оно не охватывает все бытие. Фома Аквинский убеждает, что только вере доступны такие таинства, как триединство Бога. А вот бытие Бога, рассуждает он, вполне можно доказать косвенно с помощью разума. Сам Фома пользуется для этого доказательствами космологического типа, при которых мысль движется от природного бытия к Богу. Основа доказательств взята у Аристотеля. Фома Аквинский наполняет их креационистским содержанием, подчеркивает бесконечность Бога и конечность мира, чего не было у греческого философа. Сущность доказательств сводится к пяти пунктам: Бог – это перводвигатель, исходная деятельная причина, абсолютная необходимость, самая высокая степень совершенства, наконец, существо, которое направляет все вещи и события к определенной цели.

Больше всего аристотелизм просматривается в теории бытия Фомы Аквината. Понятно, у Аристотеля берется только то, что отвечает религиозной доктрине. Фома Аквинский создает иерархический образ мира. Нижний слой бытия оказывается самым широким. Он представляет собой неорганическую природу. Выше надстраиваются иные слои, которые охватывают растения, животных и людей. Вершиной всего сущего является Бог.

В картине мира Фомы Аквинского аристотелизм переплетается с платонизмом. Философ, в частности, отмечает, что существование Бога есть прямой результат его сущности. В остальном мире иначе: сущность индивидуального бытия зависит от сверхприродной реальности. Причем сущность – это очень важно – не выражает всего отдельного, в котором содержание определяется материей. Сущность конкретизируется через форму, которая указывает на общее содержание вещи. Каждая единичная субстанция представляет собой специфическую связь материи и формы, ведущей стороной такого единства является форма.

Учение Аристотеля Фома Аквинский использует для подкрепления идеи творения. Материя рассматривается им как возможность появления конкретных вещей. В действительность она переходит через активную деятельность формы, которая имеет целеполагающий характер. Если материя – это предельная пассивность и универсальная потенциальность, то Бог – это высочайшая активность и предельная актуальность.

Понимая, что нельзя отрицать необходимость объективного исследования природных явлений, Аквинат проводит мысль о том, что конкретные вещи отнюдь не являются результатом непосредственного божественного влияния. Имеются естественные причины, которые носят инструментальный характер. Они открываются нам через опыт и разум. Бог также пользуется естественными причинами как средствами. Он действует адекватно природе самих вещей. Бог не может, например, нарушить закон противоречия и даже превратить человека в осла. Тем не менее Бог беспрерывно управляет миром, пусть и с помощью инструментальных причин. Таким образом, «ангельский доктор» распространяет Божественное предвидение и предопределение на все вещи и события, но несколько ограничивает их признанием непреложного действия законов – это смягченный фатализм (от лат. fatalis – роковой).

Важное место в мировой иерархии отводится Аквинатом человеку – своеобразной субстанции, которая представляет собой двуединство тела и души. Тело – вовсе не темница души, возражает Фома неоплатоникам, а ее необходимое дополнение. Душа распределена по всему телу. У каждого человека она уникальна, ибо создана Богом специально для него. Она соразмерна телу. Наделенный душою человек обладает разумом и волей. Он способен осознавать действительность и осуществлять самостоятельные поступки.

Теория познания Аристотеля открывала путь к опытному исследованию природы. Это привлекает Фому Аквинского. Он пытается совместить теорию познания с теологической доктриной. Полученный гибрид можно обозначить как спекулятивный эмпиризм. Нижний уровень познания Фома отводит внешним чувствам, которые обнаруживают признаки индивидуальных вещей. Полученный материал далее обрабатывается внутренними чувствами – памятью, воображением и пр. На этом уровне в первоначальном хаосе исходных данных устанавливается пространственно-временной порядок. Затем материал подвергается обработке разума. Это уже более высокий уровень познания. Здесь происходит отвлечение от малозначительных индивидуальных черт вещей и выявление их видовых и родовых форм. Бесспорно, «ангельский доктор» выделяет подлинно значимые моменты процесса познания, прослеживает некоторые существенные связи между разными его уровнями. А зависимость теории познания от религиозного мировоззрения приводит Аквината к мысли, что разум владеет некоторыми доопытными принципами, которые укоренены Богом.

Фома развивает идею промежуточного положения человека в космосе – между животными и ангелами. На этот счет он высказывает ряд достаточно глубоких суждений. Тело соединяет людей с природой, и существование человека возможно, если только удовлетворяются определенные естественные потребности. Основой земной деятельности людей выступает воля. Каждый человек вполне естественно стремится к счастью. А чтобы его достичь, необходимо владеть определенными знаниями, умениями и навыками.

Но у человека есть еще и небесное предназначение – это путь к Богу. Здесь Фома Аквинский ставит проблему нравственных регулятивов человеческих поступков. Он знает, что невозможно одолеть этот путь, если не опираться на высшие ценности. Вот почему человек должен не просто действовать, а всегда стремиться к добру и избегать зла. Это вполне возможно – ведь люди обладают свободной волей. Очевидно, признание относительной самостоятельности людей означало некоторое ограничение в целом фаталистической концепции Аквината.

Интересные замечания находим у Фомы и относительно общественной жизни людей. Так, он отмечает, что их совместная деятельность имеет определенный порядок, который выражен в разных правах. Философ выделяет три разновидности прав – вечное, естественное и человеческое право. Первое связано с принципами божественного управления миром. Второе присуще всем живым существам, и его законы неизменны. Третье существует только в обществе. Законы этого права все время меняются. Подчинение праву – необходимое условие гражданской деятельности. Государство, считает Фома Ахвинский, необходимо, чтобы обеспечивать общее благоденствие. Общественный строй требует представленности в нем разных сословий. Многообразие достоинств, которыми обладают представители этих сословий и которые взаимно дополняют друг друга, повышает устойчивость всего общества. Глава государства, по убеждению философа, обязан создать должные условия для сохранения и поддержания добродетельной жизни граждан. Когда же власть используется им в личных интересах, тогда народ имеет право на восстание и свержение тирана.

В 1323 г. Фома был объявлен святым. Его учение постепенно стало официальной доктриной католической церкви. Томизм оказывает значительное влияние и на современное общественное сознание католических стран.

Поиски иного образа философии. Поздняя схоластика. Духовная жизнь средневековой Европы не была однообразной. Находилось немало сторонников разных еретических движений. Особенно мощным в этот период было движение катаров. Серьезная оппозиция томизму сложилась в университетах. Отличительной чертой новых течений была тенденция более тесно увязывать общий философский анализ с исследованием частных проблем.

Роджер Бэкон

Нарастание в обществе критического духа заметно ослабляло позиции схоластики. Внутри самой средневековой философии нашлись силы, ратующие за ее преодоление, что, впрочем, не должно удивлять – философское сознание по своей сущности не терпит застоя.

Поиски нового образа философии повернули вектор теоретического анализа в сторону светского осмысления явлений, предвосхищая эпоху Возрождения.

Расшатыванию схоластического мышления весьма способствовала деятельность Роджера Бэкона (1210–1294). Непривычным было его свободное отношение к любым авторитетам.

Он оспаривал многие положения популярного тогда томизма. «Удивительным доктором» называли его современники. Бэкон владел несколькими языками, был искусным исследователем природы и способным математиком.

«Удивительный доктор» – новатор опытного исследования природы, которому он придавал большое значение. Здесь он сделал серьезные успехи. Бэкон – автор закона отражения и преломления света. Им высказана мысль, что можно построить повозки, корабли и летательные аппараты, которые будут двигаться сами. Имелись и другие научные открытия и необычные прозрения. Натурфилософские изыскания исподволь подтачивали спекулятивно-созерцательный, отвлеченный от многоцветного бытия природы и общества схоластический способ описания и объяснения мира. Не случайно эксперименты Бэкона вызвали подозрение у консервативного руководства церкви. Ему было запрещено продолжать опыты, описывать их и передавать другим.

Позиции схоластики подрывались также нетрадиционным видением предмета философии. Так, Иоанн Дунс Скот (ок. 1265–1308) не соглашается с Фомой Аквинским относительно служебной роли философии. Согласно его пониманию, философия – теоретическая дисциплина. Она постигает мир разумом, а теология оперирует практическими знаниями, связанными прежде всего с моральными принципами.

Радикальную позицию в разведении философии и теологии занял Уильям Оккам (ок. 1290–1350). Строго выверенная аргументация и большая гибкость понятий принесли ему славу непобедимого полемиста. Оккам завершил оформление теории двух истин – веры и знаний. Им обосновывается мысль, что взращенная на вере теология и построенная на знаниях философия опираются на специфические для каждой из них законы. Таким образом, философия оказывается нейтральной по отношению к теологии.

Оккам был последовательным приверженцем номинализма, из которого следовало, что основу знаний составляет единичный опыт, а он ничего не сообщает о сущности Бога. Реально мы всегда имеем дело с конечными явлениями. Между тем теолог под именем Бога понимает актуально бесконечную личность. Это значит, что нельзя раскрыть иррациональное понятие Бога естественным способом.

Номинализм Оккама раздвигал горизонты познания. Знаменитый мастер спора решительно разрушал явную склонность схоластов к псевдообобщениям, порождавшим пустые понятия. «Не умножай сущностей без крайней надобности», – призывал философ. Этот афоризм точно выразил метод, который получил наименование «бритва Оккама». Ее острое лезвие отсекало чисто словесную ученость, освобождая от бессодержательных понятий.

Схоластика как особый этап развития средневековой философии дала ряд новых для эволюции европейской мысли результатов:

♦ произошло самоопределение философии. В ней увидели такую форму знаний, которая опирается на разум, между тем как теология предпочитает веру;

♦ осуществились систематизация и упорядочение философских знаний;

♦ был достигнут синтез аристотелизма и ряда других положений античной философии с догматами христианства;

♦ на завершающей стадии средневековой культуры начались самоотрицание схоластики и идейная подготовка прорыва к секуляризованному миропониманию.

Апогеем развития средневековой философии стала высокая схоластика. Ею были освоены и переработаны все более-менее значимые идеи предыдущих доктрин (учений). Богатые интеллектуальные ресурсы позволили создать масштабную томистскую концепцию. Достигнув зрелости, схоластика дает жизнь новым философским идеям, а сама постепенно приходит в упадок. С критики схоластики началась радикальная переоценка ценностей средневековой цивилизации, что подготовило духовную почву для перехода истории на новый виток развития.

Мистика в средневековой христианской философии

Своеобразной реакцией на рационализацию средневековой европейской философии явился мистицизм (от греч. mystikos – таинственный, сокровенный). Его суть состояла прежде всего в дуалистическом видении мира. «До сих пор античность не знала принципиального противопоставления нематериальности и материальности. В христианстве впервые прорисовалась альтернативность этих двух понятий»[78]. Существование «сверхприродного» Бога – духовно, тогда как бытие природы материально. Между Богом и природой разверзнута непреодолимая пропасть. Подтому запредельное Божество всегда есть великая тайна, недоступная ни чувственному восприятию, ни разумному истолкованию. Отсюда вторая важнейшая черта мистицизма – допущение возможности непосредственного сверхопытного и сверхразумного постижения Бога.

Мистицизм, как и рационализм, пронизывает всю историю средневековой философии. Любопытно, что при всей взаимной оппозиционности направлений каждое из них нуждалось в другом. Дело в том, что, согласно господствующей христианской парадигме, активность разума задается мистической целью – раскрыть потустороннюю миру божественную сущность, а мистическое учение, между тем, пользуется логикой, чтобы обосновать и доступно выразить свое содержание. Странный, на первый взгляд, симбиоз разума и мистики, присущий европейской средневековой философии, объясняется ее происхождением из двух разнородных источников – античного теоретического наследия, где доминировал рационализм, и Священного Писания, тексты которого вобрали в себя спонтанно складывающийся опыт религиозной жизни, существенным моментом которого было общение с божественным Абсолютом.

Следует отметить, что мистицизм средневековой европейской философии формировался в условиях очень большой институциализации церкви. Естественно, приоритет получали коллективные формы духовной практики типа литургии. Строгая организация церковной жизни порождала потребность в канонизации вероучения и его изложении в общепринятых формулировках. Так возник Символ веры, а христианское учение было сильно догматизировано. Все это затрудняло развитие индивидуального опыта. Вот откуда двойственное отношение церковных деятелей того времени к мистике. Хотя она солидно представлена в системообразующих постулатах средневековой европейской философии, ее же объявляют ересью, стоит только чуть отойти от канонизированных положений. Здесь коренится и разгадка удивительной антиномичности христианской культуры, где Бог противопоставляется миру, человек – природе, разум – персональному духовному опыту, а вера – разуму.

Отправными пунктами формирования мистического направления в средневековой европейской философии послужили принцип откровения и учение неоплатоников об экстазе. Откровение понимается как прямое созерцание Бога, который нисходит к человеку, просветляя до самоочевидности собственную природу. В свою очередь, экстаз мыслится как отрыв души от тела и ее слияние с Единым. Экстаз является кульминацией сильнейшего переживания, когда неожиданно наступает божественное озарение и душа непосредственно созерцает Единое, одновременно сознавая смысл своего существования. Согласно І Біотипу, путь к Единому – Богу – предполагает освобождение человеческой души от земных забот и суетных влечений, определяемых ее связью с материальным миром. Кроме того, важно предельное сосредоточение на божественном бытии. Результатом является выход человека за границу собственной индивидуальности и растворение персонального сознания в Боге.

Краеугольные камни в развитии мистической традиции средневековой религиозной философии в Европе заложил Псевдо-Дионисий (V в.). Отталкиваясь от положения о запредельности Бога миру, он неожиданно делает вывод, что Бог есть мрак и ничто. Именно поэтому он бесконечен и представляет собой всю полноту бытия. Меж тем сотворенные вещи как нечто определенное конечны и ограниченны. Вполне понятно, сущность Бога оказывается неизреченной, а сам он безымянен. Бог недоступен никаким логическим средствам. Но соприкоснуться с ним можно с помощью мистики.

Написанные Псевдо-Дионисием «Ареопагитики» стали основой практики духовного делания, цель которой – богопознание и обожение человеческого естества. Ключом к решению этих задач служит пламенная любовь к Богу. Технология духовного делания получила развитие в греко-византийском варианте христианства под названием «исихазм». Термин этот греческого происхождения. Он означает безмолвие, покой. Весьма показательна его смысловая близость к санскритскому понятию «нирвана», занимающему центральное положение в индуизме и буддизме и означающему угасание, прекращение.

Исихазм ориентирует на индивидуальное преодоление пути к Богу, что вполне понятно. Ведь речь идет о живой эмпирической практике, которая невозможна без активизации персонального сознания. Духовное делание включает ряд взаимосвязанных операций: а) сосредоточенная «умная молитва»; б) «низведение» ума в сердце; в) созерцание световых эффектов; г) психологическая регуляция (задержки дыхания, подчиненные определенному ритму; принятие специфических поз, сосредоточение внимания на некоторых участках тела). Конечная цель исихии – переживание своего единства с божественным Абсолютом.

Бернар Клервоский

В контексте новейших исследований теории самоорганизации систем интересно высказанное приверженцами исихазма положение о синергише, т. е. совместном действии человеческой воли и божественной благодати, души и тела. Только совместные усилия, согласно такой концепции, ведут к спасению. Мысль удивительно созвучна современным представлениям о соучастии разнородных элементов в становлении и функционировании различных целостных образований – термодинамического процесса, биосистемы, города и т. п.

В римско-латинском варианте христианства сложились два мистических течения – ортодоксальное и еретическо-пантеистическое. Наиболее известным представителем первого был Бернар Клервоский (1091–1153). Он происходил из знатного рыцарского рода, имел хорошее образование, знал работы Августина, был знаком и с идеями неоплатоников. Бернар основал монастырь, где стал аббатом. Его именем назван орден бернардинцев. Этот мыслитель прославился как пламенный оратор, который бескомпромиссно отстаивал идею теократии.

Ортодоксальный мистицизм остается верным основному догмату христианства о трансцендентности Бога. Бернар Клервоский подчеркивает ничтожность человека, удаленного от Бога, его уязвимость и слабость. Такой человек не более чем «лампада на ветру» – говорил Б. Клервоский. Однако у человека есть надежда на спасение. Для этого не следует уповать на разум. Рационально построенному действию Бернар противопоставляет искусство всей жизни, которая является целостным процессом.

Спасение, по Бернару Клервоскому, предполагает интимное общение с Богом. Оно невозможно, если в сердце нет беззаветной любви к Творцу. Через смирение, отказываясь от эгоистических желаний и мыслей, люди освобождаются от зла и приближаются к встрече с Богом. Но событие это средневековый мистик понимает иначе, нежели последовательные приверженцы неоплатонизма. Экстаз он рассматривает как полное самозабвение человека перед лицом всемогущего Бога. Однако слияние души с божественным Абсолютом не происходит. Она лишь уподобляется Богу. Да и причиной возвышения индивида служат не его собственные усилия, а божественная благодать.

Устремленный к человеку ортодоксальный мистицизм мало интересуется онтологическими вопросами. На первый план выступают нравственные проблемы. Разрабатываются сюжеты, связанные с регуляцией человеческих поступков. Вместе с тем жесткая ориентация на внешнюю заданность поведения людей и пренебрежительное отношение к разуму сдерживали проявление человеческой активности и ограничивали возможности самоопределения и само-осуществления личности.

К разработке еретическо-пантеистической линии мистицизма была причастна такая колоритная фигура, как Иоганн Экхарт (1260 1327). За разносторонние знания и глубокую ученость его называли Майстером. Он также принадлежал к рыцарскому сословию, преподавал в доминиканских школах Страсбурга и Кельна, а также в Парижском университете. После смерти некоторые важные положения его учения были объявлены еретическими.

Существенной чертой учения Экхарта было обезличивание Бога и его отождествление с природой. На теории этого философа явственно видна печать пантеизма. Он был убежден, что Бог присутствует в каждой вещи, хотя они этого не осознают. Только человеку

дано понять присутствие Бога в своей душе. Экхарт многократно подчеркивает тождество Божества с глубинными структурами человеческого духа.

Совершенно очевиден решительный уход Экхарта от ортодоксальной доктрины, провозглашающей надмирность Бога. Мыслитель перерабатывает идеи неоплатоников и Ареопагита. Он различает понятие Божества и Бога. Как бездонный Абсолют Божество есть Ничто. К нему неприменимы любые мыслимые свойства. Его можно рассматривать лишь как непостижимую праоснову сущего. Это некая универсальная творческая активность. Первым результатом творчества является Бог. Божество предстает в качестве Бога только относительно сотворенной им души.

В отличие от Бернара Клервоского Иоганн Экхарт высоко ценит разум, видя в нем наиболее значимую часть духа. Философ предпринимает попытку рационализировать трансперсональный опыт, выразить его в языке. Глубинная связь между человеческой душой и Богом, полагает он, открывает возможности для постижения божественной природы. Обычного познания, которое пользуется образами и понятиями, для этого недостаточно. Оно ограничивается описаниями Бога как личности, но безличный божественный Абсолют остается скрытым. Постижение Божества доступно как результат (плод) мистической интуиции.

Учение Экхарта примечательно еще и тем, что оно субъективи-зировало религиозность, смещая ее в сторону трансперсонального опыта индивида. В результате обесценивались внешние ее проявления, укорененные в институциональных структурах церкви. А это открывало более широкие возможности для идивидуального творчества. Экхарт не сомневался, что каждый верующий должен идти к Богу своей дорогой.

Философия Майстера Экхарта возвеличивала человека, обосновывая уникальность и высокое достоинство его души. Особое внимание обращалось на строй мыслей и чувств индивида как на основу внутренней мотивации поступков. Таким образом, человек оказывался как инициатором, так и судьей совершаемых им же действий. Очевидно, это учение предполагало достаточно высокую степень самостоятельности индивида. Неудивительно, что Иоганн Экхарт высказывает необычную для ортодоксального христианства мысль о способности человека самостоятельно соединиться с Богом.

Учение Экхарта оказало значительное воздействие на духовную жизнь Средневековья и на развитие немецкой философии. В частности, его влияние проявилось в реформаторской деятельности Мартина Лютера, воззрениях Томаса Мюнцера, философии Николая Кузанского.

Мистическое направление в средневековой европейской философии образовало альтернативу рационализму. Оно показало ограниченность дискурсивного познания и обогатило представление о человеческой духовности. В частности, было начато исследование трансперсонального опыта, к которому приковано внимание и современной науки. Важным достижением мистической философии была мысль о свободе человека.

Проделанный экскурс в историю средневековой философии показывает, что она представляет собой уникальный тип теоретического мировоззрения, сущность которого состоит в рефлексии над феноменами религиозного сознания. Ее развитие – процесс очень противоречивый. На своем долгом пути она изведала и выдающиеся открытия, и досадные заблуждения. Достоянием мировой культуры стали высказанные ее лучшими представителями идеи об определенной направленности исторического времени, структурной упорядоченности человеческого духа и пр. Следы ее влияния хорошо заметны и в современном мире. Они – в менталитете многих, причем уже не только европейских, народов. «Все мы – европейцы и американцы – принадлежим к культуре, сложившейся под влиянием христианства в значительно большей степени, нежели под влиянием чего-либо еще»[79].

Раздел II

Западноевропейская философия нового и новейшего времени

Глава 4

Философия эпохи Возрождения

Общая характеристика эпохи Возрождения

Эпоха Возрождения охватывает период с XIV по XVI в. Этот период, ознаменованный выдающимися достижениями материальной и духовной культуры, представляет собой великий мировой переворот, неизвестный никакому иному этапу развития предшествующей человеческой истории. В эпоху Возрождения появились титаны мысли, чувства и дела, величайшие творцы, поэты, художники, философы, которые стремились все переосмыслить, творчески перевоссоздать и изменить. Без этой эпохи совершенно невозможно представить себе последующее культурное развитие человечества.

Возрождение (по-французски – Ренессанс) началось в Италии, прошло ряд этапов в своем развитии и постепенно (к XVI в.) превратилось в общеевропейское явление.

Эта новая эпоха осознает себя как возрождение античной культуры, античного образа жизни, способа мышления и чувствования, откуда идет и само название «Возрождение». В действительности, однако, возрожденческий человек и возрожденческая культура и философия существенно отличаются от античной, представляют собой сущностно новое явление. Хотя Возрождение в лице своих выдающихся деятелей демонстративно подчеркивало свою связь с античностью и противопоставляло себя Средневековью, оно тем не менее возникло как итог развития средневековой культуры, а поэтому несло в себе такие черты, которые не были присущи античности.

Эпоха Возрождения порождена целым рядом глубочайших изменений в социально-экономической и духовной жизни Западной Европы. Усложнение и дифференциация производственной деятельности в ренессансной Италии (а затем и в других европейских странах) вместе с большим ростом числа лиц, профессией которых становится умственный труд, во многом предопределили характер этих изменений. Кризис сословного строя, становление новых форм деятельности и повышение в связи с этим роли индивидуального труда закономерно сопровождались тем, что наиболее способные сыновья купцов, торговцев, предпринимателей, представителей знати, реже – сыновья ремесленников и крестьян в соответствии со своими склонностями становились художниками, архитекторами, врачами, скульпторами, поэтами, писателями, учеными и философами.

Если в средневековом обществе были очень сильны корпоративные связи между людьми и поэтому даже известные люди выступали, как правило, в качестве представителей той корпорации, той системы, к которой они принадлежали, то в эпоху Возрождения, напротив, индивид приобретает гораздо большую самостоятельность, претендует на автономию. Он все чаще представляет не тот или иной цех или союз, но самого себя, получает возможность включаться в самые различные социальные общности и корпорации. Человек становится суверенной личностью именно благодаря тому, что он уже жестко не привязан к той или иной конкретной социальной структуре, не сращен с нею, а способен гибко строить свои отношения с другими людьми, погружаясь в различные социальные общности, а часто – в различные культурные традиции. Отсюда вырастает самосознание человека и его новая общественная позиция: ориентация на свою независимость и самоутверждение, на собственные силы и талант и т. д. В противоположность средневековому человеку, который мог реализовываться только через принадлежность к некоторой социальной целостности (коллективности), который зачастую с рождения был закреплен за определенным местом в кастово-сословной системе, и ему лишь предстояло усвоить определенный тип профессиональных навыков, продолжая эстафету традиций и, соответственно, проблема личной свободы которого либо вообще не ставилась, либо уходила на второй и третий план в иерархии ценностей, – индивид эпохи Возрождения склонен был все свои заслуги приписывать не Богу, не корпорации или еще кому и чему-нибудь, а самому себе лично.

Все величие и очарование возрожденческой культуры заключалось в том, что в ней была осознана необходимость самоутверждения человека, превознесения личности. Эта культура была результатом борьбы с феодальным застоем, роста роли городов и индивидуального творческого почина работников городских мастерских и старших мастеров, управляющих этими мастерскими. Все эти люди впервые обрели в те времена свои индивидуальные творческие потребности и осознали себя деятелями восходящей культуры.

Если в центре внимания античности была природно-космическая жизнь, а в Средние века доминантой культурного процесса являлся Бог и связанная с ним идея спасения, то в эпоху Возрождения в центре внимания оказывается человек. Возрождение – это эпоха бурного развития индивидуалистических страстей и стихийного самоутверждения человеческой личности, абсолютизации человеческого разума и его стремления к непрерывному прогрессу. Поэтому мировоззрение этого периода можно охарактеризовать как антропоцентрическое в отличие от космоцентрического мировоззрения античности и геоцентрического Средневековья.

Джованни Пико делла Мирандола

Антропоцентрический характер мировоззрения эпохи Возрождения заключается в том, что человек объявляется центральным звеном всей цепи космического бытия. Конечно, своего рода антропоцентризм был свойствен и средневековому сознанию. Но там речь шла о проблеме грехопадения и искупления; мир был создан для человека, а человек являлся высшим творением Бога на земле; однако человек рассматривался не сам по себе, а в своих отношениях с Богом, в своем отношении к греху и вечному спасению, недостижимому собственными силами. Для Возрождения же человек не просто чье-то творение или природное существо, он творец самого себя, своей собственной жизни, судьбы, и этим он отличается от всех живых существ. Он господин над всей природой и уже не нуждается в Божественной благодати для своего спасения; он сам себе голова. Интересно в этой связи рассуждение одного из выдающихся мыслителей XV в. Джованни Пико делла Мирандола (1463–1494) в его знаменитой «Речи о достоинстве человека». Сотворив человека и «поставив его в центр мира»,

Бог, согласно этому философу, обратился к нему с такими словами: «Не даем мы тебе, О Адам, ни определенного места, ни собственного образа, ни особой обязанности, чтобы и место, и лицо, и обязанность ты имел по собственному желанию, согласно твоей воле и твоему решению. Образ прочих творений определен в пределах установленных нами законов. Ты же, не стесненный никакими пределами, определишь свой образ по своему решению, во власть которого я тебя предоставляю»[80].

Неудивительно поэтому, что эпоха Возрождения дала миру целую плеяду выдающихся индивидуальностей, титанов земного самоутверждения, обладавших ярким темпераментом, всесторонней образованностью, выделявшихся среди других людей своей волей, целеустремленностью, огромной энергией. Ренессанс был эпохой, «которая нуждалась в титанах и которая породила титанов»[81].

Разносторонность – вот идеал возрожденческого человека. Последний стремился испытать себя не только во всех сферах и областях материального и духовного производства, но и во всевозможных жизненных проявлениях и ситуациях. Стремлению стать уникальным мастером – художником, поэтом, философом, ученым и т. д. – содействует общая атмосфера, окружающая талантливых, одаренных людей чуть ли не религиозным поклонением: их чтут теперь так, как в античности героев, а в Средние века – святых.

Таким образом, в эпоху Возрождения человеческая личность, своеобразие и уникальность каждого индивида приобрели невиданную ранее ценность и значимость. Ни в античности, ни в Средние века не было такого жгучего интереса к человеческому существу во всем многообразии его проявлений. С антропоцентрической установкой, кстати сказать, связан и характерный для Возрождения культ красоты. Не случайно как раз живопись, изображающая прежде всего прекрасное человеческое лицо и человеческое тело, выступает в тот период главенствующим видом искусства, а фигура художника-творца становится как бы символом эпохи. У великих художников – Боттичелли, Леонардо да Винчи, Рафаэля мировосприятие Ренессанса получает свое наивысшее выражение.

Выдающихся деятелей Возрождения впоследствии стали именовать гуманистами. Это связано с возникновением в XIV в. гуманистического движения, которое происходило параллельно с развитием поздней схоластической философии. Подчеркивая значение образованности и таланта как важнейших проявлений и показателей человечности, самоценности человеческой личности, ее выдвижения и возвеличения, гуманизм стал примерно с середины XV в. настолько влиятельным идейным течением, что гуманистические кружки возникали не только в наиболее развитых, но и в периферийных городах тогдашней Италии. Гуманистическое движение, положившее начало формированию светской интеллигенции, в основном носило антисакральный характер, не было связано с интересами церкви.

Вместе с тем эпоха Ренессанса таила в себе сложные противоречия, которые характеризовались глубоким антиномизмом. То богатое развитие индивидуальности в XIV–XVI вв., о котором мы говорили, весьма часто, а точнее, постоянно, сопровождалось крайностями дикого, порой звериного индивидуализма. Вырвавшаяся на свободу человеческая индивидуальность, ощутившая свою самостоятельность и независимость не только от церковных институтов и церковных авторитетов, но и вообще от всяких абсолютов, включая и высший Абсолют в лице Бога, – эта уже ничем не сдерживаемая индивидуальность могла проявлять себя каким угодно способом и в каком угодно направлении, быть благородной, возвышенной или низменной, циничной. Иначе говоря, утверждение стихийно-человеческого индивидуализма и связанных с ним величайших достижений культуры эпохи Ренессанса, титанизм и благородный гуманизм данной эпохи имели и свою обратную сторону.

В современной философской литературе обратная сторона возрожденческого титанизма наиболее аргументированно и глубоко раскрыта выдающимся русским исследователем А.Ф. Лосевым в его фундаментальном труде «Эстетика Возрождения». А.Ф. Лосев, говоря о действительно прекрасных и действительно человеческих формах возрожденческого индивидуализма, отмечает: «Вся эта красота Ренессанса была подлинной реальностью, преуменьшать которую могут только либо невежды, либо сознательно реакционные историки. Тем не менее… этот красивый Ренессанс и его небывало тонкая человечность в искусстве, науке, религии, морали и психологии, весь этот Ренессанс имел и свою обратную сторону, игнорирование которой в настоящее время тоже является либо невежеством и неосведомленностью в фактах, либо сознательной лакировкой истории…»[82]. Исследователь подчеркивает, что титанизм в эпоху Ренессанса был явлением слишком стихийным, чтобы проявлять себя только строго и безукоризненно, только принципиально красиво и исключительно целесообразно. Та же самая титаническая сила имела в эпоху Ренессанса и свою отрицательную сторону, свое уродливое проявление. Оно было связано именно с принципиальным индивидуализмом, который не мог не приводить к безграничному человеческому самоутверждению и, следовательно, к самооправданию в неимоверных страстях, пороках и совершенно беззастенчивых преступлениях. Пороки и преступления были во все эпохи человеческой истории, были они и в Средние века. Но тогда люди грешили против своей совести и после совершения греха каялись в нем. В эпоху Ренессанса все стало иначе. Люди совершали самые страшные преступления и никоим образом в них не раскаивались, потому что «последним критерием для человеческого поведения считалась тогда сама же изолированно чувствующая себя личность». При этом А.Ф. Лосев самым подробным образом описывает множество примеров коварства, вероломства, убийства из-за угла, невероятной мстительности и жестокости, авантюризма и разгула страстей, своеволия и распущенности, которыми прославилась эпоха Возрождения. Приведем несколько фрагментов из этого описания.

«… Папа Александр VI и его сын Цезарь Борджиа собирают на свои ночные оргии до 50 куртизанок. В Ферраре герцог Альфонс среди бела дня прогуливается голым по улицам. В Милане герцог Галеацо Сфорца услаждает себя за столом сценами содомии. В Италии той эпохи нет никакой разницы между честными женщинами и куртизанками, а также между законными и незаконными детьми. Незаконных детей имели все: гуманисты, духовные лица, папы, князья… Браччьо Монтойе забавлялся тем, что сбрасывал людей с высоких башен, разбил на наковальне одного монастыря головы 19 монахам, в Ассизи сбросил трех человек с вала, в Сполетто столкнул с моста вестника, доставившего ему плохие известия… Марко Сфорца закапывал живыми свои жертвы, выставлял на публичный позор соблазненных им женщин, заставлял крестьянина, укравшего зайца, съесть зайца живьем, с шерстью и шкурой; он обвинялся еще и в отравлении своей матери… Неаполитанский король Ферран-те (1458–1494), неутомимый работник, умный и умелый политик, внушил ужас всем своим современникам. Он сажал своих врагов в клетки, издевался над ними, откармливал их, затем отрубал им головы и приказывал засаливать их тела. Он одевал мумии в самые дорогие наряды, рассаживал их вдоль стен погреба, устраивая у себя во дворце целую галерею, которую и посещал в добрые минуты. При одном воспоминании о своих жертвах он заливался смехом… Даже Лоренцо Медичи, с именем которого связан расцвет флорентийской культуры в XV в., при котором собиралась Платоновская академия и который вошел в историю как чистейшее воплощение Ренессанса, великий покровитель искусств и наук, отбирал приданое у девушек, казнил и вешал, жестоко разграбил город Вольтерру и отнюдь не пренебрегал интригами, связанными с ядом и кинжалом…»[83].

Все сказанное заставляет нас вспомнить слова выдающегося русского писателя Ф.М. Достоевского о том, что «если Бога нет, то все дозволено». Откровенный антропоцентризм, рациональная гордыня, отказ от всяких абсолютов, имеющих власть над человеком, опасны для самого человека, таят в себе зерна разрушения и самоуничтожения.

В связи с этим необходимо акцентировать внимание еще на одном обстоятельстве: духовность – не только рациональный и эстетический уровень бытия. Можно быть ученым и извергом, художником и злодеем. Вопрос о возможности совмещения творчества и нравственной ущербности был поставлен еще А.С. Пушкиным. Теперь вряд ли кто-либо будет сомневаться в том, что эти вещи (интеллектуально-художественное творчество и злодейство) могут сосуществовать. Духовность – это прежде всего нравственность, этический уровень бытия. К сожалению, нравственное измерение духовности эпохи Возрождения было выражено не столь блестяще и великолепно, как ее интеллектуальные и художественные достижения.

По-видимому, европейская культура, по преимуществу оставаясь еще феодальной, была в тот период не готова к встрече с неожиданно вырвавшимся наружу стихийным индивидуализмом, оказалась не в состоянии безболезненно ассимилировать все последствия произошедшей тогда в интеллектуальных кругах мировоззренческой, ценностной революции. Последняя, упразднив Бога как основной регулятивный принцип и возложив многие его традиционные функции на отдельного, изолированного индивида, не смогла на первых порах выработать сдерживающие человеческий эгоцентризм нормативные рамки и регулирующие механизмы, упорядочить на основе новых ценностей общественную и частную жизнь людей. Для того чтобы это произошло, потребовался длинный ряд десятилетий борьбы и смуты. В реальности теоретически оформившиеся в период раннего и среднего Возрождения новые мировоззренческие ценности и ориентиры получили свое идеологическое закрепление на уровне массового сознания и стали в той или иной мере устойчивыми регуляторами человеческого поведения только после целой серии религиозных войн и Реформации. Если точнее, это произошло лишь с утверждением протестантизма, протестантской этики, сориентировавшей население ряда западноевропейских стран на новое, характерное уже для буржуазного общества отношение к природе, труду, собственности, богатству, на новое понимание обязанностей человека по отношению к другим людям, общине и т. д. На практике, для того чтобы все это стало возможным, чтобы, наконец, сформировался некий прообраз того, что сейчас принято называть «правовым государством», потребовалось пролить реки крови (в Германии, по некоторым данным, за весь период религиозной Реформации – этой «буржуазной революции № 1» – погибло около двух третей населения). Впрочем, вопрос о религиозной Реформации и протестантизме как новой религии – религии капиталистической общественной формации – мы еще специально рассмотрим в соответствующем разделе.

В целом эпоха Возрождения представляет собой весьма сложное и противоречивое явление. Ее нужно рассматривать во всех ее проявлениях, избегая однозначных, односторонне-позитивных или односторонне-негативных оценок.

Основные черты ренессансной философии

Пришедшая на смену многовековому господству схоластики философия эпохи Возрождения явилась своеобразным этапом в зарождении и развитии новой европейской философии – наиболее богатым и идейно насыщенным периодом в истории мирового философского развития. Новая философия давно занимает важнейшее место в программах историко-философского образования во многих странах, в том числе и у нас.

Новая философия в своем развитии прошла три этапа:

♦ этап зарождения – этап, хронологически совпадающий с эпохой Возрождения (заложены важнейшие предпосылки формирования новой антропоцентрической философской парадигмы. Новая философия в это время развивается еще не вполне самостоятельно, поскольку, несмотря на все свои серьезные достижения и оригинальные идеи, имеет много общего с античной и средневековой философской традицией);

♦ этап расцвета (XVII в.) – период, когда создаются основные системы философии Нового времени, собственный стиль философского мышления, отличный не только от средневекового, но и от античного;

♦ этап Просвещения (XVIII в.) – этап основных идей философии Нового времени (идеи выходят за пределы круга профессионалов, получают широкое распространение, ложатся в основу политических программ, приобретая определенное практическое значение. Вместе с тем этот этап в своем завершении характеризуется и критицизмом в отношении ранее разработанных доктрин, причем этот критицизм возникает как из теоретического осмысления, так и из попыток практического применения доктрин новой философии).

В настоящем разделе мы кратко коснемся лишь философской мысли эпохи Возрождения. Назовем некоторые наиболее характерные особенности философии Возрождения.

1. В эпоху Ренессанса философия вновь сосредоточивает свое внимание на изучении окружающей природы, реального мира, в котором живет и действует человек. Однако в понимании природы, так же, как и в трактовке человека, возрожденческая философия имеет свою специфику, которой не знала античная мысль. Эта специфика выражается прежде всего в том, что природа начинает трактоваться пантеистически. Суть пантеистической интерпретации окружающей действительности состоит в отождествлении Бога с его творениями. Христианский Бог при таком подходе сливается с природой, как бы растворяется в ней и тем самым утрачивает свой внеприродный, трансцендентный характер, практически перестает быть какой-то отдельной, высшей инстанцией. Бог философии Возрождения – уже не Бог ортодоксальной религии, не Бог средневековой теологии. Он сам по себе не имеет свободы, не творит мир «из ничего», а является «со-вечным» миру, сливается с законами естественной необходимости. А природа из творения Бога, его служанки превращается в самостоятельное начало, как бы приравнивается к Богу. Объективно пантеизм был направлен против религиозного мировоззрения и поэтому вызывал гнев у католических иерархов и неоднократно осуждался церковью.

2. Возрожденческая философия базировалась на неоплатонизме, на неоплатонической методологии и схематике. У неоплатоников натурфилософия Возрождения заимствовала понятие мировой души, которое настойчиво отвергалось ортодоксально настроенными религиозными авторитетами как языческое. Ренессансные философы все чаще ставят это понятие на место трансцендентного христианского Бога. С его помощью натурфилософы эпохи Возрождения стремились устранить идею творения: мировая душа представала как органически присущая (имманентная) самой природе внутренняя сила, благодаря которой природа обретает самостоятельность и не нуждается больше в потустороннем начале. При таком подходе понятие Бога сохранялось лишь формально, но не содержательно.

3. Философия эпохи Возрождения теснейшим образом связана с развитием современного ей естествознания, великими географическими открытиями, с достижениями естественных наук, особенно с выдвинутой Коперником новой космологией.

4. Мыслители эпохи Возрождения характеризуются стремлением к практической науке, способной улучшить жизнь, а знание понимают как силу, с помощью которой человек может подчинить себе природу. Отсюда – две интенции (от лат. intentio – стремление) в развитии натурфилософии эпохи Возрождения: стремление к теоретическому познанию природы и к практическому овладению ею. На деле стремление к быстрому и полному господству над природой порождает наряду с естествознанием расцвет многочисленных «тайных» наук и учений. Магия, алхимия, астрология характерны для Возрождения так же, как математика, механика и астрономия. Соответственно этому можно выделить два основных направления во взглядах на природу – теоретическое и магическое. Так, например, наиболее видный представитель магического направления Парацельс (1493–1541) полагал, что природа представляет собой живое целое, пронизанное магическими силами, которые находят свое проявление не только в живых организмах, но и в неодушевленных стихиях. По его мнению, в каждой части природы, в основе всех вещей и существ находится некое одушевленное начало – архей. Архей этот – своего рода ключ к природе, отыскавший его получает неограниченную власть над природой, возможность трансформировать вещи и т. д. Магико алхимическое понимание природы Парацельсом отличается активистским духом, стремлением управлять природой с помощью тайных, оккультных сил. Магическая линия особенно характерна для возрожденческой культуры Северной Европы.

5. Философия Ренессанса на место прежнего убеждения о надындивидуальном характере истины выдвигает мысль о том, что каждый человек, опираясь на естественные способности, может и имеет право утверждать истину. Авторитеты утрачивают свое прежнее значение, вырабатывается индивидуалистический стиль изложения научных знаний, и это вполне согласуется с основным лозунгом Ренессанса о свободе и автономии личности. В этом, как и во всем остальном, находил свое выражение главный принцип философии эпохи Возрождения – принцип радикального антропоцентризма.

6. Философию эпохи Возрождения отличают простота мысли, полемический тон и направленность. Мыслители этой эпохи стремятся противопоставить отвлеченным, умозрительным построениям схоластов «естественную логику», опирающуюся на здравый смысл, радикально порвать с книжной ученостью прошлого. При этом они не отдают себе отчета в том, что проблематика, которая находилась в центре их внимания, все еще в значительной мере сходна с той, которую пытались решать схоласты позднего Средневековья.

7. Равно как искусство эпохи Возрождения философично, философия этой эпохи эстетична. Это обусловлено в первую очередь общей антропоцентрической направленностью ренессансной культуры, стремящейся художественно, поэтично воспеть красоту и силу человека, придать ему статус Богочеловека. В соответствии с общей атмосферой эпохи философия Возрождения сориентирована на теоретическое обоснование уникальности, красоты человеческой личности, ее права на творчество, свободу и развитие. Отсюда ее важнейшая особенность – акцент на эстетическое измерение человеческого бытия.

Философия Возрождения дала новый тип мышления, отличающийся от мышления Средневековья, устремленного к надприродному. Философы Ренессанса считали достойным внимания лишь то, что разум может постичь своими собственными силами, не прибегая к содействию высших сил. Такой подход распространялся также на мораль, право, политику и даже религию.

В целом философия Возрождения была направлена против теоцентризма, догматизма и схоластики. Поэтому она выступала, во-первых, как философия природы и человека; во-вторых, как философия, избегающая догм, ищущая пути познания того, что можно познать, и избегающая пустых рассуждений о том, чего познать нельзя; в-третьих, как философия, опирающаяся на опыт.

Можно выделить несколько основных направлений внутри самой философии Возрождения: философия итальянского Возрождения, берущая начало во Флоренции XV в. и сосредоточившая свое внимание на проблемах природы и человека, Дж. Бруно, например; философия северного Возрождения, получившая развитие несколько позже во Франции, Германии, Англии и Нидерландах и сосредоточившая внимание на проблемах теории познания, а также теории государства и права. В свою очередь в философии северного Возрождения можно выделить направление скептическое, развивающееся во Франции и представленное Мишелем Монтенем; мистическое, развивающееся в Германии и представленное Якобом Бёме; эмпирическое, развивающееся в Англии и представленное Фрэнсисом Бэконом.

Для более полного уяснения высказанных положений кратко остановимся на основных, наиболее типичных философских концепциях и учениях эпохи Возрождения.

Пантеизм Николая Кузаиского

Николай Кузанский (1401–1464) – один из самых глубоких философов эпохи Возрождения. Он родился в Германии в местечке Куза (отсюда – Кузанец) в семье зажиточного крестьянина. Возможно, как ни один другой философ этой эпохи, Кузанец соединил в своих произведениях и в своей деятельности культуру Средневековья и стремительно наступавшую культуру гуманизма. С одной стороны, он – весьма деятельный иерарх католической церкви, кардинал, с другой – активный участник возрожденческого гуманистического движения.

В отличие от подавляющего большинства современных ему итальянских гуманистов Николай Кузанский глубоко интересовался вопросами математики И есте– Николай Кузанский ствознания. Вне этих интересов нельзя понять и оценить его философскую доктрину.

Николай Кузанский

Как мыслитель переходной эпохи, эпохи Средневековья, трансформирующегося в Возрождение, Кузанец демонстрирует в своих произведениях различные, нередко весьма противоречивые стороны и грани этой эпохи.

Мировоззрение эпохи Возрождения с присущим ему прославлением производительной деятельности человека в философской доктрине Кузанца отразилось в уподоблении божественного творчества искусству скульптора, живописца, горшечника, токаря, кузнеца, ткача, стеклодува. Как бы ни оговаривал при этом философ принципиальные различия творчества внеприродного Творца и творчества его «твари», творчество созданное Божественным словом, приравнивалось им к сделанному умом и руками человека.

Центральной проблемой философии Николая Кузанского является проблема соотношения Бога и мира. Но его теоцентризм представляет собой явление новое и совершенно чуждое всей традиции католического богословия. Самоуверенному схоластическому знанию о Боге и мире Кузанец противопоставляет концепцию «ученого незнания», давшего имя его первому и важнейшему философскому труду «Об ученом незнании» (1440), в котором утверждается мысль о невозможности выразить полноту познания в терминах схоластической формальной логики, о сложности и противоречивости самого процесса познания. Понимание Бога в его труде свидетельствует не столько о религиозном, сколько о философском подходе к проблеме Бога и мира. Бог трактуется им как бесконечное единое начало и вместе с тем как скрытая сущность всего мира. В действительности это означало отход от религиозной персонификации Бога и упрощение антропоморфных представлений о нем.

Бог, рассматриваемый Кузанцем в полном отвлечении от мира конечных вещей как несоизмеримое с ним и величайшее начало бытия, получает наименование Абсолютного максимума, или Абсолюта. Бог есть единое и единственное начало, в нем – все, он – высший предел. Он – максимум, так как он то, более чего ничего не может быть, но так как он не может быть и менее того, что он есть, то он может быть поименован и минимумом. Николай Кузанский, таким образом, открыл принцип совпадения противоположностей – максимума и минимума. Чтобы сделать более наглядным этот принцип, Кузанец обращается к математике, указывая на то, что при увеличении радиуса круга до бесконечности окружность превращается в бесконечную прямую. У такого максимального круга диаметр становится тождественным окружности, более того – с окружностью совпадает не только диаметр, но и центр, а тем самым точка (минимум) и бесконечная прямая (максимум) представляют собой одно и то же.

Совпадение противоположностей является важнейшим методологическим принципом философии Николая Кузанского, что делает его одним из родоначальников новоевропейской диалектики.

В более поздних сочинениях Кузанец применяет для наименования Бога понятия «неиное» и «бытие-возможность». В качестве «не-иного» Бог «есть для всего принцип бытия и познания». Определение Бога как «неиного» приводит к категорическому выводу о том, что «Бог есть все во всем и в то же время ничто из всего». Понимание Бога как бытия-возможности исходит из того, что только один Бог есть то, чем он может быть, т. е. заключает в себе возможность бытия и в то же время всю полноту вечной актуализации бытия.

Казалось бы, такое определение Бога имеет целью показать несоизмеримость Бога и мира, творца и творения. Однако именно так трактуемый Кузанцем Бог выявляется не в его потусторонности миру, а в его неразрывном единстве с миром. Бог здесь понимается как «все во всем». Стало быть, философ отвергает дуалистическую трактовку мира и Бога. Мир, с его точки зрения, содержится в Боге, Бог охватывает собой весь мир. Такой подход Николая Кузанского к интерпретации соотношения Бога и мира вполне соответствует позиции пантеизма, которая, как уже отмечалось, была характерной чертой его и всей философии эпохи Возрождения.

Для характеристики процесса перехода от Бога к миру Кузанец избегает понятия единовременного акта творения из ничего и употребляет термин «развертывание». Бог есть все, но он «есть все в свернутом виде». Созданный Богом мир, «все, что создано и будет создано, развертывается из того, в чем оно существует в свернутом виде». Если Бог «есть все во всем», но «в свернутом виде», то это же «все», будучи «развернуто», существуя «в развернутом виде в мирской твари», – «есть мир»[84].

В учении о развертывании углубляется и конкретизируется важнейшая мысль Николая Кузанского о «совпадении противоположностей» в бытии мира и Бога, его диалектический подход к объяснению действительности.

Большой интерес представляет и космология Николая Кузанского, которая имеет как философское, так и научное обоснование. Им был выдвинут ряд плодотворных идей, в частности о движении Земли, о том, что небесные тела движутся не по правильным окружностям (как известно, вплоть до открытий Кеплера представление о правильных окружностях лежало в основе всех астрономических теорий). Космология Кузанца вела к признанию материального единства земной и небесной субстанции: и земля, и другие небесные тела признавались одинаково благородными и достойными. Философа-кардинала отличает и стремление к улучшению астрономических таблиц, уточнению данных о движении светил. Он строит планы внесения существенных поправок в не в меру отставший к тому времени юлианский календарь и т. д.

Николай Коперник

Надо сказать, что космологические идеи Кузанца противоречат аристотелевской физике, основанной на различении высшего – надлунного и низшего – подлунного миров. Кузанец разрушает конечный Космос античной и средневековой науки, в центре которого находится неподвижная Земля. Тем самым он подготавливает коперниковскую революцию в астрономии, устранившую геоцентризм аристотелевско-птолемеевской картины мира. Вслед за Николаем Кузанским великий польский астроном Николай Коперник (1473–1543) пользуется принципом относительности и на нем основывает новую астрономическую систему – гелиоцентрическую систему мира – одно из поистине выдающихся научных наблюдений и открытий того времени.

Антропология Николая Кузанского теснейшим образом связана с его пантеистической трактовкой мира. Гармония мира, согласно ему, находит свое выражение и в человеке – величайшем из божественных творений, в существе, которому дано познать Бога и созданный им мир. Природа человека заключает в себе умственную и чувственную природу и стягивает в себе всю Вселенную: она есть микрокосм, малый мир, как с полным основанием называли ее еще древние греки.

Характерное для всего сущего совпадение противоположностей находит свое выражение и в человеческой природе. Соотношение «свернутого» в Боге максимума и «развернутой» и «разворачивающейся» Вселенной отражается и в малом мире человеческой природы. «Она такова, – читаем мы в «Ученом незнании», – что, будучи возведена в соединение с максимальностью, становится полнотой всех всеобщих и отдельных совершенств таким образом, что в человечестве все возведено “в высшую степень”»[85].

Однако эта полнота совершенства может быть свойственна лишь человеческой природе в целом, а не отдельному человеку. В отдельном человеке человеческая сущность проявляется только ограниченно. Человек, поднявшийся до соединения с максимальностью «был бы человеком так же, как и Богом, и Богом так же, как человеком…», он может мыслиться только в качестве Богочеловека. В нем «всеобщее ограниченное» бытие всех творений оказалось бы соединено «с абсолютным бытием всей Вселенной». Подобное соединение божественной и человеческой природы возможно лишь в сыне божьем, Богочеловеке – Христе. Так учение Кузанца о человеке сливается с его христологией.

Христология Николая Кузанского неразрывно связана с его учением о «свертывании и развертывании» божественного начала, о совпадении противоположностей – бесконечного максимума и конечной природы – с пантеистическими тенденциями его философии[86].

Говоря о человеке, философ подчеркивает, что путь к обожествлению человека не в мистическом, пассивном созерцании мира, а в творческой деятельности разума. Уподобление человека Богу осуществимо на путях познания. Но свою способность к познанию человек может «развернуть» только при соприкосновении с миром природы – этой божественной книгой, в которой Бог раскрыл себя человеческому знанию.

Познание у Николая Кузанского выступает не как поиск вечной, неизменной, самостоятельно существующей истины, а как преодоление незнания по тому или иному конкретному вопросу. Он требовал от познания точности, а идеал науки видел в математике. Хотя сам Николай Кузанский являлся иерархом церкви, а его работы часто шли в русле схоластики, комплекс проблем, которые он ставил, и способ разрешения этих проблем, который он предлагал, позволяют считать его возрожденческим философом.

Идеи Николая Кузанского оказали определяющее воздействие на развитие философии Джордано Бруно, развившего и передавшего философии Нового времени глубочайшую диалектику философа-кардинала, выявившего заложенную в ней тенденцию, враждебную не только схоластике, но и теологии.

Множественность миров Джордано Бруно

Джордано Бруно (1548–1600) родился в г. Нола под Неаполем. Будучи монахом-доминиканцем, изучал античную и средневековую философию, основательно был знаком с работами Николая Кузанского и Коперника. Он также хорошо знал и труды итальянского натурфилософа Бернардино Телезио (1509–1588), в частности его книгу «О природе вещей согласно ее собственным началам» (1565), в которой тот стремился создать новую картину мира, свободную не только от авторитета теологии и схоластики, но и от книжной учености гуманистов. За свои философские взгляды (особенно за теорию множества миров) Бруно был привлечен к суду инквизиции. Его ссылка на теорию двойной истины[87] не была принята во внимание. Бескомпромиссно отказавшись отречься от своих убеждений, был приговорен к смерти и сожжен в 1600 г. на площади Цветов в Риме. Источники донесли до нас гордые слова измученного заключением философа: «Быть может, вы с большим страхом произносите этот приговор, чем я его выслушиваю!» Личность и подвижническая жизнь Бруно, его искренность и неотступное служение истине стали легендой, предметом многочисленных философских, научно-популярных и художественных осмыслений и изображений. Бруно не только открыто порывает с теоцентрической концепцией устройства мира, но и идет значительно дальше Коперника – своего знаменитого предшественника. Из гелиоцентрической системы последнего он сделал вывод о том, что наша солнечная система – лишь одна из бесчисленного множества других подобных систем, что звезды имеют ту же природу, что и Солнце, поэтому каждая звезда есть центр иного, не схожего с нашим мира.

Джордано Бруно

В своей книге «О бесконечности, вселенной и мирах» он пишет: «Существуют бесчисленные солнца, бесконечные земли, которые кружатся вокруг своих солнц, подобно тому, как наши семь планет кружатся вокруг нашего Солнца». Движущаяся вокруг своей оси и вокруг Солнца наша Земля – лишь ничтожная пылинка в неограниченных просторах Вселенной. Таким образом, Бруно порывает с прежней традицией, предполагающей конечность мира и утверждает, что мир бесконечен.

Земля, по его мнению, не может быть центром мироздания, потому что в бесконечном мире вообще нет ни центра, ни границы. В бесконечности теряется разница между точкой и телом, между большим и меньшим, между центром и периферией, между понятиями «верх» и «низ» и т. д. Все это применимо лишь к ограниченным, отдельным и временным системам, но не к бесконечной Вселенной.

Бруно провозглашает мир однородным во всех направлениях. Одни и те же законы, считал он, господствуют во всех частях Вселенной, одним и тем же правилам подчинено существование и движение всех вещей. Результат такого подхода – полная дискредитация средневековой космологии, опирающейся на идею центра мира и концентрических сфер, окружающих его, утрата всякого смысла противопоставления возвышенного и низменного, небесного и земного. Вертикальная иерархия совершенств, на которую опирались средневековая теология, космология, этика, да и все мировоззрение человека того времени, теперь оказалась окончательно обессмысленной и подорванной. Кроме того, из учения Бруно о бесконечности мира с непреложностью вытекала уж совсем еретическая мысль о его несотворимости и неуничтожимости. Вселенная бесконечна не только в пространстве, но и во времени, поэтому все разговоры о ее сотворении – сущий вздор.

Восхищаясь высотой духа и героической жизнью Дж. Бруно, мы вместе с тем должны хотя бы в какой-то степени понять его судей и палачей, разобраться в направленности их мыслей и мотивах их действий. Нужно представить себе, какое потрясение, какую травму сознанию человека того времени должно было нанести учение о том, что наша Земля – всего лишь ничтожная песчинка, затерянная среди других таких же песчинок в бесконечном космическом пространстве без конца и начала, что уже нет более у человека ни неподвижной тверди под ногами, ни вожделенного голубого неба над головой, а стало быть, нет ни Творца, ни Спасителя, ни милости, ни надежды. Трудно было тогда со всем этим согласиться и все это принять. В сущности, это была фундаментальная обида, нанесенная человеку той поры развивающимся научным познанием. Думается, что именно эта обида воспламенила костер на площади Цветов Вечного города, унося жизнь одного из самых глубоких и мужественных людей той исторической эпохи. Что ж, наука всегда начинается с разрушения иллюзорного всезнания, при этом, как правило, не имея возможности сполна компенсировать горечь от понесенной утраты, потери прежней, хотя и ложной, веры. Прав современный автор А. Якимович, когда он в своей статье «Четырежды обиженный в поисках самого себя», ссылаясь на 3. Фрейда, перечисляет три фундаментальные «обиды», с которыми пришлось смириться человеку. Первой из этих обид как раз и явилась выдвинутая учеными и философами Ренессанса новая космология, опровергшая мысль о центральном положении Земли в мироздании. «Второй удар был нанесен дарвиновской теорией происхождения видов: пришлось привыкнуть к мысли, что мы вроде обезьян. И, наконец, третий неприятный сюрприз – это (по Фрейду) новая психологическая наука XX в. и ее недвусмысленный вывод: сознание, мысль, разум в человеке не преобладают»[88].

Далее А. Якимович пишет, что сейчас наступает эпоха четвертой обиды. Эта четвертая обида является результатом крушения традиционной для Западной Европы веры в прогресс, в безграничные возможности человеческого разума. «Снова отбирают любимую игрушку – веру в то, что люди способны построить рациональный миропорядок, разумеется, вокруг самих себя и со своим суверенным Разумом в центре»[89].

С изложенным трудно не согласиться. Можно было бы даже в подтверждение этих высказываний сослаться не только на рассуждения Фрейда и его последователей о глубоком и непреодолимом противоречии между цивилизацией и человеческим счастьем, но и на мысли выдающегося немецкого социолога XX в. М. Вебера о наступающей эре «расколдованного мира», мира искусственных, механических систем, подавляющих человеческое в человеке. Более того, сейчас даже имеет смысл говорить о «пятой обиде» человека. Речь идет о кибернетике и открываемой ею перспективе создания аппаратов искусственного разума, которые, кажется, тоже покушаются на честь и достоинство человека.

Что тут можно сказать? Остается лишь подтвердить тот известный факт, что на этой Земле ничего людям не дается без потерь, что за всякие достижения и успехи им порой приходится платить непомерно высокую цену. Такова, к сожалению, неизбывная драма человеческого познания и жизни.

Возвращаясь к рассмотрению учения Бруно, подчеркнем, что в целом его натурфилософия может быть охарактеризована как радикальный пантеизм, граничащий с материализмом и пронизанный диалектикой. Бог у Бруно совпадает, полностью отождествляется с миром. Философ утверждает: «Природа есть Бог в вещах», «Материя является божественным бытием в вещах» и т. д. Вместе с тем Бруно не ограничивается этими утверждениями и идет дальше. Он видит Бога в «бесконечной способности природы все создавать и всем становиться», в неодолимых и нерушимых законах природы. Бруно, таким образом, стремится осмыслить идею Бога в свете новейших научных достижений. Вслед за Кузанцем он считает, что существующие в мире противоположности сходятся, совпадают. Совпадая друг с другом, они не могут быть не чем иным, как абсолютным тождеством. Бог и есть это абсолютное тождество, мировое целое, которое существует везде и нигде. Ну а если Бог – это мировое целое, то неразумно искать источник движения мира за пределами самого этого мира. В действительности источник движения мира содержится в самом мире, во всех его частях, в материи. Мир движется, согласно Бруно, посредством самодвижения, и не просто движется, но непрерывно рождается, становится как множественное из единого.

Природа в понимании Бруно фактически приобретает полную самостоятельность, а Бог мыслится как синоним ее единства. Соответственно вещи и явления природы – не символы «сокрытого Бога», а самостоятельные и полноценные реальности, в мире которых живет и действует человек. Именно максимальное приближение Бога к природе и человеку, многочисленные отождествления Бога то с природой, то с ее различными конкретными проявлениями и процессами, а иногда и прямо с материей делают пантеизм Бруно не только натуралистическим, но и материалистическим.

Вместе с тем следует подчеркнуть, что наряду с признанием существования материальной субстанции как первоматерии, как активного начала Бруно также допускал и существование духовного субстрата – мировой души, присущей всем вещам без исключения. Мировая душа мыслится им как внутренний движущий принцип конкретных вещей и всего мира, который определяет их целостность, гармонию и целесообразность. Важно то, что Бруно вовсе не противопоставляет мировую душу и материально-телесное начало, а мыслит их как единое целое, полагая, что существует единая субстанция, в которой телесное и духовное, материальное и идеальное, космическое и земное совпадают. Такой взгляд на единство материальной и духовной субстанции позволяет ему в конечном счете сделать вывод о том, что бессознательное творчество материи (природы) имеет своим внутренним движущим источником не божественное могущество, а универсальную мировую душу. В свою очередь идея одушевленной, живой Вселенной приводит его не только к убеждению о населенности бесчисленных миров, о существовании различных, отличных от земных, форм чувственной и разумной жизни в неограниченных просторах Универсума, но и к мысли о совершенстве мира. Мир совершенен именно потому, что представляет собой органическую целостность, выступает как живой организм и, соответственно, развивается по законам жизни. Хотя отдельные части и конкретные проявления мира могут быть далеки от совершенства, в целом он совершенен. Подобно тому, как отдельные цвета, употребляемые художником, составляют гармонию и создают совершенное произведение, мир, хотя он и состоит из отдельных несовершенных вещей, составляет гармонию и совершенство. Мир един и совершенен и вследствие этого прекрасен – вот итог рассуждений философа.

Таковы основные следствия и проявления космического органицизма, гилозоизма[90] и панпсихизма [91] философского учения Бруно.

Философия Бруно, пронизанная фантастическими образами, выступает как наполовину наука и наполовину поэзия, что вообще характерно для эпохи Возрождения. Тем не менее его философия явилась существенным шагом к иному типу мировоззрения – мировосприятию Нового времени. Она оказала непосредственное влияние на формирование взглядов Галилея и Кампанеллы, а в дальнейшем на естественнонаучные и философские воззрения Ньютона, Спинозы, Лейбница. Своей жизнью и смертью Бруно продемонстрировал тот героический энтузиазм, который «…ничего не боится и из любви к Божественному (истинному) презирает другие удовольствия и совсем не думает о жизни»[92].

Политический реализм Никколо Макиавелли

Никколо Макиавелли (1469 1527) один из наиболее крупных и социально-политических мыслителей эпохи Возрождения. Без него трудно до конца понять и оценить специфику и характер духовной атмосферы Ренессанса. С Макиавелли начинается новая эпоха политического мышления. В его лице политическая мысль стремится отделиться от других областей знания, стать автономной и превратиться в самостоятельную науку. Во главу угла своего учения он выдвигает концепцию добродетели государя и жесткого реализма в политике.

Никколо Макиавелли

Наблюдая всевозможные проявления интенсивно формирующегося в его время буржуазного индивидуализма, в своем понимании природы человека, Макиавелли приходит к весьма пессимистическим выводам. Он с горечью отмечает, что люди неблагодарны и непостоянны, склонны к лицемерию и обману, их отпугивает опасность и влечет нажива. Самый могущественный, с его точки зрения, стимул человеческих действий – это эгоизм, материальный интерес. Люди, писал он, скорее забудут смерть отца, чем лишение имущества. Таким образом, Макиавелли абсолютизирует наблюдаемые им среди некоторых слоев итальянских горожан черты эгоцентризма и индивидуализма, распространяет их на всех людей не только своей страны и эпохи, но и на людей всех эпох и государств.

Неискоренимый эгоизм человека и потребность его обуздания обусловливают необходимость государства. Изначальное зло человеческой природы, полагает Макиавелли, с необходимостью требует учреждения государственной организации как внешней силы, способной поставить ему более или менее жесткие пределы, свести его проявления к допустимой норме. При этом, в противоположность средневековому миросозерцанию, все воспитательные и контролирующие функции он отводит именно государству, государственным учреждениям и власти, а не церкви. Отсюда его признание государства высшим достижением человеческого духа, а служение государству – целью, смыслом и счастьем человеческой жизни.

Макиавелли прославился своим трактатом «Князь» (или «Монарх», «Государь»), в котором он выдвинул и обосновал идеал правителя, сочетающего в своей личности «качества льва, способного расправиться с любым из врагов, и лисицы, способной провести самого изощренного хитреца», государя, не останавливающегося ради достижения своих целей ни перед какими жестокостями, вероломствами, клятвопреступлениями, обманами и убийствами. Образцом такого типа правителя послужил для Макиавелли крайне развращенный и жесточайше настроенный в отношении всех людей вплоть до принципиального аморализма и нигилизма Цезарь Борджиа, зверства которого сделали его имя нарицательным.

Характерный для Макиавелли подход, отделяющий политику от всякой морали и человеческой нравственности, впоследствии получил название макиавеллизма. Не следует, однако, отождествлять самого Макиавелли с макиавеллизмом. Макиавелли по своим внутренним убеждениям был сторонником умеренного демократического и республиканского строя, но считал, что такой строй возможен только в будущем. Что же касается тогдашнего фактического положения Италии, то ввиду ее раздробленности и хаотического состояния Макиавелли требовал установления жесточайшей государственной власти и беспощадного правления деспотического государства с целью приведения Италии в упорядоченное состояние. Как патриот он мечтал об изгнании из Италии захватчиков – испанцев и французов, верил в справедливое будущее. Но предложенные им методы были жестокими и античеловечными. Безусловно, во взглядах Макиавелли нашла свое отражение противоречивая, богатая крайностями эпоха, в которую он жил и творил. Он был сыном своего времени. Макиавеллизм – все тот же возрожденческий титанизм, но титанизм, освобожденный не только от христианской морали вообще, но даже и от гуманизма.

Религиозная реформация и «дух капитализма»

Глубинные изменения в социально-политической и культурной жизни, произошедшие в эпоху Возрождения, самым непосредственным образом отразились и в религиозной жизни. Прежде всего они нашли свое выражение в различных религиозных движениях и религиозной Реформации, развернувшихся в Европе XVI в. Религиозная Реформация, начавшаяся в Германии в виде широкого общественного движения, в конце концов привела к становлению протестантизма – совершенно новой религии, выкроенной по мерке буржуазных отношений. Утверждение этой религии стало выражением и формой разрешения противоречий между католицизмом как специфически феодальной разновидностью религиозности и формирующимся буржуазным обществом.

Мартин Лютер

Религиозная Реформация явилась продуктом все того же необычайно развитого возрожденческого свободомыслия. Ее непосредственными выразителями и выдающимися идеологами выступили Мартин Лютер (1483–1546), Жан Кальвин (1509–1569), Ульрих Цвингли (1484–1531), Томас Мюнцер (1490–1525). Последний возглавлял народное течение Реформации, соединявшее требование упразднения католической церкви с борьбой за уничтожение феодальной эксплуатации, за установление равенства.

Идеологи Реформации выдвинули тезисы, в которых фактически отрицалась необходимость католической церкви с ее иерархией и духовенством (об оправдании одной верой, без посреднической роли духовенства в спасении верующего; о том, что каждый человек сам находит путь к Богу, священник же может быть только советчиком в поисках этого пути и др.). Они рассматривали спасение человека как исключительно Божью благодать и проповедовали учение о предопределении, согласно которому любой человек изначально предназначен Богом для рая или ада. Причем человеку никакими усилиями не дано изменить уготованную ему судьбу. В лучшем случае он может только определить, узнать свою участь по некоторым знакам, посылаемым Богом. Кроме того, единственным источником религиозной истины они провозглашали Священное Писание, требовали «дешевой церкви», отрицали ее права на земное богатство и т. д. Под идейным знаменем Реформации происходили крестьянская война 1524–1526 гг. в Германии, Нидерландская и Английская буржуазные революции.

Влияние протестантизма на жизнь стран Западной Европы (прежде всего Германии, Англии, Франции, Нидерландов) огромно. Дело в том, что протестантская религия явилась наиболее адекватно приспособленной к частнокапиталистическому способу производства, к предпринимательской экономике, основанной на принципе получения максимальной прибыли. В отличие от католицизма, для которого было характерно отношение к ростовщичеству и предпринимательству как к чему-то греховному (этим отчасти объясняется тот факт, что в католических странах предприниматели и финансисты по преимуществу выдвигались из нехристианской среды, были инородцами, поскольку они могли не считаться с нормами морали этих стран), протестантизм, напротив, всячески поощрял накопительство, культ денег, ростовщичество и частное предпринимательство. Поэтому неудивительно то, что своего наивысшего расцвета капитализм достиг именно в протестантских странах (Англия, Германия), тогда как Испания и Италия, где сохранялся католицизм, отходят в XVII–XVIII вв. на задний план, отстают в своем развитии.

На место морали правоверного католика, в соответствии с которой «никому не дозволено выдумывать, изобретать или применять что-то новое, но каждый должен следовать велениям гражданской и братской любви к своему ближнему» (так, с целью умерить конкуренцию и вражду между людьми, говорилось, например, в цеховой грамоте г. Торна от 1523 г.), протестантизм ставит догмат об избранности. Согласно последнему, только тот человек может рассчитывать на милость Бога, богоизбранность, который смог достичь жизненного успеха (как правило, в виде накопленных материальных богатств и больших сумм денег). Накопленный капитал – это и есть знак божественной избранности человека. Короче говоря, протестантизм всячески поощрял культ денег, а достоинство человека измерял суммой накопленного капитала.

Видимо, имеет под собой серьезную почву точка зрения выдающегося западноевропейского социолога XX в. Макса Вебера о том, что протестантское учение об избранности явилось психологической основой «духа капитализма», стало духовным фундаментом формирования и развития капиталистического способа производства[93].

Ф. Бэкон: от Ренессанса – к философии Нового времени

Ф. Бэкон был мыслителем и деятелем позднего Ренессанса, еще далеко не до конца отошедшим от магических представлений мыслителей той эпохи, их веры в различные мифы и астрологию. Вместе с тем Бэкон сформулировал важнейшие принципы, свойственные философии Нового времени, усиленно разрабатывал методологию научного познания, стал пророком и предтечей эмпирических (опытных) методов в науке. Его творчество, таким образом, носит переходный от ренессансного философствования к философской проблематике Нового времени характер или, если воспользоваться термином, введенным А.Ф. Лосевым для характеристики не совсем типичных для ренессансной культуры явлений, оно представляет собой «модифицированный Ренессанс»[94]. Главное в философии Бэкона – это учение о могуществе человека. Бэкон мечтал не просто о разработке эффективных методов научного познания окружающего мира, о развитии опытного естествознания, не просто о человеческом прогрессе, но о таком состоянии человека, когда он сумеет научно-техническими средствами создавать и преобразовывать всю природу наподобие Бога. Ему мало было знать реальные свойства вещей. В каждой вещи он находил такую таинственную силу, знание которой могло бы создавать вещи, превращать их одна в другую. И в этом смысле, несмотря на все свои достижения, созвучные философии Нового времени, Бэкон продолжал линию Ренессанса, был прямым наследником его антропоцентризма, причем антропоцентризма, возвеличивающего могущество человека и его власть над миром, но отнюдь не свободного от магии и оккультизма.

Именно эти особенности творчества Бэкона дают нам основания отнести его философское учение к позднему Ренессансу и соответственно рассматривать его в разделе, посвященном философии эпохи Возрождения.

Фрэнсис Бэкон (1561–1626) родился в Лондоне. Он происходил из знатного рода, принадлежащего к так называемому новому дворянству, учился в Кембриджском университете, достиг высоких государственных чинов. В 1618 г. Бэкон занял высший административный пост, став лордом-канцлером Англии и получив титул барона Веруламского. Однако в 1621 г. он был привлечен к суду за взятки, осужден, лишен всех званий и должностей. Вскоре Бэкон был помилован королем, но на государственную службу не вернулся, а занялся научной деятельностью, поставив перед собой гигантскую задачу «великого восстановления наук». Так и называется главное, но незаконченное сочинение Бэкона. Наиболее известна его работа «Новый Органон наук» (1620). Другие философские произведения Бэкона не были им закончены. Из их числа следует назвать его очень интересную утопию «Новая Атлантида», опубликованную посмертно (1627).

Фрэнсис. Бэкон

Классификация наук. Принимаясь за свое «великое восстановление наук», Бэкон начинает с наведения порядка в той области, в которой собирается работать, – в классификации наук. Бэкон понимает науку в духе Возрождения чрезвычайно широко, включая в ее состав даже поэзию. Свою классификацию он осуществляет на психологической основе, в соответствии с главными свойствами души: памятью, воображением (фантазией) и разумом. Таким образом, выделяются три рода наук: 1) исторические науки, опирающиеся на память и дающие описание единичных фактов. К ним относятся: естественная история, функция которой – описание многочисленных фактов природы, и гражданская история, которая объясняет явления человеческого общества; 2) науки, опирающиеся на воображение, это прежде всего поэзия; 3) философские науки, опирающиеся на разум и дающие познание всеобщего в природе, человеке и Боге. Наука, познающая Бога, – теология – выходит за пределы собственно философии. А то, что остается, подразделяется на философию природы, которая в свою очередь делится на спекулятивную (познающую закон) и оперативную (практически использующую его); философию человека, подразделяющуюся на антропологию как учение об отдельном человеке и политику как учение о человеческом обществе. Антропология в свою очередь делится на науку о теле и науку о душе, а наука о душе – на логику как науку о познании и этику как науку о воле, устремленной к благу.

Практические цели науки. В период античности и Средневековья основной целью научной деятельности была выработка общего представления о мире и месте человека в нем. Объяснительная, мировоззренческая функция науки является в тот период самодовлеющей. Задача познания мира с целью его изменения тогда не ставилась. Утилитарно-практические, экономические проблемы, как правило, не находились в центре внимания античной и средневековой мысли. Наука еще не знала всепоглощающей страсти к переделке природы, к ее преобразованию и господству над ней. Взгляд на природу как на кучу строительного материала, из которого можно делать все, что заблагорассудится человеку, принципиально чужд античному и средневековому мировоззрению. Природный мир совершенен и гармоничен, поэтому абсурдна сама идея его преобразования. Античному человеку важно понять эту гармонию Вселенной, чтобы стать совершенным самому. В его мироощущении природа рассматривалась как храм, как нечто прекрасное и возвышенное, поэтому считалось само собой разумеющимся, что познавать природу необходимо не для того, чтобы властвовать над ней, а для того, чтобы наслаждаться ее красотой и гармонией, чтобы найти свое место в мире и ориентироваться в нем. В Средневековье, хотя и по другим причинам, всякая мысль о возможности конструктивного вмешательства в природные процессы, об их искусственном (техническом) воспроизведении (пересотворении) человеком в собственных целях рассматривалась как еретическая. Тогда знания нужны были для того, чтобы постичь Бога и посредством этого достичь освобождения от мира, спастись.

Бэкон же, последовательно проводя линию антропоцентризма и развивая идею человека как властелина мира, выдвигает на передний план инструментально-практические функции человеческого познания. Знать нужно для того, чтобы, опираясь на знание, изменить мир, привести его в соответствие со стремлениями человека. Знание дает человеку силу в его борьбе с природой – вот суть его взгляда. «Мы можем столько, сколько знаем», – говорил Ф. Бэкон.

Бэкон обосновал тезис «Знание – сила» и показал, что, познавая природу, прислушиваясь к ней, объясняя ее с помощью науки, человек получает возможность господствовать над ней. Значение науки в том и состоит, что она учит человека повиноваться природе для того, чтобы уверенно повелевать ею. Поэтому из всех наук он выше всего ценил естественные, а главную их задачу видел в изобретениях, благодаря которым человек получает новую силу и богатство. После полутора тысячелетий господства «чистой» науки это был существенно новый момент. В античности знание впервые начало отделяться от умения, теория от практики; в Средневековье это разделение достигает своего максимума. Практическое умение выступает как нечто низменное, недостойное внимания мудреца. Возрождение вновь сближает эти разошедшиеся было области человеческой деятельности. Бэкон идет дальше: он, как никто другой до него, возвеличивает практические цели науки, требуя при этом кардинальных изменений в арсенале ее средств. Книжная наука Средневековья ориентирована на то, чтобы победить противника в диспуте, считает Бэкон, а поэтому бесполезна в борьбе с таким серьезным противником, каким является природа. Недостаточно созерцать природу, чтобы понять ее, нужно активно задавать ей вопросы и «вырывать» ответы. Таким методом принуждения природы к ответам на вопросы человека выступает экспериментальный метод. Бэкон, стало быть, впервые рассматривает эксперимент как сознательно используемый метод познания.

Идея о том, что наука может существенно влиять на развитие техники и производства, оказалась удивительно созвучной духу Нового времени. Нарождающееся буржуазное общество с его деятельным, энергичным, предприимчивым характером, с его практицизмом обнаружило в возникающем опытном естествознании глубоко родственные черты. Капитализм толкнул науку в сторону практической, материально-производственной, технической ориентации, к превращению ее в действенного агента производства. В результате всего этого возник новый, неизвестный ранее тип взаимодействия человека с природой – тип агрессивно-потребительского отношения к природе.

Учение о методе: критика силлогизма и теория индукции. Центральное место в философии Бэкона занимает учение о методе. Наука, чтобы осуществить свои практически преобразующие цели, считает он, должна опираться на надежный метод исследования окружающей природы. Верно выбранный метод – величайшая преобразующая сила, поскольку ориентирует в нужном направлении теоретическую и практическую деятельность человека, делает ее максимально полезной и эффективной. Указывая кратчайший путь к познанию истины, к новым изобретениям и открытиям, метод увеличивает власть человека над миром, делает его господином природы. Каким же конкретно тогда должен быть метод познания, чтобы соответствовать своему назначению?

Бэкон категорично утверждает, что дедуктивно-силлогический метод, которым традиционно, начиная с Аристотеля, пользовалась прежняя наука, должен быть, несмотря на всю его логическую точность и стройность, отброшен как бесполезный. Будучи ориентирован на логический вывод частных положений из заранее имеющихся общих мыслей или посылок, данный метод не может привести к получению нового знания. Это происходит потому, что все выводимые подобным образом частные положения или утверждения не выходят за границы исходной общей посылки, мысли. Строго говоря, полагает Бэкон, силлогизм обрекает человеческое познание на топтание на одном месте. Значит, необходимо, отрекшись от прежней традиции, создать новый метод, который позволит заново отстроить здание науки в целом. Таким методом, по глубокому убеждению Бэкона, может быть только опытно-индуктивный метод. Суть этого метода – в постепенном образовании общих понятий, в логическом выводе общих положений из каких-либо частных утверждений, фактов. Этот метод позволяет получать новое знание, поскольку он основывается на изучении реальных явлений и фактов окружающей действительности. Пользуясь им, ученый идет в своих исследованиях от наблюдения единичных фактов и простейших умозаключений к самым широким обобщениям, от данных чувственного опыта к разумному знанию. Его задача не в том, чтобы умозрительно предвосхитить факты, а в том, чтобы их истолковывать на основе наблюдения, анализа, сравнения и эксперимента. Индукция, таким образом, у Бэкона должна заменить силлогизм, выводящий частное знание из заранее имеющегося общего. Только так разум перестанет плодить произвольные субъективные образы и начнет равномерно подниматься по ступеням обобщения, постоянно опираясь на верное руководство опыта и сверяя с ним каждый свой шаг. При этом Бэкон порицал как бездумных эмпириков, которые, подобно муравью, тащат в одну кучу все случайно попавшееся на их пути, так и умозрительных догматиков (схоластов прежде всего), которые, подобно пауку, стремятся из самих себя сплести паутину знания. Ученый должен работать, подобно пчеле, которая не только не собирает все подряд, но и обрабатывает собранное, создавая из собранной с цветов пыльцы новый продукт – мед.

В целом предложенный Бэконом метод предусматривает последовательное прохождение ряда этапов исследования: 1) наблюдение фактов; 2) систематизация и классификация фактов; 3) отсечение ненужных фактов; 4) разложение явления на составные части; 5) проверка фактов на опыте; 6) обобщение фактов. Иначе говоря, в процессе наблюдения исследователь собирает факты, с помощью экспериментов их проверяет, затем делает обобщающие выводы.

Для того времени такой подход к познанию мира был принципиально новаторским. Не случайно в противоположность дедуктивно-силлогической методологии, опирающейся на логические произведения Аристотеля, получившие в Средневековье греческое название «Органон», Бэкон свое главное произведение, утверждающее эмпирико-индуктивную методологию, назвал «Новый Органон».

Следует, однако, подчеркнуть, что, критикуя дедуктивный метод и разрабатывая метод индукции, философ неоправданно противопоставляет эти методы. В действительности оба метода не исключают, а дополняют друг друга и в равной мере необходимы в процессе познания.

Очищение человеческого сознания от «идолов» (призраков). Развивая свое учение о методе, Бэкон пришел к выводу, что разуму, для того чтобы он не отрывался от фактических данных, нужны скорее не крылья, а свинцовые гири. Дело в том, что человеческий разум имеет склонность к природе вещей примешивать свою собственную природу, отображая эти вещи, подобно кривому зеркалу, в искаженном и искривленном виде, т. е. хотя природа и познаваема, на пути познания имеется много препятствий, заблуждений, вытекающих из особенностей человеческого разума. В связи с этим Бэкон разрабатывает специальную методику, позволяющую избежать заблуждений или, как он их называет, идолов. Бэкон различает четыре вида заблуждений – четыре вида идолов (ложных образов), или призраков. Это – идолы рода, идолы пещеры, идолы рынка (площади), идолы театра.

Идолы рода – заблуждения, свойственные всем людям, поскольку являются следствием ограниченности человеческого ума и органов чувств. К ним относится, например, склонность к антропоморфизму (перенос человеческих качеств и свойств на окружающий мир). Свое выражение призраки рода находят в телеологическом истолковании природы, т. е. в приписывании природе не свойственных ей конечных целей. Сюда следует отнести и свойственные человеческому уму стремления к обобщениям, не обоснованным достаточным количеством фактов, и склонность к вере. В силу идолов рода человеческий ум от самых незначительных фактов воспаряет к широким обобщениям. К тому же вера у людей обычно сильнее, чем доказанность того, во что они верят.

Идолы рода самые устойчивые. Полностью искоренить их невозможно, но можно нейтрализовать, сведя к минимуму их вредоносное действие.

Идолы пещеры – индивидуальные заблуждения, происходящие от того, что каждый человек имеет свой внутренний субъективный мир («свою пещеру»), сужающий его поле зрения. Другой человек также смотрит на окружающую действительность со своей субъективной точки зрения, через призму своей «пещеры» и т. д. Идолы пещеры вытекают из прирожденных свойств индивида, его образования, воспитания и т. п.

Идолы рынка – заблуждения, возникающие из неточности нашего языка. Человек свое знание выражает в слове, а оно не всегда достаточно точно и однозначно соответствует действительно существующему предмету. Люди часто в одни и те же слова вкладывают различное понимание, что ведет к безрезультатным, пустым спорам и затрудняет познание вещей.

Идолы театра – это, с одной стороны, гипостазирование, т. е. наделение самостоятельным бытием какого-либо отвлеченного понятия, свойства, идеи (например, «числа» в пифагореизме или когда героя литературного произведения принимают за реальную личность), а с другой – вера в ложные авторитеты, в частности вера в абсолютную истинность устаревших философских систем, которые в силу своей искусственности напоминают театральное представление. Такого рода поклонение оборачивается предвзятым отношением к действительности и мешает верному отражению реальности.

Чтобы избежать этих заблуждений, необходимо строго руководствоваться предлагаемым Бэконом экспериментально-индуктивным методом. При этом эксперимент устраняет заблуждения чувств (призраки рода и пещеры), а индукция устраняет заблуждения разума (призраки рынка и театра). Иначе нам не устранить элемент случайности и произвольности в процессе познания.

Метод эксперимента и научно-технический утопизм. Естественнонаучный эксперимент, методика проведения которого усиленно разрабатывалась Бэконом с целью замены чистого созерцания целенаправленным наблюдением исследуемого явления в специально созданных и многократно воспроизводимых условиях, как бы задает идеал человеческому отношению к природе. Это отношение можно было бы назвать проектно-конструктивным. В эксперименте создаются такие условия, когда субъект может контролировать все факторы, влияющие на протекание исследуемых процессов, и соответственно точно предсказать результаты того или иного действия. В принципе этот идеал допускает возможность полного контроля над природными процессами. Однако последовательное внедрение в практику экспериментального метода исследования создает соблазн не ограничивать сферу действия эксперимента только природными процессами, а распространить его на общественную и индивидуальную жизнь людей, т. е. на мир в целом. В конечном счете это ведет, с одной стороны, к пониманию природы в качестве простого ресурса человеческой деятельности, к идее безграничной ее «переделки», покорения, а с другой – к установке на проектирование и конструирование социальных процессов, а возможно, и самого человека. Не случайно Бэкон выступил родоначальником научно-технического утопизма. В своей утопии «Новая Атлантида» он впервые в западноевропейской мысли изложил проект государственной организации науки. Причем прерогативу «Дома Соломона» (научно-технического центра утопического общества) составляют не только организация и планирование научных исследований и технических изобретений, но и распоряжение производством и природными ресурсами страны, внедрение в хозяйство и быт достижений науки и техники. Бэконовский «Дом Соломона» послужил прообразом научных обществ и академий.

Утопический проект Бэкона заключает в себе две радикальные посылки. Первая – уверенность во всесилии человека, в его безграничных возможностях, некий вид титанизма, непосредственно унаследованный от гуманистов Возрождения[95]. Вторая – предположение о чрезвычайной пластичности мира, его подверженности внешним воздействиям, допустимости произвольной переделки мира и человека, если это требуется для реализации идеала, проекта, модели.

«Новая Атлантида» Бэкона представляет собой хороший пример абсолютизации научного разума. В ней весьма рельефно наблюдается смещение акцентов с веры на разум как гарант построения совершенного общества (что в достаточной степени было характерно для утопий Мора и Кампанеллы), а также на науку и технику, способные решить как технические, так и социальные проблемы. В целом утопизм воспринял и значительно усилил заложенное гуманизмом эпохи Возрождения понимание человека как существа, открытого для рационального совершенствования. Правда, в утопизме центр тяжести все больше смещался от личности – субъекта самосовершенствования – к обществу как объекту совершенствования и средству преобразования личности, т. е. начинала превалировать социоцентрическая ориентация.

Итак, Бэкон сформулировал программу развития эмпирической науки в противовес априорно-спекулятивной науке Средневековья. Однако несмотря на то что его программа была крайне радикальной в лозунгах, в деталях она еще оставалась компромиссной, связанной с традицией в большей степени, чем полагал он сам. В своем стремлении овладеть природным и социальным миром Бэкон не раз демонстрировал готовность обратиться к магии. Недаром он «практическую» часть науки делит на механику и магию. Под магией он, правда, понимает умение воздействовать на материю путем знания ее скрытых и таинственных форм, которое возникает в условиях точного эмпирического, чувственного и вполне индуктивного исследования реальных вещей окружающего мира. Его магия носит научно-технический характер, представляет собой достижение чудес научно-техническим путем. Бэкон фактически предвосхитил будущее научно-техническое могущество человека не только XVII и XVIII вв., но и последующих эпох, поскольку он мечтал о том, как определенного рода лучи будут проникать сквозь любую непроницаемую среду, как самолеты будут двигаться со скоростью, превышающей скорость распространения звука, как танковый бой будет развивать такую силу огня и производить такой шум, в сравнении с которым самая большая гроза в атмосфере покажется наивным ребячеством[96].

Программа развития эмпирической (опытной) науки, сформулированная Бэконом, получила развитие в трудах его многочисленных последователей.

Прежде чем перейти к следующему параграфу, посвященному рассмотрению исторической судьбы духовного наследия эпохи Возрождения, отметим, что мы коснулись лишь самых типичных мыслителей эпохи Возрождения, оставив при этом без внимания множество других известных имен. Так, не стали предметом нашего анализа блестящие произведения нидерландского мыслителя Эразма Роттердамского (1469–1536) – неоспоримого властителя дум гуманистически мыслящей европейской интеллигенции той поры, а также проблемы гуманистической антропологии, поднятые в знаменитых «Опытах» французского мыслителя Мишеля Монтеня (1533–1592), идеи мистического пантеизма Якоба Бёме (1575–1624), концепция общественного договора Гуго Гроция (1583–1645), которая составила основу практически всех теорий государства и права, выдвинутых впоследствии философией Нового времени, включая политическую программу Великой французской революции и ряда других философских учений и концепций того времени.

Философские взгляды как названных мыслителей, так и некоторых учений, которые мы рассматривали лишь в самом общем виде, не стали предметом сколько-нибудь подробного анализа отчасти ввиду ограниченности объема курса, а отчасти намеренно: многие вопросы, связанные с духовным наследием эпохи Возрождения, будут рассмотрены в ходе изучения других дисциплин (политологии, истории и теории мировой культуры, истории религии и атеизма, этики).

Историческое значение эпохи Возрождения

Два с половиной столетия Возрождения знаменуют собой разрыв со средневековой традицией и переход к Новому времени. Однако было бы неверно сводить роль философии этой эпохи только к разрушению или изживанию средневековой схоластики. Мыслителями XIV–XVI вв. была создана своя картина мира и человека, глубоко отличная от средневековой.

В эпоху Возрождения на смену учению о сакральной структуре мироздания, о противопоставлении бесконечности Бога конечности мира, вечности – временному и тленному бытию приходит новое представление об однородности физического пространства вечной и бесконечной Вселенной. В новом физическом Космосе нет разделения на тленную землю и нетленную небесную субстанцию. Мыслители Возрождения перестают делить мир на конечный замкнутый материальный мир и окружающую его нематериальную бесконечность. Конечное предстает как проявление бесконечного, мир земной и мир человеческий вписываются в бесчисленное множество миров в беспредельном пространстве. Вечность из атрибута божества превращается в атрибут бесконечной Вселенной, а антитеза вечного и временного утрачивает прежний смысл: всякое данное мгновение и есть проявление и осуществление вечно текущего бытия[97].

Упразднение иерархической картины мира приводит и к включению человека в общий природный ряд, в котором он если и обожествляется, то уже наравне со всей отождествляемой с Божественным первоначалом природой.

Именно этим отличается гуманистический антропоцентризм от средневекового. Обожествление человека означает не только его возвышение, но и взрыв, слом иерархии бытия.

Возрожденческая философия упраздняет статическую гармонию мира и заменяет ее новой, динамической, в которой неподвижность не является основой совершенства, а движение и изменчивость рассматриваются как коренные особенности мироустройства и условия его красоты. Выстроенная таким образом картина мира послужила главнейшей предпосылкой перехода к новому экспериментально-математическому естествознанию, к эпохе классической механики и новой философии XVII в.

Можно однозначно утверждать, что в эпоху Возрождения свершилась мировоззренческая революция, которая подточила устои повсеместно господствовавшего традиционного общества[98] и выдвинула принципиально новую систему ценностно-мировоззренческих установок и ориентиров, ставшую духовной основой формирования иного, неизвестного ранее цивилизационного типа развития человечества – техногенной цивилизации. Последние столетия человеческой истории определялись именно прогрессом этой цивилизации, которая активно завоевывала себе все новые и новые пространства земного шара.

О каких, собственно, ценностных установках и мировоззренческих ориентирах идет речь?

Из многих изменений, имевших место в сознании человека возрожденческой эпохи, отметим самые главные.

1. Возникновение идеи преобразования и подчинения человеком окружающей действительности. В соответствии с этой идеей индивид понимается как активное, деятельное существо. Он уже не просто имеет право, а может и должен творчески перевоссоздать на основе своего разума противостоящую ему природную среду, подчинять ее своей власти. Причем деятельностно-активный идеал отношения человека к природе постепенно распространяется и на всю среду социальных отношений, которые тоже могут и должны быть целенаправленно преобразованы.

Ничего подобного предшествующие стадии развития человечества не знали. В традиционных обществах деятельностное отношение к миру понималось и оценивалось с принципиально иных позиций. Здесь принципу преобразующего деяния противостоял принцип невмешательства в протекание природных процессов, ориентировавший человека на приспособление к внешним природным условиям. Соблюдение данного принципа в условиях аграрной цивилизации имело большой смысл, поскольку от этого прямо зависели результаты земледельческого труда. Вместе с тем принцип невмешательства оказывал значительное влияние на способ включения индивида в социальные структуры, в общественную жизнь. Он выражал установку на адаптацию к сложившейся социальной среде, исключал стремление к ее целенаправленному преобразованию, требовал самоконтроля и самодисциплины индивида, включавшегося в ту или иную среду, общественную группу (касту, сословие И Т.Д.).

Начавшая формироваться в эпоху Возрождения идея преобразования и покорения мира становится доминантой всего развития западноевропейской цивилизации вплоть до наших дней, выступает как важнейшая составляющая смыслового содержания, определившего само существование и эволюцию техногенных обществ.

2. С ценностной установкой на преобразующую деятельность тесно связано и возникающее в эпоху Возрождения понимание природы как упорядоченной и закономерно устроенной системы, познав которую человек способен получить власть над внешними объектами и процессами, поставить их под свой контроль. Здесь пафос перевоссоздания мира порождал особое отношение к идеям господства, силы и власти. Сама преобразующая деятельность начинает расцениваться как процесс, обеспечивающий власть человека над предметом, господство над внешними обстоятельствами, которые человек призван подчинить себе.

3. Следующей важнейшей составляющей в интересующей нас ценностной системе координат является особая ценность рациональнонаучного взгляда на мир. Научное отношение к миру с нарастающей силой (особенно в XVII в.) стало рассматриваться как базисное для преобразования окружающей действительности. Оно создавало уверенность в том, что человек способен разумно устроить свою природную и социальную среду. Можно даже говорить о формировании нового типа рациональности, включающего в себя наряду с научной рациональностью рациональность экономическую, цель которой – получение максимальной прибыли и накопление наибольшего количества материальных благ, рациональность политическую, ориентирующую господствующие силы общества на разработку и внедрение в жизнь эффективных политических технологий, и т. п.

4. Важнейшей чертой мировоззрения людей эпохи Ренессанса явилось формирование положительной установки на «новое», отношение ко всякого рода новшествам как к чему-то желательному, ожидаемому и полезному. «Новое» стало рассматриваться как высшая ценность. Отсюда наличие в культуре этой эпохи ярко выраженного слоя инноваций, которые взламывают и перестраивают сложившуюся культурную традицию. Традиционное же общество, напротив, характеризовалось настороженным отношением к инновациям и резким изменениям. Человек этого общества наделяет «новое» отрицательной оценкой и воспринимает всякие резкие изменения как разрушение, видит в них нарушение сложившегося порядка и стабильности, опасность хаоса и развала. Рассмотрение ренессансным человеком «нового» как высшей ценности послужило одной из значимых предпосылок формирования в Западной Европе чрезвычайно динамического общества, в котором радикальные изменения даже на протяжении жизни одного-двух поколений стали обычным делом.

5. Значительным изменением в общественном сознании в эпоху Возрождения явилась существенная переоценка значимости временного фактора. Если в большинстве традиционных обществ время понималось и переживалось как циклическое, а золотой век относился не к будущему, а к прошлому, в котором жили герои и мудрецы, положившие начало традиции, то в рассматриваемую нами эпоху время начинает переживаться как необратимое движение от прошлого через настоящее в будущее. Не случайно первые механические часы, созданные еще в XIII в., устанавливаются на башнях итальянских городов в последующих веках. Они били каждый час. В конце XV в. были изобретены часы переносного типа. В новых условиях время стало восприниматься все более дифференцированно, приобретая все большую ценность. Новое отношение ко времени не только стало одним из важнейших показателей возрастания личностного начала в жизни возрожденческих городов, но и ознаменовало собой формирование и распространение в сознании широкого круга людей идеи необратимого прогресса, движения вперед, прогрессивно-поступательного развития во всех сферах жизнедеятельности людей. ІІапомним, что эта идея никогда не была доминирующей в предшествовавших Ренессансу культурах.

Все эти мировоззренческие установки и ориентиры конкретизировались и получили развитие в целом ряде других ценностей и менталитетов техногенной цивилизации[99].

Во избежание упрощения и излишней схематизации рассматриваемого вопроса следует подчеркнуть, что некоторые предпосылки формирования техногенной цивилизации имели место и в достижениях культуры античности и Средневековья. В античности наблюдался процесс становления рационалистического подхода к объяснению и пониманию действительности, приобретения опыта демократической регуляции социальных отношений, а в Средние века утверждалось особое понимание человека как созданного по образу и подобию Бога, культ человека-Бога (Христа), а также трактовка человеческого разума как малой копии разума Божественного, способной в силу этого уяснить тайну творения, понять Божественный промысел, реализованный в мире, и т. д. Однако действительный «смысловой код» техногенной цивилизации сформировался именно в эпоху Возрождения, именно с эпохи Возрождения началось победоносное шествие этой цивилизации по планете.

Экспансия техногенной цивилизации сопровождалась ее постоянным столкновением с традиционными обществами. Одни из них, несмотря на свою уникальность и неповторимую культуру, были уничтожены или поглощены техногенной цивилизацией. Другие, испытав на себе давление западной технологии, пошли по пути частичного заимствования, но пути сохранили некоторые традиционные черты, превратившись в своего рода гибридные образования. Третьи стали или продолжают становиться всего лишь сырьевыми придатками, рынками дешевой рабочей силы, территориями для размещения вредных производств и отходов технологически развитых стран Западной Европы и Северной Америки.

Потрясающие воображение успехи западной цивилизации в технико-технологических достижениях, в материальном производстве, в обеспечении населения огромным количеством неизвестных ранее потребительских товаров и услуг, ее победоносное шествие по всему земному шару порождали представление, что именно она и является магистральным путем развития человечества. Еще несколько десятилетий назад мало кто предполагал, что тот путь, на который начиная с эпохи Возрождения вступило человечество, является тупиковым, что дальнейшее развитие техногенной цивилизации окажется опасным для выживания человека как биологического вида, грозит людям неизвестными ранее испытаниями и бедами.

Сейчас многие с тревогой заговорили о будущем человеческой цивилизации, о переживаемом ею кризисе. Но при этом далеко не все задумываются о том, что корни этого кризиса (антропологического, экологического, демографического и т. д.) таятся в глубинах европейской истории, что наиболее существенные предпосылки того тупика, в который сейчас попало человечество, были заложены именно в эпоху Возрождения. В эту эпоху, как уже было показано, начинает пробивать себе дорогу эгоистический антропоцентризм в понимании окружающей действительности, ставящий человека в центр мироздания, объявляющий его «царем природы», «покорителем вселенной», «венцом творения». Эта интенция (направленность сознания, мышления на какой-либо предмет; намерение; цель) впервые рельефно обнаружившаяся в период Ренессанса, затем, пройдя через Реформацию, эпоху Просвсщепия и промышленных революций, окончательно утвердилась в западноевропейском мировоззрении, культуре и науке.

Популярпый в Советском Союзе 30-х гг. лозунг о том, что мы не можем ждать милостей от природы, а должны взять ее богатства, – прямой результат того направления развития человеческой мысли и общества, социально-психологического и философского отношения к окружающему миру, которое начало стремительное шествие по Европе в эпоху Возрождения. Только во второй половине XX в. мы по-настоящему осознали, как опасны возрастающее самомнение человека, его рациональная гордыня. И это самомнение, преклонение перед разумом не убывает, а растет по мере роста могущества машин.

Возьмите учебники по естественным наукам. Какой пафос определяет их стилистику, а отчасти и методику подачи материала? В основном восторг перед разумом человека, сумевшего проникнуть в тайны природы и покорить ее. Зато совсем отсутствует восторг перед гармонией, красотой природы, на фоне которых достижения человеческого разума – ничтожная малость, т. е. человек с детства воспитывается в сознании своего могущества и исключительности. Неудивительно, что экологические проблемы чаще всего рассматриваются с точки зрения угрозы нашему существованию, а не с точки зрения отношения к живой природе.

А социальные проблемы? Ряд особенностей тоталитарных режимов, в том числе и того, который возник в СССР, своим происхождением обязаны идее возможности и необходимости разумного управления социальными процессами, стремлению рационально перестроить социальную жизнь, подчинить движение общества заранее заданной «разумной» цели. Вероятность такого рода поворота событий, как справедливо отмечает российский философ В.А. Лекторский, «была заложена в том понимании освобождения человека от внешней зависимости, которое отождествляло это освобождение с овладением, контролем и управлением внешними процессами»[100]. Подобный подход в своем историческом развитии неизбежно вел к идее безграничной переделки социальной реальности, к установке на проектирование и конструирование новой общественной жизни и нового человека (с помощью генной инженерии, например), к технократическо-утопическим проектам и моделям. На практике то, что мыслилось как способ освобождения и гуманизации действительности, не могло не обернуться новым порабощением – порабощением созданной самим человеком инструментальной системой.

По-видимому, прав академик Н.Н. Моисеев, когда говорит, что хотя человек и вносит в эволюционный процесс самоорганизации целенаправляющее начало, но как элемент системы он в процессе ее эволюции получил лишь ограниченные средства познания, а поэтому эволюционный процесс в целом остается непредсказуемым[101]. Действительно, опыт истории свидетельствует о том, что все крупномасштабные попытки волевого, разумного, рационального преобразования социального мира заканчивались трагически, противоположно целям.

Человечество уже не может продолжать свое развитие по моделям, заложенным в культурных матрицах техногенной цивилизации. Как справедливо пишет западноевропейский исследователь И. Веллерстайн, сегодня «снова наблюдается конец исторической системы, аналогичный концу феодальной системы 500–600 лет тому назад[102]. При этом исследователь подчеркивает, что, несмотря на глубокую укорененность того мировоззрения, которое сформировалось в эпоху Возрождения и Нового времени, наша историческая система, вероятно, не продержится более 50 лет. Другое дело, пока не ясно, что будет представлять собой по своей структуре и содержанию новая историческая система, которая придет на смену нынешней.

Сейчас человечество напряженно ищет иные пути своего социокультурного развития. Этот поиск осуществляется в различных областях человеческой культуры – в философии, искусстве, религии, науке. Речь идет о необходимости новой мировоззренческой, ценностной революции, равной по значению и масштабам той, которая произошла в эпоху Возрождения, но принципиально отличной от нее по своему содержанию. Задача этой революции – утвердить новые ценности, новую мировоззренческую систему координат, которая призвана обеспечить стратегию выживания человечества. Нужны пересмотр идеалов, ориентированных на силовое преобразование окружающего мира, выработка новых общезначимых ценностей, нового понимания перспектив человечества.

Прежде всего становятся необходимыми и неизбежными определенные ограничения некоторых видов человеческой деятельности, потенциально содержащих в себе опасность катастрофических последствий. Нужна также и новая сознательность, назначение которой будет состоять в том, чтобы вовремя подключить волю и разум к стихийному органическому процессу развития мира, не ломая этот процесс, помогая ему устранять преграды на своем пути, препятствуя деструктивным устремлениям отдельных лиц и групп и т. д. При такой сознательности каждое решение будет определяться реальной ситуацией, а точнее тем, что из этой ситуации можно извлечь для человека – для его выживания, здоровья и счастья. Только с учетом этих важнейших ценностных установок должен осуществляться поиск мировоззренческих ориентиров будущего.

Сегодня, когда человечество вплотную подошло к возможности разного рода катастроф (антропологической, демографической, экологической и т. д.), когда предельно ясны все страшные последствия утопических претензий на тоталитарное управление социальными процессами, судьба гуманистического идеала связана с отказом от идеи овладения, подавления и господства. Гуманистическому измерению сегодня соответствует не идеал антропоцентризма (человек – царь природы, венец творения и т. д.) и социоцентризма (установка на отрыв социума от Космоса, на разрушение целостности бытия, принижение и омертвение природы), а осознание того, что человек – союзник природы, ее собеседник, со-творец. Этот идеал представляет собой коэволюцию – совместную эволюцию человека и окружающей его природной и социальной среды, установление равноправно-партнерских отношений с тем, что находится вне человека: с природными и социальными процессами, с другим человеком, с ценностями иной культуры и т. д.

Было бы, конечно, большим заблуждением считать, что агрессивно-потребительское, эгоистическое отношение к природе порождено только научными методами познания мира и эгоистическим антропоцентризмом, сформировавшимся в эпоху Возрождения. Разумеется, не открытия Коперника, Бруно, Галилея, Бэкона и Декарта сами по себе породили антропоцентризм. Тем более нельзя обвинять в этом выдающихся гуманистов и рядовых деятелей эпохи Ренессанса. Например, никакому предпринимателю и купцу даже той эпохи не снились те мрачные бездны, которые в дальнейшем обнаружились в связи с господством технологической буржуазно-капиталистической формации. В те времена никто и не предполагал, что на путях частнособственнического предпринимательского индивидуализма, ориентированного на получение максимальной прибыли, Европа, а вместе с нею и все человечество зайдут в нечеловеческий тупик и кризис*. Речь идет лишь об определенном духовном базисе, духовных предпосылках деятельности человека, от которых во многом зависит его видение мира, окружающей действительности. А духовный базис, самочувствие человека и общества, господствовавшее в эпоху Возрождения, повлияли на цивилизационный процесс таким образом, что научные открытия приобрели однобокое технократическое развитие, истолкование и применение. Они проникли в гуманитарные области, сферу мышления, философию.

Непосредственной наследницей философии Ренессанса, продолжившей те его тенденции, которые содействовали утверждению нового цивилизационного пути развития человечества, выступила европейская философия XVII–XVIII вв., представленная целой плеядой выдающихся мыслителей и естествоиспытателей.

Глава 5

Европейская философия XVII века

XVII век открывает следующий период в развитии философии, который принято называть философией Нового времени. Если говорить об истории человечества в целом, включая историю развития общества, культуры, науки, экономики и других областей общественного развития, то период Нового времени простирается вплоть до XX в., переходя в постиндустриальную эпоху, эпоху постмодерна, глобализации и т. д.

Начавшийся еще в эпоху Возрождения процесс разложения феодального общества расширяется и углубляется в XVII в.: в последней трети XVI – начале XVII в. происходит буржуазная революция в Нидерландах; с середины XVII в. (1642–1688) буржуазная революция развертывается в Англии.

Эти ранние буржуазные революции порождают изменения не только в экономике, политике и социальных отношениях, они меняют и сознание людей. Важнейшим фактором такого изменения человеческого сознания оказывается наука, и прежде всего экспериментально-математическое естествознание, которое как раз в XVII в. переживает период своего становления: не случайно XVII век обычно называют эпохой научной революции.

Таким образом, XVII век – время, обозначившее крупные перемены в жизни Европы. Сдвиги в образе жизни, системе ценностей, духовном мироощущении нашли отражение в проблематике и стиле философии этой эпохи. Философия должна была осознать смысл и масштаб происходящих перемен и в соответствии с духом времени ввести современников в новый мир, характеризующийся новым положением человека в его отношении к природе, обществу, самому себе и Богу.

XVII век – также время становления и оформления многих наук, отпочковавшихся от философии. Физика, химия, биология, математика и другие дисциплины превращаются в самостоятельные научные отрасли.

Эпоха выдвигает новые задачи и обусловливает новые приоритеты философского поиска. В центре философии оказываются теория познания, философия науки. Философы ищут истинный метод познания и мышления, который, будучи применимым во всех науках, по их мнению, должен привести к абсолютной истине. Основу такого метода видят в чувственном опыте, выдвигая идею несомненности эмпирического индуктивного знания (последователи Ф. Бэкона – Т. Гоббс и Дж. Локк), или в интеллекте, дающем логическое дедуктивно-математическое знание (Р. Декарт, Н. Мальбранш, Б. Спиноза, Г.В. Лейбниц).

XVII век – это время оформления той философской традиции, которая положила начало классической философии, идеи и стилистика мышления которой определили характер почти трехсотлетнего периода развития западной мысли.

Мыслительная культура классики была пронизана: 1) мировоззренческой рациональностью, понимаемой как общезначимость жизненно существенных смыслоопределений, которые поддаются реалистическому выражению (примером могут служить математика и операции формальной логики); 2) оптимистическим чувством присутствия естественного порядка, гармоничного в своем осуществлении и рационально постижимого в познании. Гармония и упорядоченность мироустройства признавались классикой достойным предметом философской деятельности, а создание картины мира – ее несомненной естественной целью[103].

Характерной чертой новоевропейской культуры является и ее своеобразное отношение к историко-философской традиции. Был провозглашен отказ от всякой традиции вне зависимости от ее содержания, источника и способа существования. Критически-негативное отношение к прежней философии, мотивированное ссылками на ее практическую неспособность выработать единую достоверную истину, выразилось в стремлении мыслителей Нового времени отказаться от опоры на авторитеты и выстроить здание новой философии на фундаменте самозаконодательствующего «естественного разума» исходя из принципа субъективной достоверности[104]. Очищение человеческого разума от всего привнесенного извне и некритически воспринятого должно было стать необходимым предварительным условием достоверного знания.

Большинство мыслителей XVII в. также были убеждены в громадных практических возможностях всеобщего и достоверного (научного) знания и рассматривали его применение как необходимое и достаточное условие господства человека над природой и оптимального устройства общества. В своем гносеологическом оптимизме они надеялись, что истинное знание само по себе в состоянии обеспечить благополучие людей, а потому методическое культивирование познающего разума представлялось им главным средством как научного познания, так и общего совершенствования человека и общества.

В программе совершенствования разума был еще один аспект, связанный с проекцией истинного знания в область моральной философии и практического поведения человека. Данная проекция, от Декарта до Гегеля, за немногими исключениями, приобрела форму рационалистической трактовки взаимодействия разума и чувств, что выразилось в возвеличивании разума и в принижении роли чувственной стороны деятельности человека. Аффекты объявлялись неполноценными, рудиментарными измерениями природы человека, нуждающимися в постоянном контроле разума. Познающий разум призван был регулировать эмоционально волевую сферу жизни. Разум полагался главным средством обретения индивидуальной свободы, прежде всего в отношении собственных чувств, а в перспективе и практического действия.

Программа культивирования разума стала доминирующим направлением в философии XVII в., причем она преимущественно интерпретировалась как теоретико-познавательная, гносеологическая и лишь затем как прагматическая в широком смысле этого слова.

Рене Декарт как родоначальник «новой философии»

Наиболее крупную роль в становлении и развитии философии нового типа сыграл французский философ Рене Декарт (1596–1650). Его философская система не только отрицала схоластическое мышление, но и содержала позитивную программу, опирающуюся на собственный метод, чем во многом определила восходящее развитие философской мысли Европы на последующие триста лет.

Декарт родился во Франции в дворянской семье, учился в иезуитском коллеже Ла-Флеш. Незаурядные математические способности сделали его гениальным математиком.

Рене Декарт

Позже его отрицательное отношение к схоластическому пониманию науки и философии, к кабинетной учености воплотилось в мысль, что подлинную науку «можно обрести в самом себе или же в великой книге мира»[105].

Наиболее выдающиеся из его философских трудов – это работы, посвященные методологической проблематике: «Правила для руководства ума» (1628–1629), где Декарт излагает методологию научного познания; «Рассуждения о методе» (1637) – введение к его трактату о геометрии; «Размышления о первой философии» (1640), где он углубляет некоторые аспекты своей методологии и одновременно придает ей более глубокое философское обоснование; «Первоначала философии» (1644) – самое объемное его произведение, свод общефилософских, методологических и конкретно-научных принципов картезианства (латинизированная форма имени Декарт (cartesius) – направление в философии, теоретическим источником которого являются идеи Декарта), задуманный как учебное пособие.

Кроме того, Декарт является автором исследований, касающихся самых различных областей человеческого познания. К наиболее значительным из них принадлежат «Реферат о свете» (1630–1633), а также «Диоптрика» (1637), в которой он заложил основы геометрической оптики. Последним большим произведением Декарта являются «Страсти души» (1649), посвященные этической проблематике.

В 1633 г. Римский папа внес труды Декарта в список запрещенных книг, а спустя восемь лет Людовик XIV запретил преподавание картезианства на всей территории французского королевства.

Декарт был одним из тех мыслителей, которые тесно связывали развитие научного мышления с общими философскими принципами. Он интенсивно занимался экспериментальными науками (в современном смысле слова), внес большой вклад в формирование оптики. Декарт открыл закон преломления светового луча на границе двух различных сред. Точная формулировка этого закона позволила усовершенствовать оптические приборы, которые стали играть огромную роль в астрономии и навигации (а вскоре и в микроскопии). В рамках занятий оптикой он изучал и анатомию человеческого глаза.

К числу научных открытий Декарта можно отнести и идею условного рефлекса, сыгравшую фундаментальную роль в становлении и развитии психологической мысли.

Весьма важное место он занимает и в истории развития математики. Декарт сыграл решающую роль в становлении современной алгебры: он ввел буквенные символы, обозначил последними буквами латинского алфавита (х, y, z) переменные величины, сделал общепринятым современное обозначение степеней, заложил основы теории уравнений. Сказанным далеко не исчерпывается область научных достижений и открытий Декарта.

Занятия Декарта наукой объясняют тот факт, что в формировании его философской системы важную роль сыграл способ мышления современного ему естествознания.

Новое, что приносит естествознание, – это прежде всего способ понимания мира и самого процесса познания. Естествознание XVI–XVII вв. еще не формулирует эти новые принципы познания с достаточной степенью общности. Оно скорее реализует их непосредственно в процессе овладения своим предметом. Если философия Бэкона является только предвестником нового естествознания, то в философии Декарта уже закладываются его достаточно общие, философски разработанные основания. Философия Декарта представляет собой цельный и рационально обоснованный образ мира, не только соответствующий актуальному состоянию естествознания, но и определяющий направление его развития. Одновременно она вносит в развитие самого философского мышления основополагающие изменения, которые Гегель характеризовал следующими словами: «Декарт направил философию в совершенно новое направление, которым начинается новый период философии… Он исходил из требования, что мысль должна начинать с самой себя. Все предшествующее философствование, в частности то, которое исходило из авторитета церкви, было, начиная с этого времени, отвергнуто»[106].

Предмет философии и картезианская концепция науки. Выяснение того, что такое философия, Декарт начинает с самой обычной ее трактовки: «…слово философия означает занятие мудростью и… под мудростью понимается не только благоразумие в делах, но также совершенное знание всего, что может познать человек; это же знание, которое направляет нашу жизнь, служит сохранению здоровья, а также открытиям во всех искусствах»[107].

По мнению мыслителя, «философия…одна только отличает нас от дикарей и варваров и…каждый народ тем более цивилизован и образован, чем лучше в нем философствуют»[108].

Сущность философии в понимании Декарта наиболее четко определена в его «Первоначалах философии»: «Вся философия подобна дереву, корни которого – метафизика, ствол – физика, а ветви, исходящие из этого ствола, – все прочие науки, сводящиеся к трем главным: медицине, механике и этике. Подобно тому как плоды собирают не с корней и не со ствола дерева, а только с концов ветвей, так и особая полезность философии зависит от ее частей, которые могут быть изучены только под конец»****.

Подлинная философия должна быть единой как в своей теоретической части, так и с точки зрения метода. Образ дерева, по мысли

Декарта, подчеркивает данный тезис: следствия должны вытекать из общих для них дедуктивных посылок, так как все науки настолько связаны между собой, что легче изучать их все сразу.

Идеал единства научного знания подчеркивался Декартом неоднократно. Наука должна быть стройной логической структурой, основанной на математических средствах. Главный принцип классификации наук состоит в порядке, которому следуют в целях лучшего усвоения материала, причем этот порядок отображает и этапы развития природы: физика должна следовать за логикой и математикой, после нее идет этика, т. е. наука об обществе.

Декарт считал, что практически наиболее полезными являются конкретные науки, вырастающие на самом верху дерева познания. Его концепция науки означала преодоление созерцательного отношения к знанию, которое было свойственно схоластике. Однако Декарт не связывал истинность научного знания с его непосредственной полезностью. Полезность науки он связывал с глубиной постижения «великой книги мира». Теологии, откровению и авторитету религиозных авторов философ противопоставляет силу разумного мышления и понятийного усмотрения сущности вещей. Эта сила – знаменитый «естественный свет», «свет ума». Всей своей философии Декарт стремился придать ясный облик, чтобы одни ее тезисы самым бесспорным образом вытекали из других.

Основной, собственно философской наукой, по Декарту, является метафизика, которая в его трактовке испытала сильнейшее воздействие научных изысканий мыслителя и его методологии. Философ высоко ценил метафизику. Он не был согласен с пренебрежительным отношением к ней, проявляемым многими естествоиспытателями, загипнотизированными успехами математического естествознания. Много позже эти сциентические тенденции, отвергнутые Декартом, разовьются в позитивизм.

Метафизика является первой частью философии. Ее предметом выступает исследование «начал познания»: объяснение главных атрибутов Бога, нематериальности нашей души, а равно и всех остальных ясных и простейших понятий, которыми мы обладаем. Иначе говоря, Декарт считает, что философия (метафизика) – это познание «истины по ее первопричинам». Философствовать – значит, исследовать первые причины, именуемые первоначалами, применять способность мышления к исследованию «нематериальных», т. е. «метафизических вещей».

Перед Декартом встала фундаментальная проблема: «с чего начать построение здания философско-научного знания?» Как философ и как творец математики нового времени, убежденный, что познание природных закономерностей есть познание отношений, фиксируемых методами математики, он пришел к выводу, что отправным пунктом анализа должно служить рассмотрение метода. Но поскольку философия начинается с метафизики, все знание должно быть выведено из первоначал, любое исследование должно начинаться с их определения.

По мнению Декарта, «для этих первоначал существует два требования. Во-первых, они должны быть столь ясны и очевидны, чтобы…человеческий ум не мог усомниться в их истинности; во-вторых, познание всего остального должно зависеть от них…»[109].

Методическое сомнение и рационалистический метод. Правила метода. Первую и исходную определенность и достоверность всякой философии Декарт видит в определенности и достоверности сознания – мышления. Требование это должно исходить из мышления как такового. Смысл данного требования Декарт выражает словами: «во всем должно сомневаться», ибо сомнение и есть абсолютное начало. Таким образом, как говорит Гегель, первым условием всей декартовой философии является «отвержение всех определений».

Декартово сомнение и отвержение всех определений исходит не из предпосылки о невозможности этих определений. Принцип Декарта – это не античный скепсис, для него сомнение не цель, а средство, его скепсис носит методологический характер, рушит мнимые достоверности, чтобы найти единственную первичную достоверность. Первичная достоверность должна стать краеугольным камнем всей конструкции нашего познания. Первичная достоверность не может быть чувственной очевидностью, как для Бэкона. Декарт считал, что сущность вещей мы воспринимаем не посредством ощущений, но с помощью разума. Иногда он называл ощущения (чувственное познание) даже помехой познанию, так как чувства порою обманывают нас. Нельзя также основывать достоверность познания на авторитетах, ибо возникает вопрос о достоверности этих авторитетов. Декарту нужна такая достоверность, которая должна быть исходной предпосылкой и поэтому сама не может опираться на другие предпосылки. Такую достоверность он находит в мыслящем «Я» – в сознании, в его внутренней очевидности.

Тезис Декарта таков: все сомнительно (Бог, небо, тела), но несомненен факт сомнения. Нельзя сказать, что мы не существуем, если мы мыслим и сомневаемся. То, что сомневается, мыслит. Значит, существует нечто мыслящее, т. е. субъект, «Я». Итак, «я мыслю, следовательно, существую» (cogito ergo sum). Согласно Декарту, в самом акте сомневающейся мысли уже заложена несомненность существования. Мышлению отвечает (для самого мыслящего «Я») особая, неустранимая достоверность, заключающаяся в непосредственной данности и открытости мысли для самой себя.

Cogito Декарта может оцениваться по-разному. Например, Г.В. Лейбниц считал, что cogito есть истина мысли и вопрос о бытии «Я» решается только путем истолкования этой мысли, поэтому утверждение о существовании субъекта неправомерно. Философ П. Гассенди упрекал Декарта в неправильности вывода о существовании субъекта только из его мышления. Это серьезные возражения, ибо Декарт заранее постулировал, что мышление есть данность личности, т. е. в известной степени вывод о существовании субъекта, сделанный из абсолютно непосредственного cogito, беспредпосылочен. Однако вывод Декарта связан с развитием естествознания, точнее, с развитием математических конструкций. Математика, в которой основой является идеальная конструкция, считалась наукой, достигающей своих истин с высокой степенью достоверности. Декарт подчеркивал: достоверность математики заключается в том, что по сравнению с другими науками она более зависит от мыслящего «Я» и менее от внешней реальности. Итак, Декарт пришел к выводу, что методологический скепсис обнаруживает в качестве определенных и достоверных истин одно несомненное утверждение – о самом существовании познающего мышления. Достоверность знания заключена в сфере самого знания и мышления. Для метафизики (для всего нашего знания) было найдено положение, истинность которого не вызывает сомнений. В этом и состоит первое «начало» метафизики.

Однако достоверность мысли недостаточна для познания. Только обладая истинным методом, возможно, по Декарту, «добиваться познания всего», освободившись перед этим от заблуждений схоластики и схоластической силлогистики, мешающих познанию. Философ с этой целью разрабатывает специальное учение о методе, которое он резюмирует в следующих четырех правилах.

Первое правило метода Декарта требует принимать за истинное все то, что воспринимается в очень ясном и отчетливом виде и не дает повода к какому-либо сомнению, т. е. вполне самоочевидно. Перед нами указание на интуицию как на исходный элемент познания и рационалистический критерий истины. Это lumen naturale (естественный свет) в его чистом виде. Интуитивное – несомненно, а все то, что не подтверждено интуицией, подлежит сомнению и не может считаться истинным. Это правило имеет гносеологический характер, оно является выражением методологического скептицизма Декарта и формулируется следующим образом: никогда не принимать любую вещь за истинную, если ты ее не познал как истинную с очевидностью.

Второе правило метода предполагает делить каждую сложную вещь, ради успеха ее изучения, на более простые составляющие, дабы затем устремить внимание на эти простые, т. е. не подлежащие дальнейшему делению умом, части. Декарт требовал разделять и каждый из вопросов, которые следует изучать, на столько частей, сколько необходимо, чтобы лучше разрешить эти вопросы. По его мысли, «анализ» должен был открыть исходные элементы знания, всеобщие и поэтому наиболее простые аксиомы, предельно общие характеристики вещей, которые впоследствии могут служить началом дедукции.

Третье правило метода: в познании мыслью следует идти от элементарных и доступных нам вещей к вещам более сложным и трудным для понимания. Такой путь мысли является рационалистической дедукцией.

Четвертое правило метода ориентирует на достижение полноты знания, на то, чтобы совершать везде такие полные расчеты и такие полные обзоры, чтобы быть уверенным в том, что мы ничего не пропустили.

Философ был убежден, что суть его метода заключается в соблюдении строгого порядка и последовательности в познании. По замыслу Декарта, его метод дедуктивный, и этой направленности подчинено содержание правил метода. Он стремился реализовать очень распространенную среди передовых мыслителей XVII в. «идею» всеизмерения, т. е. построения научного знания на дедуктивной основе.

Правила Декарта имели исключительное значение для развития философии и науки Нового времени. Условия «очевидности» и «интуитивной ясности» исходных утверждений научной теории являются одной из основных характеристик и современного научного познания.

В отличие от Бэкона, который считал индукцию (в современных терминах – «эмпирическую индукцию») основным методом получения истинных (и практически полезных) фактов, Декарт таким методом считает рациональную дедукцию. Формулирует он этот метод в прямой противоположности к созерцательной и спекулятивной средневековой схоластической философии.

Врожденные идеи и проблема Бога. Вторым основоположением метафизики Декарта является признание существования Бога. Каким образом идея Бога была введена в пространство теоретической рефлексии Декарта?

Формула Декарта «cogito ergo sum» выступает у него в роли одной из врожденных идей наряду с такими, как существование понятий числа, длительности, структуры тел, фактов сознания, свободы воли, некоторых аксиом естествознания, бытия Бога. К такому выводу Декарта вели убеждение рационалиста о невозможности вывести всеобщее и необходимое знание из чувственного опыта и стремление обеспечить интуицию материалом для построения содержательного знания так, чтобы она сохраняла полную самодостаточность.

Однако, считая свою формулу основой рационализма, Декарт не предвидел, что cogito содержит возможность солипсистского замыкания сознания. Философ же хотел прийти не к солипсизму[110], а к твердому знанию природы, и потому нуждался в доказательстве достоверности человеческих познаний о внешнем мире. Ради получения этого доказательства он пытается предварительно увериться в бытии Бога как необходимого, по его мнению, посредствующего звена между «Я» и природой.

Для чего нужен Бог философу?

1. Бог – гарант существования мира, его познания, гарант истинности познания.

2. Бог в состоянии вселить в души людей как существ несовершенных мысль о существовании всесовершенного существа. Осознать свое несовершенство люди могут постольку, поскольку есть «точка отсчета» в образе Бога как высшего совершенства.

Идеи Декарта о Боге не являются новыми, он опирается в своих рассуждениях на онтологическое доказательство Божественного бытия (от идеи о Боге к реальному существованию Бога). Его дедуктивный ход мыслей в данном случае очень некорректен с точки зрения правомерности перехода от мыслимости Бога человеком к реальному существованию Бога, что является нарушением правил метода самого Декарта. Сам Декарт это, видимо, чувствовал и пытался бытие Бога подкрепить врожденной идеей свободной воли, которую он понимал как активное утверждение и отрицание в мыслях, осуществляемое волей человека. Воля – это «порыв» человеческого мышления.

Роль Бога в системе взглядов философа чисто вспомогательная – это средство, с помощью которого ученый и его «Я» обращены к природе и ее познанию. Кроме того, в своих воззрениях Декарт стоит на позициях деизма: после сотворения мира и его законов Бог предоставил мир «своему течению». Дальнейшая функция Бога – быть гарантом законов сохранения природы, истинности познания и неизменности уже полученных истин.

Деистический Бог потребовался Декарту для того, чтобы: избежать солипсизма, ибо логически внешний мир из cogito не выводим; объяснить сохранение мира, а позже – и происхождение мыслящих людей. Вся система аргументации Декарта делает вполне понятной его мысль о существовании врожденных идей в качестве одного из основоположений рационалистической теории познания. Именно врожденным характером идей объясняется сам эффект ясности и отчетливости, действенности интеллектуальной интуиции, присущей нашему уму. Углубляясь в него, мы оказываемся способными познавать сотворенные Богом вещи.

Дуализм Декарта. Учение о субстанциях. Для того чтобы объяснить природу и структуру мира, Декарт ввел понятие телесной субстанции, которая безраздельно господствует во всем Универсуме. Определяя субстанцию как то, что не нуждается ни в чем другом для своего существования, Декарт подчеркивает всеобщность материального начала в природе. По мысли Декарта, материальной субстанции присущи определенные всеобщие неизменные свойства: объемность и протяженность, которые он называл простыми элементами материи. Из этих элементов логически вытекают следующие свойства: фигура, величина, расположение, порядок частей, их количество, делимость, длительность, перемещение. Таким образом, Декарт геометризовал материальную субстанцию, т. е. фактически свел ее к протяженности, хотя эта идея имела и рациональное зерно: здесь содержалась мысль о связи материи и пространства, а поскольку, по мысли философа, протяженность не может быть чем-либо ограничена, материальная Вселенная беспредельна.

Если материальный мир беспределен, то всякое движение тел возможно только как относительное взаимосмещение их. А поскольку все свойства материальных частиц сводимы к их взаимным расположениям, это приводит к разнообразию в движениях частей систем и конгломератов. В свою очередь, все движения и изменения в мире суть следствия внешних причин (нажимов и толчков). Отводя роль первопричины Богу, Декарт называет законы перемещения «вторыми причинами» материального мира.

В связи с вышеизложенными идеями Декарта иногда называют родоначальником механицизма (позиция, в силу которой все многообразие мира объясняется пространственными перемещениями частиц вещества, которым приписывается минимальное количество свойств геометрического и физического порядка).

На основании учения о материальной субстанции Декарт сформулировал свою знаменитую космогоническую гипотезу – первую в Новое время попытку постичь происхождение универсума и показать развитие мира во времени. Бог создал материю, сообщил ей первоначальный толчок, затем ее развитие происходит в соответствии с теми закономерностями механики, которые были известны Декарту. Сообщая материи первоначальный толчок, импульс движения, Бог сообщает его в определенном количестве, т. е. во Вселенной сохраняется столько движения, сколько его было вложено при творении.

По мнению Декарта, природа безгранично усложняется, совершенствуется на основе всеобщих естественных законов. Декарт даже высказал мысль о необходимости приложения идеи прогресса к животному миру.

В XVIII в. к идее развития Декарта примкнули многие прогрессивные умы, в том числе и И. Кант, но постепенно ее узкомеханистическая реализация все же утрачивала сторонников. Однако в XX в. его физика вновь стала вызывать интерес: в ней нашли предвосхищение идеи бесконечной делимости материального континуума, неисчерпаемости всеобщих связей и др.

Принципы своей философии Декарт распространил и на объяснение жизнедеятельности животных организмов. Философ открыл механизм ответных реакций живых организмов на факты раздражения их органов чувств (по современной терминологии – безусловно-рефлекторных реакций).

На этой основе Декарт сближает понимание животных с пониманием человека, однако он видит и принципиальное их различие. Оно выявляется, во-первых, в способности человека к целесообразным действиям в любых ситуациях, а это свидетельствует о наличии в человеке разума, во-вторых, в наличии речи. Эти отличия объясняются действием особого свойства человека – наличия разумной души.

Философ утверждает, что в человеке находятся две «конечные», «сотворенные», резко отличающиеся друг от друга субстанции, из которых одна телесная, а другая мыслящая, духовная. Мышление есть атрибут и сущность духовной субстанции, и поскольку главные атрибуты обеих субстанций (у материальной – протяженность) различны, их сущности несовместимы друг с другом и находятся во взаимоисключающем отношении. Для их гармоничного взаимодействия требуется апелляция к функции Бога.

Однако Декарт не мог строго придерживаться своей дуалистической схемы взаимонезависимых субстанций. Приходилось косвенно признавать их взаимодействие. Душа, по Декарту, нуждается в определенном месте обитания (теле), а тело человека и нервные процессы в нем тесно связаны. Это послужило впоследствии поводом для дискуссий среди последователей Декарта.

Идея связи двух субстанций обнаружилась и в картезианском учении о страстях. Декарта нередко называют отцом физиологической психологии, так как он попытался построить и объяснить всю физиологию страстей.

Учение о страстях души и этика Декарта. Исследование страстей было предметом последней работы Декарта «Страсти души». В этой работе он пришел к выводу о том, что существует два вида страстей – страдательные и активные.

Страдательные состояния, или страсти, в его теории рассматриваются как результат взаимодействия с предметами окружающего мира и отождествляются с чувственным познанием. Это ощущения, восприятия, представления, чувства и т. д., которые не исходят из самой души, а привносятся извне и лишь осознаются ею в таком виде, т. е. эти страсти души навязываются, она их не может изменить.

Активные состояния Декарт отождествлял с желаниями, которые исходят непосредственно от нашей души и зависят только от нее. Основное назначение или функцию страстей Декарт видит в том, что они побуждают душу человека желать того, к чему эти страсти подготавливают его тело; так, чувство страха вызывает желание бежать, а чувство отваги – бороться. Страсти приучают душу желать признанного природой полезным и никогда не менять своего желания. В то же время активные страсти могут заставить человека совершать поступки, диктуемые разумом и не связанные с удовлетворением биологически целесообразных желаний. Таким образом, эти страсти представляют собой источник и волевого, и инстинктивного, стремящегося к самосохранению, поведения. Они также отождествляются человеком со стремлениями и аффектами, которые зависят не только от души, но и от тела и служат связующим звеном между ними.

Единственным местом, где душа соединяется с телом, является у человека шишковидная железа (гипофиз). Воздействие души на протекание рефлекса заключается в том, что своим желанием она заставляет колебаться железу, чтобы вызвать нужное действие (поведение), которое соответствует этому желанию. Тем самым душа изменяет направление рефлекса, делая поведение волевым и целенаправленным.

Теория страстей служит у Декарта мостом, соединяющим его учение о душе и учение о нравственности. Декарт считал этику «высочайшей» наукой, которая предполагает полное знание других наук и является последней ступенью к высшей мудрости. Поэтому можно считать закономерным обращение к этической проблематике именно в его последней работе. Выделяя шесть первичных страстей – удивление, любовь, ненависть, желание, радость и печаль, Декарт считал все остальные страсти производными от них либо их разновидностями.

Он подчеркивал, что возникновение и проявление страстей не зависит от непосредственных волевых усилий и желаний человека. Но душа, какой бы слабой она ни была, в состоянии косвенно повлиять на страсти. Так, чтобы подавить в себе страх и проявить храбрость, человеку недостаточно иметь одно только желание. Но воля может сдержать те движения тела, которые способна вызвать страсть (например, помешать бегству при страхе). Однако, как считал Декарт, «силы души» без познания истины недостаточно. Поэтому между приступами страха воля и разум принимают меры к тому, чтобы понять причину страха и сделать его новый приступ менее опасным. Вместо того чтобы побеждать одну страсть другой, что было бы только мнимой свободой, а в действительности обозначало бы постоянное рабство, душа должна бороться со страстями собственным оружием, т. е. твердыми правилами, основанными на верном понимании добра и зла. Воля побеждает аффекты ясным и отчетливым знанием, которое показывает, какое обманчивое значение получают вещи при страстном возбуждении, открывая настоящую суть окружающих предметов. Цель человеческих стремлений, по Декарту, состоит в покое совести, достигаемом только решением воли жить добродетельно, в согласии с самим собой. Мудрость в том, чтобы выполнять то, что признано за лучшее, добродетель – в твердости, а грех – в непостоянстве.

Этические воззрения Декарта тесно связаны с его теорией познания. Добродетель одновременно является истиной. Если человек в своих решениях и поступках исходит из познания истины, истинных суждений и твердо следует им, он может быть уверен в том, что ему не придется раскаиваться или сожалеть о последствиях. Такой человек обретает господство над своими страстями и живет, следуя добродетели. Центральная идея этики Декарта – господство над человеческими страстями, и рекомендуемые им средства борьбы со страстями во многом перекликаются с нравственным учением стоиков. Однако Декарт в отличие от стоиков не считал страсти как таковые злом и предостерегал лишь от их крайностей и неправильного применения. Важным различием в их позициях было и то, что само познание у Декарта становилось нравственной деятельностью, а истина и добро – тождественными понятиями. Одна и та же душа познает сначала истину, свободно избегая опрометчивых суждений, чтобы затем в нравственном поведении действовать согласно с ней.

Значение Декарта для развития современной науки и философии огромно. Кроме того, что он утвердил «новые принципы философии», он способствовал развитию ряда специальных научных дисциплин – математики, аналитической геометрии, оптики. Его идеи, относящиеся к области естественных наук, повлияли на развитие как философского, так и естественнонаучного мышления.

Начиная с Декарта, новая ориентация философской мысли, в которой центральное место занимают мысль и сам человек, обретает классически ясный характер. Философия Декарта наиболее чутко отреагировала на изменения в мировоззрении человека Нового времени и выразила дух эпохи. Философ сделал мысль бытием, а творцом мысли объявил человека. Бытие стало субъективным: оно трансформировалось в человекоразмерное бытие, определяемое человеческими способностями*. Человек, его сознание, его потребности стали восприниматься как единственное несомненное и подлинное в мире. Человек в статусе субъекта познания становится центральной фигурой картин мироздания и мировоззрения. Таким образом, Декарт отразил фундаментальные мировоззренческие сдвиги, которые позже М. Хайдеггер назвал «онтологическим нигилизмом». Начиная с Декарта мировоззрение Нового времени строилось на уверенности человека в своей автономии, в своей способности изменять и преобразовывать мир согласно принципам мышления. Разумом стали оправдывать идеалы общественного развития и разумность истории. Постепенно доверие к разуму становится всеобщим и за ним признается право на законодательство во всех сферах жизни.

Картезианство во Франции XVII в. Б. Паскаль. Н. Мальбранш

Не будет преувеличением сказать, что Р. Декарт стал самым влиятельным мыслителем XVII в. Несмотря на то что его произведения были внесены в папский Индекс запрещенных книг, философские идеи Декарта получили широкое распространение не только во Франции, но и в других странах Западной Европы, прежде всего в Нидерландах.

Рационалистический метод Декарта получил своеобразное преломление в трудах таких выдающихся мыслителей, как Б. Паскаль и Б. Спиноза. Его метафизика породила весьма влиятельное в XVII в. идеалистическое течение в философии, получившее название «окказионализм» (от лат. occasio – повод, случай). Оно представлено несколькими достаточно крупными мыслителями в Нидерландах, в Германии и во Франции.

Блез Паскаль (1623–1662) – французский математик и физик, религиозный философ. С ранних лет обнаружил необыкновенные способности к математике. В шестнадцать лет он написал трактат о конических сечениях, поразивший Декарта зрелостью мысли

См.: Философия / под ред. В.П. Кохановского. Ростов н/Д, 1995. С. 137–140.

и принесший гениальному юноше всеобщее признание ученых мира. В восемнадцать лет Паскаль сконструировал первую счетную машину, а немного позже заложил основы теории вероятности, предвосхитил некоторые идеи дифференциального исчисления, создал гидростатику как науку. Таким образом, первоначально Паскаль выступил как один из творцов науки Нового времени. Однако позже ситуация резко изменилась. В 1654 г. тридцатилетний Паскаль пережил духовный кризис, внезапное мистическое озарение, религиозное обращение, которое побудило его оставить свет и удалиться в янсенистский монастырь Пор-Рояль. Немалое значение в этом событии, кардинально повлиявшем на всю его жизнь, имел произошедший незадолго до того несчастный случай: когда Паскаль проезжал через мост в Париже, лошади вдруг понесли и свалились в воду, но постромки неожиданно оборвались и карета удержалась на самом краю моста.

Блез Паскаль

Потеряв интерес к своей чрезвычайно плодотворной деятельности в области частных наук, разочаровавшись в них, Паскаль обратился к религиозным проблемам и философской антропологии, к учению о человеке. Свои философские взгляды, хотя и фрагментарно, но в целом достаточно развернуто, он изложил в главной своей работе – «Мысли», посмертно изданной в 1669 г. в виде афоризмов, представляющих собой наброски к незавершенному полемическому труду.

На философском поприще Паскаль выступил как последователь Декарта. Однако в силу охватившего его религиозно-мистического настроения зрелый Паскаль существенно пересмотрел философские взгляды своего учителя. Преобладающее значение для него приобретают те моменты в учении Декарта, которые так или иначе сближали декартовскую философию с мировоззрением Августина. То, что для самого Декарта было второстепенным, лишь внешне сближающим его с Августином, для Паскаля становится решающим. В итоге в своих «Мыслях» он приходит к выводам, существенным образом отличающимся от декартовских. В целом мировоззрение Паскаля представляло собой весьма оригинальное явление, не укладывавшееся в рамки господствовавших тогда философских представлений.

Паскаль приходит к выводу, что все частные науки – механика, математика, геометрия и т. д. – не могут помочь людям в решении их жизненно важных проблем, поскольку они, во-первых, не способны привести к познанию бесконечности, а во-вторых, они бессильны в обеспечении правильного понимания и решения этических и религиозных вопросов. Паскаль с прискорбием убеждается в том, что чистый интеллект не способен помочь в нравственном выборе, в достижении спасения души, в преодолении трагизма человеческой жизни. Поэтому он, не отказываясь в целом от рационализма Декарта, переносит центр своего внимания с интеллектуальной жизни на нравственно-религиозные аспекты человеческого бытия, начинает интерпретировать всякую науку как «безумие и пустоту». При этом рационально понимаемая Паскалем несостоятельность интеллекта в решении чисто человеческих проблем переживается им как глубочайшая личная трагедия, круто меняющая всю его жизнь.

Гносеологическую позицию Паскаля в целом можно охарактеризовать как антивозрожденческую. В противоположность оптимизму философов эпохи Возрождения французский мыслитель впадает в крайний пессимизм, вызванный неверием в возможности человеческого разума и ужасом перед бесконечностью Вселенной. «Ужасное и полнейшее неведение» – так определяет свое состояние сам Паскаль. Человеку в философии Паскаля неведомо, кем он послан в мир, что такое мир, что такое душа, тело, чувства и т. п. Подлинный трагизм этой ситуации состоит в способности человека «размышлять обо всем и о самом себе» без малейшей надежды на получение какого-либо целостного и достоверного знания как о себе, так и о мире. Человек в учении Паскаля испытывает ужас, осознавая безбрежность Вселенной: он не в силах объяснить, почему помещен в то или иное время и место; временная и пространственная конечность индивидуума контрастирует с «бесконечностями» мира, заключающими его в себя как атом. Паскаль уподобляет человеческий удел судьбе тени, которая тоже живет в этом мире только мгновение и никогда больше в него не возвращается. Человек не знает ни того, откуда он пришел, ни того, куда ему предстоит уйти. Единственное достоверное знание – неизбежность смерти, но сама смерть, по словам Паскаля, все равно остается «тем, что я больше всего не знаю». Во многом вопреки своим предшественникам и современникам французский философ характеризует положение человека в мире как «полное ничтожности, мрака, слабости».

Если современные Паскалю философы и естествоиспытатели возлагали на разум огромные надежды, ожидая от него и только от него ответа на все волнующие человека вопросы, решения всех встающих перед человеком проблем, то Паскаль, напротив, приходит к выводу, что разум, несмотря на все свое совершенство, если и может что-либо сделать для человека, так это раскрыть перед ним необьятную бездну бесконечности, показать ему трагизм и хрупкость его существования, его бессилие и затерянность. Таким образом, в философии Паскаля мышление, интеллект, разум из силы человека превращаются в его слабость, в способ обнаружения беспомощности человека перед лицом бесконечности. Нужно лишь для того быть мыслителем, философом и математиком, считает Паскаль, чтобы убедиться, что наука не может дать человеку счастья и покоя. Что же тогда остается человеку? Ответ один: полностью отдаться воле Бога. «Нужно быть геометром, пирронистом и покорным христианином», – такова мысль Паскаля.

Коль скоро разум как самая совершенная способность человека оказывается бессильным помочь ему в отыскании твердой опоры в жизни, то остается полагаться только на милосердие Бога и жить верой.

Здесь, однако, следует заметить, что вера Паскаля не похожа на рационализированную веру христианской схоластики и выступает как крайне иррациональный вариант христианского мистицизма. При этом интересно то, что иррационализм Паскаля следует как раз из крайне рационалистического ожидания раскрытия всех тайн мира с помощью разума.

Говоря о несоизмеримости человека и Вселенной, Паскаль подчеркивает, что удел человека трагичен. Согласно ему, человек живет на грани двух бездн: «бездны бесконечности и бездны небытия», и не дано ему постичь конец сущего и его начало (ибо «будучи небытием, мы не способны понять начало начал… будучи бытием кратковременным, не способны охватить бесконечность»). Не только мир, но и сам человек для самого себя – непостижимая тайна. Что такое человек? «Небытие в сравнении с бесконечностью, все сущее в сравнении с небытием, среднее между всем и ничем». Ему не известна ни причина, породившая его, ни цель, предназначенная ему в жизни. Разум оказывается бессильным в объяснении причины и в указании цели. Но, может быть, рассуждает далее Паскаль, есть высшее существо, породившее нас и предназначившее нам цель? Религия утверждает, что есть. Насколько это утверждение обоснованно? Никак не обосновано, в него предлагается просто верить. Но поверить – значит, построить свою жизнь в соответствии с правилами христианской морали. Рискнуть или не стоит? Отказаться от участия в игре я не могу, поскольку я уже родился. Так как же быть? «Взвесим выигрыш и проигрыш, ставя на то, что Бог есть, если вы выиграете, то выиграете все, если проиграете, то не потеряете ничего. Поэтому не колеблясь ставьте на то, что Бог есть».

Этот аргумент, выдвинутый Паскалем в пользу религиозной веры, известен как «ставка Паскаля». Он не доказывает бытие Бога, определяя с точки зрения математической теории игр степень риска в случае той или иной ставки. Даже если Бога и нет, следует вести себя, как если бы он был. Если вы ошибаетесь, проигрыш невелик, если же Бог все-таки есть, то выигрыш существен. Так, Паскаль-математик доводами от разума обосновывает позицию Паскаля-мистика. Любопытно, что та же аргументация, которая порождает высочайший оптимизм Джордано Бруно, приводит Паскаля к крайнему разочарованию и пессимизму. В сущности, «ставка Паскаля» выступает как «свидетельство о бедности», которую разум выдает самому себе.

Вместе с тем Паскаль считает, что в самом ничтожестве человека заключена возможность его величия. «Человек – всего лишь тростник, слабейшее из творений природы, но он – тростник мыслящий». Величие и достоинство человека в отличие от всего остального – в его мысли, в способности ощутить собственные границы, осознать свою слабость, ничтожество и трагический удел. «Величие человека тем и велико, что он сознает свое ничтожество. Дерево своего ничтожества не осознает… Человек чувствует себя ничтожным, ибо понимает, что он ничтожен; этим он и велик». Человек, подчеркивает Паскаль, не ангел и не животное. Тщетно некоторые пытаются погасить в себе страсти, чтобы приблизиться к ангелам. Другие же хотят отказаться от разума и уподобиться тупым животным – еще более позорная участь. В действительности человек находится между двумя противоположными полюсами – он занимает серединную точку в мире. Но серединная точка, которую он занимает, неустойчива, она каждую секунду уходит из-под ног, и перед нами поэтому всегда разверзается бездна. «Что за химера человек… какое чудовище, какой хаос, какое вместилище противоречий, какое чудо… судья всех вещей и бессмысленный червь земли, обладатель истины и клоака неуверенности и заблуждений, слава и отброс мироздания»[111]. Такова парадоксальная логика рассуждений Паскаля.

Место Паскаля в истории философии определяется тем, что это первый мыслитель, который, пройдя через опыт механистического рационализма XVII в., со всей остротой поставил вопрос о границах научности, указывая при этом на то, что доводы сердца превосходят доводы разума, и говоря о трагичности и хрупкости человека, о человеческой тоске, беспокойстве, непостоянстве и т. д. Паскаль во многом предвосхищает иррационалистическую тенденцию в философии, прежде всего тенденцию иррационализма в философии экзистенциализма, особенно в его религиозном варианте. Его сосредоточенность на философско-антропологической проблематике в значительной степени предвосхищает религиозно-философские взгляды таких крупных мыслителей, как С. Кьеркегор и Ф.М. Достоевский.

Никола Мальбранш

Никола Мальбранш (1638–1715) родился и жил в Париже. В 1664 г. он принял сан священника. После знакомства с сочинением Декарта «Трактат о человеке» Мальбранш заинтересовался философией. Разрабатывая собственную философскую систему, Мальбранш стремился сочетать картезианство с августинианской традицией христианской философии. Мальбранш – автор произведений «Разыскание истины» (1675) и «Беседы о метафизике и религии» (1688).

Исходный пункт философии Мальбранша состоит в абсолютном разграничении протяженной материи и мыслящего духа. Мальбранш считал, что эти две субстанции не могут сами по себе воздействовать друг на друга в силу различия их природы. Связь между мыслящей и протяженной субстанциями, или между материей и духом, осуществляется исключительно при участии Бога. Только по причине изменений в материи Бог производит соответствующие изменения в душе и, наоборот, только по случаю изменений в душе он же производит соответствующие изменения в материи. Ни материя, ни душа не способны ни к воздействию, ни к какому бы то ни было изменению самих себя. Все, что происходит, происходит исключительно в результате действия Бога. В этом состоит суть окказионализма.

Субстанции, как мыслящая, так и протяженная, будучи сотворенными бытием, не способны к самодеятельности; данной способностью, по мнению Мальбранша, обладает лишь тот, кто сотворил эти субстанции – Бог. Он сотворил их и только он способен внести в них изменение. Отсюда мысль Мальбранша о том, что естественной причинности вообще не существует. То, что мы часто принимаем за естественную причинность, на самом деле есть акт творения: быть причиной какой-либо вещи – значит, сотворить, создать ее. Поэтому признание за материей и мыслящим духом способности быть причинными для Мальбранша равнозначно отказу от христианской идеи единого Бога-творца. Единственная действующая причина в мире – это Бог. Коль скоро он сотворил что-то так, а не иначе, значит, он хотел сотворить это именно так, а не иначе, и только в его власти изменить однажды сотворенное. Только его постоянное руководство миром из единого центра призвано обеспечить необходимость связей и регулярность событий. Все другие подходы к решению вопроса о соотношении протяженной и мыслящей субстанций, согласно Мальбраншу, есть не что иное, как вредная попытка ограничить всемогущество Бога.

Стремление возвеличить Бога пронизывает и учение Мальбранша о познании. Главное для него в теории познания – дать ответ на вопрос, откуда происходят наши представления о вещах, если они не могут быть ни результатом воздействия на душу протяженных тел, ни результатом самодеятельности души. Источником наших представлений для Мальбранша опять-таки выступает Бог. Только в Боге существующие и ему же принадлежащие вечные и неизменные, наподобие идей Платона или вечных истин Августина, идеальные образы вещей могут быть объектом нашего познания. Вещи же, поскольку они никакой связи с духом без посредничества Бога не имеют, сами по себе предметом нашего познания выступать не способны.

Мальбранш различал четыре пути познания соответственно его объектам: через посредство самих вещей (познание бытия Бога); через идеальные образы (идеи) вещей (познание материальных тел); через внутреннее чувство (познание собственной души); через предположения или аналогии (познание душ других людей и чистых духов). Ясное и отчетливое знание человек может иметь только о материальных телах, лишь в этой области применимы декартовские правила метода. Знания человека о своей душе, о душах других людей и о Боге смутны и неопределенны – это область веры, а не разума.

Мальбранш лишает протяженную субстанцию какой бы то ни было самостоятельности, полностью подчиняя ее Богу. При этом Бог, хотя и призван выступать как посредник между протяженной и мыслящей субстанциями, сам явно ближе к субстанции мыслящей. Бог Мальбранша ответствен за все происходящее в мире: он и в добром, и в злом, и в возвышенном, и в низменном – везде. Но такой подход при ближайшем рассмотрении оказывается не чем иным, как пантеизмом, причем пантеизмом мистическим, а не натуралистическим, ибо не столько Бог низведен до мира, сколько мир погружен в Бога.

Главный смысл философского учения Мальбранша состоял в подчинении науки и возникшего на ее основе рационализма Декарта интересам защиты религии. Однако сам способ защиты религиозной веры, избранный Мальбраншем, и в особенности пантеистический крен, допущенный при этом, привели к тому, что его сочинения были включены в папский «Индекс запрещенных книг»[112].

Учение о субстанции и рационалистическая гносеология Б. Спинозы

Обратимся к изучению философских идей наиболее выдающегося последователя рационализма Декарта – Бенедикта Спинозы, у которого рационалистическая методология явилась основой новой системы метафизики, оказавшей существенное влияние на последующее развитие западноевропейской философии.

Бенедикт (Барух) Спиноза

Бенедикт (Барух) Спиноза (1632 1677) родился в Амстердаме, происходил из еврейской семьи, которая в Голландии нашла убежище от религиозных преследований. Под влиянием идей Декарта Спиноза изучил естественные науки и математику, Его привлекал способ мышления, характерный для математики, в частности для геометрии. Так, уже в 1663 г. в своей работе «Принципы философии Картезия, изложенные геометрическим методом», так же как и в своей главной работе «Этика», он однозначно присоединился к картезианскому рационализму и «геометрическому методу» как основным принципам рассуждений.

В 1658–1660 гг. он пишет краткий трактат «О Боге, человеке и его счастье», а в 1670 г. – «Богословско-политический трактат» (в этой работе, представляющей собой первую критику Ветхого Завета, были изложены основы научной историографии). В 1675 г. Спиноза законніш «Этику», свой главный философский труд. После смерти философа друзья издали его «Посмертные произведения», куда вошли «Трактат об усовершенствовании разума», «Этика», «Политический трактат», а также обширная переписка. Уже через несколько месяцев это издание было запрещено нидерландскими властями. Следующее издание сочинений Спинозы было осуществлено лишь в начале XIX в.

Основные идеи философии Спинозы изложены в его главном груде «Этика». Гегель характеризует философию Спинозы как «объективизацию философии Декарта в форме абсолютной истины»[113]. На формирование философских воззрений Спинозы оказывали влияние и другие представители тогдашней новой философии – Т. Гоббс, а также – в частности, в связи с пантеизмом – Дж. Бруно.

«Этика» написана на основе «геометрического» способа изложения. Каждая часть труда начинается с дефиниций, в которых определяются основные понятия. И хотя этот метод широко используется в математике и логике, применение его в философии не является вполне адекватным.

После дефиниций идут аксиомы. Они содержат очевидные, интуитивно ясные идеи, которые не требуют никакого обоснования или доказательства. Далее следуют утверждения, которые выводятся из дефиниций и аксиом, поэтому каждое из них сопровождается доказательством. После этого «строго точного» постижения проблематики в каждой части следуют замечания (примечания). В них, собственно, Спиноза и излагает свои философские идеи. Эти примечания часто способствуют большему пониманию сути его философии, чем предшествующая система дефиниций и утверждений.

О методике изложения материала в философии Спинозы Гегель говорил: «Она (его философия) весьма проста и легко понятна; трудность состоит при этом частично в ограниченности метода, при помощи которого Спиноза излагает свои идеи, и в сужении восприятия»*. Этот метод Спиноза выбрал под влиянием развития точного мышления в тогдашнем естествознании.

В центре философских построений Спинозы, начиная с первого его произведения, были вопросы этики, о чем свидетельствует и название главного его труда. Метафизику философ считал введением в разработанную им этическую доктрину. Однако доля тех вопросов, которые сам Спиноза в духе многовековой философской традиции назвал метафизическими, оказалась столь значительной, что именно они стали главным содержанием его доктрины. Это было подтверждено и последующим развитием историко-философского знания. Для Спинозы метафизика заключала в себе как онтологию (сам этот термин, еще не известный мыслителю, появился, однако, именно в XVII в. как частично синонимичный термину «метафизика»), так и гносеологию.

Учение о субстанции. Атрибуты и модусы субстанции. В основу философской системы Спиноза положил учение о единой и единственной субстанции. Его учение о единственной субстанции дается в первой части «Этики», названной «О Боге». Бог Спинозы – это Бог-субстанция. Кроме Бога, не существует никакой другой субстанции. Спиноза отождествляет Бога с субстанцией, они сливаются у него в одно понятие (в этом и состоит его пантеизм). Бог не стоит над природой, не является творцом вне природы, он находится прямо в ней как ее имманентная причина. Спиноза, таким образом, отвергает личного Бога и понимает его как универсальную причину мира, причем своеобразно трактуемую. В этих идеях и содержится ядро пантеизма Спинозы.

Какими свойствами обладает эта «всемирная» субстанция? Философ приписывает ей следующие свойства:

♦ существование;

♦ самостоятельность (она представляет собой causa sui, т. е. причину самой себя);

♦ бесконечность (в логико-онтологическом смысле, т. е. субстанция вездесуща в пространственном и вечна в темпоральном отношении, и в этом проявляются ее совершенство и могущество).

Будучи causa sui, первопричиной всего существующего, субстанция логически первичнее всех своих состояний. Именно это и послужило основанием для того, чтобы назвать субстанцию Богом. Идея Бога как субстанции отрицает какое бы то ни было творение природы сверхприродным Богом. Спиноза считал: «в природе нет творения, а только порождение»[114].

Множество его современников справедливо расценивали позицию Спинозы как атеизм. Но сам философ в духе пантеической традиции трактовал Бога-субстанцию как природу (единое понятие Бота-субстанции он отождествлял и с природой) порождающую или производящую (natura naturans), а мир единичных вещей – как природу порожденную или произведенную (natura naturata).

Вышеприведенные свойства субстанции существенны и фундаментальны. Однако кроме них субстанция обладает и такими характеристиками, которые призваны объяснить самые главные качественные различия единичных вещей. Таких решающих атрибутов (свойств) Спиноза признает два (хотя он считал, что их гораздо больше, но люди признают только два) – это протяженность и мышление.

Протяженность, пространственность означает для Спинозы, так же как и для Декарта, материальность. Она – источник многообразия вещей. В трактовке другого атрибута – мышления Спиноза отошел от взглядов Декарта, и в этом сказалась оригинальность его концепции. Именно из этой трактовки вытекает знаменитый панлогизм[115] системы Спинозы. Благодаря тому что мышление трактуется мыслителем как атрибут субстанции, познаваемость мира предстает не просто как гносеологический факт, но и как онтологический принцип, согласно которому интеллигибельная, познаваемая сторона всех предметов и явлений природы существует не менее объективно, чем сами предметы и явления. Происходит отождествление связей идеальных, логических и связей материальных, вещественных.

Впоследствии принцип панлогизма нашел свое наиболее яркое воплощение в учении Гегеля о тождестве мышления и бытия. В то же время Спиноза в своем учении о субстанции преодолел противоречие дуализма Декарта. «Протяженность» и «мышление», которые у Декарта являются субстанциями сами по себе, у Спинозы соединяются. Тем самым в отличие от Декарта он становится на точку зрения философского монизма, признающего единое первоначало мира.

Философ считал, что субстанция и ее атрибуты имеют характер бесконечности. Но вокруг нас – мир многообразных вещей и процессов. Для их описания Спиноза, используя средневековую философскую традицию, применяет понятие модус. То, что характеризуется модусами (единичные вещи), имеет в отличие от субстанции и ее атрибутов существование, основанное на внешней причине. Это существование, конечно, изменчиво, подвижно в рамках пространства и времени. Между модусами существуют внешние связи и взаимодействие.

Из понятия субстанции вытекали антителеологические взгляды философа. Телеологию он рассматривал в двух вариантах:

1) трансцендентную, которая трактует развитие окружающего мира с помощью целей, заданных этому миру внеприродным духовным началом;

2) имманентную, которая рассматривает цели как силы, органически присущие природным вещам и процессам.

Эти разновидности телеологии способны только исказить наши представления о подлинной связи причины и действия. Субстанция, по мысли Спинозы, характеризуется внутренней необходимостью своего существования. В мире (в сфере субстанции) не происходит ничего случайно. Все имеет свою причину (кроме самой субстанции). Все является причиной чего-нибудь. Таким образом, детерминизм Спинозы является механистическим (любые причины – это причины внешнего порядка).

Спиноза являлся сторонником детерминизма даже в области, в которой для Декарта и предшествующей философии господство детерминизма кончалось, т. е. в области аффектов и поведения на основе этих аффектов (чувств). Аффекты, с точки зрения Спинозы, возникают в результате воздействия внешних предметов на наше тело.

Проблемы гносеологии. Центральным положением теории познания голландского мыслителя является знаменитая седьмая теорема второй части «Этики»: «Порядок и связь идей те же, что порядок и связь вещей»[116]. Содержание данной теоремы очень емкое: кроме констатации всеобщей познаваемости (без чего невозможна никакая наука и никакая философия), Спиноза четко формулирует свою гносеологическую позицию как рационалистическую.

С содержательной стороны рационализм мыслителя проявляется в представленной им трактовке процесса познания. Первая ступень знаний (низшая) – знание, которое опирается на чувственное представление. Такое познание субъективно, недоказуемо, смутно и недостоверно. С его помощью можно получить лишь неполное и поверхностное знание о единичных вещах. Основу данного знания составляет смутный и беспорядочный опыт. Этот опыт охватывает определенную сферу человеческой жизни, поскольку без такого опыта не может обойтись ни один человек. Однако теоретическая ценность истин опытного знания невелика, поскольку опыт не обладает всеобщностью и необходимостью. Этот уровень познания дает людям лишь неадекватные идеи, ограниченную истину.

Вторая ступень познания – ступень рассудка или разума. Деятельность рассудка связана с оперированием общими понятиями. Данные понятия отражают, по мнению Спинозы, объективные свойства самих вещей, они не носят субъективно-индивидуальный характер. Общими понятиями являются прежде всего математические понятия. На их формирование опыт не оказывает никакого влияния. Они даны сознанию человека изначально, a priori, т. е. до всякого опыта. Здесь у Спинозы, так же как и у Декарта, мы вновь сталкиваемся с теорией врожденных идей. И Декарт и Спиноза в отличие от Ф. Бэкона подчеркивают прежде всего логическую природу идей. Рациональный вид познания, с точки зрения Спинозы, – это дедуктивный способ выведения истины из исходных посылок.

Третьей (наивысшей ступенью познания) – вершиной достоверного знания является интуиция. Спиноза вслед за Декартом придает интуиции интеллектуальный оттенок. По своему происхождению и функционированию интуиция связана с дедуктивным способом познания. У Спинозы интуитивное суждение по своей сути является аналитическим суждением, в котором предикат (логическое сказуемое) раскрывает признаки объекта. Данная трактовка расширяла понятие интеллектуальной интуиции, так как у Декарта под интуитивным суждением понималось такое простое и отчетливое суждение, которое само по себе не оставляло сомнения в истинности мыслимого. Спиноза считал, что интуитивные суждения абсолютно бесспорны, они не зависят от эмпирических обобщений и спасают от всякого субъективизма. Они сами по себе содержат критерий истинности, и «как свет обнаруживает и самого себя и окружающую тьму, так и истина есть мерило и самой себя и лжи»[117].

Другая особенность трактовки интуиции Спинозой состоит в понимании интуиции как формы целостного знания, постигающего всю мировую связь причин и следствий. Свойства разума, интеллекта состоят, по его мнению, в способности к образованию двоякого рода идей. Некоторые идеи он образует абсолютно, а некоторые выводит из других идей. Последние – идеи количества всегда ограниченные и зависят от влияния чувственных идей. Творческая же суть человеческого духа с наибольшей силой проявляется тогда, когда он полностью действует из собственных глубин. Именно в такой момент он рождает самую верховную из всех своих идей – идею актуальной, завершенной, раз и навсегда данной бесконечности.

Вслед за Декартом Спиноза рассматривает эту идею как самую яркую и отчетливую. Ясность ее интуитивна, ибо она не требует для своего определения никакой другой общей идеи. Эта главная идея кладет начало всем другим идеям и составляет самый глубокий фундамент достоверного знания. Отталкиваясь от нее, можно постичь «всю природу, как она реально существует в себе»[118].

Идея актуальной бесконечности тождественна в системе Спинозы идее Бога. Приоритет интуитивно постигаемой идеи актуальной бесконечности означает и признание первенства Бога как последней основы бытия и истинности, т. е. как субстанции мира. Таким образом, гносеология Спинозы является логическим фундаментом его метафизики.

Этика Спинозы. Этическая проблематика в философии Спинозы рассматривается в тесной связи с пониманием мыслителем субстанции (Бога). В центре его внимания находится вопрос свободы. Спиноза считал, что в субстанции необходимость и свобода тождественны: Бог (субстанция) свободен, ибо все, что он совершает, исходит из его собственной необходимости. Отсюда Спиноза делает вывод, что в природе (а в нее входит и человек) господствует детерминизм, т. е. необходимость.

Человек, однако, согласно Спинозе, – модус особого вида. Для него характерна протяженность, как и для других тел, но в то же самое время ему присуще и мышление, т. е. разум. Человеческая воля ограниченна, хотя многие убеждены в том, что их воля свободна и все их поступки зависят от их собственного соизволения. Спиноза считает, что люди обычно осознают свои желания, не понимая причин, их вызывающих. Отсюда их убеждение в свободе своей воли. Спиноза утверждает, что свободы воли как таковой нет, ибо нет самой воли как особой способности человеческой души. С позиции сугубого рационализма автора «Этики», «воля и разум… – одно и то же»[119].

Поведение человека находится под влиянием инстинкта самосохранения (влечение человека к поддержанию своего существования) и вытекающих из него аффектов, основными из которых являются радость, печаль и желание. Именно к этим аффектам Спиноза сводит всю бесконечно сложную эмоциональную жизнь человека.

Автор «Этики» подчеркивает огромную власть аффектов над людьми. Заполняя у подавляющего большинства людей все сознание, аффекты подавляют их действительно сознательные стремления и действия, связанные с высшей ступенью познания. Бессилие человека перед лицом своих аффектов, в которых выражается не столько его сила, сколько слабость, зависимость от цепи мировой детерминации, Спиноза назвал рабством. Он писал: «…мы различным образом возбуждаемся внешними причинами и волнуемся, как волны моря, гонимые противоположными ветрами, не зная о нашем исходе и судьбе»[120].

Однако вывод о скованности человеческой деятельности аффектами – это не окончательный вывод Спинозы о свободе. Если четвертая часть «Этики» называется «О человеческом рабстве или силах аффектов», то ее пятая, заключительная часть озаглавлена «О могуществе разума или человеческой свободе».

Отрицание свободы человеческой воли сочетается у Спинозы с утверждением возможности человеческой свободы. Так как человек, по мнению философа, разумное существо, размеры его свободы определяются степенью разумного познания. Свобода и необходимость, по Спинозе, не противоположные понятия. Противоположностью необходимости, согласно Спинозе, является не свобода, а произвол.

Проблема человеческой свободы состоит, таким образом, в освобождении от влияния аффектов, в ясном и точном познании цепи мировой детерминации. Так Спиноза приходит к пониманию свободы как познанной необходимости. С одной стороны, здесь речь идет о познании субстанции как источника и причины всего существующего, а с другой стороны – о познании аффектов с целью добиться господства над ними.

Спинозовское учение о свободе носило ярко выраженную этическую окраску. Свои основные этические идеи философ не санкционировал Богом как высшим источником моральных норм и ценностей. Не отрицая значения Библии как источника нравственных правил, автор «Этики» и «Богословско-политического трактата» вместе с тем подчеркивал, что они могут быть независимо от нее «доказаны из общих понятий»[121]. «Свободные люди», руководствующиеся разумом, живут только по такой морали.

Спиноза призывал к реалистическому рассмотрению человеческой природы. Всякий, кто стремится разработать не абстрактные и ханжеские теории морали, а действенную моральную доктрину, должен «не осмеивать человеческие поступки, не огорчаться ими и не клясть их, а познавать»[122].

«Рычагом и нервом» всех человеческих поступков Спиноза считал «расчет выгоды», ибо в обществе люди руководствуются прежде всего собственными интересами. Добро представляет собой в сущности ту или иную пользу и является разновидностью удовольствия, а зло – конкретный вред, приводящий к неудовольствию. В этом плане Спиноза опирался на эпикурейскую мораль и подчеркивал значение удовольствий и наслаждений для нормальной человеческой жизни, однако он отвергал вульгарный гедонизм, т. е. стремление к наслаждению ради него самого.

В его идеях сквозит и стоическая традиция. В соответствии с ней сформулирована заключительная теорема Этики: «Блаженство не есть награда за добродетель, но сама добродетель»[123]. В этих словах виден идеал свободного человека, в котором наиболее полно проявляется человеческая природа, ибо ее сущность сконцентрирована в разуме.

В конечном же счете для Спинозы разумная жизнь человека, жизнь в согласии с разумом, являлась синонимом добродетельной жизни, т. е. он нравственную деятельность растворял в деятельности познания, при этом нравственность вытекала из человеческой природы и не являлась продуктом свободы.

Таким образом, согласно Спинозе, нравственность есть внутренняя сущность человека, обусловленная его познавательной, разумной деятельностью. Поэтому мыслитель призывал воспитывать людей таким образом, чтобы они жили в согласии с разумом. Идеалом для Спинозы был мудрец, свободный человек, который достигает душевного удовлетворения в бесконечном процессе познания себя, природы и вещей. Этот путь достижения мудрости труден, считал Спиноза, поэтому он доступен только избранным.

Социально-политические воззрения. С этикой Спинозы тесно связаны его социально-политические взгляды, содержащиеся в «Бо-гословско-политическом трактате». Он, как и Гоббс, исходит из естественного состояния общества, которое понимает как период, когда преобладает не разум, а закон природы. Этот закон ведет каждого человека к тому, чтобы он заботился лишь о своем личном успехе и своих потребностях, вытекающих из его природы и инстинкта самосохранения.

Общество и государство возникают для того, чтобы люди могли обеспечить свою собственную безопасность, а также взаимную помощь (общественный договор). Однако выход из естественного состояния Спиноза связывал не только с заключением общественного договора. Он считал, что в этом процессе сыграло свою роль и разделение труда между людьми в силу разнообразия их потребностей и различия способностей. Эгоизм людей, всегда преследующих свои личные материальные интересы, является фактором перехода в гражданское состояние и не может вести к распаду общественных связей.

Спиноза согласен с Гоббсом в различении основных форм государства – демократия, аристократия и монархия, но философ не признает ни абсолютную, ни конституционную монархию. Наилучшей формой государства он считает демократию, т. е. ту, в которой все граждане участвуют в управлении. В согласии со своей этикой он требует, чтобы государство было устроено разумно. Государство, которое стремится лишь к тому, чтобы его граждане не жили в постоянном страхе, будет скорее безошибочным, чем добродетельным. Но людей нужно вести так, чтобы им представлялось, что они не ведомы, а живут по своей воле и решают свои дела совсем свободно; чтобы они были удерживаемы в определенных рамках лишь любовью к свободе, стремлением увеличивать благополучие и надеждой на достижение почетных государственных должностей.

У Спинозы государство есть республика, обязанная обеспечить гражданам всю полноту их естественных прав, развитие их способностей и просвещение, свободу мысли, совести и слова. «Цель государства в действительности есть свобода»[124] и создание условий, позволяющих «каждого освободить от страха, дабы он жил в безопасности, насколько это возможно»[125]. Границы же свободы полагаются только уровнем развития знаний, которых всегда хватит на всех. Таким образом, обосновать свободу человека и указать пути ее достижения – вот цель рассуждений философа.

Судьбы спинозизма. Влияние великого голландского мыслителя на философов последующего поколения было значительным и многообразным. Его мысли о субстанции, ее атрибутах и модусах, его монизм и пантеизм находились в центре дискуссий и споров. Спиноза объявлялся то эталоном атеизма, то философом, который произвел величайшую религиозную революцию. Альберт Эйнштейн трактовал автора «Этики» как одного из творцов космической религиозности.

В 80-е гг. XVIII в. философия Спинозы встретила восторженный прием в Германии, где его идеями увлекались Лессинг, Гете, Гердер. Своим пантеизмом он подготовил почву для философии Шеллинга и Гегеля. В философии Спинозы находили элементы материализма и диалектики Маркс и Энгельс.

Принципы рационалистической методологии Г.В. Лейбница

В истории философии не так уж много примеров сочетания в деятельности и произведениях одного и того же лица эпохальных научных открытий и глубочайших философских идей, составляющих узловой пункт историко-философского процесса. Среди таких мыслителей выделяется грандиозная фигура немецкого философа и ученого Готфрида Вильгельма Лейбница (1646–1716).

Родился мыслитель в Лейпциге в семье профессора морали местного университета. В годы учебы в Лейпцигском университете Лейбниц сочетал изучение юриспруденции с занятиями логикой и математикой. Заканчивая философский факультет, он защитил «Диссертацию о комбинаторном искусстве», в которой изложил идеи будущей математической логики.

Готфрид Вильгельм Лейб

Философ много занимался юридически-законодательной работой, например вопросами упорядочения права Майнцского государства, вопросами экономики, своими статьями по проблемам истории способствовал преодолению описательного и эмпирического характера тогдашней историографии, выступал с публицистическими произведениями политического и богословского характера. Лейбниц ратовал за объединение христианских церквей.

Занимался он и вопросами организации научного труда: разработал проект прусской королевской Академии наук, которая была основана по его предложению, план организации Академии наук в Санкт-Петербурге, который был реализован уже после его смерти, в 1725 г., неоднократно встречался с русским царем Петром I. Философ решал и проблемы технического характера: выработал проект осушения долины в Гарце.

В философии Лейбница отразились почти все философские интенции его времени. Он был знаком с философией Декарта, Спинозы, с философскими трудами представителей сенсуалистической и эмпирически ориентированной английской философии, в частности с работами Дж. Локка.

Наследие Лейбница многогранно: своим научным и философским корреспондентам он отправил свыше 15 тыс. писем. К главным философским произведениям, написанным Лейбницем, относятся: «Рассуждения о метафизике» (1686), «Новые опыты о человеческом разуме» (1705), «Теодицея» (1710), которую он считал своим основным произведением, «Монадология» (1714, издана только в XIX в.).

Несмотря на огромный вклад в развитие науки того времени, на его смерть (1716) никак не откликнулись ни Берлинская Академия наук, президентом которой он был в течение ряда лет, с момента ее организации, ни Лондонское Королевское общество, большинство членов которого враждебно относились к Лейбницу из-за спора о приоритете в открытии дифференциального и интегрального исчисления. Только Парижская Академия наук дала высокую оценку заслугам мыслителя. Со временем, однако, выявилась глубина его научных и философский идей, оказавших большое влияние на научный мир. Впоследствии французский философ Дидро писал в своей знаменитой «Энциклопедии», что для Германии Лейбниц стал тем, чем для Древней Греции были Платон, Аристотель и Архимед вместе взятые.

Лейбниц разработал своеобразную историко-философскую концепцию, в рамках которой он пришел к выводу, что различные философские учения нельзя считать лишь совокупностью заблуждений, как это сделали многие философы, начиная с древности. В одном из писем Лейбниц писал: «Большинство школ правы в значительной части своих утверждений, но заблуждаются в том, что они отрицают»[126]. Он считал, что необходимая сторона любой значительной философской доктрины – критическое усвоение идей и учений прошлого и современности.

Лейбницу принадлежит и попытка классификации философских учений: он одним из первых начал применять термины «материалисты» (для характеристики философских направлений, восходящих к Эпикуру) и «идеалисты» (для характеристики тех философов, идеи которых восходят к Платону). Сам философ считал, что его доктрина преодолевает односторонность обоих этих направлений, хотя иногда демонстрировал свою приверженность традиции Платона.

Ядром любой философии Лейбниц считал метафизику как сугубо умозрительную ее часть, необходимую для обоснования всякого знания, в особенности научного. Несмотря на то что успехи научного знания и его тесная связь с математикой и экспериментом в его время породили у многих философов и ученых пренебрежение к метафизике как к бесплодному умозрению, Лейбниц считал, что метафизика необходима, ибо она – наиболее глубокая разновидность знаний. Необходимость метафизики обосновывается степенью обобщенности человеческих знаний. Философ отмечал: «Существуют три степени понятий, или идей: обыденные, математические и метафизические понятия»[127]. Научное знание не отменяет метафизику, оно даже предполагает ее: «Хотя все частные явления могут быть объяснены математически… тем не менее общие начала телесной природы и самой механики носят… метафизический характер»[128].

Лейбниц не просто защищает метафизику от тех, кто видит свет только в математических изучениях. Он указывает, что в действительности «люди на каждом шагу пользуются метафизическими терминами и обольщаются мыслью, что понимают то, что научились только произносить»[129]. Следовательно, от метафизики, в сущности, не может освободиться ни один человек (хотя пользуются ею, конечно, в самой различной степени).

Все дело, однако, в том, что это за метафизика. Лейбниц считал устаревшими и неудовлетворительными многие положения метафизических учений как прошлого, так и современности: «в этой области еще более, чем в самой математике, нужны ясность и достоверность, ибо математические истины в самих себе несут свою проверку и подтверждение, в метафизике же мы лишены этого преимущества»[130]. Она должна быть перестроена в соответствии с новыми открытиями в области естествознания и равным образом в соответствии с теми методологическими познавательными принципами, которые Лейбниц считал единственно истинными.

Наиболее общие положения рационалистического метода в его картезианской формулировке состояли в требовании досконального анализа исследуемых вопросов (или предметов) и осмысления результатов анализа до предельной ясности, не допускающей никаких сомнений в их истинности. Исходные положения трактовались как интуитивные, как исконное достояние самого мыслящего ума. С них начиналась непрерывная цепь дедуктивно-логического следования к более частным положениям, истинам. Интуиция представляет собой центральное положение рационалистической методологии, так как Декарт полагал, что в ней концентрируется естественный свет, присущий самому человеческому уму.

Данная методология была связана с философской традицией, идущей от античности, традицией, согласно которой человеческий разум как носитель интуитивных истин представляет собой высшую инстанцию познавательной деятельности. Внечувственный характер человеческого разума делал его определяющим источником метафизики. Ведь ее категории и понятия претендовали не только на всеобщность и тотальность, но и на вечность.

Лейбниц во многом изменил рационалистическую методологию Декарта. Дальнейшее проникновение в методы математического естествознания, логические изыскания самого мыслителя делали такое изменение неизбежным. По сравнению с Декартом у Лейбница возрастает аналитический компонент рационалистической методологии, которая им более четко осмысливается и более тесно увязывается с положениями логики.

Ядром рационалистической методологии является понимание интуиции как исходного основания всякого знания. С точки зрения Декарта, интуиция сводилась к «ясному и внимательному уму», не оставляющему никакого сомнения в своей истинности в силу самой этой ясности. Однако в этих положениях заключалась определенная доля субъективизма вследствие неопределенности того, что следует считать «ясным и отчетливым». Согласно же Лейбницу, интуитивные истины – это те первичные истины, которые основываются на законе тождества. Их выражают аналитические суждения, в которых предикат только раскрывает признаки, уже заключенные в понятии субъекта, но становящиеся очевидными в понятии предиката. Этот логический механизм освобождает интуитивные истины от всякого субъективизма.

К интуитивным истинам тесно примыкают и даже выводятся из них математические истины, которые основываются на логическом законе противоречия, демонстрирующем, что в математических истинах связь субъекта и предиката является необходимой, ибо ничто противоположное такой связи мыслить невозможно. В силу этого математические истины, в достижении которых интуиция перерастает в дедукцию, легко сводимы к математическим суждениям. Такие истины присущи самому разуму, с опытом они совершенно не связаны и уже в силу этого выступают как истины необходимые, вечные.

Для научного осмысления сферы человеческого опыта, без которого немыслимы, по мнению философа, ни наука, ни сама жизнь, необходимо применение закона достаточного основания. Лейбниц первым сформулировал данный закон и признал его важнейшим. Согласно этому закону, все существующее и происходящее существует и происходит на основании чего-нибудь. Ученый, исследующий данные опыта, обязан раскрыть зависимость тех или иных фактов от других и в результате своего исследования установить определенные правила. Такое познание в отношении своей всеобщности не достигает статуса вечных и необходимых истин логикоматематического типа. Истины факта, достигаемые в таком познании, носят более или менее случайный характер. В этом их недостаток, но в то же время и достоинство – они шире вечных истин. На этом основании можно сделать вывод: этот рационалистический метод Лейбница менее априористичен, чем метод Декарта: в нем большую роль играет опытное начало.

Но сколь бы ни велика была ценность истин факта, все же это ценность практического свойства. В теоретическом отношении истины разума несравненно выше их. Вечные истины невозможно мерить случайными истинами и тем более сводить первые ко вторым. Напротив, теоретическая ценность истин разума прямо пропорциональна той степени аналитичности, которая здесь возможна. И поскольку полная аналитичность достигается только в одноименных суждениях, основывающихся на законе тождества, именно в сведении к ним Лейбниц видел идеал всякой теории. На путь такого сведения всегда встает ученый, исследующий сложнейшие связи, которые существуют в необьятной сфере случайных истин. Но бесконечная сложность условий, существующих в этой сфере, никогда не позволяет завершить анализ и довести его до конца. Будучи не в силах довести анализ до самых первых, совершенно необходимых истин, ученый ограничивается тем, что доводит его до более или менее общих положений.

Закон достаточного основания, который выступает как закон эмпирического исследования, вместе с тем носит рационалистический характер, так как имеет и второй аспект: под фактами можно понимать не только предметы и события внешнего опыта, но и мысли самого субъекта, в особенности те или иные его суждения. В этом втором смысле закон достаточного основания иногда называют законом достаточного обоснования, ибо ни одно из наших заключений не должно быть произвольным, лишь строго обоснованные заключения могут быть признаны истинными.

Для методологии Лейбница, как и для рационализма его эпохи вообще, весьма характерно, что упомянутые аспекты данного закона различались слабо. Анализ фактов и событий внешнего мира, с одной стороны, и анализ самих мыслей с точки зрения их обоснованности – с другой, обычно отождествлялись, что приводило и к отождествлению реальной причины того или иного события с логическим обоснованием соответствующей ему мысли. Эта важнейшая особенность рационалистической методологии века Лейбница определяется термином «панлогизм».

Для построения своей философской системы Лейбниц сформулировал также ряд принципов (их совокупность выступает как метод). Он рассматривал их как средство созидания всего философского знания. Характер взаимоотношений принципов, их соподчинение, сам метод построения и его связь с методологией до настоящего времени вызывают большие споры.

Рассмотрим принципы, предложенные Лейбницем:

1. Принцип всеобщих различий. Лейбниц не был согласен ни с атомистической картиной мира, в которой элементы действительности – однородные и бесструктурные частицы, ни со схематикой монистического идеализма. Он утверждал, что в мире все неповторимо, любые вещи и процессы уникальны.

2. Принцип тождества. Согласно ему, две вещи, у которых все свойства первой присущи второй, а все свойства второй присущи первой, абсолютно тождественны, т. е. представляют собой одну и ту же вещь. Данный принцип является обоснованием первого принципа и обеспечивает его всеобщность – любые две вещи нетождественны, а тождественность их означает совпадение в одну вещь. По утверждению философа, мир есть совокупность тождественных, но различных между собой вещей.

3. Принцип непрерывности. Принцип определяет характер различий между вещами. Согласно этому принципу, вещи восходят вверх по ступеням совершенства и поэтому в мире господствует «бесконечная тонкость вещей» и бесконечное число переходных ступеней между вещами. Этот принцип означает временную и содержательную «взаимность» вещей.

4. Принцип монадности, или дискретности. Принцип лежит в основе индивидуализацию объектов действительности. Мир – это мир качественно неповторимых и неисчерпаемых объектов.

5. Принцип полноты. Означает, что наш мир содержит в себе полноту возможных в нем вещей, движений, свойств и возможностей их проявления и развития и в этом смысле «совершенен».

6. Принцип всеобщего совершенства. Вытекает из пятого принципа.

Для подкрепления своих принципов Лейбниц использует законы формальной логики: закон противоречия обеспечивает действие первого и четвертого принципов. Закон тождества подводит к принципу тождества неразличимых вещей, закон достаточного основания доказывает истинность принципа 2.

7. Принцип всеобщей связи. Объясняет существование в мире всеобщей упорядоченности, взаимосвязи всего со всем.

8. Принцип максимума и минимума. Его суть состоит в том, что все в мире приходит к максимальным результатам с помощью минимума средств, «природа щедра в своих результатах и бережлива в применяемых ею причинах».

Система данных принципов и составляет метод Лейбница, причем она является открытой, допускает присоединение новых принципов.

Основные категории метафизики Лейбница. Основными категориями метафизики Лейбница являются: категория Бога и категория субстанции. Мыслитель часто цитировал слова Бэкона о том, что только легкие глоткй философии удаляют нас от Бога, а более глубокие снова приводят в обьятия религии.

Понятие Бога (первая категория) у Лейбница употребляется в различных контекстах и носит многозначный характер. Философ отвергал пантеистическое истолкование Бога, его позиция носила деистический характер и в этой связи он стремился рассматривать христианство как «естественную религию», не противоречащую разуму.

Бог мыслится философом как внеприродное, но одновременно весьма абстрактное существо, которое включает три традиционных атрибута: «могущество… знание… волю»[131]. Лейбниц, в отличие от христианской креационистской позиции, которая абсолютизировала первый и третий атрибуты, делал упор на интеллект Бога, считал, что определяющий атрибут – знание. Он именует Бога Надмировым Разумом. Бог, по Лейбницу, реализует чистое познание, которое не в силах осуществить человеческий дух, поскольку последний отягчен чувственностью и большая часть его истин – это случайные истины факта. Так как Бог обладает абсолютным и доскональным знанием, он способен творить вещи и законы, которые в них «вложены».

Вторая категория метафизики Лейбница – субстанция. Философ отвергает понятие субстанции и в дуалистическом декартовском, и в монистическом спинозовском понимании. Понятие субстанции, с его точки зрения, вносит в мир явлений принцип единства и гармонии, а сам принцип умопостигаем и бестелесен. Понятие субстанции включает бесконечное богатство отношений к другим вещам. Каждая из них в свою очередь трактуется как индивидуальная субстанция, поэтому взгляд Лейбница на субстанцию приобретает плюралистический характер. Субстанция выступает у него духовной единицей бытия и обозначается греческим термином «монада». Поэтому метафизику Лейбница нередко именуют монадологией. Монады абсолютно просты, лишены частей. В отличие от геометрических точек, мыслимых пространственно, они суть метафизические, непространственные точки.

Субстанций бесконечное множество, они имеют духовный нематериальный характер и являются носителями силы. Так как каждая монада – это субстанция, т. е. самостоятельная единица бытия, она способна к активности и деятельности. Лейбниц характеризует монады как простые субстанции, которые являются причинами самих себя, и следовательно, не зависят от других. Если бы они были сложными, они всегда зависели бы от простых.

Из простоты монад вытекает их свойство не изменяться в своей внутренней определенности под влиянием других монад. Каждая монада представляет собой некий мир сам по себе. При этом, однако, она отражает в себе весь мировой порядок. Единственное отношение, которое существует между монадами, – это единство и гармония.

Следующая характерная черта монад заключается в том, что каждая монада имеет свою определенность (является носителем определенных качеств), которой она отличается от всех остальных.

По степени развития Лейбниц различает монады трех видов. Низшая форма (монады низшей ступени) характеризуется перцепцией (пассивной способностью восприятия). Такие монады способны образовывать неясные представления. Монады второго вида уже способны иметь ощущения и более ясные представления (монады-души). Монады третьего вида способны к апперцепции, т. е. наделены сознанием (монады-духи).

Поскольку монады непространственны, они постигаемы лишь разумом. Чувственно же воспринимаемые тела различаются согласно тому, из каких монад они состоят. Тела, содержащие лишь монады низшей ступени, – это тела физические. Тела, в которых монады способны к ощущениям и представлениям, являются биологическими объектами. Человек представляет собой такую совокупность монад, в которой организующую роль играют монады, наделенные сознанием.

Образование совокупностей монад не является случайным, ибо оно предопределено «предустановленной гармонией». Каждая из монад, будучи индивидуальной и бестелесной, замкнутой в себе (Лейбниц считал, что они «лишены окон»), является в то же время «живым зеркалом Универсума».

В деятельности всех бесчисленных монад существует величайшая согласованность, итог которой составляет гармония универсума. Источником такой согласованности, с точки зрения Лейбница, может быть только Божественная мудрость, ибо, творя монады, Бог их так «запрограммировал», что результатом их не зависимой друг от друга деятельности стал закономерный Универсум. Таким образом, «предустановленная гармония» выражает все закономерности природно-человеческого мира после его возникновения.

Но монады запрограммированы не только на гармонию, в каждой из них потенциально заключена и возможность развития. Этим Лейбниц объясняет тот факт, что все монады постепенно изменяются и развиваются. В этой связи философ различает два основных типа причин развития.

Причины, вызывающие изменения в телах (соединения монад), он определяет как причины «действующие». Действие этих причин понимается в духе механистического детерминизма.

Причины, которые определяют развитие отдельных монад, т. е. внутренние причины их развития, Лейбниц определяет как целевые или финальные, причины (причины соответствия). Именно эти причины выявляют любую целостность.

Целостность, мыслимая в масштабах всего мира, делает его не статичным, а динамичным. Первичная сила целесообразно действующих монад превращает мир в единую цепь все более высоких, совершенных образований. Вершины непрерывного совершенствования мир достигает в познающем человеческом духе. Так Лейбниц проводит в своей метафизике идею развития. Понятие «развитие» у Лейбница – это, собственно, первая идея универсальности развития в истории философии Нового времени.

Учение о душе. Говоря о том, что вся природа – это своего рода россыпь духовных единиц, Лейбниц тем самым отвергал мнение, согласно которому психическое есть сознательное, т. е. постигаемое благодаря способности субъекта сосредоточиться на своем «Я». Тем самым психические явления и их представленность на уровне сознания были разделены. Представление о психическом расширялось, так как в его сферу включалось не только сознание, но и бессознательное.

Душа в теории Лейбница – это тоже монада, которая отличается более отчетливым восприятием и сознанием. Человеческая душа обладает способностью к апперцепции, т. е. обладает способностью к сознанию и самосознанию. Поскольку монады отличаются друг от друга по своим свойствам и не существует двух совершенно тождественных монад, то и души людей отличаются друг от друга, делая каждого человека уникальным и неповторимым. Обладая способностью внутреннего самоопределения, монада всегда остается неизменной и независимой, замкнутой единицей, которая, по определению Лейбница, «не имеет окон». Это положение, с точки зрения мыслителя, доказывало невозможность внешнего влияния человека, в том числе и со стороны другого лица. Оно стало одним из самых дискутируемых в ходе развития философии, поскольку такое понимание сущности личности не объясняет роль культуры в ее саморазвитии, роль другой личности в формировании самосознания и мировоззрения человека. Представители феноменологии и частично экзистенциализма, вспоминая эту мысль Лейбница, доказывали, что отсутствие «окон» характерно именно для процесса личностного самоопределения, развития, экзистенции, которая является замкнутой и не поддается воздействию. Если в работах западных философов идея Лейбница сопоставлялась с замкнутым пространством, «одиночными клетками», из которых человек стремится выйти к другим людям, к культуре, то в русской философии (Лосский, Франк) эта проблема разрешалась с помощью интуиции. Именно интуитивное познание, озарение является тем механизмом, который распахивает «окна души – монады», раскрывая ее навстречу другим душам и абсолютной истине.

Вместе с тем и сам Лейбниц не отрицал связь монады с окружающей действительностью, говоря о том, что она представляет собой «живое зеркало Вселенной». Основой этой связи является восприятие, которое активно и субъективно, так как каждой монаде присуще стремление (активность) и индивидуальность. Одной из важнейших идей Лейбница было положение о том, что субъективность познания есть результат не пассивного усвоения материала, но активного его постижения. Поэтому собственная точка зрения естественна для человеческих понятий и не противоречит их истинности, как это считали большинство философов, начиная с Демокрита.

Лейбниц утверждал, что каждый человек воспринимает окружающий мир по-своему, исходя из своих собственных представлений и опыта. Не существует первичных и вторичных качеств предметов, о которых учили Демокрит и Дж. Локк, так как даже на начальной стадии познания человек не может пассивно воспринимать сигналы окружающей действительности. Получаемый в результате такого восприятия образ окружающего мира необходимо включает в себя как свои собственные свойства, так и свойства, привнесенные субъектом, и их невозможно различить. Таким образом, каждый человек создает свою картину мира, но вместе с тем эти представления по сути своей тождественны и в отражении главных свойств и качеств окружающей действительности совпадают. Это позволило сделать Лейбницу вывод о принципиальной познаваемости мира.

Душа-монада обладает единством и целостностью, организуя по этому принципу всю психическую жизнь человека. Лейбниц описывал ее как непрерывный процесс, охватывающий сознательное и бессознательное (введение понятия бессознательного – его величайшая заслуга). Используя достижения в области математики, Лейбниц представлял сознание не в виде суммы элементов, а в виде интеграла.

Обращаясь к проблеме взаимосвязи души и тела, мыслитель подверг критике взгляды Декарта о возможности воздействия души на тело. Лейбниц считал, что душа и тело совершенно не зависят друг от друга и функционируют по разным законам, хотя и действуют так, что создается впечатление их взаимосвязи. Объясняется это не законами природы, а божественной мудростью. Она проявилась в «предустановленной гармонии» между психическим и физическим. Обе сущности – душа и тело – совершают свою работу в силу собственного внутреннего устройства. Но так как они запущены в движение с величайшей точностью, складывается впечатление их зависимости друг от друга. Они подобны паре часов, которые в любых условиях неизменно показывают одно и то же время, хотя и движутся независимо. Впоследствии идея «предустановленной гармонии» получила в философии сознания и психологии название психофизический параллелизм.

Теория познания Лейбница. В разработке своих основных принципов теории познания Лейбниц во многом следовал Декарту, хотя и подвергал критике его теорию врожденных идей. Он отвергал положение, согласно которому существует заранее данное понятие, или идея как таковая. Разум, по Лейбницу, располагает лишь врожденными принципами, т. е. тенденциями или зародышами, обладающими способностью развиваться до осознания идей. Лейбниц не отвергает и чувственного познания, и опыта в процессе познания. Он принимает главный тезис сенсуализма о том что «нет ничего в разуме, чего бы не было в чувствах», но дополняет этот тезис существенной оговоркой: «кроме самого разума», т. е. врожденной способности к мышлению и образованию понятий.

Чувственное познание выступает у философа как предпосылка рационального познания. Разумное познание раскрывает действительное, необходимое и существенное в мире, тогда как чувственное – случайное и эмпирическое. Отсюда вытекает и концепция двух ступеней истины Лейбница. Чувственное познание может дать лишь эмпирические истины. Заключения, которые вытекают из этих знаний, также имеют эмпирический характер. Эти истины всегда касаются лишь единичных явлений. Рациональное же познание, напротив, дает истины общие и необходимые. Здесь необходимость Лейбниц понимает в логическом аспекте. Этот вид истины не может быть установлен на основании чувственного познания или индукции.

В различении двух аспектов истины Лейбниц в значительной мере понимает проблематику истины факта и истины аналитической так, как ее понимает современная логика.

Проблема свободы и теодицея. Подобно Гоббсу и Спинозе Лейбниц отказался от понятия свободной воли. Человеческая воля всегда детерминирована, по мысли философа, как внешними, так и внутренними причинами. Поэтому если невозможна свободная воля, то возможна свобода, которую он понимал как «свободу действий» человека и которую необходимо мыслить в единстве с необходимостью.

Человеческая деятельность вплетена во все разновидности необходимости (Лейбниц различал ряд видов необходимости), и поэтому свобода человека может быть так или иначе ограниченной или – при отсутствии выбора для него – просто невозможной. Выбор осуществляет сам человек, и только «духи» как высшие монады способны к свободе.

Чтобы достичь свободы, человек с помощью своего разума должен преодолеть воздействие страстей, и тогда разум может «детерминироваться к лучшему – это значит быть наиболее свободным». Акт человеческой свободы всегда индивидуален, он зависит и от выбора мотивов человеческих поступков.

Гарантом человеческой свободы выступает у Лейбница и Бог в образе доброго и заботливого патера, отечески опекающего своих чад – духов. Бог ведет все человечество ко все большему совершенству и свободе.

«Предустановленная гармония» служила основой оптимизма философа и применительно к человеку и его социальной жизни выступала как теодицея (богооправдание). С этим термином Лейбница связана фундаментальная проблема христианской теологии, заключающаяся в необходимости оправдать Бога перед лицом того зла, которое царит в человеческом мире.

Лейбниц считал, что зло в мире неизбежно, ибо ограничена сама человеческая природа, и в то же время зло – необходимое условие мировой гармонии. Недостатки, несовершенство, существование зла – необходимые компоненты и условия гармонии мира как целого. Мыслитель был убежден, что по мере расширения нашего кругозора в пространстве и времени зло будет становиться все более незначительным: «К довершению красоты и общего совершенства божественных творений надо признать, что во всей вселенной совершается известный непрерывный и свободный прогресс, который все больше продвигает культуру. Так, цивилизация с каждым днем охватывает все большую и большую часть нашей земли. И хотя видно, что некоторые ее части дичают или же разрушаются и подавляются, но это надо понимать так, как мы… интерпретировали несчастья, т. е. что эти разрушения и падения способствуют достижению более высокой цели, вроде того, как мы извлекаем известную пользу из самой потери»[132].

Данные идеи содержались в его трактате «Теодицея», который был в свое время очень популярен, поскольку Лейбниц оптимистически обосновывал широко известную и ныне истину «Все к лучшему в этом лучшем из миров» (или «Этот мир является наисовершеннейшим из миров»).

Судьба философского наследия Лейбница. Философские идеи Лейбница представляют собой вершину европейской рационалистической философии. Их воздействие на развитие философской мысли в Европе было весьма значительным, особенно в XVIII в.: наибольшим оно было в Германии. Здесь до появления философской доктрины Канта господствовала лейбницианско-вольфовская философская школа (Христиан Вольф – один из учеников Лейбница). Упрощенные и даже несколько вульгаризованные (по сравнению с аутентичной метафизикой самого Лейбница) философские принципы этой школы составляли основной предмет преподавания философии и в русских духовных учебных заведениях XIX в. Кроме того, расцвет немецкой диалектики, в особенности у Шеллинга, а затем и у Гегеля, тоже не был возможен без творческого усвоения ряда принципов лейбницианства.

В 1946 г. трехсотлетняя годовщина рождения философа была ознаменована организацией международного лейбницевского общества.

Философские воззрения Т. Гоббса и П. Гассенди

В XVII в. в Англии приобрел известность государствовед и философ Томас Гоббс (1588–1679). Т. Гоббс родился в семье сельского священника. Окончил Оксфордский университет. Получив ученую степень бакалавра искусств и право чтения лекций по логике, молодой Гоббс не захотел академической карьеры, поскольку за время учебы проникся критическим духом к университетскому образованию. Позже этот критицизм сделал из Гоббса горячего поборника образовательных реформ и секуляризации английских университетов. Однако жизнь Томаса Гоббса все же была связана с педагогической деятельностью: долгое время он работал воспитателем в графском семействе, близком к королевскому роду.

Томас Гоббс

Бурные социально-политические события, развернувшиеся в Англии в конце XVI–XVII в. (кризис абсолютизма, гражданская война, установление республики, диктатура Кромвеля, реставрация Стюартов и т. д.), оказали значительное влияние на мировоззрение философа: центральное место в его трудах отведено социальной и политической тематике. Достаточно сказать, что первое свое философское произведение, написанное в весьма зрелом возрасте (52 года) Т. Гоббс посвятил проблеме гражданственности. Оно так и называется: «О гражданине». Будучи третьей частью трилогии «Начала философии», работа «О гражданине», выходит в свет первой. Две другие части («О теле» и «О человеке») издаются позднее. Большой социальной направленностью отличается и последующая работа Гоббса «Левиафан», а также одно из поздних произведений, изданное после смерти мыслителя, – «Бегемот, или Долгий парламент».

Анализ социально-политических взглядов Т. Гоббса позволяет говорить о нем как о предтече идеологии либерализма, получившей свое распространение в Европе конца XVII XVIII в. и значительно влияющей на современность. В силу этого имеет смысл рассмотреть их подробно.

Одним из важнейших для философа являлся вопрос о происхождении человеческого общества. Гоббс отвергает идею Аристотеля о том, что человек – существо общественное: «Если внимательно рассмотреть причины, по которым люди соединяются вместе и бывают рады обществу друг друга, то легко обнаружится, что это происходит только в силу случайных обстоятельств, а не по природе пещей»’. Тем не менее, несмотря на утверждение о роли случая в объединении людей, Томас Гоббс все же выделяет некоторые «природные основания» данного процесса. В частности, он выделяет в качестве главных следующие: стремление к выгоде, пользе и взаимный страх: «по природе своей мы ищем не друзей, а почета и выгод, которых можем от них получить» и далее: «каждое объединение образуется ради пользы и славы, т. е. ради любви к себе, а не к другим»[133].

Указанные характеристики человеческой природы наиболее полно, согласно Гоббсу, проявлялись в так называемом естественном состоянии, в котором первоначально находились все люди. В «естественном состоянии» господствуют полная свобода и абсолютное право («право на все»). Однако эти абсолютное право и абсолютная свобода вступают в противоречие с заложенным в человеке чувством самосохранения, поскольку реализуя свое абсолютное право, каждый человек стремится завладеть чем-нибудь, что является предметом вожделения другого человека. В неизбежном столкновении возникает ситуация притязаний на жизнь, причем как с одной, так и с другой стороны. Стремясь защитить свою жизнь и при этом завладеть желаемым, человек вступает в войну с себе подобными: «естественным состоянием людей, до того, как они объединились в общество, была война всех против всех»[134].

Таким образом, в первоначальном, естественном состоянии люди были врагами друг другу (Homo homini lupus est – Человек человеку волк). В этой постоянной войне никто не был гарантирован от поражения, а потому продолжение рода, как и вообще жизнь, становятся проблематичными. Понимая это, люди готовы отказаться от абсолютного права, ограничив его некоторыми обязанностями и, договорившись, передать часть своей свободы одному лицу (монарху) или группе лиц, которые бы следили за соблюдением установленных норм общежития.

Так, вследствие конвенции (договора) возникает государство, внутри которого наступает мир. Гоббс называет государство особым механизмом, машиной, «искусственным телом», которое создано человеком для сохранения своей жизни. Государство он сравнивает с механическим чудовищем Левиафаном, обладающим страшной силой, способным защитить не только частные интересы, но и интересы больших групп людей. Государство, согласно Гоббсу, должно заботиться о гражданах, об их благополучии, о счастье и процветании народа, защищать от внешних врагов, поддерживать мир и порядок внутри общества. Однако что касается межгосударственных отношений, то эти отношения остаются на уровне соперничества и вражды, поскольку «они не подчинены никакой общей власти, и неустойчивый мир между ними вскоре нарушается»[135]. Другими словами, различные государства как бы пребывают в том состоянии войны всех против всех, в котором были люди до установления государственной власти.

Здесь хотелось бы, конечно, отметить, во-первых, что лежащий в основе философии Гоббса натуралистический постулат об эгоистически ориентированном индивидууме – «естественном человеке», спонтанно стремящемся к свободе и благополучию, противоречит концепциям антропогенеза (происхождения человека), доказавшим, что человеческая личность формируется в обществе. К примеру, феномен Маугли-человека, жившего в волчьей стае, но действовавшего как человек, не более чем фантазия Р. Киплинга. В действительности надолго выпавшие в силу разных обстоятельств из общества людей человеческие индивиды так никогда и не становятся полноценными людьми-личностями, если это произошло в младенчестве. Таким образом, интересы и потребности личности – это продукт культуры, а не природы. Во-вторых, те знания о человеке, которые нам дает современная наука, свидетельствуют о том, что благополучие и свобода – не всегда коррелирующие между собой феномены. Наделенные полной свободой личности не всегда распоряжаются ею так, как того требует их благополучие. Психоанализ и социальные философы доказывают, что не все люди выдерживают бремя свободы, предпочитая различные виды социального покровительства. Более того, есть целые пласты «слабых слоев общества» (дети, старики, матери, имеющие малолетних детей и т. д.), нуждающиеся в поддержке общества, попечительстве, а не абсолютной свободе, которая составляла бы для них непосильную ношу, обрекающую даже на смерть. Словом, Томас Гоббс не столько создал универсальную модель общественного устройства, сколько выступил, если можно так выразиться, певцом эпохи и отразил в своих воззрениях ту реальность, которая была характерна для западноевропейской культуры XVI–XVII вв. Это ситуация внутренних и внешних неурядиц: бурные и жестокие события в Англии того времени и кровопролитные, почти беспрерывные войны между европейскими государствами (достаточно назвать хотя бы Тридцатилетнюю войну (1618–1648), в которую были вовлечены множество государств: Англия, Дания, Франция, Голландия, Испания и др.).

В 1655 г. выходит в свет сочинение Т. Гоббса «О теле», представляющее собой первую часть его философской системы. В духе своего времени в качестве идеала для построения исследования он выбирает математику, пытаясь строить свои рассуждения так же логично, как и математические дисциплины.

В теории познания Гоббс развивает линию эмпирической бэ-коновской философии, выступает последовательным сенсуалистом и утверждает, что все наши знания происходят из ощущений и только из них. Однако и для разума находится работа: на основе полученных данных от органов чувств разум производит новые знания. Поэтому, согласно Гоббсу, знание бывает двух видов: чувственное и рациональное. Истина достигается на основе рационального знания, которое есть необходимое, всеобщее и достоверное (как, например, математика). Чувственное знание не совсем достоверно, поскольку в его основе лежат два элемента: реальный и воображаемый. Реальный элемент – это физиологическая реакция тела на раздражение. Воображаемый – то, что представляется в ошибочных восприятиях (снах, галлюцинациях и т. п.). В результате ощущений в уме возникают представления, которые являются следом, оставленным в душе угасшими ощущениями. Тем не менее окончательно ощущения не угасают, они сохраняются в памяти, откуда могут при необходимости быть извлечены рассудком в ходе рассудочной деятельности, оформленной в виде мысленной речи. Таким образом, чтобы постичь, как действует рассудок, необходимо проанализировать слова, их смысл и логическую связь. Поэтому для познания важнейшее место занимает проблема речи. «Без способности речи у людей не было бы ни государства, ни общества, ни договора, ни мира», – полагает Т. Гоббс[136].

Для исследования слов мыслитель предварительно изучает теорию знаков вообще. Знак, по Гоббсу, это то, что нечто обозначает. Один из видов знаков – слово. Благодаря открытию возможности заменять вещи словами человечество значительно шагнуло вперед на пути развития культуры и общества. Размышляя о значении слов, Гоббс выступает с позиций номинализма: всякое всеобщее имя или слово как таковое не существует – оно существует только как знак в нашем уме. Определенность слов (их аудиальное оформление и смысловая наполненность) достигается посредством взаимоотношений между людьми. Другими словами, язык, так же как и государство, возникает на основе конвенции (договора).

Поскольку слова существуют как знаки вещей и возникают в результате договоренности между людьми, то любое знание формулируется всегда в языковой форме – в форме связи между словами, высказываниями, умозаключениями и т. д. Отсюда следует, что истинными могут быть только высказывания, а не сами предметы или явления. Здесь Гоббс приходит к формулировке проблемы истины, не совпадающей с аристотелевской трактовкой. А именно: критерием истинности выступает не противоречивость суждения, а несоответствие знаний действительности, как того требует классическая теория истины. Как видим, математический подход к решению философских проблем сыграл свою роль: именно в математике критерием истинности является логичность и непротиворечивость ее высказываний. Соответствует или не соответствует математическое высказывание материальной действительности – для математики это не имеет значения, лишено смысла. Впоследствии такие воззрения оформились в когерентную концепцию истины.

Что касается религиозных воззрений Гоббса, то они могут быть выражены понятием «деизм» (Бог создал мир, определил в нем некоторые законы, но в дальнейшем не вмешивается в дела земного мира и людей). Данная позиция совпадает с взглядами современных Гоббсу философов (Дж. Локк и др.). Сам себя он воспринимает как добропорядочного христианина и, несмотря на нетрадиционный – гносеологически-практический – подход к христианству (оно есть учение, которое позволяет избегать суеверий и удерживать общество в состоянии общественного договора), не собирался выступать против официальной религии.

Последние годы жизни Гоббса проходят в интенсивной литературной работе. Несмотря на преклонный возраст, он пишет книгу по истории церкви, а также приступает к переводу на английский язык поэм Гомера. Вскоре выходят в свет перевод «Одиссеи» и «Илиады». Удивительная работоспособность девяностолетнего Гоббса, его творческая и интеллектуальная активность, ясность ума свидетельствуют о невероятной жизненной энергии мыслителя, что вполне соответствует духу той эпохи – эпохи реформ, революций, социальных и политических переворотов.

Умер Гоббс на 92-м году жизни. На мраморной плите на могиле философа была сделана надпись на латинском языке: «Достойный муж, широко известный благодаря своей учености на родине и на чужбине». Через три года Оксфордский университет составил своеобразный индекс «злонамеренных сочинений», подлежащих сожжению. В этот список были включены произведения Гоббса «Левиафан» и «О гражданине». Вскоре они были сожжены вместе с другими запрещенными сочинениями. Так знаменитый английский университет распорядился трудами своего бывшего воспитанника.

Другой, не менее известный, мыслитель, своими рассуждениями предваривший окончательное оформление в Европе механистического подхода в решении философских проблем, – француз Пьер Гассенди (1592–1655). Он был знаком с трудами Гоббса, однако не во всем его взгляды совпадают с воззрениями известного англичанина.

Родился Пьер Гассенди в многодетной крестьянской семье в небольшой деревушке неподалеку от провансальского городка Динь. С раннего детства проявились большие способности Пьера. Он рано начал читать, успешно прошел курс обучения в школе, а затем в коллеже Диня, где и продолжил свою деятельность как преподаватель. Получив ученую степень доктора теологии в Авиньонском университете (1614) и сан священника (1616), Гассенди утверждается в родном колледже в качестве профессора. С этого момента его педагогическая деятельность и церковное служение тесно переплетены: в разные годы жизни он выступал то священнослужителем, то профессором. Неизменными оставались лишь его научные интересы: на протяжении всей своей жизни Гассенди вел активную научно-исследовательскую работу не ТОЛЬКО как философ, но и как астроном, математик, физик. Скончался мыслитель, внесший значительный вклад в развитие французской культуры, в Париже, где и был похоронен.

Пьер Гассенди

Как и полагается наследнику идей эпохи Возрождения, Гассенди в своих работах обращался преимущественно к трудам античных мыслителей, развивая взгляды одних (Эпикур), критикуя и не соглашаясь с мнением других (Аристотель). Схоластическая средневековая философия вызывала у французского мыслителя чувство отрицания: он последовательно оспаривает ее методы и постулаты. Названия основных произведений Гассенди наглядно демонстрируют это. Так, фундаментальный труд мыслителя, содержащий несколько разделов, посвященных наиболее значимым для него проблемам (логике, физике и этике), озаглавлен «Свод философии Эпикура». Это позволяет современным исследователям философского наследия Гассенди называть его не иначе как неоэпикурейцем.

Структура философской системы Гассенди трехчастна: первый раздел посвящен гносеологической проблематике (проблема познаваемости мира, методология, учение об истине и ее критериях, средствах обретения). Второй раздел составляет учение о природе вещей («физика»), третий посвящен проблемам этики.

Что касается решения основного вопроса гносеологии: «познаваем ли мир?» – Гассенди отвечает на него уклончиво: пока не познан, но это может со временем осуществиться, что позволяет рассматривать его позицию в целом как скептицизм. Фундаментом гносеологической концепции мыслителя является сенсуализм: Гассенди, также как и Локк*, полагает, что нет ничего в разуме, чего ранее не было в чувстве. «Известно, во-первых, что всякое наше познание есть познание чувственное, или происходящее от чувств; потому бесспорно также, что мы можем составить суждение о какой-либо вещи только тогда, когда нам о ней что-либо говорят чувства»[137].

Разработанные Гассенди каноны «непосредственного восприятия вещей» (на основе чувств и ощущений): «Чувство никогда не обманывает», «Истинно то мнение, которое подтверждается или не опровергается очевидностью чувства», «Ложно то мнение, которое опровергается либо не подтверждается очевидностью чувства» и другие являются в его системе гносеологически первичными.

Собственно логические каноны (основные положения, которыми руководствуется рассудок в размышлениях) следуют за ними, что указывает на особое положение чувств в системе Гассенди – это высший уровень познания.

Интересно, что, несмотря на явно сенсуалистические предпочтения в теории познания, Гассенди решает проблему соотношения воспринимающего субъекта и объекта восприятия в не свойственной сенсуалистам его времени манере. Субъект восприятия – это не tabula rasa (чистая доска, на которую воздействует объект), но активное начало. Субъект обладает определенной структурой, свойствами и т. д., которые и определяют характер восприятия. «Разве не общеизвестно, что всякое восприятие зависит от воспринимающего? Как может случиться, что при таком различии воспринимающих органов образ одной и той же вещи не был воспринят… по-разному, не был видоизменен сообразно различию в их строении, не принял бы надлежащую форму, не получил своеобразную окраску и как бы отметку?»[138].

Люди обладают пятью органами чувств, что и создает определенный образ окружающего мира. Если бы они имели их больше (шесть, восемь и т. д.), причем иначе устроенными, то и мир вокруг казался бы иным, рассуждает Гассенди. Отсюда следует, что «всякую вещь можно считать такой, какой она кому-нибудь представляется, но нельзя говорить, что она таковая от природы»[139].

Тем не менее ошибочность восприятия мира связана не с ощущениями, полученными с помощью органов чувств («Чувство никого не обманывает, из чего следует, что всякое ощущение и всякое восприятие, представление являются истинными»[140]), но с нашими суждениями, оценками полученных чувств. Таким образом, разум – посредник между воспринимаемым миром и чувствами может приводить как к истинным, так и ложным выводам. Для постижения истины необходим синтез рационального и чувственного способов постижения действительности, но первичным источником и критерием остается опыт, полученный посредством чувств.

В своих обширных трудах по природоведению, собранных под названием «Физика, или учение о природе», Пьер Гассенди уделяет особое внимание проблеме первоначала бытия. Здесь он продолжает линию атомистов, восходящую к Левкиппу и Демокриту: «Атомы потому представляют собой первоначала, или первичную материю вещей, что они есть то первичное и простейшее, из чего образуется все, что возникает, а также то последнее и простейшее, на что распадается все, что погибает»[141]. Атомам присущи такие качества, как плотность, масса, величина, форма, тяготение. Атомы активны и подвижны, благодаря чему материя обладает движением. При этом движение мыслится Гассенди лишь механистически: «Под движением я понимаю лишь переход с места на место»[142]. Диалектику перехода количества в качество, возможность в действительность философ отвергает.

Значительное внимание в работах Гассенди уделено анализу физиологических оснований психической жизни человека: памяти, восприятию и т. д. Центральное положение в душе человека занимает, согласно Гассенди, мозг. Органы чувств лишь обслуживают мозг, который и есть «материальная душа». Он чувствует, ощущает, регулирует все функции организма. Как видим, психофизиология французского философа отличается от классического эпикуреизма, согласно которому чувственные образы – это миниатюрные копии, излучаемые вещами и проникающие в органы чувств.

Завершающей частью философской системы Гассенди выступает этика, или философия нравов. Она, по мнению мыслителя, является главной частью философии, поскольку способствует достижению цели жизни. А цель жизни, полагает философ, – это счастье: «Счастье прежде всего называют конечной целью, т. е. величайшим, конечным и высшим благом. Благом называется вообще все то, что возбуждает к себе влечение»[143]. Различают два вида блага – высшее, которое нельзя ни усилить, ни умалить, и достигнуть которого невозможно во всей его полноте, и подчиненное, которое допускает ту или иную степень удовлетворенности. Здесь мы видим некие параллели в построении рассуждений о логике и об этике, которые свойственны Гассенди. Подобно тому как недостижима абсолютная истина, недостижимо и абсолютное счастье. Оно всегда относительно, поскольку рядом всегда идет страдание, избавиться от которого полностью невозможно. Но так же, как цель познания заключается в стремлении по возможности максимально овладеть истиной, так и смысл жизни есть стремление к предельному счастью, полному избавлению от страданий. Здесь Гассенди близок философии Эпикура: для него понятия «благо», «счастье», «удовольствие» – однопорядковые величины. Он пишет: «Величайший предел удовольствия, или высшее удовольствие, – это избавление от страдания, или то состояние, которое наступает после такого избавления»[144]. И далее: «Удовольствие и счастье, таким образом, следует считать как равными по своему значению, так и тождественными по существу»[145].

Однако рассуждая о содержательном наполнении этих понятий, Гассенди указывает на то, что нельзя отождествлять удовольствие со сладостными раздражениями, к которым стремятся гуляки, утопающие в роскоши люди и т. п. Главное счастье для человека – в отсутствии страданий и невозмутимости духовного мира.

Для Гассенди философия счастья – это философия здоровья тела и духа. Для борьбы с телесными болезнями существует медицина, для борьбы с духовными есть философия. Лекарства, указываемые философией, – это добродетели. Однако они не имеют своим истоком ни этику Моисеевых скрижалей, ни Нагорную проповедь Христа. Этику Гассенди называют языческой, ибо ее средоточие – земной мир. Не к спасению души для вечной жизни нужно стремиться человеку, а к избавлению от страданий в настоящем. Поэтому идеи поста, лишений, мученичества, освященные в христианстве, чужды французскому философу.

В раздел, посвященный морали и нравственности, включено у Гассенди учение о государстве и праве. В своих воззрениях на человека и общество он поддерживает скорее Аристотеля, нежели Т. Гоббса. Человек для него – общественное животное, а общество не есть нечто возникшее – оно изначально для людей, общественного договора не существует. Что касается права, здесь мыслитель выделяет два его вида – первичное «естественное» и вторичное – выраженное в законодательстве. Причем Гассенди указывает на несовершенство вторичного права: «иногда бывает так, что в обществе предписывается в качестве справедливого и правомерного нечто такое, что не служит общественному благу»[146] и не всегда то, что является законным, является справедливым. Таким образом, философ показывает, что проблемы общества и человека неотделимы от вопросов нравственности: блага, добра, зла, справедливости, и только в этом контексте они могут иметь свое положительное решение.

Эмпирическая гносеология Дж. Локка

Джон Локк (1632–1704) – один из наиболее видных представителей эмпирической линии в английской философии, врач по образованию, крупный политический деятель. Главным философским произведением Локка является «Опыт о человеческом разумении» (1690), в котором он дает системное изложение своих гносеологических и онтологических воззрений. Среди социально-философских и политических работ Локка основополагающей является работа «Два трактата о государственном правлении» (1690), где он обосновывает свое понимание общественного устройства. Значительную роль в развитии философии сыграли и его «Письма о веротерпимости» (1692), которые явились реакцией мыслителя на политическую ситуацию в Англии того времени. Философ известен также произведениями религиозной тематики («Разумность христианства», 1695). В историю философской мысли Локк вошел и как теоретик педагогики: он является автором «Некоторых мыслей о воспитании» (1693).

Джон Локк

Предмет философии. Неприятие схоластической умозрительности, стремление к приобретению инструментально эффективных знаний рождало у ведущих мыслителей XVII в. все усугубляющийся интерес к идеям сенсуализма и эмпиризма. Бэкон, Гоббс, Гассенди были непосредственными предшественниками Локка. Автор «Опыта о человеческом разумении» довел сенсуализм до наивысшего развития и трансформировал его в доктрину эмпиризма, принципиально противопоставив ее позиции рационализма.

С именем Локка связано смещение философской проблематики в область гносеологии, связанное с возрастанием роли методологических идей. Это объяснялось интенсивностью научного прогресса в рассматриваемую эпоху, изменением роли человека, его индивидуальных интересов, личностного сознания в складывающемся новом и динамичном обществе.

Важнейшим аспектом гносеологизации философии является ориентация мыслителя на сужение и специализацию знаний как на важнейшую предпосылку их эффективности. Локк указывал: надо «знать не все, а то, что важно для нашего поведения». Отвергая схоластическое «всезнание», философ видел путь к повышению достоверности знания не столько в его математизации, сколько в ориентации на опыт.

В начале своего главного труда Локк отметил трудность поставленной им гносеологической задачи, ибо «разумение, подобно глазу, дает нам возможность видеть и воспринимать все остальные вещи, не воспринимая самого себя: необходимы искусство и труд, чтобы поставить его на некотором отдалении и сделать его собственным объектом»*. Учитывая это обстоятельство, свою гносеологическую программу философ сформулировал следующим образом: «исследование происхождения, достоверности и объема человеческого познания вместе с основаниями и степенями веры, мнений и убежденности». Сужение эпистемологической задачи, ее максимальное приближение к интересам человека исходят из убеждения, что «знание своих познавательных способностей предохраняет нас от скептицизма и умственной бездеятельности». Бэконов-ский лозунг «Знание – сила», ориентированный на природу, теперь направляется в сторону человека, в глубины его сознания. В этом проявляется гносеологическая установка философии Локка.

Гносеология Локка. Для гносеологических воззрений философа характерно подчеркивание роли чувственно постигаемой эмпирии. Локк указал на то, что общее и мышление покоятся на чувственно воспринимаемом сущем: «общее и истину мы получаем из опыта».

Локк продолжает и углубляет ту линию в гносеологии, которую до него проводили Гоббс и Гассенди, т. е. свою концепцию знания он основывает на главном принципе сенсуализма – «нет ничего в уме, чего прежде не было бы в ощущениях». Этот выбор мыслителя предполагал полное неприятие альтернативной рационалистической позиции, связанной с признанием существования врожденных идей, априорности и внеопытности по крайней мере основных наших знаний.

Для преодоления представлений о врожденности знаний автор «Опыта…» выдвигает радикальный принцип: «Указать путь, каким мы приходим ко всякому знанию, достаточно для доказательства того, что оно не врожденно»[147]. Раскрытие этого пути Локк осуществляет в основном на психологическом материале: он обращается к фактам детской психологии, патопсихологии и психологии «диких» народов, живших на недавно открытых землях. По Локку, существуют целые народы, не имеющие понятия о Боге, а такие категории, как дети и идиоты, не имеют понятия о законах логики. Как тогда объяснить якобы врожденный характер этих идей? Ослабляя свой тезис о врожденности части наших идей до признания лишь возможности обнаружить в душе их содержание, сторонники рационализма доводят этот тезис до нелепости, ибо такой возможности существования отвечают все идеи нашего ума. Локк считает, что все без исключения идеи, общие принципы, которые объявляются врожденными, «так же мало рождаются вместе с нами, как искусства и науки»[148].

В своем отрицании врожденности идей Локк не останавливается и перед тем, чтобы – по примеру Гассенди – отрицать врожденность идеи Бога, внеопытную данность этой идеи, которая Декарту и Спинозе представлялась очевидной. Он указывает на атеистов, отрицающих всякое существование Бога, и на целые народы, не знакомые с монотеистической идеей единого и единственного Бога. По убеждению Локка, если рушится врожденность этой верховной идеи, то это означает крушение мысли и о всякой иной врожденности.

Отвергнув всякую врожденность внеопытных идей, Локк приходит к утверждению, согласно которому человеческая душа в самом начале своей жизни представляет собой то, что традиционно обозначалось латинским выражением tabula rasa – «белая бумага без всяких знаков и идей». Человеческая душа может быть, таким образом, уподоблена чистому листу бумаги (чистой доске), письмена на которой способен оставить лишь опыт. Поэтому опыт закономерно должен стать главным предметом философского исследования.

Жизненный опыт, заполняющий такой «лист» все новыми и новыми письменами, Локк называет внешним опытом. В нем выражено воздействие внешних по отношению к человеку вещей и обстоятельств на его органы чувств. Фундаментальный термин «сенсуализм» применим именно к этой важнейшей разновидности опыта. Однако в соответствии со своей гносеологической программой о необходимости исследования происхождения, достоверности и объема человеческого познания он обращает внимание и на изучение внутреннего мира самого человека. Ближайшим философским стимулом этого для английского мыслителя стали произведения Декарта. Английский философ стремился трактовать и внутренний, познавательный мир человека как некий глубинный опыт, не просто переживаемый, но и познаваемый. Поэтому он именовал внутренний опыт человека внутренним чувством или размышлением.

Две эти разновидности опыта объясняют, по Локку, происхождение и функционирование всех наших идей. Идеи внешнего опыта мы получаем посредством органов чувств. Но люди имеют идеи не только о свойствах предметов внешнего мира, они могут иметь их и «о своей собственной деятельности внутри себя»*. Эту деятельность человеческого ума философ и называет размышлением, рефлексией. Введение понятия «внутренний опыт» дало основание историкам философии характеризовать позицию Локка как эмпирическую. Следует при этом иметь в виду отличие преимущественно методологического эмпиризма Бэкона, ориентированного на познание внешнего мира, от гносеологического эмпиризма Локка, направленного главным образом на самого человека.

Соотношение двух разновидностей опыта в концепции мыслителя таит в себе значительную трудность: хотя внутренний опыт и зависит от внешнего, Локк считает, что внутренний опыт представляет собой устойчивую и самостоятельную сферу, которая в принципе способна функционировать независимо от внешнего опыта.

Из ощущения и рефлексии человек получает весь материал своего познания. Сам этот материал складывается из так называемых простых идей – наиболее ясных элементов нашего знания. Локк стремится выявить максимально простые идеи, составляющие фундамент всего процесса познания. Такие идеи возникают как во внешнем, так и во внутреннем опыте. Первому соответствуют идеи протяженности, конфигурации, движения, покоя, теплого, холодного, цветного и т. д. Простые идеи, черпаемые в рефлексии, – это прежде всего идеи мышления (размышления). Локк не согласен с Декартом в том, что размышление является сущностью души. По мнению Локка, оно лишь ее свойство, поэтому cogito не может быть исходной достоверностью. Более того, для возникновения простых идей в человеческом мышлении инициативная роль принадлежит прежде всего внешнему опыту.

Активность ума начинается тогда, когда он многообразно комбинирует простые идеи, создавая идеи сложные. Но творческий характер этой активности все равно весьма ограничен, поскольку исходный материал знания ему уже задан. Эмпирист Локк упрощает рациональную ступень мышления, ставя ее в чрезмерную зависимость от чувственной.

Какие же сложные идеи способна комбинировать человеческая рефлексия? Однозначной классификации сложных идей у философа нет. К ним он относит идеи пространства, времени, числа, отношений и др. Важнейшей сложной идеей выступает у автора «Опыта…» идея субстанции. В соответствии со своей методологией Локк рассматривает идею субстанции прежде всего в эмпирическом смысле. Любая вещь, всегда представляющая собой определенную целостность, – эмпирическая субстанция. Каждая из вещей – это набор определенных признаков, простых идей, которые мы твердо знаем благодаря нашему опыту. Субстанцию же как постоянную «подпорку», основание всех этих многообразных свойств мы познать в ее подлинной сути не в состоянии, ибо ни внешний, ни внутренний опыт ничего нам о ней не говорят. Поэтому слово «субстанция» есть «неопределенное предположение неизвестно чего»[149]. Вместе с тем существование субстанций несомненно, но оно всегда только объект веры, а не знания. Тем не менее понятие эмпирической субстанции – любой вещи, как и любой души, способной к приобретению как внешнего, так и внутреннего опыта, – дополняется у Локка понятием философской субстанции. Весь класс телесных вещей, субстанциональная основа которых непознаваема, объединяется понятием универсальной материи.

Трактовка идей Локком – свидетельство гносеологизации его философии. Традиционно идеи, начиная с Платона, рассматривались преимущественно в онтологическом смысле (как самосущие реальности, вневещные и вечные), что особенно характерно для средневековой схоластической философии. У Локка же акцент делается прежде всего на гносеологическом содержании идей: идеи «обозначают все, что является объектом мышления»[150]. Усиление гносеологического содержания идей выражалось при этом в убеждении мыслителя в том, что непосредственно нам даны только идеи, а не сами вещи, которые, конечно, за ними скрываются, но до которых не так просто дойти. Это положение гносеологии Локка носило двойственный характер, заключало в себе возможность как материалистической, так и идеалистической интерпретации.

Весьма важный элемент воззрений Локка – его представления о первичных и вторичных качествах. Как первичные, так и вторичные качества относятся к идеям, полученным на основе внешнего опыта. Идеи первичных качеств возникают благодаря воздействию на наши органы чувств свойств, принадлежащих объектам внешнего мира. Локк причисляет к ним пространственные свойства, массу, движение и т. д. Он считает их реально существующими. Возникновение вторичных качеств в определяющей степени связано со спецификой наших органов чувств. Локк относит к ним запах, цвет, вкус и т. д. Эти свойства отличаются тем, что существуют лишь для нашего сознания. Реальность вторичных качеств субъективна, существует только в человеке, но они отнюдь не иллюзии субъекта. Вопрос о первичных и вторичных качествах для последующей науки, особенно физиологии и философии, всегда оставался очень трудной проблемой, таящей в себе возможности различных объяснений.

Существенной частью локковской гносеологии является учение о видах знания по степени его точности. В своих рассуждениях о достоверности нашего познания он различает два вида знания: бесспорное и правдоподобное. Бесспорное знание является продуктом мышления-размышления. Оно не может быть получено лишь на основе непосредственного внешнего опыта. Напротив, правдоподобное знание (иногда он его называет мнением) является продуктом непосредственного (эмпирического) опыта, оно еще не прошло через механизм мыслительной деятельности.

В бесспорном знании Локк, в свою очередь, выделяет три вида знаний.

Первая разновидность (самое точное знание) – интуитивное. Оно опирается на мышление, основа которого – в обобщении внутреннего опыта. Интуиция имеет место тогда, когда ум, сравнивая идеи, предпочитает ту или иную, переходит от одной идеи к другой и т. д.

Вторая разновидность знания – знание демонстративное, выводное, доказательное. Это знание дедуктивное, опирающееся на мышление, чьей основой является обобщение идей, возникающих на основе внешнего опыта.

Два первых знания образуют в своей совокупности умозрительное, чисто умственное знание. Будучи максимально точным, оно весьма незначительно по своему объему. Человек не смог бы жить, руководствуясь только этим видом знания.

С необходимостью должна существовать и третья разновидность знания. Локк называет это знание сенситивным (или чувственным), т. е. знанием о внешних предметах, получаемым через наши ощущения. Без него жизнь просто невозможна, хотя по степени достоверности оно стоит на последнем месте.

Проблема Бога. Локк объединяет весь класс телесных вещей понятием философской субстанции, т. е. материи. Материя, согласно его взглядам, представляет собой некую мертвую глыбу, которая не в состоянии произвести в себе даже движения. Источник движения находится вне материи, им является Бог. Понятие Бога, таким образом, Локк рассматривает с деистических позиций. Бог философу нужен для объяснения первоначального движения.

Сущность Бога, как и субстанциональная сущность любой вещи, непознаваема. Понятие Бога не носит врожденный характер. К идее Бога человек приходит в результате мысленного опыта, внимания и размышления. Лишь когда человек пройдет этот путь, ему становится очевидна интуитивная ясность существования Бога как вечного источника, от которого зависит весь преходящий мир.

Аргументы в пользу бытия Бога у Локка носят противоречивый характер: иногда он апеллирует к физико-теологическому доказательству (наличие в творении мудрости и силы приводит к открытию божества); иногда, вступая в противоречие со своей позицией о том, что идея Бога не носит врожденный характер, ссылается на онтологический аргумент в пользу бытия Бога и заявляет, что наше знание бытия божия достовернее, нежели познание бытия всякой другой вещи, не открытой нам непосредственно нашими чувствами. Более того, мы знаем бытие божие достовернее, нежели бытие всякой другой вещи вне нас.

Социально-философские идеи Локка. Подобно Гоббсу Локк развивал индивидуалистическое понимание общественно-государственной жизни (максимальный учет эвдемонистически истолкованных интересов людей), используя при этом понятия естественного и гражданского состояний.

Трактовка философом естественного состояния общества отличается от взглядов Гоббса (война всех против всех) тем, что Локк рассматривал как естественное состояние равенства, в котором вся власть и правомочность являются взаимными. Люди в естественном состоянии свободны, равны и независимы. Ограничивает свободу человека лишь естественный закон, который гласит: «Никто не имеет права ограничивать другого в его жизни, здоровье либо имуществе». Свобода человека, таким образом, не абсолютна. Поэтому и власть правителя, полученная на основе договора путем отречения подданных от естественных прав, не может быть абсолютной, ибо она ограничена естественным законом.

В отличие от Гоббса Локк много внимания уделял проблеме частной собственности и труда как неотъемлемых атрибутов человека. Локк практически отождествляет труд и частную собственность и видит в них основу человеческой культуры. Свобода и собственность должны сохраняться и в условиях гражданского состояния.

Впервые в истории политической мысли Локк выдвинул идею о разделении власти: он различает власть законодательную (власть парламента), исполнительную (суд и армия) и федеративную – власть короля и его министров (они ведают отношениями с другими государствами). Эта концепция послужила основой либерализма в Англии и во многом повлияла на таких видных представителей французского Просвещения, как Руссо и Вольтер.

Философские и политические позиции Локка определили его отношение к религии. Автор «Писем о веротерпимости» – сторонник полного невмешательства государства в дела церкви, и наоборот, он выступает за самую широкую веротерпимость, но с оговоркой: она не может распространяться на атеистов, разрушающих всякую религию, без которой общество жить не может.

Судьба философского наследия Локка. При оценке философии Локка Гегель отмечал: «Выводить из наблюдения опыта у англичан издавна значит то же самое, что и философствовать»[151]. К. Маркс оценивал значение идей Локка следующим образом: «Локк обосновал философию… здравого человеческого смысла, т. е. сказал…, что не может быть философии, отличной от рассудка, опирающегося на показания здоровых человеческих чувств»[152].

Обе эти оценки, хотя авторы исходят из различных философских позиций, очень точно определяют основной характер философии Локка и его вклад в развитие философского мышления Нового времени.

Возможности философской системы Локка носили неоднозначный характер, и это позднее обусловило тот факт, что на его доктрину опирались такие разные философы, как субъективный идеалист Беркли и материалист Дидро, рационалисты и эмпиристы, агностики и позитивисты.

Глава 6

Английская философия Просвещения XVIII века

Основные тенденции развития английской философии XVIII в.

Центром развития мировой философской мысли в XVIII в. стали Англия и Франция. В этом столетии философская мысль осознает себя существенно новой не только в сравнении с античностью (не говоря уже о Средневековье) и Возрождением, но и с XVII в. Философы XVIII в. интенсивно используют наследие прошлого, в том числе ближайшего (бэконовский эмпиризм, декартовский рационализм и механицизм, спинозовский субстанционализм, лейбницевскую монадологию, локковский сенсуализм), и стремятся существенным образом его переработать, вплоть до изменения мировоззренческого вектора на противоположный.

Однако главное своеобразие философской мысли XVIII в. состоит не в этом, а в стремлении философов к популяризации своих учений, к практическому приложению философских достижений. Мыслители этой эпохи свою главную задачу видели в разрушении всевозможных предрассудков, искоренении невежества и формировании нового «просвещенного» взгляда на мир. Поэтому весь XVIII век называют эпохой Просвещения, а большинство мыслителей этого века – философами-просветителями. И действительно, философские идеи, ранее бывшие достоянием узкого круга профессионалов, теперь распространяются вширь, выходят за пределы университетов, обсуждаются в светских салонах Лондона и Парижа, становясь предметом осмысления литераторов, популярно излагающих последние достижения философии. Можно поэтому определенно утверждать, что значение философии эпохи Просвещения выразилось не столько в создании новых крупных систем, сколько в широчайшем распространении философских идей в обществе.

Отказ от установок на эзотеричность и элитарность философии был связан с убеждением в ее величайшей важности для социальной жизни людей, всевозможные аспекты которой во все большей мере становились предметом философской рефлексии.

Родиной Просвещения явилась Англия, раньше других стран вступившая на путь капиталистического развития. Однако своего наивысшего расцвета идеология Просвещения достигла во Франции, которая в XVIII в. стала ее центром. Французское Просвещение отличалось от английского большей масштабностью целей, глубиной и последовательностью своих идей, более широкой распространенностью. Это было обусловлено рядом факторов и прежде всего тем обстоятельством, что английское Просвещение последовало за буржуазной революцией в Англии, а французское, напротив, предшествовало Великой французской революции, отличаясь чрезвычайной радикальностью своих идей. Этим обстоятельством в значительной мере объясняется и то, что если английским философам-просвети-телям материалистического толка противостояли усиливающиеся идеалистические и агностические учения, выполнявшие охранительные функции, то во Франции в XVIII в. материалистическая мысль в различных ее формах стала господствующей.

В этой главе мы кратко остановимся на рассмотрении основных направлений в развитии английской философии XVIII в.

Наиболее важными учениями и школами, созданными английскими философами в XVIII в., были деистический материализм, берклианство, юмизм и концепции «здравого смысла» шотландской школы. Что касается непосредственно английского Просвещения, то в его развитии прослеживаются два направления. Первое представлено философами-материалистами (Толанд, Коллинз и др.), ставшими наиболее радикальными критиками религии и церкви, наиболее последовательными выразителями интересов демократических кругов английского общества. Второе направление представлено такими мыслителями, как Шефтсбери и Болингброк, принадлежавшими к кругам дворянской аристократии. В их философии материалистические элементы не получили развития, а свободомыслие сочеталось с признанием необходимости сохранения религии.

Вместе с тем между представителями названных философских течений имелись и точки соприкосновения, поскольку они примыкали к одной религиозно-философской концепции – деизму[153]. Напомним, что деизм представляет собой религиозно-философское воззрение, согласно которому Бог, сотворив мир, не принимает после этого в нем какого-либо участия и не вмешивается в закономерное течение событий. Представители деизма подвергали критике сверхъестественные источники религиозной веры (откровение, чудеса, пророчества и т. п.), противопоставляли ортодоксальному христианству «естественную религию», которая исходила из признания безличной разумной первопричины мироздания, а благочестие сводили к нравственному поведению, следованию добродетели. Деизм противостоит как теизму, в основе которого лежит представление о божественном провидении, о постоянной связи человека и Бога, так и пантеизму, растворяющему Бога в природе, а также атеизму, отрицающему существование Бога. Критика традиционной религии с позиций деизма составляла отличительную черту идеологии английского Просвещения.

Надо отметить, что деистический материализм в своем развитии сталкивается в Англии с особыми трудностями. Он подвергается нападкам со стороны не только защитников традиционного христианства, но и приверженцев идеализма. Идеалистическое направление в английской философии XVIII в. представляли Беркли, Юм, шотландская философия школы «здравого смысла». Это направление выражало консервативно-охранительные устремления некоторых социальных слоев и групп английского общества, опасавшихся новых революционных бурь.

Надо особо подчеркнуть, что глубокое влияние на развитие всех направлений английской философии XVIII в. оказала философия Локка. Он был непосредственным предшественником английских материалистов этой эпохи: Дж. Толанда, Э. Коллинза, Д. Гартли, Дж. Пристли. Он оказал значительное влияние на формирование этических взглядов Э.Э.К. Шефтсбери и О. Мандевиля. Вместе с тем философия Локка послужила отправным пунктом и для субъективно-идеалистического учения Дж. Беркли, и для агностицизма Д. Юма.

Изучение английской философии XVIII в. дает возможность ознакомиться с новыми историческими формами материализма и идеализма. Речь идет, с одной стороны, о деистской форме материализма Толанда, Коллинза, Пристли и их единомышленников, а с другой – о специфической форме идеализма и агностицизма Дж. Беркли и Д. Юма, проложивших путь к феноменалистическому истолкованию процесса познания[154].

Английские материалисты XVIII в. Дж. То лайд. Э. Коллинз. Дж. Пристли

Английский материализм XVIII в. представляет собой специфическую эпоху в истории развития материалистической философии. Его создали последователи Гоббса и Локка, ставшие наиболее радикальными критиками религии и церкви. Они занимали передовые позиции в идейной борьбе, развернувшейся в Англии послереволюционного периода, так как представляли прогрессивные демократические круги английского общества, которые не мог удовлетворить классовый компромисс 1688–1689 гг., поэтому их называли свободными мыслителями.

Признанным лидером свободных мыслителей и вместе с тем наиболее крупным представителем философского материализма стал Джон Толанд (1670–1722). Он родился в Северной Ирландии, философское и теологическое образование получил в университетах Шотландии, Англии и Голландии. Напряженному философскому творчеству и просветительской деятельности, которые составляли основное занятие его жизни, помогали путешествия по европейским странам, знакомство с их культурой, философией, некоторыми известными философами современниками (например, с Лейбницем). Толанд не принадлежал к мыслителям, которые стремились выработать свою философскую систему. У него не было таких фундаментальных трудов, как у Гоббса или Локка. Однако его философское наследие содержит серьезное приобретение в развитии материализма и критике религии, о чем свидетельствуют самые значительные его произведения: «Христианство без тайн» (1696), «Письма к Сирене» (1704) и «Пантеистикон» (1720). Безусловно, самой важной частью этого приобретения является разработка проблемы материи, выдвижение и обоснование положения о движении как сущностном и неотъемлемом свойстве материи, ее атрибуте, способе ее существования.

Джон Толанд

Философии XVIII в. были известны два противоположных взгляда на соотношение материи и движения. Первый, который начинался от Аристотеля и поддерживался такими философами Нового времени, как Декарт, Ньютон и Гоббс, сводил в сущности все формы движения к механистическому перемещению и невольно создавал представление о том, что движение может быть вызвано внешней силой. В качестве ее выступал какой-то вечный, неподвижный, бестелесный перводвигатель, чаще всего Бог. Правда, Гоббс считал, что этот вечный двигатель является силой телесной и находящейся в движении, так как неподвижная сила не может ничего привести в движение. Второй взгляд исходил из принципа самодвижения материи, который был сформулирован еще античными диалектиками. Немалая заслуга в его дальнейшей разработке принадлежит Бруно, Бэкону и Спинозе. Однако, с точки зрения последнего, движение не является атрибутом материальной субстанции, а есть только ее бесконечный модус (модификация). А сущность модусов, согласно Спинозе, не вмещает в себя необходимость существования. В результате получалось, что субстанция – эта бесконечная, никем не созданная и вечная природа, которой не нужны никакие внешние причины, – могла быть в прошлом или может быть в будущем совсем лишена движения.

В своих «Письмах к Сирене» Толанд вступает в полемику со Спинозой и всеми теми, кто считал, что «материя сама по себе бездейственна и что движение ей придало божество способом, превышающим человеческое понимание»[155]. Такой взгляд на материю мог укорениться, по разумению Толанда, потому, что пространственное движение отдельных вещей не отличалось философами от движущей силы, или активности материи. Первое есть только смена пространственного состояния вещи и является результатом действия на вещь внешней силы. Вторая – активность – присуща материи, является ее внутренним атрибутом. Обосновывая извечную активность материи, Толанд обосновывает и всеобщий характер движения. Во-первых, только материя, которая движется, может создать наблюдаемое неисчислимое множество своих модификаций и свойств. Материя, не имеющая способности изменяться, на это не способна. Во-вторых, «…материя по необходимости столь же активна, как и протяженна». Последнее свойство, с точки зрения философии XVIII в., есть атрибут материи. Поэтому и движение является атрибутом. Наконец, абсолютного покоя, который соответствовал бы необходимости создавать движение какой-то внешней силой, нет. Движение абсолютно, покой – относителен: «движение есть существенное свойство всей материи в целом», «одно движение всегда сменяется другим движением, но никогда не сменяется абсолютным покоем». В постоянном движении, возникновении и уничтожении находятся все части Вселенной, как большие системы, так и мелкие частицы. Таким образом создается впечатление, что английский философ выходит за рамки чисто механистической трактовки движения и приближается к его диалектическому пониманию.

Однако до диалектического понимания движения Толанду, к сожалению, еще далеко. Понимание процесса развития как перехода количественных изменений в качественные, как уничтожения старого и возникновения нового Толанду чуждо по причине слабого развития современного ему естествознания и диалектической философии. Он сформулировал идею самодвижения материи, но не смог найти внутренний источник активности материи, которым являются единство и борьба противоположностей.

Непоследовательность мышления, деистический характер взглядов философа проявились в отношении к спорам о несотворимости и неуничтожимости движения. Признание атрибутивного характера движения требовало признания его несотворимости и неуничтожимости. Однако Толанд решительно не хотел вмешиваться в эти споры. Его единственной заботой было доказать, что материя по необходимости такая же активная, как и протяженная. Поэтому те, кто считает материю созданной, могут верить в то, что Бог первоначально наделил ее активностью, как и протяженностью. Те же, кто считает ее вечной, могут думать, что она вечно деятельная. Таким образом, получалось, что: 1) Бог был способен создать материю и сообщить ей движение или 2) материя и движение существуют вечно. Но в любом случае, с точки зрения Толанда, материя и движение не могут быть уничтожены.

Однако если допустить сотворимость движения, то выше сформулированный вывод не является справедливым, ибо он с неизбежностью требует вывода о конце движения и гибели материи.

Надо отдать должное Толанду: в последних своих работах, прежде всего в «Пантеистиконе», он с большей последовательностью защищал положение о несотворимости и неуничтожимости материи, пропагандируя идею бесконечной и вечной Вселенной.

В своих «Письмах к Сирене» английский философ настойчиво утверждает, что кроме движения есть еще такие атрибуты материи, как протяженность (пространство), время и плотность. Вслед за Локком под плотностью он понимал сопротивление, которое любое тело оказывает вторжению всякого другого в занимаемое им место. Но он решительно не соглашался со своим наставником, который стремился доказать возможность существования ничем не заполненного (пустого) пространства. Для Толанда абсолютное пространство (как пространство без материи), равно как и абсолютное время (как время, оторванное от вещей), не существуют. Обоснованная Толан-дом идея единства и взаимосвязи материи с ее атрибутами и атрибутов между собой стала для него исходным методологическим принципом углубленного изучения материи. Именно с ее позиции он выступил против гилозоизма. Отвергая построения гилозоистов, Толанд защищает положение о том, что мыслить может далеко не вся материя, что мышление может функционировать лишь на основе деятельности человеческого мозга и всей нервной системы человека в целом.

Но как телесные процессы преобразуются в психические? Каков механизм образования чувств и мыслей? Ограниченность метафизического материализма, отсутствие необходимых научных знаний, недооценка результатов современной ему психологической науки не позволили Толанду найти объективные ответы на поставленные вопросы. Рассматривая существо этой проблемы, он обращается к взглядам Демокрита, Горация, Гиппократа. Толанд уподобляет мышление эфирному огню, передающему нервные импульсы, который все окружает и всюду проникает благодаря своей исключительной тонкости и подвижности. Как и античные философы, он считал, что мозг, который является телесным органом, может порождать только телесное. Тем самым в процессе рассмотрения материальной обусловленности сознания, зависимости мышления от своего телесного носителя идеальная реальность (психическое) целиком сводилась им к реальности материальной (физическому): «Язык – не более орган вкуса, чем мозг – орган мышления».

Исходя из обоснованной связи психики с мозгом, Толанд построил свою гносеологию. Она представляла собой результат творческого осмысления теории познания Локка и исходила из принципа отражения разумом объектов и идей в опыте. Под разумом он понимал активный творческий процесс логического размышления, который приводит к созданию идей, их восприятию и утверждению их объективности. К способам получения знаний Толанд, как и Локк, относил: 1) внешний чувственный опыт, который поставляет нам знания о первичных (движение, протяженность, непроницаемость и т. д.) и вторичных (запах, вкус, цвет и т. д.) свойствах вещей; 2) внутренний опыт, который поставляет нам идеи действий нашего собственного разума, например того, что мы чувствуем, переживаем и т. д. (у Локка это получило название «рефлексия»); 3) человеческий авторитет как знания о фактах и событиях объективной реальности, полученные от других людей; 4) авторитет Бога, выступающий проявлением самой истины. Исходя из определения последнего способа получения знаний, Толанд считал его самым точным и надежным. Но разум философ ставит выше, чем религиозную веру! Он предьявляет к божественным откровениям те же требования, которые должны быть адресованы любому сообщению: «Все вещи, какие сообщаются в открытии богом или человеком, должны быть в равной степени понятными и возможными». Это был не только радикальный пересмотр идеи божественного откровения, сводивший данный способ познания к уровню обычной информации. По сути, это было ограничение всякого божественного рамками возможного и понятного, наносившее серьезный удар по всесилию Бога, по фундаменту религии.

Надо отметить ряд других идей гносеологии Толанда. Прежде всего это уверенность в совершенстве и силе человеческого разума, его неограниченных возможностях, острая критика тех, кто принижал разум.

Философский материализм и основные теоретико-познавательные принципы, которых придерживался Толанд, позволили ему осуществить критику христианства. Это являлось одной из главных задач его творчества, решению которой содействовало создание таких работ, как «Племя левитов» (1691), «Назарянин» (1718), уже упомянутые произведения «Христианство без тайн» и «Письма к Сирене». В основном критика эта была направлена против мистицизма и иррационализма христианских вероучений, сущность которых Толанд видел в провозглашенном отцами церкви требовании «…поклоняться тому, чего мы не способны понять»[156], а также против самих отцов церкви. Требование бездумного поклонения – источник всех заблуждений, которые имели когда-нибудь хождение среди христиан (бессмысленные догматы, чудесные таинства, культовые обряды). Вера без понимания, без разумных доказательств и очевидной логики есть достойная осуждения легковерность и безрассудность. Нужно сначала понимать, чтобы верить, – к такому выводу пришел английский философ.

Но если вера является знанием, то она вместе с объектом веры (Богом) и его откровениями не нужна. Однако Толанд боялся сделать такое признание.

Ограничивая божественное рамками понятного и возможного, Толанд не отказался от христианства. Наоборот, он стремился показать, что догматы Евангелия не противоречат разуму: «Христианство было задумано как разумная и понятная религия»[157] и только потом оно претерпело ряд искажений, затемнивших его правдивую сущность. Главный виновник искажений христианства, с точки зрения Толанда, – духовенство, которое из-за своих стремлений к славе, власти и деньгам привнесло в христианство культ (таинства и обряды). Именно отцы церкви виноваты в том, что христианство выродилось в антихристианство.

Сказанное позволяет осмыслить специфику критики Толандом современного ему христианства. С одной стороны, он стремился отбросить мистические и иррациональные элементы христианства, рационализировать его содержание. При этом его критика почти не касалась догматических основ. На современную ему религию он смотрел как на результат непросвещенности и обмана. А глубокие социальные причины возникновения и существования религиозных представлений и культа остались у Толанда без внимания. Это была чисто просветительская концепция религии, которая усматривала ее источники в необразованности широких народных масс и происках священнослужителей, обманывавших народ. С другой стороны, философ-деист пробовал свести к минимуму функции Бога в его отношении к миру и человеку, максимально ограничить силу и сферу его влияния, содействовать укреплению и развитию первых классических наук, вольнодумству. «Духовная эволюция Толанда подводила его к полному отказу от религии, к атеизму»[158]. Но переход на позиции атеизма требовал преодоления таких особенностей мировоззрения эпохи, как деизм и пантеизм, на что Толанд был еще не способен.

Деизм и пантеизм ограничивали мышление Толанда и при рассмотрении им многочисленных вопросов этики, которые волновали общественную мысль века Просвещения. Идеалом человека для Толанда был человек, свободный от заблуждений, посвятивший себя развитию своего разума, являющийся творцом своих поступков. Но как сделать его таким, если «соединение добра и зла коренится в самой природе людей?». Эпоха, в которую жил философ, казалось бы, нашла ответ. Сам Толанд исключительно большое значение придавал воспитанию и развитию разума. В числе средств, которые содействуют улучшению нравственности, должна быть, по его глубокому убеждению, и настоящая религия, а не религиозный культ, исполнение которого объявлялось церковниками наивысшей добродетелью.

Как и другие просветители, Толанд мечтал о царстве разума на земле, который положил бы конец не только заблуждениям, но и несправедливости. Однако понимание им справедливости и путей ее достижения было неисторическим и несоциальным. В своих поисках ответов на этот вопрос лидер свободных мыслителей опирался на этико-социальное учение стоиков, согласно которому Космос представляет собой единое мировое государство, гражданами которого являются все люди. (Такое мироощущение еще в античности получило название космополитизма.) Оно было присуще и Толанду: «Солнце – мне отец, земля – мать, вселенная – отечество, все люди – родные». Звучит привлекательно, но на самом деле не реалистично. Философ пробовал аргументировать объективность своего вывода ссылкой на мировой порядок, неумолимую судьбу логоса, который направляет все мировые события, определяет судьбу человека. Поэтому и свободу человека Толанд трактовал как осмысление неизбежности судьбы и добровольное подчинение ей, ее законам (необходимости).

Попытки Толанда возродить античный нравственно-этический идеал в условиях современного ему буржуазного общества являлись, безусловно, утопией. Не способствовало им и то обстоятельство, что мыслитель обращался не к широким народным массам, а к узкому кругу той духовной элиты, которую показал в своем «Пантеистиконе» в образах личностей сократовского содружества. Это еще раз подчеркивало иллюзорность планов свободных мыслителей, которые были рассчитаны на немногочисленную в то время прослойку прогрессивной интеллигенции и исходили из посылки об определяющей роли идеальных побудительных сил в развитии общества.

Несмотря на все свои ошибки и ограниченность, философия Толанда заслуженно оценена в отечественной истории философии как вершина в развитии английского материализма XVIII в. Ее исключительным достижением было обоснование идеи о неразрывном единстве материи и ее атрибутов: движения, пространства, времени. Поэтому не случайно, что философские и социально-политические идеи лидера свободных мыслителей нашли немало последователей как в самой Англии, так и в других европейских странах.

Среди них был и единомышленник Толанда Энтони Коллинз (1676–1729), которого сам Толанд называл человеком выдающегося разума и благородства. Им написано немало работ, в которых рассматривались основные философские проблемы. К основным произведениям Коллинза необходимо отнести «Размышление о вольнодумстве» (1713), «Философское исследование человеческой свободы» (1715), «Размышление об основах и причинах религии» (1724).

Философскую позицию Коллинза в наибольшей степени характеризует второе из названных произведений. В нем он предстает как материалист, который исследует детерминистский характер бытия. Анализируя идеи философов античности, Средневековья, картезианцев, рассматривая содержание человеческого опыта, он приходит к выводам о необходимом и закономерном характере всего сущего. Ничего случайного, с его точки зрения, в мире нет. Методологической основой данной концепции явилось отождествление случайности с беспричинностью. При этом не проводились различия между понятиями случайности и свободы. Тем самым свобода и необходимость абсолютно противопоставлялись, отрицалось существование свободы, необходимость становилась абсолютной. Коллинз характеризовал необходимость как «великое совершенство», на фоне которого высвечивалось все «несовершенство свободы, несовместимой с необходимостью».

С точки зрения Коллинза, «человек есть необходимый агент», потому что «все его действия так определяются причинами, предшествующими его действиям, что ни одно его былое действие не могло не произойти или не могло быть иным, чем оно было, и ни одно будущее действие не может не произойти или произойти не так, как оно произойдет».

Отказывая свободе от необходимости в праве на существование, Коллинз вместе с тем не отрицает свободы иного рода – свободы духа, которая есть свобода желать, мыслить и действовать в соответствии с желаниями и мыслями. Но и этот род свободы не является свободой от необходимости, так как «…наши страсти, желания, чувства и разум детерминируют нас в нашем выборе», а в конечном счете человек детерминирован в своих действиях «…самой природой вещей».

Коллинз обосновал неотъемлемое право каждого человека думать свободно, потому что это «…самый верный и самый лучший путь нахождения истины». Ограничение свободы мысли всегда приносило людям зло, тогда как «неограниченная свобода мыслить» может принести людям и обществу «великую пользу». Вольнодумство было для Коллинза основой человеческой добродетели, оно выступало гарантом защиты от жестокости религиозных фанатиков, от кровавых битв, духовного опустошения. Вольнодумство, в конце концов, он хотел превратить в некое беспрерывное движение, которое объединяло бы всех образованных и добродетельных людей для борьбы с невежеством и фанатизмом.

Джозеф Пристли

Но, пожалуй, самым выдающимся защитником разума в английском Просвещении XVIII в. являлся крупнейший мыслитель-материалист и исследователь природы Джозеф Пристли (1733–1804). За свою продолжительную и результативную деятельность (а его перу принадлежит несколько сотен работ) он был избран членом Лондонского Королевского общества (1766), также иностранным членом-корреспондентом Французской Академии наук (1772) и иностранным почетным членом Петербургской Академии наук (1780),

Пристли навсегда остался в истории науки как первооткрыватель явления фотосинтеза, хлористого водорода, аммиака, кислорода.

В своем главном философском труде «Исследования о материи и духе» Пристли заявил о своей принадлежности к философскому учению Толанда и попробовал обосновать идею вечной активности материи. Для этого он использовал концепцию динамического атомизма хорватского математика и философа Р. Бошковича (1711 1781). Согласно ей, материя состоит из геометрических неделимых и неизмеримых первичных элементов вещества, которые имеют массу и поэтому взаимодействуют по закону всемирного тяготения. В соответствии с этой концепцией Пристли определил материю как субстанцию, обладающую свойством протяженности и силой притяжения и отталкивания. Эти свойства не являются чем-то сообщенным материи, а внутренне присущи ей, образуют то, чем она является на самом деле, так что без указанных свойств материя превращается в ничто.

Внимание Пристли к концепции Бошковича было обусловлено и тем, что она исходила из постулата проницаемости материи. На основе этого Пристли хотел доказать, что материи присущи чувствительность и мышление, поэтому в некоем нематериальном мыслящем начале в человеке, о котором много писали философы той эпохи, начиная с Декарта, нет необходимости. Доказывая этот тезис, Пристли опирался на учение английского материалиста Д. Гартли (1705–1757) о вибрациях и ассоциациях идей. Смысл теории вибраций состоял в распространении принципов механистического детерминизма на деятельность нервной системы человека. Каждый психический процесс, согласно этой теории, вызывается колебаниями частичек нервного вещества, которые возникают в органах чувств при воздействии на них тех или иных объектов. Эти колебания распространяются по нервам и поступают в мозг, где и вызывают вибрации вещества мозга. Таков в принципе механизм создания не только ощущений и восприятий, но и мышления. Вибрации сохраняются в ослабленном виде и после того, как объект прекратил свое воздействие на органы чувств. В результате происходит оживание следов прошлых восприятий, что создает основу для образования любых ассоциаций. Детерминирующими факторами выступают при этом совместимость во времени и частота повторения сохраненных вибраций. С точки зрения Пристли, весь этот материал убедительно подтверждал, что без телесных органов, нервов и мозга мы не можем иметь ни ощущений, ни идей, что человек весь материален.

Свое решение психофизической проблемы Пристли противопоставлял религиозно-идеалистическим концепциям сознания, критиковал идею бессмертия души. Если духовные свойства человека зависят от состояния тела и деятельности нервной системы, то было бы ошибочно думать о возможности проявления этих свойств после физической смерти. Не случайно все проявления сознания делаются перед смертью слабее или совсем угасают. Когда наступает смерть, то умирают и тело, и душа. «Смерть с сопутствующим ей гниением и рассеиванием частиц представляется разложением. Но что разложено, то может быть соединено снова существом, которое произвело ранее это соединение. И я не сомневаюсь в том, что воскреснет в собственном смысле то же самое тело, которое умерло…». Этим существом у Пристли, как и у других деистов, являлся Бог как существо материальное, ибо нематериальное существо не может создать материю. Поэтому и воскресение человека является не чудесным, а естественным процессом. При этом Пристли опирался на гипотезу швейцарского исследователя природы Ж. Боне (1720–1793) о том, что частицы, которые образуют зародыш человека, целиком гибнут после его смерти, однако при определенных обстоятельствах могут естественным образом ожить по неведомым нам пока законам природы.

Являясь деистом, Пристли не порывал с христианской религией, настойчиво стремился доказать, что настоящее христианство целиком согласуется с системой материализма. И все же Пристли – материалист и исследователь природы в конечном счете победил Пристли – деиста и проповедника, придя к выводу о том, что нет и не может быть никакой иной субстанции, кроме материальной. Далее, он придерживался того взгляда, что события в мире происходят по естественным, а не сверхъестественным причинам. И в этом содержится главное отличие его учения о необходимости от учений о божественном предопределении.

Согласно Пристли, поведение человека также строго детерминировано. Воля человека не может определить саму себя, она во всех случаях определяется мотивами, всегда с необходимостью зависит от состояния нашего духа, нашего понимания и представления, желаний и наклонностей, которые в свою очередь вызваны другими закономерностями и причинами.

Механистический детерминизм и представления о свободе воли человека, которые вытекают из него, положены в основу социально-политических взглядов Пристли, сформировавшихся в условиях усиления демократических настроений передовых кругов английского общества в 60-80-е гг. XVIII в. В это время Пристли выступает уже как защитник демократических традиций, приверженец политических и гражданских свобод. Согласно его мнению, наиболее совершенная политическая свобода существует там, где все люди пользуются одинаковыми политическими правами вплоть до права занимать высшие государственные посты. «Право всегда на стороне народа», и наивысшим законом должно быть счастье народа.

После знакомства с философскими системами Толанда, Коллинза и Пристли становится очевидным, что английский материализм XVIII в. является важным этапом в истории мировой философии. Философия свободных мыслителей существенно обогатила философскую мысль своими находками, содействовала развитию научного познания и вольнодумства.

Просветительские идеи в английской этике. Э.Э.К. Шефтсбери. Ф. Хатчесон. Б. Мандевиль

Энтони Эшли Купер Шефтсбери (1671–1713) – английский философ-моралист, эстетик, представитель деизма. Шефтсбери выразил основные идеи раннего английского Просвещения в книге «Характеристики людей, нравов, мнений, времен», получившей широкую известность как в самой Англии, так и за ее пределами. Ф. Хатчесон, Д. Юм, Вольтер, Д. Дидро, Франклин, Гердер, Гете – вот далеко не полный перечень мыслителей, испытавших на себе воздействие этико-эстетической концепции Шефтсбери.

Шефтсбери рисовал величественную картину вечно творимого и творящегося Космоса с единым первоисточником истинного, благого и прекрасного. Образ Космоса у Шефтсбери выступал в качестве выражения стремления человека к идеалу гармоничной естественности как разумной упорядоченности человеческого бытия. Царящее в бесконечно многообразном и многомером мире гармоническое единство он связывал с творчеством как принципом развития, конечным источником которого является Бог – мировой дух. Правда, Бог Шефтсбери, как и у всякого деиста, не нарушает принципа всеобщей закономерности мира.

Взгляд Шефтсбери на сущность окружающего мира и сущность человеческого познания был принципиально иным, чем у большинства его современников. Философ не принадлежал ни к рационалистическому, ни к эмпирическому направлению. Его исходным убеждением было то, что мир не является мертвым механизмом, поэтому его сущность невозможно охватить ни в сухих формулах разума, ни во множестве разрозненных частных наблюдений. Мир можно понять только в его целостности, всматриваясь в его внутреннюю жизнь, в ее органическое строение, гармонически объединенное в единство. Такое отношение к миру характерно не для науки, которая стремится либо сразу охватить весь мир единой абстрактной формулой, либо шаг за шагом идти по ступеням эмпирического опыта, а скорее для искусства, которое соединяет глубину понимания с непосредственностью переживания. Эстетическое отношение искусства к миру должно быть, с точки зрения Шефтсбери, образцом для науки. Не математика или медицина, а искусство – вот образец подлинного постижения сущности бытия, – таково убеждение Шефтсбери.

Шефтсбери исходил из принципа единства эстетического и этического измерений действительности. Он полагал, что красота и добро тесно связаны между собой, образуют гармоничное единство. Сущность добра и красоты – одна и та же и состоит в гармонии, поэтому все прекрасное – добро, а все доброе – прекрасно. А поскольку вся природа есть органическое единство, гармоничное целое, то все, что существует в соответствии со своей натурой, – прекрасно, а вместе с тем и добро.

Говоря о единстве эстетики и этики, Шефтсбери подчеркивает эстетический характер нравственных переживаний и чувств, понимает их как выражение прекрасного. Внешней красоте мироздания соответствует красота человеческой души – «красота садов и рощ внутри нас». Области нравственности, как и миру прекрасного, принадлежат одни и те же составляющие: соразмерность, пропорциональность, гармония. Гармоническое сочетание душевных влечений составляет содержание нравственной красоты. И, наоборот, нарушение этой внутренней гармонии порождает моральное уродство.

Шефтсбери допускал существование эгоистических влечений и аффектов, однако считал, что они не могут принести вреда, если не получат чрезмерного развития, не завладеют человеком целиком, без остатка. При этом он полагал, что эгоистические побуждения уравновешиваются природными, или естественными, аффектами, имеющими альтруистический характер. Именно им и принадлежит, по его мнению, ведущая роль в нравственной жизни. Следовательно, Шефтсбери основу человеческой нравственности усматривает во врожденных, присущих человеку от природы качествах («нравственном чувстве»), предопределяющих естественное стремление человека к добру.

Злоба, коварство, мстительность и т. п. – все это противоестественные, не соответствующие природе человека аффекты. Они не только наносят вред другим людям, но и делают несчастными и одинокими тех, кто ими наделен. Такого рода аффекты превращают человеческую душу в пустыню. Поэтому индивид должен стремиться к избавлению от противоестественных наклонностей, к неослабному контролю над собственными эгоистическими влечениями и к максимальному развитию своих природных альтруистических аффектов.

Главное предназначение морали Шефтсбери, как и античные философы, усматривал в формировании гармонической личности, обладающей ясным сознанием доброго и прекрасного. Однако саму идею гармонической личности он понимал иначе, чем античные авторы. Если последние основой личностной гармонии считали разум, рассматривали ее как гармонию человека с самим собой, то Шефтсбери шел дальше: он ставил задачу достижения гармонии человека со всем миром. А для этого, полагал он, вовсе не достаточно одного только трезвого разума. Для достижения гармонии со всем миром требуется нечто большее, нежели холодные построения рассудка, – энтузиазм. Последний выступает как устремленность души, связующая ее со всей Вселенной, как активное стремление к доброму и прекрасному, соединяющее человека с другими людьми и со всем миром. При этом Шефтсбери особо подчеркивает необходимость гармонического соотношения индивидуальных и общественных влечений. Он был убежден, что счастье отдельного человека не может быть достигнуто без общественного блага и, наоборот, общественное благо невозможно без счастья отдельных людей. Только гармоническое сочетание этих начал может обеспечить подлинную добродетель и устранить порок.

Этико-эстетическое учение Шефтсбери несомненно имело просветительскую и гуманистическую окраску. Оно было направлено на гармоническое развитие заложенных в человеке от природы способностей к восприятию красоты и наклонностей к добродетели, на воспитание таких человеческих качеств, которые бы облагораживали отдельную личность и вместе с тем содействовали общественному благу.

Фрэнсис Хатчесон (1694–1746) – видный деятель шотландского Просвещения. Он систематизировал и развил идеи Шефтсбери. Главное произведение Хатчесона – «Исследование о происхождении наших идей красоты и добродетели» (1725). Хатчесон считал, что в основе нравственности, религии и красоты лежат внутренние врожденные чувства – моральные, религиозные и эстетические. Вслед за Шефтсбери Хатчесон исходил из единства этического и эстетического начал, считал, что чувства, которые служат для восприятия добра и красоты, являются «высшими чувствами». Специфика «высших чувств» заключается, по Хатчесону, в их полной автономности, независимости от внешних побуждений и влияний. Эти чувства выступают в его философии как «природные свойства души», свободные от каких бы то ни было практических интересов, соображений выгоды или пользы. В этой связи он выступил против рационализма и утилитаризма в понимании красоты и добродетели. Разуму и трезвому расчету Хатчесон противопоставлял бескорыстие «высших чувств», доказывал их альтруистический характер. Отсюда гуманистическая направленность этики и эстетики Хатчесона, сближавшего нравственное с прекрасным, усматривавшего в стремлении к красоте и добродетели естественное свойство человеческой души.

Бернард Мандевиль (1670–1733) – английский математик и философ-материалист, по профессии врач, автор поэмы «Взроптавший улей, или Мошенники, ставшие честными», анонимно опубликованной в 1706 г. в Лондоне. В этой поэме Мандевиль создал сатирический образ общества, процветающего благодаря порокам его членов. Вместе с обстоятельными комментариями и небольшими философскими трактатами «Исследование о происхождении моральной добродетели» и «Исследование о природе общества» эта поэма не раз переиздавалась под названием «Басня о пчелах, или Пороки частных лиц – благо для общества». В 1729 г. вышел второй том «Басни», который содержал шесть философских диалогов.

В пчелином улье аллегорически изображается такое общество, где роскошь соседствует с нищетой, праздность и расточительность – с тяжким трудом и бедностью, где все продается и покупается, где пышным цветом расцветают тщеславие, зависть, обман, алчность. Всем содержанием своего произведения Мандевиль как бы подчеркивает, что пороки неотделимы от жизненной основы существующего общества, составляют его неотъемлемый элемент, являясь одновременно и залогом его процветания. Исследуя проблему человеческих пороков, Мандевиль поднимается до выявления роли зла в социальной истории. Он пишет: «То, что мы называем в этом мире злом, как моральным, так и физическим, является тем великим принципом, который делает нас социальными существами, является прочной основой, животворящей силой и опорой всех профессий и занятий без исключения; здесь должны мы искать истинный источник всех искусств и наук; и в тот самый момент, когда это перестало бы сушествовать, общество должно было бы прийти в упадок, если не разрушиться совсем»[159].

Однако Мандевиль не ограничивается только выявлением роли пороков и зла в жизни общества. Он также рассматривает происхождение «моральной добродетели», исследует природу нравственности. При этом он принципиально расходится с Шефтсбери, для которого, как было уже показано, мораль, «моральное чувство» носят врожденный характер, естественны по происхождению. По Мандевилю, напротив, нравственность – продукт не природы, а развития общества, главное средство приобщения людей к совместной жизни, к цивилизации. Соответственно различно оценивается Шефтсбери и Мандевилем нравственный порок. В этике Шефтсбери порок приносит несчастье не только другим людям, но и самому его носителю, он противоестествен. В этике же Мандевиля пороки полезны и неустранимы. Подавляя свои порочные наклонности, люди поступают так вовсе не из природной тяги к добродетели, а опять-таки из чисто эгоистических побуждений: желания приобрести уважение, найти союзников и партнеров, прославиться и т. д.

К сожалению, в этике Мандевиля мы не находим четкого и ясного ответа на вопрос: зачем подавлять пороки, если они благо для общества? С одной стороны, он подчеркивает необходимость как в интересах отдельного человека, так и общества в целом преодоления и обуздания пороков, с другой – утверждает, что именно пороки – себялюбие, тщеславие, гордыня и т. д. – являются истинными побудительными мотивами деятельности людей. Мандевиль отказывается признать возвышенные качества человеческой природы и с иронией пишет о тех моралистах, которые изображают людей ангелами. Нетрудно заметить и односторонность мандевилевской трактовки природы человека. Отказываясь признать все альтруистические побуждения человека, Мандевиль по сути игнорировал богатство и многообразие человеческой натуры. Даже самые благородные и возвышенные нравственные чувства он истолковывал в духе своей этической концепции, видя в них все то же проявление свойственного людям желания прославиться и возвыситься над другими.

Этика Мандевиля оказалась созвучной теории «разумного эгоизма», которую несколько позже разрабатывали французские материалисты. Особенно близок был к идеям, развиваемым в «Басне о пчелах», выдающийся французский философ Гельвеций.

Идеализм и агностицизм. Дж. Беркли. Д. Юм

XVIII век – особый период в британской истории. В этот период Великобритания утвердилась в качестве крупнейшей капиталистической и колониальной державы, в связи с чем перед правящими классами встали задачи сохранить достигнутые завоевания, остановить нарастающее революционно-демократическое движение в Европе и Америке. Все это обусловило усиление консервативных, охранительных тенденций в политике и идеологии английского государства. В области философии наиболее значительными и активными выразителями этих тенденций явились Дж. Беркли и Д. Юм – мыслители субъективно-идеалистического толка.

Джордж Беркли

Джордж Беркли (1685–1753) родился в Ирландии, окончил университет в Дублине. В 1734 г. он был посвящен в духовный сан епископа англиканской церкви. Беркли опубликовал ряд философских сочинений, направленных против материализма и атеизма. Главные из них – «Опыт новой теории зрения» (1709), «Трактат о принципах человеческого знания» (1710), «Три разговора между Гил асом и Филону сом» (1713).

Отталкиваясь от крайнего номинализма, отвергавшего объективность общего в единичных вещах, Беркли выступил с отрицанием реальности универсалий и самой возможности абстрактных понятий, и прежде всего понятия «материя», обнаружил тенденцию к сведению всего многообразия предметов и явлений мира к совокупности психических состояний субъекта.

Тенденция эта, лишь слегка намечавшаяся у Локка, становится у Беркли ярко выраженной и доходит до крайних пределов. Так, если Локк, отрицая существование абстрактных предметов, признавал возможность абстрактных идей, то Беркли отрицает и существование абстракций в мышлении. С его точки зрения, все соответствующее действительности не может не быть единичным; абстрактные понятия не просто ложны, они вообще невозможны, не существуют как таковые. Нет никакой возможности, утверждает Беркли, представить себе, например, протяженность, поскольку в представлении она всегда будет связана с каким-либо цветом, плотностью, фактурой и т. д.; невозможно представить себе цвет вообще, поскольку это всегда будет какой-то определенный цвет, невозможно представить себе «“треугольник вообще”, который не был бы ни косоуголен, ни прямоуголен, ни равносторонен, ни равнобедрен, ни неравносторонен, но который есть вместе и всякий и никакой из них». Беркли в данном случае требует наглядности от абстрактных понятий, но, поскольку они ею не обладают (здесь он в определенном смысле прав: невозможно, например, в чувственно-наглядном образе представить себе понятие меновой стоимости, осязать или обонять такие понятия, как меридиан, честь, вероятность и т. д.), объявляет их фикциями. На этом основании английский философ обрушивается с критикой на целый ряд абстрактных понятий математических и физических наук. Так, полагая, что не могут существовать величины, которые были бы меньше величин, доступных нашему восприятию, Беркли объявляет несостоятельным понятие бесконечно малых величин в математике. Каждая начерченная линия состоит из точек и содержит не бесконечное, а конечное их число. Деление до бесконечности, согласно Беркли, невозможно по той простой причине, что оно своим пределом имеет возможности нашего восприятия. Предел чувственного восприятия есть предел делимости – вот его вывод. Поэтому математика, оперирующая бесконечно малыми величинами, ложна, основана на недоразумении. Всю жизнь Беркли выступал против механики Ньютона, поскольку она базировалась на абстрактных понятиях абсолютного движения, пространства и времени, никоим образом не представленных в чувственном восприятии.

Беркли, так же как и Локк, сенсуалист. Последовательно проводя линию сенсуализма в философии, он подчеркивает, что раз мы уже признали ощущение единственным источником познания, то, придерживаясь этого взгляда, мы должны исключить из содержания сознания все, что не является чувственным восприятием, и тогда у нас останутся лишь чувственные образы, которые всегда единичны, хотя и многообразны. Но Беркли в отличие от Локка сенсуалист идеалистического толка. Если Локк считает, что чувственное восприятие является единственным источником нашего знания, то Беркли утверждает, что чувственное восприятие выступает как единственное свидетельство существования предмета. Если из концепции Локка следует, что мы знаем лишь то, что чувственно воспринимаем, то из концепции Беркли вытекают гораздо более радикальный вывод: лишь то, что мы чувственно воспринимаем, действительно существует. Если Локк ограничивает чувственным восприятием сферу познания, то у Беркли чувственное восприятие выступает уже как граница бытия. В целом можно даже сказать, что практически все ограничения, которые Локк налагает на человеческое познание, Беркли относит непосредственно к бытию.

Таким образом, в противоположность Локку, который считал, что того, что не воспринимается нашими органами чувств, мы не можем знать, Беркли утверждал, что то, что невозможно чувственно воспринять, вообще не существует. Для вещей, по Беркли, «быть» всегда означает «быть в восприятии», вещи суть комплексы ощущений.

Из теоретических посылок – отрицание абстрактных понятий и субъективно-идеалистической трактовки ощущений – следует то главное, к чему стремится Беркли: упразднение понятия материи как вещественной основы (субстанции) тел. По Беркли, в основе понятия материи лежит допущение, будто мы можем, отвлекаясь от частных свойств вещей, образовывать отвлеченную идею общего для них вещественного субстрата. Но это, считает Беркли, невозможно: у нас нет и не может быть чувственного восприятия материи как таковой; наше восприятие каждой вещи разлагается без остатка на восприятие известной суммы отдельных ощущений.

Беркли стремится не только к дискредитации понятия материи как наиболее абстрактной и непонятной из всех идей. Он добивается сокрушения всего здания материализма. И здесь, как и в ряде других аспектов, Беркли отталкивается от философского учения Локка, в частности, от его теории первичных и вторичных качеств. Локк, по существу, утверждал, что есть две реальности: физическая реальность внешнего мира и психическая реальность – мир непосредственно переживаемых нами психических состояний. Первая, возможно, не совсем достоверна, но зато более реальна, поскольку не зависит от субъективности нашего восприятия. Вторая более достоверна, поскольку непосредственно переживается нами, но производна, так как представлена «вторичными качествами».

Беркли перерабатывает локковскую теорию первичных и вторичных качеств в духе субъективного идеализма. Здесь он ставит перед собой задачу упразднить объективную реальность внешнего мира и утвердить мысль о субъективном характере всех качеств, как первичных, так и вторичных. Две реальности, с его точки зрения, – это слишком много. Для правильного понимания мира вполне достаточно и одной. Но как это доказать? Беркли в этом случае исходит из старого, но в целом весьма остроумного аргумента: «Ничто не может дать другому того, чего у него самого нет». Мир наших субъективных восприятий – мир психический. Он достоверен. Мы непосредственно переживаем каждое из его впечатлений, и лишь логические ухищрения говорят нам, что все наши переживания иллюзорны. Мир внешних вещей, если он существует, – мир физический. Как может физическая вещь породить психическое переживание, как может она дать другому то, чем она сама не обладает?

Следовательно, нет двух реальностей, обладающих различной природой. Есть только одна реальность – психическая реальность, реальность нашего чувственного восприятия. Поэтому не надо спрашивать, что скрывается за ощущением: за ним не скрывается ничего. Единственная реальность – это реальность наших ощущений. Существует лишь то, что я чувственно воспринимаю, и оно существует именно так, как я это воспринимаю. Если красное, то оно красное, если круглое, то оно круглое. Нет нужды делить качества на первичные и вторичные, ибо все они равны. Существовать – значит, быть воспринимаемым, повторяет свой основной принцип Беркли.

В результате Беркли приходит к выводам, существенно отличающимся от взглядов Локка. Я вижу то, что существует, скромно утверждает Локк. Существует то, что я вижу, провозглашает Беркли, утверждая себя в качестве центра Вселенной.

Последовательное проведение субъективно-идеалистического взгляда на мир таит в себе опасность солипсизма (лат. solus – только один, единственный + ipse – сам), т. е. признания единственной реальностью только «философствующего индивида», содержащего в своем сознании всю объективную реальность, утверждения, что весь мир – плод воображения субъекта. «Вещей не бывает вне меня, – пародировал учение Беркли Ф. Шиллер, – и весь мир во мне, как пузырь»[160].

И в самом деле, если учение Беркли признать правильным, то из него неизбежно следует вывод: человек, чтобы составить определенное представление о мире, должен обращаться не к изучению природы и общества, а к своим собственным переживаниям, к своим чувствам и идеям. В результате произошла бы полная субъективизация мира. Всякое познание внешнего мира оказалось бы излишним: нельзя познать то, чего нет.

Таким образом, Беркли возвращает миру украденные у него Локком цвета, звуки и запахи, он преодолевает дуализм первичных и вторичных качеств, вырабатывая своеобразную концепцию психологического монизма. Только вот цена такого монизма неоправданно высока, поскольку таких монистических миров существует ровно столько, сколько существует людей, и в центре каждого из них оказывается воспринимающий этот мир и творящий его субъект.

Беркли, однако, стремится избежать обвинений в солипсизме. Он утверждает, что тот факт, что материальные объекты существуют только будучи воспринимаемыми, вовсе не означает, что эти объекты имеют скачкообразное бытие: внезапно возникают в момент восприятия и тут же исчезают, как только они выпадают из поля зрения воспринимающего субъекта. Нет, говорит Беркли, мир не перестает непрерывно существовать, поскольку в нем существует не один, а много воспринимающих субъектов. То, чего в данное время не воспринимает один человек, вполне может быть воспринимаемо другими людьми. Более того, Беркли утверждает, что вещи не могут исчезнуть, если исчезнут даже все субъекты, потому что вещи останутся существовать как совокупность «идей» Бога. Бог является конечной гарантией непрерывного существования мира. Бог всегда воспринимает все. Именно благодаря восприятию Бога, постоянному его бдению, вызывающему в нас идеи, существует все на свете: и деревья, и скалы, и камни, причем существуют непрерывно, как того и требует здравый смысл. Стало быть, Беркли обосновывает существование Бога как внешнюю по отношению к любому субъекту силу, рассматривает его как вездесущий вечный дух, объемлющий все вещи и открывающий нашему взору такие правила, которые он сам установил и которые мы пытаемся определять как законы природы. Это обстоятельство, по мнению Беркли, является веским аргументом в пользу существования Бога.

Ссылка Беркли на то, что существует еще Бог как универсальный субъект восприятия, объединяющий все индивидуальные миры в единое целое, хотя и сглаживает, но не снимает крайний субъективизм его системы. В действительности ссылка на Бога свидетельствует лишь о том, что Беркли не смог с позиций последовательного субъективного идеализма дать все ответы на критику своих оппонентов и вынужден был подкрепить свое учение «теологическим костылем», объективным идеализмом, признанием существования надсубъективной, надындивидуальной силы в лице Бога.

Несмотря на то что философия Беркли не получила сколько-нибудь серьезного признания и была воспринята подавляющим большинством современных ему мыслителей как парадокс и оригинальничанье, она тем не менее сыграла определенную роль в развитии историко-философского процесса, так как смогла привлечь внимание последующих философов к самым разнообразным аспектам проблемы чувственного познания.

Дэвид Юм (1711–1776) родился в Эдинбурге, в шотландской дворянской семье. Он опубликовал ряд философских работ, главной из которых явилось «Исследование о человеческом разуме» (1748).

Подобно Локку и Беркли Юм сосредоточил свое внимание на разработке принципов сенсуализма, но его ответ на вопрос о том, что является поводом или источником человеческих ощущений, отличался как от предлагаемого Локком, так и от отстаиваемого Беркли. Если Локк видит источник наших ощущений в реальности, в объективно существующем внешнем мире, а Беркли – в самом субъекте или Боге, то Юм отвергает оба эти решения и декларирует скептическую позицию. Он не принимает мысль Локка о существовании внешних объектов как источника наших ощущений, но не соглашается и с попыткой Беркли доказать, что наши идеи – ощущения и есть сама «реальность», что независимый от восприятий субъекта внешний мир вообще не существует. Его собственную позицию можно выразить примерно следующим образом: существует ли внешний мир или он вовсе объективно не существует как источник наших ощущений, мы доказать не можем. Нам не дано знать, что стоит за нашими ощущениями, поскольку наш разум оперирует их содержанием, а не тем, что их вызывает. Мы бессильны, подчеркивает Юм, ответить на данный вопрос. В этом, собственно, и состоит специфика его скептицизма.

Дэвид Юм

Юм исходил из того, что источником всех знаний и всей деятельности разума являются переживания или «душевные восприятия» человека. Эти переживания, согласно Юму, выступают в двух видах: первичные восприятия – впечатления внешнего опыта (ощущения) и вторичные восприятия – чувственные образы памяти и воображения (представления, идеи). Причем разграничение этих переживаний Юм производил исключительно в зависимости от состояний сознания. Первичные восприятия, с его точки зрения, более живые, интенсивные и яркие. Это восприятия, которые осуществляются непосредственно, когда мы видим, слышим, чувствуем и т. д. Вторичные восприятия – менее сильные, менее живые и точные; они возникают в процессе мышления, в ходе деятельности нашего разума.

Отношения между двумя этими видами переживаний Юм решает вполне однозначно: вторичные восприятия являются копиями, ослабленными отражениями первичных восприятий. Они отличаются друг от друга так, как отличаются, например, чувства боли из-за чрезмерной жары или удовольствия из-за умеренной теплоты от тех представлений, которые возникают, когда мы вспоминаем об этом. Чувственные образы памяти – наши представления, или идеи, могут быть только отражениями или же копией первичных ощущений, но они никогда не в состоянии достигнуть их яркости, силы и живости. Первичные впечатления выступают, согласно Юму, не только как исходный пункт познания, но и как средство проверки правильности идей. Именно из этого субъективистского подхода к задачам познания вытекают все последующие рассуждения Юма.

Сущность мышления Юм видит не в отражении окружающего мира в понятиях человека, а в отражении деятельности сознания или, точнее сказать, в отражении возникающих в сознании человека чувственных впечатлений (ощущений). Весь процесс мышления, по Юму, состоит в образовании на основе прошлого внешнего опыта (ощущений) и внутреннего опыта (аффектов, желаний, страстей) простых идей (т. е. чувственных образов памяти и воображения), а затем в формировании посредством сочетания этих простых образов памяти и воображения сложных идей. При этом Юм образование сложных идей толкует как психологическую ассоциацию простых идей друг с другом, как процесс, подчиненный действию закона ассоциативной связи представлений. Задачу философии Юм видит в правильном сочетании возникающих в сознании человека представлений. Так, Юм утверждает, что мысль человека о «золотой горе» не имеет никакого отношения к вещам. Он соединяет две различные идеи – «золотая» и «гора». Таким способом он действует во всех случаях и, соответственно, проверяет свою мыслительную деятельность не каким-либо объективным критерием, а исключительно правилами ума, законами сочетания понятий. А это и означает, что критерий истинности суждений человека находится, по Юму, в самом человеке.

Юм устанавливает ряд правил ассоциативного сочетания наших представлений, их подразделения и связи. Он указывает, что представления сочетаются в группы по закону «сходства» и закону «контраста», по закону «пространственного и временного соприкосновения» и закону «прежней связи». С помощью разума познаются качества этих представлений, после чего их можно группировать по сходным и различающимся признакам.

Юм разделяет все, чем занимается человеческий разум, на два вида отношений: «отношения идей» (представлений, понятий) и «отношения реальных вещей» (фактов). При исследовании отношений между «идеями» мы приходим к утверждениям, которые получаем либо с помощью интуиции, либо посредством доказательства. Так, математика исследует отношения между идеями посредством доказательства и независимо от всякого внешнего опыта. Например, теорема Пифагора, устанавливающая отношения между площадью квадратов, построенных на гипотенузе и катетах прямоугольного треугольника, не зависит от опыта и была бы справедлива, даже если бы в реальной действительности не было бы ни одного треугольника. Желая при этом подтвердить независимость некоторых логических истин от внешнего опыта, Юм утверждает, что многие суждения могут быть открыты путем одной только деятельности мышления, без всякого отношения к тому, что существует где бы то ни было во Вселенной. «Хотя бы в природе, – отмечает Юм, – не было ни одного круга или треугольника, истины, доказанные Эвклидом, навсегда сохранили бы свою достоверность и очевидность». (Впоследствии позитивисты сделают отсюда вывод, что математик сам творит факты своей науки.)

Утверждения же, касающиеся отношений реальных вещей (фактов), не обладают такой очевидностью и достоверностью, поскольку мы можем любому из них противопоставить утверждение, не содержащее логического противоречия. Тезис «солнце завтра не взойдет» представляется не менее понятным и не более противоречивым, чем утверждение, что «солнце завтра взойдет». С точки зрения чистой логики оба эти тезиса абсолютно эквивалентны, и нет никаких оснований предпочесть один из них другому.

Таким образом, Юм выделяет два рода утверждений, отличающихся друг от друга степенью достоверности и способом обоснования, а также предметом. Первые являются истинами необходимыми и достоверными, но касаются лишь отношений между идеями и не относятся к действительности. Вторые относятся к действительности, но, к сожалению, не являются ни необходимыми, ни достоверными, если они выходят за пределы непосредственно переживаемого восприятия.

Отсюда мысль Юма о том, что человеческое познание должно быть построено на опыте. Покажите какой-нибудь объект человеку с природным разумом и сильными способностями, рассуждает Юм, и он, как бы тщательно ни исследовал доступные его восприятию качества этого объекта, будет, тем не менее, не в состоянии понять ни причин, которые этот объект породили, ни действий, которые от него можно ожидать. Если даже предположить, например, что разум Адама был в высшей степени совершенным, то он все же не мог заключить только на основании текучести и прозрачности воды, что в ней можно захлебнуться, или на основании света и теплоты огня, что последний может его сжечь. Разум человека без помощи опыта, утверждает Юм, не может делать таких заключений.

И в самом деле, здесь возникает чрезвычайно сложный и важный вопрос, впервые сформулированный Юмом. Может ли быть достоверным утверждение о действительности, выходящее за пределы непосредственного свидетельства чувств? Традиционно высказывание «солнце завтра взойдет» считалось эмпирическим, подтвержденным опытом, но ведь завтра еще не наступило! Какое же право мы имеем считать подтвержденным опытом то, что никак не могло стать предметом опыта, поскольку еще не произошло? Вопрос Юма: «Содержится ли в опыте что-либо помимо подтверждения непосредственно воспринимаемых фактов?» превращает сам опыт в предмет исследования. Юм ставит глубокую проблему именно там, где предшествующий эмпиризм видел универсальное средство решения всех проблем. Эта проблема немного позже станет центральной не только в философии И. Канта: над нею вплоть до сегодняшнего дня будет безуспешно биться позитивизм, во всех его разновидностях.

Когда на основании подтвержденного факта мы делаем заключение о факте неподтвержденном, мы, строго говоря, выходим за пределы опыта. Но чтобы мы действительно имели право на такой выход, полагает Юм, должна существовать объективно-причинная связь между этими фактами, связь, не зависящая от нашего желания сделать то или иное заключение. Так ли это? Имеется ли эта связь? И здесь Юм подходит к центральному пункту своей гносеологии – учению о причинности.

Исследуя вопрос о причинности, Юм приходит к следующим выводам.

Во-первых, из чисто логического содержания понятий, внеопытно, путем априорного анализа идей причинную обусловленность явлений вывести нельзя. Так, никакое, даже самое тщательное исследование понятия пороха не может привести нас к заключению о его взрывчатости. Из знания причин невозможно чисто логическим путем прийти к знанию следствий. Ни один объект, согласно Юму, не проявляет в своих доступных чувствам качествах ни причин, его породивших, ни следствий, которые он произведет.

Во-вторых, из непосредственного опыта, эмпирического наблюдения причинность как всеобщая связь также не вытекает. Опыт может зафиксировать лишь определенную последовательность фактов, но ничего не говорит о том, имеют ли они какую бы то ни было внутреннюю связь. Нам, говорит Юм, в опыте дана цепь различных событий, их последовательность. Наблюдая все это, мы приобретаем устойчивую привычку верить в то, что при появлении одного следует ждать появления другого, как, например, при появлении туч следует ждать появления дождя. Мы, конечно, вправе допустить, что из двух событий одно есть причина, а второе – следствие этой причины. Но верно данное допущение или нет – установить мы не можем, поскольку наш опыт указывает нам лишь на последовательность явлений, но никоим образом не раскрывает глубинные связи и тайные силы, соединяющие одни явления с другими и делающие их нерасторжимыми. Нам не дано знать, каким образом предметы, вещи и явления воздействуют друг на друга. Природа держит нас на почтительном расстоянии от своих тайн и дает нам лишь поверхностное знание.

Таким образом, согласно Юму, ни разум, ни опыт не в состоянии обосновать необходимость и объективность причинных связей. Тем не менее мы всегда склонны рассматривать причинную связь как необходимую и независимую. Поступая так, мы переносим опыт, полученный в прошлом, на опыт, возможный в будущем. Но ведь при этом мы уже выходим за пределы чистого и непосредственного опыта. «А имеем ли мы право так поступать? Имеем ли мы право переносить в будущее свой прошлый опыт?» – спрашивает Юм.

В ходе своего анализа Юм приходит к твердому убеждению, что склонность к такому переносу опыта определяется не разумом, а чем-то иным. Эта склонность, по Юму, определяется привычкой. Именно привычка, а не разум склоняет нас к ожиданию повторения подобной последовательности и в будущем. Следовательно, основание для переноса опыта за пределы непосредственного восприятия является не объективным, а субъективным, а выводы, которые мы получаем таким способом, выступают не как знание, а скорее как вера, поскольку мы верим, что привычная нам последовательность событий будет повторяться и впредь. Такая вера выступает как инстинктивное обоснование предположения о будущем. И мы на ее основе делаем выводы без ясного понимания того, почему мы их делаем, просто в силу прирожденной способности к таким выводам, подобно тому, как мы можем ходить, не зная анатомии, или переваривать пищу, не зная физиологии пищеварения.

Усомнившись в объективном характере источника наших ощущений, Юм неизбежно приходит к агностицизму. Порядок, к которому привыкает человек, и составляет, собственно, научное знание. Законы, которыми оперирует человек, – результат привычки. Привычкой руководствуется человек и в познании, согласуя и связывая друг с другом представления. Утверждая так, Юм, по сути дела, выводит причинно-следственные связи между явлениями из своего учения о казуальном характере процессов ассоциирования, о психологических ассоциациях впечатлений внешнего и внутреннего опыта, о комбинировании идей (представлений) друг с другом. Итог всех этих рассуждений – мысль о том, что источник представлений о причинности лежит в самом субъекте, в особом укладе его психики, благодаря которому человек закрепляет в памяти очередность событий и выдает эту закрепленную привычкой последовательность за не зависящую от сознания причинную связь. Более того, Юм считал, что только наша привычка дает нам возможность ориентироваться в окружающей среде. Человек, выстраивая в соответствии с нею определенную группу представлений о природе, комбинируя эти представления, уничтожает хаос, упорядочивает природу, становится творцом ее законов.

В данном пункте учения Юма мы сталкиваемся с неким парадоксом. Парадокс заключается в том, что опыт, которому Юм, подобно Локку, придает решающее значение в человеческом познании, рассматривается им лишь в отношении к сознанию. Опыт, согласно ему, ничего не говорит об отношениях во внешнем мире, но относится лишь к освоению восприятий в нашем сознании. Результат такого подхода – исключение из опыта всего внешнего мира. В целом здесь наблюдается весьма интересное превращение: понятие опыта, которое по самому своему определению призвано раскрыть неразрывную связь человеческого сознания с внешней действительностью, в интерпретации Юма, напротив, демонстрирует разрыв мира сознания и мира вещей.

Юм, так же как и Беркли, отрицает понятие «субстанция», но делает это более последовательно. Юм не только направляет свои аргументы против существования материальной субстанции, но и решительно выступает против понятия субстанции духовной. Для него не существует ни той, ни другой. В сознании, полагает он, нет ничего иного, кроме содержания впечатлений и представлений (идей), которые не имеют никакого объективного носителя, в том числе и духовного. Здесь Юм по сравнению с Беркли выступает как более последовательный субъективный идеалист.

Отрицание существования духовной (объективной) субстанции создает философскую предпосылку скептического отношения к любой религии. Критикуя доказательства существования Бога, Юм подчеркивает, что наши аргументы в пользу бытия Бога являются более слабыми, чем доказательства истинности наших чувств. Правда, Юм считает, что религия, несмотря на то что она часто была причиной войн и раздоров, все же сохраняет за собой важное значение в жизни общества, поскольку утверждает и обеспечивает действенность моральных норм.

Таким образом, выводы, которые делает Юм из своей теории познания, запрещают какое бы то ни было знание о действительности, выходящее за пределы непосредственно воспринимаемых фактов. А это на деле ведет к тому, что оказываются разрушенными не только смелые надежды рационалистов на универсальное знание, но и гораздо более скромные претензии эмпириков типа Бэкона и даже Локка на опытное постижение реальности, ибо то, что представители эмпиризма считают опытом, опирающимся на факты, с точки зрения Юма оказывается выходящим за их пределы.

Критика Юма направлена против разума, который, по его мысли, слишком ненадежное орудие для того, чтобы ставить жизнь и деятельность человека в зависимость от эффективности его работы. Юм считает, что природа должна иметь более эффективные средства для обеспечения жизни своих созданий. Тем самым Юм закладывает основание той традиции, представители которой впоследствии рациональную ориентацию познания заменят на биологическую и прагматическую («философия жизни», Ницше, Бергсон и др.). Эта традиция утверждает, что не разум, а «поток жизни», здоровые инстинкты, «голос крови» выступают основой регулирования поведения человека.

Юм ограничивает возможности человеческого познания и утверждает агностицизм. Согласно ему, после исключения всего того, что не может быть осознано, у нас остаются только две области достоверного знания: наука о числах и отношениях – математика и наука о чистых фактах, основанных на опыте, из которого, напомним, он исключает внешний мир и который понимает как деятельность сознания. Он пишет: «Если, удостоверившись в истине этих принципов, мы приступим к просмотру библиотек, какое опустошение должны мы будем произвести в них! Возьмем, например, в руки какую-нибудь книгу по богословию или по школьной метафизике и спросим: содержит ли она какое-нибудь абстрактное рассуждение о количестве или числе? Нет. Содержит ли она какое-нибудь основанное на опыте рассуждение о фактах и существовании? Нет. Так бросьте ее в огонь, ибо в ней не может быть ничего, кроме софистики и заблуждений».

Следует отметить, что если в теории познания Юм выступает как агностик, то на практике он придерживается позиции «здравого смысла» и утилитаризма. В делах «текущей жизни» Юм склонялся к преодолению противоречий между принципами своей философии и практическим поведением. Так, в практической жизни, согласно Юму, мы вполне можем доверять, например, своей привычке считать, что предмет, лишенный опоры, будет падать на землю. И такого рода привычка нас никогда не подведет. Этого, однако, нельзя сказать, если подходить к делу с позиций философии. С позиций философии естественно и то, что камень, поднятый и оставленный без опоры, падает вниз, и то, что он будет двигаться вверх. Здесь разум даже при самом тщательном поиске и исследовании не в состоянии дать нам достоверный ответ. Поэтому, с точки зрения Юма, задача знаний состоит не в адекватном отражении мира (единственное, что в данном случае мы можем сделать, так это признать лишь вероятность того, что вне нашего сознания существует внешняя реальность, но не более), а в том, чтобы быть руководством для практики. В целом, стало быть, скептицизм Юма можно охарактеризовать как своеобразное теоретическое обоснование практицизма и рассудочного мировоззрения.

Юм оказался создателем оригинальной скептической философии, основой которой является агностицизм и феноменализм. С его именем связывают исследования логических возможностей эмпиризма в качестве одного из направлений классической философии. Философия Юма – это своего рода конечный пункт в развитии эмпиризма, его тупик. Вместе с тем философские воззрения Юма явились в целом объективно необходимым этапом в развитии человеческого мышления. Его скептицизм, несомненно, нес в себе важное позитивное значение. Он стал, по сути дела, оправданной и естественной реакцией на примитивную попытку тогдашнего механистического естествознания редуцировать все взаимосвязи явлений окружающего мира к сугубо механической причинности, к механическим зависимостям. Он также способствовал формированию более глубокого и серьезного отношения к исследованию границ и потенций опытного познания, акцентировал внимание на природе внутренней активности познающего субъекта и возможностях человеческой психики. Неудивительно поэтому, что философия Юма оказала сильное влияние и на развитие некоторых форм иррационалистической философии, в частности «философии жизни».

Глава 7

«Век Просвещения» и «столетие философии» во Франции

Общая характеристика французского Просвещения

Хотя Просвещение зародилось в Англии, как широкое культурно-идеологическое движение общественной мысли оно впервые оформилось именно во Франции, где его основные черты выразились с классической четкостью, последовательностью и радикальностью. Французское Просвещение было представлено плеядой выдающихся мыслителей. Вольтер, Ш. Монтескье, Э.Б. Кондильяк, Д. Дидро, П.А. Гольбах, К.А. Гельвеций, Ж. Ламетри, Ж.Ж. Руссо – вот далеко не полный перечень имен философов-просветителей. Просветительские идеи на длительный период предопределили развитие всей духовной культуры Франции, стали общественным достоянием. Причем эти идеи распространялись не только посредством собственно философских произведений, но и через художественную литературу (Вольтер, Монтескье, Дидро, Руссо были крупнейшими писателями своего времени).

В социально-политическом отношении французское Просвещение представляло собой идеологическую подготовку Великой французской революции, выступало как идейное оружие в борьбе с феодально-абсолютистским строем. Можно утверждать, что прежде чем Великая французская революция свершилась в действительности, она сначала произошла в умах философов-просветителей, которые в течение всего XVIII века ковали новое, антифеодальное сознание, новые ценностные установки и мировоззренческие ориентиры, готовили массы к штурму твердынь феодализма. Движение Просвещения, таким образом, было во Франции философской революцией, которая подготовила революцию политическую.

Философы-просветители, особенно материалистической ориентации, стремились разработать программу устранения общественных зол и нового общественного устройства, которая, несмотря на свойственные ей многочисленные иллюзорные и утопические моменты (это однозначно показал последующий исторический опыт), сыграла крупную роль в социальной жизни той эпохи и оказала серьезное воздействие на последующие события европейской и мировой истории.

Развернув сокрушительную критику религиозного освящения феодальных режимов, французские философы XVIII в. продолжили работу, начавшуюся еще в эпоху Возрождения, – обесценивание религиозной веры, устранение диктата теологии, обезвоживание социально-политической и духовной жизни людей.

Мыслители эпохи Просвещения были уверены, что решающую роль в исправлении социальных отношений призвано сыграть знание, и особенно познание «естественного порядка». Естественный порядок, считали они, может быть достигнут лишь тогда, когда социальные отношения будут приведены в гармоническое соответствие с природой человека. Естественный порядок познаваем человеческим разумом и соответствует подлинным, неиспорченным желаниям человека. Виной тому, что этот порядок пока еще не утвердился в жизнедеятельности людей, являются невежество, мракобесие, религиозный фанатизм и тому подобные вещи. Именно они – главная причина человеческих бедствий, всякого зла и несчастья. Преодолеть зло и несчастье можно только избавившись от невежества, просветив разум. Исходя из этого, просветители формулируют свою главную практическую задачу – просветить разум людей, дать им правильные знания. Только на этой основе, с их точки зрения, может быть преобразована жизнь общества и человека.

Вера в мощь человеческого разума, в его безграничные возможности, в прогресс наук, создающий условия для экономического и социального процветания, – вот основной пафос Просвещения. Философы этой эпохи считали, что обществу свойственно постепенное развитие на основе неуклонного совершенствования человеческого разума; разум и только разум является основой всякого прогресса, всякого движения вперед. Знание, мораль, религиозная вера, – все должно быть подвергнуто беспощадному суду разума, и только то, что будет оправдано этим судом, имеет право на существование. Увлеченные идеалом грядущего «царства разума», эти мыслители наивно полагали, что феодально-аристократическая эпоха и свойственные ей политический деспотизм, религиозный фанатизм и т. д. – это не объективно обусловленная, закономерная стадия в развитии человечества, но отклонение, перерыв в восходящем шествии разума, и положить ей конец можно только посредством просвещения людей.

Разум занимает в идеологии Просвещения место высшего судьи, выступает как высшая инстанция критического анализа. Сам же разум оказывается вне критики, поскольку над ним нет ничего, что могло бы подвергнуть его критической оценке. С точки зрения мыслителей Просвещения разум является единым и универсальным, общим для всех людей, во все времена, поэтому культура, которая должна быть построена на принципах разума, представляется единственно возможной рациональной культурой. Все, что существовало до нее, есть лишь ложь и заблуждения, результат невежества или сознательного обмана. Убежденные в силе и независимости разума, философы Просвещения считали, что он способен преодолеть ложь и заблуждения и обеспечить прогрессивное развитие человечества. Уверенность в силе разума соединялась у них с уверенностью в неуклонности исторического прогресса.

Разум и прогресс – вот два главных лозунга философии Просвещения. При этом просветители апеллируют не просто к разуму – ведь к разуму обращались и философы XVII в., – а к разуму научному, который опирается на опыт и свободен не только от религиозных предрассудков, но и от всяких сверхопытных «гипотез». Тем самым они пытались совместить рационалистические убеждения в могуществе и независимости разума с эмпирическим взглядом на происхождение знания. Они считали, что знание возникает опытным путем, но мера его истинности определяется разумом. Поэтому философов-просветителей, несмотря на явные элементы сенсуализма в их теориях познания, справедливо называли рационалистами.

Итак, XVIII век осознавал себя как эпоху разума и света, возрождения свободы, расцвета наук и искусств, наступившую после более чем тысячелетней ночи Средневековья.

Французские просветители подняли престиж философии на небывалую прежде высоту и утвердили взгляд на философский разум как на высшую инстанцию при решении всех вопросов, волнующих человечество.

Социально-философские учения Вольтера, Ш. Монтескье и Э. Кондильяка

Вольтера и Монтескье справедливо называют патриархами французского Просвещения: они сообща закладывали его основы и в течение первых трех десятилетий были единственными крупными представителями этого идеологического движения. Религия, понимание природы, общества, государственного строя – все было подвергнуто ими беспощадной критике. Что касается Кондильяка, то разработанная им теория познания способствовала теоретическому обоснованию общефилософских и социально-политических воззрений французских просветителей.

Вольтер

Франсуа Мари Аруэ (Вольтер) (1694 1778) – французский философ, талантливый писатель и публицист, в наибольшей мере повлиявший на умонастроения многих представителей общественно-политической и философской мысли французского Просвещения. Он родился в Париже, в семье богатого нотариуса. Философские взгляды Вольтера отразились в огромном ряде трудов, среди которых особую известность получили «Философские письма» (1734), «Метафизический трактат» (1734), «Основы философии Ньютона» (1738), «Философия истории» (1765), философские романы «Загид», «Кандид» и другие, а также большой ряд статей в знаменитой «Энциклопедии».

В личности и философских воззрениях Вольтера отразился противоречивый дух эпохи перехода Западной Европы от христианской религиозности к атеизму, от феодализма к буржуазно-предпринимательской экономике, от философского идеализма к материализму. Мятежный дух Вольтера, его удивительное остроумие, литературный талант были обращены на сокрушительную критику сторонников абсолютизма, феодальных порядков и религиозности. Но в то же время его антифеодальный и антицерковный сарказм и готовность противостоять авторитетам не привели ни к поддержке идеи республики, ни к отрицанию социального неравенства и частной собственности. Духовные амбиции Вольтера не простирались за пределы, отражавшие его образ жизни и стремление к признанию, богатству и комфорту.

На становление взглядов Вольтера большое влияние оказало его трехлетнее пребывание в Англии, где он изучал английскую философию и ньютоновское естествознание. В своих первых работах Вольтер, рассматривая буржуазную парламентскую Англию как эталон развития гражданских свобод, критикует неограниченную власть французских монархов и феодальное устройство общества. Высоко оценивая эмпиризм Бэкона и Локка, Вольтер стал одним из первых во Франции сторонников сенсуализма и пропагандистов открытий Ньютона. Критикуя рационалистические установки Декарта, Спинозы, Лейбница, особые возражения Вольтер адресует допущению о существовании «врожденных идей». По его мнению, «нашими первыми идеями, несомненно, являются наши ощущения. Постепенно у нас образуются сложные идеи из того, что воздействует на наши органы чувств, а наша память удерживает в себе эти восприятия; затем мы их подчиняем общим идеям; и все обширные познания человека вытекают из единственной этой способности сочетать и упорядочивать таким образом наши идеи»[161]. В то же время Вольтер не принимает доводов Беркли относительно мнимости объективного мира и полной невозможности его познания: «Если вообще не существует внешних объектов и все это – дело моего воображения, почему я обжигаюсь, прикасаясь к огню, и никоим образом не обжигаюсь, когда в грезах мне кажется, будто я к нему прикасаюсь?»[162] Но и возможности разума Вольтер не считает достаточными для того, чтобы познавать глубинную сущность вещей: «Задаваться вопросом, каким образом мы мыслим и чувствуем и как наши движения подчиняются нашей воле, – значит выпытывать у Творца его тайну»[163]. В этом высказывании Вольтера несложно увидеть его апелляцию к существованию Бога. В то же время имя Вольтера прочно ассоциируется с яростной критикой религии. Насколько совместимы такие позиции?

Отношение Вольтера к религиозным представлениям достаточно сложно систематизировать. С одной стороны, он подвергает сомнениям религиозность, последовательно критикуя религиозную нетерпимость и религиозный культ, который для него – лишь бессмысленная сумма суеверий. Насмешка и логика в работах Вольтера стали острым орудием противоборства с судами инквизиции, преследованиями за убеждения, не соответствующие официальным требованиям церкви. С другой стороны, подчеркивая, что существование часового механизма предполагает существование часовщика, он, по аналогии, «вынужден признать, что есть бытие, в силу необходимости существующее само по себе извечно и являющееся первопричиной всех остальных видов бытия». Таким бытием Вольтер считает Бога, понимая его как Творца, создавшего мир, наделившего разумом человека и устранившегося от дальнейшего участия в судьбах созданного мира. Таким образом, Вольтер придерживается деизма, выдвигая ряд доводов как против традиционного христианского теизма с его провиденциализмом, так и против его полной противоположности – атеизма. Но как последовательный деист, Вольтер полагает, что Бог не вмешивается в процессы существования созданного им мира, природа существует сама по себе, ее основой являются материальные элементы, движение которых происходит в соответствии с законами механики.

Процессы, происходящие в обществе, по Вольтеру, также никак не связаны с волей Божьей, они объясняются особенностями человеческой природы, которая у Вольтера вызывает в основном сожаления: «С человеческой природой сопряжено то несчастье, что вопреки нашему большому желанию себя сохранить мы неистово и безумно взаимно уничтожаем друг друга»[164]. Церковь, как считает Вольтер, лишь умножает причины вражды и войн, поэтому по отношению к ней как к институту Вольтер формулирует девиз «Уничтожить подлую», который чаще всего переводят как «Раздавить гадину». Его антиклерикализм, антицерковная пропаганда основаны на том, что, церковь выступает источником религиозного фанатизма, нетерпимости, служит распространению невежества, предрассудков, препятствует просвещению, а значит, совершенствованию общества. В то же время Вольтер видит необходимость сохранения религии, поскольку она регулирует отношения между людьми, поддерживает в обществе определенный порядок, естественной чертой которого является имущественное неравенство, отношения власти и подчинения.

Подчеркивая в ряде работ связь просвещения, развития разума и прогресса общества, в одном из писем Вольтер тем не менее отмечал, что если народ начнет рассуждать, то все погибло. Просвещение, таким образом, должно охватывать не все общество, а лишь определенные круги, начиная с правителя и включая интеллигенцию. Будучи противником абсолютизма, Вольтер оставался сторонником просвещенной монархии, опирающейся на образованную часть общества. Не случайно, наверное, в конце жизни Вольтер вступил в масонскую ложу, чему способствовал Бенджамин Франклин, бывший тогда американским послом во Франции.

Вольтера считают одним из основоположников философии истории. Он категорически отвергает провиденциализм, полагая, что люди сами делают историю такой, какая она есть. При этом, по мнению Вольтера, человечество восходит по ступеням разума от невежества и суеверий к просвещению, от варварства к цивилизации. Вольтер определил ряд требований к предмету истории, который должен соотноситься с жизнью целых народов, а не «похождениями какого-нибудь короля», охватывать материальную и духовную культуру во всей их полноте и влиянии на жизнь людей, достигая масштабов всемирной истории и включая интерес к событиям в жизни не только европейских народов. На первый план во взглядах на историю общества у Вольтера выходит положение о том, что «миром правит мнение», т. е. основой прогресса он считает общественное сознание, развитие человеческих идей. При этом в отличие от Монтескье Вольтер полагал, что любые народы способны к прогрессу, социальной справедливости, культурному развитию.

Возможности скептического разума Вольтер демонстрирует в полемике с двумя авторитетными мыслителями своего времени. Один из них Б. Паскаль, посвятивший себя апологии религии после выдающихся открытий в области естествознания, выражавший достаточно пессимистический взгляд на человеческую природу. Второй – Лейбниц с его идеей о том, что существующий мир – лучший из возможных. Вольтер демонстрирует равную эффективность разума в едких, но вполне логичных аргументах против обеих противоположных позиций. В полемике с Паскалем он отмечает, что только фанатик может «смотреть на вселенную как на карцер и считать всех людей преступниками», так же как только в химерических мечтах изнеженного человека может содержаться идея о том, что «мир – это место услад, где люди должны лишь получать удовольствия»[165]. В спорах с Лейбницем о совершенстве существующего мира Вольтер в романе «Кандид» с иронической горечью говорит о совершенстве оружия, с помощью которого можно истребить множество людей, совершенстве болезней, от которых они умирают, совершенстве природных катаклизмов, разрушающих плоды человеческого труда. В целом во взглядах на человеческую природу Вольтер пытается уйти от крайностей, но сам склоняется в определенной мере к пессимизму. Великими страстями человека он считает гордыню и непобедимое стремление к повелеванию, алчность и зависть. «Итак, – беспощадно отмечает он, – в добрый час люди были разделены на два класса: первый – люди божественные, жертвующие своим себялюбием благу общества; второй – подлый сброд, влюбленный лишь в самого себя; весь свет хотел и хочет в наше время принадлежать к первому классу, хотя весь свет в глубине души принадлежит ко второму»[166]. В то же время Вольтер полагал, что великие страсти, несовершенства человека являются первопричинами порядка и колесами социального развития. Как и другие просветители, Вольтер высоко оценивал роль разума: свобода, которую он определял как исключительную возможность действовать, укрепляется привычкой к размышлению.

Авторитет и популярность Вольтера еще при жизни породили множество его последователей и поклонников. По выражению французского писателя Виктора Гюго, Вольтер «умирал бессмертным». Имя Вольтера стало символом вольнодумства и просвещенности. Наследие Вольтера нашло свое выражение в вольтерьянстве – направлении общественной мысли второй половины XVIII-первой половины XIX в., с которым связаны идеалы царства разума – справедливого общественного устройства, дающего людям права на равенство перед законом, возможность распоряжаться плодами своего труда, свободу убеждений.

Нельзя сказать, что Вольтер создал собственное философское учение. Его притягательность для современников прежде всего была связана с особым полемическим даром, который он активно использовал для того, чтобы реализовать критические возможности человеческого разума, «чистой» логики, не замечая ее скрытых слабостей – беспринципности, безопорности. О своих целях он писал: «…я искренне ищу то, что мой разум может открыть мне сам по себе; я испытываю его силы… для того, чтобы укрепить его таким упражнением и понять, как далеко простирается его власть»[167].

Рефлексия интеллектуальных схем Вольтера выявляет шаткость доводов «бессердечного» разума, который может не только созидать, но и разрушать, а борьба за свободомыслие может сопровождаться террором против инакомыслия, что в реальности подтвердили кровавые события Великой французской буржуазной революции, вдохновленной критическим запалом философов-просветителей.

Крупнейшей наряду с Вольтером фигурой в рядах философов, отвергавших теологическое понимание истории, стал Шарль Монтескье (1689–1755) – один из наиболее оригинальных мыслителей французского Просвещения, внесший значительный вклад в развитие философско-политического знания, сосредоточившийся на поисках первопричин в судьбах различных народов. Выходец из старинного аристократического рода, он получил образование в университетах Бордо и Парижа, долгое время состоял на государственной службе, участвовал в издании знаменитой «Энциклопедии», оставил после себя ряд трудов по истории и политической науке.

Шарль Монтескье

Монтескье впервые попытался применить индуктивно-эмпирические методы к изучению социальной жизни, внеся большой вклад в развитие знания об обществе на научной основе. Он, как и другие философы-просветители, высоко оценивал перспективы и потенциал научного знания, полагал, что величие народа в первую очередь определяется его вкладом в развитие науки и искусства. Хорошо зная достижения естественных наук, отдавая должное их строгости и методической основательности, он в ряде случаев пытается выявить аналогии между законами природы и законами общества, в то же время с глубокой проницательностью вскрывая отличия социальной реальности от природной.

Его первая работа – изданный анонимно в Голландии роман «Персидские письма» (1721). В нем от имени вымышленного героя, перса, выросшего в Азии и путешествующего по Европе, он осмысливает и критикует образ жизни феодальной знати, деспотические порядки, пустоту схоластических споров, засилье церкви, жестокость и своекорыстие католического духовенства. Неограниченность королевской власти, безнравственность и паразитизм придворной знати, претензии на духовный диктат со стороны католической церкви, непомерная роскошь жизни одних и нищета других – все эти пороки современной ему Франции стали основными темами рассуждений, направленных на уподобление французской абсолютной монархии азиатскому деспотизму. От политической критики абсолютизма в своем романе Монтескье переходит к построению идеала государства, в котором общественные и частные интересы находятся в гармонии, где нормой является веротерпимость и свобода совести. Уже в этом романе, принесшем Монтескье славу и популярность, высказаны идеи о существовании естественных объективных законов природы, которые могут быть открыты благодаря научным методам. «ГІерсидские путешественники» с восхищением говорят о возможностях исследования мира, доступных европейским ученым-философам в отличие от религиозных деятелей. С успехами науки Монтескье связывал развитие техники, в то же время высказывая глубокомысленные опасения по поводу опасности прогресса в области военного использования научных открытий. Но, как и другим просветителям, ему была свойственна оптимистическая вера в возможности разума, который сможет противодействовать такого рода опасностям. Отдельные идеи христианского вероучения, в частности принцип любви к ближнему, Монтескье использует для обоснования гуманистических принципов взаимодействия между людьми, считая, что человеколюбие важнее, чем детальное выполнение церковных обрядов и церемоний. Однако существование Бога как «зодчего мира», установившего его законы и не вмешивающегося в происходящие процессы, Монтескье безоговорочно признает, придерживаясь позиций деизма.

В следующей работе «Рассуждения о причинах величия и падения римлян» (1734) Монтескье пытается анализировать исторические события с позиций существования закономерностей социальной жизни, преодолевая как религиозный провиденциализм, так и установки преувеличения роли выдающихся личностей в трактовке исторических событий. Во времена, когда типичным было объяснять исторические победы и поражения исключительно волей Божией, Монтескье связывает достижения римлян с политическими свободами и республиканской формой правления, патриотизмом и гражданскими добродетелями, а падение Рима – с переходом к деспотизму империи и военной экспансии.

В трактате «О духе законов» (1747), который был результатом 20-летней работы автора над осмыслением огромного количества исторических фактов, Монтескье выдвигает идею о том, что важнейшим фактором истории общества являются географические условия его существования, прежде всего климат, особенности почвы, рельеф, размеры территории. От них зависит характер народа, а от него, в свою очередь, формы правления. Выделяя значение климата – холодного, умеренного, жаркого, Монтескье полагает, что климат определяет «характер ума и страсти сердца» людей: «народы жарких климатов робки, как старики; народы холодных климатов отважны, как юноши»[168]. Более суровый, холодный климат, по Монтескье, обусловливает большую физическую силу и выносливость людей, а жаркий – пассивность, чувствительность, леность ума. Социально-психологические черты народа, производные от географических особенностей, предопределяют одну из трех возможных форм правления – республику, в основе которой лежит «принцип добродетели», монархию, базирующуюся на «принципе чести» или тиранию с ее «принципом страха». Формы правления зависят также и от размера государства – обширные империи обречены на деспотическую власть, в то время как республиканские устройства более соответствуют странам, небольшим по размерам. Он одним из первых обратил внимание на то, что мы сейчас назвали бы культурной спецификой права, заметив, что только в чрезвычайно редких случаях законы одного народа могут оказаться пригодными и для другого народа.

Интересно, что Монтескье отмечал исключительную благоприятность климатических условий в Европе, где «умеренный пояс очень обширен» и отсутствуют резкие климатические различия между странами, почему и «в Стокгольме… почва производит плоды, зерновые хлеба, растения», в то время как «север Азии…от границ Московии до Великого океана лежит в очень холодном климате»[169]. Эти уже в XVIII в. известные климатические особенности часто игнорируются в современных исследованиях, в которых возможности экономической конкуренции между Западной Европой и восточными по отношению к ней территориями Евразии сравниваются без учета такого базового фактора, как среда обитания общества. Монтескье пытался также проследить связь специфики политической сферы с развитием торговли, денежного обращения, ремесел, особенностями религии, закладывая тем самым основания многофакторных концепций социального развития. Но в историю социальной философии он вошел прежде всего как основоположник «географического детерминизма» – учения о ключевом значении природной среды в развитии общества.

В работах Монтескье выявляются не только оригинальные новаторские идеи и интеллектуальные находки, но и установки, стереотипы, отражающие общий дух европейской культуры того времени. С одной стороны, именно Монтескье сформулировал девиз, под которым мог бы подписаться любой из философов-просветителей: «Знание смягчает людей: разум ведет их к человечности, и одни только предрассудки удаляют их от этого всего»[170]. С другой стороны, в его работах находит отражение зарождающийся европоцентризм, который проявляется в склонности многих западноевропейских мыслителей приписывать эталонность, исключительные достоинства именно европейскому политическому развитию. Причем вершиной политического развития Монтескье считает Англию с ее конституционной монархией и парламентом (подобный пиетет перед политическим устройством Британии был характерен для многих французских мыслителей того времени). Устойчивые предрассудки западноевропейской культуры также нашли отражение в работах Монтескье, сказавшись в характеристиках многих народов, в том числе и славянских: «Чтобы пробудить в московите чувствительность, надо с него содрать кожу»[171], – делал он вывод, отметив, что душа народов севера менее чувствительна к боли по причине массивности и грубости их тел.

Особым достижением Монтескье стало обоснование идеи разделения властей. Выделяя три ветви власти – законодательную, исполнительную и судебную, он рассматривает различные варианты их реализации при различных формах правления у разных народов, показывая, что свобода обеспечивается только там, где эти ветви власти не зависят друг от друга. Наиболее совершенным устройством в духе времени Монтескье считал конституционную монархию с просвещенным правителем во главе, смело утверждая, что умеренный климат Франции несовместим с деспотизмом королевской власти.

Интересно что Вольтер, указывая на некоторые уязвимые пункты географической теории общественного развития, опровергал данную концепцию. Время, однако, в целом подтвердило правоту Монтескье. Сегодня всю историю антропогенеза можно рассматривать в ракурсе соответствия способности пра-человека принять экологический императив, подчинить ему свою жизнедеятельность. Анализ истории Шумера, Древнего Египта, Китая и многочисленные исследования в этой области показывают прямую зависимость цивилизационных структур и их эволюции от изменения природных факторов. Причины изменений могли быть разными. Многие из них были связаны с вариациями климата, как, например, в Египте. Другие были вызваны увеличением антропогенного давления на окружающую среду, как в Шумере и Китае. Подобная зависимость проявлялась и в Средние века, например, в истории скандинавских стран и особенно Исландии.

В современных условиях зависимость человека от природных факторов возросла многократно, ибо растущее воздействие на природу меняет саму природу, а следовательно, и условия жизни людей.

В кругу выдающихся представителей философии французского Просвещения особое место занимает Этьен Бонно де Кондильяк (1714–1780). Он родился в Гренобле, учился в парижской семинарии и Сорбонне, но, получив духовное образование, отказался от обязанностей священнослужителя и посвятил себя философии.

Особое мировоззренческое влияние на него оказали Руссо и Дидро, при помощи которого он издал свою первую книгу по философии «Опыт о происхождении человеческих знаний» (1746). Само

название этой книги обозначило основной круг интересов Кондильяка как философа: более всего его интересуют проблемы познания. «Нужно доискаться происхождения наших идей, выяснить, как они образуются, следовать за ними до границ, предначертанных природой, установить этим путем объем и пределы наших знаний»[172], – так определил Кондильяк главные задачи философского поиска. Кондильяк разделяет идеи Локка о существовании двух уровней познания и решающей роли уровня внешнего опыта (ощущений) в процессе познания. Однако рассматривая выделенный Локком внутренний опыт (рефлексию) в качестве второго важнейшего уровня познания, он проявляет определенную самостоятельность позиции, доказывая, что внутренний опыт полностью зависит от внешнего опыта.

Этьён Бонно де Кондильяк

Развивая теорию эмпирического познания, Кондильяк подвергает критике метафизические системы, построенные на общих отвлеченных принципах, прежде всего рационалистические построения Декарта, Спинозы, Лейбница. Кондильяк полагает, что непроверяемые принципы ведут к разработке бесполезных или даже опасных учений, несмотря на то, что в их внутренней структуре может соблюдаться логическая последовательность и смысловые связи понятий. Такие метафизические учения, пытающиеся проникнуть в сущность непостижимых вещей, оторванные от действительности и лишь затуманивающие сознание, он противопоставляет подлинной философии, использующей понятия, сводимые к простым ощущениям, основанные на фактах. В работе «Трактат о системах» (1749) он писал, что истинная система должна начинаться с идей «наиболее простых, сообщаемых нам органами чувств, образовывать из них сложные понятия, которые, сочетаясь между собой, в свою очередь произведут другие понятия…»[173],

В работе «Трактат об ощущениях» (1754) Кондильяк, используя прием интеллектуального моделирования, прибегает к образу статуи, устроенной как человек, но обладающей способностью только к одному ощущению – обонянию. Он детально анализирует, как у статуи, испытавшей первый запах, проявляется способность к вниманию, памяти, воображению, различению, затем к сравнению, суждению. Таким образом, Кондильяк показывает значение всего лишь одного типа ощущений как источника «всех способностей души», подчеркивая роль ощущений не только в отражении внешнего мира, но и в формировании внутренних – интеллектуальных и волевых свойств души. Далее Кондильяк «примеряет» на статую способность получать другие ощущения посредством зрения, слуха, вкуса, подчеркивая особую роль осязания – единственного ощущения, удостоверяющего нас в существовании внешних вещей и собственного тела. «Накопленный осязанием опыт связывает определенные зрительные впечатления с определенными пространственными отношениями. В итоге суждения, к которым человек привык, благодаря осязанию, настолько сливаются со зрительными ощущениями, что впоследствии глаза уже без помощи осязания определяют форму, положение, величину тел, расстояния между ними. Определенные слуховые впечатления благодаря опыту осязания связываются с суждениями о направлениях, откуда поступают звуки, о расстоянии до их источника. Позднее органы слуха определяют эти направления и расстояния без помощи осязания. Только осязание научает нас “правильно слушать” и “правильно видеть”»[174]. Суждение, размышление, желание, страсти и т. д. представляют собой не что иное, как само ощущение в различных его проявлениях. Изначально Кондильяк утверждает отличия души и тела, но тело у него выступает как повод того, что происходит с душой, хотя душа, по его мнению, может познавать и без участия тела.

На сложный вопрос о том, соответствует ли ощущение действительным свойствам внешних вещей или только свидетельствует об их объективном существовании, Кондильяк отвечает следующим образом: ощущаемых качеств достаточно для уверенности в существовании других существ и вещей, а также для того, чтобы формировать человеческие способности, стремления, страсти, знания, но на вопрос о том, представлены ли в ощущениях подлинные качества вещей, мы не можем ответить. Таким образом, развивая сенсуализм, Кондильяк преодолевает солипсизм и субъективный идеализм, присущий Дж. Беркли, но не допускает однозначного оптимизма по вопросу о соответствии наших знаний познаваемым вещам. Следует заметить, что детально развивая эмпирическую теорию познания, которую он сам называл «теорией ощущений», Кондильяк не ставит под сомнение ни существование Бога, ни приоритет духовного начала в человеческой сущности, ни бессмертие души. Совмещение религиозности и интереса к опытному познанию мира в его мировоззрении вынуждало материалистов обвинять его в спиритуализме, а теологов – в материализме, против которого он боролся.

В творчестве Кондильяка проявлялся глубокий интерес к проблеме связи познания и языка, роли общения людей в возникновении мышления. Кроме того, Кондильяк уделяет особое внимание проблеме языка науки, предвосхищая ряд проблем, которые станут актуальными для философии науки в конце XIX–XX вв. и найдут свое развитие в позитивизме. В своей последней, незаконченной работе «Язык исчислений» (1798), указывая в качестве образца на математику, Кондильяк попытался, подобно Лейбницу, строить искусственный язык науки и правил его использования.

Настаивая на фундаментальной роли ощущений в формировании человеческой души, включающей и разум, Кондильяк полагает, что лишь потребностей приспособления, подобного животному, недостаточно, чтобы сформировалось человеческое «Я». Человеческое самосознание, по Кондильяку, возникает благодаря внутренним изменениям, которые человек замечает в себе, и находится в особой части мозга, «общем чувствилище». Потребности человека в отличие от животных постоянно растут, поэтому происходит расширение разнообразия человеческой деятельности и знаний, а тем самым – поступательное развитие общества. Подобно другим французским просветителям Кондильяк осмысливает связь между формированием человека как особого существа и общества. Признавая различия телесной организации индивидов и роль естественных условий их обитания, он выделяет и даже преувеличивает роль социальной среды – воспитания, общения с другими людьми, привития человеку интереса к науке и искусству: «Всем так называемым мнимым природным дарованиям мы обязаны обстоятельствам и обучению»[175]. Характер народа он, как и большинство философов-просветителей, связывал с климатом и в особенности с формой правления, но тонко подмечал, что «наклонности меняются из-за тысячи обстоятельств. Скудность и изобилие страны, ее местоположение; выгоды, приносимые друг другу народом, населяющим эту страну и народами соседних стран; беспокойные умы… чье воображение подчиняет себе воображение их сограждан, – все это и множество других причин содействует изменению и иногда даже полной смене первоначальных склонностей, которыми нация обязана своему климату»[176]. Постоянно подчеркивая свою религиозную благонамеренность, занимая осторожную общественно-политическую позицию (он не дал своего согласия на сотрудничество в «Энциклопедии»; хотя его статьи и были в ней напечатаны), Кондильяк, как можно заметить, не апеллирует к провиденциальной трактовке истории, объясняя социальные процессы естественными причинами.

После революции 1789 г. труды Кондильяка были положены в основу философского образования во Франции.

Просветительский энтузиазм Д. Дидро и Ж.Л. Д’Аламбера

Имена Д. Дидро и Ж.Л. Д’Аламбера ассоциируются прежде всего с созданием «Энциклопедии, или Толкового словаря наук, искусств и ремесел», 35 томов которой вышло во Франции в 1751–1780 гг. «Энциклопедия» стала одним из важнейших культурных свершений XVIII в. и сыграла громадную роль в разработке и распространении просветительского мировоззрения, а также в расширении и сплочении рядов просветителей. Дидро был инициатором, душой и главным редактором этого грандиозного издания. Он мечтал сделать «Энциклопедию» тем святилищем человеческого знания, само существование которого заставит уйти во мрак забвения религиозную веру со свойственными ей ложными святынями. К участию в издании «Энциклопедии» ему удалось привлечь почти всех крупнейших представителей просветительской мысли во Франции: Вольтера, Гольбаха, Гельвеция, Руссо, Мабли, Кондильяка, Дюмарсе, Буланже, Дюкло, Мармонтеля, Лагарпа, Сен-Ламбера, Рейналя, Морелле, Кеш, Тюрго, Неккера и многих других. Вторым редактором и ближайшим сотрудником Дидро явился Д’Аламбер. Дидро и Д’Аламбер не только составили план «Энциклопедии» и определили ее концепцию, но и выступили как наиболее плодовитые ее авторы.

Дени Дидро

Дени Дидро (1713–1784) родился в г. Лангре в семье зажиточного ремесленника. Первым проявлением философского творчества Дидро был опубликованный в 1745 г. вольный перевод работы Шефтсбери «Исследование о достоинстве и добродетели». В смелых примечаниях к этой работе Дидро показал себя мыслителем, решительно отходящим от католицизма и осуждающим всякий религиозный фанатизм. Годом позже Дидро в своей новой работе «Философские мысли» полностью порывает с христианством И переходит Дени Дидро на позиции деизма. Еще через год в «Прогулке скептика, или Аллеях» (1747) Дидро наряду с углубляющейся критикой христианства начинает высказывать сомнения и в истинности деизма. А в 1749 г. в анонимно опубликованном «Письме о слепых» Дидро перешел на позиции атеистического материализма. В этом же году за распространение «опасных мыслей» Дидро был арестован и заключен в Венсенский замок. После освобождения философ продолжил борьбу с феодальноабсолютистским строем и религиозным мировоззрением.

В своих сочинениях «Мысли об исследовании природы», «Разговор Д’Аламбера с Дидро», «Сон Д’Аламбера», «Философские принципы материи и движения», «Монахиня», «Племянник Рамо», «Жак-фаталист и его хозяин» и других Дидро отстаивал идеи о материальности мира, о единой, вечной, несотворенной материи как объективной реальности, существующей вне и независимо от человеческого сознания, рассматривал все явления как конкретные формы ее существования. Причину существования материи он видел в ней самой. Дидро ближе других материалистов XVIII в. подошел к идее самодвижения материи и видел в этом самый убедительный довод против существования Бога.

Дидро высказал ряд глубоких диалектических догадок: активность материи, ее самодвижение он пытался объяснить ее внутренней противоречивостью, а также ее гетерогенностью (разнородностью). Согласно его выводам, материя состоит из бесчисленного множества элементов, каждому из которых присуще собственное качество. Именно столкновение разнокачественных элементов обусловливает движение и изменение форм материи. В результате вся природа находится в вечном развитии, сущее погибает в одной форме и возникает в другой.

Развиваемая Дидро концепция движения выходила за рамки механистической трактовки последнего как одного лишь перемещения в пространстве. По мнению философа, «движение имеется в равной мере и в перемещаемом теле и в теле, остающемся на месте». Иначе говоря, Дидро уже вплотную подошел к пониманию движения как изменения вообще.

Центром концепции Дидро была природа, которая выступала как единственная реальность и естественное благо. Все, что не является природой, есть лишь зло и обман, считал мыслитель, – Бог, общество, спекулятивная философия предшествующих веков. Бог не существует, поскольку его бытие никак не проявляется в природе, где все происходит согласно необходимости и естественному закону. Общество есть отход от природы, и, формируя собственные законы, именно оно выступает источником зла и страданий. Спекулятивная философия ничего не стоит, ибо она отворачивается от природы.

Подлинной ценностью обладают только те науки, которые изучают природу. Весьма оригинальна у Дидро концепция человека. Человек есть часть природы, природное существо, поэтому не следует противопоставлять его природе, искать каких-то высших сил, законов и целей, управляющих его жизнью; как природное существо он подчиняется тем же законам, движим теми же силами, что и вся природа, и именно в ней находит он свои цели и средства их достижения. Выступая против Беркли, Дидро, исходя из тех же предпосылок, делает совершенно противоположные заключения и приходит к выводу, что способность к ощущению принадлежит всей природе, лишь проявляется в разной степени.

Будучи решительным противником деспотической формы правления, Дидро высказывался за конституционную монархию и возлагал надежды на просвещенного государя. Он также склонялся и к идее республиканской формы правления, сомневаясь, однако, в ее пригодности для больших государств.

Уже при жизни Дидро пользовался широкой известностью. Неспроста русская царица Екатерина II настойчиво приглашала его посетить Россию. Осенью 1773 г. он принял ее приглашение. Главный интерес этой поездки состоял для него в том, чтобы выступить непосредственным философским наставником императрицы, претендовавшей на роль просвещенной государыни. Однако смелые рекомендации Дидро – отказаться властвовать по произволу, преобразовать Россию в конституционную монархию с избираемым народом парламентом, отменить крепостное право и феодальное землевладение, уравнять все сословия в правах – Екатерина II претворять в жизнь не стала. Она также отклонила его предложение издать в России новое, свободное от цензурных ограничений издание «Энциклопедии». Тем не менее Дидро полагал, что Россия станет важнейшим фактором мировой истории. Он предсказывал подъем русской культуры и рост ее влияния на мировую культуру.

Жан Лерон Д’Аламбер

Умирая, Дидро отказался отречься от своих атеистических убеждений и примириться с церковью. Он ушел из жизни со словами: «Первый шаг к философии – это неверие».

Дальнейшее развитие идеи Дидро получили в работах Д’Аламбера, Гольбаха, Гельвеция.

Жан Лерон Д’Аламбер (1717–1783) в дискуссиях между материализмом и идеализмом пытался занять более осторожную позицию, стремясь создать науку, не выходящую за пределы фактов. Он был незаконным сыном аристократических родителей. Будучи крупным математиком и астрономом, Д’Аламбер в 24 года стал академиком, впоследствии – постоянным секретарем Академии. Из его философских работ наиболее важное значение имеет вступительная статья к изданию «Энциклопедии» – «Очерк происхождения и развития наук» (1751).

Задачей науки Д’Аламбер считал анализ фактов, но фактов внешнего мира, а не психологических состояний. Подобно Ньютону он стремился избегать гипотез и не рассуждать о «сущности бытия» или «о первых причинах», также старался избегать и рассуждений о материи, считая, что материалистическая метафизика, как и идеалистическая, не может быть предметом точной науки. Здесь Д’Аламбер формирует позицию, мотивы которой всплывают позже в позитивизме.

Прежняя, идеалистическая философия, как считает Д’Аламбер, слишком многое утверждала без достаточного основания: существование Бога, души и т. п. Новая, материалистическая философия также без достаточного основания слишком многое отвергала: того же Бога, душу и т. д. Но ведь запрет может быть столь же догматичным, как и утверждение, поскольку и то и другое выступает как априорное допущение. Д’Аламбер стремился создать такое знание, которое не опиралось бы ни на какие предварительные построения, но исключительно на факты.

Философия, с его точки зрения, не опирается непосредственно на факты. Ее материал – факты, собранные и обработанные другими науками. Поэтому она является наукой второго уровня, не наукой о действительности, а наукой о взаимосвязи наук.

Роль философии обусловлена тем, что конкретные науки фрагментарны, поскольку каждая из них изучает свою часть действительности и поэтому «в тысяче мест разорвана цепь истины». Задачей философии становится в таком случае соединение этих разорванных частей. Именно с Д’Аламбера начинается традиция, согласно которой философия не имеет своего предмета и призвана заниматься истолкованием и обобщением результатов частнонаучных исследований. Сторонниками и продолжателями Д’Аламбера были А.Р.Ж. Тюрго (1727–1781) и Ж.А.Н. Кондорсе (1743–1794).

Атеистический материализм Ж. Ламетри и П. Гольбаха

Среди французских просветителей выделялась группа убежденных материалистов-атеистов (Ламетри, Гольбах, Гельвеций и др.). Эти мыслители решительно порвали с деистической формой материализма и попытались разработать последовательно материалистическое понимание природы и человека. При всех их индивидуальных различиях для них была характерна метафизичность, переходящая в механицизм, антиисторическая концепция неизменной (или мало изменяющейся) человеческой природы, стремление к перенесению законов природы на общественную жизнь и т. д. Они завершили создание механико-материалистической картины мира. В результате мир оказался расколдованным, подчиненным жестким механическим зависимостям и однозначным причинно-следственным связям.

Жюльен Офре де Ламетри

Жюльен Офре де Ламетри (1709–1751) родился в состоятельной купеческой семье в г. Сен-Мало. После окончания в Париже медицинского факультета он был направлен в голландский город Лейден для усвоения передовой медицинской теории и практики под руководством всемирно известного ученого Г. Бургаве, в трудах которого содержался ряд материалистических положений. По возвращении во Францию Ламетри в течение восьми лет занимался врачебной практикой в Сен-Мало, затем получил в Париже должность врача королевской гвардии. Углубленное осмысление медицинских наблюдений, в частности наблюдение за протеканием горячки, которой он сам заболел, привело его к убеждению, что духовная деятельность человека всецело определяется его телесной организацией. Эта идея легла в основу его первого философского сочинения «Естественная история души» (1745), последующие издания которого выходили под заглавием «Трактат о душе».

В «Естественной истории души» Ламетри открыто обосновал атеизм. Книгу сожгли, а Ламетри вынужден был эмигрировать в Голландию. Здесь он анонимно издал свое главное философское сочинение «Человек-машина» (1747), которое тоже публично сожгли. В 1748 г. Ламетри принял приглашение прусского короля Фридриха II переехать в Берлин. В Берлине он издал свои новые сочинения «Человек-растение» (1748) и «Система Эпикура» (1751). В 1751 г. Ламетри скончался, испытывая на себе новый метод лечения.

Материализм Ламетри был продолжением материалистической традиции Демокрита и Эпикура, но включал в себя и новые моменты, взятые от картезианства, – сближение живого организма с машиной. Однако то, что Декарт считал характерным для животных, Ламетри распространяет и на человека. Исходный пункт Ламетри – убеждение в том, что материальный мир «существует сам по себе», что у него не было начала и не будет конца, поскольку элементы материи обладают несокрушимой прочностью. Реальным бытием обладает лишь единая материальная субстанция, которой присуща способность посредством «организованных тел» ощущать и мыслить. Эта способность проявляется при воздействии внешних тел на мозг. Человека отличает от животных лишь большее количество потребностей и, следовательно, большее количество ума, ибо, согласно Ламетри, потребности тела являются «мерилом ума». Человеческий организм философ рассматривал как самостоятельно заводящуюся машину, подобную механизму. Тем самым Ламетри первым во Франции дал последовательное изложение системы механического материализма.

Система Ламетри была, как он сам говорил, чрезвычайно проста: не существует ничего помимо материи, и все предметы состоят из нее. Но существует один предмет, материальность которого обосновать труднее, чем материальность других предметов. Этот предмет – человек. Для формирования материалистического представления о человеке необходимо было доказать материальность его души. Ламетри основывает это доказательство на демонстрации связи духовных процессов с телесными. А если между объектами возможно взаимодействие, то они, согласно общему взгляду философов XVII–XVIII вв., имеют одну природу. Таким образом, для Ламетри проблема состояла в сведении духовного к телесному.

Ламетри рассуждает следующим образом: душа функционирует только тогда, когда тело бодрствует, засыпает тело – и вслед за ним засыпает душа. Когда тело не получает достаточного питания, то и душа пребывает в угнетенном состоянии, а когда тело сыто, то и душа активна. Пища имеет огромную власть над людьми. Принимая пищу, человек подобно часам заводится, но с той лишь разницей, что часы заводит часовщик, а человек заводит сам себя. Характер пищи накладывает отпечаток на характер людей и животных. Ламетри пишет: «Сырое мясо развивает у животных свирепость, у людей при подобной же пище развивалось бы это же качество; насколько это верно, можно судить по тому, что английская нация, которая ест мясо не столь прожаренным, как мы, но полусырым и кровавым, по-видимому, отличается в большей или меньшей степени жестокостью, проистекающей от пищи такого рода наряду с другими причинами, влияние которых может быть парализовано только воспитанием. Эта жестокость вызывает в душе надменность, ненависть и презрение к другим нациям, упрямство и другие чувства, портящие характер, подобно тому, как грубая пища создает тяжелый и неповоротливый ум, характерными свойствами которого являются леность и бесстрастность»[177].

На состояние души влияет не только состояние нашего тела, но и внешние предметы, поскольку все содержание нашего духовного мира происходит из тех воздействий, которые оказывают на нас через органы чувств внешние предметы. Общим выводом Ламетри было: поскольку душа испытывает воздействие тела, то и сама она имеет ту же природу, а стало быть, телесна. Рассуждения Ламетри, с нашей точки зрения, представляются несколько наивными, но его главный вывод: «Во Вселенной существует всего одна только субстанция, и человек является самым совершенным ее проявлением», – стал тем не менее основой всего последующего развития материалистического учения о человеке.

Душа, согласно Ламетри, материальна, но она представляет собой особый род материи, обладающий способностью к самодвижению. Ламетри, стало быть, возвращается к биологическому представлению о душе, сходному с представлением стоиков. Декарт ограничил функции души исключительно мышлением, Ламетри включает движение, питание, рост и размножение в сферу духовной деятельности человека. Понятие души связывается для него уже не с мышлением, а с жизнью во всех ее проявлениях. Мышление же выступает как одна из функций души и поэтому не только связано с материей, но и рассматривается как процесс материальный.

В целом духовный мир человека и его поведение строго определяются телесной организацией, с которой он родился, и средой, в которой он сформировался (природа, климат, особенности социальной среды). Увлеченный этой идеей, Ламетри заявляет, что и создание «говорящей машины» – дело, по-видимому, вполне осуществимое, а также, что человекообразную обезьяну можно, вероятно, обучить речи и мышлению, превратив в человека.

Главное для автора «Человека-машины» – доказать, что психика человека, так же как и психика животных, ничего сверхъестественного, мистического в себе не содержит, что ее носитель – не нечто таинственное, нематериальное и божественное, а вполне доступные исследованию мозг и нервы, что человек близок к высокоорганизованным животным, от которых он произошел, и что он часть природы, ступень в развитии материи.

Все изменения, которые происходят в материи, согласно Ламетри, имеют механический характер и подчиняются жестко определенным законам, поэтому и человек трактуется Ламетри как механизм, очень сложный и в высшей степени совершенный, но механизм. «Я не ошибусь, – пишет он, – утверждая, что человек представляет собой часовой механизм, но огромных размеров и построенный с таким искусством и изощренностью, что если остановить колеса, отмечающие секунды, то колеса, обозначающие минуты, будут идти и т. д.».

Материализм Ламетри нашел во Франции XVIII в. множество сторонников и последователей. К концу столетия именно материализм стал идеологической основой Великой французской революции.

Поль Анри Гольбах

Поль Анри Гольбах (1723–1789) родился в г. Эдесхейме в Пфальце, воспитывался и жил в Париже. Он был соратником Дидро и Гельвеция, принимал активное участие в создании «Энциклопедии», крупную роль сыграл в идейной подготовке Французской революции конца XVIII в. Используя данные современного естествознания, Гольбах создал свой главный труд «Система природы, или О законах мира физического и духовного» (1770), явившийся, по словам современников, библией материализма.

Гольбах был выдающимся систематизатором мировоззрения французских материалистов XVIII в. Основным идеям материализма он придал законченные формулировки: движение как перемещение в пространстве есть способ существования материи, которая вечна во времени и бесконечна в пространстве и представляет собой организованное целое, пронизанное сетью причинных связей; самая малая причина («шальной атом») может привести к огромным последствиям; мысль о творении мира (креационизм) ложна, поскольку жизнь и сознание – продукты материи. Гольбах писал: «Вселенная, это колоссальное соединение всего существующего повсюду, являет нам лишь материю и движение. Ее совокупность раскрывает перед нами лишь необьятную и непрерывную цепь причин и следствий….Идея природы необходимым образом заключает в себе идею движения. Но спросят нас: откуда эта природа получила свое движение? Мы ответим, что от себя самой, ибо она есть великое целое, вне которого ничто не может существовать. Мы скажем, что движение – это способ существования, вытекающий необходимым образом из сущности материи, что материя движется благодаря собственной энергии»[178]. Однако говоря о единстве материи и движения, Гольбах все формы движения сводил к механическому перемещению. Механическая ограниченность проявилась и в понимании Гольбахом детерминизма, случайности и необходимости. Для Гольбаха, как и для Демокрита, «случай» – это «лишенное смысла слово», которым мы пользуемся, «чтобы прикрыть наше незнание естественных причин, производящих наблюдаемые нами явления неизвестными нам способами».

Действительной антитезой случайности является причинность, понимаемая Гольбахом как необходимость. Причем мысль о том, что в мире все свершается по необходимости, является следствием причин, «действующих по неизмененным законам», характерная для многих материалистов, выражена Гольбахом наиболее рельефно и последовательно.

Гольбах был противником агностицизма, утверждая способность человеческого разума познать мир и его законы. Его теория опиралась на материалистически истолкованный сенсуализм, на признание первичности материи и вторичности всех форм сознания.

Жизнь общества и человека Гольбах пытался объяснить с тех же позиций, с которых им была осмыслена природа. Эту его установку можно охарактеризовать как стремление распространить на понимание общества тот материализм, который был выработан при осмыслении природных явлений. Но реализовать последовательно и непротиворечиво это стремление Гольбах не смог. Например, он ставил вопрос о человеческой воле как о «модификации мозга», которая «предрасполагает его к действию или подготавливает приведение в движение соответствующих органов». Строго говоря, Гольбах начал с чисто натуралистического понимания воли как определяемой исключительно природными факторами биологического или даже физического характера. Так, достаточными причинами решений исторических деятелей, вызывающих величайшие социальные катаклизмы, Гольбах объявил: «излишек едкости в желчи фанатика, разгоряченность крови в сердце завоевателя, дурное пищеварение какого-нибудь монарха…» Углубляясь далее в анализ причин человеческих мыслей, желаний, страстей, Гольбах даже находил, что тайными рычагами, которыми пользуется природа, чтобы приводить в движение духовный мир, являются на самом деле атомы. Здесь Гольбах последовательно выражал свой жестко детерминистский, механистический подход к окружающему миру, сводил социальное к природному. Правда, на этом последовательное и непротиворечивое распространение взглядов, выработанных Гольбахом на основе анализа природных явлений, на общественную жизнь заканчивается, поскольку он в ходе своих дальнейших рассуждений фактически преодолевает точку зрения, ограниченную лишь учетом физиологической стороны психических процессов. Солидаризируясь с локковским положением, что волевой акт определяется умом, Гольбах делает акцент на том, что размышление, опыт, разум могут задержать и остановить человеческую деятельность, без чего она «неизбежно поддалась бы первым побуждениям, толкавшим ее к желанной цели». При рассмотрении ситуаций, когда спонтанные желания влекут человека в одном направлении, а разумная воля подсказывает совершенно противоположный образ действия (например, томимый жаждой путник отказывается пить воду, узнав, что она отравлена), Гольбах приходит к выводу, что мысли могут быть более сильными мотивами человеческих поступков, чем самые настоятельные физиологические потребности[179]. Рассматривая героические поступки людей, Гольбах признавал, что сознательные волевые решения могут даже подавить инстинкт самосохранения. На основании этого он вынужден был заключить, что не только материально-природные факторы, но «все может стать импульсом для воли». «Иногда достаточно одного слова, чтобы изменить весь ход жизни человека, навсегда определить его наклонности», – утверждал мыслитель. Отсюда, кстати сказать, его просветительское убеждение, что «хорошая книга, тронувшая сердце великого государя, может стать могущественной причиной, которая с необходимостью повлияет на поведение целого народа»[180].

Последнее высказывание Гольбаха непосредственно связано с его точкой зрения на развитие человеческого общества как на результат деятельности правительств, выдающихся личностей и просвещения. Единственно верным средством улучшения человеческой жизни Гольбах считал усвоение людьми философско-научных истин и преобразование в соответствии с ними всех общественных отношений. Он был убежден, что человеческий род стал несчастным потому, что впал в заблуждение, создав богов, которые стали единственными предметами его надежд и опасений. Поэтому, осуждая феодальный строй как неразумный, Гольбах ожидал осуществления царства разума в результате появления просвещенного и гуманного монарха.

Гольбах предполагал, что интересы народа попраны феодалами, народ обманут правителями, лишившими его естественных прав. Но народ для него не был субъектом истории. Напротив, Гольбах утверждал, что творцами прогресса могут быть только мудрые законодатели, мыслители, просвещенные монархи. Тем самым Гольбах возвеличивал роль личности в истории, не понимая или недооценивая роль народных масс. Он писал, что «страсть одного человека, когда он может распоряжаться страстями огромного множества других людей, соединять и сочетать их желания и усилия, решает таким образом судьбу человечества». Вообще традиция рассматривать историю как совокупность произвольных действий была в XVII–XVIII вв. очень сильна. Паскаль как-то сказал, что если бы нос Клеопатры был короче или длиннее, весь лик земли изменился бы.

Философы-марксисты считали взгляд Гольбаха и его единомышленников на роль личности в истории самым уязвимым в их социальной философии, обвиняли их в идеализме, в игнорировании роли материального производства и соответственно народных масс.

Верно, что мыслители этой эпохи не понимали главных движущих причин исторического развития и пытались объяснить исторический процесс побуждениями и страстями отдельных лиц. Но видеть в этом только их ошибки вряд ли следует. Если сравнить выводы великих просветителей XVIII в. о роли «злых страстей» в истории с длинными перечнями количества мануфактур, вывоза и ввоза товаров и тому подобными данными, призванными в некоторых марксистских работах объяснить подоплеку тех или иных политических событий, то трудно сказать, кто ближе стоит к познанию подлинных движущих сил истории, – их авторы или мыслители XVIII в.

Французские философы-просветители боялись вторжения на арену истории «невежественных масс» (как они иногда выражались) вовсе не потому, что они были классово (буржуазно) ограничены. Дело в другом: отрешенной от знаний, невежественной массой народ сделали века рабского существования под игом крепостничества. Это был реальный исторический факт, с которым мыслители XVIII в. не могли не считаться. Представляется, что учение Гольбаха о роли личности в истории не было самой слабой стороной его социальной философии, поскольку именно в этом вопросе он смог хоть в какой-то степени преодолеть примитивно детерминистический и механистический подход к окружающему миру, невольно предвосхитить возрастающую роль в общественной жизни субъективного фактора истории[181].

В целом материализм Гольбаха – не только наиболее радикальное и последовательное материалистическое учение того времени, но и наиболее сухое, схематичное и механистическое.

Материалистический сенсуализм философии К.А. Гельвеция

Клод Адриан Гельвеций (1715–1771) – наиболее яркий представитель этического направления в Просвещении. Он родился в Париже в семье придворного врача, учился в коллеже иезуитского ордена.

Уже в старших классах под влиянием «Философских писем» Вольтера прочитал локковский «Опыт о человеческом разумении» и стал горячим приверженцем материалистического сенсуализма, вынашивая мысль о его применении для углубления понимания жизнедеятельности человека и общества. В 1738 г. королева Мария Лещинская, желая облагодетельствовать своего личного врача, предоставила его сыну, молодому Гельвецию, должность генерального откупщика с годовой рентой 300 тыс. ливров. Будущий философ неожиданно стал богатейшим человеком. Одновременно он получил возможность в силу своего служебного положения непосредственно познакомиться с реальной жизнью французского народа.

Клод Адриан Гельвеций

В 1758 г. увидела свет книга Гельвеция «Об уме». Книга эта – плод более чем двадцатилетних раздумий автора – вызвала всеобщий интерес и стала одной из важнейших вех в развитии материалистической мысли XVIII в. во Франции. Вместе с тем это философское сочинение навлекло на автора самые злобные нападки со стороны противников материалистического мировоззрения и защитников старого режима. Книга Гельвеция была осуждена в специальном послании папы Климента XIV и приговорена парижским парламентом к сожжению. Только связи родителей при дворе и отречение Гельвеция от своей книги спасли его от ареста и суда.

Гельвеций был ошеломлен исключительной враждебностью, с которой была встречена его книга, чрезвычайно тяжело пережил бурю преследований, но втайне остался верен своим убеждениям. В 60-е гг. он приступил к подготовке новой книги, намереваясь подробнее изложить и лучше обосновать в ней положения своей антропосоциальной концепции. К середине 1769 г. работа над книгой, получившей название «О человеке», была завершена, но от намерения опубликовать ее Гельвеций отказался, опасаясь жестоких репрессий. Впервые эта книга была издана в 1772 г. в Гааге благодаря усилиям русского посла в Голландии князя Д.А. Голицына.

В целом влияние Гельвеция на современников было огромным. Его работы, запрещенные во Франции, выходили большими тиражами за границей и переводились на многие европейские языки.

Деятельность человеческого сознания (ума) Гельвеций характеризовал с позиций материалистического сенсуализма. Как и многие другие сторонники сенсуализма, он отталкивался от учения Локка, к которому в молодые годы испытывал исключительный интерес.

Однако со временем философ обнаруживает внутренне присущие локковскому сенсуализму противоречия и предпринимает попытку преодолеть их с последовательно материалистических позиций. В чем состоят эти противоречия? Как известно, борясь против теории «врожденных идей», Локк доказывал, что все представления и понятия имеют своей основой чувственные ощущения. Вместе с тем Локк допускал наряду с чувственным, внешним опытом существование рефлексии, внутреннего опыта, считая его самостоятельным источником знания. Таким образом, вопреки исходному сенсуалистическому принципу чувственного происхождения всех представлений Локк прибегал к внутреннему опыту, объектом которого он считал самодеятельность души. Гельвеций же приходит к выводу, что наш разум не способен самостоятельно, вне чувственного опыта творить «чистую мысль». С его точки зрения, из ощущения, из чувственного восприятия можно вывести все, даже самые абстрактные понятия. Согласно Гельвецию, причина образования наших мыслей заключается в двух пассивных силах, или способностях, человека: «Одна – способность получать различные впечатления, производимые на нас внешними предметами; она называется физической чувственностью. Другая – способность сохранять впечатления, производимые на нас внешними предметами. Она называется памятью, которая есть не что иное, как длящееся, но ослабленное ощущение». «Чувственность производит все наши представления», а в действиях нашего ума «все… сводится к ощущению» – вот центральный пункт гносеологии Гельвеция. Он полагал, что существо этих действий состоит «в нашей способности замечать сходства и различия», и в этом смысле «все операции ума сводятся к суждению». Поскольку же, рассуждал Гельвеций, первое представление о сходстве и различии предметов дает чувственное восприятие, постольку «суждение то же, что ощущение», и в конечном счете «судить – значит ощущать»[182].

Стремясь полностью вытеснить способ мышления, основанный на абстрактно-рационалистических, антропологических построениях, оторванных, как казалось Гельвецию, от реальной жизни, извращающих ее, он даже впадает в крайний эмпиризм. Гельвеций – убежденный защитник чувственного познания, которое так высокомерно было отвергнуто в абстрактно-рационалистических философских системах. Восстановление в своих правах чувственного начала Гельвеций считал условием построения новой, жизнеутверждающей, реалистической философии, обращенной к природе и человеку, а не к трансцендентным, иллюзорным началам и силам.

Хотя материалистический эмпиризм Гельвеция был реакцией на религиозно-схоластическое мышление, на односторонний рационализм и способствовал развитию опытных наук, он тем не менее впадал в другую крайность, принижал теоретическое мышление, роль научных абстракций. Попытка представить абстрактные понятия как простую сумму ощущений, ограничение роли ума лишь способностью наблюдать сходства и различия между предметами, игнорирование активной роли мышления в переработке данных чувственного познания в логические понятия не могли не привести теорию познания Гельвеция к не меньшей критике со стороны его оппонентов. Неудивительно, что стремление Гельвеция к крайнему, радикальному сенсуализму встретило отпор даже в различных течениях самого французского Просвещения.

Важно, однако, подчеркнуть, что значение Гельвеция в истории философии обусловлено прежде всего не его гносеологическими взглядами, а его этическим учением, учением о человеке и обществе. Теория познания у Гельвеция скорее носит подчиненный характер: материалистически истолкованный принцип сенсуализма прежде всего необходим ему для анализа антропосоциальных проблем. Его главная цель – выработать надежные принципы организации общественной жизни людей – «искусство жизни», опирающееся на опытное знание и, подобно естествознанию, имеющее характер строгой науки. Достижение этой цели, полагал он, возможно посредством изучения человека и его естественной истории. Если до сих пор человек рассматривался как исключительное существо, то Гельвеций в соответствии с духом своего времени предлагает рассматривать его как часть природы, полностью подчиненную ее общим законам. Согласно ему, человек – это биологический индивид, всегда равный себе, наделенный неизменными биофизиологически-ми и психологическими качествами.

Человек отнюдь не является продуктом истории на каждом этапе ее развития, а, напротив, выступает как исходный пункт формирования общества, определяет собой характер и специфику общественных отношений.

Каковы же отличительные черты этого абстрактного человека, из неизменной природы которого Гельвеций, как и другие просветители XVIII в., хотел вывести столь же неизменные начала социологии и этики? Человек Гельвеция – это прежде всего сенситивное, чувственное начало. Он автоматически избегает неприятных ощущений и стремится к ощущениям приятным; он избегает боли и всем своим существом тянется к удовольствию, счастью. Как и всякое живое существо, этот человек стремится к самосохранению. Гедонистическое начало властвует над ним безраздельно, пронизывает все его мысли и направляет все его действия.

Из чувственной природы человека Гельвеций выводит универсальный принцип эгоизма, себялюбия, который провозглашается им движущим началом общественной жизни. Чувственные страдания и удовольствия, считает Гельвеций, заставляют людей думать и действовать, они являются единственными рычагами, двигающими нравственный мир. Любовь к самому себе выступает основой интереса, который в свою очередь определяет все человеческие поступки. «Как физический мир морали подчиняется законам движения, – пишет Гельвеций, – так мир подчиняется законам интереса». Стремление людей к чему-либо помимо эгоистического интереса: к справедливости, добру и т. д. – всего лишь иллюзия. В действительности ими руководит либо страх перед страданием, выступающим как следствие несправедливости, либо стремление к награде за справедливый поступок. Поэтому, чтобы сделать поступки людей справедливыми, необходимо создать законы, строго карающие за несправедливость и щедро вознаграждающие за справедливость.

Принцип эгоизма направляет мысли и действия не только отдельной личности, но и больших сообществ людей и целых народов.

Однако возникает вопрос: если всякое действие человека направляется его эгоистичным интересом, как возможно различение добра и зла? Гельвеций считает, что злым является тот, кто, преследуя собственный интерес, вредит другим, добрым – тот, чей собственный интерес согласовывается с интересом общим. Поэтому согласованность с общим интересом выступает как мера доброты. Добром является так называемый разумный эгоизм. Гельвеций предлагает ревизию традиционных добродетелей. Не все, что считается добродетелью, в действительности является таковым. Так, например, девственность весталок или аскетизм отшельников являются иллюзорными добродетелями, поскольку безразличны относительно общественного интереса, не делают никому, кроме самих весталок или отшельников, ни добра, ни зла.

Повышенное внимание мыслителя к интересам и потребностям человека обусловливает его неуклонное стремление искать разгадку тайн общественной жизни в таких, казалось бы, низменных, обыденных, грубо эмпирических устремлениях, как забота о пище и одежде, о постройке жилищ, усовершенствовании средств труда, расширении производства и торговли, – одним словом, в деятельности людей, направленной на самосохранение и приумножение материальных благ. Гельвеций постоянно подчеркивал, что стремление избежать голода, найти пропитание заставило людей создавать и совершенствовать орудия труда, развивать свой ум. Мысль о зависимости уровня умственного развития от потребностей и жизненных интересов Гельвеций выразил в кратком выражении: «Ум является сыном нужды и интереса». В соответствии с этим определением он высказал предположение, что человеческая культура во всей своей совокупности есть порождение практических потребностей человека.

Такой подход позволил мыслителю сказать новое для французского материализма слово в характеристике становления человеческого сознания как родовой способности. Возникновение человеческого сознания Гельвеций связал не просто с общественной жизнью людей, а с их трудовой деятельностью, в частности с изготовлением и использованием ими орудий труда. К выявлению этой связи он подходил в ходе рассмотрения особенностей биологической организации человека, способствующей развитию интеллекта. Философ полагал, что разум развивается из чувственности потому, что благодаря наличию рук, пальцы которых могут манипулировать различными предметами, люди изготавливали различные орудия и средства добывания пищи (лук, стрелы, сети и пр.), строили жилища, изобретали и совершенствовали ремесла. Иначе говоря, богатство мышления зависит от умелости рук и гибкости пальцев. «Если бы природа, – считает Гельвеций, – создала на конце нашей руки не кисть, а лошадиное копыто, тогда, без сомнения, люди не знали бы ни ремесел, ни жилищ, а все еще бродили бы в лесах пугливыми стадами». И далее он пишет: «Если бы из языка любого народа вычеркнуть слова: лук, стрелы, сети и пр., – все, что предполагает употребление рук, то он оказался бы в своем умственном развитии ниже некоторых диких народов». Без рук, которые давали возможность трудиться, люди не смогли бы выйти из состояния дикости, создать цивилизацию и поднять ее «на такую ступень совершенства, какой она достигла теперь». Эти положения Гельвеция закладывали материалистическое основание для понимания антропогенеза. Вместе с тем легко заметить, что стремление Гельвеция целиком обусловить возможность трудовой деятельности человека организацией его руки не соответствует современным представлениям большинства антропологов, которые вслед за Энгельсом считают, что как раз наоборот, организация человеческой руки является продуктом самой трудовой деятельности. Тем не менее постановка вопроса о роли трудовой деятельности в формировании человеческого сознания является неоспоримым достижением французского мыслителя.

С материалистическим сенсуализмом, с учением о зависимости чувств и мыслей от внешних предметов и явлений тесно связана стержневая мысль антропосоциальной концепции Гельвеция о роли внешней среды в становлении и развитии человеческой личности. Идея о зависимости человека, всего его духовного облика от внешней среды приобретает у Гельвеция характер общеметодологической установки и пронизывает всю его систему теоретико-познавательных, социологических, этических и педагогических взглядов. Верный традиции Локка, Гельвеций отрицал какие бы то ни было врожденные способности человека. Все его способности, как познавательные, так и действенные, – суть приобретенные и поэтому зависят от внешнего окружения. Нет ни врожденного здравого смысла, ни морального чувства. «Все, включая эгоистическую любовь к самому себе, является приобретенным».

По Гельвецию, людям от рождения дана лишь «физическая чувствительность», из которой затем развивается ум как способность мыслить. Это означает, что в интеллектуальном отношении между людьми при рождении нет никаких различий, имеет место полное равенство. Последующее умственное неравенство людей Гельвеций рассматривал как результат неизбежного различия в воспитании. Под воспитанием ума имелось в виду не только и не столько целенаправленное педагогическое воздействие, сколько вся совокупность внешних факторов и прежде всего политическая форма правления, действующие государственные законы, формирующие у человека определенную направленность сознания. При этом Гельвеций придавал кардинальное значение «случаю», т. е. различного рода непредусмотренным внешним влияниям на формирование человека. Считая, что «случай» с необходимостью занимает в воспитании «крупнейшее место», он настаивал на том, что «никто не получает вполне одинакового воспитания» и «не бывает поставлен в совершенно одинаковые условия». Положение о прирожденном равенстве людей в умственном отношении (при условии отсутствия органических дефектов в строении их органов чувств, мозга и нервной системы) дополнялось утверждением Гельвеция о том, что в благоприятной обстановке все они могут подняться на вершины духовной культуры. Он писал, что люди похожи на деревья одной породы, семена которых, будучи абсолютно одинаковыми, необходимо вырастают в множество разнообразных форм, ибо никогда не попадают в одинаковую землю и не испытывают на себе совершенно одинакового действия ветров, солнца и дождя.

Гельвециевская концепция формирования ума имела ярко выраженную антиэлитарную направленность. Можно определенно утверждать, что ни одна из идей Гельвеция не породила такого взрыва негодования, как его идея об умственном равенстве людей. Папа Римский, двор, профессора Сорбонны, парижские парламентарии, феодальная знать, высшее духовенство и версальские куртизанки увидели в этой идее вызов. Все они не могли не ощутить чего-то в высшей степени святотатственного и мятежного в утверждении, что простолюдин может быть таким же умным и одаренным, как и представители аристократии, и в состоянии не хуже их управлять государством.

Однако Гельвеций не ограничивал проблему воспитания человека только анализом его умственных способностей. Исходя из локковского понимания сознания новорожденного как «чистого листа», он утверждал, что ни один человек не рождается добрым и ни один человек не рождается злым. По его мнению, люди рождаются не только без идей, но также без характеров и безразличные к нравственному добру и злу, т. е. не только в интеллектуальном, но и в нравственном отношении «человек в колыбели – ничто, и его предрассудки и, наконец, даже чувство себялюбия, – все в нем благоприобретенное»[183].

Гельвеций, конечно, ошибался, когда полностью отрицал роль особенностей биологической организации, различных природных задатков людей в их духовном развитии. Но сама эта ошибка, как представляется, вытекала из его стремления раз и навсегда покончить с теорией «врожденных идей», с концепцией фатальной предопределенности умственного неравенства людей. Сводя на нет биологический фактор, значение наследственности, абсолютизируя роль среды в становлении и развитии человека, он хотел прежде всего подчеркнуть, что судьба людей, их счастье зависят от них самих, что они сами на основе своего разума и воли могут творить свое будущее.

Необходимо, однако, особо отметить, что из данной, в общем-то ошибочной, концепции Гельвеция следовали в высшей степени революционные выводы. Главным практическим выводом из доктрины Гельвеция было то, что поскольку свойства человека не заданы от рождения, то важно сформировать определенные условия жизни и воспитания, чтобы получить такого человека, который нам нужен. Иначе говоря, из концепции Гельвеция о роли среды следовало, что человека можно целенаправленно изменить и воспитать, сформировать у него желаемые качества, черты характера и поведения, соответствующим образом изменив среду, в которой он живет и действует. Основным средством достижения данной цели является создание такого государственного устройства, которое обеспечило бы выполнение этой задачи. Таким образом, этика Гельвеция оказывается тесно связанной с правом и политикой. В хорошо устроенном государстве с разумными законами каждому человеку выгодно быть добродетельным, только безумец может творить зло, и его нужно уже скорее лечить, чем наказывать.

Этим идеям Гельвеция суждено было оказать не меньшее влияние на духовное и социально-политическое развитие Западной Европы, чем учению Ф. Бэкона о роли научного познания в жизни людей. Не случайно Гельвеция называли «Бэконом морального мира», «апостолом и мучеником новой философии». Его идеям о необходимости изменения общественной среды в целях формирования нового человека последовали многие. А между тем данные идеи, как показал последующий исторический опыт, оказались далеко не безобидными, поскольку вольно или невольно давали санкцию на крупномасштабное волюнтаристское социальное экспериментирование, содержали в себе стремление подчинить жизнь человека абсолютному и вездесущему планированию, навязать естественно-историческому, спонтанному развитию общества искусственно-рациональный проект, правильность и положительные практические последствия которого ввиду сложности и многовариантности общественного развития ничем, кроме собственной убежденности его авторов, не могли быть гарантированы. В теоретической области такого рода стремления и тенденции неизбежно вели к упрощенному толкованию общественного развития, к пониманию общества не как сложного, внутренне противоречивого и многомерного организма, а как какого-то механического агрегата, функционирующего и развивающегося по строго определенным, раз и навсегда данным законам. В социально-политической плоскости они грозили обернуться практикой тоталитаризма. По существу эти идеи и установки были углублением и продолжением основных положений рационализма, который ко времени Гельвеция стал доминирующим принципом философствования в Западной Европе. Напомним, что рационализм как мировоззренчески-методологический, социально-политический и социально-психологический феномен был главным образом сориентирован на целенаправленное (на основе разума) преобразование окружающего мира, на создание теории бесконечного общественного прогресса, на развитие науки и техники как орудия изменения действительности.

Наследниками просветительского рационализма XVIII в., и в частности рационализма Гельвеция, были не только Гегель, воспринявший от просветителей веру в разум и прогресс, но и целая плеяда утопических социалистов (Сен-Симон, Фурье, Оуэн и др.), искавших формулу или таблицу, на основе которой можно будет «рационально» преобразовывать общественное бытие людей, а также всевозможные революционеры, мечтавшие посредством насильственного изменения социальной среды сделать совершеннее жизнь общества и человека. К последним относятся и основоположники марксизма – Маркс и Энгельс, полагавшие, что им наконец удалось разработать «сугубо научную» теорию общественного развития, которая может послужить мощным идеологическим оружием революционного преобразования мира на коммунистических началах.

В заключение отметим, что, хотя Гельвеций пользовался всеми привилегиями «старого режима», радикализмом своих работ он активно готовил разрушение этого социального строя. Наверное, не было «мученика новой философии», который вел бы более независимую и приятную жизнь, чем он.

В начале революции его бюст был увенчан лавром, а его дочерям присвоен статус «дочерей народа». Однако уже Робеспьер выступил против Гельвеция, противопоставив ему Руссо. А Наполеон, который, будучи генералом, нанес почетный визит вдове Гельвеция, став императором, приказал выбросить его книги из своей библиотеки. Таким образом, судьба идейного наследия Гельвеция была глубоко противоречивой и неоднозначной.

Проблема противоречивости прогресса в философии Ж.Ж. Руссо

Первый сильный удар по просветительскому рационализму в Западной Европе нанес Руссо, который в своих взглядах пришел к отрицанию безграничной веры в прогресс, осуществляемый через разум. Так как Руссо непосредственно входил в круг французских философов-материалистов XVIII в., его критику рационализма можно рассматривать как самокритику просветительского сознания.

Жан Жак Руссо

Жан Жак Руссо (1712–1778) родился в Женеве в семье ремесленника-часовтцика. Рано потеряв отца, он был вынужден сам пробивать себе дорогу, и это наложило отпечаток на его характер и последующий образ жизни. В Париже Руссо пытался сделать карьеру как композитор и музыкант. В философии он был самоучкой, без систематического образования. Его философские взгляды были основаны не столько на строгом научном анализе, сколько на сопоставлении моделей, которые он знал из собственного опыта. Париж он избрал в качестве образцовой модели цивилизации, а французскую деревню – в качестве образца естественной жизни в «природе».

На сопоставлении этих моделей была построена работа Руссо «Рассуждение о науках и искусствах» (1750), которую он послал на конкурс, объявленный Дижонской академией, и которая неожиданно для самого автора заняла там первое место. С этого момента Руссо приобретает огромную популярность как философ.

На вопрос, поставленный Дижонской академией: «Способствуют ли науки и искусства совершенствованию нравов?», Руссо дает резко отрицательный ответ. С точки зрения Руссо, науки и искусства не только не способствуют, но, напротив, препятствуют развитию человека, выступая источником зла и несправедливости в мире. Наука и добродетель, утверждает он, несовместимы, все науки имеют неблагородное происхождение. Астрономия проистекает из суеверий астрологии, красноречие – из честолюбия, геометрия – из скупости, физика – из тщеславного любопытства. И даже этика имеет своим источником человеческую спесь. Об образовании и об искусстве книгопечатания следует сожалеть. Все, что отличает цивилизованного человека от необученного варвара, есть зло. «К чему были бы нам искусства, если бы не питающая их роскошь? Не будь людской несправедливости, зачем понадобилась бы нам юриспруденция? Что сталось бы с историей, если бы не было ни тиранов, ни войн, ни заговорщиков?»[184] – спрашивает Руссо. Науки и искусства, считает он, обеспечивают изобилие одних за счет нищеты других, портят естественный вкус и губят добродетель. Порождая неравенство, они выступают источником всяких бед.

Наблюдая антагонизм цивилизации и морали, Руссо решает вопрос в пользу морали, ради которой стоит отказаться от благ цивилизации. В ответе польскому королю Станиславу Лещинскому, выступившему с критикой его трактата, Руссо утверждает: человеческий разум настолько слаб, что людям от него больше вреда, чем пользы. Поэтому великим благом было бы, если бы Бог избавил людей от пагубных наук и искусств и вернул им неведение. Слава оригинального мыслителя упрочилась за Руссо после выхода в свет других его произведений: «Рассуждение о происхождении и основаниях неравенства между людьми» (1755), «Юлия, или Новая Элоиза» (1761), «Об общественном договоре, или Принципы политического права» (1762), «Эмиль, или О воспитании» (1762) и др.

Руссо восхваляет «естественное состояние». Естественное состояние составляет истинную сущность человека, которая в условиях цивилизации искажена и скрыта под наслоениями ложных умствований, условностей и предрассудков. Справедливости ради следует подчеркнуть, что отчасти это представление разделяли с Руссо многие мыслители той эпохи, верившие в миф об «естественном человеке». Они изображали дикарей какими-то мудрецами, а немецкий философ и писатель Гердер даже считал людей в естественном состоянии поэтами. Но при этом большинство из современных Руссо мыслителей и не думали отрицать облагораживающее воздействие цивилизации, связывая с ней возникновение среди людей чувства гражданского единства, их расширяющуюся власть над стихийными силами природы и собственными страстями, тогда как Руссо отвергал идею исторического прогресса человечества в принципе. Руссоистский дикарь – воплощение наивной природы, он не мудрец-философ и не художник-поэт, он просто человек – здоровый, честный, добрый и счастливый.

Если источником зла для Руссо являются разум и цивилизация, то источником добра является для него природа, которую философ понимает как естественную жизнь человека до разлагающего влияния цивилизации. Отсюда следует отрицание общественного устройства, не какого-либо определенного, а всякого. Руссо считал, что естественная жизнь человека есть его индивидуальное существование, а всякая организация – продукт не природы, а цивилизации. Всякая общественная организация нарушает высшее право человека – право равенства, поэтому прогресс цивилизации не сопровождается возрастанием ни справедливости, ни счастья.

Наиболее полно сущность человеческой натуры выражается, согласно Руссо, не в разуме, а в чувстве, которое независимо от разума. Не ум, а сердце должно руководить человеком в его поступках. Человек должен создать натуральную этику, опираясь не на голос разума, а на голос сердца.

В своем важнейшем философском произведении «Рассуждение о происхождении и основаниях неравенства между людьми» Руссо наметил некую социальную анатомию цивилизации, попытался вскрыть первопричины социального гнета. С его точки зрения, корень всех зол и бедствий человеческих заключается прежде всего в неравенстве. Успехи цивилизации куплены непомерно дорогой ценой: благополучие и образованность господствующего слоя людей основаны на страданиях и нищете народа. Причины же неравенства он усматривал в возникновении частной собственности при переходе от «естественного состояния» к «гражданскому обществу». Вот мысль Руссо, давно ставшая афоризмом: «Первый, кто, огородив участок земли, придумал заявить: «Это мое!» и нашел людей достаточно простодушных, чтобы тому поверить, был подлинным основателем гражданского общества. От скольких преступлений, войн, убийств, несчастий и ужасов уберег бы род человеческий тот, кто, выдернув колья или засыпав ров, крикнул бы себе подобным: «Остерегитесь слушать этого обманщика; вы погибли, если забудете, что плоды земли – для всех, а сама она – ничья!»[185]

В целом развитие общества Руссо представлял следующим образом: вначале существует «естественное состояние», когда люди свободны и равны. Естественное состояние – это счастливое детство человечества. Способность к совершенствованию приводит к улучшению орудий и способов труда. На этой основе возникает частная собственность, а вместе с ней имущественное неравенство. Высшей точки неравенство достигает в деспотическом государстве, где перед лицом всемогущего деспота все уравнены в бесправии. Успехи в хозяйственной деятельности, науке, искусстве неразрывно связаны, по Руссо, с утратой людьми свободы и счастья, с регрессом в морали и политике. Как революционный идеолог Руссо утверждал, что в конце концов бесправное большинство свергнет деспотическую власть и ликвидирует неравенство. Тем самым он фактически обосновывал право народа на восстание и разрушение существующего порядка вещей.

Каким же образом люди должны устроить свою жизнь после освобождения от деспотической власти? Поскольку полностью вернуться в идеальное первобытное состояние уже невозможно, Руссо предлагает более умеренный вариант. Главной его идеей было нормативное ограничение роста цивилизации. Это ограничение должно быть достигнуто натуральным воспитанием каждого человека. В своем знаменитом трактате «Эмиль, или О воспитании» он призывает сделать человека цельным, единым в его естестве, свободным от всякого насилия. Руссо исходит из того, что все дети рождаются без всякого рода порочных задатков и имеют естественные положительные черты. В последующем их лучшие естественные черты подавляются цивилизацией, в которой царят порабощение человека человеком и власть, отнимающая совесть и ум у людей. Поэтому натуральное воспитание должно быть направлено на развитие только естественных потребностей человека и подавление всех желаний, не вытекающих из его природы. Наряду с натуральным воспитанием следует установить максимально приближенный к естественному состоянию государственный строй: демократическую республику, которая обеспечила бы максимальное равенство и свободу всех граждан.

Однако перед Руссо здесь встает сложная проблема: как людям остаться свободными и вместе с тем создать демократический общественный союз? Согласно Руссо, эту проблему можно решить путем заключения общественного договора, суть которого в том, что «каждый из нас передает в общее достояние и ставит под высшее руководство общей воли свою личность и все свои силы, и в результате для нас всех каждый член превращается в нераздельную часть целого»[186].

В итоге образуется коллективное целое – государство, народ, обладающий верховной властью, суверенитетом. Политическим идеалом Руссо, хотя явно и неосуществимым в больших государствах, была прямая демократия, в которой законы принимаются непосредственно собранием всех граждан.

Руссо был, пожалуй, первым некоммунистическим критиком частной собственности. Правда, эта критика была непоследовательна: считая, что ее возникновение привело к бесчисленным бедствиям, он предлагал не уничтожить частную собственность, а лишь равномерно распределить ее между всеми гражданами в размерах, необходимых для их жизни. Важно здесь, однако, то, что выступлением против частной собственности Руссо предвосхитил постановку проблемы «отчуждения», которая немного позже станет чуть ли не центральной в немецкой классической и марксистской философии.

Таким образом, Руссо впервые в западноевропейской философской традиции поставил вопрос о ценности цивилизации на фоне всеобщей некритической убежденности в ее прогрессивном значении, указал на противоречие между тем, что сегодня называют научно-техническим прогрессом, и состоянием человеческой нравственности. Учение Руссо получило широкое распространение, проникло в массовое сознание. Оно было простым и понятным, не требовало специальной подготовки. Неудивительно поэтому, что его социально-философские взгляды стали основой наиболее популярных лозунгов Французской революции 1789–1794 гг. Парадоксальным в учении Руссо явилось, однако, то, что он, будучи последовательным противником нарождающейся научно-технической (техногенной) цивилизации, вместе с тем стал одним из вдохновителей буржуазной революции, обеспечившей бурное развитие и широчайшее распространение данной цивилизации.

Историческая судьба философских идей эпохи Просвещения

Влияние идей Просвещения в социально-политическом, нравственно-педагогическом и литературном плане было громадным не только во Франции, но и во многих других странах. Однако и критика данных идей приобрела необычайно широкий размах и остроту. Поскольку философы Просвещения были убеждены в том, что разум является высшей инстанцией в вынесении суждений о мире, что авторитет его непререкаем, постольку и критика просветителей, против каких бы сторон их учения – материализма, атеизма, гедонизма и т. д., – она ни выступала, главной своей задачей видела разрушение того авторитета, который в их философии приобрел разум.

Критическая оценка разума имела место одновременно с развитием идей философии Просвещения в работах английского философа Д. Юма и публициста, писателя, общественного деятеля, философа Дж. Свифта. Реакция «справа» на Французскую буржуазную революцию XVIII в. вызвала к жизни течение контрпросвещения в лице Э. Берка, Ж. де Местра, Мен де Бирана и других, а также со стороны немецких романтиков, в том числе близкого к ним философа Ф. Шлейермахера. X. Лео объявил просвещение «делом сатаны».

Вообще сомнения в силе человеческого разума были, конечно, и раньше. Образ человека – властелина природы или «меры всех вещей» неизменно соперничал с образом человека – «ничтожного червя», игрушки судьбы, случайных обстоятельств и собственных страстей. Здесь достаточно напомнить об ужасе перед бесконечностью Вселенной Паскаля, который в отличие от философов-оптимистов эпохи Возрождения и их многочисленных последователей впал в крайний пессимизм, в неверие в возможности человеческого разума, со всей остротой поставив вопрос о границах «научности» и указав при этом на превосходство «доводов сердца» над «доводами разума». Можно также обратить внимание и на сомнения относительно силы разума в трудах Шефстбери и Хатчесона, которые разуму и трезвому расчету противопоставили бескорыстие «высших чувств», а образцом подлинного постижения сущности бытия считали не науку, а искусство. Однако критика этими мыслителями рациональной гордыни современных им философов не делала погоды и оставалась едва ли заметной.

Первый сильный удар по просветительскому рационализму, как уже отмечалось, нанес Руссо, который, хотя организационно и принадлежал к энциклопедистам, явился весьма последовательным критиком многих тенденций и установок просветительского сознания. Вслед за Руссо с всесторонней критикой рационалистических идей эпохи Просвещения выступил выдающийся немецкий философ И. Кант – младший современник французских просветителей. Критику просветительского рационализма мы находим прежде всего в этике Канта.

С точки зрения Канта, разум и нравственность противоположны друг другу. Истина и добро совместимы разве что в виде исключения. Опора только на разум ведет к аморальности. Не доводы разума, а веления совести должны направлять поступки человека – таков вывод Канта.

Насколько справедлива кантовская критика рационализма философов-просветителей? Действительно ли невозможно соединение разумности и нравственности, истины и добра в одном лице и в одно и то же время? Надо признать, что в ту эпоху, в которую жил и мыслил Кант (эпоху первоначального накопления капитала, экспансии капитализма), разум и нравственность действительно могли выступить в гармонической целостности лишь в порядке исключения. Что значило в ту эпоху быть разумным? Это значило преуспевать в делах, быть богатым. Но сама структура общественных отношений была такова, что богатым можно было стать только за счет другого. А быть нравственным, не отвечать насилием на насилие означало позволять другому жить за твой счет, т. е. быть идиотом. Объективные жизненные условия, по Канту, таковы, что пользоваться в полной мере своим разумом человек может только за счет другого человека. Отсюда возникает потребность во внешнем ограничителе притязаний разума. Таковым ограничителем у Канта выступает Бог.

Свою критику просветительского рационализма Кант дает в весьма широком социальном контексте. Так, на вопрос о том, можно ли ставить перед человечеством задачу преобразования общества на основе требований разума, как это пытались сделать философы-просветители, Кант дает вполне определенный отрицательный ответ. Слишком ограничен человеческий разум, слишком он привязан к сиюминутной выгоде, к миру явлений и ко множеству частных ситуаций, чтобы выступить основой программы общественных преобразований. В такого рода устремлениях разум принесет людям больше вреда, чем пользы. Что же тогда остается делать человеку? Ему остается лишь свой нравственный выбор, совершаемый только за себя и только на своем месте, в соответствии с голосом совести и с полной ответственностью за каждый свой поступок.

А теперь мы спросим самих себя: можно ли было практически преодолеть систему общественных отношений, которая объективно порождала разрыв между истиной и добром, разумом и моралью, и создать принципиально новую, в рамках которой человек мог бы пользоваться своим разумом не в ущерб другому человеку, где разум стал бы нравственным, а нравственность разумной? Теоретически это вполне возможно. Однако реальная практика общественных отношений ни в период жизни и деятельности философов-просветителей, ни в настоящее время этого нигде не подтвердила. В США и сегодня в ходу поговорка: «Если ты такой умный, то почему же бедный?», которая наглядно демонстрирует, что в своем историческом споре с революционной идеологией французских философов-просветителей Кант был прав.

Особо необходимо подчеркнуть, что выдвинутая просветителями рационалистическая теория непрерывного общественного прогресса и вытекающие из нее практические установки на внешнее, механическое преобразование общественной жизни людей (концепция «социальной среды») получили определенно отрицательную оценку у многих представителей самобытной славяно-русской философской традиции. Так, глубоко оригинальный украинский философ Г.С. Сковорода в своей педагогике уже в 50-е гг. XVIII в., т. е. до Руссо, «проповедовал принцип возврата к природе и делал это не случайно, а в полном соответствии со своими теоретическими воззрениями»[187].

В дальнейшем самобытные русские мыслители А.С. Хомяков, И.В. Киреевский, К.С. Аксаков, Ф.М. Достоевский и целая плеяда выдающихся представителей «русского философского ренессанса» – Н.Н. Бердяев, С.Н. Булгаков, Н.А. Флоренский, С.Л. Франк, И.А. Ильин и многие другие с гениальной прозорливостью осмыслили опасность рационалистических притязаний на ускоренное преобразование социальной жизни, первыми в мировой общественной мысли ясно осознали всю катастрофичность попыток изменения человечества и человека посредством перевоссоздания «социальной среды» на основе заранее сконструированного умозрительного плана, проекта. Эти философы стремились к цельному знанию, понимали необходимость дополнения рационального познания внерациональным, сверхрациональным. Они полагали, что скрытые глубины бытия не могут быть постигнуты только лишь посредством сведения мира к логическим понятиям и теоретическим схемам. Обретение смысла бытия, по их мнению, скорее может быть достигнуто в символе, образе – посредством интуиции, внутреннего опыта, силы воображения, духовного просветления и мистического озарения.

Ф.М. Достоевский, например, в ряде своих произведений с присущей ему глубиной показывает, что попытки сторонников преобразования социальной среды найти как можно более простую формулу «табличку», которая позволит обеспечить человеческое счастье, в принципе несостоятельны: общественная жизнь не подвергается каким-либо заранее запланированным, мгновенным улучшениям, а совершенствуется стихийно, постепенно. Это происходит потому, что общество – не механизм, а органическая целостность, имеющая свою внутреннюю логику развития. Всякие произвольно-внешност-ные манипуляции с этой целостностью вредны и губительны.

В сущности русские мыслители поставили вопрос о нравственных «противовесах» и «ограничителях» умозрительно-рациональных проектов преобразования мира, о преодолении «хищническо-механических» (П. Флоренский) устремлений набирающей силу техногенной цивилизации. Итог их критики просветительского рационализма – предупреждение об опасности безудержного технологического активизма (индустриальное насилие над природой) и революционистских социально-утопических экспериментов (политическое насилие над жизнью человека и общества), которое они завещали миру.

Особенно скептическое отношение к рационализму как основному принципу философствования было характерно для русских «космистов». Последние вовсе не удовлетворялись идеалами научной рациональности, а пытались создать новый образ мира как живого целого. Тем самым они предвосхитили современную коэволюционную парадигму науки – идею соразвития человека, социума, природы и выдвинули свою социокультурную альтернативу западноевропейскому антропосоциоцентризму, отрывающему человека от природы, социум от Космоса, западным принципам жизнеустройства, породившим эгоистически-потребительское отношение к миру. Отстаивая идею мира как живого целого, они подготовили почву для утверждения в науке чрезвычайно перспективной и плодотворной гипотезы о самоорганизующемся Космосе, выступающем не как мертвый механизм, а как целостная внутренне организованная система. В этом их непреходящая заслуга.

Похоже, человечеству сейчас как раз необходим такой поворот в мировосприятии, предтечей которого явился русский космизм. Пришло время рассматривать нашу планету не как «мастерскую», а как единый одушевленный организм. Также и общество нужно рассматривать не технократически, как «мегамашину», управляемую из одного центра, а органическую целостность, произвольно-внешно-стные манипуляции с которой вредны и губительны. Представляется, что только при таком подходе к миру можно нащупать новые горизонты бытия и утвердить новые принципы жизнестроения, обеспечивающие необходимые условия выживания человечества.

Чем объяснить разнонаправленность западноевропейской и славяно-русской философских традиций в отношении к рационализму, познавательным возможностям разума? Географически и исторически славянские народы занимали серединное положение между Западом и Востоком с их крайними формами социально-культурных традиций. Славянская культура не только пережила столкновение этих крайних традиций, но и синтезировала их. Отсюда, в частности, «универсализм» и глубина выдающихся русских писателей и мыслителей, их стремление сформировать космоантропоцентрическое миросозерцание, создать цельный образ мира, в котором основополагающими становятся идеи глубинной интеграции, все-ленскость, связанность, гармоничность, органическое единство – всеединство, лад, мир. Сегодня этот «универсализм», безусловно, может способствовать возрождению утраченного техногенной цивилизацией целостного восприятия мира, близости, родства человека и Космоса, стать отправной точкой в утверждении нового пути социокультурного развития человечества в XXI в.

Говоря о судьбе и влиянии идей просветительского рационализма в России, следует вместе с тем подчеркнуть, что в среде русских философов было немало и таких, которые ощущали свое глубокое родство с основными установками и положениями просветительской философии, являлись ее апологетами и последователями. В основном это были представители западнического крыла русской философии, и прежде всего так называемые «революционные демократы». Подобно просветителям, они верили в «бесконечный материальный и духовный прогресс», в науку, которая разрешит все трудности и задачи жизни. Они были некритически привержены идее социализма, восхищались европейской мыслью в ее наиболее радикальных выражениях. Из западной мысли они воспринимали лишь то, что соответствовало их установкам на разрушение существующего порядка жизни, – все упрощенно-отрицательные, нигилистические устремления: атеизм, материализм, социализм, политический радикализм – все самое бунтарское и разрушительное.

Хотя это направление идейно-философской мысли и не явилось магистральной линией в развитии русской философской рефлексии и не все его представители были оригинальными мыслителями, оно, тем не менее, смогло выступить одной из значимых составляющих деструктивных и драматических социальных изменений в истории России XX в. По иронии истории идеи этого, в основе своей западнического, т. е. лишенного сколь-нибудь значительной оригинальности направления, были взяты на вооружение официальной большевистской идеологией. В результате этого подавляющее большинство советских исследователей истории философии считали заслуживающими упоминания только учения революционно-демократического толка, тогда как самобытная русская философия, содержащая в себе множество еще и по сей день не до конца осознанных и осмысленных новых и конструктивных идей, была, начиная с 1917 г. и вплоть до последнего времени, незаслуженно забыта и полностью вытеснена из духовной жизни народов Советского Союза.

Следует подчеркнуть, что идеями Просвещения вдохновлялись не только революционные демократы России, но и революционеры многих других стран, включая народы Азии, Африки и Латинской Америки.

В дальнейшем, по мере обострения противоречий техногенной цивилизации, критика философских идей Просвещения стала приобретать все более радикальный и последовательный характер. В XX в. в условиях экологического кризиса люди все чаще и чаще стали задавать себе вопросы: «К каким социальным последствиям приведет свершающаяся на их глазах научно-техническая революция? Куда идет человечество? Почему колоссальные силы, созданные и приведенные в движение людьми, оборачиваются против самих же людей?»

Такого рода ситуация стимулировала интенсивный пересмотр и переоценку генетически связанных с просветительским рационализмом сциентистско-технократических концепций, в которых наука и техника выступают чуть ли не единственным фактором общественного прогресса, силой, способной обеспечить счастье и процветание людей. В противовес этим концепциям в современных индустриально развитых странах получило необычайно широкое распространение антисциентистское мировоззрение, носители которого, напротив, видят все беды века в развитии науки и техники, в бесчеловечной «рациональности». Например, известные представители франкфуртской школы Адорно и Хоркхаймер в своей работе «Диалектика Просвещения» (1947) предприняли попытку полностью развенчать просветительский рационализм как основной принцип философствования. Данные авторы истолковали просветительский взгляд на мир как мертвящую «рассудочную расчетливость», вырождающуюся ныне в античеловеческое господство «идеологии науки и техники» над общественной жизнью людей. После выхода в свет «Диалектики Просвещения» критика традиционного западноевропейского рационализма, сциентистски-технократического мировоззрения только усиливалась. Так, современный исследователь Дж. Грей, выступая против инструментальной рациональности философов-просветителей, говорит о саморазрушительности «проекта» Просвещения: «Сегодня мы живем среди смутных руин проекта Просвещения, который был господствующим проектом современного периода. Если проект Просвещения… оказался саморазрушительным, то этот факт говорит о завершении современного периода, наследниками которого мы являемся»[188].

В настоящее время многими авторами обосновывается концепция о тоталитарной природе главного детища философии Просвещения – теории общественного прогресса, об эгоистически-по-требительской направленности западноевропейской цивилизации, логический конец которой – тупик саморазрушения. Идея прогресса практически всегда воплощается в системе деспотизма, исходящего из права неограниченного господства и обязанности слепого повиновения ради грядущего совершенства. А само стремление «прогрессистов» к рационализации общественной жизни оценивается как опасная идея опеки, как принудительное управление и руководство людьми во имя эфемерного будущего. Такая точка зрения небезосновательна. Носители «прогрессистского» сознания, убежденные в достоинствах своего проекта, готовы платить любую цену за его реализацию. Из любви к человеку они будут строить концлагеря, во имя «нового мирового порядка» вести бесконечные войны и т. д.

Если поставить вопрос: имеет ли под собой основания критика просветительского рационализма за его стремление к безграничной сознательной и целенаправленной переделке природного и человеческого мира, то приходится, учитывая трагический опыт XX в., ответить на него безусловно положительно. Сегодня практически всем стало понятно, что блестящие обещания философии Просвещения и в целом рационализма не сбылись, что надежды на бесконечный прогресс человечества оказались иллюзорными. Прав российский исследователь Г.Г. Дилигенский, когда пишет, что человек «сумел поставить себе на службу мощные силы природы – и в результате создал угрозу собственной жизни. Он проник в глубочайшие тайны мироздания для того, чтобы породить оружие вселенского уничтожения. Он сотворил несметные материальные и духовные богатства, но сотни миллионов людей живут в нищете и невежестве, а миллионы других мучаются от пустоты и бессмысленности жизни. Он придумал превосходные планы общественных преобразований, но, осуществляя их, столкнулся с результатами, прямо противоположными тем, к которым стремился»[189].

Таким образом, у нас сейчас есть все основания утверждать, что рационалистическая система ценностей, со становлением и развитием которой связаны величайшие достижения западноевропейской цивилизации, к концу нашего столетия оказалась исчерпанной. Обнаружилось, что рационалистический подход к действительности содержит в себе наряду с созидательным разрушительное, деструктивное начало.

В чем же дело? Почему рационализм оказался столь противоречивым и неоднозначным явлением? Дело в том, что рациональное сознание – сознание преобразующее. Его целью является не приспособление к окружающему миру, а изменение, ускоренное преобразование объектов. Вместе с тем это сознание очень редко поднимается до такого уровня развития или глубины проникновения в сущность вещей, чтобы просчитать и предвидеть все последствия своего преобразующего вмешательства в природную и социальную среду. В результате процесс преобразований зачастую осуществляется вопреки природе объектов, внутренней логике их бытия.

Рациональное сознание ориентируется на моделирование реальности в системе понятийных конструкций, надстраивающихся над обыденными представлениями о мире, создает особое царство Разума, очищенное от эмпирической случайности, – мир идеальных сущностей. Последний, как в этом убеждают факты, имеет устойчивую тенденцию отчуждаться от мира реально живущих и действующих людей, замыкаться в себе самом, превращаться в нечто самодовлеющее. Следствие этого – оценка противостоящего мира не в его собственных терминах, а в терминах, которые смогли бы привести этот мир в соответствие с миром идеальных конструкций, позволили бы его преобразовать. В практике общественной жизни рациональное сознание оборачивается огрублением, унификацией, сведением сложных социальных процессов к абстрактным сущностям, стремлением вогнать жизнь людей в определенную формулу, уравнение.

Рационализм непосредственно смыкается с технократизмом, в основе которого лежит функциональный подход к миру и человеческой личности, недооценка человеческого фактора, примат частной цели над смыслом. Полем деятельности технократического подхода является не человеческая история, а организация, не идея, обращенная к сознанию и совести людей, а техника, позволяющая эффективно управлять ими. Для технократа человек – это не личность, обладающая свободой выбора и чувством собственного достоинства, а обучаемый и программируемый компонент системы, средство, а не цель. Технократы ставят знак равенства между социальными и чисто техническими процессами, переносят закономерности функционирования технических систем на социальную жизнь людей. «Техническая» рациональность отбрасывает как иррациональную категорию ответственности (и связанные с нею идеи вины, совести, покаяния и т. д.). В лучшем случае они трактуют ее как ответственность за воплощение в жизнь рациональной программы, идеи. Аморализм – неизбежное следствие такой рациональности.

Некоторые противники критики рационализма утверждают, что, напротив, все наши беды проистекают от недостатка рационализма. Действительно, если иметь в виду некий идеальный, доведенный до совершенства рационализм, который в состоянии охватить бытие мира и человека в целом и во всех частностях, предвидеть все, включая даже самые отдаленные последствия своего вмешательства в окружающую природную и социальную среду, который может все уладить и разумно устроить на этой земле, то они правы. Но такого рационализма история, к сожалению, не знала. А та рациональность, которая нам известна, далека от совершенства, таит в себе многие угрозы и опасности. Хотя человек посредством ее может оказывать определенное, даже очень сильное целеволевое воздействие на мир, но в целом окружающая действительность остается для него пока непредсказуемой и неподконтрольной. Если уж быть до конца последовательным, то необходимо констатировать, что рациональная практика по отношению к природе обернулась опасностью глобальной экологической катастрофы, а по отношению к общественной жизни – постоянно воспроизводящейся тенденцией насилия над личностью, формирования тоталитарных режимов. Сказанное, разумеется, вовсе не означает, что необходимо отказаться от прогресса, разума, от стремления к совершенству. Это в принципе невозможно и ненужно: стремление к трансцендентному, к идеалу внутренне присуще природе человека, имеет онтологическую укорененность в его бытии.

В свое время выдающийся русский мыслитель В. Соловьев, много сделавший для утверждения ценности и необходимости идеала, резко противопоставил ложные «внешние общественные идеалы», не основывающиеся на коренных свойствах и законах природного и человеческого мира, и общественные идеалы, учитывающие несовершенства мира и человека и не отрицающие прошлого и настоящего во имя умозрительных, инженерных схем прогресса, т. е. идеалы, органически вытекающие из традиций и исторического опыта народа. Согласно Соловьеву, общественный идеал должен иметь объективные основания в самой природе вещей. Гуманистическое начало, солидарность, уважение к правам и достоинству личности, к свободе нельзя привнести в социальную жизнь извне. Общественная правда не выдумывается отдельными мыслителями (к чему так усиленно стремились философы-просветители и их последователи), а коренится во всенародном чувстве.

Задача состоит не в том, чтобы отказаться от прогресса, а в том, чтобы направить прогрессистские устремления в гуманистическое русло, научиться сообразовывать их с природой и потребностями живого и действующего «здесь и теперь» человека, с возможностями его полноценного развития и устроенностью в этом мире. А если выразиться более определенно, то речь должна идти о том, чтобы сформировать принципиально новый подход к окружающему миру.

В утверждении такого подхода к окружающей действительности призвана, как нам представляется, сыграть существенную роль формирующаяся в самое последнее время новая (постклассическая) рациональность, которую можно определить как гуманистическую рациональность.

Гуманистическая рациональность исключает какие бы то ни было попытки раз и навсегда все предусмотреть и разумно устроить. Постижение действительности понимается ею как бесконечно «ветвящийся» многовариантный и дивергентный процесс, характеризующийся необратимостью и непредсказуемостью последствий всякого человеческого выбора и поступка. Оптимальной в данном контексте может стать лишь та стратегия, которая предполагает осознание личной ответственности человека за совершенный им выбор, включает в себя рефлексию над содержанием и мерой ответственности. В этом случае рациональность (как и разум в целом) становится средством осознания изначальной ответственности человека за свои поступки, рациональность и ответственность как бы меняются местами: ответственность становится первичной по отношению к рациональности. Это означает попытку установить пределы вмешательства человека в естественную динамику природы, общества, культуры, поставить наряду с вопросами «как?» и «почему?» телеологический вопрос «зачем?».

Отсюда – отход новой рациональности от «ценностно-нейтрального» исследования, от трактовки объективности, основанной на отделении ценности от истины, знания о субъекте от знания об объекте, и вместе с тем включение ее в сферу своего интереса эко-этно-социо-антропо-исторической проблематики. Вопрос состоит в том, как утвердить ориентацию сознания на постепенность, преемственность осуществляемых изменений, когда учитывается цена преобразований, революций, радикальных реформ.

Теперь, в начале XXI в., перед человечеством со всей остротой встает грандиозная по своим масштабам задача – сформировать целостное мировоззрение, в фундаменте которого будет лежать как рационально-научное, так и внерациональное (включая и образное) восприятие действительности, выработать цельное знание, где «мир», «космос», «человек» воспринимались бы как органическая живая целостность. Поэтому гуманистическая рациональность только в том случае будет соответствовать современным потребностям, если она сможет вобрать в себя и другие, внерациональные формы освоения мира, признать их разнообразие и равноправие, перейти от рациональной к рационально-образной картине мира. В наше время лишь синтез философии разума и философии сердца может дать достойное человека отображение мира в его сознании, стать надежной основой для поведения. Как у гармонически развитых людей рациональное и внелогическое восприятие реальности находятся в известном равновесии, так и в человеческом познании в целом оба эти источника знания должны органически сочетаться и дополнять друг друга.

В любом случае, однако, если люди хотят полноценно жить на этой земле, то им придется опираться на такую духовность, которая ориентируется не только на объективно-научные знания, науку и технику как орудия покорения и преобразования мира, но и на высокие нравственные нормы, которые должны содержать в себе понимание добра и красоты, уникальности природы и самоценности человеческой жизни.

Глава 8

Немецкая классическая философия

Общая характеристика немецкой классической философии

Немецкая классическая философия XVIII–XIX вв. – это новый и закономерный этап развития западноевропейской философии Нового времени. Ее формирование надолго обеспечило Германии интеллектуальное господство в мире.

Традиционно к данному течению относят философские учения И. Канта, И. Фихте, Ф. Шеллинга, Г. Гегеля и Л. Фейербаха. Этих мыслителей сближают общие идейно-теоретические предпосылки, преемственность в постановке и разрешении мировоззренческих проблем, определенные сквозные философемы.

Немецкая классическая философия продолжила и довела до логического конца основополагающие идеи новоевропейского рационализма, стремясь максимально полно выявить потенциальные возможности Разума посредством анализа проявлений этих возможностей в различных областях: познавательном процессе, достижении свободы, становлении и самоопределении личности, развертывании исторического процесса и т. д. Она сохранила культ Разума и сформулировала девиз «Разум, вперед!». Вместе с тем в постановку и разработку философских проблем, а следовательно, и в содержание новоевропейского рационализма немецкая классическая философия внесла свои коррективы, предложив в философских концепциях своих представителей целый ряд оригинальных вариантов решения этих проблем.

Оставляя в центре внимания проблемы гносеологии, что было характерно для философии Нового времени в целом, немецкая классическая философия, начиная с И. Канта, совершенно иначе определила центральную гносеологическую проблему: вместо вопроса «что познается?» она поставила вопрос «как и с помощью чего познается?» Представители немецкой философской классики сделали вывод о том, что процесс познания – это не произвол, в ходе которого познающий субъект реализует свои заблуждения и затемняет истину, а процесс, который имеет свою внутреннюю логику и свои закономерности. Немецкие философы стремились построить теоретическую модель познавательного процесса, определив его универсальные механизмы.

Немецкая классическая философия открыла процессуальность познания, исключив его понимание как одномоментного акта. Она предложила рассматривать познание: а) как самостоятельный процесс; б) как активную творческую деятельность, где познающий субъект выполняет конструктивную функцию.

Несмотря на ряд качественных отличий от предшествовавших ей доктрин новоевропейских мыслителей, немецкая классическая философия остается в пределах научного рационализма, она безгранично верит в науку. Модель математического естествознания, предложенная еще Декартом, является для нее образцом научной рациональности и отсюда стремление немецких мыслителей построить философию и этику по образцу точных наук. А по мнению Гегеля, и религия может быть представлена в рационализированной форме, поскольку с помощью разума можно познать даже Бога. Хотя такие представители немецкой философской классики, как Кант и Гегель, говорили об ограниченности науки, это означало лишь то, что теоретический разум (наука) не может охватить все многообразие объектов, их деталей и форм проявления, но у науки нет ограничений в способности проникать в сущность объектов и процессов мира.

Открыв, что процесс познания – это закономерный процесс, содержащий в себе определенные способы мышления, способы интеллектуальной деятельности, немецкая классическая философия, прежде всего в лице Гегеля, сделала вывод о том, что эти способы можно менять, вводя новые исходные принципы. Она заменила формальную логику логикой диалектической, позволяющей по-новому увидеть и объяснить мир.

Изменив статус познающего субъекта, закрепив за его разумом творческие способности, немецкая классическая философия пришла к заключению о том, что индивидуальный разум не является абсолютно автономным, самодостаточным, что он детерминирован социокультурными и социально-историческими условиями, в которых живет личность. Познающий субъект исторически изменчив.

Разрабатывая свои варианты гносеологии, немецкая классическая философия не смогла выйти за рамки новоевропейского понимания соотношения объекта и субъекта познания, которое предполагало их противостояние. Восприняв декартовское понимание истины как всеобщего, универсального, общезначимого знания, она вынуждена была вынести за скобки познавательного процесса все субъективное, индивидуальное, отделяя друг от друга субъект и объект. Попытка преодолеть их противостояние была предпринята Гегелем, утверждавшим, что субъект может мысленно слиться с объектом. Но гегелевских аргументов было явно недостаточно для преодоления устоявшихся представлений.

Следуя традициям новоевропейского рационализма, немецкие мыслители признали разум основным измерением человеческого бытия. Все остальные проявления духовной сферы ставились ими под контроль разума, даже эгоизм, по их мнению, должен стать разумным. Немецкая классическая философия продолжает придерживаться принципа антропоцентризма. О чем бы ни говорили немецкие мыслители: о душе, духе, свободе, истории И Т.Д., они имели в виду человека. Четко формулируя задачи своей философии, И. Кант, например, считал ключевым для нее вопрос «Что есть человек?».

Представители немецкой классической философии сохранили за проблемой свободы статус одной из центральных философских проблем. Как и другие новоевропейские мыслители, они рассматривали ее в соотнесенности с необходимостью, но при этом расширили понимание самой необходимости. Ее трактовка выходит за рамки природной необходимости и дополняется необходимостью социальной. Необходимость и свобода больше не противостоят друг другу, а находятся в единстве, взаимопредполагают друг друга. Немецкая классическая философия разделяла позиции новоевропейского активизма, но она рассматривала последний не как внешний активизм, ориентированный главным образом на изменение окружающего мира, а прежде всего как активизм внутренний, сконцентрированный в познавательном процессе, а также в процессе личностного самоопределения и становления.

В сфере философии истории представители немецкой классической философии не только поддерживали линейно-прогрессистскую модель общественного развития, но и философски ее обосновывали. Так, согласно Гегелю, история разумна, она – закономерный процесс, причем процесс всемирно-исторический, поскольку каждый народ проходит в своем развитии определенные этапы. По мнению

Фейербаха, история – это прогрессивный процесс, в основе которого лежит смена религий, которые, в свою очередь, являются продуктами человеческого разума. Но если Разум, раскрывая исторические закономерности, строит проекты социальных преобразований, то эти проекты истинны и достойны практического воплощения. Тем самым в рамках немецкой классической философии Разум приобрел черты конструктора, преобразователя мира и человеческой истории.

Целый ряд положений немецкой классической философии вышел за рамки философских концепций ее представителей, был активно использован для создания проектов революционного преобразования общества, обоснования политической практики ряда государств.

Философия Иммануила Канта

Иммануил Кант (1724–1804) – ученый и философ, является родоначальником немецкой классической философии. Свою долгую восьмидесятилетнюю жизнь Кант безвыездно провел в родном Кенигсберге в Восточной Пруссии. Отец его был небогатым ремесленником. Будущий мыслитель получил образование в протестантской школе. Закончив богословский факультет Кенигсбергского университета, он несколько лет проработал домашним учителем в богатых семействах, затем до конца своих дней занимался научно-философской и преподавательской деятельностью в стенах университета родного города: в 1755–1770 гг. был доцентом, а в 1770–1796 г. – профессором. Его жизнь была бедна внешними событиями, но зато отличалась поразительным внутренним богатством. Отличаясь пунктуальностью, он достиг высочайшей упорядоченности в личной и общественной жизни (местные жители могли сверять свои часы по ежедневным прогулкам, на которые философ отправлялся в одно и то же время). С детства И. Кант отличался слабым здоровьем. Однако благодаря строгой самодисциплине и аскетическому образу жизни он дожил до глубокой старости.

Иммануил Кант

В интеллектуальном развитии Канта выделяют два периода: до-критический (примерно до 1770 г.) и критический. Основными работами первого периода являются «Всеобщая естественная история и теория неба» (1755), «Наблюдения над чувством прекрасного и возвышенного» (1764). Главные произведения критического периода – «Критика чистого разума» (1781), «Критика практического разума» (1788), «Критика способности суждения» (1790).

Докритический период. Данное название не означает, что в этот период Кант не обращается к критике определенных идей и взглядов. Напротив, он всегда стремился к критическому освоению самого различного мыслительного материала. Для Канта характерно серьезное отношение к любому авторитету в науке и в философии, о чем свидетельствует одна из первых его печатных работ – «Мысли об истинной оценке живых сил» (1749), написанная еще в студенческие годы. В ней Кант ставит вопрос: можно ли критиковать великих ученых, великих философов? И приходит к выводу, что можно, если у исследователя есть аргументы, достойные аргументов оппонента[190].

В первый период творчества интересы Канта носят преимущественно естественнонаучный и натурфилософский характер: он выступает прежде всего как крупный ученый – астроном, физик и т. д. В 1754 г. Кант публикует статью, на конкурсную тему Прусской академии наук: «Исследование вопроса, претерпела ли Земля в своем вращении вокруг оси, благодаря которому происходит смена дня и ночи, некоторые изменения со времени своего возникновения». В ней он приходит к выводу о том, что Земля в своем вращении испытывает замедление, вызываемое приливным трением вод Мирового океана. Суть идеи Канта в том, что под воздействием Луны морские приливы перемещаются с востока на запад, т. е. в направлении, противоположном вращению Земли, и тормозят его. В этом же году мыслитель публикует еще одну статью – «Вопрос о том, стареет ли Земля с физической точки зрения». Процесс старения Земли не вызывает у Канта сомнений. Все сущее возникает, совершенствуется, затем идет навстречу гибели. Земля, конечно, не составляет исключения. Эти статьи были прелюдией к его главному трактату до-критического периода.

В 1755 г. появился кантовский трактат «Всеобщая естественная история и теория неба». Книга вышла анонимно, хотя Кант не делал из своего авторства особого секрета. В ней он обосновывал гипотезу о естественном происхождении Солнечной системы (она вошла в науку как гипотеза Канта) – догадки о развитии и гибели звездных миров. До Канта господствовал взгляд, согласно которому природа не имеет истории во времени. В XVII в. естествоиспытатели (в том числе Галилей и Ньютон) были убеждены в Божественном происхождении небесных светил. Основной же смысл книги Канта в том, чтобы показать, как под воздействием чисто механических причин из первоначального хаоса материальных частиц могла образоваться наша Солнечная система. Его космогоническая гипотеза исходит из принципа: «Дайте мне материю, и я построю из нее мир, т. е. дайте мне материю, и я покажу вам, как из нее должен возникнуть мир»[191].

Ранний Кант – деист: он отрицает за Богом роль зодчего Вселенной и видит в нем всего лишь творца того хаотичного вещества, из которого по законам механики возникло современное мироздание. Происхождение и творение мира – дело не мгновения, а вечности. Оно однажды началось, но никогда не прекратится. Кантовская Вселенная – расширяющаяся: на ее периферии все время возникают новые миры, а старые гибнут. Кант предсказывает гибель и нашей планетной системы. Современная наука, конечно, не приемлет многих положений космогонической гипотезы Канта. Но главная его философская идея – историзм, идея развития – остается незыблемой.

Естественнонаучные проблемы еще долгое время будут доминировать в духовном мире Канта. Но наряду с ними проявляется и интерес к философии. В докритический период философские интересы мыслителя отражены в ряде его работ: «Новое освещение первых принципов метафизического познания», «Применение связанной с геометрией метафизики в философии природы», «Опыт введения в философию понятия отрицательных величин», «Наблюдения над чувством прекрасного и возвышенного» и др.

В этих публикациях философские поиски Канта сосредоточены на следующих проблемах:

– обоснование необходимости метафизики для понимания первопричин наблюдаемых явлений и познания их законов;

– критика некоторых положений формальной логики;

– выяснение возможности очевидных доказательств богословских и моральных истин;

– изучение мира человеческих чувств через призму двух категорий – прекрасного и возвышенного и т. д.

Необходимо отметить роль, которую сыграли в творческой биографии Канта, Ж.Ж. Руссо и Д. Юм. Они, по словам философа, помогли ему пробудиться от «догматического сна»[192]. Если через призму законов механики Ньютона молодой мыслитель пытался проникнуть в загадки беспредельного мира, то парадоксы Руссо помогли ему заглянуть в тайники человеческой души. Английский философ Юм повлиял на теоретико-познавательные поиски Канта, побудил его к пересмотру ряда концептуальных метафизических положений.

В черновых записях, относящихся к периоду работы над «Наблюдениями», Кант (вслед за Руссо) подходит к проблеме отчуждения, т. е. превращения результатов деятельности человека в нечто чуждое и враждебное ему. На примере науки Кант показывает, как благо может превратиться в зло. «Вред, приносимый наукой людям, состоит… в том, что огромное большинство тех, кто хочет в ней себя проявить, достигает не усовершенствования рассудка, а только его извращения, не говоря уже о том, что для большинства наука служит лишь орудием для удовлетворения тщеславия»[193]. По мнению Канта, наука в современном ему обществе заражена двумя болезнями. Имя одной – узость горизонта, однобокость мышления, имя другой – отсутствие достойной цели. Наука нуждается в верховном философском надзоре. Ученый становится своего рода одноглазым чудовищем, если у него отсутствует философский глаз. Это опасное уродство состоит в том, что человек замыкается в какой-то одной области знаний. Такого ученого (одноглазого, по образной характеристике Канта) можно назвать циклопом. Он – эгоист науки, и ему нужен еще один глаз, чтобы посмотреть на вещи с точки зрения других людей. На этом основывается гуманизация науки, т. е. человечность оценок. «Второй глаз, – считает Кант, – это самопознание человеческого разума, без чего у нас нет мерила величия наших знаний»[194]. Перед собой Кант ставит задачу преодоления пороков современной ему науки. «Если существует наука, действительно нужная человеку, то это та… из которой можно научиться тому, каким надо быть, чтобы быть человеком»[195]. Это признание имеет для мыслителя принципиальную важность. Он навсегда расстается с ученой спесью просветителя, любующегося своим многознанием, боготворящего всесилие науки. Ценность знания определена нравственной ориентацией; та наука, которой хочет посвятить себя философ, – наука людей. Отныне в центре философских исканий Канта – проблема человека, но к ней мыслитель в полном ее объеме сможет обратиться лишь на склоне лет. Это объясняется тем, что для Канта вопрос «Что есть человек?» не носит беспредпосылочного характера, к проблеме человека ведет тернистый и долгий путь философских исканий.

В этот же период у мыслителя складывается, по его словам, «неудачный роман» с метафизикой, длившийся всю жизнь. Он волею судеб «влюблен в метафизику», хотя она редко выказывает ему свое «благоволение»[196]. Работая в университете, Кант наряду с другими курсами читал и курс метафизики, его мучили «проклятые» метафизические вопросы – о сущности мира, Бога, души. Но чем дальше, тем яснее становилось, что ответы на них нельзя получить умозрительным путем. Поэтому Кант мечтает о перевоспитании «своей возлюбленной», он хочет видеть ее «спутницей мудрости», очерчивающей границы познания.

Критический период. Трансцендентализм философии И. Канта. В 1770 г. выходит работа Канта «О формах и принципах чувственно воспринимаемого и умопостигаемого мира». Она знаменует начало критического периода его творчества. В ней мыслитель затрагивает те проблемы, которые станут центральными во всей его философии. Но поставить проблемы недостаточно. В одном из писем в 1772 г. он пишет о задуманной книге «Границы чувственности и рассудка». Дату того письма (21 февраля 1772 г.) принято считать началом работы над главным философским произведением Канта. Будущая книга должна дать «ключ к тайне всей метафизики». Чтобы ее написать, Канту понадобилось 9 лет. Лишь в мае 1781 г. «Критика чистого разума» увидела свет. Прежде чем познакомиться с фундаментальными идеями книги Канта, необходимо раскрыть суть критического периода.

Второй период творчества Канта назван «критическим» не только потому, что названия основных произведений, созданных на протяжении этого периода, начинаются словом «Критика». Дело в другом: Кант поставил перед собой задачу провести критический анализ всей предшествующей ему философии, противопоставить критический подход при оценке познавательных возможностей и способностей человека господствовавшему до него догматическому подходу. Кант осуществил коренной переворот в постановке и решении философских проблем. В средневековой философии и философии эпохи Возрождения ядром философских систем являлась онтология – учение о бытии. Философы Нового времени перенесли основной акцент на вопросы гносеологии. Однако в центральной проблеме гносеологии – взаимодействии субъекта и объекта – до-кантовскую философию преимущественно интересовал анализ объекта познания. Кант же делает предметом философии специфику познающего субъекта, уяснение возможностей и границ познавательных способностей человека. Сам Кант сравнивал свой подход с революцией, совершенной Н. Коперником. Своеобразие переворота, произведенного Кантом, состояло в том, что мыслитель предложил центр рассмотрения перенести (подобно тому, как Н. Коперник переместил центр мира) с того, «что познается» (предмет познания), на то, «с помощью чего и как познается» (познавательные способности человека). В результате кантовского переворота в философии изучение познавательных способностей становится важнейшей философской темой. Таким образом, гносеология, или учение о познании, оказывается отправным пунктом кантовской системы философии. Для прояснения исходного пункта философии мыслителя необходимо вспомнить и исторический спор рационалистов и эмпириков. Кант признал справедливость суждений эмпириков, утверждающих опытную природу нашего знания, но отклонил их идею о разуме как о «чистой доске», на которой лишь природа оставляет свои знаки. Идея рационалистов о существовании врожденных идей также не была им принята, хотя в ней он усмотрел некоторый плодотворный смысл. Канту удалось осуществить синтез двух противоположных позиций, удержав в этом синтезе истину каждой из них и отклонив то, что, на его взгляд, являлось ложным.

Основные концептуальные положения «Критики чистого разума» в сокращенном виде могут быть представлены следующим образом.

1. «Критика» для Канта – это уяснение возможностей и границ познавательных способностей человека. Одной из таких способностей является то, что у мыслителя получило название «чистого разума». Чистый разум – это способность к теоретическому, т. е. научному мышлению. Этим он отличен от практического разума – способности человека строить отношения с другими людьми, определенным образом вести себя. Согласно Канту, как теоретический, так и практический разум имеет свои возможности и пределы, в рамках которых они только и могут быть признаны компетентными. Они не только взаимно ограничивают друг друга, но и заключают ограничения внутри себя. Последнее означает, что разум, как и все другие познавательные способности человека, имеет свою внутреннюю структуру и закономерности функционирования. Следовательно, эти способности могут быть изучены строго научно, а гносеология должна быть построена как точная наука, на манер математического естествознания. Решая задачу создания гносеологии, отвечающей критериям научности, Кант поступал в соответствии с духом эпохи. Одной из особенностей новоевропейской культуры является такое понимание научного знания, которое исключает из науки всякий субъективный произвол и делает ее общеобязательным, всеобщим и необходимым знанием. Заложенный Декартом взгляд на общеобязательный и в этом смысле «безличный» характер научного познания получил у Канта дальнейшее развитие. Мыслитель переносит подход, примененный до него в области естествознания, на ту сферу, которая издавна была прерогативой метафизики.

2. Кантовская философия, по определению самого автора, есть философия трансцендентальная. Вл. Соловьев по этому поводу писал: «Трансцендентальное значение принадлежит всем априорным условиям опыта (функциям воззрения и рассудка, которые не вытекают из опыта, а определяют его), а также идеям в их истинном смысле как принципам и постулатам разума; наука, изучающая эти априорные основы всего существующего, есть трансцендентальная философия, или (истинная) метафизика, – так именно обозначал Кант свою философию…»[197]. Трансцендентальная философия должна быть противопоставлена философии трансцендентной, т. е. «запредельной», – философии, берущейся рассуждать о вещах, которые никак не могут быть представлены ни в чувственности, ни в рассудке, ни в разуме, а являются предметом веры. Предметы же веры необходимо вынести за скобки научной философии. Вера – это сугубо личное дело, она у каждого своя. Точно также у каждого свой опыт. Поэтому опытное знание, как и объекты веры, не могут быть предметом научной, т. е. общезначимой, философии. Следовательно, статусом универсального, общечеловеческого, не зависящего от индивидуальных различий людей обладает то, что не является предметом веры, с одной стороны, и то, что не связано непосредственно с опытом, – с другой.

Именно эта сфера, лежащая между верой и опытом, может быть исследована научно. Она есть предмет трансцендентальной философии. Выводы такой философии могут быть восприняты всеми людьми так же, как ими воспринимаются истины естествознания.

3. Кант считает, что познающий субъект определяет способ познания и контролирует предмет знания. В философии Нового времени до Канта субъективное начало рассматривалось как помеха на пути к истинному знанию, как то, что искажает и затемняет действительное положение вещей (например, бэконовское учение об идолах). У мыслителя возникает задача: установить различие между субъективным и объективным элементами знания в самом субъекте, на его различных уровнях. Кант переосмысливает само понятие субъекта и впервые различает в самом субъекте два уровня: эмпирический (опытный) и трансцендентальный (находящийся по ту сторону опыта).

К эмпирическому уровню он относит индивидуально-психологические особенности человека, к трансцендентальному – надындивидуальное начало в человеке, т. е. всеобщие определения человека как такового, человека как представителя человечества.

4. Одна из основных проблем «Критики…» – как возможно достоверное научное знание. Эта проблема конкретизируется у Канта в три частные проблемы: как возможна математика, как возможна физика (естествознание) и как возможна метафизика (философия). Ко всем этим областям знания Кант применяет различный подход. Он уверен в научном характере математики и естествознания. Кант считает, что достоверное знание носит объективный, т. е. всеобщий и необходимый, характер.

Данные особенности научного знания, считает Кант, обусловлены структурой трансцендентального субъекта, его надындивидуальными качествами и свойствами («как человека вообще»). Познающему субъекту по природе присущи некоторые доопытные формы подхода к действительности: формы наглядного созерцания или чувственности (пространство и время) и формы рассудка. Интересна аргументация Канта по поводу априорности форм наглядного созерцания. Мыслитель задается вопросом: как возникает знание о мире. По мнению Канта, его источником выступает чувственный опыт, формирующийся из чувственных восприятий, которые являются результатом воздействия «вещей самих по себе» на нашу чувствительность. Чувственный опыт дает бесформенный, хаотичный материал, воспринимаемый нами благодаря априорным формам чувственности. В чем же их априорность? Органы чувств дают нам образы единичных вещей. Эти образы возникают как результат непосредственного контакта наших рецепторов с внешними предметами. Посмотрим, все ли в содержании чувственного образа обязано контакту с внешним миром. Мыслитель утверждает, что если исключить из образа все его отдельные свойства (цвет, форму, запах, вкус и т. д.), то кое-что все-таки останется. Останется пространство и время. Действительно, всякое впечатление воспринимается нами как определенным образом расположенное во времени и в пространстве, сами же по себе пространство и время не являются предметами впечатлений, а скорее условиями, обеспечивающими возможность располагать впечатления определенным образом.

Пространство, согласно Канту, не может быть чувственным образом, результатом внешнего опыта, скорее наоборот, всякий чувственный опыт реализуется в пространстве. Там, где нет пространства, вообще нельзя говорить о внешнем опыте. Чтобы мы могли образовать чувственный образ, например дома, стола и т. д., мы должны иметь представление о пространстве как о предварительном условии любого чувственного образа. Следовательно, представление о пространстве имеет неэмпирическое (неопытное) происхождение. Мы можем вообразить себе пространство без предметов, но мы никогда не сможем представить себе предмет, который не был бы расположен определенным образом в пространстве. Аналогичные рассуждения приводит Кант и относительно времени. Чем же являются пространство и время, если выяснилось, что представления о них носят неэмпирический характер? Они не относятся к внешнему миру, иначе они постигались бы эмпирическим опытным путем, обычным для предметов этого мира. Но если они не относятся к миру внешнему, тогда они принадлежат к миру внутреннему, являются свойствами не объекта, а субъекта. Этот вывод и делает Кант. Пространство и время – не явления объективного мира, а формы упорядочивания впечатлений, которыми обладает субъект. Благодаря наличию таких предварительных (априорных) форм организации чувственного опыта впечатления, получаемые нами, не сливаются в неразличимый хаос, а располагаются в определенном порядке и последовательности. Этот порядок мы и называем пространством, а последовательность – временем. Таким образом, хотя все чувственные впечатления и имеют своим источником внешнее воздействие, их организация в определенную «картину», образ мира подчиняется закону функционирования субъективных способностей человека. Содержание образа оказывается эмпирическим по происхождению, но его форма (его способ организации) выступает как априорная и субъективная. Неожиданный аспект в кантовской доктрине a priori был выявлен К. Лоренцом – выдающимся австрийским ученым XX в., основоположником науки о поведении животных (этологии). Лоренц убежден, что основные идеи этой доктрины служат серьезным методологическим подспорьем для естествоиспытателя. Одной из таких идей он считает «великое и фундаментальное открытие Канта, суть которого в том, что человеческое мышление и восприятие обладают определенными функциональными структурами до всякого индивидуального опыта». Именно эта идея является принципиально важной для исследования миро-ориентации не только человека, но и, как утверждает Лоренц, всех живых существ. Ученый считает, что живое существо активно строит свое отношение с окружающей средой на основе генетически предопределенной программы. Тот, кто знаком с врожденными реакциями живых организмов, согласится с предположением, что априорная структура организации чувственного опыта существует в силу наследственной дифференциации[198].

Надо иметь в виду и тот факт, что современная теория познания и методология науки вынуждены признать существование предпосылочных структур научно-познавательной деятельности. Наука и шире – познание и сознание вообще – не могут не опираться на некоторые отправные предпосылки, идеализации, модели действительности, не сводимые ни к эмпирическим, ни к логическим истинам. Это в определенном смысле означает, что мы должны признать правоту концепции a priori Канта[199]. Априорные формы чувственности – пространство и время – создают предпосылки истинности математического знания. Мы воспринимаем мир не хаотически, а в определенной временной упорядоченности. Именно это и рождает способность к счету, а вместе с тем и возможность арифметики. Аналогичным образом пространственная упорядоченность нашего восприятия есть условие и гарантия истин геометрии. Следовательно, пространство и время как формы упорядочения мира суть условия возможности математики как строгой науки.

Доопытные формы чувственности создают предпосылки достоверности математического знания. Реализация этих предпосылок связана с деятельностью рассудка и его априорных форм. Рассудок – это мышление, оперирующее понятиями и категориями. Категории – предельно общие понятия, как бы скелет познания; только потому, что они существуют, возможно «чистое» естествознание. Кант в этой связи разрабатывает систему категорий рассудка:

1) категории количества: единство, множество, всеполнота;

2) категории качества: реальность, отрицание, ограничение;

3) категории отношения: субстанция и акциденция, причинность и зависимость, общение (взаимодействие между действующим и подвергающимся действию);

4) категории модальности: возможность – невозможность, бытие – небытие, необходимость – случайность.

Необходимо обратить внимание на трехчленное деление каждой группы категорий. Здесь явно проглядывает будущая гегелевская триада – тезис, антитезис, синтез. Некоторые категории взяты в единстве со своими противоположностями. Это еще один шаг к Гегелю. Каждая категория дает производные понятия меньшей общности. Категория причинности, например, дополняется понятиями силы, действия, страдания; категория общения – понятиями присутствия, противодействия и т. д. Кант говорит, что при желании он мог бы представить во всей полноте «родословное древо чистого рассудка», но он не делает этого, чтобы не отвлекаться; его задача – изложить не полноту системы, а полноту ее принципов. Рассудок, по Канту, выполняет функцию подведения многообразного чувственного материала, организованного с помощью форм созерцания, под единство понятий и категорий и, таким образом, обусловливает объективность знания. Но что же создает возможность для такой деятельности рассудка? Что объединяет все понятия и категории в целостность, что приводит их в действие? Кант отвечает на эти вопросы ссылкой на дисциплину рассудка или ума. Он рассматривает ее не как внешнюю дисциплину, а как то, что неотъемлемо присуще самому рассудку. В свою очередь, рассудок и свойственная ему дисциплина – свидетельство того, что человеческая личность существует как целостность, способная сохранять себя самое. Человек, сохраняющий последовательность мышления и поведения, есть личность. Единство, присущее личности, Кант называет «синтетическим единством трансцендентальной апперцепции». За этим выражением скрывается не что иное, как дальнейшее развитие в новых условиях декартовского принципа cogito. Это единство самосознания, т. е. сохранение субъектом своего внутреннего, ничем внешним не обусловленного тождества: «Я» = «Я». Единство самосознания есть условие познания и свидетельство здравого человеческого ума. Пока мы люди, мы стремимся сохранить последовательность мысли, значит, мы способны быть разумными существами, способны постичь истины науки.

5. Чтобы ответить на вопрос «Как возможна наука?», необходимо представлять весь процесс познания, осуществляемого трансцендентальным субъектом, не ограничиваясь лишь формами созерцания и рассудка. Согласно Канту, вне человека существуют вещи сами по себе. Действуя на органы чувств, они порождают многообразные ощущения, которые упорядочиваются априорными формами чувственности и приобретают характер восприятий. Деятельность рассудка придает им всеобщий необходимый характер. Лишь таким путем вещи сами по себе становятся достоянием сознания субъекта и его мышления. Но этого недостаточно. Чтобы нечто могло быть познано, оно должно быть помыслено. Непомысленная вещь не может быть познана. Кант различает понятия «помыслить» и «познать». Научно-теоретическое познание имеет дело с мыслимыми предметами, например понятиями математики и математического естествознания. Как же человек мыслит нечто, чему нет прямых аналогов в чувственно воспринимаемом мире, например, такие понятия, как «число», «сила», «масса», «точка» и др? Для этого существует специальная познавательная способность – продуктивное воображение. Кант тем самым считает, что теоретическое познание предполагает конструктивную деятельность сознания. Ученый сначала мысленно конструирует нечто и затем познает то, что помыслено.

Мыслимые и познаваемые вещи – это, с точки зрения Канта, феномены или явления. За явлениями стоят «вещи сами по себе», как они есть, ноумены. Наукой познаются лишь феномены, а не ноумены, поскольку вещь сама по себе во всей своей полноте не может быть представлена в сознании. Теоретическое познание вещи самой по себе, вне конструктивной деятельности продуктивного воображения, невозможно. Данное положение вызвало множество откликов как позитивного, так и негативного толка, особенно в русской литературе. Это объясняется тем, что его выражение «вещь сама по себе» было переведено буквально и неточно – «вещь в себе». В этой связи гносеологическая позиция Канта была обозначена как агностицизм. Только в последнем издании «Критики чистого разума» (1994) был введен адекватный русский эквивалент кантовского термина – «вещь сама по себе». Редакторы и переводчики этого издания полагают: «Выражение… “вещь в себе” не только искажает кантовское понятие, но в известной мере мистифицирует его. “Бытие (чего-то) само по себе” заменяется некоей таинственностью, непонятностью, загадочностью… что не имеет ничего общего с учением Канта о “вещи самой по себе”»[200].

Познание вещи самой по себе как вещи не помысленнной невозможно. Но, по Канту, вещь сама по себе, в своей сути, непознаваема принципиально, т. е. она не может быть представлена в сознании в полном объеме. Мы познаем феномены, а не ноумены. Феноменальное знание есть знание научное, логичное, теоретическое. Это знание не обо всех, а лишь о самых существенных чертах, об общих закономерностях. Дальше этого наука идти не в состоянии. Вещи сами по себе остаются вне пределов ее досягаемости. Под вещами Кант понимал не только обычные вещи, но и мир в целом. Мир в целом непознаваем средствами науки – как и Бог, душа, свобода, принадлежащие внутреннему миру личности и изучаемые метафизикой (философией).

В современной философской литературе, если и пишется об агностицизме Канта, этот термин берется в кавычки. «Агностицизм» мыслителя основан на невозможности исчерпывающего моделирования, конструирования в наших человеческих представлениях как отдельных фрагментов действительности, так и той реальности, которая выходит за пределы «конечного» человеческого опыта – мира в целом, Бога, души. Реалии такого рода и являются у Канта ноуменами в точном теоретическом смысле понятия. Их нельзя представить в виде рефлексивно контролируемых, полностью прозрачных для самосознания «идеальных предметов», подобных концептуальным моделям и конструкциям точных наук. Любой сдвиг границы человеческого опыта не может привести к исчерпывающему поглощению «вещи самой по себе». За пределами любого моделирования реальности познавательными средствами всегда остается «нечто». И в этой идее, не позволяющей превращать в абсолют какую бы то ни было систему исходных предпосылок мироотношения человека, содержится мощный антидогматический заряд, прокладывающий дорогу к пониманию открытости таких систем[201]. В исторических же условиях своего времени Кантово проведение принципиальной грани между феноменами и ноуменами было направлено прежде всего против рационалистической утопии Просвещения, содержащей идею полного освещения действительности в «конечном» человеческом рассудке.

6. Как же возможна, с точки зрения Канта, метафизика? В человеческом познании обнаруживается определенная склонность к объединению рассудочных операций в форме идеи. В этой склонности к объединению находит свое выражение действие человеческого разума – третьей главной познавательной способности. Чистый разум, по Канту, обладает рядом априорных идей. Таких идей три: душа, мир, Бог. Именно они лежат в основе естественного стремления к объединению всего нашего познания, подчинения его единым целям и задачам. Эти идеи венчают знание, оказываются предельными идеями нашего познания. В этом смысле они обладают априорным характером. В отличие от категорий рассудка, идеи имеют отношение не к содержанию опыта, а к тому, что лежит за пределами всякого возможного опыта (трансцендентный мир). По отношению к рассудку идеи разума являются, таким образом, обозначением никогда не достижимой задачи, так как средством познания чего-либо, лежащего за пределами опыта, они стать не могут. Ведь из факта существования этих идей в нашем уме отнюдь не следует факт их действительного существования. Идеи разума имеют поэтому исключительно регулятивное значение, и, следовательно, науки, которые сделали своим предметом изучение души, мира и Бога с помощью разума, оказываются в проблематичном положении. В силу отмеченной проблематичности методы метафизических наук совершенно закономерно, а не из-за случайности или личных неудач самих метафизиков ведут к неустранимым и неразрешимым в пределах разума антиномиям. Антиномии – это исключающие друг друга равнодоказуемые суждения; к ним с неизбежностью приходит разум, пытающийся охватить мир в целом. Перед разумом возникают, по Канту, четыре космологические идеи, в которых тезис и антитезис сосуществуют на равных основаниях.

1. Тезис: мир имеет начало (границу) во времени и пространстве. Антитезис: мир во времени и пространстве безграничен.

2. Тезис: все в мире состоит из простого. Антитезис: нет ничего простого, все сложно.

3. Тезис: в мире существует причинность через свободу. Антитезис: никакой свободы нет, все совершается по законам природы.

4. Тезис: в ряду мировых причин есть некая необходимая сущность. Антитезис: в этом ряду нет ничего необходимого, все в нем случайно.

Как осмысливать кантовские антиномии? В них Кант поставил диалектическую проблему: противоречие – неизбежный момент нашего мышления. Оба противоположных суждения относятся лишь к миру явлений; в мире вещей самих по себе возможно и нечто третье. Когда Кант выдвигает какое-либо положение, он видит его границы, условность, чувствует потребность избавиться от них, чтобы связать «нечто с другим» (выражаясь языком Гегеля). Рядом с положением вырастает контрположение, без которого тезис неполон, непонятен, ошибочен. До их синтеза Кант поднимается крайне редко, но проблема поставлена, и многие мыслители, прежде всего Гегель, пытались совместить противоположности.

Среди выдвинутых антиномий самыми важными для мыслителя являются третья и четвертая. На закате своих дней, вспоминая историю возникновения «Критики чистого разума», Кант пояснял, что именно антиномии, и в частности проблема свободы, пробудили его от догматического сна и подвигли на критику разума, дабы устранить «скандал мнимого противоречия разума с самим собой»[202]. Во все положениях «Критики…» просвечивает более важная для Канта проблема – как возможна свобода человека. Свобода есть, но где она? В мире явлений мы ее не обнаруживаем, там господствует жесткая детерминация, человек свободен только в мире вещей самих по себе. Человек живет в двух мирах. С одной стороны, он феномен, с другой – он ноумен, существо сверхчувственное, подчиненное идеалу. У человека два характера: эмпирический, привитый окружением, и ноуменальный, интеллигибельный, как бы присущий ему изнутри. В поведении человека реализуется связь между двумя характерами. На этом основана вменяемость человека, его ответственность. Человек, по Канту, свободен, так как он является жителем умопостигаемого мира, в котором нет жесткого сцепления причин и следствий, там возможна причинность особого рода – «через свободу», которая только и делает человека моральным существом.

Что касается Бога, то и его можно обнаружить только в ноуменальном мире. Но о последнем мы ничего не можем знать. Канту не нужен Бог, чтобы объяснять явления природы, но когда заходит речь о поведении человека, тут, по его мнению, идея высшего существа может быть весьма полезной. Если знание о Боге невозможно, в него остается только верить. Но что такое вера? Вера определяется как низшая ступень достоверности по сравнению со знанием (хотя она и выше простого мнения). Суждения веры обоснованы только субъективной стороной, а знания нуждаются еще и в объективном обосновании. Каково же их соотношение? «Я должен был поднять знание, чтобы освободить место вере», – заявил мыслитель в предисловии ко второму изданию «Критики чистого разума». Кант употребил глагол aufheben, который буквально означает «поднять», но в первую очередь – «устранить», «арестовать», «ограничить». Отсюда родилась традиция обвинения Канта чуть ли не в фидеизме и обскурантизме. Однако Кант не «арестовывает» знание, он устраняет последнее из областей, ему не принадлежащих. Он высоко поднимает знание, ограждает от веры и тем самым сохраняет его в чистоте и силе. Суть идеи Канта такова: знание выше веры, но это не относится к моральной вере (это высший вид веры, предполагающий не рассуждения о Боге, а способность человека быть добрым существом), которую нельзя сопоставлять со знанием и которая реализуется в поведении. Завершая «Критику чистого разума», Кант возвращается к проблеме метафизики. Для мыслителя метафизика – мировая мудрость, «завершение всей культуры мирового разума»[203]; те, кто разочаровался в ней, рано или поздно вернутся к метафизике как к возлюбленной, с которой они повздорили.

Однако вся беда в том, что в метафизике «можно нести всякий вздор, не опасаясь быть уличенным во лжи»[204], здесь нет тех средств проверки, которыми располагает естествознание. Поэтому до сих пор метафизика не была наукой. Но у нее есть все возможности стать таковой. По сравнению с другими науками у нее есть одно неоспоримое преимущество: она может быть завершена и приведена в неизменное состояние, в ней невозможны новые открытия, неизбежные в других науках, ведь источник познания здесь не предметы внешнего мира, а сам разум, и после того, как разум полностью изложит основные законы своих способностей, не останется ничего, что он еще мог бы здесь узнать.

Кант предрекает новое рождение метафизики «по совершенно неизвестному до сих пор плану»[205]. По замыслу Канта, вся система метафизики должна состоять из четырех частей – онтологии (учения об общих принципах бытия), физиологии (учения о природе, распадающегося на физику и психологию), космологии (науки о мире в целом), теологии (учения о Боге).

Тем не менее приходится констатировать, что на вопрос, заданный в начале «Критики…» – как возможна метафизика в качестве науки? – Кант не ответил. Дальше декларирования необходимости новой научной философии он не пошел. Может быть, в этом заключается глубокий смысл: создание научной философии (метафизики) означало бы ее «смертный час», так как философское знание – это особый вид человеческого знания, не поддающийся «онаучиванию».

Категорический императив и будущее человечества. Мы уже знаем, что за основными проблемами «Критики чистого разума» скрывается гораздо более важный для Канта вопрос о свободе человека и его поведении в мире. Поэтому философ убежден в первенстве практического разума перед разумом теоретическим. Знание имеет ценность только в том случае, если оно помогает человеку стать человечнее, обрести твердую нравственную почву, реализовать идею добра. Сама философия имеет смысл лишь постольку, поскольку она служит воспитанию человека. Какая польза от философии, – задается вопросом Кант, – если она не направляет средства обучения людей на достижение истинного блага.

Здесь мы переходим к предмету следующей основополагающей работы мыслителя «Критика практического разума» (1788) – практическому разуму, или условиям возможности способности человеческого ума к моральному действию. Это сфера действия человеческой воли, направленной на овладение реальностью. Здесь Кант должен решить два вопроса: возможна ли автономная мораль и что есть «чистый практический разум», а это, в свою очередь, позволит очертить законные притязания практического разума.

Кант убежден, что этика может существовать не только как совокупность назиданий, советов, заповедей, подкрепляемых авторитетом веры. Этика может быть построена как точная наука, ее истины должны быть обоснованы самостоятельно. Нравственность должна быть универсальной, общечеловеческой. Построить этику по образцу науки – значит создать учение об универсальной общечеловеческой нравственности. До Канта такую попытку построения этики по образцу математики предпринимал Спиноза. Научная этика сходна с математикой и естествознанием в главном – ее истины должны быть необходимыми и всеобщими. А значит, они должны опираться на естественный свет человеческого разума, как на него опирается наука. Для обоснования истин этики мы не имеем права апеллировать ни к чувственным импульсам, ни к опыту.

Единство самосознания проявляется в том, что человек не может жить, находясь в противоречии с самим собой. Поскольку человек разумное существо, он способен сохранять единство собственного «Я». В этике Кант развивает следствия из декартовского cogito так же, как он делал это в учении о познании. Личность не распадается, сохраняет тождество самой себе, поскольку способна поддерживать и направлять свою волю. Из разумного постоянства воли следует, что жизнь самосознающей личности подчиняется правилам, законам, которые каждый индивид устанавливает для себя самостоятельно. Другими словами, источник морального действия заключен в правилах, законах, которые воля предписывает самой себе, ускользая тем самым от детерминации со стороны чего бы то ни было. В этом, по Канту, заключены основания автономности морали.

Здесь мы встречаемся также с важнейшей частью кантовской этики – учением об автономии личности. Автономия (от греч. autos – сам + nomos – закон) в данном случае понимается в смысле буквального перевода с греческого этого термина – самозаконность. «Дай себе закон», – призывает Кант. Иначе говоря, жизнь разумной личности невозможна без того, чтобы не следовать некоторым самостоятельно установленным правилам. Конечно, поступки, которые совершает человек и которые он оценивает с моральной точки зрения, обусловлены множеством правил (императивов). Они лишены чистоты, так как не детерминированы законом (правилом) воли. Это означает, согласно Канту, отступление от собственно нравственного характера и поступка. Последний отвечает этому характеру лишь в том случае, если обусловлен действием морального закона, автономного по своей природе. Это моральный закон – категорический императив Канта, одинаково обязательный и применимый для всех людей, поэтому общеобязательный. Категорический императив может быть таким же, как правила математики, т. е. быть чисто формальным, применимым к поведению всех людей во всякое время и во всяком месте. Категорический императив тем самым выражает понятия безусловного и всеобщего долженствования. Он столь же естествен, как закон природы, он может быть одинаково принят каждым человеком.

У Канта есть несколько формулировок категорического императива. Приведем две из них, позволяющие лучше понять существо его мысли. «Поступай так, чтобы максима твоей воли могла всегда стать и принципом всеобщего законодательства»[206]. Расшифровывая это правило, Кант получает следующий вывод: «Поступай так, чтобы человечество и в твоем лице, и в лице всякого другого всегда рассматривалось тобою как цель и никогда только как средство»[207]. Несомненна близость этой формулировки к словам из Евангелия: «Не сотвори другому того, чего себе не желаешь». В отличие от евангельского измерения моральный пафос кантовского требования определялся чистым долгом. Только в долге Кант видит то, что способно поднять человека над самим собой, дать состояться ему как личности в свободе и независимости от природного механизма.

Категорический императив предполагает наличие свободы воли как свободной причины наших поступков. Безусловность и свободы воли, и бессмертия души, и существования Бога является не результатом теоретического (рационального) доказательства, а предпосылкой практического разума, точнее, морального закона. По Канту, практический разум действует именно в сфере ноуменов, в то время как теоретический находится лишь в пределах феноменов. В этом бесспорное преимущество разума практического, ибо ему способно открыться то, что недоступно теоретическому. Ноумены не обогащают сферу теоретического знания (и в этом смысле не являются теоретическими догмами), но придают идеям разума объективное значение. Утверждение свободы воли, бессмертия души и существования Бога обязано своей действительностью моральному закону, и в этом смысле религия основана на морали, а не наоборот. Так, по Канту, само существование Бога необходимо потому, что добродетель в мире, подчиненном механической причинности, никогда не будет увенчана счастьем. Справедливость, требующая воздаяния добродетели, свидетельствует о существовании трансцендентального мира со всесильным Богом, воздающим по заслугам. Философ полагает: человек не потому морален, что он верит в Бога – он верит в Бога, чтобы стать моральным. Бог необходим как гарант морального миропорядка, получения воздаяния за моральное поведение. Человек вправе на это надеяться. Кантовский категорический императив формулирует принцип безусловного достоинства личности. С его точки зрения человек не может быть принесен в жертву ни так называемому «общему благу», ни светлому будущему. Высшим мерилом отношений между людьми с позиций категорического императива является не чистая полезность, а значимость личности.

Категорический императив основан на признании важности тех свойств и признаков (прежде всего разума и свободы), по которым все люди могут быть отнесены к единой категории рода человеческого.

Трансцендентальная позиция Канта определяет, таким образом, и его понимание человеческой природы. Традиционное философское воззрение на человеческую природу включало в себя представление об изначально существующей и в принципе неизменной определенности. Ранее философы допускали возможность искажения, извращения человеческой природы, ставя в этой связи задачу восстановления ее «естественной» изначальной целостности. Никто из предшественников Канта не связывал понятие природы человека с его волей и свободой. Мыслитель решительно пересматривает воззрения своих предшественников на природу человека. Для него она вовсе не есть изначально данная и в принципе неизменная сущность. «Здесь, – пишет Кант, – под природой человека подразумевается только субъективное основание применения его свободы вообще, под властью объективных моральных законов, которые предшествуют всякому действию»[208].

Эта новая концепция человеческой природы, радикально отличной от природы всех других живых существ, органически связана с кантовским пониманием свободы как практического разума, благодаря которому личность сама формирует себя. Несмотря на природную, объективную обусловленность человеческого существа, его нравственный облик, основа которого трансцендентальна, определяется самим человеком.

Понятие внутренней свободы как чистого практического разума – центральное в философии Канта. Однако человек живет в обществе, находится в разного рода отношениях с другими индивидами. Поэтому Кант разграничивает внутреннюю (моральную) свободу и свободу внешнюю, правовую, которая может и должна быть обеспечена соответствующим государственным устройством. Это разграничение не носит абсолютного характера, так как именно категорический императив формулирует эталон справедливости, в соответствии с которым оцениваются любые правовые установления.

Гражданское общество характеризуется Кантом как такой государственный строй, в котором благодаря конституции становится возможным законодательное обеспечение свободы всех членов общества как основы для развития их способностей. Право, таким образом, выступает основой установления принципов гражданского общества. Право есть сущностное выражение условий, при которых произвол одного члена общества может быть совмещен с произволом каждого другого члена общества по всеобщему закону свободы. Такое согласование волеизьявлений граждан достигается лишь посредством законосообразного принуждения, т. е. путем применения силы, которое правомерно как выражение всеобщей воли. Принцип всеобщей воли гласит: «поступай внешним образом так, чтобы свободное пользование твоим произволом могло сочетаться со свободой каждого другого гражданина, согласно общему закону». Однако повиновение механизму государственного устройства должно сочетаться с духом свободы, так как каждый гражданин, по Канту, желает убедиться с помощью разума, что такое принуждение правомерно, ибо иначе он впадает в противоречие с самим собой. Послушание, считает мыслитель, несмотря на то, что оно носит внешний характер, есть вместе с тем и согласие с самим собой, самоопределение, свободный акт воли (повинуюсь тем законам, на действие которых в отношении меня даю согласие). Иными словами, законосообразное принуждение соответствует принципам свободы и лишь в силу этого соответствия оно собственно является законосообразным. Итак, правовой закон обладает реальной значимостью и получает публичное признание лишь постольку, поскольку он утверждается и обеспечивается посредством принуждения. Хотя границы принуждения предписываются законом, в его применении возможно злоупотребление даже в рамках правового государства.

По учению Канта, право по самой своей природе является республиканским. Республиканизм – существо правового строя, ибо только в республике осуществляется действительное объединение свободы и закона с принуждением и этим она отличается от анархии и деспотизма. Кант приходит к выводу: достижение гражданского, управляемого правовыми законами республиканского устройства общества, в котором каждый гражданин свободен в границах, определяемых свободой его сограждан, составляет высшую задачу человечества, решение которой создает основу для развития всех присущих человеческой природе творческих задатков.

Великая французская революция провозгласила общезначимые ценности человечества: свободу, равенство, братство. Примечательно кантовское исключение из этой троицы братства, так как мыслитель был убежден в изначальном зле, присущем природе людей. Человеческая природа несовместима с братством. У Канта место братства в социальной триаде занимает самостоятельность гражданина, так как только она и равенство граждан перед законом являются сущностными характеристиками человеческой свободы. Равенство членов общества как граждан, которое многим мыслителям представлялось несовместимым со свободой или, по меньшей мере, ущемляющей ее, характеризуется Кантом как необходимое условие реализации личной свободы. Ведь речь идет о равенстве прав, а значит, и о равном праве всех граждан на свободу, что отрицает любые сословные привилегии. Итак, внутренняя свобода человека осуществляется в его внешней правовой гражданской свободе, предполагающей республиканское устройство государства. Но изолированное рассмотрение государства, безотносительно к существованию других государств, совершенно недостаточно для выяснения всех условий возможности гражданской свободы. Ведь каждое государство находится в определенных отношениях с другими государствами. Международное право возникает лишь в результате обособления государств, их дистанцирования друг от друга. Следствием такого исторического процесса является противостояние государств и состояние скрытой или даже открытой войны между ними. Война между государствами есть отрицание международного права и возвращение вспять, в «естественное состояние», основные черты которого составляют беззаконная свобода и взаимная враждебность. Государства, настаивает Кант, должны отречься от своей «дикой свободы» и «приспособиться к публичным принудительным законам и образовать таким путем… государство народов, которое в конце концов охватит все народы земли»[209]. Переход к законосообразной свободе в отношениях между народами предполагает два основных условия. Первое из них есть республиканское устройство общества, при котором народу, а не правителям принадлежит решающий голос в решении вопроса, быть или не быть войне. Вторым условием является федеративное объединение государств, в котором свобода каждого государства согласуется со свободой всех других государств. Такое согласование – путь к вечному миру между народами и интеграции государств всей нашей планеты. Альтернатива всеобщего мира – вечный покой на кладбище человечества, противоестественный конец всего сущего.

Согласно учению Канта, вечный мир между народами есть не просто субъективное долженствование, но и реальная, хотя и отдаленная историческая перспектива, ибо те же причины, которые вызывают войны, ведут в конечном счете к их окончательному прекращению. Но не только спонтанный исторический процесс, но и добрая воля людей, а значит, и их свобода призваны сыграть выдающуюся роль в этом всемирно-историческом освободительном движении. Будущее человечества мыслителю представляется царством свободы.

Таким образом, трансцендентализм Канта является источником метафизики свободы и обосновывает ее совершенно новое понимание во всемирной истории, а тем самым и в будущих судьбах всего человечества.

Система философии Канта. Философия Канта в первых двух его основополагающих работах еще не преодолела пропасти между миром природы и миром свободы. Кантовской философии не хватало систематичности. Она приобрела характер системы с выходом «Критики способности суждения» (1790), посвященной эстетике – учению о красоте. Кант пришел к постановке эстетических проблем не от размышления над сущностью искусства, а от стремления довести до полноты свою философскую систему. Способности суждения отводится промежуточное место между рассудком и разумом. Она связана с чувством удовольствия – неудовольствия, которое находится между наукой и нравственностью. Выражаясь современным языком, данное чувство означает ценностную эмоцию. На этой эмоции основана эстетическая способность суждения (художественная интуиция), делающая искусство средним членом соответствующей триады – между свободой и природой. Так Кант приходит к преодолению дуализма науки и нравственности путем апелляции к художественным потенциям человека. Формула философской системы Канта – истина, добро и красота, взятые в их единстве, замкнутые на человеке, на его культурном творчестве, которое направляет художественная интуиция.

В одном из заключительных разделов «Критики чистого разума» Кант сформулировал три знаменитых вопроса, исчерпывающих, по его мнению, все духовные проблемы человека: что я могу знать? что я должен делать? на что смею надеяться? На первый вопрос, полагал он, дает ответ его теоретическая философия (метафизика), на второй вопрос – философия практическая (мораль). Ответ на третий вопрос затрагивает проблемы религиозной веры. Кант убежден, что человек не должен рассчитывать на какие-либо внешние силы, кроме собственных потенций. На помощь сверхъестественных сил надеяться непозволительно. Вера в Бога – это прежде всего надежда на собственную нравственную силу. Но при этом Кант не устраняет надежды на посмертное воздаяние. Человек вправе надеяться на торжество морального миропорядка, последним гарантом которого является Бог.

Однако в конце своего творческого пути Кант пришел к выводу о необходимости дополнить три основных философских вопроса четвертым – что такое человек. Он утверждает: «…в сущности… три первых вопроса относятся к последнему…»[210], т. е. всю философию можно, по его мнению, свести к антропологии. Таким образом, первое и последнее слово Канта – о человеке. Его критицизм в значительной мере порожден интересом к жизни личности. Не случайно поэтому последней работой, изданной самим мыслителем, является «Антропология с прагматической точки зрения» (1798). Здесь он как бы подводит итог размышлениям о человеке и вообще всем своим философским поискам. Это завершение пути. В «Антропологии…» идеи кантовской философии соотнесены с миром человека, его переживаниями, устремлениями, поведением. Человек для Канта – «самый главный предмет в мире»[211]. Над всеми другими существами его возвышает наличие самосознания. Благодаря этому человек может состояться как человек, причем для него «работа – лучший способ наслаждаться жизнью»[212]. Чем больше ты сделал, тем больше ты жил. Единственное средство быть довольным судьбой – заполнить свою жизнь деятельностью. Кант писал эти строки, когда ему шел семьдесят пятый год, между тем думает он только об одном – о совершенствовании своего учения, об обогащении его антропологическим содержанием. В этом весь Кант.

Философия Канта выступила и как своеобразное завершение Просвещения, и как система, преступившая границы этой эпохи и положившая начало немецкой классической философии.

Философская эволюция И.Г. Фихте

К концу XVIII в. философия Канта получила если не всемирное, то во всяком случае общеевропейское признание: Кант стал членом трех академий: Берлинской, Петербургской, Сиенской. В немецких университетах преподавалось его учение. Повсеместно, впрочем, раздавались и критические голоса. Полемика вокруг кантианства шла долгие годы при жизни философа и после его смерти, весь XIX в., перекинувшись и в наше столетие. В Германии не было крупного философа, который так или иначе не выразил бы свое отношение к Канту. В полемике с кантовским критицизмом теоретическая мысль осваивала новые проблемы, искала нетрадиционные их решения.

Кантовское наследие вызывало сильное желание лучше отразить подлинные завоевания его мысли и преодолеть свойственные ему (с точки зрения его последователей и учеников) заблуждения. Первым, кто предпринял такую попытку, был Иоганн Готлиб Фихте (1762–1814) – мыслитель, который любил повторять: каков человек, такова и его философия. Сам он был личностью решительной, бескомпромиссной, одержимой, служил истине бескорыстно и самоотверженно.

«Я – жрец истины, я поступил к ней на службу и обязан сделать все для нее – дерзать и страдать[213]. «Жрец» истины, он изрекал ее для всех, чувствуя призвание нравственно исправлять людей силой своего слова. «С Фихте опасно ссориться, – свидетельствует современник, – это неукротимый зверь, не выносящий никакого сопротивления и считающий всякого врага своего безумия врагом своей личности. Я убежден, что он был бы способен разыграть из себя Магомета, если бы еще были Магометовы времена, и вводить свое наукоучение мечом и смирительным домом, если бы его кафедра была бы королевским троном»[214].

Иоганн Готлиб Фихте

Фихте учился в Йене и Лейпциге, затем сам стал профессором Йенского университета.

В 1810 г. он был избран ректором Берлинского университета, став первым выборным ректором.

Основные работы Фихте: «Наукоучение» (1794), «О назначении ученого» (1794), «Назначение человека» (1800), «О сущности ученого» (1806), «Основные черты современной эпохи» (1806), «Речи к немецкой нации» (1807).

Фихте видел свое жизненное призвание в том, чтобы раскрыть истинный смысл кантовской философии, который, по его убеждению, остался не вполне понятным и самому Канту. Фихте утверждал, что он намерен «посвятить свою жизнь совершенно независимому от Канта изложению его великого открытия»[215]. Но что понимал Фихте под независимым от Канта изложением его учения? Характеризуя свою философскую систему, он заявляет: «Я всегда говорил… что моя система – не что иное, как система Канта, т. е. она содержит тот же взгляд на предмет, но в своем способе изложения совершенно не зависит от изложения Канта»[216]. Формально, по мнению мыслителя, речь идет лишь о новом способе изложения системы учителя. Но как свидетельствуют первые печатные работы Фихте, мыслитель производит пересмотр ряда основоположений философии Канта. Так, Фихте отвергает понятие «вещь сама по себе», значение которого в системе кенигсбергского философа трудно переоценить. «Вещь» отвергается с обезоруживающей простотой. Ведь она входит в кантовские построения в качестве мыслимой сущности, следовательно, можно сказать, что это мы мыслим «вещь», действующую на нас: она – «чистый вымысел и не обладает никакой реальностью»[217] Отрицанием вещей самих по себе, которые воздействуют на нашу чувствительность, доставляя рассудку материал для познания, Фихте отвергает и кантовское учение о чувственных восприятиях, которые он трактует как имеющие внутренний (априорный), а не внешний (апостериорный) источник.

Главным положением философии Фихте является понятие абсолютного «Я». Такого понятия нет в кантовской философии. Фихте, по-видимому, полагал, что это понятие совпадает с тем, что Кант называл трансцендентальной апперцепцией, единством, тождеством сознания человеческого индивидуума. Но абсолютное «Я» в системе Фихте – не человеческое сознание; оно нечто, сверхчеловеческое, к которому должно быть устремлено индивидуальное эмпирическое сознание. Понятие абсолютного «Я» образуется, согласно Фихте, благодаря присущей человеку интеллектуальной интуиции, интеллектуальному созерцанию, свободному от всяких элементов чувственности. Но Кант, как известно, самым решительным образом отрицал возможность интеллектуальной интуиции, т. е. способности рассудка (или разума) постигать что-либо непосредственно, не основываясь на чувственных данных. Именно в этом пункте Кант принципиально расходился с рационалистами XVII–XVIII вв. Позже Фихте преодолеет понимание абсолютного «Я» как продукта интеллектуальной интуиции. Он начнет связывать это понятие с самоутверждением, самополаганием «Я», т. е. выдвигать на первый план мысль об изначальной, субстанциональной свободной деятельности как сущности духа. Соответственно этому, интеллектуальная интуиция будет характеризоваться не только как априорное созерцание, но прежде всего как действование, т. е. не акт чистого разума, но акт воли, которая, впрочем, как разумная воля и есть, согласно Фихте, практический разум, предшествующий познанию, т. е. теоретическому разуму, и определяющий последний.

По мнению Фихте, изначальный фактор, благодаря действию которого философия должна превратиться в науку, есть не что иное, как абсолютное «Я», постигаемое посредством интеллектуальной интуиции. Фихте не идет вслед за Кантом и не анализирует генезис математики, естествознания и метафизики. Свою философию он называет «учением о науке» («наукоучением»). Мыслитель ставит проблему в более общей форме; «как возможны вообще содержание и форма науки, т. е. как возможна сама наука. Нечто, в чем будет дан ответ на этот вопрос, будет само наукой, и именно наукой о науке вообще»[218].

Кант, анализируя возможности математики, естествознания, метафизики, исследовал специфические методологические характеристики каждой из этих наук (априорные чувственные созерцания, априорный категориальный синтез, априорные идеи разума). Он не только ставил вопрос о возможности науки, но и решал проблему о предмете научного познания, который, по Канту, создается деятельностью трансцендентального субъекта. Фихтевское понятие абсолютного «Я», если не прямо, то косвенно связано с этими положениями Канта. Ссылаясь на кантовское понятие трансцендентальной апперцепции, Фихте заявляет: «Таким образом, мы находим и у Канта совершенно определенное понятие чистого «Я», именно такое, каким его выставляет наукоучение»[219]. Этот фихтевский вывод не может быть принят: понятие чистого априорного «Я», имеющееся у Канта, не равнозначно фихтевскому абсолютному «Я».

Фихте, таким образом, во многом пересматривает положения системы Канта, пытаясь доказать, что чувственные данные получаются не извне, а представляют собой продукт самодеятельности чистого, абсолютного «Я». Последнее не ограничено чем-либо внешним, абсолютное «Я» абсолютно свободно. Понятие абсолютной свободы приводит Фихте к новому пониманию сущности науки и природы познания. Если, по Канту, познание природы беспредельно, то, с точки зрения Фихте, наукоучение призвано завершить процесс познания. Он провозглашает: «Человеческое знание вообще должно быть исчерпано, это значит, что должно быть безусловно и необходимо определено, что человек может знать не только на теперешней ступени своего существования, но и на всех возможных и мыслимых ступенях». Наукоучение призвано «вскрыть основоположения всех возможных наук, в нем содержится все возможное человеческое знание»[220].

Чем объясняется такая антинаучная постановка вопроса о возможности исчерпания предмета познания и тем самым прекращения развития науки? Фихте разделял иллюзию части ученых своего времени о том, что, во-первых, существует ряд наук, которые полностью постигли предмет своего познания: геометрия Эвклида, ньютоновская механика, формальная логика. Подобно этим наукам, выступавшим как эталоны знания, и все остальное знание со временем будет окончательно завершено. Во-вторых, главная причина такого вывода состоит в убеждении самого философа в том, что завершение научного познания коренится в понятии всеохватывающего абсолютного «Я».

Мы уже знаем, что данное понятие открывается нам интеллектуальным созерцанием, поэтому оно – первое, исходное положение наукоучения. Абсолютное «Я» определяется безусловно через себя самого; если оно определялось бы через не-«Я», то это противоречило бы его сущности. «Я» полагает самое себя – таково первое основоположение системы, первый акт абсолютной свободы, выражающийся в самоопределении, самоосуществлении.

Свобода абсолютного «Я» есть его абсолютная мощь. Именно поэтому «Я» полагает не-«Я», свою противоположность, свое отрицание, внешний мир. Таково второе основоположение системы. Это отношение противоположностей, противоречие между тезисом и антитезисом, взаимоограничение «Я» и не-«Я» также положено свободной деятельностью абсолютного «Я». Отсюда логически следует третье основоположение наукоучения: «Я» противополагает делимое «Я» делимому не-«Я». Вследствие этого отношения взаимоограничения «Я» отчасти определяет себя само, а отчасти определяется через не-«Я». Третье основоположение является, таким образом, синтезом тезиса и антитезиса, субъективного и объективного. «Я» Фихте – деятельное абсолютное начало, само полагающее свое не-«Я», в преодолении которого способно бесконечно развертывать собственное содержание. Личному темпераменту Фихте всецело отвечает установка на деятельность как на смысл самого существования, назначение жизни и ее долг. Вполне понятно, что такая интерпретация уничтожает различие теоретического и практического, принципиальность дуализма мира свободы ноуменального человека и детерминированного мира природы. Отныне природа становится всего лишь средством реализации человеческой свободы и действования. Мнимая независимость и самостоятельность разнообразных объектов природы могут быть преодолены осознанием того, что эти объекты – суть порождения активности абсолютного субъекта, его деятельной природы.

«Наукоучение» Фихте сразу же после опубликования его работ подверглось критике за субъективно-идеалистические тенденции. Возражая своим оппонентам, Фихте нередко утверждал, что его философия вообще является не идеализмом, а реализмом, поскольку он не отрицает независимой от эмпирического «Я» предметной реальности. Однако то обстоятельство, что высшей творческой силой объявляется абсолютное «Я», по-прежнему вызывало упреки и критику. Отмежевываясь от субъективного идеализма, Фихте вынужден настаивать на том, что абсолютное «Я» не есть нечто индивидуальное, личное. Однако, отрицая индивидуальное в абсолютном «Я», мыслитель превращает духовное первоначало в нечто безличное, которое уже не может характеризоваться как «Я», тем более абсолютное. Фихте начинает заменять понятие абсолютного «Я» общим обозначением духовного первоначала, безличным сверхчеловеческим разумом. Философ уже говорит не об абсолютном «Я», а о чистом «Я», которое, по его мнению, присутствует во всяком мышлении, ибо всякое мышление осуществляется только с помощью «Я». Таким образом, от абсолютного «Я» Фихте возвращается к трансцендентальной апперцепции Канта, к понятию об априорном единстве самосознания, которое каждый свой акт сопровождает констатацией «Я мыслю».

Итак, с точки зрения Фихте, разум является изначальной, субстанциональной всесозидающей мощью. Из него надлежит логически вывести противоположность субъекта и объекта, эмпирическое человеческое «Я» и чувственно воспринимаемый мир. В свою очередь, деятельность разума может быть понята лишь как самоопределение самого разума или мышление о мышлении, которое противопоставлено мышлению о внешних объектах как вторичному. Мышление мышления мыслит «Я», которое тем самым получает свое бытие. Речь теперь у Фихте идет не о некоем сверхчеловеческом абсолютном «Я», а о реальном самосознании реального человеческого индивидуума. Мыслит ли этот индивидуум? Нет, если он изолирует себя от всеобщего мышления. Иными словами, мышление не есть специфический индивидуальный духовный процесс: индивидуальное есть лишь выражение, проявление всеобщего.

Всеобщее или абсолютное мышление не имеет никакого отношения к чувственным восприятиям внешнего мира. Эта низшая сфера духовного, относящаяся к сознанию эмпирического субъекта, сама подлежит выведению из первоначального, абсолютно априорного, по выражению Фихте, субстанционального мышления, продуктом которого является как внешняя природа, так и ее чувственные восприятия.

Поскольку разум рассматривается как субстанциональный и, следовательно, все существующее в мире приписывается его творчеству, он должен быть понят так же, как и знание, притом абсолютное знание. Фихте утверждает: «Мир существует только в знании, и само знание есть мир»[221]. Речь в данном случае идет о субстанциональности самого знания. Разъясняя это положение, Фихте заявляет: «Я утверждаю, что знание в своей внутренней форме и сущности есть бытие свободы… она обладает собственным самостоятельным бытием… и это… особое бытие свободы есть знание»[222].

Здесь Фихте явно предвосхищает Гегеля, который в своей панлогистской онтологии, излагаемой в «Науке логики», прослеживает развитие мышления, начиная от мышления, предметом которого является чистое мышление, или ничто, и кончая мышлением, вобравшим в себя все мыслимое содержание и ставшим жизнью, идеей, абсолютной идеей или Богом. Этот же путь, правда, не в систематической форме, проделывает и Фихте. Необходимой формой познания и знания является понятие. Мыслитель считает, что для большинства понятие существует лишь как выражение объективного знания, отражение, копия вещей, а не как самостоятельное, чисто духовное бытие. Фихте, однако, не может просто отбросить принимаемое многими философами представление о понятии, связывающее его с мышлением человека. Ему и самому необходимо определить отношение понятия к «Я», пусть не к абсолютному «Я», которое фактически уже отставлено в сторону, но к реальному самосознанию индивидов. И Фихте превращает «Я», самосознание, в деятельность понятия, продукт этой деятельности.

Фихте утверждает жизнь понятия, выявляющуюся в самосознании человеческого существа. Понятие жизни знаменует переход философа на позиции объективного идеализма. Жизнь есть изначальное, субстанциональное бытие. Разум, мышление, понятие, так же как и само человеческое «Я», оказываются моментами единой жизни. Фихте заявляет: «Не индивид, а единая, непосредственная духовная жизнь есть создатель всех явлений и самих являющихся индивидов»[223].

Понятие единой жизни, продуктом которой являются как природа, так и человеческое «Я», характеризуется Фихте как непосредственная, но отнюдь не последняя основа всего сущего. «Мы позаботимся, – говорит Фихте, – найти иной абсолют, кроме «Я» и природы, который дает необходимую точку опоры «Я», а через него и природе»[224]. Жизнь, разъясняет Фихте, существует не ради себя самой, а ради определенной цели, для достижения которой она является лишь орудием, средством. В своей подлинно духовной форме жизнь необходимо становится действенным созерцанием нравственного закона. Разумная жизнь, подчеркивает Фихте, заключается в том, что личность забывает себя в роде, связывает свою жизнь с жизнью рода. Вне этой самоотверженности личное существование само по себе никчемно.

Подлинная жизнь, поскольку она выступает как человеческая жизнь, есть служение идее, которую Фихте, предвосхищая гегелевскую «Науку логики», характеризует как высшее духовное бытие. «Я утверждаю, – пишет Фихте, – что идея есть самостоятельная, живая в себе и оживляющая материю мысль»[225]. Речь идет, конечно, не о человеческой идее, человеческом мышлении. То, что имеет в виду Фихте, правильнее назвать гегелевским термином: абсолютная идея.

Разум, знание, единая жизнь, понятие, идея увенчиваются в философских построениях Фихте понятием Бога. Жизнь есть, конечно, знание, но последнее не есть просто знание самого себя. Знание восходит к постижению высшего бытия, оно становится знанием «о Едином бытии, истинно существующем, о Боге; но никак не о бытии вне Бога, ибо иное бытие, кроме бытия самого знания или созерцания Бога, невозможно, и предположение такого бытия есть чистая и явная бессмыслица»[226].

Прослеживая эволюцию взглядов Фихте, можно обнаружить их трансформацию от субъективного идеализма в идеализм объективный, превращение иррелигиозной философии свободы в философию религии, которая на место творческой свободы человека ставит преклонение перед необходимостью, трактуемой как божественное предопределение. Мыслитель пересмотрел свою идею свободы и даже начал оправдывать существующее в обществе положение вещей как установленное свыше и не подлежащее изменению. Божественная идея теперь для Фихте есть основа всей философии. Все, что делает человек своими собственными силами, ничтожно. Нет другой жизни, кроме бытия, нет другого бытия, кроме Бога. Бог есть абсолютное бытие, абсолютная жизнь и мир есть явление, откровение Божие.

Может, конечно, показаться внешне парадоксальным факт фихтевского перехода от философии свободы к философии необходимости. Однако этот переход логичен и вполне объясним. В самом деле, что представляет собой абсолютное «Я», которое в отличие от человеческой самости, не рождается и не умирает, является, по убеждению Фихте, самодостаточным, всеобъемлющим разумом и столь же абсолютным, столь же всеобъемлющим знанием? Такое «Я», абсолютно противоположное человеческому самосознанию, есть не что иное, как представление о Боге. Данный вывод сделан самим Фихте, это свидетельствует о его последовательности, как и о том, что в своих поздних произведениях он вполне осознает теологические интенции своей системы, которая вначале излагалась и понималась как вполне иррелигиозная философия.

Таким образом, философию Фихте, взятую в целом, характеризует абсолютное противопоставление свободы и необходимости. Для него осталось неразрешимой проблемой коррелятивное соотношение свободы и необходимости и их единство. В человеческой жизни не существует ни абсолютной свободы, ни абсолютной необходимости. Человеческая свобода (а иной свободы не существует) заключает в себе необходимость, а необходимая связь человеческих действий заключает в себе свободу, предлагает последнюю как свою предпосылку. Свобода не есть, конечно, познанная необходимость. Подобное понимание свободы, которое обосновывали стоицизм и спинозизм, полностью исключает свободу выбора так же, как и генетическую связь необходимости со свободными действиями людей. Соотношение свободы и необходимости в обществе и в жизни каждого человека исключает представление о том, что одна из этих противоположностей является первичной, а другая – вторичной. Несомненной и, конечно, выдающейся исторической заслугой Фихте является то, что он в противоположность механистическому материализму, постоянно склонявшемуся к фаталистическому истолкованию детерминизма, постиг свободу как сущностное определение человеческой природы, как центральное понятие философии, поскольку она исследует человеческую реальность. Его концепция абсолютного как акта свободы, а не субстанции в истории философских идей сыграла весьма плодотворную роль.

Натурфилософия Ф. Шеллинга

Фридрих Вильгельм Йозеф Шеллинг (1775–1854) – один из выдающихся представителей немецкой классической философии. С 1790 г. он учился в Тюбингенском теологическом институте вместе с Гегелем. Работая профессором в Йенском университете (1798–1803), Шеллинг сблизился с кружком романтиков (А. и Ф. Шлегели и др.). Впоследствии философ был профессором Эрлангенского, Мюнхенского и Берлинского университетов.

Основные идеи философии Шеллинга нашли свое отражение в следующих работах: «Идеи к философии природы» (1797), «Система трансцендентального идеализма» (1800), «Изложение моей философской системы» (1801), «Философское исследование о сущности человеческой свободы и связанных с нею предметов» (1809).

Фридрих Вильгельм Йозеф Шеллинг

Шеллинг как философ формировался под воздействием идей Фихте и Спинозы. Рано созревший как мыслитель, ставший в семнадцатилетнем возрасте магистром философии, он быстро схватил суть фихтеанства и идей голландского мыслителя. Он отмечал: «Для Спинозы мир… – это все. Для меня – это Я»[227]. Шеллинг пытается совместить и то и другое, хотя вначале он разделяет фихтевскую идею соположенности субъекта и объекта. Превознося Фихте, молодой мыслитель проявляет все больший интерес к объективному миру и природе, ищет собственный путь в философии.

Ориентация мысли Шеллинга на природу не носит умозрительного характера: он знакомится с новейшими открытиями естествознания, осмысливает их и пишет свою первую крупную работу, принесшую ему известность, «Идеи к философии природы» (1797). В этой книге Шеллинг размышляет над загадкой природы, с которой столкнулась тогдашняя наука, – электричеством. Затем выходит еще ряд работ: «О мировой душе» (1798), «Первый набросок системы натурфилософии» (1799), «Введение к наброску системы натурфилософии» (1799), в которых он пытается изложить принципы философии природы. Свое учение Шеллинг обозначает термином «натурфилософия».

В этих публикациях он обосновывает идею отсутствия в природе неразложимых первоэлементов. С его точки зрения, вся материя внутренне едина, ей изначально свойственно движение, она представляет собой единство противоположностей. По мнению философа, «закон полярности» является всеобщим мировым законом. Через его призму Шеллинг пытается разгадать тайну жизни, которая включает в себя единство двух материальных процессов – распада и восстановления веществ. Природа в описании Шеллинга предстает в виде пульсирующей Вселенной, живого организма, который живет, умирает и рождается заново. Источник всей активности природы философ видит в заложенной в ней раздвоенности.

Первым фундаментальным философским трудом Шеллинга является «Система трансцендентального идеализма» (1800). Книга открывается постановкой проблемы – что первично: дух или природа. Всякая философия, по мнению мыслителя, должна исходить из того, что либо природа создается духовным началом, либо духовное – природой. Естествознание переходит от природы к духу. Натуралист открывает законы, одухотворяет природу; благодаря этому естествознание превращается в натурфилософию, которая является основной философской наукой. Антипод натурфилософии – трансцендентальная философия, исходящая из первичности субъективного духовного принципа. Шеллинг называет ее другой «основной философской наукой». Трансцендентальная философия – это знание о знании.

В этой работе философ вводит в гносеологию идею историзма. С его точки зрения, философия должна являться историей самосознания, проходящего в своем развитии различные эпохи. Шеллинг набрасывает систему понятий, которая, по его представлению, совпадает с действительным движением познания и конструирования реального мира. Человек мыслит категориями – предельно общими понятиями. Философ не только перечисляет их, он стремится выстроить их иерархию, показать, как любая категория распадается на две противоположные, как эти противоположности снова сливаются воедино – в одном, более содержательном понятии, все более приближаясь к практической сфере деятельности человека, сфере его поведения. Начинается иерархия категориями «отношение», «субстанция», «протяженность», «время», «причина», «действие», «взаимодействие» и т. д. Последними в этой системе располагаются «возможность», «действительность», «необходимость», которые приводят к свободной воле человека. Идея историзма и попытка иерархизировать систему категорий в дальнейшем найдут плодотворное развитие в философии Гегеля, тогда как у Шеллинга останется важное преимущество: свои мысли он подкрепляет данными естествознания, признает идею развития природы, которая для Гегеля была неприемлемой.

Труд Шеллинга охватывает весь круг проблем, затронутых в трех кантовских «Критиках…». В практической философии мыслитель принимает категорический императив как принцип поведения человека, принимает и идею изначального зла в человеке, и заложенных в нем задатков добра, которые должны возобладать в результате морального воспитания. В эстетике Шеллинг развивает идею бессознательного как основы художественного творчества, а панораму исторического восхождения сознания ко все более сложным и совершенным формам завершает искусством (впоследствии Гегель в «Феноменологии духа» решит эту проблему иначе). Позже, в своем курсе философии искусства (текст лекций был издан посмертно) Шеллинг предпримет и первую попытку построить систему эстетических понятий с учетом исторического развития искусства.

В 1801 г. философ публикует работу «Изложение моей философской системы», а в 1802 г. – «Дальнейшее изложение моей философской системы». В них Шеллинг впервые заявил о наличии у него собственной философской системы, которая осталась, по его мнению, во многом непонятой и вызвала противоречивые отклики после выхода «Системы трансцендентального идеализма». Чтобы отвести обвинения в непоследовательности и разъяснить свои основные принципы, он вынужден ответить на кардинальный для всей философии вопрос: как соотнести природу и дух, соединить натурфилософию (философию природы) и трансцендентальный идеализм. Ответ Шеллинга радикален: они могут быть объяснены из своего тождества. Его не устраивает ни субъективный идеализм (к которому он относит взгляды Фихте), ни принцип объективного идеализма, ни «реализм» (позиция Спинозы). Своим читателям он предлагает нечто новое: по его убеждению, ни мышление, ни бытие не следует рассматривать в качестве первоосновы сущего. Нужно исходить из тождества духа и природы. Абсолютное тождество – это полная «нерасчлененность субъекта и объекта».

Абсолютное тождество – не причина Универсума, а сам Универсум. Для Шеллинга теперь не существует проблемы возникновения во времени. Лестница бытия со всеми своими ступенями дана от века. Все потенции абсолютно одновременны, поэтому нет оснований начинать с той или иной. Шеллинг заявляет об ошибочности идеализма вообще – как субъективного, так и объективного. Однако и путь материализма он не выбирает. Для него материя – загадка. Материя не существует без духа, как и дух без нее, даже в Боге. Бог как высшее начало и есть абсолютная тождественность, совпадающая с универсумом. Для Шеллинга недостаточно эвристичен и спинозизм: спинозовская субстанция (она же Бог, она же природа) наделена двумя атрибутами – мышлением и протяженностью, которые противоположны. Шеллинг убежден в том, что данные атрибуты тождественны. Подлинная философия, с его точки зрения, должна совмещать все возможные противоположности: таково назначение философии тождества. Итак, философская система создана. В схематическом виде ее суть теперь может быть изложена следующим образом (речь идет не о ее окончательном варианте, а об относящемся ко времени создания «Системы трансцендентального идеализма»). Абсолютное тождество есть первоначальная сущность. Сила, изливающаяся в природе, по существу тождественна той силе, которая обнаруживается в духовном мире, с той лишь разницей, что в первом случае она должна бороться с перевесом реального, а во втором – с перевесом идеального. Но и эта противоположность (реального и идеального, материального и духовного) является только тому, кто уже сам отделился от целостности и обособился от нее как производное существо. Творческая деятельность Абсолютного разворачивает панораму жизни мира, метаморфозу его форм от низшей до высшей, венчаемой человеческим самосознанием. То же самое творчество как тождество теоретической и практической деятельности можно найти также в субъективном интеллекте. Здесь, согласно Шеллингу, таким характером обладает эстетическая или художественная деятельность, способная с наибольшей полнотой выразить природу творческого начала. Идеальный мир искусства и реальный мир объектов являются продуктами одной и той же деятельности, которая творит действительный мир природы и эстетический мир искусства. Весь мир есть живое произведение искусства. По словам Шеллинга, объективный мир есть лишь первоначальная бессознательная поэзия духа. Поэтому искусству мыслитель отводит в своей системе исключительно высокое место. Именно в искусстве раскрывается тайна мира, тождество реального и идеального, в искусстве мы видим, как воплощается идея. Поэтому философия искусства – общий орган философии, завершение ее свода.

В 1809 г. Шеллинг публикует работу «Философские исследования о сущности человеческой свободы и связанных с нею предметах», которая свидетельствует о серьезной перестановке акцентов в его философском творчестве. В этой работе философ ставит задачу открытия и исследования отношения высшей противоположности, которое, по его мнению, онтологически определяет все многообразие явлений как в природе, так и в истории человечества. Является ли такой противоположностью противоположность духа и природы, мышления и бытия, реального и идеального? В этой работе Шеллинг приходит к выводу, что вопрос о соотношении сознания и внешнего мира является главным в предшествующей философии (он об этом писал в «Системе трансцендентального идеализма»). Теперь мыслитель убежден, что высшей онтологической противоположностью, образующей сокровеннейшее средоточие философии, является противоположность свободы и необходимости. Он отмечает: «Настало время для выявления высшей или, скорее, подлинной противоположности – противоположности между необходимостью и свободой, рассмотрение которой только и вводит в глубочайшее средоточие философии»[228].

У предшественников немецкой классической философии свобода фактически сводилась к познанной необходимости, которая к тому же понималась как не имеющая отношения к тому, что делают люди, к результатам их деятельности. Ревизия всех предшествующих концепций свободы и необходимости началась с Канта, который противопоставляет свободу природе и тем самым ограничивает царство необходимости одними лишь природными процессами. Фихте провозглашает свободу первичной реальностью, изначальной деятельностью, предшествующей всякому бытию и образующей все существующее. У Фихте свобода превращается в сущностное определение человека, приобретает статус центрального философского понятия.

Шеллинг, развивая идеи Канта и Фихте, категорически заявляет, что лишь немецкая классическая философия возвысила «учение о свободе до той области, где оно только и становится понятным»[229].

Свобода, по его мнению, должна определяться как умопостигаемая сущность каждой вещи, которая находится вне всякой причинной связи, а также вне всякого времени или над ним. Она никогда не может быть определена чем-либо предшествующим ей, поскольку сама предшествует всему. Речь у Шеллинга идет не только о человеческой свободе или свободе воли, не просто о свободе в традиционном понимании. Свободно, согласно Шеллингу, то, что действует соответственно собственной сущности и ничему другому – ни находящемуся в нем, ни находящемуся вне его – не подчиняется. С этой точки зрения даже все органические процессы (развитие, целесообразность) возможны лишь как проявление внутренне присущей природному процессу свободы. Иерархия ступеней развития природы (от неорганической природы к органической, к возникновению живых существ, наконец к появлению интеллекта человека) есть превращение неосознанной свободы в осознанную деятельность. Природа рассматривается Шеллингом как бессознательное состояние мирового духа или необходимость. Бессознательный дух (необходимость) в то же время содержит в себе свободу. Однако во всех живых существах, за исключением человека, свобода и необходимость еще не противопоставлены друг другу. Лишь человеку свойственна вечная разорванность, ибо его действования либо необходимы и тогда несвободны, либо свободны и тогда не необходимы.

У Шеллинга, по сравнению с Кантом, реализуется расширительное понимание свободы: распространение понятия свободы на природу не только не исключает необходимости, но и включает ее в свободу, которая характеризуется как внутренняя имманентная необходимость, существенно отличная от внешней необходимости, противостоящей свободе. Приоритет внутренней необходимости – принцип, формулируемый Шеллингом в «Философских исследованиях» следующим образом: «Именно сама эта внутренняя необходимость и есть свобода, сущность человека есть сущностно его собственное деяние. Необходимость и свобода заключены друг в друге как единая сущность, которая являет себя той или другой, только будучи рассмотрена с разных сторон; сама по себе она – свобода, формально – необходимость»[230].

Идея тождества необходимости и свободы отнюдь не означает отрицания противоречия между ними. Выше уже приводилась мысль Шеллинга о том, что в человеке свобода и необходимость противостоят друг другу, вследствие чего человеческие поступки или свободны, или, напротив, несвободны. Эта противоположность между свободой и необходимостью особенно существенна в общественной жизни и в истории. Подчеркивая значение этой противоположности, Шеллинг указывает: «Без противоречия между необходимостью и свободой не только философия, но и вообще всякое высшее воление духа было бы обречено на гибель»[231]. С этой точки зрения, противоречие между необходимостью и свободой выступает как движущая сила человеческой деятельности, которая в конечном счете гармонизирует отношение между противостоящими друг другу противоположностями, благодаря чему они сосуществуют, не подавляя друг друга.

Таким образом, тождество необходимости и свободы – отнюдь не непосредственное, а, напротив, опосредованное отношение, которое предполагает и раздельное, в известной мере независимое, существование как свободных, так и необходимых процессов в деятельности человека. Необходимость не должна быть побеждена свободой, свобода не должна быть побеждена необходимостью. Борьба между ними не знает победителя и побежденного, обе они во всех отношениях равны. Это равенство необходимости и свободы обусловлено их первичным, субстанциональным тождеством.

С точки зрения Шеллинга, как бы ни была универсальна и всеобъемлюща свобода, она есть прежде всего человеческая проблема, проблема человеческой деятельности. Человек есть высшее воплощение природы и именно в нем субстанциональная реальность свободы обретает самое живое воплощение. Только переходя от рассмотрения понятия свободы как всеобщей изначальной реальности к исследованию свободы как человеческой сущности, мы впервые способны обратиться к той ее трактовке, которая связывает понятие свободы со «способностью к добру и злу»[232].

Вопрос о происхождении зла занимает, как известно, особо важное место не только в теологии, но и в философии. И теологи, и философы постоянно стремились примирить понятие всемогущего, всеблагого Бога с существованием в реальной жизни зла. Шеллинг стремится выявить глубинные истоки зла. Он утверждает: «Изначальное зло в человеке, отрицать которое может только тот, кто лишь поверхностно изучил человека в себе и в других, будучи совершенно независимым от свободы в своем отношении к нашей эмпирической жизни, тем не менее есть по своему происхождению собственное деяние человека»[233].

В отличие от Канта Шеллинг в своем поиске источника зла обращается к понятию Бога. Бог не есть, не может быть источником зла, это противоречит его сущности. Но в самом Боге есть нечто такое, что не есть Бог. «Поскольку до Бога или вне Бога нет ничего, то основа его существования должна быть в нем самом… Эта основа существования Бога, которую Бог содержит в себе, не есть Бог в абсолютном рассмотрении… Она есть природа в Боге, неотделимая от него, но все же отличная от него сущность»[234].

Бог первичнее своей основы, но она представляет собой темное начало в Боге, начало, заключающее в себе слепую, неразумную волю, из которой проистекает своеволие, противостоящее разуму как универсальной воле.

И там, где своеволие возносит себя над разумом, универсальной волей, возникает зло как свободный акт воли. Таким образом, в человеке соединены друг с другом особенная, частная воля и воля всеобщая. Это соединение есть противоречие, окончательное разрешение которого едва ли возможно. Добро не может существовать без своей противоположности: реальность зла и реальность свободы обусловливают друг друга. Там, где отрицается реальность зла, исчезает и реальное понятие свободы. «Человек, – подчеркивает Шеллинг, – вознесен на такую вершину, на которой он в равной степени содержит в себе источник своего движения в сторону добра и в сторону зла; связь начал в нем не необходима, а свободна»[235].

Человеческое измерение свободы приводит Шеллинга к осмыслению основных черт социально-исторического процесса. Предметом исследования становится внутренний механизм превращения свободы в необходимость. По мнению философа, человеческие индивиды свободны именно как индивиды, самостоятельные существа, их поступки определяются их собственным выбором. В то же время эти индивиды, будучи членами общества, находятся в многообразных отношениях, отношениях, которые неизбежно ограничивают их свободу. Из того, что свобода каждого члена общества ограничена свободой других его членов, возникает, как считает Шеллинг, необходимость, а результаты самих по себе свободных поступков подвластны этой необходимости, которая возвышается над ними как ставшая независимой от них объективная реальность. Взаимозависимость индивидов, характеризуемая как скрытая необходимость, есть, с одной стороны, граница свободы каждого индивида, а с другой – необходимое условие осуществления его свободы.

Понятие свободы, которая первоначально определялась как вневременная субстанция, становится теперь у Шеллинга теоретическим обоснованием правового государства, демократического переустройства общества, т. е. предполагает такую систему права, которая обеспечивает равенство всех граждан перед законом, установленным посредством их свободного волеизьявления. Свобода гражданина в отличие от изначальной свободной самости человеческого существа, по мнению Шеллинга, не первична, а вторична, обусловлена соответствующим устройством общества. В то же время гарантируемая правовым строем свобода не может не предполагать эту изначальную вневременную свободу. Но как согласовать то обстоятельство, что правовой строй возможен лишь благодаря свободе человеческой личности со столь же несомненным обстоятельством, в соответствии с которым эта субстанциональная свобода вполне может быть реализована лишь в условиях правового строя? Это противоречие, как полагает Шеллинг, разрешается благодаря принципу тождества необходимости и свободы.

Однако тождество необходимости и свободы является, по мнению Шеллинга, основой противоположности между ними. В этой связи перед философом встал первоначальный вопрос: является ли тождество необходимости и свободы не только первоосновой этих противоположностей, но и всего многообразия реально существующих вещей? С одной стороны, логика мысли философа, согласно которой свобода понимается как первичная субстанциональная реальность, подсказывает положительный ответ на данный вопрос. Но с другой, учитывая религиозно-философские интенции Шеллинга, тождество свободы и необходимости не может им квалифицироваться как первостепенная основа. Ею, соответственно его учению, может быть лишь безусловное, не нуждающееся в основании именно потому, что оно само есть первое основание.

Отказ Шеллинга трактовать принцип тождества свободы и необходимости как первооснову всего сущего может показаться непоследовательностью. Однако это лишь кажущаяся непоследовательность, так как, согласно Шеллингу, свобода и необходимость укоренены в том, что составляет основу их тождества, т. е. в первооснове. Ведь принцип тождества необходимости и свободы означает признание первичности свободы по отношению к необходимости. Однако само это отношение не является первичной реальностью. Такая реальность предполагает исключение всяких различий. Лишь идея абсолютной индифференции, т. е. такой онтологической реальности, которая не заключает в себе никаких различий, а значит, и никаких отношений, дает, по учению Шеллинга, подлинный ключ к пониманию всей целостности мира, всех мировых процессов. Свою центральную идею Шеллинг формулирует следующим образом: «До всякой основы и всего существующего, следовательно, вообще до всякой двойственности должна быть некая сущность; как бы можно было ее еще назвать, если не праосновным или, скорее, безосновным. Поскольку она предшествует всем противоположностям, они не могут быть в ней ни различимыми, ни вообще каким-либо образом наличествовать. Поэтому такая сущность не может быть определена как тождество обоих начал, а только как абсолютная перазличеппость»[236]. Далее он подчеркивает, что сущность быть таковой может, только распадаясь на «два в равной степени вечных начала, не так, чтобы быть в обоих одновременно, но в каждом из них одинаково; следовательно, в каждом оно есть целое или особая сущность» [237].

Два равновечных начала – Бог и то, что наличествует в Боге, но вместе с тем отлично от него. Это отличное от Бога, но вместе с тем божественное, есть основание всего сущего, или абсолютная индифференция, которая рассматривается Шеллингом как деятельное начало, воление. Философ говорит, разумеется, о безличном волении, стремлении, самодвижении, наглядным выражением которого является жизнь в ее лишенных сознания, многообразных и вместе с тем могущественных формах. Жизнь в ее всеобщности трактуется Шеллингом как субстанциональный процесс, который совершается бессознательно, но представляет собой особое состояние созидающего духа. В этих формулировках Шеллинг выступает как предшественник «философии жизни», которая, отвергая противопоставление материи и духа, абсолютизирует жизненный процесс, интерпретирует его как изначальную субстанциональную реальность.

«В последней, в высшей инстанции нет иного бытия, кроме воления. Воление есть пра-бытие, и только к волению приложены все предикаты этого бытия: безосновность, вечность, независимость от времени, самоутверждение. Вся философия стремится лишь к тому, чтобы найти это высшее выражение»[238]. Воление как основа всех основ не может находиться в зависимости от чего-либо другого и поэтому есть не что иное, как свобода. Эта первоначальная свобода, свобода ничем не обусловленного воления, присущего вечной жизни, радикально отлична от той свободы, которая вместе с порождаемой ею необходимостью образует тождество противоположностей, посредством которого она, собственно, и осуществляется. Правда, и в первоначальном абсолютном волении свобода также заключает в себе необходимость. Но это непорожденная человеческой свободой необходимость, первичная необходимость, называемая провидением. И подлинная человеческая свобода, полагает Шеллинг, заключается в согласии с провидением, которое как божественное знание каждой человеческой судьбы никоим образом не сковывает человеческой свободы. Божественное предопределение, постигаемое как абсолютное знание, предшествует всякому человеческому познанию и представляет собой, по Шеллингу, высшее единение необходимости и свободы.

В заключение своих «Философских исследований» Шеллинг приходит к выводу: все природные существа «суть по отношению к Богу периферийные существа. Только человек есть в Боге и именно благодаря этому бытию в Боге он способен к свободе. Он один есть центральное существо и поэтому должен оставаться в центре. В нем созданы все вещи, и только через посредство человека Бог принимает природу, соединяя ее с собой. Таким образом, человек – спаситель природы, на него как на свою цель направлены все ее проблемы»[239]. Человек, по мнению мыслителя, есть единственное исключение во всем мироздании. С этим связаны его возможности, права и обязанности. Метафизика свободы, по убеждению Шеллинга, прокладывает путь к подлинному пониманию истинного не только в религии, но и во всей человеческой жизни.

Философия Георга Вильгельма Гегеля

Философия Георга Вильгельма Фридриха Гегеля (1770–1831) считается вершиной немецкой классической философии. Он является создателем грандиозной философской системы, стремящейся охватить весь мир и представить его в виде целостности. Творческое наследие этого немецкого мыслителя многогранно, интересно, но в то же время весьма сложно для понимания. Существуют различные варианты интерпретации его взглядов, полемика вокруг его идей продолжается и сегодня.

Георг Вильгельм Фридрих Гегель

На процесс становления Гегеля как философа значительное влияние оказала Французская революция. Под ее воздействием он приходит к выводу, что для человека нет более важной проблемы, чем проблема свободы. Стремление найти ее решение пронизывает всю философию этого немецкого мыслителя.

Учение об Абсолютной идее. Свое философское творчество Гегель начинает в контексте той философской традиции, которая к этому

времени сложилась в Германии, в рамках проблематики, уже определенной и сформулированной Кантом и Фихте. Самоопределяясь как самостоятельный мыслитель прежде всего в полемике с Кантом через критическое осмысление его идей, Гегель не мог не рассматривать те вопросы, ответы на которые искал его предшественник. И поскольку для Канта одной из важнейших проблем была проблема получения истинного знания, обнаружение универсального механизма познавательной деятельности, эта же проблема остается исходной и для Гегеля. Однако он ставит перед собой более широкую задачу – построить универсальную схему творческой деятельности, т. е. деятельности, в которой воплощена свобода. Для немецкого мыслителя творческая деятельность – это прежде всего деятельность духовная, поэтому выявление универсальных механизмов последней, существующих независимо от конкретного субъекта, одновременно означает определение источника, сущности и форм реализации свободы.

Гегель не мог согласиться с кантовским выводом о том, что человеку не дано постичь подлинную сущность мира, с выводом об ограниченных возможностях разума. По мнению Гегеля, Кант приходит к подобному утверждению только потому, что разум, в его понимании, опирается на чувственные восприятия, которые и определяют границы его возможностей. Чтобы выйти за эти границы, нужно рассмотреть разум как таковой безотносительно к чувственным данным, как универсальный механизм проникновения в сущность бытия, обладающий неограниченным творческим потенциалом, как «мировой разум». Только такой разум способен постичь абсолютную истину. Тем самым Гегель стремится выйти за пределы возможностей индивидуального человеческого разума.

Необходимость признать наличие мирового разума обусловлена и самим гегелевским пониманием мира. Немецкий мыслитель глубоко убежден в том, что мир не является совокупностью изолированных, абсолютно отдельных друг от друга тел, атомов или душ. Мир – это нечто целое, представляющее собой сложно устроенный организм. В силу этой универсальной связанности ничто не существует автономно и безусловно, кроме целого. Это целое во всей его сложности называется Гегелем Абсолютом.

Можно ли постичь этот Абсолют – мир как целое? Гегель считает, что такое постижение возможно лишь с помощью универсального разума, мышления как такового, которое является подлинным субъектом познания. Обладая способностью проникать в сущность, постигать абсолютное, такой разум обеспечивает совпадение (тождество) объекта и субъекта, предмета и понятия о нем. Идея тождества бытия и мышления становится исходной в гегелевской философии, получает название Абсолютной идеи. Что понимает под ней Гегель?

Абсолютная идея – это мир во всем своем многообразии, максимально полно представленный в разуме, по существу, это вся человеческая духовная культура, на уровне которой происходит совпадение мира и знаний о нем. Анализируя содержание последней, Гегель делает важный вывод о том, что культура – это не только результаты духовной деятельности, но и способы, механизмы самой этой деятельности, в том числе и принципы функционирования мышления. Тем самым Абсолютная идея одновременно предстает и как духовная субстанция, и как субъект. Она существует независимо от мира, человека, его истории, будучи первичной по отношению к ним. Философия Гегеля, таким образом, является не только объективным, но и абсолютным идеализмом.

В своем учении об Абсолютной идее Гегель обращает внимание на некоторые реально существующие особенности человеческого мышления, в частности на то, что индивидуальное мышление подчиняется ряду общих, существующих независимо от него норм, схем, закономерностей совокупного человеческого мышления. Эти общие принципы, механизмы функционирования мышления хранятся в культуре. Любое явление человеческой культуры – это не только воплощение возможностей мышления, но и определенный способ видения мира, способ его постижения. Гегель придает этим общим закономерностям, логическим формам человеческого мышления статус самостоятельных сущностей, мистифицируя реальный мыслительный процесс. Для него Абсолютная идея и мировой разум как механизм ее развертывания и самоутверждения являются вечным творческим началом, поэтому вопрос об их происхождении лишается всякого смысла. Абсолютная идея первична по отношению к действительности любого рода. Из тождества бытия и мышления вытекает другой важнейший принцип гегелевской философии – «все действительное разумно, все разумное действительно», т. е. немецкий мыслитель придерживается принципа панлогизма (от греч. рай – все + logos – разум). Согласно панлогизму, действительность – это результат воплощения идей, поэтому законы логики одновременно являются основными законами действительности.

Поскольку Абсолютная идея раскрывает свое содержание только через систему идей, эта система и интересует Гегеля. Он строит свою философию, начиная не с субъекта, а с самой идеи, его философия – это спекулятивная философия (от лат. speculor – наблюдение, созерцание), поскольку она направлена на осмысление уже имеющихся явлений духовной культуры без обращения к опыту. Все идеи, через которые проявляет себя Абсолютная идея, Гегель делит на три уровня: идеи сами по себе, идеи в природе, идеи в духе. В соответствии с этим немецкий мыслитель выделяет три раздела философии: логика, философия природы, философия духа.

Логика. Устранив дуализм, противоречивость бытия и мышления путем признания их тождества, немецкий мыслитель не отказывается от противоречий. Он переносит принцип противоречивости в саму логику, о чем свидетельствует содержание его важнейшего произведения «Наука логики» (1812–1816).

Такой подход выглядит парадоксальным, поскольку традиционно считалось, что там, где есть противоречие, нет места логике и разуму. Вся формальная логика строилась на принципе непротиворечивости. Гегель предлагает иную логику – логику диалектическую, которая рассматривает противоречие в качестве источника развития и развертывания самих идей. В основе построения гегелевской системы, и в первую очередь его логики, лежит триада: тезис (утверждение), антитезис (отрицание) и синтез.

Свой вариант диалектики Гегель начинает выстраивать с понятия «чистое бытие». Чтобы сохранить свою универсальность, понятие бытия не должно содержать в себе ни одной конкретной характеристики, т. е. должно быть чистым, означать лишь «есть». Но бытие, лишенное конкретных характеристик, ничем не отличается от «небытия» (ничто), бытие и небытие оказываются тождественными. В этом случае бытие выступает как тезис, а его радикальное отрицание небытие как антитезис. Вместе с тем бытие может переходить в небытие, и наоборот. Этот процесс получает название «становление». В нем одновременно присутствуют бытие и небытие. Между бытием и небытием находится отрицание, которое играет активную, созидательную роль, поскольку именно оно является двигателем становления, только благодаря отрицанию тезис становится антитезисом, а благодаря последующему отрицанию (отрицание отрицания) происходит их синтез, осуществляется становление. Через отрицание мышление пытается понять процессы, происходящие внутри бытия, поэтому движение мышления является онто-логичным.

Понятия чистого бытия и небытия (ничто), согласно Гегелю, носят абстрактный характер. Само слово «абстрактный» (лат. abstract) означает «отделенный от…». Действительно, бытие носит завершенный характер, оно предполагает, что нечто есть, оно в себе уже содержит все и не может соединяться с чем-то еще. Это же относится и к «небытию», потому что оно ни в какой форме не принимает бытие, находится в состоянии обособленности. Первым конкретным понятием у Гегеля является «становление». Понятие «конкретное» (лат. concretum) означает «расти вместе». И поскольку становление возникает как синтез бытия и небытия, как их соединение, оно и является конкретным. Таким образом, движение от абстрактного к конкретному становится одним из основных принципов построения гегелевской логики и принципом саморазвертывания Абсолютной идеи. Восхождение от абстрактного к конкретному означает, что теоретическая мысль всегда движется от одностороннего знания к знанию более содержательному, ко все более полному, всестороннему и целостному воспроизведению предмета.

Результатом становления является наличное бытие, которое в отличие от чистого бытия имеет определенность, а потому переходит в качество. Развитие качества порождает количественные характеристики, а их синтез представляет собой меру, которая снимает противоречие количества и качества. Развитие можно рассматривать как смену мер. Такая смена возможна лишь потому, что существует некая общая основа. Эта основа и есть сущность.

Категория сущности – это не только более высокая ступень познания по сравнению с бытием, но и глубокое проникновение во внутренние закономерности. Такое проникновение позволяет обнаружить, что любое явление и процесс внутренне противоречивы, поскольку содержат в себе взаимоисключающие, но сосуществующие стороны, тенденции и т. д. Эта противоречивость и зафиксирована в понятии. Таким образом, понятие воспроизводит весь процесс развития бытия и мышления, оно является историчным.

В рамках своей логики Гегель придает совершенно новый смысл диалектике. У него диалектика становится учением о развитии, принципом творческого, созидающего мышления, методом постижения истины. Его диалектика – это: 1) процесс развития Абсолютной идеи как единства предмета и понятия о нем; 2) движение мышления от абстрактного к конкретному, формой которого является понятие; 3) движение от одного противоречия к другому, поэтому истинное знание с необходимостью должно включать анализ противоречивых, разнонаправленных сторон бытия. В пределах своей логики Гегель анализирует идеи первого уровня – идеи сами по себе: идеи существования, качества, количества, сущности, противоречия, понятия. Логика у немецкого мыслителя дает анализ чистого мышления, мышления в абстрактном смысле, представляет его как непрерывный процесс становления.

Философия природы. Обосновывая свою философскую систему, Гегель подчеркивает, что у идеи есть антитезис, ее инобытие – это природа. Здесь Абсолютная идея «выходит» за свои собственные пределы и обнаруживает нечто отличное от себя (отчуждает себя в природу). Немецкий философ стремится рассматривать природу как некоторую целостность, отмечая при этом, что целостность природы определена Абсолютной идеей, которая предшествует ей. Данный тезис Гегеля нуждается в пояснении. Немецкий мыслитель не сомневается в объективном, не зависимом от сознания человека существовании природы. Однако он подчеркивает, что человек смотрит на природу и видит ее только через призму достигнутого уровня культуры (науки, философии и т. д.), через Абсолютную идею, которая становится условием, предпосылкой познания природы. Так, Земля и Солнце совершают свое движение независимо от человеческого сознания. Но в одном случае человек видит движение Солнца вокруг Земли, в другом – наоборот. Несомненно, причины тех или иных природных явлений имеют объективный характер, но будучи сформулированы в законе, они становятся необходимыми элементами разума. Через механизм мышления разум включает природу в содержание Абсолютной идеи. В связи с этим под природой немецкий мыслитель понимает не объективно существующие явления, а мышление о природе, совокупности знаний о ней.

Гегелевская философия природы состоит из трех разделов: механики, физики и органики.

Вопрос о возникновении природы Гегель начинает с анализа таких форм ее организации, как пространство и время. Категория времени появляется в процессе анализа природы. Вместе с тем, развертываясь во времени, природа не развивается, а лишь повторяет уже пройденные циклы, совершает возвраты и круговороты.

Будучи формами организации природы, пространство и время наполняются конкретным содержанием через взаимосвязь с такими понятиями, как материя и движение. Последние существуют друг с другом неразрывно, поскольку материя представляет собой реальную форму движения. Рассматривая структуру материи, Гегель не признает атомистику, он возвращается к идее античных мыслителей о четырех природных «элементах»: огне, воде, воздухе, земле.

В физике Гегель пытается охарактеризовать отдельные природные явления, найти между ними связи и выстроить иерархическую систему отношений.

В разделе «Органика» немецкий мыслитель стремится ответить на вопрос о том, что составляет основу жизни, как происходит переход от неживого к живому. По мнению Гегеля, формы жизни не возникают одна из другой. Они обнаруживаются Абсолютной идеей и выстраиваются в своеобразную линию жизни. Гегель рассматривает природу как целостную систему, но систему, лишенную развития. Природа в трактовке немецкого мыслителя остается статичной, неизменной, изменяются только знания о ней. Тем самым гегелевский диалектический метод оказывается ограниченным рамками духовной сферы, его диалектика является идеалистической.

Таким образом, обращаясь к природе, Абсолютная идея находит второй уровень идей, такие идеи, как пространство, время, материя, движение, геологическая, растительная, животная природа, жизнь и смерть.

Философия духа. Достигая понятия, соответствующего такому существу, как человек, Абсолютная идея переходит на ступень духа и вновь демонстрирует триаду развития: субъективный дух, объективный дух и Абсолютный дух. На этом этапе Абсолютная идея приступает к своему самопознанию, возвращается к себе самой.

В своей философской системе Гегель придает особое значение проблеме развития духа. В 1807 г. он пишет специально посвященную этому вопросу работу, которая называется «Феноменология духа».

Определяя субъективный дух как первый этап развития духа, немецкий мыслитель начинает его анализ с такого феномена, как «душа». Душа представляет собой единство духа и тела. Когда же душа отрицает свое единство с телом, когда она начинает рассуждать о том, что представляет собой отдельно душа и что представляет собой отдельно тело, возникает сознание. По мнению Гегеля, сознание – это представление души о самой себе.

Индивидуальное сознание, отмечает он, не является чем-то статичным, а представляет собой динамичный процесс, который начинается с обыденного сознания и восходит к философскому мышлению и абсолютной истине. Первый этап сознания можно назвать теоретическим, или созерцающим. Начинается он с ощущений, в которых вещь еще не дана, не определена. На этапе восприятия она предстает уже как нечто целое. Следующий этап движения сознания – это этап мысли, или рассудка, по существу, это – опытное естествознание. Рассматривая рассудок, а вместе с ним и естествознание, Гегель видит ограниченность не только рассудка, но и самой науки. В рамках науки, считает он, предмет противостоит человеческому «Я», понятие о предмете находится в противоречии с самим предметом, поскольку любое научное понятие рассматривает его не как целостность, а только с какой-либо одной стороны. В связи с этим ни одна из научных истин не может претендовать на роль абсолютной истины. Сам рассудок нуждается в корректировке.

В качестве предмета рассмотрения сознание может выбрать не только вещь, но и себя самое, т. е. перейти на ступень самопознания. На этой ступени предмет и сознание оказываются тождественными, поскольку сознание само определяет свой предмет и тем самым само становится активным, действующим, «практическим». Именно на этом этапе проявляется свобода. Немецкий мыслитель убежден в том, что свобода возможна только через разум, через его развитие.

Согласно Гегелю, важную роль в процессе становления самосознания, а следовательно, и свободы, играет труд. Только в труде, отмечает он, раб осознает свое рабское положение. А сам господин обретает подлинную свободу только через освобождение раба. Признавая позитивную роль труда, немецкий мыслитель указывает и на его негативные моменты, особенно в условиях машинного производства. Свобода, обнаруженная на этапе самосознания, проявляется в определенных исторических формах, таких, как «скептицизм», «стоицизм», «несчастное сознание» (христианская религия).

Исследуя себя, сознание может усмотреть в самом себе полноту реальности, т. е. обнаружить, что мир – это не изолированные фрагменты, а целостность, а также найти в реальности и в самом себе элементы всеобщности. В этом случае сознание переходит на этап разума. Разум у Гегеля выступает в двух основных формах: 1) разум наблюдающий, который открывает в мире разумное начало (законы природы, человеческой психики и т. д.) – это теоретическое естествознание; 2) разумное самосознание, деятельный разум, осуществляющий себя в мире.

Разум – это последний уровень развития субъективного духа. Это тот дух, который осуществил синтез души и сознания. Именно этот дух, разрешив противоречие между природой и разумом, приходит к убеждению, что они не только составляют целостность, но и являются тождественными.

Завершив свое развитие, субъективный дух совершает восхождение к социальному бытию, т. е. переходит в иную сферу – сферу объективного духа. По своему содержанию объективный дух представляет собой сферу социальной жизни, которая является надындивидуальной целостностью, возвышающейся над отдельными людьми и существующей по отношению к ним объективно. Объективный дух проявляет себя в виде различных связей и отношений между людьми. Не только природа, но и общество рассматривается Гегелем как инобытие Абсолютной идеи.

Индивидуальное сознание не случайно движется в сторону сознания общественного. Согласно Гегелю, индивидуальное сознание социально, т. е. оно не существует вне общества, оно исторично, поскольку любая идея, любое понятие, которыми пользуется индивидуальное сознание, представляет собой итог развития человеческой культуры, человеческого духа. Развитие индивидуального сознания повторяет развитие человеческого рода. Для Гегеля оказывается неприемлемым вывод Р. Декарта об автономности, самодостаточности индивидуального сознания. Согласно немецкому мыслителю, становление личности возможно только через ее приобщение к культуре (Абсолютной идее), через освоение не только понятий, идей, но и самих механизмов интеллектуальной деятельности. Тем самым Гегель делает важный вывод о социокультурной обусловленности индивидуального познавательного процесса. В силу этой обусловленности субъективный дух, индивидуальное сознание, является исходной ступенью постижения Абсолютной идеи и источником ее развития. Лишая индивидуальное сознание абсолютной автономности, Гегель в то же время закрепляет ее за мировым разумом, наделяя мировой разум неограниченными возможностями творить из самого себя. Конкретизируя свое представление об объективном духе, Гегель прежде всего обращается к такому явлению, как право. По его мнению, право является непосредственным бытием свободы, поскольку оно противостоит произволу. Право – это объективное существование определенного общественного интереса. Само право имеет три уровня. Абстрактное право строится на основе договора. Будучи системой юридических норм, оно существует объективно, независимо от сознания отдельных людей, являясь в то же время лишь внешней стороной права.

Но если бы право обладало только объективными характеристиками, его было бы невозможно выполнять без физического принуждения. Именно на эту проблему обращает внимание немецкий мыслитель. Он подчеркивает, что для права очень важно не столько содержание, сколько смысл, который оно имеет для человека. В связи с этим в праве всегда есть субъективное начало. Смысл права раскрывается в морали, которая представляет собой убеждения человека, проявление его свободы воли, т. е. личную позицию человека.

Вместе с тем Гегель считает, что синтез морали и права возможен лишь в рамках конкретных социальных форм, которые определяют содержание самого права. Результатом такого синтеза является конкретная социально-моральная действительность – нравственность. Последняя представлена в трех формах: семья, гражданское общество и государство. Немецкий мыслитель последовательно осуществляет свой исторический подход, согласно которому человек не может поступать независимо от времени, места и условий, в которых он живет.

Рассматривая уровни организации нравственности, Гегель особую роль отводит государству. Для него государство – это субстанция, которая объединяет в себе семью и гражданское общество, это воплощение разума, который стремится к действительности, к своей реализации в условиях конкретного общества. Поэтому, если человек не принимает участия в жизни государства, считает немецкий мыслитель, он утрачивает связь с действительностью. Государство представляет собой результат закономерного развития, лучшей формой его организации является конституционная монархия, поскольку именно она позволяет достойным занять подобающее им место. Идеальное государство типа конституционной монархии служит, по мнению Гегеля, гарантом нравственности, даже если это государство будет вести войну. В рассуждениях немецкого философа о государстве хорошо просматривается противоречие между его диалектическим методом, требующим развития, и его системой идей, которая утверждает, в частности, что в сфере объективного духа вершина уже достигнута – это прусская конституционная монархия.

Огромный интерес проявляет Гегель к человеческой истории. Если для природы, согласно ему, характерны бесконечные повторения, то в истории наблюдаются совершенствование и прогресс. История, считает немецкий философ, представляет собой целостный процесс, в рамках которого связь прошлого и будущего осуществляется через настоящее. В истории господствует закономерность, в ней нет случайных этапов и событий. Тем самым Гегель признает и обосновывает линейно-поступательную модель исторического процесса, сложившуюся в рамках новоевропейской философии. Исторический процесс по сути своей духовен, в нем господствует Абсолютная идея, поскольку человек обладает способностью осознать ее и воплотить в своем историческом развитии. История, понимаемая Гегелем как исключительно закономерный процесс, рассматривается как всемирная история. Критерием прогресса становится степень осознания исторической необходимости, что и является свободой. Опираясь на один из своих исходных принципов – принцип панлогизма, согласно которому «все действительное разумно, все разумное действительно», Гегель делает вывод о том, что действительность должна подчиняться разуму. Применительно к истории это означает, что действительность должна соответствовать тем социальным проектам, которые сконструированы разумом. Таким образом, сущность разума не исчерпывается гносеологическими характеристиками (его познавательной способностью) или онтологическими возможностями (способностью проникать в сущность бытия и воссоздавать его), разум приобретает проективные качества, становится инструментом преобразования истории, чуть ли не механизмом сотворения мира.

Однако идея составляет лишь основу истории, ее фундамент, в то время как движущей силой истории всегда является страсть. Поэтому действия людей большей частью являются неосознанными, а значит, несвободными. И здесь важная роль принадлежит великим личностям, которые воплощают в себе дух времени и дух своего народа.

У каждого народа, согласно Гегелю, есть своя культура, свой уровень бытия, религия, государственный строй. Но в каждой временной период на историческую арену выходит народ, который является носителем целей всемирного духа, поэтому он не может не господствовать над другими народами, которые либо уже изжили себя, либо еще недостаточно развились. В силу этого самыми большими правами обладает исторический народ, остальные народы имеют меньше прав.

Вся мировая история делится Гегелем на три эпохи: восточная, античная и германская. История Востока характеризуется полной несвободой людей. Здесь свободным осознает себя только один человек – глава государства. В античный период осознание свободы доступно уже некоторым социальным группам. Те, кто не в состоянии это сделать, пребывают в рабстве. Высшим этапом развития истории является христиано-германский мир, где христианские принципы позволяют всем без исключения осознать свою свободу. Наибольшего успеха здесь, считает Гегель, достигли его соотечественники благодаря прусской конституционной монархии. Тем самым он подчеркивает особую историческую миссию прусской монархии. Европа, согласно Гегелю, является завершением истории, поскольку ей удалось решить проблему свободы.

Переходные периоды истории – это драма народов, заключающаяся в том, что рушатся их привычные идеалы и ценности, когда осуществляется переход к новым этапам действительности. Но эти этапы закономерны и необходимы, без них нет исторического развития, считает Гегель.

Над всей гегелевской системой возвышается Абсолютный дух, который выступает как самосознание Абсолютной идеи, как высшая духовная творческая способность. В конечном счете Абсолютный дух должен познать и самого себя.

Первой формой проявления Абсолютного духа является искусство, в котором воплощены эстетические отношения. Эстетический образ представляет собой единство содержания и формы. Высшей формой проявления этой гармонии, согласно Гегелю, является немецкая поэзия.

Романтическое искусство дает возможность перейти от искусства к религиозным представлениям. Сама религия постоянно развивается, устремляясь в этом развитии к своей вершине – христианству, которое считается немецким философом абсолютной и бесконечной религией.

Синтез эстетического образа и религиозного представления дан в философском понятии. Единство объективного и субъективного достигается здесь с помощью мышления. Только философия способна постичь абсолютное, именно поэтому она является наукой всех наук. Философия – это завершающий продукт развития культуры народа. Как и любой феномен культуры, философия внутренне противоречива, что является следствием разрыва между стремлениями, желаниями людей и реальными формами их жизни. Поэтому философия не может претендовать на абсолютную истину. Однако именно свою философскую систему вопреки диалектическому методу, требующему дальнейшего развития, Гегель считает вершиной философской мысли и абсолютной истиной. Тем самым его философия оказывается внутренне противоречивой, демонстрируя конфликт между метафизичной (статичной) системой и диалектическим методом.

Гегелевская философия – это попытка свести все достижения человеческого духа в единую систему, стремление обосновать возможность свободы через доказательство неограниченного творческого потенциала разума, способного к тому же существовать автономно от индивидуального сознания. В рамках гегелевской философии новоевропейский рационализм приобретает завершенный вид, поскольку окончательно признается, что вне разума и без разума ничто не существует и ничего не совершается. Активность разума становится беспредельной, а гегелевская философия приобретает девиз «Разум, вперед!», Вместе с тем ряд идей, предложенных Гегелем, таких, как диалектическая логика, принцип историзма, глубокое понимание роли культуры в жизни человека и общества, социокультурная обусловленность и творческий характер познания, были весьма плодотворны и оказали значительное влияние на дальнейшее развитие философской мысли.

Антропологический материализм Людвига Фейербаха

Людвиг Андреас Фейербах (1804 1872) принадлежит к числу наиболее известных представителей немецкой классической философии. К созданию своей философской концепции, которая, по его замыслу, должна была стать новой философией, философией будущего, Фейербах приходит через критическое осмысление гегелевской философии. В последней его не устраивает ряд аспектов:

1) притязания Гегеля на создание универсальной философской системы на все времена; 2) идея тождества бытия и мышления;

3) идеалистический панлогизм, утверждающий, что мир – это проекция логики, самоотчуждение логической идеи в природу; 4) гегелевский вариант решения проблемы соотношения религии и философии, согласно которому эти две формы проявления человеческого духа вполне согласуются между собой, и др. Следствием этого критического осмысления явилось стремление Фейербаха «перевернуть» гегелевскую философию, заменив ее исходные положения противоположными идеями. Так, анализируя тезис о тождестве бытия и мышления, он отмечает, что подобное тождество является истинным только в том случае, если в качестве его основания будет взят конкретный, реальный человек, поэтому сверхчеловеческий разум не может являться исходной точкой философии, как это было в гегелевской системе. Фейербах считает, что философия должна обратиться к природе, в том числе и к ее вершине – человеку, что именно природа есть подлинное начало философии. Он стремится устранить из философии все сверхприродное и сверхчеловеческое путем соединения человека и природы. При этом природа становится человеческой сущностью, а человек понимается как психофизическое существо.

Людвиг Андреас Фейербах

По признанию самого философа, в своих размышлениях он стремился исходить из целостности и индивидуальности человека, поэтому ни материализм, ни идеализм не были для него приемлемы. Идеализм отвергается немецким мыслителем на том основании, что он искажает действительность, признавая дух ее первопричиной и первосущностью, идеализм, отмечает Фейербах, ставит все с ног на голову. Рассматривая взгляды своих современников-материалистов, он критикует их за сведение психических процессов к совокупности физико-химических реакций. Согласно мыслителю, психика зависит от телесной организации человека, но в то же время она обладает и качественным своеобразием. Выступая против вульгарного материализма, Фейербах делает вывод о том, что материализм в целом предлагает слишком упрощенное решение философских проблем. И все же в таких работах, как «Сущность христианства» (1841), «Предварительные тезисы к реформе философии» (1842), «Основные положения философии будущего» (1843), Л. Фейербах излагает именно материалистические взгляды, создает свой вариант материализма, основополагающим принципом которого становится принцип антропологизма. Антропологизм – это философская концепция, согласно которой исходной мировоззренческой категорией является понятие «человек», поэтому, по мнению ее сторонников, можно создать систему представлений о природе, обществе, мышлении, опираясь только на это понятие. Антропологизм может быть как материалистической, так и идеалистической ориентации. Все зависит от определения сущности человека. Разъясняя свое понимание человека, Фейербах вслед за Кантом и Гегелем ставит вопрос о том, что в человеке является собственно человеческим. Как и Кант, он считает, что к собственно человеческим характеристикам относятся разум, воля, сердце (любовь). Они не только определяют сущность человека, но и задают цель его существования, поскольку человек, согласно немецкому философу, для того и существует, чтобы познавать, желать и любить. Вместе с тем фейербаховское понимание сущности этих характеристик отличается от понимания его предшественников.

Для Фейербаха человек – это существо природы. Природа первична по отношению к человеку и его сознанию, именно она определяет его сущностные характеристики. Тем самым немецкий мыслитель встает на позиции антропологизма материалистической направленности, становится родоначальником антропологического материализма. Однако его материализм имеет ряд недостатков, носит ограниченный характер. Фейербах не признает влияния общества и его культуры на процесс формирования личности. Он предлагает теоретическую модель абстрактного человека, живущего вне социального времени и пространства. Согласно его подходу, человеческая сущность раз и навсегда задана природой, а не является результатом общественно-исторического развития. Рассматривая природу человека как вечную и неизменную, он исключает принцип историзма из анализа человеческой сущности, остается на метафизических позициях.

Фейербах не учитывает и то обстоятельство, что человек связан с природой не столько фактом своего рождения, сколько своей преобразующей деятельностью, которая носит конкретно-исторический характер.

Анализируя такую сущностную силу человека, как разум, Фейербах исходит из того, что сознание является лишь свойством высокоорганизованной материи – мозга, т. е. оно имеет одно – биологическое, природное – измерение и лишено социальных и культурных детерминант. Определяя сущность человеческого разума, немецкий мыслитель указывает на то, что мышление людей – это их родовая способность, проявляющаяся в каждом мыслящем индивиде. Трактуя сознание и разум как родовые характеристики человека, он отвергает плодотворную гегелевскую идею о том, что индивидуальное сознание и разум возникают только в процессе приобщения человека к культуре, в которой объективировано развитие человеческого духа.

Для Фейербаха человек является не столько существом мыслящим, сколько существом ощущающим и чувствующим, поэтому, отмечает он, если «новая философия» и признает какое-либо тождество, то это тождество бытия и чувственности.

Строя модель познания, немецкий философ использует идеи сенсуализма. По его мнению, процесс познания в своей основе опирается на чувственное восприятие, вызванное воздействием объектов на наши органы чувств. Хотя мышление и признается Фейербахом необходимой и высшей познавательной способностью, однако именно чувственное отражение постоянно сопровождает познавательный процесс, являясь одновременно критерием истинности рациональных положений. Таким образом, две ступени познавательного процесса оказываются связанными между собой через зависимость рационального познания от чувственного.

Рассматривая познавательную способность как способность, данную человеку природой, Фейербах отрицает социокультурную обусловленность познания. Познавательный процесс анализируется Фейербахом в отрыве от практической деятельности, трактуется как пассивный акт восприятия субъектом воздействий окружающего мира, что в принципе исключает активность и творчество познающего субъекта и означает, что процесс познания приобретает созерцательный характер. Созерцательность становится еще одним недостатком фейербаховского материализма.

Будучи существом природы, человек в концепции немецкого философа оказывается замкнутым в самом себе, поскольку изначально, от природы, у него уже есть то, что определяет его сущность и его дальнейшую жизнь. Человеку нет необходимости создавать самого себя, ни взаимодействовать с обществом и культурой, чтобы в рамках такого взаимодействия обрести свои сущностные характеристики. Формально немецкий мыслитель поддерживает идею общественной природы человека, однако не разъясняет, в чем она заключается и как она влияет на сущность человека.

Исходным принципом человеческой жизни Фейербах признает эгоизм. За это немецкого мыслителя критиковали многие, да и сам он понимал, что предложенная им концепция человека предполагает равнодушие последнего ко всему, что выходит за пределы его личного блага. В связи с этим философ ищет механизмы ограничения эгоизма, обращаясь в первую очередь к сфере морали.

В философии Фейербаха этические проблемы занимают особое место, поскольку именно в сфере морали происходит реализация одной из сущностных характеристик человека – его воли. Именно этика призвана ответить на вопрос о цели и смысле человеческой деятельности, о принципах взаимодействия людей друг с другом. Фейербах сводит всю систему общественных отношений к отношениям рода и межиндивидуальному отношению «Я» и «Ты». По его мнению, в рамках последних и реализуется мораль.

С точки зрения немецкого мыслителя, каждый человек имеет право на счастье и стремится к нему. Для того чтобы избежать страданий и несчастий, человек, отмечает Фейербах, может пойти даже на самоубийство. Признавая счастье движущей силой человеческой воли, представитель немецкой классической философии становится на позиции эвдемонизма. Эвдемонизм (от греч. endaimonia – счастье, блаженство) представляет собой принцип истолкования и обоснования морали, согласно которому счастье – это высшая цель человеческой жизни. Фейербах отмечает, что по своему содержательному наполнению счастье исключительно индивидуально, общих рецептов счастья нет и быть не может. Вместе с тем человек не может быть счастлив в одиночку, счастье можно испытать только вместе с другими людьми в системе отношений «Я» и «Ты». Согласно Фейербаху, стремление к счастью – это не только осуществление человеком своих желаний, это одновременно и выполнение нравственного долга, предписывающего не препятствовать другим в достижении их счастья. Тем самым именно стремление к счастью позволяет ограничить эгоизм, сделать его разумным.

В связи с тем что сама мораль имеет смысл только в том случае, если она является особой системой отношений между людьми, отношений «Я» и «Ты», Фейербах стремится определить основополагающий принцип этих отношений. По его убеждению, единственным способом связи людей друг с другом может быть признана любовь, как одна из основных сущностных сил человека, как выражение его сердца. Любовь имеет разные проявления: это любовь брата к сестре, мужа к жене, матери к ребенку и т. д., однако основной фундаментальной формой является половая любовь, любовь мужчины и женщины, определяющая все остальные. Этика Фейербаха, по существу, становится этикой любви.

В философии немецкого мыслителя любовь выполняет ряд функций. Будучи направленной на ту или иную вещь, она является практическим определителем того, что необходимо человеку. Любовь служит критерием истинности самого бытия, его онтологическим доказательством: если есть любовь к миру, должен быть и мир. Наконец, как отмечалось выше, она является способом связи людей друг с другом. Вместе с тем, по мнению создателя антропологического материализма, в современном обществе принцип любви остается нереализованным. Только новое общество, согласно Фейербаху, создаст условия для полной реализации этого принципа.

От этических проблем немецкий мыслитель переходит к проблеме создания проекта социальных преобразований. Он уверен в том, что решить социальные вопросы можно только через свободную личность. Проблема обретения человеком свободы является для Фейербаха не только теоретической, но и практической проблемой.

Что же мешает человеку реализовать свою свободу и ограничивает его любовь? Согласно Фейербаху, таким фактором является религия. Вот почему анализу последней он уделяет столь пристальное внимание.

Предпринимая критику религии, немецкий мыслитель в отличие от французских просветителей, не пытается доказать, что Бога нет, а стремится проникнуть в суть данного феномена. Для него религия не является ошибкой, а представляет собой важную форму проявления человеческой сущности. Фейербах не ставит перед собой цель устранить религию, он хочет усовершенствовать ее, создать ее глобальную концепцию.

Согласно немецкому мыслителю, истоки и основы религии следует искать не в страхе, как это пытались делать некоторые французские материалисты, а в чувстве зависимости. Первоначально эта зависимость проявляется как зависимость от природы, а позже зависимость от природы дополняется зависимостью от других людей.

Фейербах обнаруживает психологические корни веры в Бога. Человек, отмечает он, боится смерти и жаждет бессмертия. А религия обещает ему исполнение этого желания. Так, например, христианство в качестве доказательства возможности бессмертия обращается к идее воскресения Христа, укрепляя тем самым веру человека в его личное бессмертие как в непреложный факт. И чем больше человек отчуждается от природы, тем больше он ее боится, боится естественных вещей и процессов, присущих природе.

Религия делит мир человека надвое: мир естественный и мир сверхъестественный, причем второй господствует над первым. Обращаясь к религии, человек, по мнению Фейербаха, признается в своем несовершенстве и закрепляет его. Сравнивая христианство с язычеством, немецкий философ подчеркивает, что для христианства характерно введение принципа субъективизма, т. е. оно требует развития внутреннего мира личности, введения принципа личной веры, личного Бога и ответственности перед ним. Христианство формирует такую личность, для которой приятней страдать, чем действовать, приятней быть освобожденной и спасенной, чем самой освобождаться, приятнее любить, чем добиваться.

Сама идея Бога, отмечает Фейербах, представляет собой результат обожествления человека, а также устранения всего того, что человеком рассматривается как ограничение и зло. Однако, с точки зрения немецкого мыслителя, образ Бога – это не только следствие антропоморфизма, что было замечено еще в античности, или результат невежества, на чем настаивали философы-просветители. Идея Бога, считает Фейербах, – это форма реализации человеческой способности к самопознанию. В отличие от Гегеля, который считает само-постижение характеристикой, присущей только Абсолюту, основоположник антропологического материализма рассматривает ее как человеческую способность. Только, познав самого себя и перенеся обнаруженные качества вовне, человек мог создать идею Бога, подчеркивает он. Бог, будучи творением, проекцией человеческого духа, отчуждается от него, превращается в творца самого человека, первопричину всего сущего. Человек попадает в зависимость от вымышленного им же самим «высшего существа».

Анализируя сущность христианства, немецкий философ использует исторический подход, рассматривая эту форму религии как преходящую. В христианстве его не устраивает ряд моментов. Прежде всего то, что христианство заменяет подлинное действующее лицо религии – человека, являющегося настоящим богом, вымышленной идеей бога. Вера фактически лишает человека свободы, не давая ему возможности самостоятельно оценивать то, с чем он сталкивается. Сама вера противоречит морали, поскольку порождает у верующих чувство превосходства и тщеславия. Верующий превозносит себя над другими людьми, считает себя лучше других. Вера не только не объединяет людей, она их делит на друзей и врагов, она является олицетворением добра для верующих и зла для неверующих. С точки зрения Фейербаха, религия антигуманна по своей сути, поскольку человеку отказано в самой возможности достичь совершенства, развить в себе нравственные качества, изначально приписываемые Богу. И чем больше позитивных качеств приписывается Богу, тем больше человек отказывается от своей человечности и от своей субъективности. Таким образом, религия не может служить стимулом нравственного развития. Более того, вера в бога обесценивает реальную земную жизнь, делает бессмысленной любые человеческие действия.

Выступая против христианства, выдвигая идею его упразднения, немецкий мыслитель стремится восстановить веру человека в самого себя, принцип гуманизма и тем самым сделать человека свободным.

Другой недостаток христианства, согласно Фейербаху, состоит в том, что любовь, провозглашаемая им способом связи между людьми, существенным образом ограничивается верой. Более того, вера господствует над любовью. Вера не только ограничивает любовь, она способна перерасти и перерастает в ее противоположность – в ненависть, поскольку проклинает тех, кто не верит в бога, и отказывает им в праве на существование. В связи с этим Фейербах выступает против христианской формулы «Бог есть любовь». Бог не может быть любовью в полной мере, поскольку он предполагает веру, а она, как отмечалось выше, ограничивает любовь. Данное утверждение, по мнению немецкого философа, не является только теоретическим выводом, оно подтверждается и практически, ведь само христианство запятнано кровью тех, кто не принимал его идеи. Поэтому христианство провозглашает неподлинную любовь. По мнению Фейербаха, подлинная любовь не должна иметь ограничений, она должна быть свободной, только при таком условии она может стать абсолютной истиной.

Чтобы стать подлинной, любовь должна освободиться от веры, приобрести иные качества. В связи с этим немецкий мыслитель придает божественный смысл половой любви и браку, именно любовь мужчины и женщины становится для него основой всеобщей любви. Любовь, по убеждению Фейербаха, – это конструктивный принцип человеческих отношений, орудие созидания.

Вместе с тем немецкий философ не может полностью отказаться от религии, поскольку смена религий является для него источником социальной динамики. Поэтому его проект нового общества с необходимостью предполагает новую религию. Обожествляя человека и половую любовь, он и создает свой вариант религии – религии без Бога, в основе которой лежит тезис о том, что «человек человеку бог». Рассматривая смену религий в качестве источника исторического развития, Фейербах закрепляет за человеческим разумом статус творца истории, поскольку именно в сознании коренятся причины появления самих религий. Его концепция истории является весьма противоречивой. Выводя всю систему общественных отношений из межличностных отношений «Я» к «Ты», Фейербах стоит на позициях натурализма. Объясняя причины исторической динамики, он занимает идеалистическую позицию. Тем самым фейербаховский материализм оказывается непоследовательным.

Сконцентрировав внимание на проблеме человека, Фейербах не создал оригинальную философию природы. В его теоретической концепции встречаются лишь отдельные замечания относительно нее. В частности, под природой немецкий мыслитель понимает всю совокупность проявлений реальной действительности, указывая на господство в ней необходимости. Он высказывает трансформистскую идею о том, что природа изменчива во времени, но остается при этом несотворимой и неуничтожимой. Последовательно осуществляя антропологический подход к философии, немецкий мыслитель сосредоточивает внимание не на природе как таковой, а на отношении к ней человека. Анализируя последнее, он отмечает, что взгляды на природу и сами отношения к ней в разные периоды и у разных народов были различны. Греки, отмечает Фейербах, смотрели на природу теоретически, они считали ее вечной. Для них природа – истина, которую нужно изучать, чтобы восхищаться ею. Израильтяне, подчеркивает он, напротив, относились к природе с точки зрения утилитаризма и пользы. При таком понимании природа становится объектом произвола, средством удовлетворения человеческих потребностей. Немецкий мыслитель призывает восстановить утраченное отношение к природе как к истине и источнику красоты, но пути осуществления этого призыва он не указывает.

Фейербах не принимает гегелевскую трактовку диалектики. Он использует данное понятие, понимая его исключительно как искусство спора, умение вести беседу. Для немецкого мыслителя в объективном мире противоречий не существует, они существуют только на уровне духовного. С его точки зрения, о противоречии имеет смысл говорить только в том случае, когда одно ощущение в душе сменяет другое, одно намерение вытесняется другим, и в целом складывается ситуация неопределенности и постоянной смены душевных состояний. Таким образом, гегелевский диалектический метод оказался не понятым и не востребованным в рамках антропологического материализма, поскольку Фейербах рассматривает его лишь как способ построения идеалистической системы.

Фейербах не оставил после себя развернутую философскую систему, как это сделал Гегель. Вместе с тем он поставил ряд проблем, связанных с проблемой человека и его существования, которые стали исходными, основополагающими для последующих поколений философов. Начиная со второй половины XIX в. принцип антропологизма, сформулированный Л.Фейербахом, получил свое развитие в философии В. Дильтея, Ф. Ницше, М. Шелера и др.

Глава 9

Марксистская философия

Возникновение марксистской философии и ее специфика

В 40-е гг. XIX в. возникла марксистская философия. Она явилась одним из закономерных следствий эволюции новоевропейского мышления. Это своеобразная попытка осмысления техногенной цивилизацией своей сущности и дальнейшей перспективы. Особенно большое воздействие на становление марксистского понимания реальности оказала немецкая классическая философия, что проявляется в проблематике нового учения, способах анализа явлений и общей идейной направленности, связанной с тематикой бытия, социально-культурной динамики и познания человеком мира. Марксизм, который, помимо философии, содержит еще социально-экономическую теорию, оказал огромное влияние на духовные процессы целого ряда стран. А в Советском Союзе, в состав которого входила и Беларусь, он стал государственной идеологией.

Основателями марксистской философии были Карл Маркс (1818 1883) и Фридрих Энгельс (1820–1895). Оба они родились в Германии. Отец Маркса служил адвокатом. Карл также получил юридическое образование. Уже в студенческие годы он всерьез увлекся философией. Оканчивая Берлинский университет, Маркс защитил диссертацию «Различие между натурфилософией Демокрита и натурфилософией Эпикура». Отец Энгельса был владельцем крупных текстильных предприятий. Своего сына Фридриха он отправил учиться в гимназию. Однако за год до окончания гимназии юноша вынужден был ее оставить, чтобы заняться коммерческими делами. Энгельс свободно владел несколькими языками, хорошо знал литературу и историю, внимательно следил за новейшими открытиями естествознания. Но предметом его особого интереса была философия.

Результатом творческого сотрудничества Маркса и Энгельса стало философское учение, которое в советской литературе получило название диалектического и исторического материализма. Оно явилось своеобразным откликом на острые противоречия буржуазного общества. Этот общественный строй к середине XIX в. уже прочно утвердился и успел выразительно проявить свои качества, что позволяло выделить и описать ряд особенностей социальной системы такого типа и сделать некоторые выводы относительно закономерностей общественной жизни вообще.

Неизвестное предыдущей философии сочетание в одной теории материализма и диалектики, дополненное социально-историческим видением действительности, позволило основоположникам данного учения открыть такую цивилизационную предпосылку развития общества, как материальное производство, описать процесс антропосоциогенеза, обнаружить некоторые причины социальной дифференциации, прояснить механизм образования социальных институтов, выделить феномен общественного сознания, показать, как содержание вещей превращается в познавательные образы.

Марксистская философия имеет не только идейно-теоретические, но и социально-исторические корни, выросшие на почве особой духовной мутации новоевропейской культуры. Речь идет о колоссальном сдвиге в миропонимании западноевропейского человека Нового времени, который вдруг отказывается от идеи Бога, воплощавшей внешние гарантии сохранения социальных ценностей. РІдея Бога выполняла в средневековой культуре важную регулятивную функцию социализации людей. Она ограничивала слепое действие инстинктов и требовала строить поведение исходя не из грубой корысти, а из должного. Это ориентировало человека на совершенствование собственных моральных качеств. Бесспорный перевес был на стороне высших духовных ценностей.

Карл Маркс

Фридрих Энгельс

Знаменитым афоризмом «Бог умер» Ницше зафиксировал, что у новоевропейского человека неожиданно исчезла былая базовая опора существования. Но люди не могут жить без надежды и веры, им необходимо знать, какой жизненный путь выбрать и ради чего надо действовать. Не трудно поэтому понять, отчего в Новое время происходит смена жизненных ориентиров. Акцент делается на материальной стороне человеческого существования. Прежние ценности уже не привлекают и кажутся совсем незначительными. Они оттесняются на периферию духовной жизни, а на первый план выдвигаются ценности материальные. В таких условиях место Бога занимает человек.

Однако новый образ мира далек от целостности. Человек в нем противостоит природе, а сознание низведено до «голой» предметности. В предлагаемой модели бытия почти не остается места для высоких чувств человека и его раздумий над собственной судьбой. Кроме того, возникает большая проблема: связаны ли наши мысли и чувства с материальной действительностью вообще? Распространяется представление о том, что сознание напоминает некий сосуд, в котором изначально присутствуют различные идеи.

Созданный образ как бы стягивает весь мир в одну точку – к отдельному человеку, даже более того – к его сознанию. Неспроста же высказывание Декарта «Я мыслю, следовательно, существую» на целых два столетия стало духовным стержнем новой индустриальной цивилизации, которая быстро набирала силу. Опорой бытия человека в таких социокультурных условиях оказывается он сам как существо, наделенное разумом. При этом наблюдается любопытное недоверие к реальности, в результате которого вещи и события начинают проверяться на соответствие человеческой логике, а людям почему-то кажется, что они могут и должны все переделать и улучшить, руководствуясь собственным пониманием совершенства. Не случайно именно на этот период приходится невиданно быстрый рост производства материальных благ. Но одновременно у людей формируется агрессивно-волюнтаристское (от лат. volutas – воля) отношение к миру. В сознании возникает ориентация на силовое овладение природной средой, таящая мощный разрушительный потенциал.

Маркс рассматривает такое общество как цивилизацию вещей. Он подвергает острой критике ее многочисленные недостатки: отход социальных институтов от человека, деление людей на противоположные классы, жестокую экономическую эксплуатацию работника, внедрение индивидуалистической морали, духовное обеднение человека и т. д. Решительная критика Марксом и Энгельсом буржуазного общества, однако, не помешала им принять ряд его идей. Они весьма благосклонно относятся к таким основополагающим максимам, рожденным культурой этой цивилизации, как социальный прогресс, основанный на высоком развитии науки и техники, активное вторжение людей в ход естественных процессов, широкое распространение образования. Принципиальным является то, что основатели нового учения восприняли главную идею Просвещения – идею разума, который должен внести порядок в стихийное движение природы и преодолеть ошибки истории[240].

Маркс и Энгельс хорошо понимают, что индивидуальные качества человека, включая и его сознание, – еще недостаточная опора для существования человека. Более прочное основание они пытаются найти в межчеловеческих коммуникациях, в определенных социальных связях и отношениях. Вот почему эти исследователи с большой симпатией относятся к философии Гегеля, где явно присутствует надындивидуальный пласт духовной жизни общества, представленный в виде безличного мирового разума. У них вызывает одобрение гегелевская диалектика, которая обосновывает сквозную связь общих идей и доказывает их способность к саморазвитию. Но философов не устраивает гегелевский идеализм.

Творцы новой теории обращаются к материалистическим идеям. Их привлекает гуманистический пафос фейербаховского учения, отстаивающего высокую ценность природных способностей человека. Однако они не могут принять эту теорию целиком – прежде всего из-за ее метафизического характера.

Маркс и Энгельс делают важное открытие: существует неосознаваемая мотивация человеческих действий совокупностью материально-экономических факторов.

Тем самым базовая опора существования человека смещается с индивидуальных качеств людей в социально-коммуникативную сферу. Происходит как бы возвращение к средневековому миропониманию, где также существовал неосознаваемый слой ценностей, который определял человеческие поступки. Но там он связывался с приобщением к божеству, что предполагало предельное возвышение духа, тогда как немецкие философы делают акцент на предметных ценностях, именно поэтому на первый план они выдвигают материально-экономические отношения, в пределах которых осуществляется производство необходимых для физического существования человека вещей. Через преобладающую ориентацию на материальные ценности обнаруживается связь марксизма с мировоззрением индустриальной цивилизации.

Согласно марксизму, «способ производства материальной жизни обусловливает социальный, политический и духовный процессы жизни вообще»[241]. Маркс и Энгельс показали зависимость массового сознания, которое охватывает господствующие идеалы и принципы, предрассудки и суеверия, от общественного бытия, основу которого образуют экономические отношения. Исследователи попытались представить общество как сложную систему, где базисом служат материально-экономические связи, а общественные отношения духовного порядка составляют надстройку. Им удалось заметить также специфический ритм социального развития, воплощенный в последовательной смене разных этапов истории.

Таким образом, данная концепция базируется на признании объективного характера социальных процессов. Они движимы экономической необходимостью. Стремление к обладанию материальными благами вызывает борьбу разных классов между собой. У каждого из них, кроме общих интересов, имеются еще и свои отдельные интересы, от которых в значительной мере зависит исторический выбор субъектов. Класс, заинтересованный в положительном решении накопленных экономикой противоречий, революционным путем меняет способ производства и осуществляет переход к обществу нового типа.

Обращает на себя внимание одно любопытное обстоятельство, сыгравшее в судьбе рассматриваемого учения заметную роль. Маркс и Энгельс воспитывались в религиозных семьях, что оставило глубокий след в их душах, проявлявшийся даже тогда, когда они заявляли о своих атеистических убеждениях. Интересна и показательна метаморфоза их мировоззренческих установок, связанных с отношением к религии. В гимназическом сочинении Маркс писал: «Сама религия учит нас тому, что тот идеал, к которому все стремятся, принес себя в жертву ради человечества, – а кто осмелится отрицать подобные поучения?»[242]. Проходит некоторое время, и Маркс заявляет уже противоположное, что «религия есть опиум народа»[243]. Такая перемена во взглядах создателей диалектико-исторического материализма не случайна. Начало их творческой деятельности совпало с острой критикой в литературе религиозного сознания. Основатели марксизма приняли рожденную Просвещением мысль о том, что независимое от религии общество станет свободным и быстро двинется по пути социального прогресса.

Показательно, что созданный мыслителями Нового времени рационализированный образ мира был подвергнут Марксом и Энгельсом существенной переработке. Прежде всего это заметно в отстаиваемой ими идее социального опосредования человеческих отношений к жизненной среде. На этот счет ими высказано немало заслуживающих внимания суждений. Здесь и положение об орудийно-предметном характере человеческих действий – его суть в создании определенных устройств, с помощью которых люди воздействуют на природу, и мысль о наличии различных форм общественного сознания, которые содержат в себе эталоны и схемы духовного освоения человеком мира, и тезис о координирующей роли общественных организаций и учреждений, кооперирующих усилия социальных субъектов и регламентирующих их действия.

Одним из центральных положений марксистской теории является тезис о естественно-историческом характере развертывания социальных процессов. Он четко сформулирован Марксом в предисловии «К критике политической экономии»: «Ни одна общественная формация не погибает раньше, чем разовьются все производительные силы, для которых она дает достаточно простора, и новые более высокие производительные отношения никогда не появляются раньше, чем созреют материальные условия их существования в недрах самого старого общества»[244]. Здесь развитие общества рассматривается как объективный процесс, подчиняющийся непреложно действующим законам. Вместе с тем основоположник марксизма не исключает возможности волевого вмешательства в ход истории, сопровождающегося ломкой уже сложившихся социальных структур и общественных отношений. В «Манифесте Коммунистической партии» Маркс и Энгельс заявляют, что упраздняющая капиталистическое общество революция может «произойти сначала лишь при помощи деспотического вмешательства в право собственности и в буржуазные производственные отношения»[245]. Революции в их глазах служат своеобразными локомотивами, доставляющими общество на более высокий уровень развития.

Противоречивое сочетание объективных факторов и субъективных усилий в историческом процессе не нашло, однако, в работах Маркса и Энгельса удовлетворительного объяснения. А накопленный эмпирический материал по новейшей истории и данные современной науки развенчивают мысль об оправданности принудительно-волевой модернизации общества[246]. Представляется оправданным осуществление социальных действий с учетом кооперативного эффекта вовлеченных в общественный процесс факторов, среди которых будут и целенаправленные усилия, и спонтанная активность людей. Большой интерес вызывает разрабатываемая социальной синергетикой идея резонансного воздействия осуществляемых на микроуровне общества социальных акций на механизм самоорганизации общества в целом. Оказывая незначительное по величине воздействие на ключевые элементы социальной системы, можно инициировать процесс самостоятельного достраивания структур этой системы. Действие совершается подобно тому, как мы, правильно подобрав рычаг, небольшим усилием сдвигаем с места тяжелый камень. Способы запуска этого механизма могут быть самые разные: хорошо продуманная кредитная политика, государственное поощрение конкуренции, создание наукоемких производств, поддержка интеллектуального потенциала общества и т. д.

Таким образом, философская доктрина марксизма богата парадоксами. Она декларирует положение о естественно-историческом движении общества, но требует революционно-волевого вмешательства в историю. Ею аргументируется зависимость сознания от общественного бытия, но вместе с тем создаются идеальные модели социального строя, призванные сменить былой общественный порядок.

Диалектический и исторический материализм представляет собой весьма интересный феномен. Привлекает связь его идей с духовными процессами эпохи, попытки понять динамику социального бытия и предсказать дальнейшее развитие событий. Им были затронуты фундаментальные мировоззренческие проблемы. Часть их решена основателями марксизма. Возникшие в ходе осмысления реалий бытия парадоксы свидетельствуют не только о заблуждениях авторов этого учения, но и о большой сложности предмета исследования.

Диалектика и теория познания

Маркс и Энгельс известны как создатели материалистической диалектики, составляющей существенно важную часть их философского учения. Это направление деятельности немецких исследователей имеет особое значение для всего их творчества – ведь разработанные здесь положения оказались в самом центре сформированной ими картины мира и создали собственную схему изучения ими экономических и социальных явлений. Разрабатывая новую форму диалектики, Маркс и Энгельс продолжают традицию европейского рационализма. Наука рассматривается ими как самая совершенная форма постижения действительности. В этом контексте они дают высокую оценку диалектике, принимая ее за разновидность научных знаний: как и последние, она исследует объективные законы действительности, только в отличие от других наук имеет дело не с частными и даже не с общими законами, а со всеобщей их формой[247]. Классики марксизма были уверены, что человек может с помощью диалектики разрешать сложные жизненные коллизии.

Маркс и Энгельс начинают с анализа выделенных Гегелем проблем диалектики. Гегель создал на идеалистической основе стройную теорию, которая охватывает совокупность детально разработанных принципов, законов и категорий диалектики. Основоположники марксизма соглашаются с Гегелем в том, что диалектика является философской методологией, которая требует рассматривать явления в системе присущих им связей и с учетом развития объектов. В качестве методологии диалектика противостоит метафизике. Последняя характеризуется односторонним подходом к анализу явлений. В результате вне проблемного поля исследования оказываются многие связи, отношения и процессы, влияющие на данные явления. Маркса и Энгельса привлекает строгая упорядоченность разработанной Гегелем системы принципов, законов и категорий диалектики.

Но основоположники материалистической диалектики критически относятся к теории Гегеля. Их не устраивает гегелевский панлогизм и его результат – определенный схематизм, связываемые основоположниками с идеализмом Гегеля. Маркс и Энгельс справедливо подчеркивают оторванность такой диалектики от реальных процессов природной и социальной действительности. Однако окончательно преодолеть схематизм диалектики Гегеля им не удалось, о чем свидетельствуют идеализация общественных отношений будущего и финалистская трактовка истории: социальное развитие понимается как движение общества к некоторой предопределенной цели.

Такая позиция вызывает ряд принципиальных вопросов. Какое место в истории принадлежит человеку как субъекту социального творчества? В чем состоит свобода человека, если существует пред-заданный финал истории, разве нет альтернатив движения человечества в будущее? В современной литературе прослеживается тенденция признавать субъективные действия людей существенно важным элементом детерминации объективных социальных процессов, находить для каждой исторической эпохи и всякой локальной цивилизации не только общечеловеческие мерки значимости событий, но и частные критерии, работающие только в конкретных социокультурных условиях, считать историю вариативным процессом, допускающим разные векторы созидания будущего[248].

Безусловной заслугой Маркса и Энгельса является то, что они впервые в истории философии придали диалектике материалистический характер. Необходимо отметить, что классики марксизма существенно обновили при этом материализм. Связав материализм с диалектикой, они заметно обогатили содержание обоих данных разделов философии.

При разработке собственного варианта материализма Маркс и Энгельс опираются на опыт предыдущего развития этого философского направления. Особенно привлекает их учение Фейербаха, который весьма обоснованно доказывал положение о самостоятельности и объективности природы. По их мнению, философия Фейербаха была в то время высшей формой материализма. Вместе с тем они критиковали учение Фейербаха за отказ от диалектики, умозрительность многих рассуждений, биологизацию человеческой сущности и некоторые другие недостатки.

Важной новацией немецких философов стало смещение акцента при анализе реальности на практическую деятельность людей. Это придало их материализму активно-деятельностный характер и послужило основанием для его объединения с диалектикой. Происходит, таким образом, превращение материализма, который становится практическим. Отказываясь от статического взгляда на действительность, Маркс так излагает свое кредо: «Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его»[249].

Значительным шагом в развитии материализма было расширение его содержания. Маркс и Энгельс в материалистических терминах начинают трактовать социальные процессы. Это позволяет им увидеть в обществе и человеке продукты саморазвития материи. Опосредованные практикой отношения людей к миру с необходимостью требуют установления социальных связей, координации действий и обмена их результатами. Общество в таком случае выделяется в особую объективную сферу реальности со своими специфическими законами. Оно формирует мышление и даже тело человека. А люди по необходимости оказываются социальными существами. В фундаменте общества при этом находится высокозначимый тип деятельности – материальное производство, которое начинает эффективно влиять на другие стороны социальной активности, в том числе и на духовное производство.

Маркс и Энгельс преодолевают натуралистические представления о прямом воздействии природы на жизнь людей. Они показывают, что между людьми и природой оказывается рукотворный предметный мир и социальные институты, в результате чего жизнь людей подчиняется социальному порядку и функционирует в ритме культуры. Расширяя искусственный мир и совершенствуя общество, люди очеловечивают природу и одновременно создают необходимые условия для собственного развития. Очевидно, общество в марксистской философии является своеобразным смыслообразующим центром, в котором преломляется и благодаря этому становится понятной сущность природы и человека. Люди осваивают мир в форме практической деятельности как социально организованные и культурно подготовленные субъекты. В процессе такой деятельности формируются личностные качества человека, раскрываются свойства объектов и проявляются способности тех субъектов, которые в ней участвуют.

С такими положениями трудно было бы спорить. Однако чрезмерная социологизация материалистического миропонимания чревата определенными издержками. Это рельефно проявляется в Марксовой характеристике человека. «Сущность человека не есть абстракт, присущий отдельному индивиду, – замечает философ. – В своей действительности она есть совокупность всех общественных отношений»[250]. Совершенно закономерно встает вопрос: «А разве на сущности человека не сказываются родовые особенности его биологической природы?» Бесспорным фактом является то, что природные свойства людей требуют от них определенных социальных действий. Например, создаваемые нами предметы приспосабливаются к строению человеческого тела. Стул, например, делают с учетом роста и массы человека. А как быть с фундаментальными духовными качествами людей – разумом, любовью и т. д.? Уже Фейербаху было известно, что человеческий индивид является носителем достаточно устойчивых биологических и духовных атрибутов, благодаря чему он избирательно относится к окружающим явлениям. Социальное содержание человеческого существования, безусловно, очень важно. Но оно реализуется не само по себе, а на основе определенных природных и духовных предпосылок. Человек – сложное, многослойное образование. Его биологический, социальный и духовный уровни объединяются в целостную систему. Каждая подсистема человеческого бытия выполняет свои специфические функции и воздействует на другие подсистемы. Исчезни любая из них, и не станет человека.

Материалистическое понимание диалектики успешно преодолевает ограниченность теории Гегеля, в которой диалектика останавливается только на анализе движения идей. В поле исследования теперь втягиваются природные и социальные явления. Диалектика, таким образом, обретает целостность и завершенность. Если до этого времени она разрабатывалась преимущественно в рамках идеалистического миропонимания, а материализм носил метафизический характер, то сейчас создается материалистическая диалектика, или диалектический материализм. Так был осуществлен синтез материалистического и диалектического взглядов на мир.

Признав диалектику всеобщей методологией, классики марксизма тем самым выделили ее субъективную сторону. Диалектика в таком смысле выступает как сложный и противоречивый процесс духовной жизни людей, проявляющийся в их чувствах, мыслях и переживаниях. Но создатели марксизма полагали, что у диалектики есть еще и объективное измерение. Здесь они продолжают давнюю традицию, восходящую к Гераклиту. Под объективной диалектикой Маркс и Энгельс понимают реальные процессы природы и общественной жизни в их самостоятельном проявлении. Субъективная диалектика, согласно их учению, формируется на основе диалектики объективной. Такую связь они усматривали в отражении чувствами и разумом человека с определенной точностью и полнотой действительных явлений, присущих природе и обществу.

Маркс и Энгельс замечают, что в теории познания, которая является одним из наиболее важных проявлений субъективной диалектики, накопилось много нерешенных проблем. Они не находят в трудах своих предшественников ответов на фундаментальные вопросы: кто познает мир, как человеку дан объект, что представляет собой механизм постижения действительности и в чем сущность истины?

В «Тезисах о Фейербахе» Маркс высказывает суждение о том, что главным недостатком прежнего материализма была созерцательная форма осмысления предмета[251]. Материалисты думали, что субъект познания – это человек с его природными свойствами, среди которых есть и способность постигать мир. С объектом он соотносится через органы чувств. Результатом становится познавательный образ, который отражает в сознании действительную вещь. Обработка разумом чувственного материала ведет к образованию абстрактных понятий. Согласно такой концепции, познавательные образы вызываются внешними причинами, а субъект оказывается только их пассивным регистратором.

Эта концепция, безусловно, содержит зерно истины. Но оно спрятано за ошибочными представлениями о сугубо биологической природе субъекта и определяющем внешнем воздействии на формирование образа объекта. Остается, однако, по-прежнему неизвестным, как и почему образы сознания отражают внешние для человека вещи и процессы. Не случайно противоречия материалистической теории познания стали предпосылкой для ее критики субъективным идеалистом Беркли, который утверждал, что в опыте нам даны только сами ощущения.

Интересное объяснение сущности субъекта предложил Кант. В его теории субъект рассматривается как активное начало познавательного процесса. Субъект вмещает в себя необходимые условия организации чувственного опыта и его рациональной обработки. Деятельность субъекта позволяет бесконечно раздвигать горизонт явлений, доступных сознанию. Но мы никогда не сможем узнать, каковы вещи сами по себе.

Преодолеть чисто природное понимание субъекта познания попытался Гегель. Он ввел понятие абсолютного духа, которое фактически выражает совокупную духовную деятельность человечества в ее надындивидуальных характеристиках. Необходимой предпосылкой познавательной способности субъекта, по его теории, является освоение прошлого духовного опыта, наработанного в ходе развития культуры. Познание Гегель рассматривает как процесс, который разворачивается во времени. Это, безусловно, положительная сторона его учения. Вместе с тем абсолютизация объективированной в культуре духовной составляющей мешает понять механизм постижения действительности. Недаром Гегель был вынужден заявить об изначальном тождестве мышления и бытия. В конце концов познание сводится им к процессу самоосмысления мирового разума.

Маркс и Энгельс рассматривают процесс познания в более широком контексте отношений людей к миру, где он выступает как необходимая сторона практических действий. Это позволяет им выделить социальную компоненту субъекта познания, показать, как содержание внешних вещей становится фактом нашего сознания, найти критерий истины. Таким образом, они решают некоторые гносеологические проблемы, поставленные немецкой классической философией.

Создатели марксизма трактуют практику как материально-чувственную деятельность, на которой основываются духовно-познавательные процессы. В ходе практики создаются искусственные предметы, служащие орудиями осуществления различных операций.

Сущность таких орудий и других материальных средств действия двойственна – они принадлежат одновременно и миру людей, и природе. Как элементы социально-культурной среды они образуют неорганическое тело цивилизации, задача которого продолжать и усиливать действие естественных органов человека. Двуединая социально-природная сущность материальных орудий деятельности делает их посредниками в отношениях между людьми и природой. Предметы, оказавшиеся в поле практической деятельности, обнаруживают разные свойства и становятся доступными для нашего сознания. Скажем, использование железного плуга убеждает нас в том, что он может хорошо взрыхлять почву.

Вначале человеческая деятельность была нерасчлененной – практическая и познавательная стороны в ней были слиты. Затем духовно-теоретическая деятельность обретает относительную самостоятельность. Ее задачей становится систематическое производство знаний. Это возможно, поскольку приобретенный опыт закрепляется в понятиях, законах, фигурах логики, символах и т. п. При этом связь с практикой отнюдь не обрывается – она становится только более сложной и опосредованной. Практические потребности являются мощным стимулом познания, от них в значительной мере зависят выбор предмета исследования, направления познавательной деятельности, ее темпы, наконец, использование добытых знаний. Вот почему основоположники марксизма рассматривали практику как основу и движущую силу познания. Познание, в свою очередь, оказывает сильное обратное воздействие на практику.

Разветвленная система практической деятельности не может осуществляться в одиночку. Поэтому люди устанавливают общественные связи и отношения, в ходе чего происходит социализация субъекта познания. Данный процесс следует понимать как освоение субъектом коллективного опыта, т. е. ранее выдвинутых и обоснованных идеалов, норм, принципов и методов постижения мира, а также накопленных прежде знаний. Так преодолевается натурализация процесса познания, свойственная материализму предшествующих периодов.

Маркс и Энгельс не согласны с агностицизмом Канта. Философы считают, что человек получает знания о самой действительности, т. е., несмотря на то, что знания связаны с субъективным процессом восприятия и мышления, они в идеальной форме фиксируют реально принадлежащие объекту свойства. Таким образом, знания имеют объективное содержание и субъективную форму выражения. А человек вполне способен познавать подлинную природу реальных вещей и процессов.

Принятая основоположниками концепция дает отличную возможность совместить принцип отражения сознанием действительного мира с принципом человеческой активности в ходе познания. Концепция требует рассматривать познание как процесс производства знаний, их углубления и уточнения. Осуществляется он в диалектическом взаимодействии абсолютной и относительной истин. Коль мир неисчерпаем, а познавательные возможности людей всегда обусловлены наличным материальным и интеллектуальным инструментарием, наше сознание движется от одной относительной истины к другой. Вместе с тем объективные знания всегда содержат и зерна абсолютной истины. В этом смысле относительная истина – это частичные знания, обусловленные конкретными культурно-историческими обстоятельствами. Между тем абсолютная истина связывается с полным и окончательным теоретическим освоением объекта. Она оказывается неким воображаемым пределом, к которому стремится познание. Но движение к нему – процесс бесконечный.

Что же позволяет нам убедиться в истинности знаний? Существуют ли для этого соответствующие критерии? Маркс с Энгельсом и здесь ссылаются на практику как на окончательный критерий истины. «Если мы можем доказать правильность нашего понимания данного явления природы тем, что сами его производим, – замечает Энгельс, – вызываем его из его условий, заставляем его к тому же служить нашим целям, то кантовской неуловимой «вещи в себе» приходит конец»[252]. Практика в самом деле позволяет соотносить предмет, наше знание о нем, действие и его результат, тем самым дает возможность убедиться, соответствуют ли наши знания содержанию самого предмета. Известны разные формы практической проверки истинности знаний – реализация замыслов, научный эксперимент, моделирование явлений и т. д.

Таким образом, марксистская философия впервые в явной форме раскрыла социокультурную обусловленность познавательной деятельности, обосновала роль практики в процессе познания, дала убедительную критику агностицизма. Многие из идей и суждений, высказанных ее создателями относительно проблемы познания мира, до сих пор сохраняют свое значение.

Проблема отчуждения и эмансипации человека

Согласно марксизму, свободной реализации творческой сущности людей препятствуют различные виды человеческого отчуждения. В «Экономическо-философских рукописях» (1844) Маркс анализирует проблему отчуждения в обществе, где господствует частная собственность, и размышляет над тем, как можно это отчуждение преодолеть. К различным аспектам проблемы отчуждения он не раз обращается и в последующих своих работах.

Проблема отчуждения исследовалась в немецкой классической философии еще до Маркса. Так, Гегель рассматривал отчуждение как процесс перехода абсолютного духа в природу и общество. Поскольку природа и общество противоположны духовному бытию, они являются неадекватным выражением абсолютной идеи, ее отчужденной формой, полагал он. Преодоление отчуждения Гегель видел на пути возвращения абсолютной идеи в стихию чистого мышления, где она на материале человеческой истории постигает себя самое. Фейербах ограничивал процесс отчуждения более узким контекстом, связывая его с религиозным сознанием. Отчуждение для него есть проекция человеком во внешний мир своих сущностных родовых свойств и аккумуляция их в продуктах религиозной фантазии. По сути дела, понятие отчуждения в этом учении выявляет человеческое содержание религии, которое принимает, однако, сверхчеловеческую и даже сверхъестественную форму. Преодоление религиозного отчуждения этот философ считал исключительно важной социальной задачей.

Маркс должным образом оценил анализ проблемы отчуждения Гегелем и Фейербахам, но счел, что отчуждение имеет земные корни. Он ищет источник отчуждения в объективных экономических отношениях. На его взгляд, данный процесс принимает форму отчуждения труда.

Философы К.Н. Любутин и П.Н. Кондрашов замечают: «Вся философия Маркса (как антропология, так и социально-экономический и социально-исторический анализ) пронизана идеей преодоления отчуждения… Это философия человеческого бытия как деяния»[253].

Маркс признавал труд и прежде всего материальное производство наиболее значимым проявлением родовой жизни человека. Люди стремятся овладеть природой и установить контроль над условиями собственного существования. Они утверждают себя только тогда, когда работают, действуя вместе с другими, когда получают удовлетворение от труда и его результатов, когда имеют возможность проявить собственную инициативу и развить свой талант.

Но процесс самоосуществления людей принимает парадоксальный характер. Философ его видит в том, что одновременно с ростом совокупного могущества людей увеличивается их зависимость от экономических структур, создаются и расширяются разные формы политического и идеологического принуждения. Российский философ А. Балицкий отмечает: «История классового общества, кульминирующаяся в капитализме, являлась в этой перспективе историей развития человеческих сил ценою возрастающего отчуждения, то есть одновременно прогресса и регресса – возрастания производительной мощи человечества и все большей деградации человека»[254]. Люди создают все более продуктивные экономические структуры, которые все больше выходят из-под их контроля и становятся как бы над ними. Постепенно уменьшается роль отдельного работника. Овеществленный в результатах прошлой деятельности труд начинает господствовать над непосредственной деятельностью. Возникает возможность экономического, а затем и политического порабощения одних людей другими. Непосредственный производитель превращается в раба своих собственных общественных отношений. Так складываются условия, полагает Маркс, для безраздельного господства социальной стихии.

Отделение средств производства от творца материальных благ делает сам труд внешним для человека процессом – это первая сторона отчуждения. В таких условиях люди участвуют в общественной жизни не ради проявления своих способностей и возможностей, а под давлением обстоятельств. Результатом является физическое истощение занятых в материальном производстве людей и духовное их опустошение. От рабочего ускользает конечная цель трудовой деятельности, а процесс производства сводится к механическому выполнению функций, смысл которых для него утрачен. Маркс обращает внимание на тот факт, что, как только к труду перестают принуждать, от него бегут, как от чумы. По мнению философа, это служит осязаемым доказательством отчуждения труда.

Последующие исследования выявили, что отчуждение рабочего от средств производства, обусловливающее экономическую эксплуатацию, сопровождается другими видами отчуждения, присущими капиталистическому способу производства и не имеющими прямого отношения к эксплуатации. В частности, оно связано с разделением труда между разными субъектами производственного процесса, с дифференциацией функций каждого элемента в структуре производственной деятельности – субъекта, средства, предмета и продукта труда. Эти виды отчуждения присущи индустриальному типу производства. Они оказывают серьезное влияние на положение человека в обществе, усиливая или ослабляя социальный эффект, вызываемый отчуждением средств производства. Ясно, что использование сложного средства, скажем, станка с программным управлением, предполагает наличие у работника высокой квалификации, а значит, и соответствующего вознаграждения за труд. Социальный статус такого работника достаточно высок. Учет системного эффекта влияния всех этих факторов отчуждения позволяет избежать упрощенного понимания социальной роли рабочего и построить достаточно развернутую схему его реального положения в системе производства.

Феномен отчуждения обнаруживается не только в процессе производства, но и в распределении созданных благ. Когда доминирует частная собственность, отмечает Маркс, ни сам труд, ни его результаты рабочему не принадлежат. Складывается ситуация, когда продукт труда рабочего неожиданно обретает самостоятельность и начинает противостоять своему творцу как некая чуждая сила[255]. Это уже вторая сторона отчуждения.

Здесь Маркс вышел на фундаментальную проблему, затрагивающую специфику бытия человека в мире. Дело в том, что человек – это такое существо, которому ничего не дано наперед. Есть лишь определенные условия, в которых он должен реализовывать свои намерения, проявить свои умения, навыки и знания. Все это вместе взятое позволяет ему утвердить себя в мире. Вот почему человеку необходимо постоянно преодолевать границы сложившегося жизненного пространства, создавая новую реальность, т. е. трансцендировать (от лат. trancendes – выходить за пределы). Материальное производство открывает ему возможность предметного воплощения себя в мире. Он оказывается автором новой искусственной среды жизни.

Закрепление труда в полученных продуктах Маркс обозначал как процесс опредмечивания человеческих сущностных сил. Он видел, что сотворенный людьми мир обретает собственную логику бытия, во многом уже независимую от того, кто этот мир создал. Более того, он способен даже подчинять себе своего творца.

Подобное отчуждение неизбежно. Оно коренится в самом способе нашего существования, связанном с необходимостью создания надлежащих условий жизни. Конечно, в этом есть риск выхода созданных предметов из-под контроля человека, но имеется также надежда на решение актуальных жизненных проблем и должное обустройство социума.

Поставив данную проблему, Маркс ее не разрабатывает. Его интересует отчуждение продуктов труда в системе капиталистического производства, связанное с процессом расширенного воспроизводства материальных благ, господством овеществленного прошлого труда над трудом живым и как следствие – экономической зависимостью рабочих от капитала. Однако отмеченная проблема сохраняет всю свою актуальность. Ведь в такой ее постановке отчуждение оказывается постоянным спутником человека. Вполне естественно возникает вопрос: не содержит ли оно в себе наряду с негативным и позитивный потенциал? Ведь только через созидательную деятельность люди осваивают мир и формируют условия для собственного развития. Думается, что проблема приоткрывает великую драму человеческого бытия, суть которой в периодическом нарушении и последующем восстановлении баланса между материально-цивилизационным базисом общества, куда входят техносфера, структурная организация социума, средства коммуникации, и существующей системой ценностей, регулирующей индивидуальные и массовые действия людей. Ярким примером критического состояния общества с переходом его в новый режим функционирования является неолитическая революция. Тогда была преодолена антропологическая катастрофа, вызванная резким сокращением средств жизни. Наши далекие предки сумели выработать социальные программы, ориентирующие на занятие земледелием и животноводством, что обеспечило население стабильным источником питания, а также стимулировало развитие ремесел.

Третья сторона отчуждения труда, по Марксу, есть отчуждение от человека его родовой жизни. Философ убежден, что родовая жизнь людей – это их производящая деятельность. Человек тем и отличается от животного, что ставит свои действия на службу собственной воле и разуму. Между тем рабочий трудится не потому, что удовлетворяет свою потребность созидать, а потому, что труд для него является средством удовлетворения других потребностей, средством поддержания своего существования, собственной индивидуальной жизни, а не жизни рода. «Человек работает для того, чтобы жить. Он даже не считает труд частью своей жизни, напротив, работать для него – значит, жертвовать свой жизнью… Жизнь для него начинается тогда, когда эта деятельность прекращается, – за обеденным столом, в корчме или в постели»[256]. Получается, отчужденный труд превращает родовую жизнь человека в простое средство физического существования, следовательно, от человека отчуждается его собственная сущность.

Любопытно, что Маркс признавал несвободными от отчуждения также собственников средств производства. Рынок ставит капиталистов в такие условия, когда они должны расширять производство, обновлять ассортимент товаров и делать их более дешевыми, захватывать новые рынки сбыта и т. д. Капиталист, как и рабочий, вынужден все время напряженно трудиться, чтобы не потерять достигнутого в условиях конкуренции.

Наконец, четвертая сторона отчуждения состоит в том, что отчужденный труд порождает отчуждение человека от человека, противостояние одних людей другим. Рабочие отчуждены, ибо они конкурируют на рынке труда. Отчуждены рабочие и от собственников средств производства, ибо те управляют ими и отнимают у них продукты деятельности, оставляя им только функцию исполнителей. Рыночная конкуренция разъединяет также капиталистов. Вот почему там, где господствует частная собственность, полагал Маркс, складываются отношения чуждых, враждебных друг другу индивидов. Отношения между людьми в таких условиях сводятся к отношениям купли-продажи.

Маркс рассматривал отчуждение в производственной деятельности как первооснову иных, вторичных видов отчуждения. Отсюда делался вывод, что для преодоления любого вида отчуждения сначала надо устранить его исходную форму – отчуждение труда. Обобщенным материальным выражением отчужденного труда философ считал частную собственность, поскольку она охватывает отношения рабочего к процессу производства и к его продукту, а также отношения между рабочими и капиталистами. Кроме того, частная собственность признавалась одновременно и причиной отчуждения труда, и ее результатом. Потому важнейшим условием эмансипации (от лат. emancipatio – освобождение) человека для Маркса было избавление от частной собственности и снятие на этой основе отчуждения.

Опыт социалистических стран по ликвидации частной собственности говорит, что труд от этого отнюдь не стал свободным, а человеку не удалось преодолеть отчуждение. Более того, в условиях командно-административного способа управления экономикой исчезла заинтересованность человека в эффективной деятельности, еще заметнее стала обезличенность его труда, работник превратился в безразличного наемного исполнителя, который получает фиксированную заработную плату, мало зависящую от количества и качества выполненной работы. Основная причина такого положения – отсутствие экономических стимулов деятельности и однообразие самого труда.

Классики марксизма думали, что противоречие между личными стремлениями рабочих и опредмеченной силой капиталистического способа производства создает ситуацию борьбы за свободу человека. Надо разрушить условия, которые определяют овеществление межчеловеческих отношений, и заменить их такими, где индивид не будет ограничен в своих действиях экономическими, политическими и культурными барьерами. Исполнение этой миссии Маркс и Энгельс возлагали на коммунистическое общество, которое, по их мнению, придет на смену капитализму.

При этом основатели марксизма обращали внимание на опасность казарменного коммунизма. Они показали, что такое общество представляет собой «всеобщего капиталиста», превращающего людей в работников, у которых уравниваются труд и оплата. При казарменном коммунизме широко распространяется аскетизм, человеческие потребности сводятся к минимуму, игнорируется разница в способностях людей. Казарменный коммунизм угнетает личность, отрицает мир культуры и цивилизации.

Маркс и Энгельс подвергают критике положение человека в условиях современного им капитализма. Они выявляют определенные закономерности в социальных процессах, на основании которых затем сделают некоторые заслуживающие внимания обобщения. Так, Маркс отмечает, что частная собственность формирует ограниченных и односторонних людей. У них доминирует стремление к потреблению вещей и притуплены другие чувства.

Движение к коммунизму, согласно марксизму, есть процесс снятия отчуждения и эмансипация личности. Предполагалось, что он будет сопровождаться таким подъемом материального производства, когда человек наконец освободится от примитивной заботы о физическом выживании и сможет заняться более достойной деятельностью. Мысль, безусловно, интересная. Но как достичь этого состояния? Помимо замены частной собственности общественной марксизм предлагает ради таких целей ликвидировать стихийность социальных процессов, обеспечив всеохватывающий общественный контроль за ними, и придать демократический характер общественным институтам.

Именно такие условия, согласно данной теории, упразднят отчуждение в производственной сфере, что, в свою очередь, даст возможность преодолеть и духовное отчуждение. На основе этих представлений авторы марксистской теории выдвигают идею универсальной, всесторонне развитой личности. Привлекает ее гуманистический пафос. В теории проводится мысль о том, что противостояние изолированных, враждебных индивидов, которые конкурируют, должно уступить место взаимопомощи, коллективизму и сотрудничеству. А это даст импульс для совершенствования личности. Будущему производству понадобится уже не односторонний индивид, а гармонически развитая личность, готовая к творческой деятельности. Она перестанет служить простым дополнением машины, станет началом, организующим производство.

Маркс и Энгельс выделили и обозначили тогда еще едва наметившуюся тенденцию повышения статуса личности в обществе. Они полагали, что надо так организовать социальные отношения, чтобы общество могло максимально развить и использовать высокий потенциал человека. Философы допускали, что развитая личность будет легко менять профессии, совмещать интеллектуальный и физический труд, исполнительские и управленческие, практические и теоретические функции.

Марксистская теория отчуждения труда и эмансипации личности выявила ряд факторов порабощения человека в условиях раннего капитализма. Ею были описаны и некоторые результаты этого процесса – отдельно для наемного работника и для капиталиста. Определенный интерес вызывает также попытка ее авторов сконструировать идеальный образ свободного человека. В ней нашли отражение некоторые реальные тенденции, явно проявившиеся лишь на заключительной стадии развития индустриальной цивилизации и ставшие доминирующими в постиндустриальном обществе. Марксов анализ проблемы отчуждения оказал определенное влияние на последующее развитие философской мысли. Разработка отдельных аспектов его концепции получила продолжение в трудах экзистенциалистов и представителей франкфуртской школы.

Следует, однако, отметить, что при всех неоспоримых достоинствах теории отчуждения она повторяет общую ошибку новоевропейского мышления, сущность которой в жестком противопоставлении субъекта действия объекту. Человек в ней возвышается над природными условиями жизни и социальными структурами. К тому же в Марксовой теории это не реальный человек, а некое частное воплощение социальной сущности. Классики марксизма не замечают, что попытка достичь полного контроля над природными процессами и жизнедеятельностью людей не только не способствует преодолению отчуждения человека и утверждению свободы, а, наоборот, ведет к еще большему отчуждению. Разве не обернулось стремление подчинить природу экологическим ударом по обществу, вдруг оказавшемуся на грани катастрофы? Разве не вылилась попытка реального социализма установить полный контроль над обществом в расточительную экономику и утрату людьми личной инициативы?

Современная наука, философия и опыт гражданской истории убеждают: вмешательство людей в естественный ход природных и социальных процессов имеет свои границы, нарушение которых ведет к распаду объектов действия. Устойчивое развитие гражданского сообщества требует от субъекта не произвольной перестройки природы и социальных институтов, а таких действий, которые учитывают законы их самоорганизации. Субъект – элемент экоантропосоциальной системы. Он действует не вне ее, а изнутри. Естественно, совершенствование этой системы предполагает прежде всего создание надлежащих условий для полноценного существования каждого ее элемента.

Идея Маркса о полном контроле над социальными процессами противоречит его же принципу демократии. Известно, что демократия предполагает определенную самостоятельность личности и других субъектов. Она поощряет их инициативу, тогда как тотальный контроль лишает инициативы. Оптимальным представляется такое положение, когда центральные органы создают необходимые условия для деятельности субъектов, а те самостоятельно осуществляют свои функции. Тогда и возникает ситуация, когда обеспечивается свобода как отдельного человека, так и различных общественных объединений.

Материалистическое понимание истории

Сегодня много споров ведется вокруг социально-философских воззрений Маркса и Энгельса. Именно они оказали заметное воздействие на умонастроение сторонников радикальных преобразований в обществе. Ряд сформулированных в их рамках идей вошли в программы деятельности социал-демократических партий, послужили идеологической основой Октябрьской революции 1917 г. в России и выполнили ориентационно-организационную функцию в попытках некоторых стран построить социалистическое общество.

Маркс и Энгельс разработали собственную социально-философскую теорию, обозначив ее как материалистическое понимание истории. Основные ее положения были сформулированы уже в таких ранних работах, как «Святое семейство» и «Немецкая идеология». Большой интерес представляет попытка основоположников марксизма понять общество как целостную систему, элементы которой структурно и функционально связаны, систему, способную изменяться и эволюционировать под влиянием прежде всего внутренних противоречий. В этих целях они вводят в философский оборот новые понятия, призванные описать строение общества и объяснить механизм его развития: «общественное бытие» и «общественное сознание», «производительные силы» и «производственные отношения», «базис» и «надстройка», «общественно-экономическая формация» и «способ производства».

Теория Маркса и Энгельса должна была ответить на фундаментальные вопросы бытия человека, который оказался в ситуации буржуазного общества, где господствовали материальные ценности, а ключевыми понятиями, определяющими социальный выбор индивидов, стали «польза», «успех», «карьера», «владение». Естественно, стремясь открыть надежную опору своему существованию и понять, к чему следует стремиться в жизни, наталкиваешься в подобных условиях на ответ: опору человеческому существованию надо искать в земном обустройстве жизни, в удовлетворении – и как можно более полном – своих материальных потребностей. Объяснить столь неожиданную социальную мутацию можно только, если учесть, что произошедшая в эпоху Возрождения смена ценностных ориентаций с морально-психологической сферы, скрепляемой религиозными заповедями, на телесно-предметную, укорененную в процесс материального производства, породила проективную культуру и экономического человека. С тех пор смыслом жизни становится безграничное наращивание производства вещей и услуг с тем, чтобы постоянно расширять масштабы потребления материальных благ.

Маркс и Энгельс воспринимают такую социокультурную ситуацию как неизбежный результат естественного развития истории. Их беспокоит, однако, что сложившееся в ходе его классовое расслоение общества ограничивает трудящимся доступ к созданным ими же самими благам. Материалистическое понимание истории, по мнению авторов рассматриваемой концепции, раскрывает механизм капиталистического способа производства, причины порабощения пролетариата и пути выхода из такой морально неоправдываемой ситуации. Вместе с тем эта концепция претендует на объяснение сущности социально-исторического процесса вообще.

Верные методологической установке на объективное описание и объяснение явлений, Маркс и Энгельс и в социальной сфере ищут независимые от сознания человека факторы, обусловливающие динамику общества. В крупномасштабном плане таковым предстает в их работах общественное бытие. В «Немецкой идеологии» они пишут: «Бытие людей есть реальный процесс их жизни»[257]. Далее понятие общественного бытия уточняется и конкретизируется. Отмечается, что есть, пить, одеваться, т. е. поддерживать и воспроизводить свою жизнь, люди могут только через производство средств, необходимых для удовлетворения соответствующих потребностей.

Итак, содержанием общественного бытия оказывается процесс производства материальных благ, который включает две составные части – производительные силы (средства производства и занятые в нем люди) и производственные отношения, или систему экономических связей между людьми.

Введением понятия «общественное бытие» создатели новой социально-философской парадигмы стремились решить несколько задач. Во-первых, выделить системообразующие факторы, объединяющие общество в самостоятельное целостное образование. Во-вторых, доказать наличие объективных предпосылок исторического процесса. В-третьих, обнаружить линии связи между материальным производством, с одной стороны, и социальной организацией общества, а также массовым сознанием, – с другой, и, наконец, показать, как материальное производство воздействует на иные подсистемы общества.

Авторы этой парадигмы подчеркивают первостепенную значимость материального производства для функционирования всего общества. Именно материальное производство оказывается в их теории основополагающим элементом, своеобразным динамическим ядром социальной системы в целом. Сложившиеся здесь связи между людьми образуют исходный уровень общественных отношений.

Очевидно, что для классиков марксизма не было сомнений относительно системообразующей роли материального производства в самоорганизации и функционировании общества. Им удалось показать, что отношение людей к природе опосредовано техникой и экономикой, установить зависимость социальной структуры общества от определенного способа производства как единства производительных сил и производственных отношений, обосновать влияние машинной техники на положение рабочего в системе материального производства.

Авторы концепции материалистического объяснения истории принимают материальное производство за фундаментальную объективную предпосылку развития социума. Такая позиция интересна тем, что указывает на внешние условия, которые очерчивают спектр возможностей для функционирования общества в данных условиях и одновременно определяют границы человеческой активности. «История есть не что иное, как последовательная смена отдельных поколений, – пишут они, – каждое из которых использует материалы, капиталы, производительные силы, переданные ему всеми предшествующими поколениями; в силу этого данное поколение, с одной стороны, продолжает унаследованную деятельность при совершенно изменившихся условиях, а с другой – видоизменяет старые условия посредством совершенно измененной деятельности»[258].

Как системообразующий фактор способ производства решающим образом влияет на характер организации общества, определяя его тип, в терминологии Маркса, – общественно-экономическую формацию. В этой связи производственные отношения уже рассматриваются как экономический базис общества, тогда как остальная часть общества, формирующаяся на основе и под воздействием данного базиса, образует его надстройку. К надстройке относятся различные организации и учреждения – в том числе и государство, – а также нематериальные общественные отношения – политические, правовые, нравственные, эстетические, религиозные и соответствующие им формы сознания. Находясь в зависимости от экономического базиса, эти элементы общественно-экономической формации скоррелированы и между собой. То, что экономика первична и составляет базис общества еще не означает, что она является единственным определяющим фактором. Ф. Энгельс, выступая против сведения марксистского учения об обществе к одностороннему экономическому материализму, отмечал: «Политическое, правовое, философское, религиозное, литературное, художественное и т. д. развитие основано на экономическом развитии. Но все они также оказывают влияние друг на друга и на экономический базис. Дело обстоит совсем не так, что только экономическое положение является причиной, что только оно является активным, а все остальное – лишь пассивное следствие. Нет, тут взаимодействие на основе экономической необходимости, в конечном счете всегда прокладывающей себе путь»[259].

Экономика детерминирует весь исторический процесс в конечном счете, но и надстройка, обладая относительной самостоятельностью, также оказывает воздействие на базис. Надстройка относительно самостоятельна и имеет свои собственные закономерности, несводимые к экономике. Так, например, развитие искусства невозможно объяснить ссылками только на материальные условия жизни. «Относительно искусства, – писал К. Маркс, – известно, что определенные периоды его расцвета отнюдь не находятся в соответствии с общим развитием общества, а следовательно, также и с развитием материальной основы последнего»[260]. Но все величайшие достижения мировой культуры стали возможны и появились тогда, когда уже был достигнут должный экономический уровень развития общества.

Нельзя не отметить, что Маркс и Энгельс стали первооткрывателями такого феномена, как общественное сознание. Это массовидное сознание. Оно связано с коллективными переживаниями людей, их массовыми убеждениями и верованиями, оно включает также в свой состав различные надындивидуальные формы осмысления реальности – науку, философию, религию, мораль, искусство, правосознание. Материалистическое видение истории основывается на представлении о производном характере сознания от материальных явлений и социального способа бытия людей. «Даже туманные образования в мозгу людей, – отмечается в «Немецкой идеологии», – и те являются необходимыми продуктами, своего рода испарениями их материального жизненного процесса, который может быть установлен эмпирически и который связан с материальными предпосылками»[261].

Учение отводит общественному сознанию служебную роль в динамике социальных факторов. В предисловии «К критике политической экономии» Маркс так обозначает место и роль общественного сознания в социальной действительности: «Не сознание людей определяет их бытие, а наоборот, их общественное бытие определяет их сознание… Поэтому человечество ставит себе всегда только такие задачи, которые оно может разрешить, так как при ближайшем рассмотрении всегда оказывается, что сама задача возникает лишь тогда, когда материальные условия ее решения уже имеются налицо, или по крайней мере, находятся в процессе становления»[262].

Было замечено, что социальная система достигает устойчивости лишь при условии стабильного воспроизводства адекватного ей сознания. Дело в том, что общественное сознание обладает одним замечательным свойством – оказывать обратное воздействие на общественное бытие, превращаясь в одно из условий функционирования социальной системы.

Предпринятый классиками марксизма системный анализ общества позволил им показать, что его целостность, характер и динамика находятся в прямой зависимости от действия, координации и субординации, входящих в него элементов. Это было серьезным вкладом в развитие социально-философского знания того времени.

Понятие общественно-экономической формации выполняет в материалистической трактовке истории еще одну важную функцию: оно обозначает отдельные качественно специфические этапы в развитии человечества: первобытный строй, рабство, феодализм, капитализм и гипотетический коммунизм. Есть у Маркса еще и другое деление истории: первичная формация (первобытное общество, основанное на общественной собственности), вторичная (экономическая) формация, основанная на частном присвоении (рабство, феодализм, капитализм) и третичная формация – формация будущего (коммунизм).

Человечество в своем развитии проходит все эти формации, каждая из них является более прогрессивной, по сравнению с предыдущей. Но обязаны ли все страны и народы пройти все эти этапы? Из ответа Маркса В. Засулич, обратившейся к нему с просьбой выразить свою позицию по поводу русской общины и будущего развития России, становится ясно, что философ так не считал. По мнению Маркса, сельская община в России может «развиваться непосредственно как элемент коллективного производства в национальном масштабе. Именно благодаря тому, что она является современницей капиталистического производства, она может усвоить его положительные достижения, не проходя через все его ужасные перипетии»[263]. Маркс, мысля диалектически, прекрасно понимал сложный и трудный характер развития исторического процесса. И если не каждая страна в своем развитии пройдет через все общественно-экономические формации, то развитие человечества в целом происходит именно посредством последовательной смены всех формаций. Таким образом, признается однонаправленность истории.

Следует сказать, что справедливо фиксируя ритмический характер истории и периодическую смену различных качественных состояний общества, авторы рассматриваемой парадигмы столкнулись с серьезными теоретическими трудностями, которые им не удалось до конца преодолеть. Во-первых, их представление о развитии общества опирается на постулат о единстве всемирной истории, что еще надо доказать. Во-вторых, они переносят схему социальной эволюции, присущую западноевропейскому региону на общество как таковое. Между тем, мы видим, как в Африке, Азии и Южной Америке разыгрываются принципиально иные сценарии жизни народов. В-третьих, авторы используют в своем учении идею общественного прогресса. Однако сейчас уже хорошо известны народы, обитающие в тропических джунглях и на некоторых океанских островах, в жизни которых на протяжении сотен и даже тысяч лет не происходит никаких перемен – сохраняются в постоянстве однажды открытые способы хозяйственной жизни, типы социальных отношений и характер верований. Идея прогресса является детищем западноевропейского Просвещения и она отразила ту тенденцию, что сложилась в древнегреческой культуре, а явные контуры обрела только в новоевропейском обществе.

Общественный прогресс предстает в трудах основоположников данной концепции как несомненное и абсолютное благо. На самом деле это не совсем так. Данный феномен является сложным и внутренне противоречивым, а его социальные последствия далеко не всегда благоприятны для людей, что явно продемонстрировано в XX в. небывало опустошительными войнами и разорением природы.

Современная философия и наука признают вариативность истории и наличие в ней различных способов социального бытия, обосновывают возможность альтернатив при выборе путей развития общества. Социальная эволюция считается оправданной лишь при оптимальном сочетании традиций и новаций. Причем баланс этих противоположностей может существенно отличаться в разных обществах.

Маркс и Энгельс пытаются раскрыть механику перехода общества с одной ступени социальной эволюции на другую. Источником общественного развития, согласно материалистическому пониманию истории, является противоречие между уровнем развития производительных сил и наличными производственными отношениями. Постепенно это противоречие перерастает в конфликт, который приводит к социальной революции и последующему установлению нового, более прогрессивного строя.

Для капитализма – последней, по Марксу, классово-антагонистической формации характерно существенное противоречие общественного характера производства и частной формы присвоения. В реальной действительности основной формой выражения этого противоречия является противоположность труда и капитала, рабочих и капиталистов. Когда это противоречие достигает пика своего развития, тогда свершается социалистическая революция, в результате которой упраздняется частная собственность. Экономической основой посткапиталистического общества становится общественная собственность на средства производства.

Классовая борьба, характерная для рабовладельческого, феодального и капиталистического обществ, признается в марксизме важнейшим движущим фактором исторического процесса. А всякая классовая борьба, по мнению Маркса и Энгельса, в конечном итоге есть борьба политическая, т. е. борьба за обладание и использование в своих целях политической власти. И рассматривается эта борьба преимущественно как насильственная. В «Капитале…» Маркс назвал насилие повивальной бабкой всякого старого общества, когда оно беременно новым. Борьба пролетариата с буржуазией по такой логике, как и борьба любого угнетенного класса с эксплуататорами, также пронизана насилием. В ходе социалистической революции власть переходит в руки трудящихся, и в обществе устанавливается диктатура пролетариата, которая имеет исторически преходящий характер. Рабочий класс – единственный класс, который, по мнению Маркса и Энгельса, не стремится увековечить свое господство. В процессе подавления сопротивления буржуазии и ее исчезновения с исторической арены социально-классовая структура общества становится однородной. И тогда пропадает надобность в насилии и государстве, которое, согласно Марксу и Энгельсу, есть институт установления и поддержания классового господства и подавления противников.

Признавая необходимость насилия в революционной борьбе, Маркс и Энгельс его отнюдь не абсолютизировали. В 1872 г. на митинге в Амстердаме Маркс, говоря о разных путях и средствах, ведущих к установлению социализма, отметил, что в таких странах, как Америка и Англия, рабочие могут добиться своей цели мирными средствами[264]. Теоретически не исключал такую возможность и Энгельс. Критикуя проект Эрфуртской программы германской социал-демократии, в котором содержалось положение о врастании современного общества в социализм, он отмечал: «Можно себе представить, что старое общество могло бы мирно врасти в новое в таких странах, где народное представительство сосредоточивает в своих руках всю власть, где конституционным путем можно сделать все, что угодно, если только имеешь за собой большинство народа: в демократических республиках, как Франция и Америка, в таких монархиях, как Англия»[265]. Но эти положения, однако, не получили развития в последующих их работах.

Коммунистическое общество, которое будет построено после социалистической революции, Маркс и Энгельс представляли как общество, достигшее высокой степени материальной и культурной зрелости, где исчезнут все формы отчуждения и социального неравенства, противоположность умственного и физического труда, где труд перестанет быть только средством для жизни, а станет первой жизненной потребностью. При этом деятельность человека в сфере производства претерпит существенные изменения: непосредственно трудовой процесс будет осуществляться сложной системой машин, а за человеком останется функция контроля над производством. Люди станут настолько всесторонне развитыми, что легко будут менять всевозможные виды трудовой деятельности. «В коммунистическом обществе, – писали Маркс и Энгельс в «Немецкой идеологии», – где никто не ограничен исключительным кругом деятельности, а каждый может совершенствоваться в любой отрасли, общество регулирует все производство и именно поэтому создает для меня возможность делать сегодня одно, а завтра – другое, утром охотиться, после полудня ловить рыбу, вечером заниматься скотоводством, после ужина предаваться критике, – как моей душе угодно, – не делая меня, в силу этого, охотником, рыбаком, пастухом или критиком»[266]. Современный уровень развития производства, науки и техники, постоянно порождающий большое количество сложных и разнообразных профессий, ярко иллюстрирует утопичность таких представлений.

Коммунизм рассматривается основоположниками марксизма как «царство свободы», где главная область человеческой деятельности находится вне сферы материального производства. Поэтому в качестве истинной меры общественного богатства здесь выступает свободное время человека, посвящаемое всестороннему развитию личности. Человеческая жизнь станет общением подлинно гуманных, высокоинтеллектуальных, всесторонне развитых личностей, относящихся друг к другу не как к средству, а как к главной цели своих деяний. В таком обществе, где изменится сама природа человека, свободное развитие каждого станет условием свободного развития всех.

Очевидно, что идея коммунизма, как и многие сверхдальние футурологические прогнозы, оторванные от эмпирической истории, является разновидностью утопии. Представление о социализме – первой фазе коммунистического общества, также содержит утопические черты. Маркс и Энгельс полагали, что при социализме не будет частной собственности и останется только общенародная собственность, рынок, конкуренция, деньги, народное хозяйство станут планируемыми и бескризисными. Исчезнет государство, а соответственно, парламентаризм, чиновничество, армия и т. д., сотрутся классовые различия.

Вышеперечисленные положения в большинстве случаев не конкретизированы, не ясен механизм их реализации. Не освещены важные моменты функционирования общественного механизма. Например, неясно, кто и каким образом будет осуществлять управление экономикой. Как избежать концентрации власти в руках управленческого аппарата? Нет ответа на вопрос, что будет обеспечивать эффективность планового народного хозяйства. Слабо разработан и вопрос о распределении при социализме.

Отсутствие анализа экономического механизма становления и функционирования будущего общества, расплывчатость его основных характеристик, неясность того, что, каким образом и почему будет обеспечивать эффективность общественного строя, позволяет утверждать, что марксистская концепция социализма и коммунизма является утопической, а не научной гипотезой. Однако необходимо отметить, что Маркс и Энгельс не ставили перед собой цель детального описания коммунизма, полагая, что только опыт реального преобразования капиталистических отношений в ходе социалистического переустройства общества станет реальной эмпирической основой для разработки научной теории нового общества.

Отдельные просчеты и не до конца решенные вопросы материалистического понимания истории не умаляют его значимости. Марксистский метод анализа социальных процессов успешно применяется современными учеными, в том числе исследователями, которые не являются сторонниками Маркса. Известный английский философ К. Поппер, посвятивший немало своих работ критике марксизма, пишет: «Маркс предпринял честную попытку применить рациональные методы к наиболее насущным проблемам общественной жизни….Хотя он заблуждался в своих основных теориях – его труды не пропали даром. Он на многое открыл нам глаза и обострил наше зрение. Возвращение к домарксистской общественной науке уже немыслимо. Все современные исследователи проблем социальной философии обязаны Марксу, являются должниками Маркса, даже если они этого не осознают»[267].

Глава 10

Формирование и развитие неклассической философии

Основные черты неклассической философии

Философия любого исторического периода представляет собой самосознание эпохи: в ней и через нее эпоха проясняет, осмысливает свои основные черты и особенности. В содержании философских течений и концепций, в самом способе философствования нередко отражаются явления и процессы, во многом определяющие перспективы развития конкретных цивилизаций или человечества в целом. Философская мысль, опережая свое время, предвосхищая тенденции исторического процесса, часто формулирует, теоретически оформляет идеи и умонастроения, присутствующие в духовной жизни общества, определяющие психологический тонус эпохи, но не обнаруженные и не понятые сознанием большинства современников. Такая характеристика в значительной степени относится к философии второй половины XIX в. Крупнейшие мыслители этого периода пытались осмыслить сущность и причины начавшегося кризиса западной цивилизации, его последствия для бытия человека, необходимость переоценки господствующих ценностей и культуры, основанной на них, чтобы найти, если возможно, новые смысложизненные ориентиры и новые способы «включения» человека в мир, как природный, так и социальный. В развитии европейской философской мысли этот период является началом формирования нового типа философии – философии неклассической. Для обозначения указанного этапа в развитии европейской философии употребляется и другое понятие «постклассическая философия». Однако оно определяет лишь хронологические ориентиры, в то время как название «неклассическая философия» дает содержательную характеристику философской мысли второй половины XIX–XX в., подчеркивая стремление ее представителей преодолеть классическую философскую парадигму и противопоставить ей в качестве альтернативы свою – неклассическую.

Отношение неклассической философии к предшествующей философской традиции отличается сложностью, противоречивостью и неоднозначностью. Однако его крайние точки все же можно определить как традиционалистскую и критическую ориентации.

Согласно традиционалистской ориентации, дальнейшее развитие философской мысли возможно только через возврат к классическому наследию, поскольку это является необходимым условием сохранения самой философии и ее статуса в условиях духовного кризиса и поиска новых ценностей и смыслов.

К философским течениям, открыто провозгласившим необходимость сохранения классической традиции, относятся неокантианство, возникшее в 60-е гг. XIX в. под лозунгом «Назад к Канту!», неогегельянство, появившееся примерно в это же время под лозунгом «Назад к Гегелю!», а также неотомизм – одно из влиятельнейших религиозных течений, зародившееся в 70-е гг. XIX в. Однако, призывая вернуться к классическому наследию, сторонники традиционалистской ориентации чаще всего использовали его как основу для разработки новых подходов, принципов и решений. Традиционалистская ориентация не стала доминирующей в неклассической философии, хотя ряд ее идей в области гносеологии, в переосмыслении диалектического метода, в понимании сущности и роли ценностей в значительной степени повлиял на облик, содержание, направленность развития неклассической философии.

Определяющим типом отношения к философской традиции стало критическое отношение. Диапазон последнего весьма широк: от умеренной критичности, не отрицающей роли предшествующего наследия, до радикально-нигилистической позиции, возникшей на основе отождествления начавшегося кризиса западной цивилизации с кризисом классической философии. Такое отождествление не было случайным. Одной из специфических особенностей западной цивилизации, начиная с античности, является то, что философия в значительной степени определяла и определяет содержательное наполнение, ценностные основания и направленность развития самой культуры. Вместе с тем радикально-нигилистическое отношение к философской классике, претензия на абсолютное размежевание с ней в действительности не исключали обращения к наследию прошлого как к теоретическому истоку.

Ориентация на критическое отношение к философской традиции, объединяя различные, порой диаметрально противоположные направления и течения, завершилась формированием программ, предлагающих свой вариант переосмысления и преодоления классического наследия: 1) критико-рефлексивной; 2) критико-антропологической. Различие между этими программами обнаруживается прежде всего в выборе центральной проблемы и исходных принципов, опираясь на которые, по мнению сторонников той или иной программы, можно не только преодолеть классические традиции, но и прийти к новой проблематике и принципиально иным способам философствования.

Основы критико-рефлексивного отношения к философской классике были заложены еще ранним позитивизмом в 30-е гг. XIX в. Позже, уже в XX в., они были дополнены идеями неопозитивизма и современной философии науки. Критико-рефлексивная программа исключила из проблемного поля философии целый ряд традиционных проблем, имеющих мировоззренческий смысл, выбрав в качестве основного вопрос о соотношении науки и философии и сведя последнюю к логике и методологии научного познания. Признавая гносеологическую активность субъекта в качестве главного измерения человеческого бытия, сторонники данной программы ограничили сферу компетенции человеческого разума сферой науки, существенным образом пересмотрели традиционное понимание структуры и содержания познавательного процесса, соотношение абсолютного и относительного в познании, статус самого разума, роль познающего субъекта и др. Вместе с тем в рамках критико-рефлексивной программы основным способом философствования оставался принцип логической доказательности, продолжали предприниматься попытки максимально приблизить философию и по содержанию, и по форме изложения к математическому естествознанию, философские концепции строились по образцу естественнонаучных теорий.

Критически осмысливая традиции философской классики, сторонники критико-антропологической программы не только определили в качестве центральной философской проблемы проблему человека, но и сделали вывод о неспособности разума постичь сущность человеческого бытия. В их концепциях человек рассматривается не как существо познающее или социально-практическое, а как существо чувствующее, переживающее, свободно созидающее себя. Активность личности – это активность, направленная не вовне, на природу, социум, а активность, обращенная внутрь самого индивида, т. е. активность как самосозидание. Иррациональное измерение человеческого бытия приобретает статус основного, а сама критико-антропологическая программа таким образом становится иррациональным вариантом отношения к классической традиции. В рамках критико-антропологической программы формируется новый тип философствования, основанный на сближающем философию с искусством синтезе логико-понятийной и художественно-образной форм изложения, тип философствования, использующий иронический и афористический стили, содержащие в себе значительный элемент недосказанности и открытости для свободной интерпретации. Во второй половине XIX в. программа подобного рода была представлена в философии С. Кьеркегора, Ф. Ницше, А. Шопенгауэра, А. Бергсона и других мыслителей. В XX в. эта программа получила дальнейшее развитие, прежде всего в философии экзистенциализма.

Поскольку неклассическая философия самоопределялась в полемике с философской классикой, ее сущностные черты отчетливо проступают именно в контексте сравнительного анализа этих двух этапов развития европейской философской мысли.

В рамках классической традиции философия рассматривается как метафизика – учение о сверхчувственных принципах и предельных основаниях бытия. Проблема существования всеобщего, проблема сущности мира и человека, универсальных методов познания, всеобщих принципов истории и т. д. являются основными темами философских размышлений. Неклассическая философия отказывается от традиционной метафизики, от поиска универсалий. Она проявляет интерес к единичному, к его своеобразию, указывает на несводимость его к общему, стремится воссоздать полноту, многогранность, уникальность отдельных видов и сторон бытия. Вместе с тем стремление к целостному философскому осмыслению конкретной проблемы нередко приводит представителей философии неклассического периода к эклектизму (от греч. eklego – выбираю) – механическому соединению противоречащих друг другу исходных принципов в рамках одной философской системы.

Классическая философская парадигма ориентируется на построение объяснительных моделей объективной и субъективной реальности, неклассическая занята поиском путей преобразования мира и человека, созданием проективных моделей. Ее волнуют не столько вопросы: что есть мир? что есть человек? сколько проблема: что нужно предпринять, чтобы остаться человеком в этом бесчеловечном мире, как сделать мир более человечным и т. д.

Всю человеческую сущность классическая философия сводит к познавательной способности, тем самым замыкая человека границами его разума. Неклассическая философия либо выводит сущностные характеристики человека за пределы разума, помещая их в сферу бессознательного (психоанализ), в область волевых актов и процессов (волюнтаризм), в сферу интуиции (интуитивизм) и т. д., либо вообще утверждает, что у человека нет сущности, поскольку он находится в процессе постоянного становления и самосозидания (экзистенциализм).

Представители классической философии делают вывод об абсолютной свободе личности, определяя ее как познанную необходимость, выводя ее из разума, который неограничен в своих творческих возможностях, понимают свободу как свободу без границ, как негативную свободу – свободу от внешних ограничений. В рамках неклассической философии диапазон отношения к свободе широк: от признания ее основной онтологической характеристикой человека, являющейся необходимым условием творчества, самосозидания, от позитивной свободы – свободы определения личностью своих внутренних границ до вывода о принципиальной невозможности свободы в силу абсолютной детерминированности человека и его бытия объективными (экономическими, политическими, культурными и другими) структурами (структурализм и постструктурализм), которые манипулируют его сознанием и за рамки которых он не в состоянии вырваться.

Представители классической философии считали, что свобода – это цель, к которой постоянно стремится человек. В неклассической философии появляется противоположное утверждение: человек в той или иной степени пытается убежать от свободы в силу тяжести бремени ответственности (Э. Фромм).

Наиболее активно неклассическая философия выступает против новоевропейского рационализма. Дело в том, что последний не только исследует содержательные и функциональные характеристики разума, но и сам становится принципом решения философских проблем. Преодоление классического рационализма, а вместе с этим и поиск новых способов осмысления философских проблем начинается неклассической философией с критического пересмотра статуса разума.

В рамках классической традиции разум понимается как разумность природы, истории и человеческой деятельности, откуда следуют и его различные функциональные характеристики. Прежде всего разум рассматривается как инструмент познания, как познавательная способность, имеющая сверхопытную сущность, т. е. сущностные черты, не выводимые из опыта и не сводимые к нему. Возможности разума в качестве познавательной способности признаются безграничными. Разум рассматривается как абсолютная ценность, как средство изменения и совершенствования мира и человека. Вместе с тем его сущность сводится к процедуре объяснения через установление причинно-следственных связей. Определение разума как самостоятельной субстанции означает наделение его неиссякаемым потенциалом творчества, признание его автономности и недетерминированности. Классическая философская парадигма высоко оценивает только те компоненты психики, которые можно поставить под контроль разума.

В качестве альтернативы новоевропейскому рационализму неклассическая философия предлагает иррационализм и неорационализм. Иррационализм – это направление в философии, считающее, что разум не способен охватить все многообразие духовной и материальной действительности. Настаивая на ограниченных возможностях рационально-рассудочных форм человеческого духа, обращая внимание на внерациональные формы его проявления (интуицию, волю и т. д.), иррационализм исходит прежде всего из признания алогичности самой действительности. Неорационализм, в свою очередь, отвергает тезис об автономности разума, а также априорные схемы обоснования знания и выдвигает в качестве основной идею исторически возникающих и меняющихся предпосылок познания.

В классической философской традиции доминирует внеисторический подход к пониманию разума и результатов его деятельности, господствует идея возможности достижения абсолютного знания, возникает дихотомия научного и вненаучного познания. Хотя в гегелевской концепции уже присутствует принцип историзма, но для философской классики в целом он не характерен. Неклассическая философия углубляет и расширяет принцип историзма, демонстрирует отказ от убеждения, что можно достичь абсолютного знания, настаивая на исторической относительности последнего. Признавая подвижность границ между абсолютным и относительным в любой форме знания, в том числе и научного, неклассическая философия делает вывод, что у науки нет преимущества перед ненаукой. Отказываясь от принципа монизма в понимании истины, неклассическая философия предлагает идею плюрализма истин.

Согласно философской классике, между знанием, представленным в логической форме, и окружающим миром есть внутренняя согласованность, поскольку последний наделен внутренним порядком. Остается только найти метод согласования – универсальный метод познания. Для неклассической философии сам мир и знания о мире – совершенно не связанные между собой сферы, и универсального метода познания нет. Если связующее звено и есть, то оно находится за пределами этих сфер в системе ценностей, интересов и т. д.

Новоевропейский рационализм как тип научной рациональности в качестве исходных принципов выбирает данные науки, считая их абсолютными истинами.

Эта научная рациональность дополняется рациональностью экономической, цель которой – получение максимальной прибыли, и рациональностью политической, предлагающей технологии эффективного осуществления власти. Часть представителей неклассической философии не отрицают рационализм как принцип, она выступает с критикой новоевропейского рационализма, предлагая идею множественности типов рациональности и рассматривая научную рациональность как один из этих типов (К. Хюбнер, Г. Ленк). Классическая философия провозглашает безграничную веру в науку. В рамках неклассической философии существует неоднозначное отношение к ней, представленное двумя крайними ориентациями: сциентизмом и антисциентизмом. Сциентизм представляет собой мировоззренческую позицию, согласно которой научное знание (главным образом естественнонаучное) является высшей ценностью культуры и достаточным условием ориентации человека в мире. Антисциентизм не только убежден в том, что наука не способна помочь человеку в решении его глубинных, смысложизненных проблем, но и в том, что она несовместима с подлинно человеческой сущностью, разрушает ее. Неклассическая философия значительно расширяет проблемное поле философии, вводя в него ряд новых тем, таких, например, как коммуникация, понимание, мир повседневности, глобальные проблемы, человек и техника.

Таким образом, период в развитии европейской философской мысли начиная со второй половины XIX в. и до сегодняшнего дня является своеобразным, сложным, внутренне противоречивым, существенно отличающимся от предшествующего, классического, этапа. С одной стороны, он является отражением кризиса западной цивилизации и культуры, с другой, представляет собой попытку осмысления этого кризиса и поиска новых цивилизационных оснований, позволяющих его преодолеть. Последнее подтверждается не столько наличием новых проблем, рассматриваемых неклассической философией, сколько появлением новых способов видения мира и человека, новых способов построения и обоснования самого философского знания.

Неокантианство

Одним из влиятельных течений, представляющих «традиционалистскую» тенденцию в развитии неклассической философии, является неокантианство, возникшее в последней трети XIX в. и просуществовавшее до первой трети XX в. Его представители пытались решать философские проблемы, сознательно ориентируясь на положения кантовской философии, используя их в качестве исходных точек при построении своей теоретической концепции. Знаменитый лозунг неокантианства «Назад к Канту!» был провозглашен в 1865 г. Отто Либманом (1840–1914).

К неокантианству иногда причисляют все школы, признававшие необходимость возврата к кантовской философии. Однако в строгом смысле к нему относятся только три из них: а) физиологическая школа (Иоганн Мюллер, 1801 1858; Фридрих Альберт Ланге, 1828 1875; Герман Гельмгольц, 1821–1894); б) марбургская школа (Герман Коген, 1842–1918; Пауль Наторп, 1854–1934; Эрнст Кассирер, 1874–1945 и др.); в) баденская школа (Вильгельм Виндельбанд, 1848–1915; Генрих Риккерт, 1863–1936 и др.).

Во второй половине XIX в. внимание к кантовской философии не было случайным. Вопрос «Как и почему возможна наука?», впервые сформулированный И. Кантом, вновь стал актуальным. Объясняется это тем, что в конце XIX в. начался процесс становления науки неклассического типа, для которой характерно появление новых теорий, созданных не столько на основе экспериментальных исследований, сколько путем логических построений из уже существующих. Отсюда и интерес к проблеме достоверности и истинности таких теорий, а также научного знания в целом. Интенсивный рост научных знаний сопровождался накоплением фактов, необъяснимых в рамках существовавших научных теорий. Нужны были принципиально новые теоретические модели, для построения которых имевшиеся научные методы не могли быть использованы. Науку охватил методологический кризис.

Ситуация, возникшая в науке (главным образом в естествознании), требовала философского осмысления. В свое время Кант не только поставил вопрос о том, как возможна наука, но и предложил вариант его решения. Воспользоваться им и попытались неокантианцы.

Первые шаги в этом направлении сделала физиологическая школа, представители которой стремились доказать истинность основных положений кантовской теории познания, используя достижения в области физиологии. В частности, их интересовал вывод Канта, что «вещь-в-себе» (вещь в своем объективном существовании) и «вещь для нас» (как она представлена в нашем сознании) не тождественны и не имеют между собой ничего общего. В подтверждение этого вывода знаменитый физиолог И. Мюллер сформулировал так называемый закон специфических энергий внешних чувств, согласно которому ощущение не доводит до сознания человека качества или состояния внешних тел. Ощущение вызывается внешними причинами, но до нашего сознания доводится не содержание воздействующего объекта, а качество или состояние наших нервов. Согласно закону Мюллера, одно и то же внешнее раздражение по-разному воспринимается разными органами чувств, и наоборот: разные внешние раздражители одинаково воспринимаются одним и тем же органом чувств. Исходя из этого закона представители физиологической школы сделали вывод о том, что наши ощущения и весь наш опыт обусловлены физиологической организацией. Несомненно, индивидуальные особенности познающего субъекта влияют не только на форму, но и на содержание гносеологического образа. Однако в содержании образа (как чувственного, так и логико-понятийного) всегда присутствует информация об объективных свойствах и связях познаваемого предмета, хотя и в преобразованном виде.

Еще дальше в своих выводах пошел Г. Гельмгольц. Он назвал ощущения символами, знаками внешних явлений, считая, что между ощущениями и вещами нет не только сходства, но даже и аналогии. По его мнению, ощущения, будучи символами, только указывают на определенные предметы и явления, не раскрывая ни их содержания, ни их сущности. «Вещь-в-себе» (объективный мир), как и у Канта, остается у Гельмгольца принципиально непознаваемой.

Объявив себя верными последователями Канта, неокантианцы поставили цель – не только разъяснить идеи немецкого философа, но и устранить противоречивость, непоследовательность его теории познания. Детальным анализом кантовского варианта гносеологии занялась марбургская школа, исследовавшая механизм и структуру познавательного процесса, статус субъекта познавательной деятельности, соотношение субъекта и предмета познания и т. д. Следует отметить, что И. Канта интересовал не процесс познания вообще, а научное познание и главным образом теоретическое естествознание. Согласно его воззрениям, процесс теоретического познания начинается с чувственного созерцания, которое предполагает воздействие вещей на органы чувств. Сами же вещи существуют объективно, независимо от сознания познающего субъекта. «Вещь в себе» и «вещь-для-нас» не тождественны. Дуализм «вещи-в-себе» и «вещи-для-нас» (явления), характерный для кантовской концепции, – первое, что должно быть преодолено, по мнению представителей марбургской щколы. Напомним в связи с этим некоторые положения философии Канта.

Обращая внимание на специфику научного знания, состоящую в том, что научные положения общезначимы и не зависят от индивидуальных познавательных способностей субъекта, Кант ставил вопрос, откуда берется этот универсальный элемент познания или, как он его называл «элемент трансцендентальное™». Согласно немецкому философу, сам по себе предмет не обладает общезначимостью, общезначимость есть лишь в знании о предмете. Поэтому ее появление И. Кант связывал со структурой познавательного процесса и структурой познающего субъекта. В кантовской структуре процесса познания имеются три уровня: чувственное созерцание, рассудок и разум. Основу структурной организации познающего субъекта, его познавательных способностей составляют априорные формы, т. е. формы, присущие субъекту до всякого опыта. Именно они определяют необходимость и общезначимость познания. Для каждого уровня познания существуют свои априорные формы. Для созерцания – это априорные формы созерцания (пространство и время), для рассудка – это понятия, категории, для разума – идеи. Обнаружение способа соединения факта (явления) с априорной формой – это, по мнению Канта, задача трансцендентального метода. Пересмотреть предложенную немецким мыслителем структуру познавательного процесса и структуру познавательных способностей субъекта – такова вторая задача, которую определили для себя неокантианцы.

Исходный тезис неокантианцев состоит в том, что теоретическое познание не включает в себя ощущение. Согласно Г. Когену, представителю марбургской школы, в теоретическом познании мы обнаруживаем действительность не в ощущениях, а в мышлении. Для мышления, утверждает другой представитель этой же школы П. Наторп, никакого другого бытия, кроме бытия, представленного в мысли, не существует. Из кантовской модели познавательного процесса устраняется первая ступенька – созерцание. Пространство и время – априорные формы, соответствующие созерцанию, приобретают иной гносеологический статус – статус априорных форм рассудка, т. е. категорий.

Герман Коген

В рамках неокантианства пересматривается и кантовская трактовка предмета науки. Согласно Канту, предмет науки дан, так как процесс познания начинается с ощущений. Согласно неокантианству, процесс познания начинается с мысли о том, что нечто существует. Предмет, выраженный в понятиях науки, – это предмет, уже связанный с сознанием, осознанный в категориях логического мышления. В силу этого предмет науки не дан, он лишь задан. Процесс познания состоит в том, что неизвестное нам нечто (X) последовательно определяется посредством ряда актов категориального синтеза. Неизвестное (X) превращается в предмет познания благодаря априорным формам познания – категориям, которые открывают в этом X все новые и новые грани. Таким образом, предмет познания – это не вещь, а задача познания, решение которой представляет собой ряд приближений, уводящих в бесконечность. Этот процесс никогда не может быть завершен. В трактовке неокантианцев «вещь-в-себе» – это «предельное понятие», это цель, к которой стремится познание. Предмет науки, познания – не вещь, как у Канта, а понятие о предмете. «Вещь-в-себе» – всего лишь методологическое начало для конструктивной деятельности мышления, это регулятивный принцип, а не объективный мир, как у Канта.

Неокантианству присуще убеждение не только в постоянной незавершенности, неполноте научного знания, но и в полной относительности научных понятий и положений. В защиту такого вывода неокантианцы приводят следующие рассуждения: прогресс науки показывает, что появляются не только новые факты, но и меняются сами основания науки (понятия, принципы, подходы), т. е. методологический фундамент научного знания. По мнению представителей марбургской школы, научное понятие внутренне противоречиво: с одной стороны, оно бессильно, так как не дает истины, с другой – содержит творческий потенциал, поскольку то, что научное познание принимает за «данную» действительность, является порождением понятий науки. Таким образом, предмет науки – это результат творческой активности мышления, которое конструирует этот предмет.

Генрих Риккерт

Предлагая свой вариант решения вопроса о предмете науки, представители другой неокантианской школы – баденской – критикуют не кантовский дуализм, а теорию отражения. Согласно Г. Риккерту, теоретическое познание принципиально не может быть отражением. В любом научном понятии любой науки реальность изображается упрощенно. В научном понятии воспроизводятся только некоторые стороны или свойства предмета, взятые из его действительного содержания в соответствии с той точкой зрения, которой руководствуется эта наука, а также в соответствии с познавательным интересом, который в ней заложен. Согласно баденской школе, наука возможна не потому, что она отражает, а потому, что она упрощает многообразие действительности. Предметный мир обладает богатым содержанием. Паука же, руководствуясь преобладающим в ней интересом, отбирает по определенному принципу только некоторые элементы действительности и вводит их в свои научные понятия. Таким образом, научное понятие – это не отражение действительности, а реализация целей и точек зрения, которыми руководствуется наука. Научное понятие соответствует не действительности, а целям и задачам той или иной науки.

Правильно отмечая, что в научном понятии невозможно непосредственное и полное отражение содержания предмета, представители баденской школы делают вывод, что отражение принципиально невозможно. Следовательно, «вещь-в-себе», понимаемая как предмет или мир в своем объективном существовании, теряет всякий смысл, в то время как у представителей марбургской школы она еще сохраняет статус предельного понятия и цели познания. По мнению неокантианцев, «вещь-в-себе», конечно, существует, но она – предмет не интеллекта, а чувства и веры.

По существу неокантианское переосмысление кантовской теоретической философии направлено на более последовательную разработку вопроса о спонтанном характере познавательной деятельности субъекта, поскольку: 1) из процесса познания исключается трансцендентальная «вещь-в-себе», которая наряду с деятельностью субъекта является фактором, созидающим мир опыта; 2) функцию создания содержания, которую в философии Канта выполняла «вещь-в-себе», выполняет с помощью категорий субъект. Содержание образуется самой мыслью. В теоретическом познании мы имеем дело уже не с субъектом и объектом познания, а с фактом и понятием. Между фактом и понятием существует новый тип отношений – отношения функциональные; 3) для Канта многообразие фактов и априорные формы познания изначально даны готовыми, поэтому для него одна из труднейших задач – проблема их соединения, синтеза, который должен быть осуществлен с помощью трансцендентального метода. У неокантианцев «многообразное» не дано, а задается самим субъектом, априорными формами познания (понятиями). Проблема категориального синтеза в кантовском понимании снимается. В то же время конструирование предмета – это не субъективный произвол, поскольку оно осуществляется на основе логического закона, т. е. по определенным правилам; 4) если у Канта теоретическое знание о мире и сам мир рассматриваются как нетождественные сферы, то неокантианцы придают им статус противоположных, не связанных между собой. Наука становится самодостаточной, замкнутой системой, задающей свой предмет, конструирующей его многообразие на основе априорных форм, содержащей истину в самой себе. При таком понимании наука теряет свою эвристическую ценность.

Обычно неокантианцев критикуют за субъективный идеализм. Однако это не совсем точно. Их идеализм намного тоньше и сложнее, поскольку в познавательном процессе и в структуре познающего субъекта они ищут универсальные, объективные основания науки, стремясь освободить последнюю от субъективизма, от точек зрения наблюдателя. Однако сами же они признают, что такая установка – всего лишь идеал.

Рассматривая теоретико-познавательные проблемы, неокантианцы не оставили без внимания вопрос о методах научного исследования. Наиболее полно эта проблема была разработана баденской школой. Согласно представителям баденской школы, естественнонаучное и историческое познание имеют различные цели: естествознание ориентировано на обнаружение общих законов, историческое познание – на то, что было однажды и не имеет повторения. Двум группам наук соответствуют и определенные типы мышления: естествознанию – номотетический (законополагающий), историческому познанию – идеографический (описывающий события). В рамках естествознания познание движется от частного к общему, в то время как историческое познание ориентировано на исследование частного, поэтому задача историка тождественна задаче художника, а само историческое творчество – творчеству эстетическому.

Поскольку историческое и естественнонаучное познание отличаются друг от друга логическими (строятся на основе разных типов мышления) и формально-методологическими основаниями (используют различные методы), классификация наук должна осуществляться не по предмету, а по методу, т. е. должна быть не содержательной, а логической или методологической.

Как же соотносятся эти методы друг с другом? По мнению баденской школы, они равнозначны хотя бы уже потому, что одинаково полезны. Вместе с тем, как отмечает В. Виндельбанд, ценность идеографического метода долго не признавалась. Подобное отношение берет начало еще в философии Платона, где истинное бытие и истинное познание связывались только с общим. Виндельбанд считает, что историческое познание более ценно, поскольку оно связано с единичностью и однократностью исторического события. Индивидуальное событие никогда нельзя свести к конечному основанию, в нем всегда остается элемент непознанного, необъяснимого, того, что нельзя выразить в понятии.

Развивая дальше учение о методах познания, другой представитель баденской школы, Г. Риккерт, отмечает, что различные методы познания существуют не потому, что природная и социальная сферы различны по своим сущностным характеристикам, а потому, что логическое мышление познающего субъекта имеет две группы интересов: интерес к общему, представленный в генерализирующем методе, благодаря которому становится возможным естествознание, и интерес к неповторимому, однократному, представленный в методе индивидуализации, на основании которого строится историческое познание. Как и В. Виндельбанд, Г. Риккерт считает, что эти методы логически равнозначны, но логически несовместимы, т. е. исключают друг друга. Тем самым неокантианство провозглашает методологический дуализм.

Признав логическое равноправие двух методов познания, а следовательно, логическое равенство естествознания и истории, неокантианцы вместе с тем отдают явное предпочтение истории. Согласно их рассуждениям, общее, которое интересует естествознание, не может обладать действительным существованием. Последнее присуще только особенному и индивидуальному. Следовательно, наукой о действительном существовании может быть только история, и в этом ее преимущество перед естествознанием. Поскольку понятия, которыми оперирует наука и которые являются результатом деятельности человеческого разума, не дают представления о действительности, а познавательные возможности разума в научной сфере весьма ограничены, неокантианство в лице представителей баденской школы, по существу, предлагает гносеологическую критику естествознания, выражая недоверие человеческому разуму.

Иную логику рассуждений неокантианцы демонстрируют относительно исторического познания. Согласно их концепции, в истории предмет науки и ее метод в наибольшей степени соответствуют друг другу. История как наука существует не только потому, что сознанию присущ интерес к индивидуальному, но и потому, что существует особая сфера опыта, особый объект, отличный от природы, – культура. Отличить же явления природы от явлений культуры можно только на основе ценностей. Понятие «ценность» выступает в качестве принципа, объединяющего индивидуальные исторические события в нечто целостное и образующее тем самым единое культурное пространство. Таким образом, объектом истории становится сфера культуры как целостность.

От теоретико-познавательных проблем неокантианство переходит к проблемам культурологическим, начиная их разработку с аксиологии – учения о ценностях. Согласно представителям баденской школы, в историческом познании существенное отделяется от несущественного через соотношение индивидуальных процессов с ценностями. Историческое познание интересует не всякое индивидуальное, а только соотносимое с ценностями. Истинная ценность – это ценность, совершенно не зависящая от соотнесенности с бытием и тем более с субъектом, к которому она обращена. Ценность является трансцендентной, находящейся за пределами объекта и субъекта. Ценности не существуют в том смысле, в каком существует природная реальность, ценности значат, и эта значимость общеобязательна и объективна. Возникает антитеза действительности и ценности, которая фиксирует противоположность сущего и должного. Сфера бытия и сфера ценности оказываются противоположными. Перед философией встает новая проблема – проблема взаимоотношения и возможного единства действительности и ценностей. Согласно баденской школе, между философией и естественными науками существует граница, поскольку философия претендует на познание мирового целого. Мировое целое – это не просто действительность, это действительность в сочетании с ценностью. Философия как наука начинается там, где кончается сфера чистой действительности и появляется проблема ценностей. Однако метафизический дуализм – дуализм бытия и ценностей – философия устранить не в состоянии, поскольку сами ценности самодостаточны, они носят надмировой характер, образуя царство трансцендентного смысла, существующего за пределами опыта. Таким образом, ценности не могут быть соотнесены с бытием.

Однако обращение к ценностям характерно не только для исторического познания. Согласно неокантианцам баденской школы, оно присуще любому чисто теоретическому познанию. Познавательный процесс с необходимостью включает в себя аксиологический (ценностный) аспект – такой вполне справедливый вывод делают неокантианцы, подводя под теоретическое познание этическую основу. Неокантианцы одними из первых отметили включенность познания в общий контекст культуры, обратили внимание на тот факт, что наука определенного периода обусловлена определенным типом культуры.

Могут ли быть практически реализованы ценности, в частности ценности этического порядка? Согласно неокантианцам, такая реализация в реальном историческом мире невозможна, поэтому все, что в мире социальной действительности неосуществимо, должно быть перенесено в мир ценностей, трансцендентный по отношению к бытию. Только в таком мире есть возможность преодоления дуализма бытия и ценностей. Социальная активность не в состоянии решить эту задачу. В связи с этим, социализм как ценность не достижим в принципе. Неокантианцы считают, что движение к такой форме человеческого общежития, как социализм, – движение вечное, поскольку цель по мере приближения к ней все больше отдаляется. Социализм как идея – это только предельно общее понятие, к которому стремится наше познание, никогда его не достигая. Сама идея социализма, согласно неокантианцам, становится целью социального движения, но цель – это только метод, регулятивный принцип, который не может стать реальным бытием. Тем самым идея социализма, взятая как регулятор социальной деятельности, приобретает этический аспект, трансформируясь в идею «этического социализма».

Неокантианство претендовало не только на обоснование фактов науки, но и на обоснование культуры в целом. Такую задачу поставил перед неокантианцами в 1912 г. П. Наторп в программной статье «Кант и марбургская школа». Однако подобные претензии заканчивались либо схематичными построениями, либо констатацией противоположности естественнонаучной и социальной проблематики (как, например, у баденской школы). Объединить естественнонаучное и историческое знание на основе общего принципа и создать целостную систему удалось только Э. Кассиреру. В отличие от других представителей марбургской школы он рассматривал теоретическое познание лишь как одну из культурных форм наряду с языком, мифом, религией, искусством, историей. При создании своего варианта философии культуры Э. Кассирер придерживается схемы переосмысления кантовской философии, разработанной в рамках неокантианства. Он ставит перед собой задачу – исследовать факты культуры на основе трансцендентального метода, т. е. познать их с точки зрения необходимости и всеобщности.

Изначально, отмечает Кассирер, культура дается нам как многообразие огромного количества культурных фактов, как многообразное. Это многообразие объединяется затем в некоторые целостные системы, обладающие внутренним единством, такие, как язык, миф, религия, искусство, научно-теоретическое познание. На чем основано это единство? Кассирер предлагает свой подход к решению этой проблемы. В каждой культурной форме, по его мнению, есть особый созидательный принцип, подобный понятию в теоретическом познании. Э. Кассирер называет его символической функцией. Она и есть тот фактор, который повторяется в каждой культурной форме, но в каждой культурной форме он имеет свой вид, проявляется по-разному. Таким образом, специфика культуры состоит в том, что в ней факт соотносится со знаками, символами, указывающими на тип реальности, к которой они принадлежат. Культура – это порождение духа, но духа не познающего, а символизирующего, т. е. создающего, конструирующего различные типы символов. Тем самым Кассирер приходит к решению антропологического вопроса, определяя сущность человека как способность к символической деятельности, а бытие человека – как бытие в культуре, поскольку нерасчленимое целое, именуемое жизнью, превращается в человеческое бытие только через оформление культурой. Жизнь – это не начальный момент, первоисточник культуры, а то, что появляется, проявляется через всю полноту культуры. Философия культуры Э. Кассирера оказалась самым интересным явлением в культурологических изысканиях неокантианцев. Интерес к ней среди философов и культурологов не ослабевает до сих пор.

Философское движение, проходившее под лозунгом «Назад к Канту!», заметно повлияло на развитие русской философии конца XIX – начала XX в. Интерес к философии И. Канта, стремление критически переосмыслить его идеи, творчески использовать их при решении ряда новых проблем можно обнаружить в сочинениях всех сколько-нибудь крупных русских мыслителей, работавших на рубеже веков: И. Лосского, С. Франка, И. Бердяева, Л. Шестова А. Введенского. Элементы неокантианства, в частности философии Г. Риккерта, присутствуют в эстетике русских символистов, главным образом в теоретических работах Андрея Белого. Опираясь на неокантианство и ряд идей Вл. Соловьева, Андрей Белый стремился не просто разработать теорию искусства, а сформировать на базе искусства целостное мировоззрение. Вообще следует отметить, что влияние неокантианства на русскую культуру начала XX в. не ограничивалось рамками философии. Показателен в этом плане эпизод из биографии Б.Л. Пастернака: поэт в 1912 г. специально ездил в Марбург, чтобы в течение летнего семестра прослушать курс лекций Г. Когена (которого называл гениальным) и его учеников.

Заявив о необходимости возврата к исходным положениям кантовской философии, сами неокантианцы по существу не только пересмотрели теоретическую философию Канта (его теорию познания), но и наметили целый ряд проблем (проблема ценностей, культуры в целом), которые явились отправными точками в дальнейшем развитии философии.

К концу первой трети XX в. неокантианство начинает утрачивать свой престиж, теряет статус влиятельного философского течения, хотя отдельные его идеи и сегодня продолжают играть заметную роль в развитии западной философской мысли.

Неогегельянство и абсолютный идеализм

Неогегельянство возникло в конце XIX в. и оказало заметное влияние на развитие философской мысли Запада в течение первой трети XX в. Основная цель, которую преследовали неогегельянцы, – создание целостной философской концепции на основе обновленной трактовки гегелевской философии. Неогегельянство получило распространение практически во всех странах Европы и США. Но поскольку общественно-политические условия, социально-культурная среда, философские традиции, а также состояние интеллектуальной жизни в целом в этих странах были различны, само неогегельянство приобрело в них различные формы.

В Великобритании и США увлечение философией Гегеля породило такое явление, как абсолютный идеализм, который становится одним из влиятельных течений уже в 70-е гг. XIX в. Абсолютный идеализм часто называют английским неогегельянством. В Великобритании представителями абсолютного идеализма являлись Джеймс Хатчисон Стерлинг (1820–1909), Эдуард Кэрд (1835–1908), Томас Хилл Грин (1836–1882), Фрэнсис Брэдли (1846–1924). Последний стал настоящим лидером этого течения. В США неогегельянские тенденции наиболее ярко проявились в философских взглядах Джосайи Ройса (1855–1916).

Сам абсолютный идеализм – явление далеко не однородное. Если такие его представители, как Дж. Стирлинг и Э. Кэрд занимались простым воспроизведением взглядов Гегеля, то Т.Х. Грин и Ф. Брэдли стремились соединить эти взгляды с теоретическими положениями других философских концепций, например с идеями И. Канта, Дж. Беркли, Д. Юма и др. И все же, несмотря на эти стремления, они восприняли ряд базовых теоретических положений гегелевской философии, что дает основание причислить их к неогегельянству.

Какие же идеи были заимствованы абсолютным идеализмом у Гегеля? Прежде всего это идея Абсолюта – высшей, совершенной, абсолютной реальности. Понятие Абсолюта формируется представителями абсолютного идеализма на основе гегелевской Абсолютной идеи, обозначающей универсум во всей его полноте, т. е. всю объективную реальность в пространстве и во времени, максимально полно представленную в мышлении. Обосновывая идею Абсолюта, представители неогегельянства подчеркивают, что связь между личностью и материальным миром осуществляется только через сознание. Поэтому никакой другой реальности, кроме реальности, данной в сознании, для человека не существует. Вместе с тем материальный мир, находящийся вокруг нас и представленный в нашем непосредственном индивидуальном опыте, не может быть подлинным в силу внутренней противоречивости и изменчивости понятий, которыми пользуется наш разум, несовершенства способов постижения бытия, которыми располагают наука и философия. Материальный мир представляет собой только видимость. Однако он указывает на наличие подлинной реальности, которая и есть Абсолют. В качестве основных черт последнего неогегельянцы называют непротиворечивость, полноту и совершенство. Абсолют – это не объективная реальность, а действительность в своем максимально полном духовном выражении. Какое же содержательное наполнение имеет Абсолют? Прежде всего он духовный по своей природе. Но в отличие от Гегеля, который свел все духовное к процессу мышления (Абсолютной идее), представители абсолютного идеализма считают, что духовное состоит из множества частей: мыслей, воли, желания, восприятия, эстетических чувств, удовольствия, страдания и т. д. По существу Абсолют – это всеохватывающий опыт, который понимается как совокупность переживаний. Это опыт надындивидуальный и абсолютный. Только он и является абсолютной реальностью.

Каким же образом можно прийти к пониманию Абсолюта? В поисках ответа на этот вопрос неогегельянцы обращаются к гегелевской трактовке диалектики, переосмысливая ее и предлагая свои варианты отношения к ней. Одним из таких вариантов является концепция «негативной диалектики» Т. Грина и Ф. Брэдли. Обоснование своей точки зрения они начинают с критики формальной логики – как традиционной аристотелевской, так и математической, возникшей в конце XIX в. Одним из основных законов формальной логики является закон абстрагирования, согласно которому чем больше предметов объединено в понятии, тем беднее оно по своему содержанию. Получается, что самым абстрактным понятием является

Абсолют. Однако, по мнению неогегельянцев, понятие Абсолют объединяет предметы не только по количеству, но и максимально полно представляет их содержательные, качественные характеристики. Получается, что понятие Абсолют – это одновременно и предельно абстрактное, и предельно конкретное понятие. Каким образом можно объединить эти противоположные виды понятий? Данная задача неразрешима в рамках формальной логики.

Еще Гегель, который создал учение о конкретном понятии, пробовал ее решить. Согласно Гегелю, «конкретное понятие» (понятие о конкретном предмете) – это характеристика знаний о предмете, их полноты. Такое понятие содержит определенный уровень развития человеческого мышления и культуры. Соглашаясь с этой гегелевской идеей, неогегельянцы рассматривают Абсолют как конкретное целое, которое охватывает все предметы и явления в их предельно полной качественной характеристике. Подлинная реальность – это целостность, обусловленная, по мнению представителей абсолютного идеализма, только духом. За его пределами и без него мир представляет собой совокупность не связанных между собой частей (атомов, отдельных предметов и т. д.). Именно такую мозаичную картину мира, согласно неогегельянцам, предлагает материализм, против которого они активно выступали. Таким образом, в концепциях неогегельянства Абсолют – не только конкретное целое, но и духовное целое, для анализа которого необходима диалектика как метод. Пользуясь подобным пониманием Абсолюта, мышление движется от абстрактного к конкретному, начиная свое движение от предельной абстракции, от минимальной полноты к полноте более глубокой и, наконец, предельной. Процесс, в котором мышление определяет конкретное, есть одновременно анализ и синтез. С их помощью познаваемый предмет впервые становится для нас конкретным и определенным. В таком понимании метод восхождения от абстрактного к конкретному отождествляется абсолютным идеализмом с процессом формирования самих объектов познания, а воспроизведение объектов мыслью превращается в их конструирование. По мнению английских неогегельяцев, в частности Ф. Брэдли, действительность, зафиксированная мыслью, отдельным понятием, входит в разум фрагментарно. Но в разуме уже есть неосознанная идея целого, в соответствие с которой приводятся эти отдельные идеи. Принцип целостности сознания, требующий дополнения частной идеи до целого, становится главным принципом неогегельянской диалектики.

У Гегеля диалектика позитивна, поскольку им признается, что без противоречия нет развития абсолютного духа и индивидуального разума. Согласно представителям неогегельянства, следует отказаться от гегелевского понимания диалектического метода, от его идеи противоречивости, оставив в качестве главной характеристики Абсолюта только идею тождества и единства. Представители абсолютного идеализма считают, что если мысль или понятие противоречивы, они не способны проникнуть в сущность целостной действительности, которая в принципе является не противоречивой.

Однако в познавательном процессе, рассуждают неогегельянцы, с необходимостью обнаруживается противоречивость понятий. В силу этого наша дискурсивная мысль (мысль, представленная в логико-понятийной форме) не способна постичь абсолютную, целостную действительность, а человеческий разум фатально ограничен в своих познавательных возможностях. Эта фатальная ограниченность разума обусловлена и тем, что Абсолют у неогегельянцев представляет собой весь надындивидуальный опыт, а мысль – только одно из его проявлений. Признавая ограниченность познавательных возможностей человека, представители абсолютного идеализма не делают агностических выводов, поскольку кое-что о действительности мы все же можем знать, считают они. Например, мы знаем, что предмет в отличие от явления непротиворечив.

В рамках абсолютного идеализма формируются и определенные социально-политические концепции. Наиболее стройной и последовательной из них является концепция английского философа Бернарда Бозанкета (1848–1923), изложенная им в книге «Философская теория государства». Б. Бозанкет критикует взгляды буржуазных либералов XIX в., согласно которым государство, хотя и является антагонистом индивидуальности, тем не менее необходимо для регулирования отношений между людьми. По Бозанкету, возможны только два типа отношений государства и личности: либо уничтожается правительство в пользу процветания личности, либо личность – в пользу процветания государства. Б. Бозанкет считает более приемлемым второй тип. Для обоснования своей теории государства он использует неогегельянскую концепцию Абсолюта. Государство – это тот же Абсолют, та же целостность, в которой снимаются конфликты добра и зла. Если основная характеристика Абсолюта – непротиворечивость, то основная черта государства – отсутствие всякой борьбы. Цель государства – «реализация лучшей жизни», его основная функция – осуществлять негативную деятельность, т. е. обязательно чему-либо препятствовать, например препятствовать неграмотности путем принудительного обучения или алкоголизации населения путем государственного регулирования торговли спиртными напитками. Позитивная же деятельность (например, ликвидация безработицы, строительство дешевого жилья и т. д.) не должна осуществляться государством, поскольку это снижает индивидуальную активность личности, а следовательно, наносит вред и самому государству. Тем самым государство понимается Б. Бозанкетом как воплощенное насилие. Но в то же время только через государство и религию, согласно английскому философу, человек может выйти за пределы своего конечного бытия. Однако акцент на репрессивной функции государства устраивал далеко не всех мыслителей. После Второй мировой войны вновь оживляется буржуазный либерализм, вытесняющий социально-политические концепции абсолютного идеализма.

Немецкое неогегельянство, включившись в движение «Назад к Гегелю!», предложило несколько версий переосмысления гегелевского диалектического метода. Наиболее распространенным стало стремление соединить диалектику с иррациональными идеями. Попытку осуществить подобный синтез можно обнаружить в философской концепции Г. Глокнера. Считая, как и остальные неогегельянцы, что главный секрет гегелевской философии в учении о конкретном мышлении, о конкретном понятии, Глокнер существенным образом пересматривает смысл этого учения. По мнению философа, конкретное мышление, которое охватывает отдельные предметы и действительность в целом, не может ограничиться разумом, как считал Гегель. По Глокнеру, первоначально предмет предстает в нашем сознании как переживание, дается нам интуитивно. Затем в процессе познания осуществляется «рационализация иррационального», поскольку на это иррациональное, интуитивное переживание предмета наш разум накладывает определенные понятия. Таким образом, конкретное мышление становится рационально-иррациональным способом постижения действительности: идеи, предложенные Г. Глокнером, легли в основу концепции иррациональной диалектики, на формирование которой оказали заметное влияние представители «философии жизни», в частности В. Дильтей.

Следующим вариантом переосмысления диалектики Гегеля является концепция критической диалектики, которая представлена в работах А. Либерта (1878–1946), И. Кона (1869–1947), 3. Марка (1889–1957) и др. Согласно взглядам этих мыслителей, диалектика характерна только для познавательного процесса, где происходит соединение предмета познания с субъектом и возникают отношения, опосредованные человеческой мыслью. Диалектика вообще не существует без субъекта, поэтому диалектика объективной реальности отсутствует. Данный тезис становится исходным (первым) в концепции критической диалектики. В таком понимании диалектика приобретает статус исключительно субъективного явления, истоки которого находятся в самосознании. Диалектика признается только как «мышление о мышлении». Вторым тезисом критической диалектики является вывод о том, что не только эмпирическая действительность лишена диалектики, она не свойственна и эмпирическому, естественнонаучному мышлению. На основе изложенного сторонники концепции критической диалектики формулируют третий тезис, согласно которому диалектику нужно искать в явлениях культуры: познавательном процессе и т. д.

По мнению А. Либерта и 3. Марка, эти явления имеют антиномическую структуру – структуру, которая содержит в себе неразрешимые противоречия, неуничтожимость противоположностей.

В 20-е гг. XX в. А. Либерт использует идею неразрешимости противоречий для анализа социальной действительности. Разорванность и ограниченность эмпирического человеческого бытия, войны, дисгармония нравственной жизни, упадок культуры и т. д. – все это, считает немецкий неогегельянец, свидетельствует о неразрешимости противоречий, которыми охвачена современная жизнь. Тот тип диалектики, который предложил Гегель, ориентируясь на примирение противоположностей в социальной сфере, не подходит для познания и понимания современной реальности. Как считает А. Либерт, состоянию, в котором сейчас находится общество, должна соответствовать трагическая диалектика, которая не только признает неразрешимость противоречий, но и настаивает на их непримиримости, что, по Либерту, и определяет сущность и трагизм современной жизни. Таким образом, концепция трагической диалектики отражает не только состояние духовной сферы Германии первой трети XX в., но и характеризует умонастроение определенной части населения стран Запада вообще.

Для американского неогегельянства основной проблемой становится проблема соотношения мира и индивида. Именно это интересует Дж. Рейса (1855–1916). Он соглашается с тем, что мир – это «опыт», вкладывая в это понятие следующее содержание: опыт – «универсальная мысль», объединяющая в абсолютное единство все наши мысли, все объекты и все мысли об этих объектах, которые когда-либо были или будут. Однако при такой трактовке мира растворяется индивидуальность, уступая место универсальности. Пытаясь устранить этот недостаток, Ройс персонифицирует действительность, рассматривая ее как высшую, божественную личность, состоящую из множества индивидуальных личностей, рассмотренных в духовном аспекте. Соотношение отдельных индивидуумов и божественной личности рассматривается по аналогии с математическим пониманием актуальной бесконечности. По мнению Ройса, Абсолют (или действительность, или божественная личность) не поглощает индивидуальное, а сохраняет его. Таким образом, в философии Дж. Ройса наблюдается переход от монизма Абсолюта к персоналистскому плюрализму, а также использование гегелевских идей для теоретического обоснования откровенно религиозных взглядов.

В России самым признанным представителем неогегельянства был Иван Александрович Ильин (1882–1954), который использовал отдельные положения гегелевской философии для анализа сущности и смысла религиозного опыта.

Как самостоятельное течение в философии неогегельянство исчерпало себя в 30-е гг. XX в. Однако отдельные тенденции и некоторые идеи, связанные с ним, например различные варианты диалектики, продолжают существовать в рамках современных течений философской и социологической мысли Запада.

Становление западноевропейского иррационализма. С. Кьеркегор. А. Шопенгауэр

Сёрен Кьеркегор (1813–1855) (варианты русской транскрипции: Киркегор, Киргегард) – датский мыслитель, один из первых философов, осуществивших поворот европейской классической философии к постклассической и современной. По мнению известного немецкого философа XX в. К. Ясперса, именно Кьеркегор, а затем Ницше сформировали духовную ситуацию нашей эпохи. Тому, кто сегодня серьезно желает заняться философией и пытается найти ответы на глубинные личностные вопросы, Ясперс советует обязательно всей душой проникнуться идеями Кьеркегора и Ницше, которые главной своей задачей считали познание истины через собственное существование.

Сёрен Кьеркегор

Родился С. Кьеркегор в Копенгагене. Он окончил теологический факультет местного университета, потом учился в Германии, слушал лекции Шеллинга.

Среди многочисленных сочинений Кьеркегора, собранных в 28-томном собрании сочинений, половину составляют дневники. К его основным работам можно отнести следующие: «О понятии иронии, с особым вниманием к Сократу» (1841), «Или-или» (1843), «Страх и трепет» (1843), «Понятие страха» (1844), «Стадии жизненного пути» (1845), «Завершающий ненаучный постскриптум» (1846), «Болезнь к смерти» (1849).

С. Кьеркегора трудно назвать философом в традиционно-классическом смысле этого слова, да и сам он не претендовал на это звание. Гносеологические проблемы перемежаются у него с этическими, эстетическими и религиозными; никакого систематического изложения их мы у него не находим, как и у Ницше. Самого себя Кьеркегор считал свободным мыслителем, подчеркивая этим личностный характер всего написанного. Поэтому в отношении Кьеркегора достаточно трудно применять любые критериальные схемы и абстрактные оценочные обобщения.

Основные духовные интересы мыслителя носили религиозноэтический характер. Чисто философскими проблемами Кьеркегор занимался постольку, поскольку ему приходилось опровергать своих идейных противников и в ходе полемики с ними подводить общую философскую основу под свои взгляды.

Еще в юности перед Кьеркегором встал вопрос: «Что я должен делать, в чем состоит мое призвание?» Он полагал, что нужно найти такую истину, которая носила бы личностный характер (истину для себя), найти идею, ради которой можно было бы жить и умереть. Этот вопрос в конечном итоге принял у Кьеркегора такую форму: «Что значит быть христианином? Что нужно для того, чтобы быть христианином? Как добиться своего спасения?»

Вывод, к которому пришел Кьеркегор, состоял в том, что религия требует от человека абсолютной веры и послушания, полного самозабвения и отдачи себя вере. Подобно Тертуллиану, он считал, что чем абсурднее догматы веры, тем лучше, ибо тем сильнее вера, которая нужна для их принятия. Для Кьеркегора вера – это нечто противоположное разуму. Разум им рассматривается как злейший враг веры и религии. По существу Кьеркегор противопоставляет себя всей рационалистической философской традиции, в основе которой лежит представление о рациональном мире, познаваемом с помощью разума.

«Именно интеллект, и ничто другое, помимо интеллекта, есть то, что следует опровергнуть, – писал мыслитель в своем дневнике, – вероятно, именно поэтому я, обязанный выполнить эту работу, был наделен колоссальным интеллектом»[268]. В этих словах провозглашен чуть ли не крестовый поход против человеческого разума. В эпоху Кьеркегора философом, который олицетворял классическую рационалистическую традицию, был Гегель. Датский мыслитель поэтому избирает первой и главной мишенью своих нападок Гегеля, работы которого, кстати, он знал досконально. По его мнению, философия Гегеля угрожает и вредит христианству сильнее, чем любое антихристианское учение. Учение Гегеля означает самообман, худший, чем прямое выступление против христианской религии. Поэтому Кьеркегор предпринимает критику рационализма прежней философии и выступает прежде всего против Гегеля как главного представителя рационалистической традиции.

Какие же обвинения Кьеркегор выдвигал против Гегеля и рационализма вообще? Он считал, что внимание этой философии сосредоточено на общих сущностях, но она игнорирует существование, которое всегда индивидуально. Рационалистическая философия носит эссенциалистский характер (эссенциализм – учение об отвлеченных сущностях, постигаемых в общих понятиях), парит в сфере общего, индивидуум для нее – средний экземпляр рода, который растворяется во всеобщем. Прежняя философия, по мнению Кьеркегора, была не способна понять существование и даже не ставила этого вопроса. Примечательно, что эпитафия, сочиненная мыслителем для своего надгробия, состояла всего из двух слов: «Этот единичный». Кьеркегор убежден: экзистенция, или существование, не может быть выражена и понята с помощью понятия. Прежние философы упустили из виду то, что собственное существование дано человеку не в мышлении, не в суждении, а в самой жизни, в переживании. Кьеркегор ставит эмоцию, переживание на место рационального осмысления. Согласно датскому мыслителю, «Я» знакомится со своим существованием не по его отражению в уме («Я мыслю, следовательно, существую»), а встречаясь с ним в потоке жизни, в который «Я» вовлечено, сталкиваясь со стоящими перед ним проблемами («Я переживаю, следовательно, существую»). Но если понятийный дискурс бессилен выразить экзистенцию, то что же помогает проникнуть в ее сущность и когда это возможно?

Кьеркегор полагает, что встреча со своим существованием возможна лишь в критические моменты жизни, когда человеческое бытие ставит «Я» перед необходимостью выбора, в ситуации «или-или». Именно акты выбора позволяют человеку осознать реальность своего существования, именно критические моменты жизни раскрывают человеку его собственное существование как нечто гораздо более конкретное, полное и содержательное, чем это могут сделать любые категориальные системы. Со своим «Я» индивид встречается не в сфере отвлеченных абстракций, а в пафосе выбора, риске, преодолевая на своем жизненном пути «болевые точки».

Конечно, и до Кьеркегора проблема человеческого выбора занимала умы многих мыслителей, для которых принципиально важным являлось осмысление путей жизненной стратегии человека. С точки зрения христианских философов вся жизнь человеческая балансирует между двумя абсолютными возможностями: спасением и вечным проклятием. Цель жизни человека должна быть сознательно выбрана, только личностным выбором он может оправдать свою духовность.

Однако Кьеркегор был, пожалуй, первым мыслителем, придавшим проблеме человеческого выбора такое принципиальное значение. Выбор для него определяет не только путь индивидуальной жизни, он есть ядро человеческой экзистенции. Способность к свободному выбору и к принятию ответственности за него, согласно Кьеркегору, есть отличительная черта человека как человека, т. е. как свободного существа.

Общие теоретические соображения и полемика с рационализмом у Кьеркегора связываются с главной проблемой его философии – проблемой индивидуального спасения. Решая эту проблему, он рассматривает три стадии развития человека как телесно-духовного существа, три ступени, на которых может находиться существование. При этом мыслитель описывает этапы своей собственной жизни и духовной эволюции, представляя их как фазы или уровни человеческого существования вообще.

Кьеркегор выделяет следующие стадии развития человека: эстетическую, этическую и религиозную. Первые две ступени рассмотрены в работе «Или-или», третья – в книге «Страх и трепет», все три в совокупности в «Стадиях жизненного пути».

Эстетическая жизнь – это жизнь непосредственная, когда человек живет минутой, не задумываясь о смысле существования, о последствиях, живет прежде всего чувственными удовольствиями. Символ этой стадии «Дон Жуан». Он стремится узнать все, испытать все виды наслаждений – от непосредственно-чувственного до высокоинтеллектуального. Музыка, театр, искусство, женщины – все к его услугам. Эстетическая точка зрения – это позиция гедонизма.

Большая часть людей, считает Кьеркегор, не выходят за рамки непосредственной жизни, подкрашенной малой толикой рефлексии. Непосредственный человек никогда не приходит к осознанию того, что он есть дух, никогда не замечает и не ощущает в глубине души существования Бога. Люди на этой стадии больше ценят свою физическую природу, поэтому здоровье для них является величайшим благом жизни. Более утонченный, но похожий на предыдущий взгляд: выше всего на свете красота. Непосредственные люди живут исключительно ради исполнения своих желаний, хотя людей, у которых желания по-настоящему исполняются, мало.

Непонимание собственной природы губит человека. Кьеркегор отмечает: «Сколькие развлекаются или же развлекают толпы чем угодно, кроме того, что действительно важно! Скольких увлекают расточать свои силы на подмостках жизни… Их гонят стадами… и обманывают всех скопом, вместо того, чтобы рассеять эти толпы, отделить каждого индивида, чтобы он занялся наконец достижением высшей цели, единственной, ради которой стоит жить, которой можно питать свою вечную жизнь»[269].

Однако человек, живущий внешней жизнью, постоянно испытывает чувство тревоги, дисгармонии, страха перед чем-то неизвестным. Это его человеческая природа выдвигает перед ним требование быть духовным. Человек должен выбрать: оставаться ему в своем поверхностном бездушном существовании, или вернуться к своей собственной природе, стать нравственным человеком. Путь ко второму уровню существования лежит через отчаяние. Отчаяние – это не средство утешения или состояние, но подготовительный душевный акт, требующий серьезного напряжения всех сил души. Ни один, не вкусивший горечи отчаяния, не в состоянии понять истинную сущность жизни. Предайся отчаянию, призывает Кьеркегор, и ты не будешь более бесполезным обитателем мира.

Человек отчаивается в самом себе как в природном существе и выбирает себя через отчаяние как существо абсолютное. Отчаяние – это раскрытие внутренней духовной природы человека. «Предайся отчаянию, – утверждает Кьеркегор, – и легкомыслие уже не сможет довести тебя до того, чтобы ты стал бродить как не находящий себе покоя дух среди развалин потерянного для него мира; предайся отчаянию, и мир приобретет в твоих глазах новую прелесть и красоту, твой дух не будет изнывать в оковах меланхолии и воспарит в мир вечной свободы»[270].

На этической стадии господствует не стремление к наслаждению, а чувство долга: человек добровольно подчиняется нравственному закону. Он выбирает себя как нравственное существо, осознающее различие между добром и злом, осознающее себя греховным, но сознательно вступающим на истинный путь. Символ этой стадии – Сократ. Жизнь такого человека – это его внутренняя жизнь, душевная жизнь индивидуума. Жизненная задача заключается для него в нем самом: он стремится отождествить свое случайное непосредственное «Я» с общечеловеческим. На этическом уровне человек становится личностью, которая и является единственным абсолютом. Абсолют – это сам человек в своем вечном значении человека; ничто другое и не может быть абсолютным предметом выбора. А что такое человеческое «Я»? Прежде всего это – свобода. Выбор – это и проявление свободы, и путь к ней.

Однако этическое существование не является высшим уровнем развития человека. Этический человек считает, что в мире господствует необходимость, всеобщий закон, долг, которому надо повиноваться. Человек должен вступить в борьбу против тупой и отвратительной необходимости, например необходимости смерти. Но может ли он противостоять миру, в котором господствует необходимость? На чем держится ее власть? Кьеркегор приводит в пример библейского Иова, который, несмотря на то что судьба лишила его всего, не желает подчиняться ей, отрицает власть, которая отняла у него честь и гордость, да еще таким бессмысленным образом. Человек должен довести борьбу с необходимостью – в том числе и с необходимостью нравственного закона – до тех пределов, где начинается вера.

На религиозном уровне человек уже не подчиняется всеобщему закону, но вступает в прямое общение с личным Божеством, с подлинным Абсолютом. Когда человек прорывается к вере, отчаяние уже не грех, его противоположностью является не добродетель, а вера. У Кьеркегора вера выступает как высшее напряжение, как наслаждение и мучение, как вера в то, что для Бога все возможно. Вера – это парадокс, это особое измерение мышления, которое нормальному человеку представляется безумием. Вера открывается человеку, дошедшему до края, когда для него не остается никакой другой человеческой возможности. Только тот, чье существо так глубоко потрясено, что он становится духом и понимает, что все возможно, приходит к Богу. Отсутствие возможности означает, что либо все стало необходимым и тогда нет смысла вообще говорить о человеческой свободе, о спасении, либо все стало обыденным. Обыденность господствует везде, где человек полагается только на свои силы, на свой разум[271].

Символ религиозной стадии – Авраам. Как известно, он услышал голос Бога, повелевшего ему принести в жертву любимого сына Исаака. Трепет и ужас овладели Авраамом. Ведь нравственный закон гласит, что отец должен оберегать своих детей во что бы то ни стало. Принеся в жертву своего сына, Авраам, с одной стороны, должен был поступить не только вопреки своим отцовским чувствам, но и преступить всеобщий нравственный закон, мысль о нарушении которого вызывает у него ужас. С другой стороны, и возможность неповиновения Богу приводит его в трепет. В сложившейся ситуации сталкиваются два требования, одинаково священные для него и в то же время взаимно исключающие. И Авраам должен вынести всю тяжесть выбора. Если бы он знал наверняка, что голос, который он слышал, это действительно голос Бога, было бы легче.

Но вдруг это был какой-то демонический голос или голос гордыни, которая побуждает его принести ненужную и греховную жертву? Страх и сомнения терзают душу Авраама, и никто ему не может помочь. Он сам должен сделать свой выбор.

И если Авраам в конце концов решается принести своего сына в жертву, то единственным оправданием этому может быть основополагающий принцип философии датского мыслителя: индивидуальное выше общего. Поэтому если общее правило нравственности требует от человека чего-то такого, что вызывает его протест, личность имеет право переступить через это правило.

Человек как личность – не средний экземпляр всеобщего, но конкретная неповторимая индивидуальность, которая не охватывается полностью никаким законом. Никто и ничто не может диктовать человеку, что он должен делать в каждом отдельном случае, только сам человек может решить это на основании своей субъективной уверенности. Субъективная уверенность для Кьеркегора является гарантией истинности. Данный принцип он противопоставляет рационалистической философии Нового времени, стремившейся к общезначимому и всеобщему знанию.

Кьеркегор полагает, что истина есть субъективность, что искать объективность – значит заблуждаться. Таким образом, критерием истины для него выступает та искренность и страстность, с которой человек принимает ту или иную идею («холодных идей не бывает»), его готовность идти на жертву и мученичество ради нее. Субъективно, согласно Кьеркегору, нечто является истинным, потому что человек страстно верит в это, даже несмотря на то, а может быть и благодаря тому, что объект его веры есть парадокс и абсурд.

В XX в. аналогичную позицию занимал русский философ Лев Шестов, который, подобно Кьеркегору, признавал и отстаивал только личную истину, единственно совместимую, по его мнению, со свободой, отвергающей всеобщее и общезначимое. У датского мыслителя учение о субъективности было связано с представлением об абсурдности религии, с убеждением в абсолютной недоказуемости ее догматов, для которых невозможно найти какие-либо рациональные обоснования и которые необходимо принимать исключительно на веру.

Таковы, по Кьеркегору, три уровня жизни или стадии на жизненном пути движения человека к подлинному существованию. Как бы Кьеркегор ни критиковал гегелевскую диалектику, у него самого выстроилась своеобразная триада, но не панлогическая, рационалистическая, а экзистенциальная. Переход от одной стадии к другой, по его мнению, совершается не в результате логического процесса, а в результате волевого акта, выбора, в котором участвует не интеллект, а весь человек. Психологический механизм данного перехода состоит в кризисе отчаяния, связанного с отказом от разума. Столкновение разума и сердца, мысли и чувства приводит к кризису. Но этот кризис Кьеркегор оценивает как спасительный: целительным средством здесь выступает страх. Это не страх перед чем-то конкретным, это экзистенциальный страх, страх перед миром, перед ничто, небытием. Только в моменты страха, дошедшего до отчаяния ужаса с наших глаз падает завеса и мы представляемся себе в истинном свете как конечные существа, стоящие перед ничто. Страх оставляет нас наедине с самими собой, стоящими как бы на краю бездны. Он ставит человека перед выбором, ибо, по Кьеркегору, страх есть возможность свободы.

Какой же выбор должен совершить человек? Выбор между верой и безверием. Однако человек знает, что Бог трансцендентен, невидим и недоказуем. Поэтому страх, овладевающий человеком, – это абсолютный страх. Именно в этом состоянии, в этом абсолютном выборе и реализуется абсолютная свобода человека. Совершить выбор, отдаться вере означает совершить прыжок в пропасть. Тем не менее если человек сделает свой выбор, он выберет себя, свое истинное «Я», которое является и конечным, и бесконечным. Кьеркегор убежден: истину можно найти только в величайшем абсурде, обрести и найти себя можно, лишь пройдя через экзистенциальный страх. Только в духовном мире человек может найти то, чего нет в мире объективном, – предельный смысл жизни. Благодаря вере человек обретает способность взглянуть в лицо смерти, преодолеть собственное бессилие и необходимость. Завершающим аккордом учения Кьеркегора является обращение к человеку: помни, что высшая свобода в том, чтобы выбрать себя и Бога, для которого все возможно. В этом назначение человека. Казалось бы, цель достигнута. Однако Кьеркегор не был бы философом, если бы он гарантировал человеку безмятежную веру. Вера – это высшее наслаждение и мучение одновременно. Человек – духовное существо, он всегда в пути, он открыт миру, его сомнения неизбывны.

При жизни Кьеркегора его идеи не получили признания и не вызвали сколько-нибудь значительного интереса за пределами Дании. Они казались слишком парадоксальными, слишком личными. Философия Кьеркегора стала привлекать внимание позже. Это, однако, не означает, что его идеи не были своевременными, что проблемы, над которыми он мучительно размышлял, не являлись актуальными. Напротив, Кьеркегор – один из первых мыслителей, осуществивших фундаментальный поворот в европейской философии.

Этот поворот состоял в том, что тема человеческой личности и ее судьбы заслонила все остальные темы, выдвинулась на первый план. Центральной проблемой стала проблема человеческой субъективности. Кьеркегор не просто создает определенную концепцию человека, человек становится для него сложнейшей проблемой, а его существование, или экзистенция, – загадкой и тайной. Философ пытается раскрыть эту тайну исключительно внутренними средствами, стараясь найти разгадку своего бытия в своей собственной душе.

Философы и до Кьеркегора пытались объяснить феномен человека. Но, во-первых, они считали это возможным исходя из того, что человек есть часть социума и мира, что понять его можно, только отталкиваясь от знания целого, т. е. мира и его закономерностей. Датский мыслитель рассматривает человека изолированно от мира и общества и пытается понять его путем погружения внутрь самого себя как конкретное, уникальное существование.

Прежние философы считали наиболее надежным способом познания человека рациональный метод науки, поскольку полагали, что человек подчинен всеобщим законам, доступным рациональному познанию. Кьеркегор исключает подобную возможность. Никакие научные рациональные методы, согласно Кьеркегору, не годятся для познания человека, для проникновения в его самость. Это возможно только посредством рефлексии и чувства.

Таким образом, человек и его экзистенция становятся для Кьеркегора предметом особого типа познания. Человек выходит за пределы науки как абсолютно недоступное ей существо. Для объективно-научного подхода доступны только внешние и внутренние проявления, но не непосредственная жизнь, экзистенция.

Идеи Кьеркегора уже в конце XIX в. оказали огромное влияние на философскую и богословскую мысль многих стран Европы, а одно из влиятельнейших философских направлений XX в. экзистенциализм выросло на духовной почве, окультуренной датским мыслителем. Известный протестантский философ и теолог Пауль Тиллих очень метко охарактеризовал Кьеркегора как экзистенциального мыслителя: «Он подобно многим пророческим душам XIX в. предваряет и, предваряя, способствует формированию ситуации XX в. Им всем была свойственна смесь духовного ужаса, пророческого гнева, меланхолической покорности, этической страсти, интеллектуальной агрессивности. Всех их бросало от исступленной надежды к мучительному отчаянию. Любое из этих качеств можно обнаружить у Кьеркегора. Однако историческая ситуация – это лишь место, где следует искать гениальную личность. Сама эта личность трансцендирует ситуацию и творит ее, что важно для любой исторической эпохи»[272].

Артур Шопенгауэр (1788–1860) явился основоположником иррационализма в новейшей западноевропейской философии. Он родился и вырос в семье немецкого коммерсанта.

Артур Шопенгауэр

Унаследовав после смерти отца весьма значительное состояние, Шопенгауэр поступает в Геттингенский университет на медицинский факультет. Через некоторое время он начинает одновременно учиться еще и на философском факультете. Таким образом, Шопенгауэр помимо философского образования получил и прекрасную естественнонаучную подготовку.

В своих трудах он демонстрирует блестящую эрудицию, используя не только историко-философский материал, но и сведения из области физики, химии, астрономии, биологии и математики.

Путь Шопенгауэра к признанию был далеко не прост. После выхода в свет первого тома главного из написанных им трудов «Мир как воля и преставление» (1818) его ожидало большое разочарование. Читающая публика встретила книгу равнодушно. Перипетии творческой биографии этого, безусловно, незаурядного мыслителя не в последнюю очередь связаны с новаторским характером его теории, которая не вписывалась в расхожие суждения современников и предвосхищала целый ряд идей, утвердившихся в философии лишь спустя несколько десятилетий. Противоречивыми оценками философского наследия Шопенгауэра полна и современная литература. Для одних он неисправимый пессимист, для других – человек, который едва ли не первым в европейской культуре оптимистически оценил возможность гуманизации отношений не только между людьми, но и между человеком и природой. Одни обвиняют его в циничном принижении роли человеческого разума, другие говорят о совершенном им прорыве в область бессознательных структур психики.

В истории мировой философии учение Шопенгауэра, безусловно, занимает весьма видное место. В пору безраздельного господства рационалистического миропонимания этот философ позволил себе усомниться в правомерности центральной для новоевропейской культуры идеи целесообразного устройства мира. Такая позиция уже содержала в себе, хотя и в предельно сжатом виде, программу совершенно нового понимания реальности, в рамках которого природа больше не рассматривалась как рационально упорядоченный механизм, подчиняющийся однозначным законам и эволюционирующий в соответствии с однолинейной схемой. Воображение Шопенгауэра рисует картину мира, в которой природа находится в процессе вечного становления. Все ее составляющие активно соперничают между собой, их совместное действие создает сложную мозаику бытия, где многое зависит от случая, а финал конкретных событий часто оказывается неопределенным. Единственное, что объединяет бесчисленные силы и явления природы, – это стремление к самоутверждению. А оно выражает глубинную сущность многообразных чувственно представленных феноменов, которая скрыта от нашего взора. Философ демонстрирует эту зависимость, используя такой замечательный образ: «Для ручья, сбегающего по камням, безразличны и не существенны водовороты, волны, пена, которые он образует; но то, что он повинуется тяготению и является неупругой, всецело подвижной, бесформенной, прозрачной жидкостью – в этом его сущность».

Иным оказывается в этом бурлящем и весьма неуютном мире и предназначение человека. Шопенгауэр отказывается от выработанной Просвещением установки, согласно которой человек-субъект противопоставляется миру-объекту.

Он полагает подобное противопоставление искусственным, ведущим к отчуждению человека от мира и ставящим его в зависимость от внешних явлений, делающим человека агрессивным и побуждающим к постоянной экспансии во внешний мир. Но тогда самоутверждение человека оплачивается слишком дорогой ценой – разрушением естественной среды жизни. Задачу человека философ видит в прекращении нескончаемой гонки за материальными благами, ибо она ведет в эволюционный тупик.

Философская проницательность Шопенгауэра, позволившая ему выйти за пределы классической парадигмы, проявилась также в стремлении не только преодолеть абсолютизацию разума, но и определить ту нишу, которую рациональное познание должно занимать в духовной жизни общества. Он заметил, что разум отнюдь не является в совокупной деятельности людей самодостаточным феноменом, а находится в зависимости от других явлений. «Разум обладает природой женщины, – замечает философ, – он может рождать, только восприняв. Сам по себе он не имеет ничего, кроме бессодержательных форм своих операций»[273]. Задолго до появления прагматизма Шопенгауэр указал на инструментальную роль разума вообще и научного познания в частности.

Осознавая ограниченность чисто рационального постижения бытия и регуляции человеческих действий, Шопенгауэр обращается к понятию воли. Он надеется таким образом открыть в человеке и мире еще не исследованные источники активности. В этом и состоит иррационализм его учения, который, однако, было бы неверно трактовать как антирационализм. Скорее, перед нами пример поиска внерациональных каналов связи человека с миром. Справедливости ради следует отметить, что немецкому философу все же не удалось сохранить равновесие между рациональными и внерациональными формами включения человека в мир. В его трудах воле придается гипертрофированный характер. Более того, она переносится и на внечеловеческую реальность, из-за чего философия Шопенгауэра обретает волюнтаристскую окраску, хотя опять-таки в чисто формальном смысле. Попытки трактовать волюнтаризм Шопенгауэра как произвольное вмешательство человека в ход социальных и природных процессов являются заблуждением.

Показателен также большой интерес Шопенгауэра к явлению жизни, которое он исследует в онтологическом и нравственно-аксиологическом аспектах. Поэтому немецкого мыслителя вполне можно рассматривать как предтечу популярной во второй половине XIX – начале XX в. философии жизни.

Итак, Шопенгауэр принимает в качестве первоосновы всего сущего волю. Она – последнее основание явлений видимого мира, но сама как исходное начало не нуждается ни в каких предпосылках. Абсолютная Воля действует вне пространства и времени, тогда как любые отдельные вещи обладают пространственно-временными характеристиками. Каким же образом мы можем о ней судить? Шопенгауэр говорит, что природа вещей была бы скрыта от нас, если бы сам человек не обладал телом, которое делает его частью реальной действительности и через которое мир дан ему непосредственно. Как реально действующая вещь в себе воля обнаруживается в человеке в виде различных желаний, стремлений, пристрастий, симпатий и антипатий. Поскольку тело есть особый объект, слитый с человеческой личностью, через собственные переживания и действия мы постигаем сущность явлений, а тем самым и природу воли.

Совершенно очевидно, что Шопенгауэр стремится постичь мир исходя из природы человека. При этом он пользуется методом аналогии. Как человек совершает направленные усилия, чтобы реализовать свои желания и стремления, так и Абсолютная Воля всегда активна, действенна. Она суть реальное воплощение первозданного порыва к переменам. Важно, что философ рассматривает действие как фундаментальную характеристику бытия. Действие представляет собой способ существования воли. Кроме того, оно выступает необходимым условием обнаружения отдельных явлений. Признавая волю динамической основой сущего, философ получает возможность объяснить процессуальность эмпирической действительности. В своеобразной форме панволюнтаризма он высказывает замечательную догадку о наличии генетической связи человеческой активности с действием как таковым.

Но принимать утверждения Шопенгауэра об имманентной миру Абсолютной Воле буквально вряд ли стоит. Из логики хорошо известно, что аналогия достаточно эффективна при постановке проблем и выдвижении гипотез. А вот доказательная сила ее невелика. Не отсюда ли антропоморфизм данного учения, проецирующего волю на весь мир?

Абсолютная Воля, согласно Шопенгауэру, едина, но в процессе объективации она реализуется во множестве частных феноменов самой разной природы. Исследователь вышел на очень старую и чрезвычайно сложную философскую проблему, над решением которой бились и древнеиндийские брахманы, и античные мыслители, и арабские мудрецы, и средневековые схоласты. Его подход интересен тем, что представляет собой одну из первых попыток совместить спонтанно-стихийные процессы, протекающие в мире, с организационно-упорядочивающими действиями. Как чистая активность воля, принимая определенные формы, представленные в виде различных вещей, живых существ и, наконец, людей, как бы на время угасает. На самом деле – это лишь видимость утраты Абсолютной Волей своего энергетического потенциала. Она просто обретает относительные формы. Немецкий философ приходит поначалу, казалось бы, к абсурдному выводу о постоянном переходе слепого порыва первозданной воли в некие организованные структуры, упорядочивающие мир. Между тем современная наука, в частности синергетика, доказала, что в этом нет ничего противоестественного: существование порядка на одном уровне действительности обеспечивается хаотическими процессами на другом, более глубоком. Скажем, пламя костра поддерживается разрушением и обугливанием древесины. Взаимоотношение порядка и беспорядка оказывается необходимым условием структурной определенности и целостности мира.

Вместе с тем противоречивое сочетание этих противоположностей является могучим источником самообновления конкретных вещей и явлений. Шопенгауэр говорит о своеобразном проявлении воли, присущем каждой вещи и всякому явлению. Именно в этом он видит относительный характер ее действия. Существенно то, что философ фиксирует многоуровневый характер объективации воли и подчеркивает иерархическую форму упорядоченности объектов, принадлежащих к разным уровням. Исходный уровень представлен неорганической природой. Это низшая ступень объективации. Здесь воля реализуется через общие силы природы – тяжесть, непроницаемость, твердость, текучесть, упругость, электричество, магнетизм и пр. Мыслитель полагает, что, будучи своеобразными флюктуациями Абсолютной Воли, они самодостаточны. Первичные силы, таким образом, являются исходным условием всех конкретных причин и всех действий. По мере подъема по ступеням объективации явления приобретают все больше неповторимых, только им присущих черт. У высших животных уже хорошо заметны индивидуальные особенности. Наибольшей степенью индивидуальности обладает лишь человек, что делает его личностью.

В качестве динамической основы бытия воля обеспечивает переход от одной ступени объективации к другой. Никогда не прекращающееся соперничество воплощенных форм воли поддерживает существование природы, служит источником обновления и изменения отдельных ее образований. «Каждая ступень объективации воли оспаривает у другой материю, пространство, время»[274]. Предельно ясное выражение такая борьба находит в животном царстве, что дает автору трактата о воле право заявлять: неудержимый первобытный порыв к самоутверждению есть воля к жизни. Животный мир «питается царством растений, и в нем самом, в свою очередь, каждое животное становится добычей и пищей другого, всякое животное может поддерживать свое существование только посредством беспрестанного уничтожения других; таким образом, воля к жизни всюду пожирает самое себя и в разных видах служит своей собственной пищей»[275].

Открытая Шопенгауэром неизбывная трагедия жизни поражает своей беспощадностью. Это порою вызывает эмоциональное отторжение его концепции. Однако непредвзятый анализ разработанной Шопенгауэром теории объективации убеждает: философ гениально угадал суть открытой гораздо позже диалектики энтропийных (от греч. entropia – поворот, превращение)[276] и антиэнтропийных процессов. Новейшие исследования систем, которые находятся в состоянии устойчивого неравновесия, показывают, что всякий созидательный процесс неизбежно оплачивается разрушением. В сфере жизни это находит выражение в самоутверждении одних ее форм за счет других.

Шопенгауэр пытается дать ответ и на вопрос, почему единая Абсолютная Воля реализуется в бесконечно различных проявлениях, упорядоченных в виде слоистой структуры, где каждый пласт состоит из объектов какого-то одного рода. Следуя Платону, он полагает, что объективация вещей и явлений осуществляется по совершенным, а посему и недостижимым образцам, или вечным формам. В отличие от своих неизменных праобразов единичные вещи вовлечены в поток непрерывного становления, возникновения и уничтожения.

Помещение Шопенгауэром в центр картины мира воли во многом предопределило его воззрения на процесс познания. Как и Кант, он подчеркивает тесную связь познания с субъективными качествами человека. Будучи субъектом, человек оказывается носителем мира в том смысле, что природа открывает свои тайны только ему. Сама о себе природа ничего не знает и знать не может. До человека мир – одна лишь воля в различных модификациях. Но с появлением человека она становится еще и представлением. Понятие представления у Шопенгауэра – это не что иное, как аналог кантовского явления, обозначение феноменального мира. Таким образом, для человека мир оказывается и волей, и представлением. Если в наличии воли нас непроизвольно убеждает собственное тело, то представление о сущем формируется на основе и с помощью нашего разума.

Шопенгауэр, пожалуй, первым в европейской философии заметил, что раздвоение познания на субъект и объект обусловлено социально, а значит, носит вторичный характер по отношению к изначальной слитности человека с миром. Философ высказывает несколько заслуживающих внимания суждений по этому поводу. Он отмечает соотносительность понятий субъекта и объекта, имея в виду то, что объект познания всегда нам дан не сам по себе, а в контексте исследовательской активности человека. Поэтому мы знаем о нем столько, сколько нам позволяют наши чувства и логический инструментарий, иными словами, мы всегда воспринимаем объект не вообще, а в определенном субъективном ракурсе. Здесь хорошо прослеживается влияние Канта, который раскрыл значение субъективной стороны гносеологического отношения человека к миру. Вместе с тем философ явно недооценивает тот факт, что в субъективной форме мы вычленяем элементы объективного знания, совпадающие по содержанию с некоторыми фрагментами исследуемого предмета. Эта позиция чревата агностицизмом, который легко увидеть, например, в таком утверждении: «Во всех вещах, за исключением моего собственного тела, мне известна только одна сторона – сторона представления: их внутренняя сущность для меня замкнута и представляет глубокую тайну, даже если я знаю все те причины, по которым совершаются их изменения»[277].

Впрочем, Шопенгауэр противоречит сам себе, когда заявляет, что познание способа действия какого-нибудь объекта исчерпывает содержание самого объекта[278]. Трудно не заметить здесь косвенное признание объективности приобретаемых знаний.

Автор трактата о воле развенчивает культ разума, свойственный просвещенческому рационализму. Он показывает ограниченность и недостаточность методов абстрактного мышления при постижении мира. Им отмечается, что определения понятий, суждения и умозаключения – лишь формальные средства исследования явлений. Они выделяют предметы, обозначают их и разграничивают, т. е. выполняют рутинные операции. Они побуждают нас следовать общепринятым мнениям и традиционным оценкам, что обрекает нас на вечное вращение в кругу заданных истин. Рациональное познание упрощает действительность, стремясь объяснить неведомое через известное. А естествознание страдает принципиальной неполнотой: оно сводит органическую жизнь к химическим процессам, а химизм – к механическим явлениям. Короче говоря, наука указывает на ближайшие причины и выявляет факты, которые фиксируют бытие и явления здесь и теперь. Но сущность вещей остается по-прежнему скрытой от взора ученых: неведомы отдаленные причины, не выяснены глубинные связи. Как ленивый ищет стул, рассуждает философ, так и слепо верящий в силу канонов мышления тянется к знакомым понятиям и привычным логическим схемам. Однако опора на чужой авторитет непродуктивна.

Шопенгауэр хорошо осознал большое значение для решения творческих задач подсознательной сферы психики – постановки проблемы, выдвижения гипотезы, формулировки идеи. А как регулируются рутинные операции и стереотипные действия? Философ показывает, что и здесь роль бессознательных установок ничуть не ниже. «Применение разума, рефлексия часто могут даже мешать, – резюмирует философ, – например, при бильярдной игре, фехтовании, настройке инструмента, пении»[279]. В таких ситуациях важно доверие к бессознательно усвоенным внерациональным навыкам и умениям. Для немецкого мыслителя не была тайной фундаментальная истина: разум позволяет нам действовать обдуманно. Опираясь на него, мы способны осуществить целесообразный выбор, но переоценивать разум не следует. Колебания и сомнения разума порой становятся препятствием для интуитивно оправданных действий. Познание Шопенгауэр признает вспомогательным средством, обеспечивающим существование индивидов и продолжение рода. Разум призван служить воле: она его госпожа. Но слепо действующая воля нуждается в поводыре, и разум становится тем фонарем, что освещает ей путь.

Высоко оценивает Шопенгауэр познавательные возможности искусства. Художник способен преодолеть утилитарную заинтересованность, освобождая тем самым познание от служения воле. Предаваясь эстетическому созерцанию мира, древний охотник начинал изображать на стенах пещеры картины, передающие его чувство бытия, становился певцом и музыкантом. Не каждый может, по убеждению Шопенгауэра, возвыситься до такого уровня. Одолевающие людей повседневные заботы прочно держат их в сетях воли к жизни.

Искусство является уделом гениев, у которых имеется избыточная способность к внерациональному познанию. Субъект искусства переходит от исследования явлений к постижению идеи. Это дает ему возможность познавать саму сущность вещей и событий, открывать вечное и постоянное. Подлинный художник способен задержать колесо времени. Если ученый в беспрерывной погоне за явлениями никогда не достигает цели, то художник всегда находится рядом с ней. Искусство вырывает объект созерцания из мирового потока и ставит его перед собой. В процессе незаинтересованного эстетического созерцания субъект как бы отрешается от себя и сливается с объектом.

Очевидна попытка Шопенгауэра показать своеобразие художественного познания, раскрыть его уникальные возможности. Он стремится проникнуть в тонкие структуры человеческой психики, связанные с процессом художественного творчества. В философской традиции Европы прежде на них не обращали сколько-нибудь серьезного внимания, хотя на Востоке мыслители давно проявляли к ним устойчивый интерес. В трактовке Шопенгауэра проблема художественного творчества интересна тем, что рассматривается в соотношении с рациональным познанием.

Философ решительно пересматривает гносеологическую парадигму классической европейской философии. В теории познания Шопенгауэра наряду с разумом и его высшим проявлением – наукой свое место занимают воля и связанные с ней бессознательные влечения и установки, обыденно-практический опыт и художественное творчество. Философ предпринимает и достаточно результативные попытки раскрыть феномен сознания как сложной многоуровневой системы. ЕІО не все в его теории можно безоговорочно принять. Трудно согласиться с жестким разделением идеи и понятия. Е1а самом деле они взаимопроникают. А искусство отнюдь не чуждается логических методов описания и убеждения, хотя чувственно-образное выражение идей в нем превалирует. Наука не сводится к фактографии и формально логическому анализу. Она всегда опирается на мировоззренческо-предпосылочные знания. Собственно говоря, Шопенгауэр начинал уже догадываться об этом. Весьма показательна его мысль о том, что наука всегда опирается на некоторые неявные предположения.

Поражает своим вселенским масштабом анализа человеческих судеб и взаимоотношений людей этика Шопенгауэра. Чтобы поддерживать свое существование, человек нуждается в инородном мире, отмечает философ. Отношения людей с природой есть своеобразная дорога с двусторонним встречным движением. Человек зависит от наличия в природе материальных ресурсов жизнедеятельности. А значит, наше существование неизбежно сопровождается страданием. Наше тело, даже наш характер, также требуют от нас определенного поведения, что умножает и усиливает страдания. Суровая действительность вынуждает нас стать марионетками Абсолютной Воли. Философ глубоко осознал, что сама структура и динамика мира, к которому мы принадлежим, неизбежно превращают наше существование в трагедию. Но человек не может не идти навстречу своей судьбе, ибо только утверждая себя в мире, он обретает свою сущность и становится личностью.

Высказывания немецкого мыслителя об изначальной антиномичности человеческого бытия тем более удивительны, что в его время едва наметились те признаки системного кризиса техногенной цивилизации, которые стали явными в преддверии XXI в. Понадобилось еще целое столетие, чтобы философы и ученые заговорили о ноосфере, призванной предотвратить глобальную экологическую катастрофу, о бифуркационных точках в развитии общества, в которых происходит радикальный пересмотр стратегии жизни, о техно-гуманитарном равновесии, необходимом для сохранения цивилизации. Добытые современной философией и наукой знания подтверждают мысль Шопенгауэра о том, что существование человека есть никогда не прекращающийся поиск им своего места в мире.

Философ одним из первых показал исключительное значение для человека экзистенциальных проблем. Он размышляет о смысле жизни и смерти, о феноменах одиночества и скуки. Рождаясь и умирая, люди оказываются частью потока бесконечных превращений природы. Жизнь и смерть неразрывно связаны, ибо, утверждая себя, мы устремляемся в будущее, а время тут же низвергает наше настоящее в прошлое. Вот почему существование каждого человека есть вечное умирание и постоянное возрождение.

Различные феномены нашего бытия свидетельствуют о том, что мы причастны к существованию мира. Особое значение Шопенгауэр придает чувству сострадания. Он полагает, что сострадание превращает наше существование в со бытие с природой и с другими людьми. Через это чувство проявляется наша связь с миром. Шопенгауэр делится любопытным наблюдением, согласно которому тот, кто не любит животных, не может быть добр и к людям.

Выход из порочного круга постоянно возобновляемых страданий Шопенгауэр видит в преодолении воли к жизни, для чего рекомендует поменять свое отношение к действительности. Приоритетными должны стать духовные ценности, а к материально-предметной стороне жизни надо относиться спокойно, не впадая в зависимость от вещей или общественных почестей.

В соответствии со своим постулатом о неизменности вечных идей-сущностей Шопенгауэр отрицает изменение человеческих нравов во времени. Это положение его этики нельзя оценивать однозначно. Нередко такую позицию философа квалифицируют как антиисторизм, и не без оснований. Но это еще не вся истина. Данное положение было направлено против теории однолинейного нравственного прогресса, созданной философами-просветителями. Согласно этой теории, созданные ранее нравственные ценности в значительной степени определяют наши поступки в настоящем. А появление новых ценностей постоянно пополняет арсенал накопленных средств регуляции поведения. В результате происходит экстенсивное развитие нравов. Выбор индивида в подобной ситуации сводится преимущественно к ориентации на исторически сложившиеся нормы и идеалы, а творческая составляющая человеческих действий оказывается невелика.

Между тем Шопенгауэр считает, что у человека нет никаких внешних гарантий самоосуществления. Каждый должен самостоятельно пройти свой жизненный путь. Формируя свое представление о мире, человек способен критически оценивать существующие нравы, избавляясь тем самым от иллюзий. Это дает ему возможность творческого решения насущных проблем. Моделируя свои действия адекватно складывающейся ситуации, личность демонстрирует высокую степень индивидуальности, проявляет умение самостоятельно и не стандартно отвечать на вызов жизни.

Однако недооценка Шопенгауэром общественно-исторической стороны морали существенно обедняет его этику. Определяющим фактором у него оказывается биопсихическая доминанта воли, что снимает, но не решает проблему развития нравственности. Думать, будто только тело с его различными проявлениями связывает нас с миром, – значит серьезно упрощать реальное положение дел. Имеется еще один широкий канал, соединяющий нас с природой и обществом, – это культура. Она примечательна тем, что содержит смыслы, в которых представлены как объективно-предметная, так и субъективно-человеческая составляющие бытия. Культура отбирает, накапливает и транслирует положительный опыт нравственной жизни. Но процесс этот не является однолинейным, а воздействие ценностей не лишает индивида возможности выбора – в этом Шопенгауэр прав. Личность всегда погружена в мир социокультурных ценностей, но она сама определяет свое отношение к ним и сама принимает решение, как поступить в той или иной ситуации.

Творчество самобытного и яркого немецкого философа Шопенгауэра знаменует рубеж, отделяющий классическое миропонимание от постклассического. Он раздвинул горизонт узкорационалистического описания и объяснения явлений. В его работах высветились неведомые прежде грани человека как личности, существа переживающего, познающего и действующего. Он обратил внимание на высокое значение критического отношения к жизненным ценностям. Шопенгауэр внес серьезный вклад в развитие онтологии, гносеологии и этики. Далеко не со всем в его творчестве можно согласиться. Но, несомненно, его открытия и прозрения оказали большое влияние на дальнейшую эволюцию философской мысли.

«Философия жизни». Ф. Ницше. В. Дильтей. А. Бергсон

Творчество Фридриха Ницше (1844–1900) представляет собой наиболее яркое и глубокое воплощение «философии жизни». Первоначально Ф. Ницше находился под сильным влиянием философских идей А. Шопенгауэра. По его собственным словам, Шопенгауэр был не столько прочитан, сколько вчитан им в собственную жизнь и судьбу. На творческую эволюцию Ф. Ницше значительное воздействие оказали также эстетические взгляды немецкого композитора Р. Вагнера.

Фридрих Ницше

Главный мотив, который пронизывает все творчество немецкого мыслителя, – ощущение неблагополучия в основаниях европейской культуры. Этот мотив присутствует уже в его первом сочинении «Рождение трагедии из духа музыки» (1872), где Ницше развивает впервые сформулированную еще Шиллером, Шеллингом и немецкими романтиками идею типологии культуры. Сопоставляя два основных начала в культуре: дионисийское (оргиастическое и трагическое) и аполлоновское (созерцательное, логическое, односторонне-интеллектуальное), Ницше видит идеал в равновесии этих полярных начал. Уже здесь обнаруживаются истоки учения Ницше о бытии как о стихийном становлении, которое присуще всему живому в его порыве к самоутверждению. Философия Ницше находит свое воплощение в поэтическом творчестве, легенде, мифе. Ницше понимает ограниченность рационализма в философии, и это побуждает его к преодолению рационалистического метода. Понятия и образы в его философии не складываются в стройную логическую систему, а представляют собой многозначные символы, афоризмы. Афористичность, парадоксальность, образность сочинений Ницше – не прихоть философа: стилистическое своеобразие его трудов определяется новаторским характером предлагаемой им мыслительной парадигмы, революционным для европейской культуры стремлением к переоценке ценностей.

Сущность философской парадигмы Ф. Ницше. Философия Ницше представляет собой глубинный переворот в мировоззренческих основаниях человека. Лейтмотивом его творчества является обращенный к человеку императив: «Будь тем, кто ты есть», который должен пробудить индивидуальную волю, индивидуальную свободу личности. Ницшеанское «Я», которое ранее вращалось вокруг объективного мира ценностей, моральных, религиозных, научных, художественных, отказывается далее быть периферией, хочет само стать центром. Это «Я» само определяет себе меру и качество собственного мира ценностей. Ницше с особенной остротой и глубиной ощутил драматизм развития европейской индустриальной цивилизации, несущего нивелирование исторических различий, установление единообразия жизни, утрату личностного начала. В философском творчестве Ницше воплотилась борьба индивида против давления массовой жизни, против диктата общего и обезличенного. Вероятно, этим можно объяснить зримое влияние его философии на культуру всего двадцатого столетия.

Исключительность феномена Ницше состоит в том, что, будучи одним из первых европейцев, которые осознали остроту этой проблемы, именно он формулировал и решал ее предельно радикально. Это является одной из причин того, что философия Ницше не была востребована его современниками, ее открыли только в двадцатом столетии. Невостребованность своей философии достаточно ясно осознавал и сам мыслитель; о своем главном труде «Так говорил Заратустра» он говорил, что эта книга для всех и ни для кого. Радикализм философии Ницше заключается в том, что он ставит перед собой очень сложную задачу разрушения в человеке твари и создания в нем творца путем самореализации.

Выступая против прежней метафизики (у Ницше этот термин употребляется как синоним философии), констатируя ее глубокий кризис и предсказывая ее кончину, Ницше, тем не менее, создает собственную метафизику, в основание которой положены принципиально иные начала. В ней следует выделить пять главных разделов, в качестве основоположения каждого из которых можно принять исходное понятие-образ: «нигилизм», «переоценка всех ценностей», «воля к власти», «вечное возвращение того же», «сверхчеловек». Понимание каждого из этих понятий, образующих в совокупности единое целое, должно приблизить нас к пониманию философского мировоззрения Ницше.

Нигилизм. Феномен нигилизма является стержневым компонентом созданной Ницше метафизики. Термин «нигилизм» используется Ницше как название берущего свое начало в предыдущих столетиях движения, понимание сущности которого он сводит к краткому тезису: «Бог умер». Это означает, что христианский Бог утратил свою власть над сущностным и над предназначением человека (сущность есть внутреннее содержание предмета, основания его бытия). Понятие «христианский Бог» у Ницше имеет расширительное значение и используется для обозначения сверхчувственного вообще и его разнообразных объяснений, для обозначения идеалов и норм, принципов и правил, ценностей и целей, которые утвердились над сущностным, чтобы придать ему, сущностному, цель, порядок и смысл. Нигилизм является тем историческим процессом, в ходе которого сверхчувственное в его властной высоте становится шатким и ничтожным, в результате чего сущностное утрачивает свою ценность и смысл. Ницше говорит о наступлении конца европейской метафизики. Тем самым, как полагает он, завершилась вся западноевропейская философия, понимаемая им как развитие платонизма.

Творчество Ницше в процессе создания им философии жизни зафиксировало одно из основных противоречий, из которого возникает классическая теория человека и которое было принципиально связано с образом мира в целом. Оно состоит в предположении, что мир, в котором мы живем, изначально упорядочен так, что чем выше формы бытия, тем больше возрастают не только их ценность и смысл, но и их сила и власть. Однако это предположение ошибочно. Поток деятельных сил, который способен определять существующее бытие, движется в мире не сверху вниз, но снизу вверх. А это означает, что дух как таковой предлагает силам влечения, идеи, ценности и смыслы, но не насилует их, не вступает в состояние войны с ними. Только влечения, только жизнь с ее комплексом природного, биологического и физиологического способна привести в действие и осуществить дух, начиная с его простейшего побуждения к акту и вплоть до создания произведений, наделенных самым высоким духовным смыслом. Как видим, концептуально нигилистическая установка Ницше направлена на то, чтобы упрочить энергетический потенциал личности. Новое время поставило эту задачу с особой актуальностью. Немецкий философ осуществляет в своей философии своеобразный синтез природного, первичного, витального, зачастую презрительно оцениваемого европейской культурой, с теми обретениями духовной жизни, которые составляли предмет гордости европейца конца XIX в.

Свою собственную философию Ницше понимает как движение против метафизики, а это означает – против платонизма. Наше стремление объяснить слова Ницше «Бог мертв» равнозначно стремлению выяснить и понять, что подразумевает немецкий мыслитель под нигилизмом и как он относится к последнему. Как уже отмечалось, Ницше понимает нигилизм как закономерность самой истории, как внутреннюю логику исторического становления Запада. Слово «нигилизм» в его системе имеет двойное значение. Во-первых, оно означает обесценивание прежних высших ценностей, а во-вторых, одновременное и безусловное противодействие этому обесцениванию. Характерно, что Ницше рассматривает в качестве пра-формы нигилизма пессимизм. Здесь он начинает полемику со своим знаменитым соотечественником А. Шопенгауэром. Согласно философии последнего, пессимизм – это вера в то, что в самом добродетельном мире жизнь не стоит того, чтобы жить, чтобы утверждать ее. Поэтому и жизнь и бытие подлежат отрицанию. Такого рода пессимизм, согласно Ницше, это «пессимизм слабости». Совсем иным представляется ему «пессимизм силы». Он не оставляет места никаким иллюзиям, ясно видит опасность, не желает ничего затушевывать и приукрашивать. В пессимизме силы происходит восстание человечества Нового времени. Оно восстает на защиту безусловного господства субъективности в границах объективности бытия. Через пессимизм в двух его формах проявляются крайности. Возникает ситуация альтернативной заостренности: «или-или». Мир выглядит лишенным ценностей, он весь в поисках источников их нового понимания. Но господство прежних ценностей настолько устойчиво, что традиционное мышление европейца стремится заменить исчезнувшего христианского Бога чем-то другим, сверхчувственным, идеальным. Такую ситуацию Ницше называл неполным, незавершенным нигилизмом.

Попытки преодолеть нигилизм без переоценки прежних ценностей дают обратный результат, только обостряют проблему. Неполный нигилизм, несмотря на то что заменяет прежние ценности новыми, все так же ставит их на прежнее место, которое сохраняется в качестве идеального сверхчувственного. Полный же, последовательный нигилизм обязывает отрицать само место этих ценностей – сверхчувственное начало и в соответствии с этим иначе понимать их, подвергнув радикальной переоценке.

Завершенный, последовательный нигилизм, как видим, невозможен без переоценки всех прежних ценностей, однако эта переоценка не просто заменяет старые ценности новыми. Переоценка становится переворачиванием самих способов оценивания. Понимание ценностей содержит потребность в поиске новой сферы их нахождения. Этой сферой уже не может быть мир сверхчувственного, ставший безжизненным. Понятый таким образом нигилизм начинает отыскивать самое что ни на есть живое, жизненное, жизнеспособное. Ценности в его системе становятся условием сохранения и возрастания жизни. А сущность жизни немыслима без желания роста, возрастания, воли к власти.

Переоценка всех ценностей. Для Ницше переоценка означает исчезновение местонахождения прежних ценностей, а не расшатывание их самих. Иначе говоря, изменяются вид и направленность понимания ценностей и назначение их сущности. В границах этой переоценки само бытие впервые осознается как ценность. Происходит фундаментальная трансформация метафизики – она становится мышлением о ценностях. Переоценка прежних ценностей есть в первую очередь перемена прежнего понимания ценностей и выращивание новых ценностных потребностей.

Воля к власти. Что же понимает Ницше под ценностью? Почему метафизика Ницше – это метафизика ценностей? Сущность ценности состоит в том, что она – точка зрения субъекта. Ценность – это отнюдь не нечто такое, что сначала существовало бы в себе, независимо от человека и лишь затем могло бы при случае рассматриваться как точка зрения. Ценность остается таковой, пока она признана и значима. А признана и значима она до тех пор, пока полагается как нечто, составляющее суть дела, совершаемого человеком. Ницше завершает свою характеристику сущности ценностей понятием «становление», указывая тем самым на ту основную область, к которой относятся ценности и полагание ценностей вообще. Становление, согласно Ницше, это «воля к власти», а воля к власти – это основополагающая черта жизни. В рамках его метафизики жизнь отождествляется со становлением. Воля к власти, становление, жизнь и бытие в самом широком смысле – одно и то же. В пределах становления, жизни все живое складывается в соответствующие центры воли к власти. В качестве таковых Ницше рассматривает искусство, религию, государство, науку. Воля к власти – это основа и исток ценностного мышления, само понимание ценности утверждается внутри воли к власти. Сущность власти – властвование над самим собой, а также придание всему цены. Сама жизнь означает волю к власти. Об этом Ницше скажет со всей определенностью в своем главном труде «Так говорил Заратустра»: «Где ни находил я живое, везде находил я волю к власти». И так как воля к власти характеризует саму внутреннюю сущность бытия, то даже принцип достоверности, истинности всей метафизики Нового времени в интерпретации Ницше получает свое подлинное обоснование лишь в воле к власти. В одном из афоризмов своей незаконченной работы «Воля к власти» Ницше говорит об этом так: «Вопрос о ценностях фундаментальнее вопроса о достоверности: последний приобретает всю свою серьезность лишь при условии, что мы ответим на вопрос о ценности». Это еще одно свидетельство радикальной переоценки ценностей в метафизике Ф. Ницше.

Воля к власти, равная себе, постоянно возвращается к себе. Способ, с помощью которого сущностное существует в целом, – это вечное возвращение равного себе.

Вечное возвращение того же. Поскольку все сущностное в качестве воли к власти должно быть постоянным становлением, которое никогда не может выйти за границы самого себя в какой-либо внешней по отношению к самому себе цели, постольку сущностное в целом должно вновь и вновь возвращаться к себе, приводить к тому же результату. Поэтому основная черта сущностного как воли к власти определяется как вечное возвращение того же. Только основываясь на понимании вечного возвращения того же самого, можно проникнуть в сущностное ядро воли к власти. Они внутренне связаны, дополняют друг друга. Если воля к власти показывает, что есть сущностное по своей природе, то вечное возвращение того же показывает, как должно существовать сущностное в целом. Когда Ницше говорит, что жизнь в качестве жизни есть становление, то под понятием «становление» он имеет в виду не бесконечное поступательное движение к неизвестной цели. «Становление» в его интерпретации означает самовозобладание власти как сущности жизни, которая возвращается к себе самой и постоянно восстанавливает себя в своей природе.

Идея Ницше о вечном возвращении того же самого является наиболее радикальным истолкованием классического нигилизма, который безоговорочно уничтожил всякую цель вне и выше сущего. Для этого нигилизма слова «Бог умер» означают не только безвластие христианского Бога, но и безвластие всего сверхчувственного, которому человек должен был и желал бы подчиняться.

Сверхчеловек. С переоценкой всех прежних ценностей человек оказывается поставленным перед требованием: самостоятельно и самоответственно установить новую разметку жизненного поля, в рамках которого должно происходить упорядочение сущностного в соответствии с новым порядком. Так как «сверхъестественное», «неземное» и «небо» уничтожены, остается только «земля». Неожиданно человек открывает для себя, что бытие сущностного требует от него стать властителем этой земли. В бытии произошли важные качественные трансформации, которые требуют соответствующих изменений и от человека. Однако прежний человек не подготовлен к такому бытию, ему хотелось бы оставаться в прежнем состоянии, в нем еще не произошло осознание того, что он должен возвыситься над своим нынешним состоянием, причем вовсе не из любопытства и не ради простого произвола, но исключительно ради самого себя, ради своего бытия. Сверхчеловек как идеал и как цель становится смыслом бытия, смыслом истории. Главный герой главной книги Ницше «Так говорил Заратустра» трактует эту проблему так: «Я учу вас о сверхчеловеке. Человек есть нечто, что должно превзойти….Вы совершили путь от червя к человеку, но многое в вас осталось от червя. Некогда были вы обезьяной, и даже теперь еще человек больше обезьяна, чем иная из обезьян….Смотрите, я учу вас о сверхчеловеке! Сверхчеловек – смысл земли. Пусть же ваша воля говорит: да будет сверхчеловек смыслом земли!»

В метафизике Ницше прежний человек потому и называется прежним, что, несмотря на то что его сущность и определена волей к власти как основосозидающей чертой всего живого, он сам не понял и не принял для себя волю к власти в качестве такой основополагающей черты. Поэтому формирующийся сверхчеловек, вырастающий из прежнего человека, выбирает волю к власти как акт собственного «воления». Вне этого собственного, личностного «воления» власти сущностного фактически не существует, как нет и человека. Все сущностное выступает в качестве сущностного только потому, что в акте «воления» человека к власти оно обретает смысл. Для Ницше прежний мир уже не несет в себе жизни. Сверхчеловек со своей волей к власти выступает в роли силы, способной найти в потерянном мире свой мир. Первую часть книги «Так говорил Заратустра» Ницше заканчивает словами: «Мертвы все Боги, теперь мы хотим, чтобы жил сверхчеловек – такова должна быть в великий полдень наша последняя воля!» Огрубляя эту мысль, можно было бы подумать, что она означает следующее: господство над сущностным переходит теперь от Бога к человеку, а огрубляя еще больше, можно прийти к выводу, что Ницше на место Бога ставит человека. Тот, кто мыслит подобным образом, придерживается не очень высокого мнения о Боге и о воплощаемых им сущностных силах. Человек никогда не достигает бытийной сферы Бога. Сверхчеловек никогда не займет место Бога. «Объект устремлений, желаний сверхчеловека, его цель – иная сфера, где господствует иное обоснование сущностного, иное бытие, характеризующееся прежде всего субъективностью». Сверхчеловек – это особый мир субъективности.

Ни одна идея Ницше не подвергалась столь яростным нападкам и столь грубым искажениям, как идея сверхчеловека. Приходилось и даже сейчас приходится слышать, что сущность учения Ницше о сверхчеловеке заключается в проповеди безграничной и безудержной, не стесняемой моральными соображениями разнузданности страстей. Подобное толкование игнорирует тот факт, что герои Ницше это не наглые хозяева жизни, а, наоборот, люди, которые по самой своей природе не умеют, не могут и не хотят приспособиться к современности. «Поистине, – восклицает Заратустра, – я люблю вас за то, что вы не умеете жить теперь, вы высшие люди! Так именно живете вы – лучше всего!» Одной из гениальных заслуг Ницше является раскрытие старой, как мир, антитезы между любовью к ближнему и любовью к дальнему. Ницше – не только проповедник, но и творец грандиозной философско-поэтической системы, основанной на этом нравственном чувстве. Любовь к дальнему, которую проповедует его Заратустра, не отвергает традиционную христианскую общечеловеческую любовь к ближнему, а предлагает любовь к тому же ближнему, но удаленному от нас, людей, на некую идеальную высоту. Формальная антитеза между принципом «любви к ближнему» и «любви к дальнему» нисколько не препятствует примирительному их сочетанию, выражающемуся в том, что «любовь к ближнему» становится содержанием морального идеала, тогда как формой ее существования является «любовь к дальнему».

Любовь к дальнему характеризуется как любовь к вещам и призракам. Устами своего героя Заратустры Ницше говорит: «Выше любви к ближнему стоит любовь к дальнему и будущему, выше еще, чем любовь к людям, я ценю любовь к вещам и призракам». Но что мы должны понимать под последней? Какое моральное чувство претендует на то, чтобы не только конкурировать по своей этической значимости с любовью к людям, но и стать выше последней? Понятие «вещь» означает здесь, что целью действия в подобных побуждениях бывает не человек, не субъект, а нечто внечеловеческое, объективное; понятие «призрак» достаточно тонко характеризует особенность этих объектов: это не реальные, материальные предметы, это – с психологической точки зрения – «вымыслы», продукты субъективной душевной жизни, которым, однако, придается характер объективного, субстанциального существования. Истина, справедливость, красота, гармония, честь – вот некоторые из этих «призраков», любовь к которым издавна являлась одной из самых могущественных душевных сил человека и человечества. Исходя из «переоценки всех ценностей», Ницше констатирует, что любовь к людям как врожденное характерологическое свойство, как природный инстинкт развито в людях чрезвычайно мало. Круг действия этого чувства обычно ограничен сравнительно небольшим числом людей, связанных между собой узами любви, родства и дружбы. Моральное предписание любви к людям, в силу того, что это чувство в его отвлеченной форме любви к человечеству или ко всем людям без исключения имеет мало почвы во врожденных инстинктах, необходимо выливается в проповедь жестокой, непримиримой борьбы с эгоизмом. Говоря словами Ницше, мораль альтруизма есть всегда проповедь подавления «Я» в угоду «Ты».

Иначе обстоит дело с тем чувством, которое мы рассматриваем под именем «любовь к призракам». Любовь к призракам живет в душе человека как инстинктивная потребность гораздо более, чем как моральное предписание, она оказывается чувством более глубоким и сильным, чем альтруизм; моральный закон, повелевающий любить и защищать известные призраки, будет восприниматься и осознаваться как требование заботиться о лучших и важнейших интересах собственного «Я». Совпадение в чувстве любви к призракам субъективно-индивидуальных побуждений с побуждениями объективно-моральными создает особую категорию моральных явлений, которые, быть может, представляют собой высший продукт нравственного развития – моральное право. Моральное право предписывает и обязывает защищать право на господство истины и справедливости в человеческих отношениях, на сохранение человеческого достоинства, на духовную свободу и т. д. Именно такое стремление защищать моральные права личности Ницше подразумевает под восхваляемым им «здоровым, жизненным, святым себялюбием». Сверхчеловек в его системе задумывался как воплощенный носитель морального права.

В идее сверхчеловека немецким мыслителем выражено убеждение в высшей моральной ценности культурного совершенствования человека, в результате которого должен появиться тип, настолько превосходящий современного человека по своим интеллектуально-моральным качествам, что его надо будет признать как бы особым биологическим видом, сверхчеловеком. Правда, сам образ сверхчеловека фантастичен и утопичен, но у Ницше он служит, по его собственным словам, лишь «тем безумием», которое должно быть привито людям для внушения им сильнейшей жажды морального и интеллектуального совершенствования, приближающего к этому образу. В чем же заключается духовная высота сверхчеловека? Ницше не дал точного ответа на этот вопрос. Сверхчеловек есть лишь формальный нравственный образ, олицетворение всей совокупности тех абстрактных, автономных и самодовлеющих моральных идеалов, «призраков», любовь к которым Ницше стремится сделать основным нравственным стимулом. В идеале сверхчеловека постулировано верховное и автономное значение культурного прогресса, морально-интеллектуального совершенствования человека и общества, вне всякого отношения к счастью, обеспеченному этим прогрессом.

В заключение еще раз предоставим слово герою главного произведения Ф. Ницше, Заратустре, с наибольшей полнотой и силой выразившему содержание и смысл понятия «сверхчеловек»:

«С твоей любовью иди в свое одиночество, брат мой; и с твоим творчеством; и лишь поздно за тобою последует справедливость.

С моими слезами иди в свое одиночество, брат мой; я люблю того, кто хочет творить нечто высшее, чем он сам; и на том погибает…

Да, я знаю твою опасность. Но моей любовью и надеждой заклинаю тебя: не теряй любви своей и надежды!..

Ах, я знал благородных, которые потеряли свою высшую надежду. И вот они оклеветали все высокие надежды.

Некогда они мечтали стать героями: сластолюбцами стали они теперь. Позорен и ужасен им теперь герой. Но любовью и надеждой заклинаю тебя: блюди героя в сердце твоем! Свято чти свою высшую надежду!

Так говорил Заратустра!»

Вильгельм Дильтей

Немецкий мыслитель Вильгельм Дильтей (1833–1911) является одним из создателей академического варианта «философии жизни»; одним из первых профессиональных философов, обратившихся к ее основополагающим идеям.

Становление Дильтея как философа происходило под заметным влиянием традиций немецкого идеализма. Именно этим объясняется его интерес к внутреннему миру человека, к истории и культуре как воплощению человеческого духа. Вместе с тем его отношение к классическому философскому наследию всегда было критическим. Так, он считал, что метафизика идеализма принципиально не может дать целостного мировоззрения, поскольку в своих теоретических построениях она опирается только на разум, оставляя за пределами постижения ту часть опыта, которая оказывается неподвластной рациональному осмыслению, выходит за его рамки. По его глубокому убеждению, целостного мировоззрения не может дать И ПОЗИТИВИЗМ, идеи которого стали весьма популярны в то время среди значительной части ученых и философов. Позитивизм, отмечает В. Дильтей, претендуя на открытие абсолютной истины, получение абсолютно достоверного знания, фактически дает представление только о части мира, о мире природы. При этом вся сложность, многогранность внутреннего мира самого человека, его сущность, специфика его бытия остаются вне сферы философского осмысления. Попытки таких позитивистов, как О. Конт, Г. Спенсер, Дж. Милль, применить принципы и методы естественных наук в сфере гуманитарного познания, по мнению немецкого мыслителя, не увенчались успехом. Созданные ими теоретические модели общества, отдельных социальных процессов, истории и т. д. весьма далеки от жизни, от реальности. Критически оценивая позитивизм, не разделяя его притязаний на получение полного, абсолютного знания, Вильгельм Дильтей вместе с тем заимствует у него интерес к отдельному факту и стремление к его детальному исследованию.

Предлагая развернутый анализ мировоззрения как такового, немецкий мыслитель выделяет в нем три типа: 1) религиозное; 2) поэтическое; 3) метафизическое (философское). Последнее, в свою очередь, включает такие разновидности: а) натурализм; б) идеализм свободы; в) объективный идеализм. Однако, как отмечалось выше, ни один из этих типов, равным образом и ни одна философская концепция, по мнению Дильтея, не смогли дать целостной картины мира как единства. Дильтей объясняет это прежде всего тем, что в предшествующих мировоззренческих системах сам человек представлен только с какой-либо одной стороны. Чтобы устранить подобный недостаток, нужно раскрыть сущность человека, проникнуть в специфику его бытия, представить человека как целостность особого рода. Для решения этой задачи, считает немецкий мыслитель, необходимо обратиться к самой жизни. Только то мировоззрение, которое опирается на полноту жизни и переживание жизни, может претендовать на абсолютность. Понятие «жизнь» должно стать в философии исходным и центральным.

Для немецкого мыслителя жизнь представляет собой волевые акты, побуждения, чувства, непосредственно данные в виде переживаний. Жизнь – это совокупность всех психических процессов, это сфера духовной деятельности, сфера проявления человеком своего творчества. Поскольку жизнь понимается Дильтеем как жизнь духа, это понятие имеет отношение только к человеческому бытию. Жизнь не может быть представлена как совокупность некоторых устоявшихся элементов, она – вечный поток, вечное становление и вместе с тем единство и всеохватывающая целостность. Опыт жизни каждого человека, подчеркивает Дильтей, индивидуален, но в этих индивидуальных опытах есть нечто общее – осознание недолговечности всего того, с чем сталкивается человек, переживаемые чувства любви и ненависти, страха и неизбежности смерти. Смерть и жизнь, по мнению Дильтея, являются главными загадками для человека и для философии.

Обращение философии к анализу жизни, в которой, в свою очередь, раскрывается внутренний мир человека, рассматривается немецким мыслителем не только как возможность преодоления неполноты и ограниченности прежних мировоззренческих систем. Необходимость такого обращения обусловлена, считает Дильтей, и тем, что любая стареющая нация, идущая к своему закату (а именно таковыми являются нации европейские), тяготеет к самоанализу, самоуглублению, т. е. к глубинному проникновению в сущность самой жизни.

Но можно ли познать полноту жизни? Именно на этот вопрос пытается найти ответ немецкий философ. Приступая к анализу познавательных возможностей человека, Дильтей подчеркивает, что жизнь первична по отношению к познанию, является его условием и именно она определяет различие субъекта и объекта в познавательном акте. В процессе познания внешний мир всегда дан как связь психических процессов, поэтому его существование невыводимо из мышления. О существовании внешней реальности свидетельствуют те преграды, с которыми сталкиваются наша воля и наши действия. Именно практическое, волевое отношение человека к окружающей действительности обусловливает его веру в существование внешнего мира. Вместе с тем эта вера никак не влияет на сущность познавательного процесса, поскольку в акте познания субъект имеет дело не с фрагментами внешнего мира, а с объектом познания, который является итогом реализации душевных сил человека. Объект познания представляет собой единство смутных, интуитивных догадок, переживаний, ощущений, предположительных знаний и т. д., он, как и сам познающий субъект, – составная часть опыта жизни, в рамках которого и объект познания, и познающий субъект существуют в неразрывном единстве. В таком понимании объект познания оказывается изначально сконструированным всем опытом жизни.

Рассматривая проблемы гносеологии, Дильтей отмечает, что наиболее полно эти проблемы были поставлены и решены И. Кантом. Кантовская критика чистого разума дает представление о познавательных возможностях человека, дает ответ на вопрос, как возможна наука. Однако кантовскую критику чистого разума следует дополнить критикой исторического разума, т. е. ответить на вопрос, в какой мере и какими методами можно реконструировать, представить полноту жизни.

С точки зрения немецкого философа, только науки о духе (гуманитарное знание: философия, история, психология и др.) обладают способностью проникнуть в суть и смысл жизни. Вслед за неокантианцами, прежде всего представителями баденской школы, Вильгельм Дильтей делит познание на две сферы – науки о природе и науки о духе – и акцентирует внимание на их различии не только по объекту, но также по методам и принципам исследования. Свою задачу он определяет как поиск философских оснований наук о духе.

Стремясь выявить специфику наук о духе, Дильтей производит сравнительный анализ естественнонаучного и гуманитарного познания. Науки о духе, подчеркивает он, ставят перед собой цель выразить индивидуальное, уникальное, неповторимое, а не отыскать универсальное, что характерно для точных, естественных наук. Хотя обе эти сферы познания пользуются понятиями, но эти понятия существенным образом отличаются друг от друга. Понятия естественных наук – это результат выявления универсальных, постоянно действующих и повторяющихся, главным образом причинно-следственных связей. Понятия наук о духе только выражают некоторую систему связей, которая всякий раз не только оказывается уникальной, но и переживается самим познающим субъектом. Таким образом, понятия наук о духе не являются итогом чисто логических операций и не фиксируют законы, они есть выражение самой жизни. Понятия наук о духе не являются результатом деятельности разума, в них зафиксированы смыслы и значения, возникшие как итог переживания субъектом самой жизни. Устойчивые смыслы и значения, которыми оперируют науки о духе, не могут быть объяснены разумом с помощью логических операций. Они могут быть только сопережиты, т. е. поняты. И здесь немецкий мыслитель обращает внимание еще на одно отличие двух сфер познания. Точные науки, отмечает он, ориентированы на объяснение внешнего опыта с помощью конструирующей деятельности рассудка, науки о духе ориентированы на понимание – на определение смыслов и значений, на интуитивное постижение жизни.

Продолжая сравнение этих двух видов познания, немецкий мыслитель отмечает, что в рамках естествознания познающий субъект пытается максимально дистанцироваться от внешнего мира, от объекта познания, чтобы получить объективную, достоверную информацию. В гуманитарном познании происходит погружение субъекта в объект, будь то исторический процесс, художественное произведение, философская концепция и т. д. Субъект здесь является творцом познаваемого объекта, поскольку нельзя провести границу между актом переживания и тем, что переживается.

Особое место в гуманитарном познании Дильтей отводит историческому познанию, поскольку именно в нем дух завершает познание самого себя. Более того, только через историю раскрывается сущность самого человека. Для человека не существует истории как чего-то внешнего по отношению к нему самому; сам человек – это история, какова история, таков и человек. Немецкий мыслитель использует здесь гегелевский принцип историзма, понимая сущность человека как результат развития общества и его культуры, как процесс становления человеческого в человеке через приобщение к культуре. Однако если у Гегеля культура понимается как итог рациональной, логической деятельности и поэтому представлена в виде Абсолютной идеи, то у Дильтея – это итог переживания самой жизни. У него культура рационально-иррациональна по своей сущности. Поэтому благодаря культуре мы учимся не только мыслить, но и любить, мечтать, ненавидеть и т. д. Если для Гегеля история – это универсальный, всемирно-исторический процесс, как универсальны законы логики для всех людей, то в трактовке Дильтея это совокупность изолированных, замкнутых культурных систем, которые являются непостижимыми друг для друга.

Установив специфику наук о духе, Дильтей стремится найти адекватные им методы познания. Он согласен с мнением неокантианцев, в частности Риккерта, о том, что эти методы отличны от естественнонаучных, но не согласен с тем, что они рациональны. Жизненный опыт, который стремятся постичь науки о духе, далеко выходит за границы разума, он иррационален. Жизнь вообще нельзя поставить перед судом разума, поскольку она изменчива, текуча, она – творческий процесс, процесс становления. Не помогает здесь и знаменитая гегелевская диалектика. Более того, при переходе от одного мировоззрения к другому, от одной философской концепции к другой возникает состояние беспокойной диалектики, указывающей на то, что абсолютная истина недостижима, а возможности логических процедур разума в постижении фундаментальных основ мира весьма ограничены.

Поскольку науки о духе реконструируют полноту жизни, а она представлена как поток переживаний, единственно адекватным методом здесь может стать метод непосредственного переживания исторических событий, реалий культуры и т. д. с их последующим истолкованием. Эти методы в совокупности составляют герменевтику. Сам Дильтей, определяя герменевтику, поясняет, что «герменевтика – это искусство понимания письменно зафиксированных жизненных откровений». Немецкий мыслитель подчеркивает, что в науках о духе каждое абстрактное положение имеет оправдание только через связь с духовной жизнью в целом, а она, в свою очередь, дана в переживании и понимании. Например, чтобы восстановить ход исторического события, историк должен заново пережить его. Только в этом случае событие предстанет как живое.

Предлагая герменевтику как метод познания, немецкий философ выводит само познание за рамки рациональности, дополняя его иррациональными способами постижения бытия. Герменевтика у немецкого мыслителя – это истолкование отдельных явлений как элементов целостной душевно-духовной жизни реконструируемой эпохи. Но поскольку постижение полноты жизни – это и есть понимание, Дильтей является создателем понимающей герменевтики, т. е. такого истолкования, в результате которого становится возможным интуитивное постижение жизни как целостности. Вместе с тем понимание, согласно немецкому мыслителю, не является личным делом интерпретатора. В нем находят проявление объективные законы, которым подчиняется творчество. Кроме того, в индивидуальном душевно-духовном опыте интерпретатора всегда есть элементы, присущие душевно-духовному опыту других людей, представленные в виде смыслов и значений, зафиксированных в культуре. Именно они делают возможным понимание и обусловливают общезначимость самой интерпретации.

Рассматривая структуру познающего субъекта, Дильтей отмечает, что она не исчерпывается разумом. Субъект является носителем множества духовных процессов, образующих особый, целостный внутренний духовный мир, через который человек преломляет все, с чем сталкивается. Чтобы понять жизнь, мы должны исследовать психологию человека. Любая наука о духе, по мнению философа, нуждается в психологии. Психология, считает он, должна быть описательной, т. е. акцентировать внимание на психических явлениях, а не искать причинно-следственные связи между психологическими и физиологическими процессами. Дильтей признает относительную зависимость психологических явлений от телесных процессов и внешних условий, побуждающих человека ставить определенные цели, действовать целенаправленно. Но сам процесс постановки цели, подчеркивает он, является актом свободы, актом личностного выбора.

Философские взгляды Вильгельма Дильтея оказали заметное влияние на дальнейшее развитие западноевропейской философской мысли, на становление экзистенциализма, философской герменевтики, философии диалога.

Анри Бергсон (1859–1941) – один из наиболее известных и влиятельных философов первой половины XX в., представитель интуитивизма и философии жизни.

Бергсон родился в Париже. В 1900–1914 гг. он становится профессором Коллеж де Франс, с 1914 г. – член Французской академии.

Его философию следует рассматривать в контексте духовной и интеллектуальной ситуации, сложившейся в европейском обществе той эпохи в результате засилья одностороннего интеллектуализма, механистического и позитивистского понимания развития. Для философии Бергсона характерно противоречие между почтением перед положительной наукой, признанием ее практической полезности и полным отрицанием ее способности проникнуть в существо явлений жизни.

Анри Бергсон

Основные философские труды Бергсона – «Опыт непосредственных данных сознания» (1889), «Материя и память» (1896), «Смех» (1900), «Введение в метафизику (1903), «Творческая эволюция» (1907), «Длительность и одновременность» (1922), «Два источника морали и религии» (1932).

Популярности и влиянию Бергсона в немалой степени способствовали литературный талант философа, образность и метафоричность его стиля. Его главный труд «Творческая эволюция» был даже удостоен Нобелевской премии в области литературы. Но главным залогом признания стало то, что Бергсону удалось в наиболее яркой и доступной для читателя форме выразить свойственную эпохе тенденцию к иррационализму. На рубеже двух веков Бергсон пытается не только раскрыть тайники человеческой души, но и постигнуть истинную сущность жизни, дать новые ответы на вечные вопросы бытия.

Отвергая рациональные способы познания жизни, философ стремится обосновать иной, интуитивный способ ее постижения. Исходным пунктом всякого философствования Бергсон считает наше собственное сознание, проявляющееся в непрерывной смене ощущений, эмоций, желаний. Этот поток переживаний образует единственную подлинную реальность и составляет поэтому предмет философии. Видя в человеке часть творческого потока целостного органического процесса самой жизни, философ открывал в его сознании множество новых пластов, не поддающихся рационалистическому объяснению, неподвластных социальным регуляциям и ограничениям.

В качестве факторов, определивших становление и развитие философии Бергсона, следует назвать неоплатонизм, романтизм, философские концепции Паскаля и Руссо, Беркли, французский спиритуализм, некоторые виталистские течения, христианский мистицизм. Можно сказать, что Бергсон продолжил ту линию французской философии, которую называют линией Паскаля – Руссо, т. е. традицию французского спиритуализма.

Важное место в творчестве Бергсона занимает наследие Канта. Во всех своих трудах он ведет внутреннюю полемику с Кантом, одновременно отмечая значительность кантовской концепции и обращая особое внимание на идею Канта о связи субъективности, внутреннего чувства со временем. Однако если для Канта время являлось априорной, доопытной формой внутреннего созерцания, то у Бергсона время представляет собой непосредственный факт сознания, постигаемый внутренним опытом.

Стержнем учения Бергсона явилась концепция длительности, развитая им в работе «Непосредственные данные сознания». В ней он постоянно доказывает, что детерминизм не имеет никакого отношения к области сознания. Ему подвластна лишь сфера физических явлений. Сутью сознания является длительность, а потому предыдущие явления не могут определять последующие. Сознание – это процесс, в котором ни на мгновение нельзя вычленить ничего устойчивого. Делая исходным пунктом всякого философствования наше собственное существование, Бергсон рассматривает модель сознания, в корне отличную от модели традиционного рационализма, исследовавшего в основном познающее сознание, логическое мышление. Бергсоновская модель сознания включает множество пластов – от поверхностных, интеллектуальных, подчиненных практическим потребностям до глубинных, дорефлексивных, не искаженных вмешательством интеллекта и языка.

Длительность, свобода, интуиция, память – основные понятия той системы, которую создал Бергсон, костяк его концептуального видения мира.

Интуиция как одно из центральных понятий методологии Бергсона способна совершить то, чего не способен сделать интеллект, руководствующийся утилитарно-прагматическими потребностями. Интеллект не в силах постичь длительность, становление. Интуиции же, схватывающей в непосредственном длительном акте саму суть вещей, длительность и становление подвластны. Интуиция у Бергсона приобретает антиинтеллектуальный характер и противопоставляется тем самым длительной рационалистической трактовке этого понятия в философии Нового времени и немецкой классической философии. Вместе с переживающим кризис прежним мировоззрением Бергсон отбрасывает прежние представления об интуиции. Он стремится вернуться к простому взгляду на мир, доверяющему данным непосредственного опыта и здравого смысла. Интуитивный акт, схватывающий предмет весь целиком, не нуждается в дальнейших обоснованиях, поскольку раскрывает суть вещей с непосредственной ясностью и очевидностью. Интуиция у Бергсона выступает не только как познание, но и как миросозерцание, способ ориентации человека в мире, в сложных и изменчивых жизненных ситуациях. Интуиция дается человеку трудно, для ее достижения необходимо тяжелое, мучительное усилие, изменяющее саму перспективу философского познания реальности. Обрести способность к интуиции – значит изменить сам образ жизни, научиться жить в длительности, представлять в подлинном, аутентичном виде мир и самих себя. Понимание интуиции выражается в призыве философа: давайте отрешимся от всех привычек, ложных установок, стереотипов, скрывающих свободу, и тогда вещи предстанут перед нами в новом свете, мы прикоснемся к самой их сути.

Краеугольный камень философии Бергсона – идея длительности. Длительность предполагает постоянное взаимопроникновение прошлого и настоящего, разных состояний сознания, постоянное творчество новых форм, развитие, становление. Длительность определяет духовное своеобразие каждого индивида. В области внутренней жизнь есть непрерывная и неделимая «мелодия», которая «звучит» от начала до конца нашего сознательного существования. В центре философских размышлений Бергсона и проблема времени как основания человеческого бытия, истории и культуры. Он осознал и положил в основу своего учения тот факт, что «время как элемент описания физической реальности и время как определенного рода величина и мера человеческой жизни – не одно и то же время».

Свобода также принадлежит к смыслообразующим понятиям системы французского философа. Свободу Бергсон понимает как первичный и неопределимый факт сознания. Свободен тот, кто в каждом поступке выражает свою личность, кто действует, руководствуясь внутренними движениями души, глубинным «Я», суть которого не искажена привнесенными извне мотивами. Философ обращается к человеку со своеобразным призывом: осознай себя свободным; ее, свободу, никто не может отнять, так как она – самое первое, бесспорное и подлинное, что наряду с длительностью характеризует человеческое сознание и поведение. Человек изначально свободен – в этом исходный пафос философии Бергсона. Отнюдь не на основании анализа решения, принятого индивидом в какой-либо ситуации, надо судить о его свободе и несвободе. Прежняя рационалистическая традиция рассматривала свободу как познанную необходимость, неразрывно связывая ее с разумом. Такая трактовка неприемлема для Бергсона. Он исследует свободу на том уровне, который недоступен интеллекту и не связан с интеллектом. Проблема свободы, сформулированной Бергсоном, – это попытка вернуться к непосредственному опыту, уловить непосредственную связь человека с миром.

Цель Бергсона – представить субъект не замкнутым в себе самом, ограниченным пределами собственного сознания, а открытым миру, вовлеченным в него, нерасторжимо связанным с ним. Поэтому от анализа внутренней реальности философ переходит к исследованию ее связи с окружающим миром. Эту цель он реализует в работе «Материя и память», где определяет задачи своей философии, способной преодолеть недостатки предшествовавших ей философских систем. Бергсон говорит о том, что необходимо проникнуть не только внутрь нашей духовной жизни, но и в точку соприкосновения духа и материи. Философия, понимаемая таким образом, есть не что иное, как сознательное и обдуманное возвращение к данным интуиции. Необходимо, по мысли философа, вернуться к установкам здравого смысла, наивному, но верному взгляду на мир. Но для этого следует отказаться от различения материи и сознания, тела и рассудка как чего-то изначально данного. Интуиция открывает нам нераздельную движущую непрерывность – то, что закрывается и затемняется деятельностью рассудка, подчиненного практике. Материя в таком случае «есть как бы сознание, в котором все уравновешено, все компенсировано, все нейтрализовано». Свою концепцию Бергсон стремится подтвердить научными данными, ссылаясь на открытия известных физиков Дж. Дж. Томсона и М. Фарадея: «Мы видим, что сила и материя все сильнее сближаются и сливаются между собой, по мере того как физик проникает в их проявления».

Особое место в творчестве Бергсона занимает его главный труд «Творческая эволюция», в котором изложены онтологическое учение французского философа и его концепция эволюции. Интерес Бергсона к теме эволюции обусловлен потребностью обоснования разработанной им теории интеллекта и интуиции. Бергсон стремился показать, что специфика этих различных способов познания обусловлена эволюционно, генетически.

В своем исследовании эволюции Бергсон исходит из понятия жизненного порыва: течение жизни, зародившись «в известный момент в известной точке пространства», затем, «проходя через организуемые им одно за другим тела, переходя от поколения к поколению, разделялось между видами и распылялось между индивидами и, ничего не теряя в силе, скорее увеличиваясь по мере движения вперед в интенсивности». Жизнь, которую философ рассматривает в качестве тенденции «действовать на неорганизованную материю», в своем развертывании испытывает постоянное сопротивление этой косной материи, возникшей из угасших и отвердевших «осадков самого жизненного порыва». Сопротивление материи ведет к тому, что многие виды теряют первоначальный импульс, вместо поступательного движения начинается повторение, вращение, движение по кругу. Однако материя не только препятствие, но и условие прогресса. Цель эволюции, согласно Бергсону, находится не впереди, а позади, в первоначальном импульсе. Отсюда резкая критика им причинного объяснения эволюции: «Бог, таким образом определяемый, не имеет ничего законченного, он есть непрекращающаяся жизнь, действие, свобода». Такое представление о Боге совершенно не религиозно. Можно сказать, что Бог Бергсона – это своеобразный «Бог философов»», о котором говорил в XVII в. Паскаль.

Концепция эволюции Бергсона не является витализмом в прежней его форме. Философ стремится создать новый образ Вселенной. Жизненный порыв в его концепции обозначает все то, что способно развиваться, преодолевать любые препятствия, воплощая свободу и творчество.

Связав интеллект и инстинкт общностью происхождения, Бергсон вновь разделяет их, утверждая, что это разные пути познания. Задачи интеллекта сводятся к воздействию на неорганическую материю, он постигает лишь отношения между вещами, т. е. то, что имеет сугубо практическую ценность. Другие задачи у инстинкта: он существует в формах самой жизни. Интуиция понимается Бергсоном как инстинкт, «сделавшийся бескорыстным, сознающим самого себя, способным размышлять о своем предмете и расширять его бесконечно». Интеллект и инстинкт никогда не встречаются в чистом виде, они взаимопроникают. Интеллект всегда остается своеобразным ядром, вокруг которого инстинкт, даже очищенный и расширенный до уровня интуиции, образует как бы неясную туманность. И тем не менее эта надынтеллектуальная интуиция открывает дорогу подлинной философии.

Подводя эволюционную базу под решение проблемы соотношения философии и науки, философ приходит к заключению, что сознание, жизнь недоступны науке в силу ее генетически обусловленной специфики. И только философия в подлинном смысле этого слова способна постичь саму жизнь.

В философии Бергсона человек обретает вселенское звучание, именно в нем заключена гарантия дальнейшего существования Вселенной. И в этом смысле человек представляет собой цель эволюции. Интуиция в философской системе Бергсона выступает как форма жизни, посредством которой только и возможно выживание человечества.

Значимость работы Бергсона «Творческая эволюция» заключается в том, что здесь человек предстает в единстве с Вселенной, судьбу которой он не только разделяет, но и направляет своими усилиями. Идея гармонической связи человека и мира стала стержнем органического миропонимания Бергсона. В «Творческой эволюции» он оптимистически решает проблему возможности прогресса человеческого общества.

После «Творческой эволюции» у Бергсона начинается новый этап творчества, завершающийся книгой «Два источника морали и религии». Взгляд мыслителя на будущее меняется. Он выделяет два типа социальной организации и рассматривает вопрос о прогрессе применительно к каждому из них. Этими типами являются закрытое и открытое общество с соответствующими типами морали – статической и динамической.

Главным объектом критики Бергсона становятся прежние рационалистические теории морали, в том числе концепция категорического императива Канта. Он ставит под сомнение мысль Канта и вообще рационализма о том, что мораль имеет свои истоки и основания в чистом разуме. Бергсон утверждает, что интеллект лишь выражает действие некоторых сил, более глубоких и значительных. В статической морали – это система привычек, устойчивых стереотипов поведения, подчиненного безличным социальным требованиям. В динамической – сверхрациональная, мистическая «эмоция», благодаря которой человек откликается на призывы великих личностей, носителей высших принципов справедливости, любви и милосердия.

Что представляет собой статическая мораль? Это первичный, фундаментальный уровень социальной организации, возникшей когда-то в простых замкнутых обществах. Этой морали присуща ориентация на строгую дисциплину и порядок, подчинение авторитарным методам правления. Главным ее принципом является национализм.

К обществам закрытого типа неприменим принцип эволюционизма. В них сохраняются одни и те же способы поведения, традиционные формы общения. Жизненный порыв здесь остановился, потому что большинство людей не способны к выполнению созидательных функций. Статическая мораль в наиболее чистом виде присуща обществу, находящемуся на ранней ступени развития. Свое продолжение она получает в закрытых обществах – тоталитарных режимах, возникших как раз тогда, когда философ размышлял о проблемах общественного прогресса.

Динамическая мораль. Прогресс возможен, по Бергсону, лишь в открытом обществе как в высшей форме социального бытия. Главным принципом динамической морали является любовь к человечеству. Действенность этой морали зависит от того, насколько полно воплотится она в избранной личности, становящейся моральным образцом. Открытая душа, воплощающая моральный образец, может найти последователей, вырвать их из оков автоматизма и повести за собой с помощью пробуждения «первичной эмоции», дремлющей в каждом. Данная эмоция составляет основу моральной обязанности открытого общества. Стремясь к реализации основных этических норм христианства, человек вырывается из круговорота, подчиненного детерминизму. Свободно принятая моральная обязанность становится принципом его поведения и определяет последнее на самом глубоком уровне.

В качестве примера такой религии Бергсон рассматривает мировоззрение христианских мистиков. Основная его ценность в том, что, сообщая о своих контактах с Богом, мистики опирались на непосредственные факты сознания. Сообщенное мистиками, по Бергсону, не подлежит сомнению. Именно в индивидуальном, непосредственном видении Бога христианином Бергсон усматривает источник его жизненного порыва. Эволюционная концепция философа получает окончательное религиозное обоснование. По мнению Бергсона, Бог – источник творческой энергии, сообщенной материи. Он есть любовь и объект любви.

В «Двух источниках морали и религии» Бергсоном создана одна из многочисленных социокультурных утопий XX в. Она ставит целый ряд проблем, важных для современности: противостояние цивилизации и культуры, опасность «технократической цивилизации» и связанного с ней технократического сознания.

Учение Бергсона оказало значительное воздействие на духовную атмосферу последующего времени, изменило сам способ постановки и анализа многих философских проблем, повлияло на культурную ситуацию в целом. Влияние Бергсона сказалось в психологии (в школе динамической психологии, представленной такими именами, как П. Жане, К.Г. Юнг, В. Райх, в трудах Ж. Пиаже); в биологии, (при изучении биологического времени), в физике. Но особенно сильное влияние интуитивизма Бергсона испытали литература и искусство. Развитие таких способов повествования, как «внутренний монолог» и «поток сознания», в творчестве М. Пруста и Дж. Джойса напрямую связано интересом этих писателей к философии Бергсона. Представления Бергсона о сущности творчества, об интуиции легли в основу многих современных течений в живописи.

Учение О. Шпенглера: реквием по Европе

Немецкий мыслитель Освальд Шпенглер (1880–1936) является одним из наиболее ярких представителей западноевропейской философии начала XX в. Используя исходные положения «философии жизни», он создал оригинальную культурологическую и историческую концепцию, представленную им в знаменитом произведении «Закат Европы» (1918–1922). По словам самого автора, в ней он попытался изложить «нефилософскую философию» будущего, которая будет последней в истории Западной Европы. Рассматривая культуру как живой организм, Шпенглер начинает свои философские размышления относительно феномена культуры с прояснения смысла понятия «жизнь». По его мнению, жизнь не сводится к совокупности биологических процессов, она представляет собой вечную устремленность в будущее.

Освальд Шпенглер

Жизнь – это постоянное становление, поэтому ее нельзя ограничить какими-либо рамками, она все время пытается выйти за их пределы и превзойти саму себя.

В связи с этим, отмечает немецкий мыслитель, меняется смысл самого бытия. Его уже нельзя рассматривать как нечто вечное, неизменное, ставшее. Само ставшее – это результат становления, которому в философии Шпенглера принадлежит определяющая роль. Вслед за Ницше и другими представителями философии жизни автор «Заката Европы» вносит свой вклад в разработку основных идей философии становления. Становление и ставшее, согласно Шпенглеру, не образуют единства, они изначально полярны. Идея их полярности приобретает статус осевого принципа, вокруг которого выстраиваются все рассуждения философа.

Вслед за Ницше Шпенглер называет жизнь истиной, освобожденной от моральной оболочки, реальностью, свободой, духом, который стремится к безграничному расширению, способностью рисковать, играть.

Понимание сущности жизни у Шпенглера обусловливает и его понимание сущности человека. Человек – это открытое, свободное, незавершенное существо, постоянно находящееся перед выбором, постоянно вопрошающее Бога и себя самого о судьбе, о смысле жизни. Это даже не вопросы, а скорее ощущение глубинного контраста между сознанием законченного, ставшего в пространстве, и ощущением становящегося, постоянно ускользающего, не поддающегося никакому определению внутреннего мира человеческого «Я». Этот контраст рождает двойственное чувство: с одной стороны, восторг перед завершенностью мира, его гармоний, красотой; с другой – страх перед миром. Шпенглер отмечает, что у человека есть вожделение, побуждающее его проникать в мир, захватывать его, овладевать им. Это и есть жизнь. Однако растворение человека в мире, физическое утверждение в нем – это смерть. Шпенглер обращает внимание на то, что в отличие от животных человек осознает свою смертность. В связи с этим человеческий страх – это не столько страх перед миром, сколько страх перед смертью.

Двойственное и противоречивое отношение человека к миру неизбежно порождает у него стремление уменьшить страх от столкновения с последним, а также преодолеть страх собственной смерти, т. е. побуждает создать нечто такое, в чем было бы одновременно заложено и завоевание мира, и защита от него. Таким образованием, с точки зрения немецкого философа, и является культура. В культуре жизнь представлена в символической форме – в человеческих верованиях, образах, архитектурных сооружениях, государственных учреждениях и т. д., поэтому культура всегда беднее самой жизни. Однако, выступая в роли посредника между человеком и миром, культура становится той призмой, через которую человек смотрит на мир. Тем самым существование человека и его видение мира приобретают культурное измерение.

Приступая к анализу культуры как особой реальности, немецкий философ определяет свои методологические позиции, т. е. формулирует принципы и подходы к ее изучению. В этой связи он сравнивает культуру с природой и делает вывод, что они противостоят друг другу. Природа – это мертвое, ставшее, вечное, статичное, механическое, пространственно организованное. Культура – это живое, становящееся, процессуальное, подчиненное времени, органическое. Вслед за неокантианцами Шпенглер считает, что культуру и природу нужно изучать различными методами, используя при этом различные понятия. К природе можно применять принцип причинности, обратимости во времени, сохранения энергии, использовать понятия числа, закона. Природу можно измерять, разлагать. Культуру, как и историю в целом, следует творить и сопереживать ей. Движение культуры определяется судьбой, которая, в отличие от закономерности, всегда уникальна и неповторима. Постигается культура образной интуицией, основным методом познания при этом становится аналогия. Новый подход к анализу культуры предполагает, по мнению Шпенглера, введение новых понятий для ее описания и глубинного постижения, таких, как мгновение, продолжительность, развитие, цель, полнота и пустота жизни. С их помощью культура может быть представлена не в виде логической схемы, а как живой, уникальный организм. Согласно Шпенглеру, законы природы могут познать все, но понять исторический процесс могут только избранные, поскольку «интуитивным схватыванием», образной интуицией обладают лишь немногие.

По мнению автора «Заката Европы», культура – это прежде всего самовыражение коллективной души народа. В зависимости от условий, в которых живет народ, его «пра-душа» выбирает свой «перво-символ», из которого затем формируются, создаются все остальные элементы культуры. Культура представляет собой удивительное единство возможности и действительности. Как возможность она коренится в душе народа и содержит в себе образ собственного последующего существования. Как действительность культура выражает себя в многообразных формах: языковых, архитектурных, философских, художественных, политических. Именно эти формы выражения культуры, а также их сочетание и определяют ее сущность.

По Шпенглеру, культура в период своего становления и развития не тождественна разуму. Она скорее напоминает музыку, звучащую в созидающей душе. Уже позже, стремясь к завершению и оформлению, культура находит свое воплощение в жестких, строго зафиксированных формах архитектуры, техники, идеологии, в бездушном разуме. Шпенглеровское понимание культуры альтернативно просветительскому подходу и восходит к романтической традиции. В отличие от просветительской трактовки, отождествляющей культуру с совокупностью идей, Шпенглер понимает ее как символическое оформление тайного мирочувствования народа. Он вообще относится с недоверием к идеям и слову. Стремясь аргументировать недоверие к разуму, Шпенглер ссылается на своих предшественников и указывает, что уже Ницше доказал: «разум – это всего лишь орудие воли к власти», а Маркс рассмотрел разум как инструмент «классовой воли».

Понимая культуру как целостность, немецкий мыслитель стремится воссоздать эту целостность из некоторого единого центра, из «пра-души» – «первосимвола». С этой целью он обращается к истории конкретных культур. Рассматривая, в частности, античную культуру, Шпенглер отмечает, что античная (греческая) душа родилась на фоне прекрасного, замкнутого пространства гор, островов, полуостровов. И она выбирает в качестве первосимвола единичное прекрасное тело. Для сознания греков характерна телесность, образность, зрительная оформленность. Поэтому и действительность распадается у них на отдельные, чувственно воспринимаемые части, которые, в свою очередь, состоят из атомов, в силу своего очень маленького размера невидимых глазу. Из атомов состоит все, в том числе и души людей. Идеи похожи на атомы: идеи и боги тоже телесны. Согласно Шпенглеру, для греков идеалистическое мировоззрение принципиально невозможно. Именно такой вывод следует из анализа специфики первосимвола греческой культуры, в которой представлена сущность «аполлоновской» античной души.

Европейская «фаустовская» душа родилась в иных условиях, на бескрайнем просторе Северной Европы. В силу этого она отождествляет себя с чистым бескрайним пространством. Она устремлена вдаль, в бесконечность. Такая душа, согласно Шпенглеру, способна исключить из картины мира все телесно осязаемое и видимое: краски, звуки. Однако в такой картине мира сохраняются первичные интуиции пространства и времени. Бог европейцев – это идея, а не чувственный образ, как в античности. Он невидим, вечен, бесконечен, всесилен. Отсутствие чувственно-образного, эмоционального начала в «первосимволе» порождает жестокость, догматизм нравственно-религиозных кодексов европейцев, их религиозную нетерпимость. В отличие от европейцев у греков не было религиозного фанатизма, сама система верований была размытой, либеральной. Для греков главным было вести себя благочестиво, соблюдать религиозные обряды, вовремя приносить жертвы. Словесно сформулированное религиозное кредо никого не интересовало.

Античная этика, отмечает Шпенглер, изображала отдельного человека как атом среди других атомов, как тело, западная же этика вводит понятие «личность», понимая человека как действующий центр социума, как исторический и социальный субъект. Европеец живет преимущественно заботой о дальнем и будущем, а не о ближнем и настоящем. Отсюда, считает немецкий философ, и появляется идея социализма, которая отражает указанное выше умонастроение европейца. Анализируя «душу» европейской культуры, Шпенглер, подчеркивает, что в отличие от грека, жившего здесь и сейчас, европеец живет в прошлом и будущем. Это и обусловливает глубокий историзм европейской культуры, развитие археологии, истории, астрономии, интерес к антиквариату, мемуарам, исповедям и т. д. Прошлое воспринимается европейцем ностальгически, а будущее – в виде мечты о прекрасном и далеком. Эти особенности и воспроизводит в себе европейское искусство. Согласно Шпенглеру, в рамках европейской культуры складывается особая психология восприятия времени. Европеец стремится выйти из временного потока, он изобретает часы как его символ. Время – это деньги. Их можно обменять, накопить, потерять, использовать и т. д. Возникает иллюзия власти над временем. В греческой культуре такого не наблюдается.

Шпенглер выступает против схематизма концепции всемирной истории. По его глубокому убеждению, подлинная проблема истории – это проблема судеб культур, проблема исторического времени, а не построение теоретических концепций, заменяющих живую ткань событий логической схемой. Поэтому и перед философией стоит задача не создать какую-либо систему (это самое простое), а выразить душу эпохи. Философия должна представлять собой морфологию всемирной истории. Шпенглер считает, что история – это феномен множества культур, каждая из которых уникальна. Культура возникает стихийно, она имеет свою собственную жизнь, волю и умирает только ей присущей смертью. Немецкий мыслитель не принимает концепцию европоцентризма, согласно которой в историческом процессе есть только одна доминирующая точка, и этой точкой является Европа. Каждая культура проходит в своем развитии несколько стадий: рождение, расцвет и умирание, каждая культура – это определенный цикл. Таким образом, история – это процесс смены отдельных изолированных культур, что в принципе исключает ее трактовку как линейно-прогрессивного процесса. Традиционно, отмечает немецкий философ, XIX и XX вв. рассматриваются как высшая точка прямолинейной, восходящей истории. В действительности же это лишь обычные феномены, которые возникают и присутствуют во всякой окончательно созревшей культуре.

Признавая в качестве основной черты культуры ее уникальность, О. Шпенглер формулирует идею взаимонепроницаемости культур. Согласно ей, каждая культура замкнута в себе самой. Она не имеет ничего общего с другими культурами, и создает свои специфические научные и культурные ценности. В силу своей изолированности культура не может ничего позаимствовать у других культур, испытать их влияние, поэтому нет никакой исторической преемственности. Разъясняя свою идею взаимонепроницаемости культур, немецкий философ подчеркивает, что он не отрицает отношений между ними, он лишь обращает внимание на то, что эти отношения особые и их нельзя описать понятиями «влияние», «продолжительность», «продолжающееся воздействие». В новой культуре, согласно Шпенглеру, могут присутствовать прежние системы выразительных форм, т. е. слова, ритуалы, знаки и т. д., но их смыслы остаются уникальными, их нельзя перенести из культуры в культуру. Поэтому, если изменилась душа народа или данные символические формы использует другой народ, то эти формы неизбежно наполняются новым смыслом, становясь источником творчества новой культуры.

Для человека, выросшего в определенной культуре, остальные культуры остаются непонятными, он не может их адекватно расшифровать, а значит, и воспринять какие-либо их элементы и ценности. Язык мирочувствования, зашифрованный в культуре, доступен только тому, чья душа принадлежит этой культуре.

По мнению Шпенглера, старые культуры, окружающие молодую, не оказывают на нее влияния. Напротив, молодая культура самостоятельно и свободно, исходя из собственных потребностей, отбирает и устанавливает ограниченное число контактов со старыми, усваивая лишь те составляющие их интеллектуального и художественного наследия, которые не вступают в противоречие с ее душой. Культура всегда первична, считает автор «Заката Европы», а отношения между культурами вторичны.

По мнению Шпенглера, в человеческой истории можно выделить восемь культур: египетскую, китайскую, индийскую, вавилонскую, «аполлоновскую» (греко-римскую), «магическую» (византийско-арабскую), «фаустовскую» (западноевропейскую) и культуру майя. Русскую, или «сибирскую», культуру Шпенглер рассматривает отдельно как находящуюся в стадии становления.

Каждая культура как живой организм функционирует в течение определенного срока – в пределах тысячелетия. Умирая, культура перерождается в цивилизацию. Цивилизация – это особое состояние. У каждой культуры есть своя собственная цивилизация. Она – неизбежная судьба культуры. В античности переход от культуры к цивилизации произошел в IV в., на Западе – в XIX в.

Возникновение цивилизации, отмечает Шпенглер, сопровождается появлением таких феноменов, как «мировой город» и «провинция». Мировой город – это не весь мир, а всего лишь одна точка, в которой концентрируется жизнь обширных стран. В то же время все остальное увядает, чахнет, опустошается. Мировой город живет новыми принципами: вместо отечества он культивирует космополитизм; вместо благоговения перед традициями и определенным укладом он предлагает практический ум; религию он заменяет иррелиги-озностью; государство – обществом; приоритетные права – естественными, творчество – бесплодием, становление – окостенением. В мировом городе, подчеркивает немецкий философ, нет народа, есть только масса. Последняя – это особое явление. Выступая против традиций, масса фактически выступает против культуры. Для нее характерна холодная рассудочность, а также натурализм, который в социальных и половых вопросах сближает ее с инстинктами первобытного человека и условиями его жизни. Для мирового города характерна неограниченная власть денег. Деньги – это абстрактное начало, в котором заключена сила самой цивилизации. У цивилизации и ее основных признаков – мирового города и денег – нет будущего, но она представляет собой неизбежный этап развития истории.

Специально заостряя внимание на анализе кризиса западного общества, немецкий философ подчеркивает, что этот кризис проявляется не в виде недостатка в материальной сфере. Наоборот, отмечает Шпенглер, наблюдается небывалый взлет экономики. Кризис проявляется в виде упадка культуры, ее духовных, ценностных оснований. Культура перестает существовать как многокомпонентное явление, имеющее в качестве интегратора систему ценностей, она сводится к совокупности технологий различного типа: от промышленных до технологий интеллектуальной деятельности. Растворяется личность, ей больше нет места в культуре. Сущность человека сводится либо к совокупности выполняемых им функций, либо к совокупности биологических признаков. Человека как тайны больше не существует. Все духовное сводится к интеллекту, разуму. Узкоутилитарным становится и подход к браку, превращаемому в сексуальное учреждение, создаваемое в интересах общества.

Свои выводы о глубинном кризисе европейской цивилизации, о начавшемся процессе ее упадка и приближающемся конце Шпенглер изложил в книге «Закат Европы», которая стала своеобразным реквиемом по европейской культуре и вызвала неоднозначную реакцию: одни восторгались ею, другие беспощадно критиковали. Вариативность оценок «Заката Европы» продолжает сохраняться и сегодня. По несомненным остается тот факт, что немецкий мыслитель предложил оригинальный подход к анализу культуры и человеческой истории, в рамках которого была предпринята попытка сохранить целостность, полноту, многогранность, а главное – живую ткань данных феноменов.

Феноменология Э. Гуссерля

Философия немецкого мыслителя Эдмунда Гуссерля (1859–1938), получившая название феноменология (от греч. phainomena – явление -1– логия), занимает особое место в историко-философском процессе. Она во многом определила становление и дальнейшее развитие ряда течений современной философской мысли, явившись отражением противоречивых и разнонаправленных тенденций, характерных для западной философии второй половины XIX – начала XX в. Философская концепция Э. Гуссерля является одной из самых сложных для понимания и исследования. Не в последнюю очередь это связано с тем, что немецкий мыслитель ставит перед собой задачу: преодолеть оппозиции, альтернативы, сложившиеся в европейской философии, в частности дуализм материализма и идеализма, номинализма и реализма, рационализма и эмпиризма, объективного и субъективного, вещи и понятия о ней.

Эдмунд Гуссерль

Среди этих оппозиций наиболее значимой Э. Гуссерль считает натуралистическую установку, противопоставляющую бытие и сознание. По его мнению, эта установка характерна не только для обыденного сознания, но и для всей прежней науки и философии.

Трактуя знание как однозначное отражение реальности в чувственных восприятиях, такая установка, считает основоположник феноменологии, становится одной из причин кризиса европейских наук. Э. Гуссерль вносит существенные коррективы в философский язык: он исключает из своей теоретической конструкции часть традиционных терминов, заменяет их новыми; используя философские понятия, он то наделяет их привычным смыслом, то придает им новые значения. Непросто ответить и на вопрос, чем является феноменология: концепцией или методом. Сам же мыслитель отмечает, что его теоретическая конструкция является методом и в силу этого она одновременно представляет собой доктрину. Все это усложняет интерпретацию концепции, предложенной родоначальником феноменологии. Несмотря на указанные трудности, попытаемся выделить и проанализировать основные идеи Гуссерля.

В ранних работах Э. Гуссерль претендует на построение «философии как строгой науки», определяя в качестве основного объекта своих исследований научное знание и познание. Тем самым философия становится наукой о науке, т. е. «наукоучением». Как науко-учение философия должна ответить на вопрос об объективности познания, а также объяснить, как возможна научная теория. Такая постановка вопросов вполне укладывается в рамки классического рационализма. Ставя перед собой задачу исследования науки, Э. Гуссерль особое внимание уделяет характеристике истины, поскольку именно она является целью научного познания. Он указывает на следующие признаки истинного знания: очевидность, достоверность, всеобщность, общезначимость, обязательность. Однако такие характеристики признавали и его предшественники. Расхождение с классической традицией начинается с того момента, когда основоположник феноменологии устраняет знак тождества между истинным и познанным. Обосновывая свою позицию, Гуссерль поясняет, что значительную часть положений (в том числе и научных) мы переживаем как абсолютно обязательные, не познавая их лично и даже не имея возможности это сделать. Поэтому истина – это осознание обязательности какого-либо положения или знания, несоответствие содержания знания объективным закономерностям.

Тем самым немецкий философ отказывается от идеи тождественности мира и знаний о нем, характерной для классической традиции. Для логики и философии, отмечает Гуссерль, важна именно абсолютная принудительность истины, ее регулирующий эффект. Истина не познается, она переживается. Подобные выводы философа не только выходят за рамки классического рационализма, но и направлены против позитивистского утверждения о тождественности истинного и естественнонаучного знания.

Если истина не определяется соответствием содержания знаний внешнему миру, следовательно, внешний мир не может являться основанием истинного знания, а значит, предпосылкой науки. Наука становится беспредпосылочной, т. е. лишенной внешней детерминации. Вследствие таких рассуждений основание истины, понятой как общезначимость и принудительность, остается искать только в самом сознании. Обращаясь к анализу человеческого сознания, Гуссерль фактически отходит от своей первоначальной установки объективного изучения идеального.

Смена ориентации определяет новый круг приоритетных проблем, рассматриваемых в рамках феноменологической концепции.

Исследование сознания, обнаружение внеопытных и внеисторических структур, которые обеспечивают его реальное функционирование и совпадают с идеальными значениями, выраженными в языке и психологических переживаниях, а также поиск изначальных основ знания – такие задачи ставит перед собой основоположник феноменологии. Гуссерль ищет в сознании те инвариантные (устойчивые, неизменные) характеристики, которые делают возможным восприятие объекта и другие акты познания. По его глубокому убеждению, философ должен изучать не объекты, а то, каким образом эти объекты познаются субъектом. Тем самым сознание становится у немецкого мыслителя действительной и очевидной «первоосновой» науки.

Первоначально Гуссерль определяет свою феноменологию как «первую философию», как строгую науку о «чистых» принципах сознания и знания, как универсальное учение о методе, которое выявляет априорные условия мыслимое™ предметов и «чистые» структуры сознания независимо от сфер их применения. Интерес к «чистым» (всеобщим) структурам сознания, свободным от эмпирических наслоений, указывает на то, что немецкий философ вслед за И. Кантом встает на позиции трансцендентального идеализма и априоризма. В рамках феноменологии анализируется не реальное сознание, а его теоретическая модель.

По Гуссерлю, сознание – это непрерывный поток, поэтому исследование его извне путем выхода за его пределы и использование методов доказательства не является продуктивным. Основоположник феноменологии предлагает принципиально иной подход к решению данной проблемы. По его мнению, основным методом обнаружения сущности и структуры сознания является метод «непосредственного погружения в его поток», а также использование прямой интуиции, интеллектуальной интроспекции, «непосредственного усматривания сущности».

Еще одним методом обнаружения чистого сознания («чистое сознание» – это качества, присущие сознанию всех людей) является феноменологическая редукция (от лат. reductio – возвращение, отодвигание назад). Разъясняя ее сущность, Э. Гуссерль полемизирует с И. Кантом. Его не устраивает прежде всего кантовская «вещь-в-себе» – положение о реальности внешнего мира, которое, как отмечает философ, делает непреодолимым разрыв между бытием и сознанием.

В этой связи процедура феноменологической редукции предполагает в первую очередь устранение идеи объективности существования мира в качестве предмета философского анализа, а также исключение естественнонаучных знаний о мире и суждений о самом сознании, предлагаемых психологией, историей, науками о культуре и т. д. Принцип воздержания от каких-либо суждений о мире носит название «эпохе» (греческое слово, обозначающее сомнение). Вместе с тем Гуссерль не собирается оспаривать существование реального мира и утверждать, что мир существует исключительно в сознании: это привело бы философа к наивному идеализму. Он просто «заключает этот мир в скобки», т. е. просто воздерживается от каких-либо суждений, имеющих отношение к реальности этого мира. Таким образом, под методом редукции родоначальник феноменологии прежде всего понимает обращение сознания к пониманию самого себя, своих действий и их содержания, к своим глубинным основам.

Сознание у Гуссерля не субстанционально, не замкнуто в самом себе, оно интенционально. Интенциональностъ (от лат. intentio – стремление) является одним из основных понятий феноменологии. Данное понятие возникло в рамках средневековой философии, а в XIX в. его вновь использовал немецкий философ Ф. Брентано. Взгляды последнего оказали существенное влияние на Гуссерля.

Интенциональность, согласно Гуссерлю, представляет собой сущность, свойство всех актов сознания, означающее направленность сознания на предмет, поскольку сознание всегда есть осознание чего-либо. Направленность на внешний мир, на объект – отличительная особенность сознания. Предмет находится не в сознании, а напротив сознания, выступает как его коррелят (соответствие). Это не реальный, объективный предмет, это воспринятое, взятое на веру, предположенное самим сознанием. Сознание направляет свою деятельность на предмет и наполняется предчувствием этого предмета. Все акты сознания получают предметное содержание, а сознание задает смысл и значение самому объекту. Тем самым, по мнению Э. Гуссерля, преодолевается извечный дуализм объективного и субъективного, объекта и субъекта. Раскрывая содержание интенциональности, немецкий мыслитель использует такие понятия платоновской и аристотелевской философии, как ноэзис и ноэма. Ноэзис (от греч. noesis – интуиция) – это и есть предметная направленность сознания. Ноэма (от греч. поета – мысль) – это то, что мыслится в качестве предметного содержания интенционального отношения, которое, по Гуссерлю, задается не предметом, а типом сознания.

Идея интенциональности сознания радикальным образом противостоит идее его субстанциональности, которая наиболее четко обозначена в философии Р. Декарта и является доминирующей в классической европейской традиции.

Идея интенциональности сознания разрушает декартовское отождествление человеческого «Я» и сознания, т. е. ситуацию, когда субъект принимает свое сознание за самого себя. Интенциональность предполагает наличие глубинного «Я», направляющего само сознание.

Поскольку интенциональность не подчиняется никакой причинности, бытие и сознание, объект и субъект лишены причинно-функциональной зависимости. Данное обстоятельство создает угрозу солипсизма, согласно которому несомненной реальностью является познающий субъект, а все остальное существует лишь в его сознании. В связи с этим актуальнейшей становится проблема обнаружения иного сознания, иного «Я» (Другого). С целью устранения возникшего затруднения Э. Гуссерль предлагает идею трансцендентальной интерсубъективности, согласно которой субъект может выйти (трансцендировать) за пределы своего сознания с помощью метода аналогии, а также через воспоминание самого себя обнаружить другое «Я» – Другого.

В контексте идеи интенциональности сознания проясняется и сущность понятия «феномен». Гуссерль не принимает кантовскую трактовку феномена. У Канта «феномен» означает то, как нам действительность является в сознании, будучи упорядоченной научными методами и априорными формами трансцендентального субъекта. У Гуссерля феномен – это первичные смыслы предметов, представленные в чистом сознании. Таким образом, феномены – это не явления чего-то внешнего в сознании (например, предмета), это данности сознания, через которые демонстрирует себя как реальность, так и смысловое содержание (реальное или идеальное). Сам феномен, по мнению немецкого философа, многослоен, он включает в себя: 1) языковую оболочку; 2) различные переживания; 3) предмет, мыслимый в сознании; 4) смысл, представляющий собой инвариантную структуру и содержание языковых выражений.

Последние два слоя феноменов связаны с интенциональностью сознания. Феномен у Гуссерля присутствует в сознании только благодаря процедуре наделения его определенным смыслом, а также благодаря интенциональности самого сознания, которое и определяет сущность феноменов. Основоположник феноменологии предлагает особый вариант трансцендентального идеализма. В отличие от И. Канта, в философии которого сущность сознания определена наличием в нем априорных форм, у Гуссерля сущность сознания определена его интенциональностью. Феномен Канта – это логически сконструированная модель реальности, феномен Гуссерля – это смысловая конструкция. Трансцендентальный субъект (абстрактный представитель человеческого рода) в феноменологии – это не носитель универсальных логико-понятийных форм, это мир общезначимых истин, которые далеко не всегда логически обоснованы, но тем не менее возвышаются над эмпирическим сознанием и определяют его смысл.

По существу немецкий философ стремится осуществить прорыв к подлинному «Я», не сводимому только к тому, что фиксируется мышлением.

Гуссерль не ставит под сомнение активность сознания, но в отличие от классической традиции он не сводит ее к способности представлять все сущее в виде схем логико-математического типа. Активность сознания в виде интенциональности – это смыслообразующая деятельность, результатом которой является жизненный мир. «Жизненный мир» – это понятие философии позднего Гуссерля, означающее мир в его значении для человека. В таком контексте мир предстает как развертывание субъективности в историческом процессе, как становление и развитие человеческой культуры. Жизненный мир предшествует всякой рефлексивной деятельности, науке, являясь по существу их основанием; внерациональное становится детерминантой рационального. Таким образом, Э. Гуссерль закладывает основы иррационализма.

Анализируя сущность и причины кризиса европейской науки, основоположник феноменологии отмечает, что в процессе своего развития она отошла от жизненного мира, его целостности, превратила его в сумму фактов, а разум лишила этического, смысложизненного измерения.

В рамках феноменологического учения формируется особый вариант гносеологии, отличный от классического. Познавать, по Гуссерлю, – это значит воспроизводить целостность предмета в целостности сознания. Отсюда и специфическая структура познавательного процесса: чтобы познать сущее, отмечает немецкий мыслитель, нужно осуществить самопознание, самопонимание «Я», а последнее возможно только через понимание культуры. Мир таков, каков сам человек в его историческом и социокультурном измерении. Чтобы воспроизвести предмет как целостность, необходимо использовать и особый метод – эйдетическое описание, использующее образы, непосредственно схватывающие системные свойства предмета.

В своих взглядах Гуссерль проделал значительную эволюцию. Отталкиваясь от первоначального понимания философии как наукоучения, в 20-30-е гг. XX в. он приходит к выводу, что основным объектом философского анализа должен стать «жизненный мир».

Феноменология, крупнейшим представителем которой наряду с Э. Гуссерлем является французский философ М. Мерло-Понти, оказала существенное влияние на такие философские течения, как экзистенциализм, персонализм, герменевтика, ее влияние прослеживается в социологии (А. Шюц), психиатрии (В. Франкл), этике (М. Шелер) и т. д.

Глава 11

Западная философия Новейшего времени

Современная западная философия

Западная философия XX в. является логическим продолжением более чем двухтысячелетнего развития европейской теоретической мысли. Накопленный за долгую историю духовный потенциал сейчас, однако, испытывает существенные перемены. Дело в том, что динамика современных социально-культурных событий и общественных отношений очень часто не укладывается в привычные схемы и образы. Вот почему в наше время продолжается начатая в XIX в. переоценка жизненных ценностей, и этот процесс еще далек от завершения. В его эпицентре происходит ломка старых мировоззренческих представлений и кристаллизация новых философских идей.

Новейшая западная философия многолика, что объясняется сложностью и разнонаправленностью социально-культурных процессов, которые ее питают, а также существованием ряда альтернативных способов анализа и описания действительности. Современный философ оказывается перед неизвестным минувшим эпохам динамичным экоантропосоциальным миром, а исследователи располагают большим набором различных интеллектуальных средств его изучения. Неудивительно, что нынешняя философия отличается плюрализмом, и перед нею открываются новые возможности познания самых тонких нюансов бытия человека в мире.

Несмотря на многообразие течений, школ и учений в современной западной философии, всех их объединяет стремление понять и объяснить сущность вызова, брошенного нашим временем индустриальной цивилизации. Философы пытаются найти смысловое ядро человеческих действий в нынешних условиях, которое послужило бы духовной основой устойчивого развития общества.

Такая задача имеет общекультурное значение, что объясняется неординарным характером ситуации, в которой сейчас оказалось общество. Уже очевидно, что индустриальная цивилизация достигла предела своих возможностей. Знаковым явлением нашего времени становится образование могучих человекоразмерных систем, в которые входят природные комплексы, производственные структуры и блок социального управления. Человек оказывается внутри такой системы как ее существенная, неотъемлемая часть.

Между тем сформированные классической культурой принципы жизнедеятельности не принимают это во внимание. Они рассматривают природу и общество как внешние по отношению к человеку объекты, которые подлежат перестройке на основе открытых разумом моделей. При этом выдвигается какая-либо частная цель деятельности, преимущественно повышение уровня потребления, но вместе с тем односторонне направленная активность в границах человекоразмерных систем содержит реальную возможность их разрушения. Такую угрозу остро ощущали уже русские космисты. Н. Федоров еще в конце XIX в. заметил, что если придет конец мира, то это случится не от звезд, а от человека.

Совершенно очевидно, что культурное развитие человечества, построенное на прежних схемах и принципах жизнедеятельности, решительно отстало от невероятно возросших энергетических и технических возможностей общества. Последствия этого уже приобретают катастрофический характер: XX век узнал мировые войны, революционный террор и опустошение природы.

XX век породил и тоталитарные режимы. Концентрация огромных материальных ресурсов в руках отдельных субъектов и контроль с их стороны за силовыми структурами и средствами массовой информации ведет к отчуждению продуктов деятельности и социальных институтов от человека. Ресурсы начинают использоваться для осуществления безумных проектов типа нового мирового порядка или всемирной революции. А средства массовой информации осуществляют мифологизацию массового сознания, обеспечивая идеологическую поддержку самых чудовищных проектов. В конечном счете люди утрачивают способность выбора и оказываются как бы в заколдованном мире, не имея возможности влиять на события и наделяя их таинственным смыслом.

Наша эпоха демонстрирует удручающие примеры разбалансировки экоантропосоциальных систем, когда природа и общественные институты становятся враждебными человеку. Философы и писатели точно и выразительно зафиксировали это положение. О. Шпенглер прослеживает, как цивилизация, которая представляет совокупность опредмеченных результатов прошлых действий, вступает при определенных условиях в острое противоречие с культурой, которая является носителем духовных регулятивов наличной деятельности.

Австрийский писатель Ф. Кафка убедительно описывает абсурдность существования обычного человека в бюрократизированном обществе. Философ Г. Маркузе раскрывает процесс духовного опустошения человека в условиях индустриальной цивилизации и превращения его в одномерное существо; А. Печчеи предупреждает о близкой опасности исчерпания естественных ресурсов при нынешних методах природопользования.

Вполне закономерно встает вопрос: как расколдовать мир и вернуть людям возможность действовать свободно и плодотворно? Новейшая история убеждает в необходимости создания такой модели сущего, в которой человек, общество и природа будут находиться в равных партнерских отношениях. Подобное видение действительности позволяет найти причины устойчивости экоантропосоциальных систем, понять особенности их динамики и обеспечить приоритет гуманистических ценностей в обществе.

Стратегические цели, стоящие перед современной западной философией, и наличные средства их осуществления определяют ее характер и высвечивают присущие ей черты. Прежде всего следует отметить ее антропологизм и ценностную окраску. Западная философия сейчас, безусловно, находится в поисках нового образа человека. Философы задумываются над тем, как придать смысл человеческому существованию. Положительно оцениваются такие качества человека, как способность самостоятельно выбирать стиль жизни, чувство ответственности за свои действия, умение не только рассуждать, но и переживать свое бытие в мире, масштабность мышления, неприятие насилия и т. д. Новая картина мира в центр истории помещает не безличные силы, а именно человека с его симпатиями и антипатиями, жизненным опытом и чувствами, ценностными представлениями и идеалами. Особенно большое значение имеет интеллектуальный потенциал личности. Не случайно А. Тойнби и другие мыслители подчеркивают исключительно важную роль духовной элиты общества в динамике социальной жизни.

Взгляд на человека как на личность с многовекторной духовной направленностью, у которой наряду с разумом отмечаются всевозможные желания, волевые устремления, подсознательные склонности, интуитивные озарения и т. д., обусловливает другую особенность современной западной философии – уход от однобокого рационализма. Повсеместно ставится под сомнение просвещенческий лозунг победы разума над косностью природы и несовершенством общества. Почти безраздельное господство в классической философии рационалистических представлений сменяется признанием равного права на свою истину и у художественного образа, и у мифологического описания, и у религиозного символа. Отвлеченное мышление утрачивает былую привлекательность. Прежние ценности кажутся уже слишком далекими от повседневных забот и безжизненными. Философия делает поворот к конкретной проблематике человеческого бытия. Истины разума при этом не отрицаются, но им отводится более скромное место. Нетрудно понять, что в совершенно ином свете предстают и проблемы науки и техники. Эти феномены рассматриваются сейчас не обособленно, как нечто самодостаточное для понимания мира и его обустройства, а в контексте многоплановой человеческой деятельности. Подвергается сомнению взгляд, согласно которому естественнонаучные знания являются непререкаемым эталоном постижения действительности. В современной культуре вызревает мысль, что философия и наука вообще решают разные, хотя и равно необходимые задачи.

Одно из центральных мест в западной философии XX в. отводится анализу формационной и цивилизационной моделей организации общества. В литературе отмечается слабая согласованность первой модели с опытным материалом. Накопленные историками факты убеждают, что не каждое общество развивается, что не везде материальное производство играет определяющую роль в развертывании социальных событий, что эволюция общественных организмов далеко не всегда происходит по схеме, предложенной К. Марксом. Вместе с тем положительно оценивается идея определенной ритмичности социальных процессов и попытка представить общество как динамическую систему упорядоченных элементов – материального производства, социальных институтов, человеческих общностей и идеологических комплексов. Вторая модель тяготеет к представлению о замкнутости отдельных цивилизаций, что также нельзя полностью принять. Но зато она позволяет уяснить истоки самобытного жизненного пути стран и народов, дать многомерное и объемное описание механизма функционирования общества. Она убеждает, что место и роль в обществе того или иного фактора – экономики, политики, религии, массового сознания и т. д. – не заданы изначально, а являются результатом интегрального действия всех

существенных элементов данной социальной системы, поэтому значение этого фактора может со временем изменяться.

За основу организации общества философы все чаще принимают различные явления культуры. Г. Риккерт обосновывает исключительно важную роль ценностей в социальных действиях. Э. Кассирер отмечает, сколь велико значение символов в налаживании межчеловеческих контактов. А. Тойнби обращает внимание на консолидирующую функцию религии. Многие философы начинают склоняться к мысли о многовариантности социально-культурных типов человечества. С этих позиций подвергается критике теория однолинейного развертывания исторического процесса. Высокий статус в западной философии приобрела проблема смыслового единства человеческого сознания. Самому тщательному анализу ее подвергают К. Юнг, К. Леви-Строс, М. Хайдеггер и др. Они исследуют факторы, которые обеспечивают связность мышления, выявляют роль различных знаковых систем в функционировании сознания, прослеживают условия понимания людьми друг друга.

Современная западная философия отличается открытостью для новаций. У философов заметно большое стремление преодолеть застывшие канонические представления о сущем, которые перестали отвечать времени. Мыслители больше не ищут первоосновы бытия, они внимательно всматриваются в поведение человека, пытаясь понять и его самого, и тот мир, который за ним стоит. На этом пути у них есть немало интересных находок и важных открытий.

Разумеется, не все получается сейчас у философов – столь резкий переход от одних мировоззренческих ориентаций к другим невозможен без потерь. Критика рационализма, целиком справедливая в своей основе, порой приводит их к иной крайности – иррационализму. Подобные аберрации, в частности, встречаются в трудах экзистенциалистов и религиозных философов. Отдельным мыслителям, среди которых есть и достаточно крупные фигуры, не удалось избежать причудливого смешения в теории весьма различных мировоззренческих принципов, далеких друг от друга способов осмысления вещей, процессов и событий. Так, К. Поппер излагает теорию трех миров – физического, ментального и объективно-духовного, в которых парадоксальным образом совмещаются элементы материализма и идеализма. Представители неотомизма пытаются согласовывать идею о надприродном божественном Абсолюте, извне определяющем судьбы людей, с рассуждениями о субъективных феноменах человеческого бытия – чувствах любви и милосердия, покинутости и сопричастности и т. д., которые уже изнутри мотивируют поступки людей.

Анализ новейшей западной философии позволяет сделать вывод о существенной смене ее базовых представлений и выделить наиболее характерные ее черты: 1) решительный поворот к проблеме человека и его ценностей; 2) активное исследование внерациональных форм духовного освоения мира; 3) пересмотр концепции прямолинейного исторического процесса и разработка моделей многовариантности как социально-культурных типов общества, так и путей его эволюции; 4) обоснование важной роли мировоззренческих духовных структур в упорядочении социальных систем; 5) открытость философии, проявляющаяся в конструктивном взаимодействии разных ее школ и направлений, способность теории к самообновлению.

Дальнейший анализ места и роли западной философии в системе социально-культурных отношений требует перехода к рассмотрению отдельных направлений и течений. Наше внимание будет сконцентрировано на тех из них, которые наиболее показательны для духовной ситуации XX в. и оказали значительное влияние на современную культуру.

Позитивистская методология научного познания

Одним из основных направлений современной западной философии является позитивизм (от лат. positivus – положительный). Позитивизм возник в русле культурно-философского рационализма с его верой в безграничную силу и исключительные возможности разума. Парадокс в том, что приверженцы этого направления, возлагая большие надежды на социальную силу знания, одновременно решительно порывают со спекулятивным стилем мышления, который сложился в условиях недостатка эмпирических знаний и натурфилософски произвольного истолкования явлений. Сделанный ими шаг вполне логично приводит к отказу от метафизики в ее аристотелевском понимании как учения о первоначалах сущего. А это уже серьезный пересмотр специфики и социально-культурной роли философии. Вместе с тем высоко оцениваются такие свойства знаний, как полезность, достоверность и точность. Эти ценности и определяют ориентацию позитивизма на положительные знания. Вот почему образцом познавательных действий становится математическое естествознание. В новой ценностной ориентации следует искать ответ на попытку позитивизма превратить философию в одну из частных наук, навязать ей стандарты мышления, присущие конкретно-научному исследованию. Ориентация на естественнонаучные и точные знания просматривается в стремлении придать философским рассуждениям математическую строгость, в использовании узкоспециальной терминологии, в ссылках на факты, в упрощении текста. Достигая при этом некоторых результатов в решении отдельных частных вопросов, позитивизм существенно обедняет содержание философии и ограничивает ее эвристические возможности. Сторонники позитивизма не замечают, что сила философии именно в ее сверхопытном характере. Философов интересует не столько естественное бытие вещей и процессов, сколько их социокультурный смысл. Потому они и способны выявлять фундаментальные предпосылки бытия человека в мире. Позитивизм приобрел популярность прежде всего среди естественнонаучной и технической интеллигенции. Ее привлекает то, что эта философия придает исключительное значение гносеологическим и методологическим проблемам. По сути дела, позитивизм образует в новейшей культуре ядро сциентистской ориентации. Наука рассматривается позитивизмом как кардинальное средство решения социальных задач и главный стимул общественного прогресса.

Более чем за полтора века своего существования позитивизм претерпел определенную эволюцию. Выделяют четыре его исторические формы. При сохранении общей направленности на разрешение проблем научного познания каждую форму отличают собственная постановка этих проблем и специфические интеллектуальные средства, которые создаются на определенном этапе.

Первая историческая форма позитивизма существовала в 30-90-х гг. XIX в. Ее снователем был французский философ О. Конт (1798–1857). Безусловным достижением этого этапа стало обоснование самоценности частных наук. Было осуществлено их размежевание с религией и философией. Вместе с тем позитивисты абсолютизировали научные знания, что не позволило им реально оценить социальное значение иных форм сознания и определить их подлинное место в системе культуры.

Конт выделил три стадии в духовной истории человечества – религиозную, метафизическую и позитивную. На первой стадии осмысление сущего происходит в форме мифа, легенды или былины. Начальным источником человеческих знаний признается некая духовная субстанция. Это детство человечества – время, когда в мышлении еще отсутствует критическое отношение к миру, а реальные знания подавляются фантазией и воображением. На второй стадии делаются попытки истолковать наблюдаемые явления действием невидимых субстанций и сил. Философов интересуют вопросы типа происхождения и цели развития мира. Но их рассуждения уже опираются на строгую логику. Подлинная мудрость, убеждает Конт, достигается только на третьей стадии, когда человеческий интеллект готов к зрелым рассуждениям.

Уже на заре своего существования позитивизм выступил с претензией на разработку философии науки, для чего предлагалось осуществить коренные преобразования как в науке, так и в философии. Конт полагал, что наука не должна пытаться проникнуть в воображаемую сущность вещей или несуществующие причины явлений, как это делала метафизика. Задача науки – не объяснение, а описание явлений. Когда в принципе невозможно ответить на вопрос «почему?», необходимо заняться сбором и описанием фактов, отвечая только на вопрос «как?». В функции философии при этом входит разработка общенаучных методов познания, выявление связей между отдельными науками, систематизация и классификация знаний.

Таким образом, с появлением позитивизма ярко проявилась новая ориентация философии на углубленное исследование особенностей конкретно-научного познания. Но одновременно была утрачена наиважнейшая функция философии – служить людям ориентиром в сложной социально-культурной деятельности. Из позитивизма выпадают онтологический, направленный на анализ сущего, и мотивационный блоки философского знания.

Вторая историческая форма позитивизма – эмпириокритицизм – возникла в 70-х гг. XIX в. и закончила свое существование в начале XX в. Ее создателями были австрийский физик Э. Мах (1838–1916) и швейцарский философ Р. Авенариус (1843–1896). Эмпириокритицизм сохраняет установку на получение положительных опытных знаний и отказ от использования метафизических понятий. Но появляются новые моменты, которые изменяют форму позитивизма. Эмпириокритики утрачивают интерес к построению всеохватывающей системы научных знаний. Свою задачу они видят в разработке теории научного познания. Кстати, слово «эмпириокритицизм» и означает критика опыта.

Развитие науки настойчиво требовало решения вопросов о природе познания, характере и истоках опыта, специфике взаимоотношений субъекта и объекта в процессе исследования явлений. Эмпириокритики согласны с Д. Юмом в том, что не надо искать в ощущениях какую-либо материальную или духовную основу. Мы способны постичь только сами ощущения. А это значит, что в познании мы имеем дело только с чувственным опытом. Эмпириокритицизм переводит трактовку процесса познания в психологическую плоскость. За пределами этой теории оказывается объективное содержание знаний. Не нашлось в ней места и для надындивидуальных духовных форм, существующих на основе символов культуры. Как результат теория познания приобретала в эмпириокритицизме феноменологическую окраску.

Третья историческая форма позитивизма – неопозитивизм – сформировалась в 20-е гг.

XX в. Центрами этого философского течения стали Австрия, Англия и Польша. Родоначальниками неопозитивизма были Мориц IIIлик (1882–1936), Рудольф Карнап (1891–1970), Людвиг Витгенштейн (1889–1951) и др. В неопозитивизме выделяются две ветви – логический позитивизм и лингвистическая философия. Первым возник логический позитивизм – основной вариант неопозитивизма.

Именно он продолжил традицию разработки проблематики науки. На нем мы и сосредоточим наше внимание.

Людвиг Витгенштейн

Неопозитивисты считали, что теория познания слишком метафизична, поэтому она не должна исследоваться философией. У философии вообще нет своего предмета, поскольку она не изучает мир, а является особой интеллектуальной деятельностью, направленной на анализ языка. Известный представитель логического позитивизма Витгенштейн был уверен, что в каждой языковой единице содержится бездна философских проблем. Какую же роль выполняет философия? В шутку Витгенштейн отвечает: «Философия должна указать мухе выход из мухоловки». РІначе говоря, философия призвана распутывать клубок из разных значений слов. Представители неопозитивизма видели главную проблему в прояснении языковых символов. Они заметили, что язык – не просто средство мышления, а явление, которое активно влияет на строй наших мыслей и даже формирует их содержание. Нередко он становится источником ошибочных представлений, которых немало было в предшествующей философии. К ним относятся утверждения типа «Случайность есть форма проявления необходимости». Такие высказывания невозможно соотнести ни с какими фактами. Кроме того, язык допускает грамматически правильные, но лишенные смысла выражения, например: «Синий запах меланхолии вызывает пятизначно». Согласно логическому позитивизму, философия должна осуществлять отбор осмысленных научных высказываний, освобождаясь как от метафизических, так и от абсурдных суждений.

В результате селекции остаются только фактуальные и аналитические предложения. Первые носят синтетический характер. Они присущи естествознанию. Такие высказывания всегда содержат некоторую новую информацию. Скажем, высота Эльбруса равна 5642 м. Но наука не может ограничиваться только фиксацией явлений. Требуется еще систематизация и взаимное согласование фактического материала. В этих целях используются аналитические предложения типа «7 + 5 = 12». Они не сообщают ничего нового о мире и являются тавтологиями. Это язык математики и логики.

Неопозитивисты зачисляют в состав научных предложений только фактуальные и аналитические высказывания или сделанные на их основе логические выводы. Такие предложения содержат смысл, их можно квалифицировать как истинные или ложные. Как деятельность по анализу языка философия должна, с одной стороны, избавить науку от псевдопроблем и бессмысленных высказываний, а с другой – и это главное – разработать схемы логически корректных рассуждений.

Вполне естественно встает вопрос: как определить, является ли некоторое высказывание научным? В отношении аналитических предложений в качестве критерия принимается их непротиворечивое вхождение в состав языка. Они рассматриваются при этом как своеобразное средство для осуществления формальных операций с фактуальными высказываниями.

Для фактуальных предложений неопозитивисты разработали процедуру проверки на предмет осмысленности, которая получила название «верификация» (от лат. verificatio – доказательство, подтверждение). Суть операции – в сравнении высказывания с конкретной эмпирической ситуацией, которая позволяет судить, является ли оно истинным. Так, установить осмысленность предложения «Этот лист бумаги белый» совсем просто: достаточно на него только взглянуть. Когда же прямая проверка невозможна, тогда надо свести интересующее нас предложение к другому, в котором уже зафиксирован огромный опыт человека. Подобного рода достоверные высказывания получили название протокольных, или атомарных предложений, тогда как созданные на их основе сложные теоретические выражения, которые уже опосредованно соотносятся с опытом, были названы молекулярными предложениями.

Исследования, направленные на построение осмысленных научных высказываний, стимулировали разработку методов эффективного анализа языка, благодаря чему были достигнуты серьезные успехи в математической логике, особенно при создании искусственных языков, что, в свою очередь, весьма способствовало становлению кибернетики. Значительное внимание неопозитивизм уделял проблеме структуры научных знаний, в частности вопросу о соотношении фактического материала с теоретическими конструкциями. Стоит отметить интересные результаты, полученные в ходе исследований формальных операций по обобщению и конкретизации высказываний. Представители неопозитивизма заметно продвинули процесс упорядочения научного языка.

Однако принцип верификации вызвал в неопозитивизме серьезные трудности, которые привели к самоотрицанию этой философской теории. Сторонники неопозитивизма попали в ловушку, которую сами же поставили. Со временем они вынуждены были убедиться, что принцип верификации тоже не принадлежит ни к фактическим, ни к аналитическим высказываниям, а представляет собой обычное метафизическое положение, против которого они активно выступали.

Не оправдались и надежды неопозитивистов на получение абсолютного критерия осмысленности предложений. Принцип верификации далеко не во всем отвечал реальному строению и динамике науки. В самом деле, как быть с гипотезами, которые невозможно подтвердить сразу? Но многие из них оправдываются. Невозможно верифицировать явления прошлого и будущего. Однако ученые теоретически восстанавливают события, которые случились давно, и достаточно полно и точно моделируют вероятное развитие определенных систем. Еще более заметной становится методологическая ограниченность верификации при переходе с эмпирического уровня науки на теоретический. Хорошо известно, что научные законы раскрывают существенные, необходимые и общие связи явлений. Между тем никакая констатация отдельных эмпирических фактов не способна привести к выявлению законов и их окончательному подтверждению. Но разве можно представить современное научное знание без законов?

Теоретические знания нельзя полностью свести к опытному материалу. У теории есть собственная база развития, независимая от эмпирических данных. Теория способна даже возвышаться над опытом. Разве не об этом свидетельствует открываемая ею возможность ставить проблемы, выдвигать гипотезы, создавать альтернативные методы решения задач?

Замеченные недостатки верификации заставили М. Шлика и Р. Карнапа ослабить этот принцип. Они заявляют, что достаточно одной возможности проверки факта. Но отступление от исходного принципа не укрепило положение неопозитивизма.

Нереализованным оказалось и стремление неопозитивизма создать идеальный язык науки, который обладал бы универсальной способностью описывать любые явления и непротиворечиво включать эмпирический материал в теоретическую систему. Логик и математик К. Гёдель доказал, что универсальная формально логическая структура невозможна в принципе. В любой формальной системе обязательно найдутся положения, которые нельзя ни доказать, ни опровергнуть собственными средствами этой системы. Усилия неопозитивистов были направлены на анализ готовых знаний. Недаром процесс познания рассматривается ими как совокупность формально логических операций. Естественно, такое положение становится препятствием на путях постижения процесса формирования и развития научных знаний, механизма смены теорий, поиска причин возникновения новых способов описания и объяснения явлений. Исчерпание творческих возможностей неопозитивизма к 60-м гг. XX в. заметно снизило его влияние среди научной и технической интеллигенции.

Нарастала критика неопозитивизма. Некоторые из былых его сторонников выдвинули новые идеи. Постепенно начало оформляться иное понимание характера взаимоотношений науки и философии, подвергались пересмотру представления о механизме развития науки и методах исследования явлений. Все это получило общее название «постпозитивизм». Крупнейшими представителями постпозитивизма стали Карл Поппер (1902–1988), Томас Кун (1922), Имре Лакатос (1922–1974), Пауль Фейерабенд (1924).

Новые школы сохраняют общекультурную рационалистическую ориентацию. Они продолжают исследование природы научного знания, по-прежнему интересуются ролью языка. Но в границах постпозитивизма складывается новый тип рациональности, который возвышает статус вненаучных форм познания. Острой критике подвергается сформированный позитивизмом идеал научности, сведенный в конечном счете к технологии описания фактов. Вжатая в прокрустово ложе формально логического анализа наука теряла свою динамику, представала как совокупность наличных и принципиально неизменных знаний. Постпозитивизм начинает рассматривать науку в ее развитии – возникает проблема роста и изменения научных знаний. Если позитивизму было свойственно неисторическое понимание науки, то постпозитивизм, напротив, стремится раскрыть историю формирования и эволюции научных знаний. Представители постпозитивизма связывают кризис предшествующей формы позитивизма с удалением социально-культурного контекста из сферы философского анализа науки. Они изучают процесс научного познания в контексте социальных, антропологических и психологических проблем. Философы Штарнбергской группы, например, показывают, как осуществляется регуляция науки внешними для нее ценностями, возникающими в экономике, военном деле, медицине, политике и т. д. Внешние факторы задают цели исследованию, формируют приоритеты, поощряют решение особенно актуальных проблем, определяют направления научных разработок[280]. Важной чертой постпозитивизма является реабилитация философско-мировоззренческих вопросов. Доказывается, что они содержат свой смысл, который демонстрирует социально-культурное значение науки и раскрывает ее предпосылки. Философские положения включаются в процесс научного творчества. «Едва ли любое эффективное исследование может быть начато прежде, чем научное сообщество решит, – замечает Т. Кун, – что располагает обоснованными ответами на вопросы, подобные следующим: каковы фундаментальные сущности, из которых состоит универсум? Как они взаимодействуют друг с другом и с органами чувств? Какие вопросы ученый имеет право ставить в отношении таких сущностей и какие методы могут быть использованы для их решения?». Вместе с тем в работах постпозитивистов наблюдается некоторая размытость и неопределенность вопроса о методологической роли философии в науке.

Для постпозитивизма показателен пересмотр прежней установки на эмпирические знания как устойчивый и надежный фундамент науки. В противоположность этому говорится о взаимопроникновении эмпирии и теории. Было замечено, что опыт нагружен выработанными в теории предпосылочными знаниями. А это значит, что на его содержание существенно влияют научные традиции, подсознательные установки и даже ошибочные представления. Как же можно в таких условиях считать опыт безусловной основой науки и окончательным критерием истины?

Большой интерес вызывает разработка постпозитивистами проблемы возникновения, формирования и смены научных теорий. Здесь наиболее полно представлен исторический взгляд на науку, которого они придерживаются.

Одним из первых приступил к анализу динамики науки К. Поппер. Он показал ограниченность принципа верификации, который не способен подтвердить законы науки. Поппер предлагает пользоваться принципом фальсификации (от лат. falsus – ошибочный и facio – делаю). Фальсификация понимается Поппером как принципиальная опровергаемость научных утверждений. Опровергнутое высказывание отбрасывается. Когда же то или иное положение не опровергается, оно считается оправданным. Принцип фальсификации, согласно теории Поппера, служит не столько для эмпирической проверки знаний, сколько для их переоценки. Критика научных высказываний стимулирует перестройку теорий и обеспечивает постоянный рост науки.

Профессор Принстонского университета Т. Кун обращает внимание на иные факторы развития науки. Он подчеркивает, что динамика науки обусловлена действием коллективного субъекта – сообщества ученых, которые подчиняются некоторым правилам, принятым в данном коллективе. Их объединяет специфический стиль мышления, или парадигма – определенная модель постановки и решения проблем. Под воздействием парадигмы формируются конкретные теории. Развитие науки в границах отдельной парадигмы Кун считает нормальным процессом. А смену парадигм и создание новых теорий называет научной революцией. Цикл перехода от нормального функционирования науки к революционным процессам смены парадигм и обратно периодически повторяется.

И. Лакатос главной причиной развития науки признает исследовательскую программу. Когда программа создает необходимую интеллектуально-инструментальную базу для эмпирического изучения объектов, налицо прогресс науки. Разные программы конкурируют между собой. Та из них, которая более убедительно объясняет факты, вытесняет другие.

Лакатос выделяет внутреннюю и внешнюю стороны истории науки. К внутренней он относит движение идей, смену методологии, – короче говоря, все то, что образует собственное содержание науки. Внешняя определяется динамикой организационных форм науки и индивидуально-личностными особенностями исследовательского процесса. В отличие от Куна ведущую роль в развитии науки Лакатос отводит внутренним факторам.

Наиболее радикальные среди постпозитивистов идеи выдвигает американский философ П. Фейерабенд. Его теория концентрируется вокруг принципа пролиферации, или размножения, теорий. Он считает, что конкуренция идей и теорий создает мощный стимул для развития науки. Поэтому для ускорения данного процесса очень важна разработка альтернативных теорий. Каждая теория опирается на собственные постулаты. Вот почему разные теории оказываются несовместимыми. Их признание обусловлено не лучшим обоснованием или близостью к истине, а более эффективной пропагандой.

Постпозитивизм поднял философское исследование науки на более высокий уровень. Его последователями было существенно расширено проблемное поле анализа этого института. В трудах постпозитивистов наука предстает как целостное культурное образование, в котором выделяются внешняя и внутренняя стороны. Философами этого направления были рассмотрены необходимые предпосылки функционирования и развития науки, сделаны попытки проследить процесс преобразования внешних детерминант во внутринаучную динамику. Однако на этом пути их подстерегало немало трудностей. Нередко в постпозитивистской литературе допускается отрыв научного сознания от объективной реальности, излишние социологизм и неоправданный релятивизм.

История позитивизма – это великая драма борьбы за человеческий разум. Здесь и досадная попытка свести его к формально-рассудочным действиям, и воодушевляющее признание выдающейся роли социально-культурных факторов в становлении и развитии научных идей. Здесь и огорчительное ограничение исследований только анализом наличных знаний, и смелый шаг навстречу пониманию сложной динамики науки. Позитивистское видение действительности – неотъемлемая часть новейшей духовной культуры. Его осмысление вводит личность в сферу необыкновенно интересного поиска человеческим разумом своего места в современном мире.

Проблема человека и его свободы в экзистенциализме

Вопросы, затрагивающие сущность человека и характер его бытия, всегда живо интересовали философов. Стоит вспомнить хотя бы рассуждения Сократа о долге и достоинстве или высокий пафос человека-творца, свойственный культуре Возрождения. В XX в. наблюдается новый поворот к проблеме человека. Наше время, как ни одна другая эпоха, связано с острым переживанием трагизма бытия личности. В основе этого переживания лежат небывалые потрясения, испытанные человечеством в последнем столетии с его исключительно жестокими войнами, социальными катаклизмами и концентрационными лагерями. Возникшие в этой сумятице тоталитарные режимы сделали обычным явлением унижение личности и способствовали нивелировке индивидуальных качеств людей, превращению их в безликую серую массу, в человеческое стадо. Массовое сознание реагирует на такие события разочарованием в социальном прогрессе, оно подвергает сомнению способность разума привести людей к счастью. Вполне естественно возникают вопросы: как должен вести себя человек в критических условиях и кризисных ситуациях? что делать, когда приходит время жестокого испытания личности? Антропологический поворот философии и стал попыткой найти на них ответы.

Наиболее яркое воплощение эта тенденция нашла в экзистенциализме (от позднелат. exsistentia – существование). Крупный представитель данного течения А. Камю так формулирует задачу философии: «Что нужно сделать для установления справедливости, достижения истины и вселения в человека надежды?»

Если раньше человек рассматривался как частичка космоса или индивидуальное проявление социума, то экзистенциалисты обращают внимание на существование личности самой по себе. Речь идет о временности и историчности отдельной человеческой судьбы, о неуклонности социально-культурной ситуации, в которой вдруг оказывается человек, о необходимости постоянного выбора дальнейшего жизненного пути и о неизбежности смерти, которая лишает нас твердых гарантий на жизнь и самоосуществление. Экзистенциализм стал своеобразным протестом против капитуляции личности.

Его сторонниками отстаивается мысль о том, что человек является абсолютной ценностью и, несмотря ни на что, он должен гордо идти навстречу событиям, стремясь к свободной реализации себя как наделенной разумом, обладающей чувствами и волей личности.

У экзистенциализма были идейные предшественники, среди которых следует назвать С. Кьеркегора, М. де Унамуно, Ф. Достоевского. Как философское течение экзистенциализм сформировался в период между двумя мировыми войнами. Разные его школы объединяет сюжетно-тематическая близость размышлений, направленных на анализ индивидуально-личностных обстоятельств человеческого существования. Показательно также свойственное экзистенциализму широкое использование внерациональных форм выражения идей – художественных образов, аллегорий, метафор и символов. Крупнейшими представителями этого течения являются немецкие философы Мартин Хайдеггер (1888–1976) и Карл Ясперс (1883–1969), французские мыслители и литераторы Жан Поль Сартр (1905–1980) и Альберт Камю (1913–1960) и испанский мыслитель Хосе Ортега-и-Гассет (1883–1955). В зависимости от национальных особенностей выделяют немецкую, французскую, испанскую, русскую и другие школы экзистенциализма, а в связи с постановкой отдельными представителями этого направления проблемы сверхъестественного есть смысл говорить о религиозной и секулярной формах экзистенциализма.

На становление экзистенциализма значительное влияние оказали три рода факторов. Помимо социальных, о которых речь шла выше, к ним относятся антропоперсоналистская традиция и иррациональная реакция на неудачные попытки достичь с помощью одного разума социальной гармонии.

Экзистенциалисты обратили внимание на односторонность рационалистического воззрения на мир, за пределами которого остаются личные чувства, индивидуальные переживания, а также мир ценностей, идеалов и норм, которые в решающей степени определяют наше поведение. Ясперс специально подчеркивает явную недостаточность одних рациональных способов деятельности. Он полагает, что когда опредмеченные в технике научные знания не подчиняются высоким гуманистическим ценностям, появляется угроза возникновения технократического тоталитарного общества, где высшей целью становится материальное преобразование мира, высшей формой социальной активности – научно-техническая деятельность, а высшим типом общественных отношений – жестко заданные на основе рационально определенных схем связи между звеньями единой социальной машины, где человек – всего лишь безликая деталь. В таком обществе не остается места для личной жизни, а движения души и сердца объявляются бесполезными предрассудками. Вдруг становятся не заслуживающими внимания такие стороны индивидуального бытия, как тоска и надежда, тревога и восторг. Но без них жизнь человека лишается ярких цветов, становится однотонной и пустой.

Экзистенциалисты решительно возражают представителям классической философии, которые на основе тезиса о самодостаточности материального мира признавали человека полностью зависимым от объективных условий существования. Сущность человека, согласно экзистенциализму, никак не может быть вне его самого – в биологической природе или экономических отношениях. В противном случае – перед нами философия вещей, где человек лишается своей уникальности, растворяясь в фатальном движении природных или социальных процессов. Не менее категорично экзистенциалисты возражают и тем философам, у которых на первом плане оказываются проблемы теории познания. В этом случае уже приходится иметь дело с философией идей, для которой человек – не более чем познавательная машина.

Экзистенциальная философия создавалась интеллектуальными усилиями блестящих мыслителей. Порой их воззрения выходили далеко за границы собственно экзистенциализма. Так, М. Хайдеггер внес существенный вклад в развитие герменевтики. X. Ортега-и-Гассет развивал в своем творчестве концепции рациовитализма и пер-соналистического плюрализма. Испанский философ обосновывает идею, согласно которой человек не просто познает мир, а живет в нем, причем между любыми индивидами всегда существует внутренняя дистанция: их жизненные миры уникальны и в принципе не могут совмещаться. Ж.П. Сартр и А. Камю не только виртуозно владеют средствами философского анализа, но и являются великолепными мастерами слова. Разнообразие авторских подходов к решению проблемы человеческого существования и богатый набор способов выражения сложного и динамичного мира личности придают экзистенциализму неповторимый колорит и делают его идеи весьма привлекательными для интеллигенции, особенно гуманитарной. Каждый из крупных представителей экзистенциализма нашел в нем свою интеллектуальную нишу.

Проблема бытия человека в творчестве Мартина Хайдеггера. И сегодня не уменьшается интерес к работам этого выдающегося немецкого философа, обладавшего редким даром находить в животрепещущих проблемах современности отзвуки тех вопросов, которые волновали человечество на протяжении многих веков. М. Хайдеггера привлекает прежде всего напряженная, противоречивая, тревожная и драматическая индивидуальная жизнь личности. Философ обращает внимание на те моменты персональной судьбы человека, которые оставались вне поля зрения других исследователей. Тщательному анализу он подвергает феномены социально-культурной определенности и исторической изменчивости жизни индивида. Его интересует, как человек вживается в мир, предьявляющий ему свои требования. Основные работы Хайдеггера: «Бытие и время» (1927), «Основные понятия метафизики. Мир – конечность – одиночество» (1929–1930), «О существе человеческой свободы. Введение в философию» (1930), «Бытие и истина» (1933 1934). Всего же его творческое наследие насчитывает около ста томов.

Мартин Хайдеггер

В фокусе мысли Хайдеггера оказывается проблема существования человека. Философ использует для ее обозначения термин «экзистенция». Но он дает принципиально иную, нежели первооткрыватель этого термина Кьеркегор, трактовку его содержания. Новизна заключается в тесной увязке проблемы человеческого существования с проблемой бытия вообще. Такая постановка вопроса содержит в себе два существенно важных момента. Во-первых, это положение о том, что человек не просто пребывает, но еще и формирует свое отношение к сущему. Следовательно, особая роль в экзистенции принадлежит сознанию. Вот почему существование человека трактуется Хайдеггером как событие. Философ отмечает: «Со бытие есть внутренняя мерцающая область, в которой соприкасаются человек и бытие в своей сущности…»[281]. Речь идет об обусловленности происходящего в человеческой жизни, с одной стороны, нашим сознанием, с другой – собственно бытием. Результатом этого становится некоторый случай. Во-вторых, существование человека носит динамический характер, человек пластичен, изменчив. Обладая сознанием, человек начинает вопрошать бытие: «Как построить жизнь, чтобы она полнее отвечала природе бытия?»

Хайдеггер решительно порывает с классической традицией, согласно которой отношения между человеком и внешним миром совершенно прозрачны. В новоевропейской культуре распространилась иллюзия, будто возможен полный охват предмета мыслью, а посему достижим всепроникающий контроль над человеческой деятельностью. Немецкий философ хорошо видит ограниченность такой трактовки: человек – отнюдь не думающая машина, а мир не является множеством предметов, поддающихся любой трансформации.

Основной недостаток классической гносеологии Хайдеггер находит в стремлении за явлением увидеть сущность, т. е. нечто иное. Философ надеется с помощью феноменологического метода Э. Гуссерля проникнуть в специфический характер бытия человека. Преимущество открытого Гуссерлем метода основоположник немецкого экзистенциализма видит в непосредственном «схватывании» сущего. Он отмечает, что феномен в отличие от явления указывает на себя самого, а не на что-либо другое. Именно так обнаруживают себя различные стороны человеческого бытия (экзистенциалы) – тревога, забота, страх и т. д.

Хайдеггер восстанавливает высокий статус проблемы бытия, заметно обесцененный новоевропейской культурой. Ядром этой проблемы является вопрос о существовании человека. Сама проблема, однако, подвергается немецким философом радикальному переосмыслению. «С самого начала западноевропейского мышления и до сегодняшнего дня, – пишет он, – бытие означает то же, что и присутствие»[282]. Следовательно, в этом понятии проявляется активнотворческая природа человека. Присутствовать – значит соответствовать конкретным реальным обстоятельствам, что невозможно без саморазвития личности и преобразования ее внутренних качеств. Широкое распространение принципов технической цивилизации приводит к тому, что под бытием все чаще начинают понимать предметность. Философ решительно возражает против такого подхода. «Нигде среди вещей не найдем мы бытия»[283], – замечает он. Основной изьян данного подхода Хайдеггер видит в том, что бытие оказывается как бы окаменевшим, лишается движения и жизни.

Философ рассуждает, что естественный мир, да и сам человек как его часть от нас не зависят. Совершенно иначе обстоит дело с существованием человека. Содержание нашего существования, направленность наших действий и оценка нами явлений в решающей степени определяются смыслом бытия. Неудивительно, что проблема смысла бытия занимает видное место в творчестве Хайдеггера. Он глубоко осознает, что предметное рассмотрение бытия человека разъединяет личность с внешним миром, делает их чуждыми друг другу. Да и сам человек в таком случае уподобляется вещи. В результате складывается инструментальное отношение к действительности: ценится лишь то, что служит средством, а факторы духовного порядка, делающие человека личностью и задающие гуманистические ориентиры нашим действиям, резко теряют значимость. Так из жизни человека уходит смысл его существования.

Немецкий мыслитель стремится понять и объяснить, какая же духовная мутация, приведшая к невиданному взлету науки и техники, стремительному развитию материального производства, но при одновременном упрощении интересов людей, произошла в новоевропейской культуре. Обеспечение комфорта и решение материальных проблем становятся основными мотивами поведения современного человека. Хайдеггер указывает на несколько принципиальных моментов становления западной цивилизации, определивших ее сущность: 1) освобождение сознания человека от власти средневековых абсолютов, подчинявших его поведение внешним непререкаемым нормам, сковывавших индивидуальную инициативу; 2) осознание личностью собственной автономности, наличия внутренних резервов, необходимых для самореализации; 3) построение картины мира как интеллектуальной предпосылки предметной деятельности; 4) субъективизация оснований человеческой активности.

Хайдеггер не сомневается в том, что степень поведенческой свободы индивида существенно возросла с появлением новых принципов жизнедеятельности. Человек впервые в истории общества осознает себя подлинным субъектом культурно-творческой и социально-исторической жизни. Религиозные истины откровения сменяются знаниями, представляющими собой картину мира, т. е. сконструированный человеком образ сущего. Полученные знания служат основой как самоопределения субъекта, так и внесения порядка в мир. Таким образом, складываются условия для торжества буквально понятого протагоровского принципа: «Человек есть мера всех вещей». Определяющими сторонами деятельности людей становятся проективность, наступательность и целеустремленность. Основоположник немецкого экзистенциализма отмечает позитивную сторону произошедших в европейской культуре перемен: впервые здесь складывается единство материального и духовного производства. Вместе с тем философ с предельной ясностью демонстрирует, как достоинства технической цивилизации становятся ее недостатками. К последним он относит, во-первых, субъективизацию поведения людей, во-вторых, распространение крайних форм индивидуализма. Яркими проявлениями негативной стороны индивидуализма являются антропологизация сущего, противопоставляющая человека природе и формирующая высокомерно-агрессивное отношение к ней, выход продуктов деятельности человека из-под его контроля, онтологический нигилизм, замещение бытия сущим.

Субъективизируя свои действия, человек забывает, что его существование есть присутствие в мире, или событие. Именно этим объясняется бездумное стремление человека к покорению и подчинению себе мира, попытка стать господином всей планеты.

Хайдеггер отмечает исключительную роль техники в новоевропейской истории. Техника занимает противоречивое положение в культуре. По мере ее распространения и совершенствования субъективное воздействие человека на мир достигает апогея. Техника становится могучим средством преображения лика Земли, весьма эффективно реализует претензии человека на господство над сущим. В то же время она служит механизмом опредмечивания нашего сознания. Дело доходит до того, что сам человек оказывается частью техницизированного мира. «Пос тав», по терминологии Хайдеггера, – техническая установка действий – начинает править самим субъектом. Разве мы не согласуем свои действия с ритмом работы общественного транспорта? Разве мы не подчиняемся рабочему графику нашего учреждения? Разве мы не вынуждены считаться с технологическими характеристиками производственного процесса? Но это значит, что наша субъективность при доминировании сугубо технических целей растворяется в объективности, т. е. человек перестает быть свободным субъектом действия. Так техническая цивилизация приходит к отрицанию самое себя.

Хайдеггер подвергает резкой критике нигилизм (отрицание общепринятых ценностей) европейской культуры и прежде всего онтологический нигилизм Нового времени. Нигилизм придает культуре отрицательный характер, именно это формирует установку на овладение бытием, оборотной стороной которой указывается выпадение смысла жизни из контекста человеческой деятельности. Для Хайдеггера нигилизм есть признак системного кризиса культуры. Нигилистическое отношение к бытию опустошает Землю, утративший смысл жизни человек превращается в «работающего зверя», печальный удел которого – бродить по умирающей Земле.

Хайдеггер, однако, находит предпосылки для преодоления сложившегося кризиса внутри самой новоевропейской культуры. Они заключаются в приоритете человеческой экзистенции. Важно понять человека изнутри. Вот почему огромное значение имеет выявление его мировоззренческих ориентиров. Открывшаяся возможность создавать разные картины мира становится условием вопро-шания бытия, сравнения разных вариантов принципиально допустимого существования. Человек оказывается способным выбирать между подлинным и неподлинным бытием.

Совершенно очевидно, что Хайдеггер развивает неклассический подход к анализу человеческого существования. Он принимает во внимание неопределенность результата нашей активности, показывает, что исход действия во многом зависит от сделанного нами выбора. И хотя свобода есть великое бремя, только она, обеспечивает наше самоопределение и гуманизацию бытия.

Немецкий философ вносит в понимание характера человеческого существования чрезвычайно важную идею. Речь идет о способности человека трансцендировать. В средневековой схоластике этот термин означал восхождение к Богу. Хайдеггер использует его в ином значении. Человек есть существо неопределенное, полагает философ. Он сам себя формирует. Это говорит о его открытости. Диалог с бытием, вслушивание в ритм происходящих процессов и обнаружение неизвестных прежде особенностей окружающего мира вынуждают человека преодолевать достигнутые пределы бытия, или трансцендировать. Следствием этого становятся самопроектирование (проектирование собственной личности) и гуманизация бытия.

Трансцендирование философ связывает с диалектикой Бытия и Ничто. Если Бытие есть обжитой человеком мир, то Ничто является сферой неосвоенного. Человек своими действиями соединяет Бытие и Ничто. Он совершает постоянные прорывы в Ничто, фрагменты которого затем становятся частью Бытия. Но Бытие всегда ограничено, а Ничто – бесконечно. Значит, у человека никогда не исчезает перспектива дальнейшего совершенствования своей личности.

М. Хайдеггер сумел раскрыть и объяснить ряд общих особенностей, присущих западному человеку. Несомненной его заслугой является обоснование нерасторжимой взаимосвязи индивидуального существования личности и социальных, политических и технических процессов, происходящих в обществе.

Его философия, разумеется, не лишена спорных моментов. В частности, сведение ценностей, регулирующих жизнь людей, к одной субъективной компоненте выглядит неоправданным. Более сложным видится сегодня и взаимоотношение человека с вещами и социумом. Философ, конечно, прав в том, что доминирование вещей и социальных институтов делает жизнь индивида неподлинной. Однако они могут также и создавать условия для свободного самоопределения личности. Некоторая пессимистичность оценок, данных Хайдеггером современному миру и положению человека в нем, вполне объяснима: он намеренно акцентирует внимание на драматических сторонах человеческого бытия, чтобы люди задумались над фундаментальными проблемами своего существования. Философия Хайдеггера убеждает в том, что человек вполне способен успешно решать выдвигаемые жизнью задачи.

Рациовитализм Хосе Ортеги-и-Гассета. Серьезный вклад в развитие отдельных сторон экзистенциализма внес испанский философ Хосе Ортега-и-Гассет. После окончания в 1902 г. Мадридского университета он в течение нескольких лет изучал философию в различных университетах Германии. Немецкая философия оказала значительное влияние на его творческое становление. В теории И. Канта Ортегу привлекает идея о конструктивной способности разума, у неокантианцев он обращает внимание на учение о ценностях, регулирующих поведение людей, и на положение о специфике социально-гуманитарного познания, в философии жизни ему импонирует представление о жизни как исходной реальности, данной человеку, в философской антропологии его интересует проблема человека как уникального существа, в экзистенциализме М. Хайдеггера он воспринимает мысль о временной характеристике бытия. Ортега много сделал для популяризации идей мировой философии, прежде всего немецкой, у себя на родине, в Испании. Он публикует исследования о 3. Фрейде, Э. Гуссерле, М. Шелере, становится инициатором переводов на испанский язык работ Г. Гегеля и О. Шпенглера. Наиболее значительной собственной работой Ортеги, принесшей ему мировую известность, стало «Восстание масс» (1930).

Хосе Ортега-и-Гассет

Больше четверти века начиная с 1910 г. Ортега читал курс метафизики в Мадридском университете. Его лекции привлекали внимание многих современников. Студенты из различных стран Европы приезжали к нему на кафедру. В 1936 г. с началом гражданской войны Ортега надолго покидает Испанию и возвращается на родину только в 1946 г.

Работы философа переведены на многие языки мира. Великолепный стиль, острая постановка актуальнейших проблем современности, страстное отстаивание выдвигаемых идей и эссеистическая форма изложения не оставляют читателей равнодушными. В центре исследования Ортеги находится индивидуальная жизнь человека. Хотя философ не оставил систематизированных работ о человеке, но по его многочисленным публикациям можно составить достаточно цельное представление о взглядах испанского мыслителя на данную проблему. В первую очередь Ортега пытается понять, как человек может утвердить себя в мире. Эта фундаментальная проблема расщепляется у него на ряд частных вопросов, высвечивающих различные ее грани: какая жизнь может быть признана достойной человека? Что определяет тип личности? Какое место занимают культура и социальные институты в жизни индивида? Испанского философа интересует исторический характер бытия человека. Примечательно, что он признает не только влияние определенной эпохи на человека, но и влияние конкретного типа личности на историческую эпоху. Величайшей заслугой мыслителя является глубокий анализ человека индустриального общества.

Ключевыми понятиями, характеризующими природу человека, в философии Ортеги становятся понятия жизни и мира. Испанский мыслитель не дает строгого определения понятия «жизнь», он использует для описания этого феномена литературно-художественные приемы. Такой подход позволяет показать многозначность данного понятия и выявить существенные признаки жизни. Для Ортеги жизнь есть прежде всего великая драма, разыгрываемая человеком. Первозданная жизненная сила людей, полагает философ, определяет конфигурацию исторических событий. Она проявляется в форме направленной активности, которая и составляет бытие человека. Динамизм и незавершенность бытия человека свидетельствуют о том, что сущностью жизни является время, тогда как неизменность, стабильность и косность тождественны смерти.

Ортега подвергает критике классический идеализм, показывает ограниченность рационалистического объяснения сущего. Рационализм не считается с человеческой субъективностью, жизнь человека выпадает из поля его зрения. На первый план выходит познавательная деятельность, а спонтанные проявления бытия человека остаются скрытыми. Такой подход порождает механистическую картину мира с упрощенным пониманием человека, сводящим все многообразие человеческой активности к ее внешним проявлениям.

Не соглашается испанский философ и с материалистическим объяснением сущности человека. Он полагает, что телесно-вещественная сторона жизни не имеет для существования личности принципиального значения. К тому же на материалистической основе трудно объяснить духовную сторону человеческого бытия. Материальное и идеальное измерения человека есть лишь отдельные проявления жизни.

Философ рассматривает разум в контексте человеческого существования, связывает его с феноменом жизни. Исходя из этого он называет свое учение «рациовитализм» (от лат. ratio – разум и vita – жизнь). Ортега придерживается инструментального подхода к пониманию разума, полагает, что разум не самостоятелен, поскольку является лишь средством утверждения жизни.

Ортега-и-Гассет отмечает, что человек всегда находится в определенных обстоятельствах, с которыми он не может не считаться. Но они вовсе не есть нечто самодовлеющее. Человек выбирает, как ему поступить. Именно ему принадлежит монопольное право решения. «Мы не выброшены в мир, как пуля из ружья, которая летит по точно предначертанной траектории, – пишет философ. – Совсем наоборот: выбрасывая нас в этот мир, судьба дает нам на выбор несколько траекторий и тем самым заставляет нас выбирать одни из них. Даже когда мы в полном отчаянии говорим: «Будь, что будет!» – даже и тут мы принимаем решение»[284]. Временной характер жизни человека согласно Ортеге, проявляется, прежде всего, в ее историчности. Этим объясняется то исключительно большое значение, которое философ придает культуре. Ведь для человека первостепенное значение имеет перспектива. Настоящее уже есть и его изменить нельзя. А вот будущее остается открытым, оно зависит от нас. Мы ставим цели и реализуем их, поэтому жизнь есть творчество, а человек оказывается существом действующим.

Ортега стремится показать, как в разные исторические эпохи и в разных социокультурных обстоятельствах меняется система жизненных ценностей, обеспечивающая самоопределение человека в конкретных исторических условиях. Так, он рассуждает о «немецкой душе» и «южной душе» (испанцы, итальянцы). Немцам присуще чувство самодостаточности, их отличает ясность разума и замкнутость характера. Между тем южанам, свойственна общительность, социальность и чувство близости к природе.

В созидании будущего значительную роль испанский философ отводит разуму. С точки зрения Ортеги, разум есть самоистолкование жизни. С его помощью формируется мир, который философ понимает весьма своеобразно. Для него мир есть система жизненных смыслов, заключающих в себе ценности. По сути речь идет о мировоззрении, ориентирующем нас в действительности. Видное место в системе мировоззрения принадлежит нормам, организующим и упорядочивающим наше поведение. Человек, пренебрегающий культурными нормами, похож, по мнению Ортеги, на взбесившегося дикаря.

Испанского философа глубоко волнует положение человека в современном обществе, претерпевающем глубочайший кризис. Это кризис мировоззренческих основ бытия людей, которые утратили ориентиры, не знают, что думать о мире, а посему и не ведают, что делать. «Западный человек, – пишет философ, – заболел ярко выраженной дезориентацией, не зная больше, по каким звездам жить»[285]. Причину этого Ортега видит в резкой смене прежней структуры жизни. Раньше весьма ограниченные блага доставались людям упорным и тяжелым трудом. Люди всю жизнь были окружены разными запретами и ограничениями. Но с XIX в. положение меняется: блага становится добывать все легче, рушатся прежние запреты и это радикально меняет тип человека. Выводы Ортеги, конечно, небезосновательны. Но дело видимо, не только в указываемой им причине. П.П. Гайденко справедливо отмечает, что «старые нормы и обычаи, традиционные ценности, в том числе и религиозные, оказались разрушенными, а новые, созданные просветительской идеологией и опиравшиеся прежде всего на науку… заменить их не могли»[286].

Самым существенным результатом произошедших перемен Ортега считает выход на арену новейшей европейской истории «человека массы». Его приход оказал колоссальное многостороннее воздействие на общество, предопределив кризис последного. Что же представляет собой этот тип человека? Ортега не связывает его с определенной классовой принадлежностью: это не обязательно рабочий, такой тип распространен и среди буржуазии или потомственного дворянства. Философ так характеризует этот тип: «Человек массы – это тот, кто не ощущает в себе никакого особого дара или отличия от всех, хорошего или дурного, кто чувствует, что он – «точь-в-точь», как все «остальные», и притом нисколько этим не огорчен, наоборот, счастлив чувствовать себя таким же, как все»[287].

Таким образом, «человек массы» оказывается весьма заурядным, средним или, точнее, усредненным индивидом. Он – продукт социокультурной нивелировки людей. Похожими становятся человеческие судьбы, выравниваются культурные особенности разных социальных классов, стираются различия в поведении мужчин и женщин, в жизни обитателей различных стран и континентов.

Человеку массы Ортега противопоставляет развитую индивидуальность, которая отличается, прежде всего, духовным превосходством. Такому типу присущи высокая требовательность к себе, следование долгу, самодисциплина. Очевидно, лучшим будет не тот, кто действует под влиянием аффектов и для кого важнее всего собственная корысть, а тот, кто уважает нормы культуры и с пониманием относится к интересам другого человека.

Опасность для общества Ортега видит в том, что у человека массы преобладают низменные вожделения, без каких-либо социально значимых ограничителей. Человек массы не испытывает никакой благодарности по отношению ко всему, что дает ему жизненные блага, ведет себя как избалованный ребенок, формируя своим поведением культ силы и вседозволенности. Не обременяя себя никакими сомнениями, человек массы проникает во все сферы жизнедеятельности, существенно понижая уровень культуры общества. Мысли философа во многом оказались пророческими. Он фактически предугадал приход тоталитарных режимов, где первые роли стали играть люди с весьма посредственными способностями, но с неуемной жаждой власти.

Ортега отмечает, что «омассовленный» человек не понимает подлинной роли государства, в котором он видит некую анонимную силу. Ему неведомо, что государство – это человеческое творение, создаваемое для определенных целей. Государство отчуждается от общества и превращается в средство удовлетворения партикулярных интересов. «Вот величайшая опасность, угрожающая сейчас цивилизации: подчинение всей жизни государству, вмешательство его во все области, поглощение всей общественной спонтанной инициативы государственной властью, – замечает философ, – а значит, уничтожение исторической самодеятельности общества, которая в конечном счете поддерживает, питает и движет судьбы человечества»[288]. Человек массы при любых затруднениях склонен требовать вмешательства государства, что ведет к всеохватывающей бюрократизации жизни. Государство начинает подавлять индивида, превращая его в безликую часть социального механизма. Ортега убежден, что бюрократ – это безответственный и безынициативный человек, который все делает по указанию свыше. Страх перед принятием решения он прикрывает именем организации, которую представляет. Его отличают бессердечие, грубость и жестокость.

Таким образом, взгляд Ортеги-и-Гассета на общество носит элитарный характер. Условием стабильности общества и развития духовности он признает лидирующее положение творческого меньшинства. Омассовление общества ведет к его упадку, при котором обедняются потребности, упрощается управление, дегуманизируется духовная жизнь. Испанский философ выявил и описал некоторые реальные тенденции, присущие индустриальному обществу на завершающей стадии его развития. Вместе с тем, увлекшись идеей обновления культуры, он явно недооценивал роль традиций, в которых сконцентрирован опыт развития человечества и которые служат серьезным основанием устойчивости общества. Неправомерным представляется также слабое внимание Ортега к материально-природной стороне человеческой жизни, без развития которой невозможна полноценная духовная жизнь. Идеи Ортега-и-Гассета имеют сейчас особо важное значение для Беларуси и других стран СНГ, которые находятся в процессе интенсивного поиска оптимальной стратегии цивилизационного развития.

Жан Поль Сартр

Жан Поль Сартр о сущности свободных человеческих действий. Философское и литературное творчество французского исследователя Ж.П. Сартра, пожалуй, наиболее рельефно и полно передает характер экзистенциалистского понимания человека и мира. В его работах получает дальнейшее развитие поставленная М. Хайдеггером проблема специфики человеческого бытия. Отталкиваясь от введенного Э. Гуссерлем понятия интенциональности, Сартр обстоятельно исследует тему направленной активности человека. При этом он не только переосмысливает многие положения классической философии, прежде всего основополагающие идеи Р. Декарта и И. Канта относительно роли разума в жизнедеятельности людей, но и открывает новые горизонты в творчестве своих современников – Хайдеггера, Гуссерля, Бергсона. Центральное место в его философских размышлениях занимает проблема суверенности поступков человека. Ее решение порождает философские построения и литературные сюжеты, касающиеся онтологического статуса личности, смысла человеческого существования, характера свободы, соотношения дорассудочных и сознательных форм самоопределения человека. Итогом философских исканий Сартра стало появление совершенно самостоятельной экзистенциалистской теории.

Сартр окончил Высшую нормальную школу в Париже, получил философское образование. С 1929 по 1944 г. с небольшим перерывом он преподавал философию в различных лицеях Франции, позднее полностью сосредоточился на литературной работе.

Основные положения, раскрывающие механизм самоопределения и самореализации личности, изложены Сартром в докторской диссертации «Бытие и Ничто» (1943), которую нередко называют «Библией французского экзистенциализма». Серьезные смысложизненные проблемы решаются им также в философских сочинениях «Воображаемое» (1940), «Экзистенциализм – это гуманизм» (1946) и «Критика диалектического разума» (1960). Для описания состояния одиночества, отчуждения человека от мира, абсурдности бытия, свободы самовыражения и неизбежности выбора поступка Сартр весьма удачно использует различные литературные жанры. Роман «Тошнота» (1938), пьесы «Мухи» (1943), «Дьявол и Господь Бог» (1951), целый ряд рассказов и эссе Сартра полны сюжетов, иллюстрирующих базовые положения его теории.

Сартр подчеркивает, что экзистенциализм есть учение о действии[289]. Фундаментальность проблемы действия людей французский философ выводит из специфики нашего существования, которую видит в принципиальной незаданности бытия человека. Он отрицает правомерность сугубо материалистического истолкования человека на том основании, что оно пытается объяснить поступки людей внешнепредметным образом, оставляя за скобками способность человека чувствовать, переживать, желать, обладать намерениями и стремиться к их осуществлению. Нетрудно заметить, что основным недостатком материалистической трактовки человеческой активности Сартр признает отсутствие в ней субъективной компоненты. Соглашаясь с тем, что сложившиеся обстоятельства образуют внешние условия нашего существования, философ категорически утверждает, что реальные явления вне контекста субъективного мира людей не определяют характера совершаемых человеческих поступков.

Но Сартр не приемлет также и веками доминировавшую в ново-европейской культуре идеалистическую концепцию человеческих действий, согласно которой наши поступки совершенно прозрачны для разума, способного контролировать их на всех стадиях – от замысла до заключительных операций. Сартр согласен с Гуссерлем в том, что научный рационализм имеет достаточно ограниченную сферу применения. Распространенные в естествознании методы идеализации, абстрагирования и формализации, лежащие в основе построения моделей природных объектов, при перенесении их в область человековедения порождают унылые схематические образы, весьма далекие от реалий динамичной, постоянно меняющейся жизни людей. Деятельная сущность человека несравненно полнее постигается философией, литературой и искусством, которые опираются на методы феноменологии, напрямую выражающие наши желания и стремления, наши мотивы и намерения. Существенно то, что эти субъективные проявления рассматриваются в единстве с сопутствующими им обстоятельствами. При таком подходе становится ясно, что будущее человека не предзадано. Оно во многом неопределенно – ведь за нами сохраняются привилегия выбора образа действий и сила решения. Мы сами выстраиваем собственную жизнь.

Для сартровской концепции человеческих действий показательна открыто обозначенная атеистическая позиция. Философ отказывается не только от идеи предметной заданности бытия людей, но и вообще от любых абсолютов, определяющих наше поведение извне. Таким образом, человек остается наедине с миром. Природная действительность не способна обеспечить ему устойчивое существование. Этого не мог бы сделать также Бог, если бы он и существовал. Следовательно, тезис мыслителей Нового времени о некоей изначальной и неизменной природе человека оказывается неверным. Человек обречен самостоятельно обустраивать свой мир, ему неведом финал собственной жизни, которая полна неожиданных приключений и преподносит немало сюрпризов, порой самых невероятных.

Чтобы показать бесконечное многообразие факторов, образующих человеческую жизнь, активным центром которой является личность с ее сознанием, Сартр использует феноменологию. Важнейшей своей задачей философ считает обнаружение смысла существования человека. Он убежден, что смысл возникает при вхождении индивида в определенную ситуацию и интерпретации последней в контексте бытия личности и возможных перспектив деятельности. Вполне понятно, что смысл оказывается очень подвижным образованием: он меняется в зависимости от различного соотношения мотивов деятельности и обстоятельств. В статье «Экзистенциализм – это гуманизм» философ приводит пример трудного пути поисков смысла и принятия решения одним из его учеников. Во время оккупации Франции юноша оказался перед выбором – то ли быть возле матери, которая остро нуждалась в его помощи, то ли уехать в Англию и бороться с фашизмом, как велит гражданский долг. Драматизм ситуации состоял в том, что варианты выбора были взаимоисключающими.

Итак, французский философ кладет в основу теории человеческих действий следующие феноменологические принципы: человек является существом незавершенным и открытым; наше сознание интенционально: оно всегда направлено на какой-либо конкретный объект; всякий объект первоначально нам дан непосредственно через включение в ситуацию, в которой находимся и мы сами; все наши действия носят осознанный характер.

Убедившись в несостоятельности положения о незыблемости человеческой натуры, Сартр разрабатывает динамическую концепцию человека. Личность использует эмпирическую реальность в качестве сырого материала. Как им распорядиться и что из него можно извлечь, зависит от субъективных качеств человека. Для жителя средневековой Европы нефть была всего лишь грязной дурно пахнущей жидкостью, а для современного ее обитателя она – основной источник энергии и незаменимое средство химической промышленности. Вот почему качественное обновление сознания, проделывающего трещины в бытии и создающего из обломков старого мира новые мысленные конструкции, рассматривается Сартром как яркое свидетельство незавершенности личности. Человек открыт для формирования новых индивидуальных качеств.

Интенциональность связывает сознание личности с различными феноменами человеческого бытия – беспокойством, неудовлетворенностью, одиночеством и т. п., в которых проявляется и внешний, и предметный мир. Благодаря интенциональности, контролируемой личностью, устанавливаются отношения сознания со значимыми для индивида эмпирическими явлениями. Тем самым интенциональность сознания создает предпосылки для преодоления людьми конкретной ситуации и выхода вовне.

Для Сартра принципиально важной является способность человека трактовать вовлекаемые в поле деятельности предметы, явления и события в контексте открывающихся возможностей самореализации. Мы переоцениваем прошлое и интерпретируем настоящее, увязывая их понимание с решением назревших задач. В ходе интерпретации выявляются социальные роли и культурные функции вещей, процессов и событий. Они обнаруживают свою способность быть то условиями, то предметами, то средствами, то целями наших действий. Тем самым объективные явления обретают смысл и становятся частью нашего субъективного мира.

Сознание и феномены бытия оказываются двумя полюсами человеческого отношения к миру. В соответствии с целями и намерениями индивида сознание избирательно ориентируется на значимые явления действительности. В свою очередь, элементами сознания становятся переживания людьми своего бытия в мире, которые предстают в виде эмоций: радости или огорчения, восторга или отвращения, любви или ненависти и т. п. Такие размышления приводят Сартра к выводу об относительности раздвоения сущего на субъект и объект.

Большой интерес представляет в связи с этим новое понимание Сартром человека как агента действия. Сартр не просто углубляет представление об автономии человека, укоренившееся в новоевропейской культуре. Французский мыслитель решительно порывает с идеей жесткого расщепления мира на субъективную и объективную реальность, которая в предельно острой форме была выражена Р. Декартом. Сартр возражает против дуалистического разделения Декартом сущего на никак не связанные между собой материю и дух. Выступает он и против односторонней ориентации действий на образы одной лишь научной рациональности. Сартр показывает огромное значение для определения жизненной позиции человека дорефлексивных форм психики, складывающихся в результате непосредственного контакта с действительностью. При таком подходе не надо, например, размышлять о том, что такое карандаш: следует воспринимать этот предмет таким, каким он предстает в процессе использования. На первый план выдвигается смысловая сторона предмета, связанная с внутренними мотивами нашего поведения.

Следовательно, человек уже не просто индивид, действия которого определяются внешней логикой вещей, воспринятой им субъективно. Он – агент свободных действий, которые выстраиваются в соответствии с его пониманием ситуации, накопленным опытом, приобретенными навыками и поставленными целями. Огромное значение непосредственного отношения человека к миру Сартр видит в осознании индивидом себя как целостной личности, способной на самостоятельные поступки. В отличие от классической философии Сартр учитывает индивидуально-мировоззренческую сторону личности, не только придающую индивиду характер свободно действующего субъекта, поступки которого носят осмысленный характер, но и соединяющую его с миром. Именно мировоззренческо-смысловая структура сознания личности позволяет человеку держать все нити мира в своих руках.

Вместе с тем философ понимает, что связь человека с миром всегда оказывается проблематичной. Мир как бытие-в-себе есть некое безрассудное молчание. Обстоятельства, в которые забрасывается человек, случайны для данного индивида. Естественно, чтобы налаживать и поддерживать отношения с миром, надо прилагать постоянные усилия. При неудачно избранной модели поведения и неадекватных действиях мир оказывается чуждым и даже враждебным людям. Поэтому они часто вынуждены восставать против обстоятельств, утверждая свое право на достойную жизнь. Понятно, что у человека никогда нет гарантий благополучного исхода дела, он всегда рискует. Но зато человек обладает величайшим даром привносить в мир смысл. Люди способны создавать ценностно-смысловые основания своих действий, превращая мир-в-себе в мир-для-нас, что означает преодоление неблагоприятных обстоятельств и выход в иную реальность. Причем дело не ограничивается лишь внешним обустройством жизненного мира. Одновременно происходит преображение самого человека: у него появляется новый опыт, его существование обогащается неизвестным прежде смыслом, он становится мудрее.

Сартр разрабатывает теорию человеческих действий, которая радикально отличается от классической. Существенным ее элементом является идея принципиальной неопределенности развития событий. Почти невозможно однозначно предугадать исход ситуации. В лучшем случае мы способны лишь развернуть веер возможных сценариев будущего. Для Сартра характерно также признание решающей роли человека в выборе вектора действия и определении содержания выполняемых операций. Разве мы не выбираем профессию и место работы? Разве не зависит качество нашего труда от приобретенных знаний, накопленного опыта и сформированных навыков?

Вслед за М. Хайдеггером Сартр различает подлинное и неподлинное существование человека. В первом случае действия индивида самостоятельны, во втором они детерминированы внешним образом. Здесь французский мыслитель сталкивается с фундаментальной философской проблемой соотношения свободы и необходимости в действиях людей. Свободу философ рассматривает как важнейшее условие специфического отношения человека к миру, в ходе которого происходит объективация, опредмечивание субъективных сил индивида. Свобода для Сартра означает прежде всего выбор самим субъектом предмета, целей и характера действий. Нетрудно заметить, что речь у него идет о свободе, связанной с актуальными наличными действиями.

Между тем внешняя детерминация действий, носящая необходимый характер, связывается философом с процессом отчуждения человека от природы, общества и самого себя. В мире господствуют каузальные связи и отношения. Но человек благодаря своей свободе выпадает из них. Сартр обстоятельно исследует различные аспекты отчуждения. Он пишет, в частности, о внеположности вещей человеку. Если человеку не удалось найти смысловую связь с предметами, то они становятся для него непреодолимым барьером, кладут предел его действиям.

Отчужденный характер могут принимать не только естественные вещи и искусственные предметы, но и разные социальные структуры – экономика, государство, коллективные формы быта и пр. Наконец, отчуждаться могут и различные духовные образования – продуцируемые СМИ социальные мифы, стандартизированные образцы поведения, всевозможные идеологические клише типа «простой человек», «светлое будущее». Отчуждение вещей, социальных институтов и духовных явлений от человека создает в его воображении рваную картину мира, делает его сознание фрагментарным.

Критика Сартром практики отчуждения человека от мира во многом оправдана и справедлива. Философ верно подмечает, что отчуждение ведет к деперсонализации личности, лишает ее духовности и превращает в массовое существо, слепо подчиняющееся навязываемым правилам и нормам поведения. Вместе с тем очевидно, что философ неправомерно разводит свободу и необходимость. Разумеется, обстоятельства, носящие необходимый характер, не определяют однозначно, что мы будем делать. Верно и то, что эти обстоятельства могут возводить преграды на пути наших действий. Но кто станет спорить с тем, что объективные обстоятельства открывают определенные, притом различные возможности проявления нашей активности? А ведь тем самым они уже очерчивают внешние условия нашего выбора и действия. Без наличия в данной местности больших запасов минералов не создашь горнодобывающее производство. Пилотом можно стать только тогда, когда есть авиация. Впрочем, Сартр сам отмечал, что отчуждение, хотя и является постоянным спутником человечества, всегда возникает в определенных условиях.

Уже Аристотелю было известно, что человек есть существо социальное. Развитие философии и частнонаучного знания убедительно доказало, что вне социально-культурной среды человек вообще не может стать личностью. Усвоение выработанных прошлыми поколениями норм и правил поведения, овладение жизненными принципами, ассимиляция идеалов и профессиональная подготовка являются непременным условием формирования индивидуальных качеств человека. Очевидно, индивидуальная свобода человека реализуется в рамках необходимости, определяющей спектр возможных действий в данных условиях. А вот решать, какую альтернативу предпочесть, безусловно, предстоит самому человеку.

Обстоятельства отнюдь не являются всего лишь индифферентным фоном свободных действий. Мы всегда находимся в той или иной природной и социальной среде. Ее невозможно игнорировать. Она создает объективные предпосылки свободы и влияет на степень ее проявленности. Нарушение объективных пределов наших действий превращает свободу в произвол.

Увлекшись анализом экзистенциальных аспектов человеческих поступков, Сартр порой не замечает обратного влияния объективных условий бытия людей на их действия. Между тем выясняется, что каждая сфера человеческого бытия относительно самостоятельна. Волевое вторжение в ее функционирование может привести к разбалансировке всей системы жизнедеятельности человека. Личность может действовать достаточно свободно, лишь согласовывая свое поведение с функционированием каждой сферы своего бытия.

Итак, Сартр доказывает, что люди организуют свои действия, сообразуясь со значимостью явлений для них. Они переживают свою встречу с миром, постигая таким образом смысл явлений. Их радуют достигнутые успехи и огорчают неудачи. Их беспокоит состояние экономики и культуры. В переживаниях личности философ открывает субъективную составляющую ценностной мотивации поступков.

Несмотря на то что в учении Сартра фактически отсутствует предметная сторона ценностей, ему удалось раскрыть некоторые источники человеческой активности. Лишенный внешних опор и вынужденный отвечать на вызовы среды, человек постоянно перестраивает себя, совершенствует свою духовную структуру. Поэтому «человек есть не что иное, как его проект самого себя»[290]. Это высказывание вовсе не означает примирение Сартра с проективным характером новоевропейской культуры. Разница принципиальная. В Новое время в Западной Европе восторжествовала волюнтаристская парадигма человеческой активности, ориентирующая на внешнюю экспансию, на покорение и подчинение природы и полный контроль над социальными процессами. Между тем французский мыслитель рассуждает прежде всего о внутренней трансформации самого человека и лишь затем о преодолении обстоятельств.

Сартр развивает идею Хайдеггера о том, что существование человека предшествует его сущности. Показательны следующие слова французского философа: «Для экзистенциалиста человек потому не поддается определению, что поначалу ничего собой не представляет. Человеком он становится лишь впоследствии, причем таким человеком, каким он сделает себя сам»[291]. Философ рассуждает, что личность не есть мох, плесень или цветная капуста; ей присуще эмоциональное переживание своей устремленности в будущее. Переживания свидетельствуют о неудовлетворенности индивида настоящим и побуждают его проецировать себя в будущее. Стремление к обновлению своего бытия выявляет себя, например, в чувстве тревоги или страха.

Сартр приходит к принципиальному для экзистенциализма выводу о том, что человек – это совсем не то, что в нем есть, а то, чем он может стать. В сказанном легко увидеть признание динамичной природы человека. Он различает эмпирическую и трансцендентальную стороны бытия человека, т. е. фактичность и процессуальность, связанные с творческим перевоссозданием человеком своего бытия. Философ подчеркивает, что осознанные действия человека как специфическая форма бытия не могут не носить свободного характера. Во-первых, телесно-природная организация индивида не содержит никаких априорных форм активности. Во-вторых, субъективная мотивация действий неизбежно ставит человека перед выбором альтернатив. «Выбор возможен в одном направлении, но невозможно не выбирать, – отмечает философ. – Я всегда могу выбрать, но я должен знать, что даже в том случае, если ничего не выбираю, тем самым я все-таки выбираю»[292].

Свобода оказывается конституирующим фактором человеческих действий. Человек обречен на нее, ведь он не может не выбирать. Но это означает и то, что человек возлагает на себя величайшее бремя ответственности. Согласно учению Сартра, предпочтение индивидом какой-либо альтернативы означает, что человек выбирает в первую очередь свой образ жизни, правила и нормы своего поведения. Значит, он несет перед самим собой ответственность за все последствия. Масштаб избранной человеком свободы оказывается важнейшим критерием оценки его индивидуальности и самостоятельности. Слабого человека свобода пугает, сильному она дает возможность само-осуществления.

Коль человек свободен изначально, то его вечный удел – покидать собственные пределы и терять вовне свою былую сущность, обретая, однако, при этом новое качество. Так Сартр понимает процесс трансцендирования. Это один из центральных моментов его учения.

Начальным этапом трансцендирования личности, по Сартру, является процесс неантизации (от фр. neant – ничто, небытие), под которым понимается мысленная организация бытия в свете предполагаемого отрицания настоящего. Переход к новому бытию связывается с пограничной, т. е. кризисной, ситуацией, когда происходит отказ от прежних ценностей и умирают старые формы человеческого существования. Новые же ценности и формы существования еще только рождаются. Погруженный в гущу трагических событий новейшей истории, Сартр рассуждает об отрицании сознанием настоящего и конструировании воображением будущего. Смена ценностей инициирует процесс трансцендирования. Осмысление личностью значимости своего перехода в новое состояние становится катализатором ее творческой активности.

Завершающим этапом трансцендирования является духовное обогащение личности и формирование новой реальности. Однако произошедшие перемены неизбежно порождают новые проблемы, приводят к очередному столкновению человека с миром, к стремлению возвыситься над новыми обстоятельствами. Но для этого нужны иные интеллектуальные, нравственные и волевые качества. Поэтому вся жизнь человека есть борьба не только с обстоятельствами, но и с самим собой. Да, эта борьба тяжела, жестока, драматична, но она открывает замечательную перспективу постоянного совершенствования личности. Отвечая на упреки оппонентов в том, что он выводит в литературных произведениях людей вялых, слабых и трусливых, а посему является пессимистом, Сартр заявляет, что «экзистенциализм – это оптимизм».

Поздний Сартр в «Критике диалектического разума» предпринимает попытку синтеза марксизма и экзистенциализма, цель которой видит в привнесении в марксистскую философию истории, которую оценивает как «непреходящую философию нашего времени», индивидуального человеческого измерения. Такая эволюция тем более показательна, что в начале своего творческого пути Сартр противопоставлял экзистенциализм учению Маркса, видел в нем «единственную реальную альтернативу» марксизму. В «Критике диалектического разума» Маркс трактуется как мыслитель, который посредством синтеза преодолел односторонний характер философии Гегеля, вычеркнувшего из истории отдельную личность с ее неповторимым внутренним миром, и учения Кьеркегора, анализировавшего бытие этой личности вне каких-либо законов общественного развития. Нетрудно заметить, что подобная интерпретация марксизма носит весьма вольный характер, Сартр приписывает Марксу собственные взгляды. Объект исследования французского философа – единый мировой исторический процесс, «процесс тотализации». Экзистенция, которую Сартр именует теперь «индивидуальной практикой», опосредованная коллективным трудом или, по определению Сартра, «органической практикой», последовательно «тотализируется», образуя в конечном счете историю. Сартровская попытка синтеза экзистенциалистской концепции человека-проекта и феноменологии, с одной стороны, и марксистско-гегельянской традиции – с другой, в целом оказалась непоследовательной и неудачной, причем это отмечалось как поклонниками французского философа, так и его критиками, включая ортодоксальных марксистов. Вместе с тем нельзя отрицать гуманистической направленности философских исканий Сартра, оригинальности его теоретических построений.

Акцентируя внимание на социальной значимости индивидуального человеческого выбора, Сартр последовательно отстаивал изначальную «ангажированность» философов и литераторов, их вовлеченность в общественно-исторический процесс и высокую степень ответственности. Мыслитель активно участвовал в общественной жизни Франции, реализуя собственный тезис о том, что «все есть политика». Разочаровавшись в опыте построения социализма в СССР, поздний Сартр склоняется к более радикальным вариантам марксистской идеологии, в частности к маоизму, поддерживает левую студенческую молодежь во время беспорядков 1968 г. и т. п.

Несмотря на все свои противоречия и неудачи – философские, идеологические, литературные, – Сартр остается одним из крупнейших мыслителей прошлого столетия, личностью, во многом определившей развитие европейской философии и литературы во второй половине XX в.

Философия Альбера Камю. Творчество блистательного французского мыслителя А. Камю приоткрыло покровы тайн нашей жизни и смерти, высветило различные грани проблемы сохранения человеческого достоинства, описало счастье слияния человека с природой и безутешное горе его выпадения из общества. Сюжетно-тематическая линия творчества Камю убедительно свидетельствует о ее экзистенциальной направленности. Недаром многие исследователи причисляют его к классикам экзистенциализма. Делается это несмотря на то, что он порой резко критиковал взгляды на человека других представителей данного течения.

Альбер Камю

В центре внимания писателя находится фундаментальная проблема смысла человеческого бытия. Не секрет, что она столь же стара, как и само человечество. Давно известно, что только жизнь, наполненная смыслом, зажигает путеводные звезды на небосклоне человеческих судеб, только осмысленное существование мобилизует творческую энергию человека. Но в XX в. – при жизни Камю – вечная проблема смысла человеческого существования приобрела не только небывалую остроту, но и новый облик: как жить, когда нет никаких гарантий самоосуществления личности, когда призрачными становятся все наши надежды? Талантливый литератор с уникальным складом философского мышления Альбер Камю надолго стал властителем дум читающей публики. Получил он и официальное признание: в 1957 г. его литературное творчество было отмечено Нобелевской премией. Однако путь писателя к успеху не был легким. Творческая биография Камю неразрывно связана с его личной судьбой. Выдвинутые им идеи – это не просто плод кабинетных размышлений, они глубоко пережиты мыслителем. Камю родился в семье сельскохозяйственных рабочих в небольшом алжирском городке. Отец Камю погиб на войне, когда ребенку был всего лишь год. Мать работала прачкой. Семья жила в крайней бедности.

После окончания начальной школы Альберу Камю как одаренному ученику назначают стипендию для обучения в лицее. Будущий писатель успешно его заканчивает и поступает на философско-исторический факультет Алжирского университета.

Судьба, однако, не баловала Камю. Он заболел туберкулезом. Тяжелый недуг не позволил ему заняться преподавательской деятельностью. Распался его первый брак. Еще в студенческие годы Камю вступил в коммунистическую партию, однако реальная практика партийной деятельности разочаровала молодого человека, и он вскоре покинул ряды этой организации. Во время войны Камю активно участвовал во французском Сопротивлении. Находясь на гребне общественного признания, в 1960 г. он погиб в автомобильной катастрофе.

А. Камю был щедро наделен разносторонними дарованиями. Он не только талантливый философ, но и замечательный прозаик, драматург, эссеист. Проницательный и гибкий ум, чуткая совесть, глубокое знание истории культуры и философии, богатый жизненный опыт стали основой сделанных французским мыслителем фундаментальных философских обобщений и выводов о принципиальных особенностях нашей эпохи, об истоках духовного кризиса индустриального общества, о трагической судьбе человека, захваченного социальным ураганом, о сохранении личностью своей идентичности.

Философ умело пользуется художественной формой для передачи своего мировосприятия. При этом Камю не стремится к точности определений, в его работах нет строгого понятийного анализа, отличающего академические исследования. Порой он допускает даже ошибки в передаче воззрений отдельных авторов. Но благодаря интуитивно верному схватыванию ситуации, широкому арсеналу используемых художественных средств, оригинальности мышления и четко выраженной авторский позиции его мысли достигают большой убедительности.

Творческий путь Камю можно условно разделить на три периода. В ранний период разговор с читателем идет о физическом единении человека с природой. Средний период характеризуется анализом абсурдности существования личности, несовпадения сознательно предпринимаемых действий с объективной логикой мира. Наконец, поздний период посвящен бунту человека против антигуманных условий бытия. Все три периода тематически объединены идеей смысла жизни. В ранних художественных произведениях Камю собственно философский аспект выражен достаточно слабо. Тема абсурда разрабатывается в повести «Посторонний» (1942), философском эссе «Миф о Сизифе» (1942) и пьесе «Каллигула» (1945), тема бунта нашла отражение в романе «Чума» (1947), пьесе «Праведники» (1949) и эссе «Бунтующий человек» (1951).

Формирование философских воззрений Камю проходило под влиянием Кьеркегора, Толстого, Достоевского, Ницше, Гуссерля, Хайдеггера, Сартра и других мыслителей. Это сказалось на трактовке им некоторых сквозных экзистенциальных проблем – сущности и существования человека, любви и ненависти, страха и радости, вины и ответственности, отчуждения и гармонии, одиночества и солидарности. Ряд выдвинутых другими мыслителями идей подвергается Камю дальнейшей углубленной и всесторонней разработке. В частности, это касается идеи абсурда, которая встречается еще в сочинениях Кьеркегора. Камю сделал ее предметом специального исследования: «Миф о Сизифе» – одно из его центральных философских произведений – имеет подзаголовок «Эссе об абсурде».

Различные экзистенциальные идеи служат Камю средством прояснения центральной для его творчества проблемы смысла жизни. Писатель прекрасно понимает, что в человеке скрыт бездонный резервуар деятельной энергии. Но она высвобождается лишь тогда, когда жизнь человека обретает смысл. «Потому вопрос о смысле жизни я считаю самым неотложным из всех вопросов»[293], – заявляет Камю.

Помещение писателем проблемы смысла жизни в центр философского анализа отнюдь не случайно. Вплоть до Нового времени смыслообразующим стержнем человеческих поступков был Бог. Но в душе человека индустриального общества Бог умер. Пала тысячелетняя духовная опора. На обезбоженной земле всю ответственность за происходящее берет на себя человек, но он не выдерживает испытания этой ответственностью. Войны, лицемерие бюрократии, господство посредственности, девальвация нравственных ценностей, вырождение искусства становятся зримыми признаками наступления социального хаоса Современная цивилизация истощилась, а мир оказался безразличным к человеку. Жизненно важной становится способность человека к самоутверждению.

Но французский философ не согласен с Ницше в том, что самоутверждение человека должно совершаться любой ценой. Писатель осознает, что на руинах культуры не построишь общества, где человеку будет уютно и безопасно. Говоря нет, мы должны тут же сказать да. Камю против утешительных иллюзий христианства – они оставляют человека беззащитным перед лицом реальных трудностей и опасностей. Он отрицает также философские представления о социально однородном обществе, поскольку они противоречат объективным тенденциям развития социальной структуры и дают ложные ориентиры. Но нельзя отбрасывать возвышающие людей гуманистические идеалы, нельзя пренебрегать и телесной природой человека. Человек един, тело и дух неделимы.

Поиски смысла жизни связываются Камю с необходимостью постоянного самоопределения в потоке перемен. Человек смертен, каждое его действие исключает возможность других, бытие мира бесконечно. Осознание этого требует от нас постановки целей, умения различать добро и зло и правильно оценивать события, чтобы найти свое место в жизни. Вот почему высказывание Камю «есть лишь одна по-настоящему философская проблема – проблема самоубийства»[294] никак не рассчитано на эпатаж. Писатель утверждает, что надо всегда выбирать жизнь. Смерть не решает наших проблем, она означает уклонение от них. Только в активной жизни мы обретаем смысл своего существования, который становится основой нашего самоутверждения.

Таким образом, писатель приходит к убеждению, что смысл нашего существования обнаруживается на грани жизни и смерти. Жизнь и смерть неразрывно связаны между собой. Человеческое существование постоянно сопровождается смертью одних вещей, идей и событий, образующих наш жизненный мир, и рождением других вещей. Смысл жизни в том и состоит, чтобы постоянно преодолевать тлен смерти. Невозможно остановить процесс превращения нашего жизненного мира в небытие, но осмысленными действиями человек вполне способен вносить порядок в мир и сохранять жизнь. Жизнь есть поток перемен, инициаторами которых являемся мы сами.

В духе экзистенциалистской традиции философ полагает, что наука не способна постичь смысл нашего существования – она занята решением других вопросов, да и не располагает необходимыми для решения столь сложной проблемы средствами. Для постижения смысла жизни неважно, сколько измерений имеет мир и вертится ли Земля вокруг Солнца. «С помощью науки можно улавливать и перечислять феномены, нисколько не приближаясь тем самым к пониманию мира. Мое знание мира не умножится, даже если мне удастся прощупать все его потаенные извилины»[295].

Смысл своего индивидуального бытия человек открывает в переживаниях. Они являются результатом нашего существования среди вещей и людей и не сводятся к субъективности. Чувства возникают непроизвольно и свидетельствуют о реальном положении человека в мире. Задача рассудка – определение наших возможностей. Ясное осознание трудностей жизни и реальных возможностей действия – условие самореализации личности в самых сложных обстоятельствах.

Обретение смысла существования Камю видит на путях изживания абсурда современной цивилизации. Предельное упрощение бытия и вульгаризация жизни – вот явные признаки погружения общества в пучину абсурда, считает философ. Их можно обнаружить везде, где предлагаются простые рецепты решения сложных вопросов – в экономике, политике, художественном творчестве и даже в речевой практике. Абсурд проявляется тогда, когда возникает противоречие между намерениями людей и реальными силами. «Если вооруженный ножом человек атакует группу автоматчиков, – пишет философ, – я считаю его действия абсурдными»[296].

Таким образом, понятие абсурда Камю использует для характеристики специфически человеческого способа бытия в мире. В этом же понятии он находит ключ к прояснению смысла нашего существования. Осмысленность и абсурдность действий исключают друг друга. Чувство абсурда указывает на утрату смысла бытия. Вместе с тем абсурд побуждает к восстановлению гармонии. Такое случается, когда мы вдруг обнаруживаем в привычных действиях ужасную рутину. «Подъем, трамвай, четыре часа в конторе или на заводе, обед, трамвай, четыре часа работы, ужин, сон; понедельник, вторник, среда, четверг, пятница, суббота, все в том же ритме – вот путь, по которому легко идти день за днем. Но однажды встает вопрос “зачем?”»[297]. Камю приходит к принципиальному выводу о том, что абсурд позволяет нам осознать свои пределы. В результате в нас просыпается жажда смысла, который только и делает людей подлинными авторами собственных поступков.

Камю считал, что проблема смысла жизни связана с отношениями личности и общества. Общество содержит набор принципов, норм и правил, регулирующих поведение индивида. Овладение ими есть процесс социализации, в ходе которой люди занимают свое место в обществе и начинают выполнять отведенные им социальные роли. Но этот процесс может принять механический характер, исключающий индивидуальное творчество. Именно тогда человек превращается в марионетку или живого робота. Подобная ситуация означает возведение социальных принципов, норм и правил в своеобразный культ. Люди забывают, что эти регуляторы не более чем средства деятельности и не являются самодостаточными. Фетишизация данных средств становится основой социальной нетерпимости и третирования инакоживущих.

Абсурдную ситуацию писатель рассматривает как результат столкновения человека и мира. Вне человека, в мире самом по себе, нет никакого абсурда. Не обнаружим мы абсурд и в человеке вне его отношения к природе, обществу и самому себе. Абсурд предполагает бытие человека в мире. Понятно, что исчезновение одной из этих сторон – человека или мира – устраняет абсурд. Самоубийца предпочитает устранить из этой ситуации себя, но оставляет в незыблемости вторую сторону – внешний мир. Поэтому Камю справедливо заявляет, что самоубийство означает примирение с ситуацией. Другой способ выхода за пределы абсурда заключается в признании некоего окончательного смысла в мироустройстве, например в Боге. Бессмыслица сохраняется и в этом случае, только она принимает завуалированный характер. Такой вариант – своего рода скачок через стены абсурда, рождающий иллюзорные надежды, но не раскрывающий смысл нашего бытия.

Французский философ решает задачу анализа пути самоопределения человека в обезбоженном мире современной цивилизации с помощью мифа о Сизифе. Его герой приговорен богами беспрестанно поднимать в гору тяжелый камень. Сизиф наказан за любовь к земной жизни и пренебрежение волей богов. Но дух героя не сломлен. Миф о Сизифе в трактовке Камю повествует о выработке индивидом сознательного отношения к себе и миру. Писатель уверен, что удел человека – нести бремя жизни, не смиряясь ни с какими обстоятельствами. Созидательная деятельность, творчество компенсируют издержки абсурда. Самоотдача человека и полнота жизни важны уже сами по себе. Камю считает Сизифа счастливым. «Одной борьбы за вершину достаточно, – пишет он, – чтобы заполнить сердце человека»[298].

Бунт Сизифа против богов – это мятеж против навязываемой судьбы. Действия героя выглядят поначалу совершенно нелепыми. Но сквозь кажущуюся бессмыслицу проступает глубокий смысл. Разве постоянно испытывая судьбу, античный персонаж не раскрывает свои силы и возможности, не проверяет оправданность различных вариантов действия? Разве он не закаляет свою волю и не укрепляет дух в борьбе с невообразимыми трудностями? Разве он не учится мобилизации сил на преодоление жизненных препятствий? В ходе активных действий в абсурдном мире человек учится решать задачи, поставленные самой жизнью, он становится личностью, формирует свой субъективный мир. Это дает ему возможность на равных вступать в диалог с объективной реальностью.

Камю показывает, что уход современной цивилизации от религиозных ценностей неизбежно приводит к проблеме свободы, которая проявляется в самоопределении и самоосуществлении человека. Другой ее стороной оказывается личная ответственность за действия. Вот почему абсурд Камю определяет как грех без Бога. Высоко оценивая индивидуальную инициативу, философ констатирует, что в отрыве от намерений и поступков других людей она будет ценностно-неопределенной.

Таким образом, предназначение личности состоит в ее свободном самоутверждении, реализующемся посредством сотворения человеком собственного мира. Камю делает принципиальный вывод, что эгоистическое поведение индивида служит неодолимым препятствием для подлинно свободных действий. Необходима солидарная борьба с абсурдной действительностью. Это определяется единством индивида и общества. В самом деле, мы живем среди строений, дорог и машин – окаменевших продуктов деятельности прошлых поколений. Политическое управление обществом, правовая система, армия, институт образования и профессиональной подготовки, нравственные идеалы и принципы также созданы нашими предшественниками и носят надындивидуальный характер. А разве можно представить себе воспитание, труд, поддержание здоровья, отдых и т. п. без кооперации и разделения функций разных людей? Однако совмещение живого процесса деятельности конкретных индивидов с отчужденными формами прошлого труда – процесс сложный и противоречивый, как и налаживание взаимоотношений с другими субъектами. В динамике таких отношений постоянно возникают абсурдные ситуации, которые регулярно преодолеваются через придание смысла человеческому существованию.

Символом солидарности Камю делает известного мифологического героя Прометея. Как и Сизиф, Прометей поднимает мятеж против несправедливого удела, но уже не своего собственного, а человечества в целом. Философ таким образом раскрывает тему перехода от индивидуального смысла жизни к общезначимому. Художественное воплощение она находит в романе «Чума», где солидарная целенаправленная активность людей противостоит действию смертельно опасных анонимных сил. Победить пожирающий жизнь хаос можно только коллективными действиями на основе объединяющих людей идеалов.

Бунт оказывается ключом к смыслу бытия, ускользающему в абсурдном мире. Он избавляет от одиночества, устраняет абсурдные обстоятельства и устремляет людей к созданию жизни, где личность свободно действует в пространстве социокультурных отношений. Это невозможно без десакрализации действительности. Чтобы поступать соответственно обстоятельствам, необходима полная информация о реальном положении дел. На основе адекватных знаний происходит переоценка ценностей. Но при этом нельзя впадать в опустошительный нигилизм. «Лгут те, кто утверждает, будто можно временно отменить старую культуру, пока будет подготавливаться новая. Не существует культуры без наследия прошлого…»[299].

Целью бунта является обновление человека и общества. Разумеется, далеко не безразлично, какими средствами можно его достичь. Камю категорически заявляет: «Есть средства, которые извинить нельзя»[300]. Он решительный противник насилия. Философ-гуманист осуждает тоталитарные идеологии, пытающиеся оправдать применение силы против человека, и отмечает, что построенные на таких идеологиях государства обессмысливают жизнь. Сторонники подобного мировоззрения смотрят на историю как на случайное противоборство социальных сил. Но бесчеловечная абсурдная идеология не способна привести к положительному результату. «Неразрешимый парадокс Гитлера в том и состоял, что он хотел основать стабильный порядок на основе беспрестанного действия и отрицания»[301]. Зло погибает от собственного переизбытка.

В ранний период творчества Камю признавал революцию одним из возможных способов перехода к новому обществу. Позднее под влиянием реальной практики социалистических стран он пересмотрел свое отношение к ней. Предпочтение Камю отдает реформам: они не разрушают и позволяют соблюсти меру.

Писатель предупреждает против упрощенного понимания и объяснения бунта. Это сложная и противоречивая форма самореализации человека и общества. В ней самой содержатся такие моменты, которые ведут от абсурда не к обретению смысла, а к новому абсурду. Политический мятеж неготового к свободной жизни раба обычно нацелен на то, чтобы самому занять место господина. Но и мировоззренческий бунт также далеко не всегда преодолевает изьяны прежнего истолкования места и роли человека в мире. Отрицание религиозных ценностей может превратиться в вульгарный атеизм, отрицающий любые нравственные основы жизни.

Камю открывает новый смысловой ряд в великом мифе о мятежном человеке. За технической и социальной утопией он обнаруживает предупреждение о возможности падения в бездну социального хаоса и призыв к беспрестанному созиданию мира культуры, в котором можно сохранить свою человеческую сущность. Наступление абсурда и его изживание вечны. Жизнь озаряет своим смыслом человек. Поэтому никогда не должны прекращаться его усилия по организации действительности на основе достижений культуры и утверждению себя в мире.

В сочинениях Камю мы не найдем окончательных ответов на вопросы о целях человека и смысле жизни. Камю показывает, что эти проблемы связаны с определенной эпохой и культурой, но конкретное содержание им придает человек. Используемый Камю понятийный ряд «абсурд – солидарность – обретение смысла – бунт – свобода – самоутверждение» позволяет раскрыть важные стороны бытия человеке в мире, а яркая художественная форма привлекает внимание к проблеме положения личности в современном обществе. Очевидно, однако, что предложенная Камю схема отчасти упрощает реальную динамику отношений между человеком и миром, в которой наблюдаются сложнейшие взаимопереходы природного, социальнокультурного и индивидуально-личностного.

Несомненной заслугой писателя является то, что он предельно точно указал на болевые точки техногенной цивилизации. Ее трагедия – в отчуждении от человека созданных им же продуктов, ведущем к дегуманизации жизни. Но Камю считает сложившееся положение не безнадежным. В системном кризисе современной цивилизации он видит концентрированное выражение универсальной способности человека к самоутверждению и самосохранению через обновление жизни и гуманизацию сущего. Судьба человека – в каждый момент истории заново открывать смысл жизни и прокладывать путь в будущее, прорываясь сквозь хаос и бессмыслицу настоящего.

Современная религиозная философия. Неотомизм

Религиозная философия принадлежит к традиционалистскому направлению в современной духовной жизни. Сильную ее сторону составляет многовековой опыт развития философского мышления, детально разработанный понятийный аппарат, обращение к проблемам повседневного бытия личности. Вместе с тем ей присущ определенный догматизм, жесткая конструкция системы категорий и априорный характер базовых идей.

На западе сейчас имеется несколько течений религиозной философии – неотомизм, неопротестантизм и неоавгустинианство. Наиболее разработанной доктриной является неотомизм. На его примере хорошо видно, что в религиозной философии сейчас происходят серьезные перемены, сущность которых составляет поиск земных оснований человеческой святости. Согласно неотомизму, человек – это вечный путник, который находится в постоянном поиске собственной души. Задача философии – помочь ему найти свое «Я».

Традиция, на которую опирается неотомизм, насчитывает семь столетий. Она восходит к учению средневекового схоласта Фомы Аквинского. Напомним, что этому философу удалось приспособить для нужд христианского мировоззрения теорию Аристотеля с заложенной в ней тенденцией к опытному исследованию природы. В 1879 г. Папа Лев XIII объявил духовное наследие Фомы Аквинского официальной философской доктриной католической церкви, рекомендовав его для изучения во всех католических учебных заведениях. Однако учение средневекового схоласта под натиском новых социально-культурных реалий подвергается существенной модернизации.

Следует отметить, что неотомизм не замыкается в узком кругу профессиональных философов, а получает широкое распространение. Если учесть, что в мире сейчас насчитывается свыше 800 миллионов католиков, то не приходится сомневаться в его очень значительном влиянии. Разработка и пропаганда неотомизма ведется в некольких крупных центрах – Лувенском университете (Бельгия), Пулахском институте (ФРГ), Академии св. Фомы (Ватикан) и др. Представители неотомизма отличаются весьма основательной профессиональной подготовкой. Обращение к острым гуманитарным проблемам и скрупулезная их проработка, яркая и точная социальная критика сделали некоторых из них виднейшими философами XX в. Ниболее колоритными фигурами среди неотомистов являются ЖакМаритен (1882–1973) и Этьен Анри Жильсон (1884–1978).

Обновленческая устремленность неотомизма просматривается прежде всего в живом интересе его приверженцев к социальным, этическим и антропологическим проблемам. Замкнутые на идее Бога традиционные для религиозной философии вопросы оказываются на периферии исследований. Достаточно продуктивным является использование неотомистами методов и категориального аппарата иных философских систем – феноменологии, философской антропологии, экзистенциализма и пр. Неотомисты пытаются преодолеть крайности материалистического и идеалистического миропонимания. Свою философию они называют «реализмом». Но непредвзятый анализ показывает, что неотомизм все-таки представляет собой разновидность объективного идеализма, поскольку в качестве первоосновы сущего им принимается духовная субстанция, имеющая надприродный и абсолютный характер и называемая Богом.

Неотомизм является сложной теоретической системой, которая охватывает основные разделы философии – учение о бытии (онтологию), теорию познания (гносеологию), человековедение (антропологию), философию истории, этику и др. Стержневым принципом неотомистской философии считается положение о гармонии веры и разума. Этот принцип позволяет, с одной стороны, использовать рациональные доказательства для обоснования тезиса о сверхприродной реальности, а с другой – достаточно успешно вести диалог с современниками, живущими в век величайших научных открытий. Источником веры признается сам Бог. Истины, которые он открывает, безусловны. Источником же рационального познания является человек. При всем несовершенстве его разума ему все же многое доступно. Он способен постигать свойства природных явлений и проникать в содержание относительных истин. Но добытые рациональным путем знания требуют постоянного контроля со стороны веры, истины которой получены сверхъестественным образом. И вера, и разум направлены в конечном счете на познание безусловного духовного Абсолюта, т. е. Бога, только вера связана с движением духа от Бога, а разум, напротив, с его восхождением к Богу.

Знакомясь с неотомистским учением о бытии, сразу замечаешь его аристотелевско-томистские корни. Оно основывается на постулате о двух родах бытия – божественном и земном, или тварном. Началом всего сущего признается вечное, неизменное и абсолютное божественное бытие. Оно духовно, является надприродным и самодостаточным. Его существование обладает безусловным совершенством. Такое бытие настолько отличается от видимого мира, что его невозможно адекватно выразить в понятиях. Ему можно только дать некоторые общие характеристики наподобие: Бог есть единство, истина, добро и красота. Подчеркивается также, что в абсолютном божественном бытии сущность совпадает с существованием.

Другой род бытия – это сотворенный Абсолютом мир. Он рассматривается как несамостоятельный, производный и относительный. Будучи результатом творения, материальная действительность отличается тем, что сущность здесь предшествует существованию. Неотомисты считают, что разум творца изначально содержит в себе сущностные образцы вещей. Бог строит телесный мир по этим образцам. Так проводится мысль о том, что сущность вещей задана наперед. Актом божественной воли она воплощается в вещах, которые только после этого начинают свое существование. Если Бог считается бесконечным и предельно простым, то созданные вещи представляются конечными и сложными. К тому же вещи существуют во времени, а потому оказываются изменчивыми. Совершенно очевидно, что неотомисты предлагают свою концепцию многообразия материального мира. Неоднородность предметной реальности объясняется тем, что каждая вещь является сочетанием косной материи со специфической формой. Материя при этом представляет собой пассивную телесную сторону вещи, а форма – активное духовное начало. Материя – это всего лишь возможность стать чем-то. Форма превращает возможность в действительность. Именно форма придает вещам качественную определенность, обусловливает их тождество самим себе.

Характерной чертой сотворенного мира неотомизм признает его иерархическую упорядоченность. При этом делается попытка описать онтологическую структуру мироздания в ценностных категориях. Разные слои бытия – первоматерия, неорганическая природа, растительный, животный и человеческий миры, наконец царство чистых духов – ангелов – обладают своей собственной ценностью, которая изначально предопределена Божьим промыслом. Начиная с первоматерии, ценность каждого последующего слоя бытия нарастает. Предельной ценностью наделяется сверхприродная субстанция – Бог. Он признается подлинным воплощением абсолютного блага.

Вырисовывается картина, где само мироздание ценностно организовано. В предложенной концепции вызывает интерес положение о том, что вещи, события и явления не просто существуют, но еще и обладают определенным смыслом. Отсюда делается вывод, согласно которому они не сводятся к тому, что непосредственно нам являют. У них имеется еще иное, невидимое содержание. Чувственно воспринимаемая оболочка вещей, событий и явлений – это только символ, который указывает на наличие у них другой, спрятанной от прямого взгляда природы. Например, лес в своем естественном существовании представляет собой некий биоценоз. Но он же – место отдыха, объект эстетического наслаждения, источник древесины и т. д. Бог сотворил природу ради человека, строго определив роль каждой ее части в жизни людей.

Безусловно, перед нами своеобразное религиозно-философское обоснование социально-культурного измерения сущего. Здесь продуктивна мысль о наличии ценностных ориентиров, определяющих жизненный путь отдельных людей и человеческих сообществ. Заслуживает внимания и понимание неотомистами надындивидуальной составляющей мира ценностей. Но не выдерживает критики вынос ценностей за пределы активно-деятельностного отношения людей к своей жизненной среде. Недаром ценностям мироздания придается абсолютный статус: они считаются непоколебимыми, а их единственным субъектом признается Бог. Трудно также согласиться с жесткой схемой системы ценностей. Она появилась в результате игнорирования человеческой составляющей аксиологических отношений. Использование такой системы на практике лишает наше поведение гибкости и вариативности. Можно понять, почему в обществах, построенных на этих ценностях, возникают большие препятствия для инновационной деятельности. Вполне объяснимы также и попытки найти в самом неотомизме пути выхода из этой непростой ситуации.

Представители неотомизма полагают, что хотя Бог существует за пределами телесного мира, мы все-таки можем о нем судить, наблюдая за вещами, которые он создал. Это аналогическое познание. В его пользу приводится аргумент о необходимой связи между творцом и его творением, подкрепляемый аристотелевской характеристикой Бога как исходной основы всякого движения, первопричины любых явлений, абсолютной необходимости, абсолютного блага и, наконец, гаранта целесообразности, которая господствует в мире. Вместе с тем для неотомизма неоспоримым выглядит суждение о том, что мы принципиально не способны получить прямые знания о Боге. Он всегда будет оставаться для нас великой тайной.

Принцип аналогии производного бытия с Богом служит основой традиционных доказательств существования последнего. Наряду с аналогией в современном неотомизме сегодня используются доказательства, основанные на идее извечной теономичности человека, его неразрывной связи с абсолютным бытием. Теория познания неотомизма восходит к учению Фомы Аквинского о троякой форме вещей, существующих сначала в божественном разуме, затем в сотворенных предметах и, наконец, в человеческом сознании. Это позволяет мотивировать возможность познания мира тем, что дух через нематериальную форму вещей проникает в их природу.

Есть свой резон также в утверждении неотомистов о взаимодополнительности разных форм познания – повседневного, научного, философского и богословского, которые изучают объект с разных точек зрения. Именно здесь представители философии неотомизма пытаются найти места пересечения науки и веры. Б. Лоренган убежден, что рационализированное научное познание в принципе возможно только потому, что ученые доверяют результатам труда своих предшественников. В свою очередь, наука своим исследованием законов природы подтверждает мудрость творца. Не это ли имел в виду Папа Пий XII, когда говорил, что за каждой дверью, которую открывает наука, стоит Бог?

Многогранность и многофункциональность вещей и явлений, с одной стороны, и наличие специфических средств у каждой формы познания – с другой, делают оправданным тезис о возможности разной трактовки одного и того же объекта.

Что касается веры, то она действительно играет немаловажную роль в познании явлений. В частности, религиозная вера выражает особое психологическое состояние человека, характеризующее его эмоционально-чувственное отношение к феноменам религиозного мировоззрения, осознаваемым как нечто очевидное, не требующее специального доказательства. В то же время рациональное познание не может обойтись без логически упорядоченных, строго выверенных рассуждений с обязательным обоснованием исходных высказываний.

В познании мира, согласно неотомизму, участвуют разные способности нашей души. Чувственный контакт с предметами выявляет единичные свойства вещей. Мышление формирует знания об общих сторонах явлений. Познание по аналогии приобщает наше сознание к абсолютному божественному бытию. Разные способности души не только выявляют отдельные стороны или уровни бытия, но и взаимодействуют между собой. Рассуждая, мы обрабатываем чувственные образы и формируем понятия.

Философия неотомизма выделяет в добываемых знаниях ряд специфических компонентов. Проводится мысль о том, что каждая область знаний выполняет свои гносеологические функции. Задача естествознания – описывать и объяснять эмпирический материал. Философия осуществляет мировоззренческий синтез разрозненных знаний и анализирует факты в контексте фундаментальных проблем бытия. Близкой к философии считается математика, ибо она исследует не эмпирическую реальность, а формально-абстрактную сторону вещей и процессов. Это наука о формах сущего. На вершине пирамиды познавательной деятельности помещается теология, в которой сторонники неотомизма находят двуединство гносеологического и практического отношения к миру. Так в соответствии с религиозно-философской традицией формальный приоритет неотомизм отдает постижению божественного мира. Однако в действительности акцент делается на исследовании морально-практического отношения людей к самим себе, обществу и природе, изучении внутреннего мира человека и способа существования людей.

Неотомизм рассматривает человека как сложную субстанцию, компонентами которой являются душа и тело. Человек признается одухотворенным телом или воплощенным духом. Душа является основой личности, тогда как телесное начало определяет человеческую индивидуальность. От него зависит не только наше здоровье, но и многие желания, характер восприятия окружающих предметов, наконец, присущие нам способности.

В русле католического миропонимания неотомисты утверждают, что душа руководствуется «естественным законом» избегать зла и стремиться к добру. Именно так они подходят к проблеме самоопределения человека. Их философия оказывается перед необходимостью объяснения мотивов человеческих действий. При решении повседневных вопросов побудительными импульсами признаются относительные ценности – прежде всего духовного содержания.

Субъектом ценностных отношений в этом случае считается сам человек. Обладая свободой воли, дарованной Богом, человек вполне способен различать добро и зло и делать моральный выбор. Однако губительные искушения и порочные страсти нередко побеждают, и индивидуальный выбор человека не идет на пользу его душе. Вот почему спасение человека настоятельно требует вступать в диалог с Богом, ибо только Бог является абсолютным критерием добра. Общение с Богом открывает возможность определять свои поступки, исходя из высших ценностей. Путь к высшим духовным ценностям связан с самоограничением и сознательным контролем собственного поведения. Неотомизм подчеркивает большое достоинство таких ценностей, как долг, миролюбие, бескорыстие, милосердие, справедливость и любовь.

Главный смысл существования личности неотомисты видят в стремлении к высшему благу. Ради этого следует развивать интеллектуальные и моральные качества. Общественная жизнь призвана максимально способствовать осуществлению этой цели. Папа Иоанн Павел II обращает внимание на то, что хотя в условиях рыночной экономики уже решены многие проблемы материального обеспечения населения, но и сейчас еще в обществе много несправедливости, от которой по-прежнему страдают люди. Нетерпимость друг к другу, склонность к насилию как способу решения спорных вопросов, давление, нередко оказываемое обществом на личность, лишают обычного человека собственного достоинства, он перестает быть свободным субъектом собственных поступков.

Но положение не безнадежно. Неотомизм создает образ человека, который способен целенаправленно строить свой жизненный мир, определять свою судьбу. Такая возможность объясняется стремлением людей к высшему благу, побуждающим их постоянно преодолевать достигнутые границы бытия и создавать новые социокультурные модели жизни. Американский философ П. Зильвек уверяет, что, проходя через испытания, страдания и жертвы, человек преодолевает зло и приближается к своему идеалу, становится более совершенным.

Объединение людей неотомизм рассматривает как процесс формирования общества. В ходе своего становления общество приобретает собственные системные качества, превращаясь в своеобразную сверхличность, некоего совокупного субъекта. Стабильность и успехи общества связываются с тем, насколько его функционирование отвечает «вечным» принципам мироздания. Среди важнейших принципов, призванных внести порядок в современное общество, называются солидарность, налаживание конструктивных отношений между разными народами и культурами, забота об отверженных. Одновременно подчеркивается необходимость и важность укрепления национального самосознания и достижения взаимопонимания между разными религиями.

Иоанн Павел II утверждает, что общество должно служить людям. Человек – вовсе не орудие производства и не деталь социальной машины. Он является самодеятельной активной личностью – субъектом материального и духовного творчества. Труд – важнейшая форма самовыражения человека. Вот почему безработица таит большую опасность для сохранения духовности индивида.

Представители неотомизма отстаивают мысль о том, что ни современный капитализм, ни тоталитарный социализм не создают необходимых условий для самоосуществления личности. Общий недостаток этих социальных систем – наемный труд и авторитарное управление производством. Неотомисты являются сторонниками иной модели общества, свободной как от капиталистического индивидуализма, так и от марксистского коллективизма. Они называют следующие этапы пути к свободной личности: раб, крепостной, наемный рабочий, работник-собственник.

Итак, сохранив принципиальное положение философии Фомы Аквинского, неотомизм достаточно успешно осуществляет модернизацию этой теории, что позволяет ему решать некоторые проблемы, порожденные современной ситуацией в мире. Идея Бога служит представителям неотомизма предпосылкой и интеллектуальным средством исследования динамики духовного мира личности. Неотомистское видение жизненных реалий является важной составной частью культуры западного общества наших дней.

Философская антропология[302]

Традиционно формирование философской антропологии связывают с именами Д. Вико, X. Вольфа, французских материалистов. Страстным приверженцем специального выделения собственно антропологических исследований был И. Кант. Ему принадлежит мысль о том, что о человеке как уникальном существе можно философствовать отдельно и особо. Человек – предельно захватывающий и загадочный объект философского умозрения. По мнению Канта, самый главный предмет в мире, к которому могут быть применены знания, – это человек, ибо он сам для себя есть последняя цель. Для раскрытия его тайны нужны самостоятельные, специфические средства. В этом значении философская антропология противостоит традиционным сферам философского знания.

Однако к XX в., по мнению одного из основоположников философской антропологии как особого философского направления М. Шелера, философия забыла вопрос, который Кант считал синтезирующим всю философскую проблематику: «Что есть человек?» Сознание образованного европейца, когда он пытается ответить на вопрос «Что есть человек?» ограничено, с точки зрения Шелера, тремя идеями: греко-античным образом человека, иудейско-христианским и естественнонаучным. Единой идеи человека у философов нет, поэтому никогда еще в истории человек не становился настолько проблематичным для самого себя, как в настоящее время: все идеи человека оказались поставленными под сомнение[303].

Подорванность идеи человека отразила в начале XX в. не столько кризис понимания человека философией, сколько кризис самого человека, столкнувшегося с разрушением основ своего бытия: мировые войны, социальные революции, потрясения в обществе обнаружили непрочность и проблематичность человеческого существования. Человек начал терять доверие к общезначимым философским и религиозным принципам и нормам, которые поддерживали его веру в факторы, обеспечивающие прогресс. Общество оказалось в ситуации ценностного вакуума: критерии и ценности, придававшие значение и смысл человеческой жизни, начали распадаться. Мировоззренческо-ценностный кризис многими воспринимался как кризис человеческого разума, гуманности, как закат человеческой цивилизации вообще. Драматизм истории объяснялся разгулом темного, бессознательного начала в натуре человека, бессилием человеческого разума и духовности. Вызревали идеи радикального разочарования в истории, в возможности разумного миропознания и мироустройства. І Ісихологический фон эпохи был окрашен настроениями человеческой покинутости, заброшенности, предоставленности людей самим себе.

Многими мыслителями закат цивилизации воспринимался не только как кризис самого человека, но и как кризис его понимания. В отсутствии единой идеи о человеке усматривалась главная причина, объясняющая и определяющая неустойчивость человеческого бытия. Осознание кризиса и породило своеобразный антропологический поворот в западноевропейской философии, выражением которого явилось формирование особого течения немецкой философской мысли – философской антропологии.

Для понимания сущности и направленности философской антропологии ключевыми являются взгляды ее основоположников – немецких мыслителей М. Шелера и Г. Плесснера. Они не просто дали начало этому философскому течению, но и в значительной степени определили его содержательную сторону, сформулировали общую программу философской антропологии, ее основную проблематику, важные методологические принципы, ряд теоретических положений, получивших свою дальнейшую разработку в трудах их последователей.

Основоположники этого течения, осмысливая ситуацию в сфере человековедения конца XIX – начала XX в., были вынуждены констатировать: целостный философский образ человека рассыпался – историко-философская антропологическая традиция содержит ряд фундаментальных, но контрастных по сути образов человека. И хотя антропологических архетипов много (Шелер насчитывал пять типов антропологических учений, выработавших собственную модель человека: христианское, антично-греческое, натуралистическое, теорию декаданса, концепцию сверхчеловека)[304], до всеохватывающего определения человека дело не дошло. Историко-философское знание, хотя и сформулировало ряд самостоятельных, суверенных образов человека, не создало специального философского учения о человеке. Ни одно из учений не носило характер самостоятельной антропологической концепции, т. е. они содержали лишь определенное понимание человека, вытекавшее из основоположений той или иной философской системы и подчиненное доминирующей в ней проблематике – онтологической, гносеологической, логико-методо-логической и т. д. В этих учениях человек не приобрел статуса исходного пункта и главного предмета философствования.

Представители философской антропологии разрабатывали свое учение в полемике с господствовавшими в начале XX в. позитивистским и неокантианским методологизмом и гносеологизмом, выдвигали требование от исследования природы знания перейти к постижению природы бытия, прежде всего человеческого бытия. Если со времен Декарта познание рассматривалось в качестве определяющего момента всякого философствования, то представители философской антропологии видели в нем лишь одну из функций сознания, а само сознание понимали как составную часть всей целостной человеческой жизни. Философия, по их мнению, должна исходить не только из познающего субъекта, но и из целостного, жизненного субъекта, из всеохватывающей связи жизненных отношений, из целостности человека. Во всех прежних концепциях человек рассматривался односторонне: либо объективистски, либо субъективистски. Объективизм состоял в том, что человек понимался как составная и зависимая часть некоего абсолютного целого, где человеческое сводилось к различным внечеловеческим сферам бытия (Космосу, мировой разумности, Божественному провидению, вечным и абсолютным идеям, природе, исторической необходимости, общественным отношениям и пр.) и объяснялось их законами и принципами. Человеческая сущность полагалась как предопределенная материально-объективными или трансцендентно-духовными факторами.

Субъективистски человек и его бытие объяснялись исходя из его субъективного «Я». Человек понимался как существо, полностью или частично автономное, свободное от объективных установлений. Субъективисты искали основание индивидуального бытия в глубинных сферах внутренней жизни человека, в спонтанной разумной деятельности, в волевых импульсах и стремлениях. Представители философской антропологии претендовали на преодоление этих крайностей, на создание всесторонней, синтетической концепции человека. Философско-антропологическое познание и объяснение человека также мотивировалось разрушающим воздействием естественных и гуманитарных наук на традиционные представления о человеке. Постоянно растущее множество специальных наук скорее затемняло представление о сущности человека, нежели проясняло его – человек становился еще более непостижимым и загадочным. Он как бы оставался за пределами научного знания, его образ разбивался на тысячи кусочков, и представления о нем растворялись в разрозненном знании. Не отрицая предметного познания человека, представители философской антропологии считали, что философия не должна дать загипнотизировать себя верой в науку, в ее всесилие. Кроме научного, нужен особый философский подход, выходящий за рамки науки. Немецкие мыслители ставили перед собой цель: путем объективного осмысления и использования разнообразного накопленного научного знания восстановить целостный философский образ человека. Для этого необходимо, по их мнению, создать специальную философскую дисциплину, способную стать методологической и теоретической основой современных конкретных наук о человеке. Имя этой науки – философская антропология. Как же конкретно эта задача реализовывалась в концептуальных построениях основоположников философской антропологии?

Макс Шелер

Традиционно родоначальником философской антропологии считается немецкий философ Макс Шелер (1877–1928), который очертил программу философского познания человека во всей полноте его бытия, но не успел ее реализовать. Основными его работами по антропологии являются «К идее человека» (1915) и «Положение человека в Космосе» (1928).

Шелер последние годы своей творческой жизни посвятил созданию интегрального учения о человеке. Он хотел создать философскую антропологию, способную раскрыть сущностную специфику человека, метафизическое положение человека в мире. В философской антропологии Шелер видел главную науку о человеке, его природе и сущности, «Задача философской антропологии, – писал Шелер, – точно показать, как из основной структуры человеческого бытия… вытекают все специфические монополии, свершения и дела человека: язык, совесть, инструменты, оружие, идеи праведного и неправедного, государство, руководство, миф, религия, наука, историчность и общественность»[305]. В отличие от редукционистских учений о человеке, в которых последний анализировался как зависимая часть некоего целого (природы, общества), новое учение, – по мнению Шелера, – исследует человека в его тотальности (целостности) и самоценности, как творческую и свободную личность. Только на этой основе, считал философ, вырабатываются принципы, руководствуясь которыми можно защищать достоинство и свободу человека.

Философская антропология должна соединить конкретно-научное изучение различных сторон и сфер человеческого бытия с философским их осмыслением, постичь человеческое в человеке, проникнуть в его истинное ядро, его свободную и творческую сущность, создать целостный образ человека. При этом она не вторгается в частно-научные теории человека, а критически осмысливает их границы и возможности. Естественнонаучное понятие человека способно показать лишь его признаки как живого существа, отличие человека от животных на основе рассмотрения отдельных параметров, носящих количественный характер. Естественная эволюция может сформировать человека как природное существо. Необходимо сущностное понятие человека, которое укажет на его особое положение в биопсихическом мире и Космосе. Таким образом, полагает Шелер, сущностное отличие человека от всех других живых существ из эволюции не выводимо.

Сущность человека определяет не интеллектуальная деятельность (практический интеллект есть и у животных), а нечто такое, что возвышается над интеллектом и не приобретается даже при бесконечном повышении степени интеллектуального развития. Это «нечто» лежит за пределами психики. Сущность человека, убежден Шелер, – в духе. Дух – более емкое понятие, так как он предполагает не только дискурсивное мышление, оперирующее понятиями, но и сущностное видение вещей (созерцание первофеноменов, т. е. абсолютных и вечных сущностей и ценностей). Дух включает в себя высшие эмоциональные проявления человека – доброту, раскаяние, благоговение, удивление. Проявляет себя дух в самосознании (человек способен осознать себя центром духовных актов), во владении человека самим собой и в свободном осуществлении своих действий. Центром всех этих актов и проявлений выступает человеческая личность, и в этом проявляется духовность человека. Поэтому человек как личность может быть хуже или лучше животного, но он никогда не может быть приравнен к последнему.

Отношение человека к миру принципиально отлично от отношений животных. У животных отношение к миру зависит от их психофизиологических состояний. Духовное существо не привязано к миру, оно свободно от окружающей среды. Человек дистанцируется от среды. Он безгранично открыт миру, способен к безграничному трансцендированию (выходу за любые актуально данные пределы).

Духовность, по Шелеру, обеспечивает независимость человека от влечений и интеллекта, инстинктов и потребностей, порождает способность к бескорыстно-любовному отношению к миру.

Самой трудной проблемой для Шелера явилось объяснение возникновения духа. Он считал, что духовное конституируется благодаря возможности человека сказать «нет» миру в противовес животным, которые говорят только «да». Возникает же дух из неких метафизических основ бытия. О них ничего нельзя сказать, можно лишь признать их существование.

Человек представляет собой единство телесного, душевного (психического) и духовного начал. Его сущность, по Шелеру, – в движении, в постоянном духовном преобразовании себя, в актах выхода за свои пределы, в самостроительстве. Человек, полагает философ, – это существо, превосходящее себя самое и мир, принципиально незавершенное, открытое для мира, для возможностей действия, способное и вынуждаемое делать выбор.

В реальной жизни, истории духу противостоят инстинктивные порывы. Это два элемента, не сводимые друг к другу, живущие в человеке и мире. Дух призван направлять эти порывы, придавать им определенную форму, соединять инстинктивные побуждения с высокими идеями, чтобы они приобрели характер созидательной исторической силы. Поэтому, считает Шелер, целью и задачей человечества является достижение относительной гармонии этих двух сил при определяющей роли духовного начала.

Обозначенные выше положения Шелера и смысл его учения в целом с полным правом можно рассматривать как гуманистические по своей сути и нацеленности, так как они исходят из идеи самосозидающего, трансцендирующего, открытого различным возможностям человека.

Второй фигурой, выделяемой среди создателей философской антропологии, является немецкий мыслитель Гельмут Плесснер (1892–1985). Главные его работы – «Ступени органического и человек» (1928), «Смех и плач» (1941). Идеи Плесснера оказали впоследствии значительное воздействие на развитие современной философской антропологии. Взгляды Шелера и Плесснера на задачи философской антропологии во многих существенных моментах совпадают. Новая наука должна постичь человека во всей его полноте, охватить весь опыт его существования. Цель философской антропологии – выявление базисной структуры человеческого бытия и объяснение на этой основе специфики человеческого существования в мире.

Построение своей концепции Плесснер начинает, как и Шелер, с анализа положения человека как биологического организма в ряду других организмов («человек есть тело»). Сравнивая человека и животных, он приходит к выводу, что животные обладают замкнутой организацией, их жизнь центрична. Человек в отличие от животных способен дистанцироваться по отношению к своей жизни, т. е. его жизнь эксцентрична. Человек – не просто тело, он – «Я в теле», наконец, он есть «Я».

Человеческое «Я», по мнению Плесснера, – это тот пункт, из которого человек способен созерцать сценарий своей внутренней жизни.

Человек – единственное в мире существо, обладающее эксцентрической позициональностью, и в этом состоит его базисная структура (сущность). Его тройственность («тело», «Я в теле», «Я») определяет троякое членение мира человека. Как телу человеку мир дан как внешний мир. Как «Я в теле» человек обладает внутренним миром, душой, сознанием. Человеку как «Я» противостоит мир других людей (других «Я»), мир отношений «Я» к «Я». Именно в этой связке, в мире взаимоотношений с другими людьми, в совместном бытии возникает сфера духа («мы»). Этот духовный мир не окружает нас как внешний мир, он находится между «Я» и «Я». В этом совместном мире конституируется и человеческая личность как носитель духа.

Эксцентричность человека задает способы реализации его существования, формы поведения и отношения к бытию. Исходя из человеческой сущности, Плесснер формулирует три антропологических закона, которые конкретизируют и базисную структуру, и человеческий способ бытия. Первый – закон естественной искусственности. Он предполагает, что человек как эксцентричное существо должен еще сделать себя тем, чем он уже является. Человеческое бытие – это осуществление. Человек есть лишь тогда, когда он осуществляет свое бытие. Искусственность человека в том, что он лишен равновесия, должен чем-то стать, испытать нужду в некоем искусственном дополнении. Этим и объясняется, согласно Плесснеру, то, что человек созидает мир искусственных вещей, т. е. культуру. В конечном счете он – существо историческое, творец и творение культуры.

Второй закон – закон опосредованной непосредственности. Он определяет способ, которым объекты даны человеку, и форму отношения человека к себе самому. Человеческое познавательное отношение к вещам всегда опосредовано его «Я». Мир дан человеку как содержание его сознания. Второй опосредованностью выступает способность человеческого «Я» рефлексировать акты сознания.

Как опосредованное существо человек экспрессивен; постоянно находится в пути, в состоянии порыва, так как в своем сознании с помощью «Я» он может, опережая себя самого, выдвигать разнообразные цели и задачи. Долго человеку находиться в спокойном состоянии не дано: он стоит там, где стоит, и одновременно не там, где стоит. Ему присуща вечная жажда иного и нового.

Третий закон – закон утопического места. Он объясняет, почему человеческое «Я» всегда пребывает в бесконечности, уходит в ничто, т. е. в некое «утопическое место» (место, которого нет). Как только люди достигают того, чего хотят, они одновременно выходят за пределы достигнутого. Отсюда становится понятной человеческая беспочвенность, порождающая сознание неукорененности своего бытия в мире, чувство беспокойства, поэтому свое существование человек может осознавать как случайное, однократное, единственное. В этом осознании, считает Плесснер, ядро, исток и корень религиозности, т. е. мыслей о необходимости существования чего-то абсолютно неслучайного, абсолютного бытия как основы мира. Эксцентричность предполагает «прыжок в веру», наличие абсолюта как компенсации человеческой сущности. Но и в религии человеческий дух не успокаивается. На то он и дух, чтобы всегда выводить человека на путь бесконечных поисков своей укорененности.

Таким образом, Плесснер в своей концепции не ссылается, подобно Шелеру, на некое метафизическое неизвестное в качестве объяснительной инстанции по отношению к антропологической реальности. Сердцевиной его концепции является идея эксцентрической позициональности человека, по своему содержанию во многом совпадающая с шелеровским представлением о человеке как о трансцендирующем существе. Различия между концепциями Шелера и Плесснера существуют лишь в объяснении источника человеческой духовности. В остальном – в том числе и в понимании триализма природы человека и человеческой сущности – их позиции достаточно близки.

Обнаруживаемая близость позиций основоположников философской антропологии, видимо, является не случайным фактом. В 1928 г. Шел ер и Плесснер одновременно пришли к выводу о создании новой основополагающей науки о человеке. Зарождение и становление философской антропологии – ответ на вызов времени, в основе которого лежал кризис человеческого бытия. В свою очередь, драматизм существования человека, по мнению мыслителей, был обусловлен кризисом идеи человека. Хотя антропологическую тематику можно обнаружить в этот период и в других философских школах и течениях, особое значение имеет именно немецкая философская антропология. Философы этого направления предполагали, что соединят конкретно-научное, предметное изучение различных сфер человеческой жизни с целостным философским ее постижением. Ими была сформулирована обширная программа философской антропологии: выделен предмет исследования (философская антропология – это учение о сущности и природе человека, онтологии и феноменологии его бытия); четко обозначены ее цели и задачи (классификация антропологических учений, разработка целостной концепции человека, познание тотальности человеческой жизни, критика методологических основ всей предшествующей антропологической традиции и т. д.); обоснованы собственные принципы постижения антропологической реальности (сущностного подхода, сравнения с животными, гуманитаризма, антропологической целостности, антропологической интерпретации отдельных явлений бытия человека, антропологической редукции). В то же время сами основоположники философской антропологии понимали, что их программа носит слишком всеобъемлющий характер. Как бы предчувствуя обвинения в ее невыполнимости, Плесснер специально формулирует дополнительный принцип «открытого вопроса», согласно которому человек настолько обширен, противоречив, разнообразен, что невозможно и не нужно формировать окончательный, общезначимый образ человека. Постижение человека в его сущности и во всем многообразии его проявлений достигается усилиями всего наличного богатства культуры. Кроме того, исчерпывающее познание человека недостижимо, ибо познаваемый объект носит бесконечный характер.

Тем не менее голоса о том, что программа философской антропологии осталась нереализованной, прозвучали: к такому мнению пришли последователи основателей этой школы. После выхода работ Шелера и Плесснера перед ними открывались две возможности: 1) идти по пути углубления проблематики, связанной со сравнением человека и животного с опорой на широкий биологический материал (у основоположников философско-антропологический анализ базировался в основном на данных физической антропологии и зоопсихологии); 2) привлекать новые предметные области знания, что привело бы к формированию самостоятельных, отдельных, до этого не существовавших, философски осмысленных региональных антропологий с использованием полученных в рамках философской антропологии идей и принципов.

Первая возможность была реализована немецким мыслителем Арнольдом Геленом (1904–1976). Основным его трудом является книга «Человек. Его природа и его положение в мире» (1940). Концепцию Гелена можно рассматривать как своеобразную попытку создать философско-биологическую антропологию. Сам он называет свою доктрину «совокупной наукой о человеке», которая одновременно носит философский и научный характер. Перед собой Гелен ставил две задачи: постижение человека как особого проекта природы и определение особенной человеческой природы. С привлечением широкого биологического материала Гелен обосновывает исключительность человеческого существа в животном мире, коренящуюся в его витальной предопределенности к деятельной активности. Это принципиальное отличие человека от животного философ устанавливает посредством сравнительного анализа их биологической организации. Определяющим человеческим свойством Гелен считает духовность. Последняя у немецкого мыслителя – не некое внежизненное и метафизическое начало, а реальная возможность самой витальной природы человека.

Основополагающей идеей концепции Гелена является понимание человека как биологически недостаточного существа, поскольку он крайне плохо оснащен инстинктами, «незавершен» и «незакреплен» в своей животно-биологической организации. Здесь философ солидаризируется с положением Ницше о человеке как «еще не определившемся животном». Биологическая недостаточность человеческого существа предопределяет его открытость к миру. Животное жестко и узкорегионально связано с определенной средой, человек же не имеет столь однозначно детерминирующей его среды, он обладает необычайной пластичностью, способностью к обучению. Биологическая неопределенность и открытость человека миру характеризуются Беленом как фундаментальные черты человеческого бытия. Выпавший из надежных форм животного существования, человек оказался перед необходимостью самоопределения. Чтобы сохранить себя, он должен создать новые условия, новую среду, пригодную для его жизни, он должен из себя самого сделать нечто такое, что способно развиваться в этой искусственной среде. Так, биологическая неспециализированность и «недостаточность» человека используются Беленом для обоснования его тезиса о человеке как деятельном существе.

Другая возможность развития идей Плесснера и Шелера получила более многостороннее воплощение. Одним из вариантов ее реализации является культурно-философская антропология, представленная концепциями немецких мыслителей Эриха Ротхакера, главной работой которого является «Философская антропология» (1966), и Михаэля Ландмана, автора еще одной «Философской антропологии» (1955). С их точки зрения, проблема соотношения витальнобиологических и духовных сфер, несмотря на многочисленные ссылки на деятельность как фактор, реализующий и демонстрирующий органическое единство этих сфер, не получила удовлетворительного теоретического обоснования.

Свои философско-антропологические учения Ротхакер и Ландман, так же как и их предшественники, разрабатывают, сравнивая человека с животным. Однако если в биофилософской антропологии Белена человек рассматривался и объяснялся преимущественно на биологическом материале, то в культурной антропологии сущность человека характеризуется на базе его духовности.

Ротхакер и Ландман принимают идею человека как биологически неспециализированного существа, вынужденного создавать внутренние и внешние структуры своего бытия. Человек способен дистанцированно относиться к внешнему миру и самому себе. Он – деятельное существо, но его деятельность опосредована миром культуры. Мир человеческого бытия – это мир культуры. Поэтому человека можно понять и объяснить как существо, формируемое культурой и формирующее культуру.

Учения Ротхакера и Ландмана свидетельствуют о повороте философской антропологии к культурной антропологии, точнее, к философии культуры, что является расширением содержательного пространства. С другой стороны, в этом повороте можно усмотреть и своеобразный отказ от целевой установки философской антропологии – от подчинения изучения индивидуальных и объективных условий и форм человеческого бытия задаче познания сущности человека.

Философская антропология послужила идейным источником возникновения и ряда философско-религиозных концепций человека, которые можно объединить в рамках философско-религиозной антропологии. Наиболее влиятельные доктрины этого типа разработаны такими мыслителями, как Г.Э. Хенгстенберг, В. Панненберг, Э. Корет и Ф. Хаммер.

Философско-религиозную антропологию необходимо отличать от религиозной антропологии, разрабатываемой в рамках естественной теологии той или иной христианской конфессии. Философско-религиозная антропология основывается на материале философии религии, ее теоретические схемы носят внеконфессиональный характер. Ее специфика состоит в поиске таких антропологических фактов, которые указывали бы на существование трансцендентной реальности и через призму последней получали бы свое объяснение.

Идеи философской антропологии – открытость человека миру, его эксцентрическая позициональность, биологическая неспециализированность и др. – претерпевают в религиозно-антропологическом контексте соответствующую переработку, чтобы стать основой философской концептуализации такого образа человека, который мог бы показать необходимость существования Бога. Главная задача философско-религиозной антропологии заключается в выведении идеи Бога из сущности человека как конкретной бытийной структуры.

Представители философско-религиозной антропологии полагают, что бытийная антропологическая структура включает три элемента – биофизический, психический, духовный. Духовность человека делает эту структуру открытой миру. Специфика человеческого отношения к миру проявляется в актах трансцендирования. В свою очередь, духовность, трансцендирование могут быть поняты лишь при обращении к трансцендентной реальности, их необходимо осмысливать в свете идеи Бога. Другими словами, мы должны в рамках философско-религиозной антропологии не человека объяснять через призму идеи Бога, а, наоборот, выводить Бога из идеи человека.

В 60-е гг. XX в. возникло новое течение в философской антропологии – экзистенциально-психоаналитическая антропология. Данное направление является интегративным и представляет собой сложный синтез идей психоанализа, фундаментальной онтологии М. Хайдеггера и философии экзистенциализма. Его главные представители – швейцарский философ и психиатр Л. Бинсвангер, американский философ-психоаналитик Р. Мэй, английский философ и психиатр Р. Лэйнг. Все они исходили из практических запросов психоаналитической терапии, которой пытались дать современное философско-антропологическое обоснование. Программные задачи нового направления были таковы: выяснение онтологических условий человеческого бытия в мире, определение факторов онтологической безопасности, осмысление человеческой сущности. Антропологи этой школы пришли к выводам, концептуально близким основоположениям философской антропологии: об открытости человека и его духовности. Сущность человека трактовалась как его способность к трансцендированию, как возможность самоутверждения, самосозидания. Все, что препятствует человеческой самореализации, оценивалось негативно и считалось онтологически небезопасным.

В конце 60-х и особенно в 70 е гг. в ряде коллективных и индивидуальных трудов стал подниматься вопрос о так называемой новой антропологии. В них отчетливо обозначалась тенденция к еще большему расширению конкретно-научной базы философско-антропологического толкования человека с привлечением данных этнографии, языкознания, социологии. Сфера антропологического анализа начала включать в себя дисциплины американской культурантропологии и английской социальной антропологии. Тем не менее дифференция и регионализация антропологического знания не поколебали статуса философской антропологии как теоретической и методологической основы всестороннего изучения самого интересного и загадочного феномена во Вселенной – человека.

Философские аспекты психоанализа

Психоанализ относится к числу явлений, которые в значительной мере определяют духовный облик западной цивилизации XX в. Термин «психоанализ» является многозначным, что свидетельствует как о различиях в понимании данного феномена, так и о его собственной содержательной разноплановости. В самом широком смысле термином «психоанализ» обозначают интеллектуальное движение, сформировавшееся в западной культуре XX в. в результате проекции ряда идей 3. Фрейда и его последователей на различные сферы социогуманитарного знания (историю, культурологию, философию, литературоведение, эстетику и т. д.). Под психоанализом понимают также совокупность подходов, принципов, концепций, в рамках которых бессознательное рассматривается как основная детерминанта всей душевно-духовной жизни человека и человеческой природы в целом. Теории личности, построенные на указанных выше методологических основаниях, получили название психоаналитических. В самом узком смысле психоанализ – это клиническая дисциплина, представленная психодиагностическими и психотерапевтическими методами, используемыми при лечении психических расстройств. Система метапсихологических, мировоззренческих и философских выводов, сделанных в рамках психоанализа, нередко именуется «психоаналитической философией». Однако, имея достаточно широкий выход в философскую и мировоззренческую сферы, психоанализ лишь отчасти соответствует критериям самостоятельного философского течения, в связи с чем более корректно говорить о философских аспектах данного явления.

Зигмунд Фрейд

Возникновение психоанализа (90-е гг. XIX в.) связано с именем австрийского врача-психиатра Зигмунда Фрейда (1865–1939), который определил его исходные принципы, сформулировал основополагающие идеи, а также предложил сам термин «психоанализ» (анализ психики) в одной из своих статей по этиологии психических расстройств (1896). Учение 3. Фрейда и его прямых последователей носит название «фрейдизм».

3. Фрейд создал психоанализ по образцу строгой науки, выделив в нем три уровня:

1) метод исследования проявлений бессознательного; 2) психотерапевтический метод, опирающийся на эти исследования; 3) совокупность теорий психологии и психопатологии, являющихся синтезом психоаналитических методов исследования и лечения. При создании своей концепции в качестве исходной посылки он выбрал положение естественнонаучного материализма, согласно которому человек – это природное существо, обладающее рядом инстинктов, которые можно свести к двум основным: инстинкту самосохранения и инстинкту продолжения рода. Однако в процессе разработки психоаналитической теории личности это положение было критически переосмыслено Фрейдом. На формирование взглядов австрийского ученого оказала влияние и теория энтропии, утверждающая, что любая система, в том числе и живой организм, стремится к саморазрушению, «изживанию» самой себя.

Как практикующий врач 3. Фрейд поставил перед собой задачу разработать методику лечения неврозов, выяснив причины их появления. Поставленная задача потребовала решения дополнительных проблем, имеющих важное методологическое значение: 1) построения теоретической модели психики, т. е. выхода на уровень метапсихологии; 2) ответа на вопрос: что есть человек и какова его сущность? Последнее означало переход от психиатрической и психологической проблематики к проблемам философского плана.

В противовес своим идейным предшественникам, отождествлявшим психику и сознание 3. Фрейд развел эти понятия, сформулировав тезис о том, что психика шире сознания. На основе данного постулата австрийский ученый предложил две теоретические модели психики, осуществив тем самым ее анализ, или психоанализ. Фрейдовские модели представляют собой теории, согласно которым «психический аппарат» расчленен на несколько систем, определенным образом соподчиненных и упорядоченных, но обладающих различными признаками и функциями. В такой трактовке психика представляла собой суперсистему, имеющую как внутрисистемные, так и межсистемные связи и отношения.

Работая над первой теоретической моделью психики, Фрейд выделил в качестве структурных компонентов психического аппарата бессознательное, предсознание и сознание. Австрийский ученый считал, что бессознательное как система представляет собой ту часть содержания психики, которая не допущена в предсознание и сознание в результате вытеснения. Вытеснение – это действие, с помощью которого субъект пытается устранить или удержать в бессознательном мысли, образы, воспоминания, связанные с влечениями, это универсальный психический процесс, благодаря которому бессознательное возникает как самостоятельная сфера психики. Содержание бессознательного, по Фрейду, является репрезентатором влечений. Влечения, по его мнению, – это не инстинкты, это побуждения психического аппарата к работе. Влечений множество, но основным из них является сексуальное влечение. В отличие от инстинкта, оно не имеет биологически заданного объекта, а способы его удовлетворения не только изменчивы, но и могут примыкать к различным видам деятельности. У человека сексуальное влечение приобретает конкретную форму через игру представлений и фантазий. Согласно Фрейду, в бессознательное вытесняется только сексуальное влечение, в связи с чем оно становится главным источником психических конфликтов. Почему сексуальное влечение имеет преимущества перед остальными, основоположник психоанализа не объясняет.

На границе бессознательного и предсознания находится первичная цензура, которая либо задерживает бессознательное (вытесняет его), либо пропускает его дальше, но в преобразованном, искаженном виде. Предсознание – это система «психического аппарата», представленная содержаниями и действиями, которые хотя и не входят в актуальный план сознания, но остаются доступными ему. Сознание является системой, которая способна воспроизводить информацию о внешнем и внутреннем мире и указывать на наличие отчетливого восприятия в структуре психики.

На границе предсознания и сознания находится вторая цензура, основная задача которой – не допустить в сознание тревожные мысли. Но чем руководствуется сознание, осуществляя функцию цензора, как оно определяет, что запрещать и что разрешать? В рамках своей первой теоретической модели психики 3. Фрейд не дает ответа на поставленные вопросы.

Анализируя системы психического аппарата, австрийский психоаналитик подчеркивает, что они имеют разный статус.

Определяющая роль принадлежит бессознательному, с многочисленными проявлениями которого человек сталкивается постоянно: это оговорки, описки, забывание ранее хорошо известного, неожиданное воспоминание о том, что казалось давно забытым, сновидения, в которых нередко проявляется то, о чем человек даже запрещает себе думать, фантазии, бред и т. д. Бессознательное, о котором ведет речь Фрейд, имеет не физиологическую сущность, а психическую, это психическое бессознательное – уровень глубинной психологии.

Основоположник психоанализа не является первооткрывателем сферы бессознательного. Она была открыта и описана до него. Но Фрейд принципиально изменил понимание ее сущности, устранив знак равенства между бессознательным и физиологическим, между влечением и инстинктом, предложил экспериментальные методы исследования бессознательного, показал его органичную связь с сознанием.

Переломными в развитии психоанализа считаются 20-е гг. XX в. В этот период 3. Фрейд предложил вторую теоретическую модель психического аппарата. Согласно ей, в состав психики входят три слоя, или инстанции: Оно (Ид), Я (Эго) и Сверх-Я (Супер-Эго). Однако и вышеуказанные инстанции описываются основателем психоанализа в разработанных ранее понятиях бессознательного, предсознания и сознания; сохраняется доминирующая роль бессознательного в структуре психики.

Каково содержание бессознательного и его место во второй фрейдовской модели? Ответ на эти вопросы австрийский ученый дает в контексте рассмотрения основных систем психического аппарата. Одной из них является сфера Оно. Термин «Оно» 3. Фрейд позаимствовал у немецкого врача Г. Гроддека. Оно – не просто область бессознательного, это полюс влечений личности, их психическое выражение. Хотя основоположник психоанализа считал, что

Оно – это хаос, сами влечения он делил на две группы в зависимости от происхождения: 1) врожденные и наследуемые; 2) вытесненные и приобретенные. Данная инстанция репрезентирует только субъективную реальность – реальность психического – и подчиняется только принципу удовольствия.

Оно – это динамичная система, в рамках которой функционируют, взаимодействуют и противоборствуют два механизма: Эрос и Танатос. Эрос (в древнегреческой мифологии бог любви) во второй фрейдовской топике обозначает влечения к жизни, представленные как сексуальными влечениями, так и влечениями к самосохранению. Однако именно сексуальные влечения австрийский ученый продолжал считать базовыми. Согласно 3. Фрейду, они расположены на границе телесного и психического, они – феномен границы. Для их характеристики основоположник психоанализа вводит понятие либидо (от лат. libido – желание). Либидо представляет собой психический аспект проявления сексуального влечения, это энергия Эроса. Сексуальность человека, считает Фрейд, имеет не только явную форму проявления, но и сублимированную. Сублимация (от лат. sublimo – высоко поднимаю) – это способность заменять сексуальную цель психологически близкой ей социально значимой целью. С точки зрения психоанализа, основными формами сублимации являются художественное творчество и интеллектуальная деятельность.

Эрос у Фрейда – это созидательное начало, направленное не только на сохранение существующего, но и на формирование нового. Энергетическая сила, воплощенная в нем, управляет психической жизнью человека, определяет его мотивы и направляет его действия. Подобные рассуждения очень близки взглядам Ф. Ницше и представлениям философии жизни о сущности человека и его бытия.

Будучи свидетелем человеческой жестокости, особенно во время Первой мировой войны, принесшей многочисленные жертвы и разрушения, австрийский ученый в своей работе «По ту сторону принципа удовольствия» (1920) впервые ввел понятие «влечение к смерти» как альтернативы Эросу и назвал его «Танатос» (от греч. Tha-natos – смерть). Проявлением Танатоса является агрессия, которая может быть направлена как вовне, так и внутрь самой личности. В отличие от классической философской традиции, исключавшей смерть из человеческой сущности и акцентировавшей внимание на бессмертии, 3. Фрейд рассматривал смерть в качестве неотъемлемой части душевно-духовной жизни человека.

Эрос и Танатос как два механизма сферы Оно находятся между собой в сложных, динамических отношениях, обусловливая изначально амбивалентную и конфликтную природу человека. Тем самым 3. Фрейд отказывается от модели человека предшествующей философии, ориентированной на поиск оснований целостности человеческой сущности.

Я представляет собой следующую инстанцию в структуре психического аппарата. Я – это система, в которой одновременно дана информация о внешнем и внутреннем мире, зафиксирован образ самой личности. Я – это полюс защиты личностных интересов и приспособления к реальности, сфера принятия решений. Имея непосредственный контакт с внешним миром, эта инстанция призвана согласовать две сферы – субъективную и объективную. Здесь господствует принцип реальности, альтернативный принципу удовольствия. Конфликт между двумя этими принципами обусловливает динамизм внутреннего мира человека. В конечном счете принцип реальности доминирует над принципом удовольствия. Принцип реальности видоизменяет действие принципа удовольствия. Его господство означает, что прекращается поиск прямых способов удовлетворения потребностей и что это удовлетворение может быть отсрочено под влиянием внешних условий.

Каково происхождение инстанции Я? В рамках психоанализа этот вопрос остается открытым. В своих работах 3. Фрейд называл разные причины генезиса Я. Во-первых, считал он, Я возникло как следствие дифференциации Оно и переноса либидо на саму личность, отсюда и явление нарциссизма (любви к собственному образу). Во-вторых, Я представляет собой результат столкновения личности с реальностью, что приводит к формированию особой системы, защищающей личностные интересы. В-третьих, Я появляется в процессе ряда отождествлений личности с другими людьми, прежде всего с родителями. Очевидно, в генезисе Я имеют место все перечисленные факторы, однако каждый из них играет свою роль.

Инстанция Я самая несамостоятельная, поскольку она находится под влиянием либидональных влечений Оно, по отношению к которым ей надлежит осуществлять частичную цензуру, а также под влиянием реальности (внешнего мира) и императивов инстанции Сверх-Я. Именно в Я, согласно логике рассуждений австрийского психоаналитика, наиболее полно выражена конфликтность психики в целом. Антиномичность Я просматривается всюду: Я обеспечивает вытеснение влечений, и в то же время их удовлетворение, осуществляет инсайт (от англ, insight – проницательность, понимание, акт непосредственного постижения сущности) и рационализацию; обеспечивает объективность познания и дает искаженные представления; сопротивляется реальности и устраняет это сопротивление и т. д. В отличие от своих предшественников, 3. Фрейд не рассматривал Я как нечто устойчивое, в его трактовке данная инстанция не только внутренне противоречива, но и мобильна. Австрийский психоаналитик отказался от отождествления Я с сознанием, характерного для парадигмы классической философии. Он рассматривал сознание лишь в качестве ядра Я, подчеркивая при этом, что большая часть этой инстанции остается в сфере предсознательного и бессознательного, о чем, в частности, свидетельствует неосознанное использование личностью механизмов психологической защиты. Таким образом, фрейдовское Я по своей сущности оказывается рационально-иррациональным.

Сверх-Я – это третья система в структуре психики, отвечающая за нравственное сознание личности, соблюдение и формирование идеалов. Термин «Сверх-Я» Фрейд ввел в своей работе «Я и Оно» (1923), хотя открыта эта инстанция была еще в 1914–1915 гг. По мнению психоаналитика, Сверх-Я обособилось от Я и выполняет по отношению к нему роль цензора или судьи. Сверх-Я имеет свои подструктуры: 1) Идеал-Я и 2) критическую инстанцию.

Инстанция Сверх-Я формируется в процессе социализации, прежде всего через взаимоотношения с родителями, а затем и с другими людьми под воздействием различных социальных институтов. Ранние годы жизни основатель психоанализа считал наиболее значимыми для формирования моделей поведения личности. В процессе социализации, отмечал он, ребенку приходится осваивать социальные роли, решать вопрос о своей половой принадлежности. С точки зрения 3. Фрейда, особой структурой разрешения проблем половой идентификаций является Эдипов комплекс, который формируется в возрасте 3–5 лет и в явной форме присущ только мальчикам. Эдипов комплекс – это не просто либидональное влечение мальчика к своей матери, как это иногда трактуется вследствие прямой проекции мифа об Эдипе на фрейдовскую концепцию психики. Согласно основоположнику психоанализа, этот феномен имеет более глубокую смысловую и символическую нагрузку. Эдипов комплекс – это основополагающая структура межличностных отношений и способ определения индивидом своего места внутри этой структуры. Он является основой формирования инстанции Сверх-Я, поскольку в процессе воспитания мать ассоциируется ребенком с принципом удовольствия, в то время как отец олицетворяет социальные запреты (табу) – принцип реальности, которому следует подчиняться. Отсюда и желание «убить отца», т. е. устранить запреты и ограничения на получение удовольствий. Отказ от Эдипова комплекса означает интериоризацию запретов, наполнение их социальным и культурным смыслом и формирование инстанции Сверх-Я.

В отличие от своих предшественников, 3. Фрейд считал, что нравственными нормами, социальными запретами индивид в значительной степени руководствуется неосознанно. Бессознательное присутствует и в инстанции Сверх-Я, проявляя себя либо как «голос совести», либо как чувство вины. Таким образом, во второй фрейдовской модели психики бессознательное – это не атрибут какой-либо одной инстанции, оно характерно для всех трех систем (Оно, Я, Сверх-Я), но в разной степени. Бессознательное (иррациональное) выступает в роли интегрального элемента всей человеческой психики.

В контексте психоаналитических рассуждений 3. Фрейда постепенно формировалась концепция душевно-духовной жизни человека, выходящая за рамки классической философской парадигмы, поскольку не рациональное (сознание), а иррациональное (бессознательное) является, по его мнению, сущностной характеристикой человеческой природы. Более того, душевно-духовная жизнь, согласно основоположнику психоанализа, не только не стремится к целостности, совершенству, бессмертию, она принципиально конфликтна, противоречива, напряжена, содержит возможность разрушения и смерти. Именно внутренняя конфликтность самого психического аппарата и является, по мнению Фрейда, основной причиной неврозов.

Рассматривая бессознательное в качестве доминирующего элемента психики, 3. Фрейд не смог в полной мере реализовать свой первоначальный замысел – создать психоанализ как строгую науку. Исследуя бессознательное и связанные с ним явления и процессы, он вынужден был дополнить процедуру объяснения и доказательства процедурой интерпретации, поскольку объяснительные модели оказались не вполне подходящими для характеристики содержания бессознательного. В связи с этим в систему строгих научных понятий основоположнику психоанализа пришлось включить не только философские категории, но и мифологемы. Таким образом, в рамках психоанализа сформировался специфический стиль философствования, тяготеющий к художественно-литературному жанру, активно использующий язык аллегорий.

Вместе с тем по характеру решения ряда проблем 3. Фрейд продолжал оставаться на позициях классического рационализма и просветительства. Он верил в силу разума, полагая, что, несмотря на свою ограниченность, только разум является инструментом познания истины, единственным способом самопознания личности и ее совершенствования, поэтому Я, по его мнению, сможет поставить под свой контроль Оно (бессознательные влечения). Основоположник психоанализа считал, что человечество в состоянии преодолеть религиозные предрассудки, и в этом ему должна помочь наука, формирующая естественнонаучное мировоззрение. Единственным Богом для человека может быть только Логос, считал 3. Фрейд. С позиций классического рационализма он подходил и к проблеме свободы человека, понимая ее как осознанную необходимость. Строгий детерминизм и объективизм он противопоставил субъективизму, рассматривающему свободу, ответственный выбор и самоопределение личностью своего духовного мира в качестве основополагающих характеристик человеческого бытия.

В рамках своей метапсихологии 3. Фрейд неоднократно обращался к проблемам культуры, предлагая ее концептуальное осмысление через анализ бессознательного. Рассматривая последнее, основоположник психоанализа отмечал, что сознательные влечения способны прорваться наружу, предварительно надев маску. Именно это, считал он, происходит в сновидениях, где бессознательные влечения представлены в символической форме. Символическая природа сновидений, по его мнению, одинакова у всех людей.

По аналогии со сновидениями 3. Фрейд рассматривал произведения искусства, религиозные представления, социальные организации как символические проявления бессознательных влечений. Настоящий художник, по его убеждению, не только наделен способностью к сублимации, но и владеет универсальными способами символизации бессознательных влечений. Культура репрессивна по отношению к этим влечениям, она принуждает человека к работе, – это бесспорно, но она необходима и для отдельной личности, и для сохранения человеческого рода в целом. С точки зрения основоположника психоанализа, основная задача культуры – защитить человека от природы. Это только иллюзия, отмечал он, что природа позволяет нам делать все, что угодно. Она ограничивает человека самым безжалостным образом, убивая его. 3. Фрейд не сомневался в прогрессе культуры и цивилизации, ставя между ними знак равенства. К этому прогрессу, по его убеждению, ведут два пути: 1) развитие науки, позволяющее эффективно защищаться от внешних, природных сил; 2) интериоризация культурных установлений, означающая добровольное принятие каждым норм культуры, а не следование им под принуждением извне. Последнее, с точки зрения Фрейда, позволит решить социальные проблемы. 3. Фрейд не поддерживал негативное отношение к культуре. Пафос ее критики наиболее ярко проявится позже, у неофрейдистов, абсолютизировавших фрейдовскую идею о репрессивном характере культурных феноменов. Наиболее радикальные представители неофрейдизма сделают также вывод о необходимости «раскрепощения чувственности» как единственном средстве социальных преобразований.

Идеи 3. Фрейда оказали стимулирующее воздействие на дальнейшее развитие психологии и психиатрии, явились отправной точкой формирования широкого психоаналитического движения.

Однако уже при жизни 3. Фрейда многие принципы и положения его теории подверглись критике со стороны его учеников и последователей. Но лишь немногие из оппонентов основоположника психоанализа создали свои самостоятельные оригинальные теории. К числу последних можно отнести А. Адлера и К.Г. Юнга.

Альфред Адлер (1870–1937) вошел в историю психоанализа как автор теории индивидуальной психологии. В качестве исходного положения своей концепции он выбрал утверждение о том, что человек – это цельный самосогласующийся организм. Это положение стало антитезой фрейдовского вывода об изначальной конфликтности человеческой природы. Название «индивидуальная психология» (от лат. individuum – неделимый) адлеровская теория получила не случайно. По мнению Адлера, она была призвана доказать цельность (неделимость) в каждом проявлении человека: в сознании и бессознательном, в мышлении и чувствах, в психике в целом и в поведении и т. д. Структура самосогласующейся личности, подчеркивает философ, определяет стиль ее жизни, который представляет собой уникальное сочетание черт, способов поведения и привычек, которые определяют уникальность существования индивидуума. Стиль жизни, считает А. Адлер, формируется в возрасте 4 лет и на протяжении всей жизни не поддается существенной корректировке. В основе его формирования лежит чувство неполноценности. Идея неполноценности и ее компенсации становится одной из ключевых в адлеровской теории.

Считая целостность основной чертой личности, А. Адлер подчеркивает, что эта целостность формируется и развертывается в обществе. Он делает акцент на социальных детерминантах человеческого поведения. Связь человека и общества, по его убеждению, неразрывна, поскольку каждый индивид имеет социальный интерес, т. е. врожденное стремление установить сотрудничество с другими людьми. Вместе с тем именно в социальной среде, а точнее в семье, у ребенка формируется чувство неполноценности. Это чувство является стимулятором деятельности, благодаря которой личность компенсирует свою неполноценность. Чувство чрезмерной неполноценности, беспомощности означает, что у личности сформировался комплекс неполноценности. Чувство неполноценности, присущее всем людям, не всегда перерастает в комплекс. Такому перерастанию способствуют неполноценность тех или иных органов тела, чрезмерная опека или, напротив, отторжение со стороны родителей. В процессе преодоления чувства неполноценности личность может начать преувеличивать свои интеллектуальные, физические, социальные способности, что ведет к формированию комплекса превосходства. Комплекс превосходства следует отличать от стремления к превосходству, т. е, к достижению наибольшего из возможного.

Согласно Адлеру, личность как единое, самосогласующееся целое – это динамическая система, направляющая свое движение в сторону совершенства. Это стремление присуще человеку от рождения, считает представитель психоанализа, но его необходимо воспитывать и развивать, чтобы оно само стало источником мотивации, силой, организующей жизнь и придающей ей смысл. Поскольку, согласно Адлеру, человек живет в единстве с обществом, задача совершенствования, конечная цель стремления к превосходству – это совершенствование культуры общества.

Следуя феноменологической традиции, Адлер утверждал, что поведение человека зависит от его мнения о себе и окружающих, а цели, к которым он стремится, всегда личностно значимы, выбираются только им самим, а не определяются внешними обстоятельствами. Таким образом, каждая личность является творцом своей судьбы. Вместо жесткого фрейдовского детерминизма, согласно которому бессознательное в значительной мере определяет душевно-духовную жизнь человека и его поведение, Адлер вводит принцип субъективиша, делая акцент на осознанной части психики. Наряду с признанием влияния на формирование личности природных (генетических) факторов и социальной среды он подчеркивает, что человек, будучи наделен творческой силой и свободой, всегда перерастает эти рамки.

Значение теории индивидуальной психологии Адлера состояло в том, что внимание в ней было переключено с иррационального, бессознательного аспекта психики на рациональный аспект, сделан акцент на роли волевых, творческих процессов как в развитии личности, так и в определении ею своей судьбы, особо подчеркнуто влияние социокультурных факторов на формирование индивидуума как цельной, самосогласующейся системы.

Карл Густав Юнг

Теория личности Карла Густава Юнга (1875–1961) известна под названием аналитической психологии. Его разногласия с 3. Фрейдом наметились по двум основным проблемам: 1) понимание содержания бессознательного; 2) понимание сексуальности.

Вслед за 3. Фрейдом Юнг изучал влияние динамических неосознанных процессов как на психическую жизнь личности, так и на ее поведение. Юнг не разделял фрейдовскую точку зрения относительно сексуальности как движущей Карл Густав Юнг силы, преобладающей в структуре психики и личности в целом. Либидо в классическом психоанализе – это сконцентрированная сексуальная энергия. У автора аналитической психологии либидо – это жизненная сила, обладающая творческим потенциалом, которая сосредоточивается в различных материальных и духовных потребностях, может проявить себя в политике, религии и т. д.

Содержание бессознательного, считал он, нельзя свести к совокупности подавленных сексуальных влечений и влечения к смерти. Бессознательное – нечто большее, чем эти влечения, оно имеет более глубинный пласт. Юнг предложил свою структуру личности, выделив в ней три уровня: Я (Эго), личностное (индивидуальное) бессознательное и коллективное бессознательное.

Я (или Эго) является центром сферы сознания. Эта структура психики представляет собой совокупность образов, мыслей, воспоминаний, которые обеспечивают нашу целостность, постоянство, являются основой нашего сознания, дают возможность предвидеть результаты. Юнговский вариант решения вопроса о соотношении Я и сознания отличается от трактовки 3. Фрейда, считавшего сознание лишь частью инстанции Я.

Личностное (индивидуальное) бессознательное – это воспоминания, конфликты, вытесненные или забытые, но рано или поздно осознаваемые. В отличие от Фрейда, Юнг считал, что основой индивидуального бессознательного являются комплексы. Именно он ввел понятие «комплекс», которое означает совокупность эмоционально заряженных мыслей, чувств, воспоминаний, вытесненных индивидуумом из своего личного или коллективного опыта в сферу бессознательного и сконцентрированных вокруг какой-либо темы. Эти комплексы, согласно Юнгу, оказывают очень сильное влияние на личность.

Под слоем индивидуального бессознательного находится более глубинный пласт – коллективное бессознательное, который является хранителем следов коллективной памяти человечества. Вводя это понятие, Юнг стремился показать, что личность включена в духовный опыт предшествующих поколений, зафиксированный в мировой культуре. Мысли и чувства, сохраняющиеся в этом слое души, являются общими для всего человечества. Коллективное бессознательное состоит из первичных психических образов – архетипов (от греч. arche – начало, typos – образец, первичная модель).

Архетипы – это врожденные идеи или воспоминания, которые предрасполагают людей воспринимать, переживать и реагировать на события определенным образом. Архетипы – это не статичные конструкции, а скорее предрасполагающие факторы, под влиянием которых реализуются универсальные механизмы восприятия, мышления, действий людей в ответ на воздействие объекта или события. Среди архетипов Юнг называл следующие: мать, ребенок, герой, мудрец, божество Солнца, плут, Бог, смерть и т. д. Однако особое внимание в своей теории Юнг уделял таким архетипам, как персона, анима, анимус, тень и самость.

Персона (от лат. persona – маска) – это наше общественное лицо, то, как мы проявляем себя в отношениях с другими людьми. Персона обозначает множество ролей, предписанных нам обществом. По мнению Юнга, у персоны две основные функции: 1) производить впечатление на других; 2) скрывать свое подлинное лицо. Автор аналитической психологии предупреждал, что если этот архетип выражен слишком сильно, то человек может оказаться эмоционально неразвитым и отчужденным от других людей.

Анима – обозначение внутреннего образа женщины в мужчине, а анимус – бессознательной мужской стороны в женщине. Согласно Юнгу, эти архетипы эволюционировали на протяжении человеческой истории, поскольку менялся опыт взаимодействия противоположных полов. В личности эти архетипы должны быть представлены гармонично, в противном случае личность не сможет до конца самореализоваться.

Тень символизирует темную, животную сторону человека, его аморальные мысли и чувства, сексуальные и агрессивные желания. Однако у тени есть и позитивная сторона. Она – источник жизненной силы, творчества, спонтанности. В связи с этим определяется и задача Я – направлять энергию тени в социально приемлемое русло, позитивно использовать ее творческий потенциал.

Самость – важнейший архетип в теории Юнга. Он является центром личности, вокруг которого организуются все другие компоненты. Человек ощущает гармонию только в том случае, если достигается интеграция всех элементов души. Цель человека – полное развитие своей самости. Однако это очень длительный процесс, требующий настойчивости, постоянства, напряженной интеллектуальной работы и жизненного опыта.

В отличие от 3. Фрейда, который считал, что важнейшую роль в определении поведения личности играют ранние годы, Юнг подчеркивал, что личность развивается на протяжении всей своей жизни. Приобретая новый опыт, умения, навыки, человек получает все больше возможностей для реализации своей самости.

Процесс развития каждой личности уникален, он характеризуется динамизмом взаимодействия различных, часто противоборствующих элементов человеческой души. Этот процесс Юнг назвал индивидуализацией. Вершиной индивидуализации является самореализация, которая доступна лишь способным, высокообразованным людям, имеющим свободное время для своего личностного роста.

Юнговская идея стремления личности к целостности, гармонизации и интеграции различных сторон своей души, а также к самореализации получила дальнейшее развитие в экзистенциальной и гуманистической теориях личности.

В целом концепция личности К.Г. Юнга – это сложный комплекс идей, явившихся результатом творческого переосмысления не только классического психоанализа, но и таких областей знания, как астрология, мифология, теология, философия, археология, литература и др. Из всех психоаналитических концепций аналитическая психология, пожалуй, более других насыщена философскими идеями и размышлениями. В последние годы именно к ней проявляет повышенный интерес интеллектуальная общественность Запада.

В конце 1930-х гг. преимущественно в США сформировалось такое направление в философии и психологии, как неофрейдизм, представляющее собой синтез ряда идей психоанализа с культурантро-пологией, американской социологией и отдельными положениями марксизма. Наиболее яркими представителями неофрейдизма являются К. Хорни, Г.С. Салливен, Э. Фромм. Основной темой их исследований стала проблема личности в социуме. Представители неофрейдизма не отрицали биологической природы человека, они подвергали критике только фрейдовское понимание сущности личности как совокупности внутрипсихических процессов. Как следствие, неофрейдисты отказались от идей либидо и сублимации. Категория «бессознательное», основная в рамках фрейдизма, была либо вообще исключена ими из теоретического анализа (Г.С. Салливен), либо трансформирована в «социальное бессознательное» как способ связи человека с обществом (Э. Фромм). Выбрав в качестве одного из методологических принципов социальный детерминизм, представители неофрейдизма вместе с тем существенным образом пересмотрели само понимание социального. Взяв за основу марксистский тезис о том, что человек представляет собой совокупность всех общественных отношений, они сформулировали свой исходный принцип, согласно которому личность – это совокупность всех межличностных отношений, прежде всего психологических. По их мнению, экономические, социальные, политические и другие факторы значимы постольку, поскольку они порождают определенные психологические отношения людей друг к другу, определенную систему психологической коммуникации. В свою очередь, они пересмотрели понимание содержания психики, сведя его к совокупности психических отношений личности к другим людям, к окружающим ее предметам и возникающим психологическим ситуациям. При таком подходе социальное было «психологизировано», а психическое «социологизировано». Вместе с тем в логике рассуждений неофрейдистов отчетливо просматривается позитивное стремление показать, что все, с чем сталкивается человек, прежде всего в социальном мире, переживается им и психологически окрашивается.

Одним из известных теоретиков неофрейдизма является Карен Хорни (1885–1952) – автор социокультурной теории личности. Ее расхождение с ортодоксальным фрейдизмом наметилось в решении вопроса о механизмах формирования личности. Соглашаясь с 3. Фрейдом в том, что первые годы жизни ребенка накладывают отпечаток на всю структуру личности и ее поведение, Хорни считала, что определяющим фактором является не сексуальная идентификация, а тип взаимоотношений ребенка с родителями, обусловленный социокультурными факторами. В рамках этих отношений ребенок реализует свою потребность в удовольствии и безопасности, причем последняя играет ведущую роль. Если отношения с родителями обеспечивают ребенку безопасность, вырастает психически здоровая личность, если нет – формируется базальная враждебность – интенсивное, всепроникающее ощущение отсутствия безопасности. Именно базальная враждебность, по мнению К. Хорни, лежит в основе неврозов и невротического поведения. Механизмом защиты от чувства опасности, беспомощности и т. д. выступают невротические потребности, которые, с ее точки зрения, присущи всем. Невротические потребности определяют типы ориентаций в межличностных отношениях. Таких ориентаций три: 1) на людей; 2) против людей; 3) от людей. Хорни считает, что психически здоровый человек соотносит эти ориентации с конкретной ситуацией, выбирая оптимальную в данных условиях; невротик же во всех ситуациях реализует только одну.

По ее мнению, доминирующий тип межличностных отношений определяется типом культуры. В своей работе «Ваши внутренние конфликты» (1945) К. Хорни делает вывод о том, что такое явление, как нацизм в Германии, является следствием формирования невротического типа личности с направленностью «против людей». Истоки его следует искать в глубинах западной цивилизации и культуры с их ориентацией на рационализацию, выгоду, пользу, устранение эмоционального и спонтанного. Таким образом, патология личности рассматривается ею как патология цивилизации.

К. Хорни подвергла критике утверждение Фрейда о том, что физиологические различия мужчин и женщин определяют различия их личностных характеристик. Не соглашаясь с выводами создателя психоанализа о зависти женщины к мужчине, она сформулировала тезис о мужской зависти к женщине вследствие того, что именно она принимает активное участие в продолжении рода, рожая и кормя детей. Чувство неполноценности, которое испытывают женщины в обществе, детерминировано их экономической, политической, психологической зависимостью от мужчин. Эта зависимость, по мнению Хорни, обусловлена мужским типом культуры, закрепляющим неравноправные позиции полов в обществе.

Взгляды К. Хорни оказали заметное влияние на теоретическое обоснование феминизма, а также на постмодернистское понимание сущности западной культуры и цивилизации.

Эрих Фромм

Одной из ключевых фигур в неофрейдизме является Эрих Фромм (1900–1980) – создатель гуманистической теории личности. Ответ на вопрос о природе и сущности человека он ищет в полемике с 3. Фрейдом, утверждавшим, что «анатомия – это судьба». Согласно Э. Фромму, потребности человека нельзя отнести к разряду биологических. Это потребности особого рода, потребности экзистенциальные, обусловленные спецификой человеческого бытия в мире и, в свою очередь, определяющие эту специфику. Фромм выделяет пять основных экзистенциальных потребностей. Одной их них является потребность в установлении связей, возникшая как результат изоляции человека от природы и отчуждения от других людей. Чтобы восстановить утраченную связь с миром, человеку необходимо заботиться о ком-то, принимать ответственность за кого-то. Если эта потребность не удовлетворяется, отмечает теоретик неофрейдизма, у человека формируется нарциссическая ориентация – стремление удовлетворять только свои эгоистические интересы и не доверять другим людям.

Желание человека стать активным творцом своей жизни, неизбежно сталкивается, отмечает Э. Фромм, с его пассивной животной природой, в результате чего возникает потребность в ее преодолении. Осуществить это преодоление человек может только в созидательном процессе, который имеет многочисленные формы: создание материальных благ, воспитание детей, художественное творчество, интеллектуальная деятельность и т. д. Это дает человеку ощущение свободы и собственной значимости. Если данная потребность не удовлетворяется и животная природа не преодолевается человеком, наступает деструкция личности.

С момента своего появления на свет и разрыва биологического контакта с матерью человек, по мнению основателя гуманистической теории личности, испытывает потребность в корнях – чувстве стабильности и безопасности. В детстве это чувство защищенности дают родители, но затем опека прекращается, а потребность усили-вается. В преклонном возрасте ее обостряет страх перед лицом смерти. Вместе с тем, если человек в своем стремлении к безопасности не ослабит своей привязанности к родителям, дому, сообществу, он никогда не станет свободным, не сможет ощутить свою целостность.

Потребность в идентичности как внутренняя потребность тождества с самим собой дает человеку возможность осознать свою уникальность и ответить на вопрос: «Кто я есть на самом деле?» Без этого невозможно обрести целостность, избавиться от чувства зависимости. В случае неудовлетворения этой потребности человек становится конформистом, теряет свое лицо и сливается с окружением.

Мир, в котором живет человек, отмечает Э. Фромм, необычайно сложен. В связи с этим человек испытывает потребность в системе взглядов и преданности, которая служит основой объяснения окружающей действительности. С точки зрения теоретика неофрейдизма, объективный и рациональный подход необходим не только для установления контакта с миром, но и для обеспечения психического здоровья самой личности. Среди проблем, которые человек вынужден решать на протяжении всей жизни, особое место занимает поиск смысла бытия. В этой связи наличие объекта преданности, служение кому-либо или чему-либо рассматриваются Э. Фроммом как способ решения указанной проблемы. Обретение смысла жизни, подчеркивает он, позволяет человеку преодолеть изолированность своего существования. В концепции потребностей, предложенной Э. Фроммом, в выборе и постановке проблем, а также в системе аргументации отчетливо просматривается влияние идей экзистенциализма, ориентированного на выявление специфики человеческого бытия.

Выстраивая свою теорию личности, Э. Фромм указывает на ограниченность фрейдовской психодинамической концепции, поскольку ей не удалось раскрыть влияние среды как на внутренний мир человека, так и на его поведение. Однако личность, считает Фромм, – это результат взаимодействия врожденных экзистенциальных потребностей с предписаниями и нормами культуры, с идеологией, социально-экономическими и политическими реалиями. Теоретик неофрейдизма отказывается от монофакторных теорий личности как 3. Фрейда, так и К. Маркса, предпринимая попытку их синтеза и разработки многофакторной модели. Согласно Э. Фромму, взаимодействие психологических, идеологических и социальных факторов приводит к формированию определенного социального характера. Особую роль в этом процессе играет страх, подавляющий и вытесняющий в бессознательное черты личности, не совместимые с нормами, господствующими в обществе и его культуре. Тем самым страх порождает конкретно-исторические формы отчуждения и самоотчуждения.

Социальные типы характера, по Э. Фромму, – это не просто черты личности, это способы ее взаимодействия с другими людьми. Социальные типы делятся на непродуктивные и продуктивные.

К непродуктивному типу характера относятся: рецептивный, эксплуатирующий, накапливающий и рыночный типы характера.

Рецептивный тип, согласно Фромму, убежден, что источник всего хорошего вне его. Он пассивен, зависим и уверен, что любить должен не он, а его.

Эксплуатирующий тип берет все, что ему нужно или о чем он мечтает, силой либо изобретательностью. Он лишен творческого потенциала, поэтому идеи, эмоции, любовь заимствует у других.

Накапливающий тип стремится обладать как можно большим количеством материальных благ, власти, любви, он неистово охраняет свои накопления.

Рыночный тип оценивает любую личность, в том числе и себя, как товар, который можно выгодно продать или обменять. Именно такой тип характера, по мнению Фромма, сформировался в позднекапиталистическом обществе США и Западной Европы.

Продуктивный тип характера, альтернативный названным выше, – это независимая, честная, спокойная, любящая, творческая личность, совершающая социально полезные поступки. Продуктивная ориентация – это идеал, к осуществлению которого должен стремиться каждый человек и общество в целом.

Определяя специфику человеческого существования, Фромм отмечает, что оно таит в себе множество противоречий, которые можно объединить в две группы: 1) экзистенциальные; 2) исторические.

Экзистенциальные противоречия обусловлены экзистенциальными потребностями: это противоречия между жизнью и смертью; между неограниченными возможностями, заложенными в самом человеке, и невозможностью их реализации из-за ограниченности человеческой жизни, между свободой и безопасностью. Последняя дихотомия, с точки зрения Э. Фромма, является наиболее значимой. Она реализуется в определенном социокультурном контексте. Рассматривая последний в исторической динамике (с конца XV в. до второй половины XX в.), теоретик неофрейдизма отмечает, что экзистенциальная дихотомия «свобода-безопасность» развивалась в сторону обретения человеком все большей свободы, за которую ему пришлось заплатить не только растущей ответственностью, но и утратой безопасности и привязанности к обществу. Борьба за свободу порождает чувство отчуждения от природы и общества. Свобода и право выбора, а также желание распоряжаться своей собственной жизнью отдаляют людей друг от друга. Но в то же время человеку необходимо чувство связи с обществом. Степень данного конфликта, согласно Э. Фромму, зависит от характера экономических и политических систем, в которых живет личность. По его мнению, в XX в. отчуждение во всех формах своего проявления достигло апогея. Как же разрешается конфликт между свободой и безопасностью? На протяжении всей человеческой истории сложился единственный механизм его разрешения – это бегство от свободы, которое имеет несколько модификаций. Одной из них является авторитаризм, имеющий две формы: 1) мазохистскую, которая характеризуется чрезмерной зависимостью от окружающих и беспомощностью; 2) садистскую, которая выражается в эксплуатации других, в доминировании и контроле. Вторая модификация означает уничтожение или покорение других ради компенсации собственного чувства неполноцености. По мнению Э. Фромма, формой рационализации деструктивных действий являются долг и патриотизм.

Преобладающим механизмом бегства от свободы в XX в. становится конформизм, который характеризуется абсолютным подчинением нормам, регулирующим поведение. За свой конформизм человек расплачивается утратой собственного «Я», абсолютной анонимностью и похожестью на других. Гарантия социальной безопасности оборачивается растворением личности в социальном окружении. Указанные механизмы разрешения дихотомии «свобода-безопасность» являются, по мнению Э. Фромма, непродуктивными. Их альтернативой может стать только позитивная свобода.

Создатель гуманистической теории личности считает, что позитивная свобода – это свобода, при которой человек чувствует себя частью мира и в то же время не зависит от него, сохраняет свою целостность и идентичность. Способы формирования позитивной свободы – это любовь, труд, разум.

Экзистенциальные противоречия устранить невозможно, их можно только частично разрешить путем раскрепощения способностей человека в любви, вере и рассуждении.

Исторические противоречия не являются необходимой частью человеческого существования, а возникают и разрешаются человеком либо в процессе его собственной жизни, либо в последующие периоды истории.

В книге «Революция надежды» (1968) Фромм излагает свой проект гуманизации существующей социальной системы. Это введение «гуманистического планирования», побуждение человека к деятельности на основе методов «гуманистического управления», изменение способа потребления, который стимулировал бы активность человека и устранял его пассивность, распространение новых форм «психодуховной ориентации», по своему воздействию и значимости тождественных религиозным системам прошлого. Одновременно с этим Фромм выдвигает идею создания небольших общностей (коммун), в которых люди будут иметь свою культуру, стиль жизни, манеру поведения, основанные на общих «психодуховных ориентациях». Таким образом, гуманизация общества, по Фромму, – это прежде всего трансформация сознания и создание нового гуманистического типа культуры взамен культуры технократической при сохранении существующего социального порядка. Фактически нужно изменить не мир, а наше отношение к нему. Несомненно, можно обвинять автора «Революции надежды» в утопизме проекта, но нельзя отрицать гуманистической направленности его рассуждений. В 60-70-е гг. XX в. идеи, высказанные Э. Фроммом, оказали заметное влияние на умонастроения значительной части интеллигенции и молодежи Запада, на социальную практику леворадикального движения, явились одним из теоретических источников формирования идеологии «новых левых».

Завершая экскурс в историю психоанализа, следует отметить, что данный феномен вышел далеко за рамки психологии, психопатологии и психиатрии, где он первоначально возник, и оказал значительное влияние на развитие социогуманитарного знания XX в. Это влияние прослеживается в философии, культурологии, лингвистике, литературоведении, эстетике, исторической науке и т. д. Совершив своего рода переворот в сознании, психоанализ прочно вошел в повседневную жизнь значительной части американского и западноевропейского населения: в терминах психоанализа оцениваются взаимоотношения родителей и детей, коллег по работе, супружеские связи и т. д. Можно соглашаться или не соглашаться с идеями психоанализа, но нельзя поставить под сомнение его значение в интеллектуальной жизни XX в.

Неомарксизм

В 20-е гг. XX в. в философской и общественной мысли Запада о себе заявило такое явление, как неомарксизм. Основоположниками его считаются Дьёрдь Лукач (1885–1971) и Карл Корш (1886–1961). Неомарксизм – условное обозначение совокупности философских течений, стремящихся обновить марксизм, адаптировать его к новым историческим реалиям. Сама процедура обновления строится на основе синтеза идей и принципов марксизма с более поздними немарксистскими философскими концепциями. Неомарксизм одновременно выступает как против капитализма, так и против социализма в его советском варианте.

Несмотря на то что неомарксизм – явление неоднородное, в нем можно выделить два альтернативных направления: 1) диалектикогуманистическое; 2) сциентистское.

Представители диалектико-гуманистического направления считают, что в классическом марксизме по существу не разработана проблема человека, а именно она должна быть центральной в любой философской концепции. При этом человек понимается главным образом как субъект исторического действия, поэтому проблема бытия человека в структуре общества становится для них приоритетной.

В рамках диалектико-гуманистического направления марксизм дополняется идеями, взятыми из неогегельянства, философии жизни, феноменологии, экзистенциализма, фрейдизма. Данное направление представлено такими философскими течениями, как франкфуртская школа, фрейдомарксизм, экзистенциалистский вариант марксизма, феноменологический марксизм, будапештская школа, группа «Праксис». К этому направлению можно отнести и «философию надежды» Эрнста Блоха (1885–1977).

Представители сциентистского направления утверждают, что классический марксизм недостаточно научен. Чтобы марксистское учение об обществе обрело строго научную форму, в него нужно ввести принципы современной науки, соединить марксизм со структурно-функциональным методом, теорией игр, модальной логикой и т. д. Сциентистское направление включает в себя такие течения, как методологизм, разработанный Гальвано делла Вольпе (1895–1968), структуралистский марксизм, у истоков которого стоял французский философ Луи Альтюсер (1918–1990), аналитический марксизм, представленный работами Лоуренса Джонатана Коэна (р. 1923), Дж. Элстера, Дж. Рёмера и др.

В США и Великобритании начиная с 60-х гг. XX в. неомарксизм существует как особая тенденция в социологии, противостоящая официально признанным социологическим концепциям. Эта тенденция просматривается в работах Чарлза Райта Миллса (1916–1962), Алвина Гоулднера (1920–1980) и др. Влияние марксистских идей прослеживается и в ряде концепций национально-освободительного и феминистского движения.

Поскольку неомарксизм – явление многоплановое, целесообразно остановиться на анализе только тех течений, которые дают достаточно ясное представление о специфике указанных выше направлений.

Среди течений диалектико-гуманистической ориентации особое место занимает фрейдомарксизм. Его представители ориентированы на осуществление синтеза личностной проблематики, разработанной фрейдизмом и неофрейдизмом, и социальной проблематики марксизма, хотя в их взглядах просматривается также влияние неокантианства, философии жизни, интуитивизма, социально-философских идей франкфуртской школы. Наиболее известными представителями фрейдомарксизма являются Вильгельм Райх (1897–1957), Герберт Маркузе (1898–1979), Эрих Фромм (1900–1980).

Остановимся более подробно на взглядах Г. Маркузе. Свои теоретические построения он начинает с выявления специфики человеческой жизни. Эту специфику, настаивает он, следует искать в сфере влечений. Вслед за Фрейдом Маркузе признает, что влечения связаны с побуждениями человеческого организма, которые не только имеют телесную и психическую форму выражения, но и претерпевают изменения в процессе исторического развития. Как и Фрейд, он считает, что в сфере влечений действуют два механизма: Эрос – влечение к жизни, основу которого составляет сексуальная энергия, и Танатос – влечение к смерти. В качестве методологической основы своих размышлений о человеке Маркузе выбирает фрейдовскую модель личности, где личность рассматривается как динамическое взаимодействие трех инстанций – Оно (сфера влечений), Я и Сверх-Я. Особое внимание Г. Маркузе уделяет анализу Сверх-Я, которое представляет собой совокупность норм, правил, запретов, усвоенных личностью в процессе социализации. Если для 3. Фрейда эти запреты носили универсальный характер, т. е. были присущи любому обществу, согласно Г. Маркузе, они носят исторический характер. У 3. Фрейда система контроля, подавления влечений называлась принципом реальности, Маркузе же подчеркивает, что в условиях капитализма и экономической конкуренции принцип реальности трансформируется в принцип производительности. Для него очевидным является тот факт, что механизмы подавления влечений находятся не только в культуре, но и в социально-экономической сфере. В детском возрасте, отмечает он, действует Эдипов комплекс, где конкретным носителем запретов выступает отец. Затем к нему присоединяется социальное давление в виде производства и отчужденного труда, которые становятся основой дополнительного подавления – прибавочной репрессии. С точки зрения Г. Маркузе, производство носит противоречивый характер. С одной стороны, оно необходимо для обеспечения свободы, с другой – грозит разрушить саму человеческую культуру. Не менее парадоксальной, по его мнению, является и культура: с одной стороны, она представляет собой результат сублимации влечений – перевода их в социально приемлемые формы, что позволяет реализовать энергетический потенциал Эроса и творческие возможности личности, с другой – культура содержит в себе запреты, сдерживающие эти творческие устремления. В условиях господства производства и принципа производительности сублимация направлена либо вовне, в трудовую сферу, либо внутрь самой личности в виде механизма совести, но только не в сферу наслаждения. Поэтому в современном капиталистическом обществе, согласно Г. Маркузе, есть средства удовлетворения потребностей, но нет наслаждения от этого удовлетворения. Это означает, что человек утратил эстетическое измерение своего бытия.

В противовес К. Марксу, считавшему источником исторического развития противоречие между производительными силами и производственными отношениями, Маркузе утверждает, что основой социальной динамики является конфликт между индивидуальным и социальным. Конфликт, по его глубокому убеждению, является следствием репрессивной функции социальных форм человеческого существования по отношению к сфере Оно (влечениям).

Представитель неомарксизма подчеркивает, что в те исторические периоды, основной характеристикой которых является производство, не существует никакой свободы реализации влечений. Современное общество, отмечает он, не просто подавляет влечения большинства, оно формирует у индивида ложные, репрессивные потребности, которые привязывают его к социуму. Личность лишается возможности для автономного развития, и, как следствие, – в развитом индустриальном обществе формируется особый тип личности, названный теоретиком неомарксизма «одномерным человеком». Одномерный человек – это человек-потребитель, не способный отличить ложные потребности от подлинных, человек со сниженным уровнем критичности, социальное существо, сознанием которого можно успешно манипулировать.

Согласно Г. Маркузе, основу западной цивилизации составляет технологическая рациональность, ориентированная на порабощение природы и приспособление ее к интересам человека. На практике такая рациональность оказывается иррациональной, поскольку она чревата исчезновением самого человека. Маркузе не ограничивается критикой западной цивилизации, он предлагает проект трансформации позднекапиталистического общества, выбирая в качестве исходного методологического принципа идею тотального отрицания, позаимствованную у представителей франкфуртской школы. В работах Г. Маркузе эта идея получила название «Великий отказ», т. е. радикальный отказ от репрессивной цивилизации и ее ценностей.

Теоретик неомарксизма считает, что преобразованию общества противодействуют тормозящие силы. Одной из них является рассудок – основа такой жизненной позиции, как конформизм, который означает приспособленчество, а также пассивное принятие существующего порядка вещей и господствующих мнений. Другой тормозящей силой является массовая культура. Г. Маркузе убежден, что в ситуации, когда действуют такие тормозящие силы, марксистский проект преобразования общества через изменение системы производственных отношений и смену форм собственности уже не работает. Трансформировать современное общество, считает он, можно только через революцию в сознании и изменение типа рациональности. Преобразование социальной жизни, по мнению Г. Маркузе, предполагает отказ от существующих ценностей – как капиталистических, так и тоталитарно-социалистических (опыт построения социализма в странах Восточной Европы оценивается им негативно).

Важную роль в процессе социальной трансформации и освобождения личности, по мнению теоретика фрейдомарксизма, может сыграть превращение труда в игру. В новом обществе классовые отношения уступят место отношениям солидарности. Солидарность – это особый вид взаимодействий, основанных на психологии влечений. Результатом реализации солидарности должна стать свобода. В концепции Г. Маркузе свобода по существу является синонимом отсутствия необходимости, негативной «свободой от…».

Есть ли реальные силы, способные изменить общество и его культуру? Вступая в полемику с Марксом, Г. Маркузе утверждает, что движущей силой социальных преобразований не может быть пролетариат либо другие классы и социальные слои, которые включены в структуру общества и подчинены ей. Поэтому «Великий отказ» от существующего порядка вещей могут осуществить только внешние, периферийные силы – те, кто выпал из общества. В роли их катализатора должны выступить студенчество и интеллигенция. Что будет созидать человечество после «Великого отказа» и будет ли созидать вообще? На этот вопрос у Г. Маркузе ответа нет.

В своих последних работах он пессимистически оценивает перспективу социальных преобразований. По его мнению, современное позднекапиталистическое общество исключает любую альтернативу развития, поскольку оно лишает человека способности отказаться от тех благ, которые оно ему предоставляет.

Одним из наиболее влиятельных представителей второго направления неомарксизма – сциентистского – является французский философ Луи Альтюсер (1918–1990), в концепции которого отчетливо просматриваются структуралистские теоретические установки. Обращаясь к творчеству К. Маркса, Альтюсер делает акцент на работах зрелого Маркса периода «Капитала», поскольку именно они, по его мнению, отвечают критериям научности в отличие от работ молодого Маркса, ориентированных на рассмотрение антропологических проблем. Исходными методологическими принципами в концепции французского неомарксиста становятся следующие идеи: 1) познание представляет собой духовное производство, преобразующее свой объект; 2) научное мышление в противоположность обыденному сознанию является суверенным; 3) по отношению к естествознанию философия всегда выполняет методологическую функцию.

Опираясь на эти идеи, Альтюсер стремится обосновать марксизм в качестве строгой научной теории, которая призвана выявить объективные структуры социального целого. Данные установки нашли свое воплощение в альтюсеровской концепции теоретического антигуманизма. Согласно ей, конкретный индивид – это не исходный пункт теоретического анализа, а его конечный результат, синтез множества определений, поэтому в социальной философии человек не может быть объясняющим принципом: чтобы понять человека, нужно начать не с него.

Стержневой идеей концепции теоретического антигуманизма является утверждение о том, что независимо от воли и сознания индивида существуют силы, на которые его власть не распространяется и перед которыми он объективно беззащитен. В отличие от К. Маркса, Л. Альтюсер считает, что действие этих сил выходит за рамки экономической сферы. По его убеждению, круг таких безличных сил достаточно широк: это социальные процессы, язык, сферы духовной деятельности, которые он обслуживает, область бессознательных желаний, которые появляются в результате проникновения коллективных бессознательных импульсов (психических или сексуальных) в сферу общественных отношений и т. д. Поскольку эти силы действуют активно и проникают всюду, индивид не может быть независимым, суверенным, самодостаточным и тождественным своему сознанию, на чем настаивал новоевропейский рационализм.

Обосновав тезис о том, что индивид не может служить исходной точкой при рассмотрении социальных проблем и тем более при построении научной теории общества, Л. Альтюсер доказывает, что таким исходным пунктом является структура общества. В процессе ее анализа он разрабатывает понятие структурной причинности, используя диалектический принцип неразрывной связи части и целого. Согласно Альтюсеру, структура не может рассматриваться как организующий принцип, существующий до целого и его частей, она не может быть автономной и предзаданной. Для него структура – это способ организации целого, который возникает в процессе взаимодействия самих элементов. Именно структура в целом, настаивает он, а не взаимодействие базиса и надстройки, как это принято в классическом марксизме, лежит в основе общества.

В 70-е гг. XX в. Луи Альтюсер пересматривает свои взгляды и делает вывод, что основное в марксизме – это не научная теория общества, а теория политической борьбы. Идеи французского философа получили свое дальнейшее развитие в трудах таких его последователей, как Э. Балибар, Д. Лекур, П. Реймон.

В 60-70-е гг. XX в. идейные установки и теоретические выводы неомарксизма, а также пафос неомарксистской критики позднекапиталистического общества оказали заметное влияние на умонастроения значительной части западных интеллектуалов. Неомарксизм стал теоретическим фундаментом идеологии «новых левых», во многом определил направленность и характер их социальной практики.

Интерес к марксизму и неомарксизму сохраняется и сегодня, о чем свидетельствует такое явление, как постмарксизм. Пост марксизм представляет собой совокупность течений, ориентированных на исследование социальной реальности конца XX – начала XXI вв. как эпохи постмодерна[306], включая глобализационные процессы, через критическое осмысление марксизма и новое прочтение проблем, поставленных им.

Наиболее яркими представителями постмарксизма являются Корнелиус Касториадис (1922 1997), Эрнесто Лакло (р. 1935), Шанталь Муфф (р. 1943) и др. В России в 2000-е гг. сформировалось течение, получившее название «постсоветская школа критического марксизма»[307].

Понятие «постмарксизм» появилось в 1985 г. в программной работе Э. Лакло и Ш. Муфф «Гегемония и социалистическая стратегия». Авторы указанной работы прежде всего ставят вопрос о возможности использования категорий ортодоксального марксизма в процессе анализа современных социальных реалий, и отвечают на него отрицательно. Они подчеркивают, что с момента возникновения учения К. Маркса произошли радикальные онтологические изменения: общество стало другим – глобализированным и управляемым информацией. Для такого общества, указывают они, характерны иные, нежели ранее, антагонизмы и иные границы между ними, которые не могут быть описаны и поняты в рамках теории классовой борьбы. Новые социальные реалии требуют деконструкции понятийного аппарата классического марксизма, наполнения категорий новым смыслом.

Э. Лакло и Ш. Муфф критикуют марксизм за преувеличение роли экономики в общественной жизни. В противовес основоположникам марксизма они утверждают, что надстройка важнее базиса, а точнее главенствующую роль в социуме играет «политическое». Поэтому облик современного общества, по их мнению, в значительной степени обусловлен либеральным проектом и либеральной политикой. Однако либерализм, подчеркивают постмарксисты, соответствует лишь эпохе модерна, которая уходит в прошлое, он лишает современное общество источников развития, провозглашая в качестве идеала социальный мир. Либеральная теория политики, подчеркивают они, позволяет критиковать все и говорить обо всем, но только не о самом главном – о гегемонии капитала. Либеральному проекту, считают Э. Лакло и Ш. Муфф, нужна альтернатива в виде новых проектов «левой мысли». Такой альтернативой, по их убеждению, может стать демократия нового типа – плюралистическая демократия, которая не будет скрывать оппозиции, а будет поддерживать открытый конфликт.

Поворот в социальной философии XX века: критическая теория франкфуртской школы

В XX в. важную роль в развитии западной социальной философии сыграла франкфуртская школа. Свое название она получила по месту нахождения Института социальных исследований (Франкфурт-на-Майне), деятельность которого в 30-40-е гг. положила начало теоретическому оформлению ее идей. У истоков течения стояли такие мыслители, как Макс Хоркхаймер (1895–1973) и Теодор Визенгрунд-Адорно (1903–1969). В разработке идей франкфуртской школы активное участие принимали Вальтер Беньямин (1892–1940), Герберт Маркузе (1898–1979) и др., некоторое время в нее входил Эрих Фромм (1900–1980).

В 1960-е гг. у франкфуртцев появились продолжатели и одновременно критики их идей в лице Юргена Хабермаса (р. 1929), Альфреда Шмидта, Курта Ленка и др.

Исследовательский проект франкфуртской школы известен как критическая теория. Такое название дал ему М. Хоркхаймер. В проекте предполагалось переосмысление позитивистского и неопозитивистского подходов к социальному познанию, а также критика самого общества, т. е. переориентация социального познания с само-рефлексии и самокритики на критику объекта социологии. В связи с этим Г. Маркузе сделал соответствующее уточнение, назвав проект критической теорией общества.

Популярность франкфуртская школа приобрела в 60-70-е гг. XX в. в связи с движением новых левых, которое на практике продемонстрировало влияние ее идей на оппозиционные настроения студенческой молодежи и интеллигенции, прежде всего выходцев из средних слоев западного общества.

Интерес к франкфуртской школе вызван многоплановостью и актуальностью рассматриваемых ею проблем, среди которых наиболее значимыми являются: 1) определение специфики, логики и методологии социального познания, анализ мировоззренческих и философских оснований социальной теории; 2) рассмотрение общих вопросов культуры и ее включенности в социальный контекст и политическую практику; 3) исследование проблемы «человек и отчуждение»; 4) изучение феномена социальной психологии, факторов ее формирования, специфики и перспектив изменения;

5) определение роли научно-технической революции в общественной жизни и др. Не менее привлекательной является поливариантность решения проблем, характерная для франкфуртцев.

Свои теоретические построения представители франкфуртской школы начинают с определения методологических оснований, опираясь на которые можно было бы разработать теорию, наиболее полно описывающую социальную реальность. С этой целью они осуществляют анализ состояния социальных наук в XX в. и находят его неудовлетворительным. По их мнению, позитивистские и неопозитивистские подходы, доминирующие в социальном познании XX в., не адекватны изучаемому объекту, поскольку они не учитывают специфику социального. Указанные подходы основаны на дихотомии объекта и субъекта познания, на противопоставлении их друг другу. В результате использования такого принципа происходит разрыв социальной реальности как целостности. По мнению представителей франкфуртской школы, в социальном познании объект и субъект не могут быть разграничены. В рамках социальной практики они совпадают, поскольку объект представляет собой результат деятельности субъекта. Вследствие совпадения объекта и субъекта методы, используемые в естественных науках, не могут применяться в обществознании.

Представители франкфуртской школы подчеркивают, что сфера социального характеризуется абсолютной противоречивостью. И это еще одна причина, из-за которой общественные явления нельзя подвести под общие понятия, так как используемые при этом гипотетико-дедуктивные конструкции не совместимы с противоречивостью. Под категорию «общее» социальные явления нельзя подвести и в силу их уникальности.

Настаивая на специфике социального познания, авторы критической теории вместе с тем не поддерживают неокантианскую идею деления наук на науки о природе и науки о духе. По их мнению, речь должна идти не о делении наук, а о выборе преимущественной исследовательской стратегии. Для естествознания, считают они, характерна ориентация на процедуру объяснения, для социальных наук – на понимание, выявление значений и смыслов. Однако вторая исследовательская стратегия не отменяет процедуру объяснения, она просто закрепляет за ней подчиненную роль. В связи с этим, отмечают франкфуртцы, для социальных наук не подходит установка на разграничение научной объективности и ценностей, сформулированная еще М. Вебером, поскольку само общество как объект исследования демонстрирует наличие в себе и того и другого. Перед социальным познанием стоит задача адекватно представить эту неустранимую противоречивость общественной реальности.

С точки зрения теоретиков франкфуртской школы, позитивистская и неопозитивистская методология социального познания не может привести к научному и объективному пониманию социального, поскольку она игнорирует то обстоятельство, что общество – это целостная система, не сводимая к простой сумме своих частей. Подменяя изучение общества как особой целостности анализом эмпирических фактов, полученных в результате опросов социальных субъектов, позитивисты и неопозитивисты остаются на субъективно-идеалистических позициях. По мнению франкфуртцев, эмпирический факт, который позитивисты и неопозитивисты рассматривают в качестве источника истины, – это всего лишь двойной субъективизм, соединяющий в себе субъективное мнение опрашиваемого и субъективное мнение исследователя, сформулировавшего вопросы для анкеты.

По мнению теоретиков франкфуртской школы, выход из кризиса, в котором оказалось социальное познание, может быть только один – это союз социологии с философией. По глубокому убеждению М. Хоркхаймера, только философия способна предложить теоретическую модель общества как системы, подняться над наличным и по-новому взглянуть на привычное и традиционное. Соглашаясь с данным суждением, Т. Адорно добавляет, что при этом сама социальная теория не должна претендовать на абсолютность, она должна меняться и обновляться вместе с изменениями, происходящими в ее объекте.

Разрабатывая свою теоретическую модель общества, франкфуртцы прежде всего обращаются к философии Гегеля, а также к марксизму, однако не сколько к его аутентичной, сколько к неомарксистской версии, предложенной Д. Лукачем и К. Коршем.

Используя принцип историзма, сформулированный Гегелем, Т. Адорно, в частности, подчеркивает, что специфика общества состоит в том, что общее и частное связаны в нем конкретно исторически. Общество как целостность в своей исторической конкретности следует понимать как тотальность (от позднелат. totalitas – цельность, полнота). В теоретической конструкции Т. Адорно понятие «тотальность» является одним из основных. Взятое из гегелевской философии, в контексте критической теории оно получило иное содержательное наполнение. Тотальность, по Гегелю, – это общество как целостность, обусловленная закономерностями, имеющими внутреннюю логику, и открытая для рационального познания, а, следовательно, потенциально контролируемая и изменяемая разумом. Если Гегель считал тотальность явлением позитивным, то франкфуртцы убеждены в ее негативном характере. Так, Т. Адорно, рассматривая общество в его отношении к отдельному человеку, делает вывод о том, что общество детерминирует все проявления индивида, а это значит, что личность фактически бессильна перед обществом. Вместе с тем немецкий философ не отождествляет общество и тотальность. В демократически управляемых индустриальных странах, подчеркивает он, есть некапиталистические анклавы, куда не проникают капиталистические отношения, а также присутствуют элементы иррационального, не поддающиеся рациональному регулированию. Примером иррационального в обществе, по его мнению, может служить семья. Если общество в целом – это рационально-иррациональное образование, то тотальность – его рационально упорядоченные и рационально упорядочивающие структуры. Иными словами, это система капиталистических отношений. Вслед за К. Марксом Т. Адорно считает, что в основе общества как системы находятся экономические отношения, в рамках которых происходит овеществление труда. И поскольку экономические отношения являются системообразующими, овеществление начинает пронизывать все общество, все начинает рассматриваться в режиме обмена (купли-продажи) и принципа производительности, ориентированного на получение максимальной прибыли. Установка на максимальную прибыль требует максимальной контролируемости и управляемости.

Анализируя европейскую историю, теоретики франкфуртской школы подчеркивают, что в условиях капитализма сама человеческая деятельность и ее результаты превращаются в силу, господствующую над человеком и враждебную ему. Этот процесс и есть отчуждение, которое в современном позднекапиталистическом обществе выходит за рамки экономической сферы и становится всепроникающим.

Тотальность и всепроникающее отчуждение, согласно франкфуртцам, порождает и определенный тип личности, чьи черты они описали в коллективном исследовании «Авторитарная личность» (1950), созданном под руководством Т. Адорно. Согласно представителям франкфуртской школы, авторитарной личности присущи такие черты, как незакрепленность в устойчивых социальных группах, размывание традиционных ценностей, утрата собственного «Я». Из-за отсутствия способности к самодетерминации, т. е. к самостоятельному определению своих целей и жизненных перспектив, а также способности к ответственности у такой личности наблюдается тоталитарный синдром. Она готова во всем положиться на того, кто обещает ей стабильное существование. Характеризуя тип личности, порождаемый тотальностью, франкфуртцы фактически описывают человека массы, о появлении которого предупреждали еще О. Шпенглер и X. Ортега-и-Гассет. Проявляя интерес к социальной психологии, представители критической теории общества не только пользуются марксистским тезисом о том, что общественное бытие определяет общественное сознание, но и расширяют его, делая вывод о том, что общественное бытие детерминирует общественную психологию, в том числе и структуры бессознательного.

Вместе с тем теоретики франкфуртской школы подчеркивают, что не следует упрощать взаимосвязь общества и личности. «Общество», – пишет Т. Адорно, – это целостный процесс, в котором схваченные объективностью, связанные и деформированные ею люди все же оказывают на нее обратное воздействие…»[308]. Вследствие этого существуют не только социальные типы, поддерживающие и воспроизводящие тотальность, но и те, кто ей противостоит.

Констатируя наличие в позднекапиталистическом обществе тотального отчуждения и особого типа личности, склонного к авторитаризму, создатели критической теории делают вывод о том что, тотальность – это особый способ организации общества, обеспечивающий его функционирование и стабильность за счет установления контроля за всеми его элементами, включая человека.

Почему в европейской истории становится возможной тотальность? В поисках ответа на этот вопрос М. Хоркхаймер и Т. Адорно в своей совместной работе «Диалектика просвещения» (1948) детально исследуют позднекапиталистическое общество и приходят к заключению, что виною всему является просвещение. Вслед за Гегелем под просвещением они понимают процесс развертывания разума в истории, цель которого – избавление человека от всех форм зависимости, достижение Свободы и Прогресса. Прогресс становится идолом, которому поклоняются и просвещение, и вся западная цивилизация, отмечают они. Основными понятиями, которые используют франкфуртцы при описании просвещения, становятся понятия «рационализация» и «рациональность», взятые у М. Вебера. Под рационализацией М. Вебер понимал процесс проникновения разума во все сферы действительности, формирование научного взгляда на человека и общество. Рационализация, применяемая в сфере социального, означала у него установление контроля разума над системой общественных отношений. Рациональность рассматривалась им как наиболее эффективный способ соединения цели со средствами ее достижения для получения максимально возможного результата. По мнению М. Вебера, есть целые исторические эпохи, для которых данный принцип является ведущим, а целерациональные действия – основными. Рационализация и интеллектуализация – это базовые черты европейской истории, считает он.

Развивая идеи М. Вебера, создатели критической теории подчеркивают, что в условиях рационализации разум становится инструментом соединения определенной цели со способами ее достижения. Просвещение провозгласило Разум характеристикой субъекта, последний, вдохновляясь этим, стал определять цели, руководствуясь исключительно собственными интересами и игнорируя объективные основания. Разум получил право на «неуемное своеволие», право конструировать и преобразовывать мир, природный и социальный, по своему усмотрению. Реализация этого своеволия привела к полному порабощению человека созданными им самим экономическими, социальными, политическими структурами, а также техникой и технологией. Разум сохранил за собой только инструментальную функцию, потеряв целеполагающую.

Как случилось, что именно разум стал основным источником противоречий и главной проблемой для человека? С точки зрения представителей франкфуртской школы, процедура рационализации с неизбежностью потребовала деления на объект и субъект, поскольку сам разум может функционировать только в том случае, если исследуемое рассматривается как стоящее напротив него, как противоположность. Такая тенденция, по их мнению, наметилась уже у Платона и впоследствии стала доминирующей во всей классической философии, прочно закрепившись в новоевропейском рационализме. Выделившись из природы, человек именно ее определил в качестве чуждого себе объекта, нуждающегося в покорении и преодолении. В результате, отмечают франкфуртцы, природное и социальное оказались оторванными друг от друга, а взаимосвязь между ними была понята как исключительно антагонистическая. Затем этот антагонистический тип отношений был перенесен на отношения людей друг к другу, на отношения в социуме, поскольку иной формы связи люди себе просто не представляли. Этот же тип отношений человек спроецировал на самого себя, разделив себя на две конфликтующие, противоборствующие сущности – телесную и духовную. При этом телесность понималась как объект, нуждающийся в преодолении. Не осталась без внимания и эмоциональная сфера, которая была объявлена лишенной ценности и служащей препятствием в продвижении разума к пониманию сущности и достижению эффективности. Таким образом, в теоретических построениях франкфуртцев рациональность и рационализм как ее концептуальное оформление объявляются системообразующими принципами западной культуры. С точки зрения теоретиков франкфуртской школы, сформировавшаяся в Новое время научная рациональность, ориентированная на покорение и подчинение природы, дополнилась сначала экономической рациональностью в виде капиталистических экономических отношений с их устремленностью на достижение максимальной производительности и «овеществлением» всего, а затем породила и политическую рациональность в виде совокупности технологий, обеспечивающих политическую стабильность, включая систему механизмов манипуляции общественным мнением. Как считает Т. Адорно, покорение природы и господство над людьми являются основными мифами XX в. Следствием развертывания рациональности в истории явилось возникновение социальных и политических структур, общественных отношений, культуры и т. д., которые противостоят самому человеку и его субъективности. Всепроникающий дух рациональности трансформируется во всепроникающее отчуждение: от природы, от общества, от политики, идеологии, культуры – вплоть до отчуждения человека от своей собственной сущности, проявляющегося в том, что человек не знает, кто он такой на самом деле. В такой ситуации человек сводит свою сущность к совокупности социальных ролей и оценок, которые он получает извне: со стороны других людей и общества в целом. Он отождествляет себя со своим социальным статусом, становится абсолютно управляемым и манипулируемым. Рациональность, философским обоснованием которой стал новоевропейский рационализм, является, по мнению представителей франкфуртской школы, причиной всего негативного, что накопила западная цивилизация к XX в., причиной появления массового общества и массовой культуры. Создатели критической теории предлагают свое видение диалектики культуры. С их точки зрения, культура содержит в себе неразрешимое противоречие. С одной стороны, она создает нормы, запреты, принципы регуляции поведения и мышления человека, выполняя по отношению к нему репрессивную функцию; с другой – аккумулирует в себе творческий потенциал человеческой субъективности, ее спонтанность, стимулируя тем самым развитие личности. «Массовая культура», формирующая стереотипы поведения и мышления выбирает, лишь одномерную ориентацию, выполняет по отношению к личности функцию подавления ее творчества, что фактически означает смерть самой культуры.

Парадокс истории, по мнению франкфуртцев, состоит в том, что позднекапиталистическое общество перечеркнуло все идеалы, созданные просвещением: свободу оно заменило тотальной зависимостью, гуманизм – дегуманизацией, творчество – инструментализацией, личность – анонимным, безликим существом. Причина этого, считают представители критической теории, коренится в самой рациональности, которой изначально присуща тенденция к саморазрушению.

Где искать выход из сложившейся ситуации? Приступая к поиску ответа, франкфуртцы исходят из того, что у нового общества должны быть принципиально иные основания, поэтому преемственность исключается. В этой связи они пересматривают гегелевскую диалектику и, в частности, закон отрицания отрицания. Согласно Гегелю, переход на новую ступень развития всегда сопровождается сохранением в новом того положительного, что было на предшествующей ступени, т. е. новое – это всегда синтез. Рассматривая гегелевскую триаду: тезис – антитезис – синтез, Т. Адорно в своей работе «Негативная диалектика» (1966) считает последний элемент лишним. Диалектика действительного должна быть негативной, делающей акцент на антитезисе, на жестком отрицании, преодолении. Такой вывод прежде всего относится к обществу, структура которого не содержит элементов, способных трансформировать его, поскольку они вытеснены на периферию.

Негативная диалектика Т. Адорно предполагает смену самого стиля мышления, замену логико-понятийной формы образно «модельной», что, по его мнению, приведет к разрушению рациональности, на основе которой возникло и функционирует современное западное общество.

Франкфуртцы поставили перед собой задачу дать уничтожающую критику техногенной цивилизации, показать, что она заслуживает лишь преодоления и отрицания. Очевидно, поэтому в их концепциях отсутствует развернутый анализ перспектив развития западного общества и его культуры.

В 60-е гг. XX в. дальнейшее развитие и одновременно критику основных идей классической критической теории осуществил Ю. Хабермас. На его философские воззрения заметное влияние оказали лингвистическая философия, герменевтика, феноменология. С классической критической теорией его связывает прежде всего ориентация на социально действенное знание, способное оказать влияние на изменение общества. Ю. Хабермас усматривает ряд противоречий в теоретических построениях своих предшественников. Он обращает внимание на тот факт, что основатели франкфуртской школы, в частности М. Хоркхаймер, указывали на ангажированность социальных наук, на то, что последние включены в социальные структуры и всегда выражают интересы определенных социальных групп. Но если этот тезис является верным, то франкфуртцы не определили рамки своей собственной социальной ангажированности. Критика рациональности как таковой, предпринятая представителями «критической теории», по мнению Ю. Хабермаса, не является конструктивной. Если следовать ей до конца, то сами теоретические конструкции франкфуртцев оказались бы невозможными. Согласно Ю. Хабермасу, старшее поколение франкфуртской школы не учло, недооценило потенциальные возможности традиций правового государства, а также такой феномен, как «общественность», хотя она еще остается объектом манипуляции, а не субъектом социального действия.

По мнению Ю. Хабермаса, процесс самосозидания человечества не ограничивается только трудовой сферой, на чем настаивал К. Маркс и с чем соглашались создатели критической теории. Производственные отношения – это не только результат труда, это и процесс коммуникации. Если принять за исходное положение тезис, что история – это процесс рационализации, как это делают франкфуртцы, то следует признать, что рационализация бывает двоякого рода: 1) процесс как рост производительных сил путем отбора и рационализации средств; 2) как рационализация действий, ориентированных на взаимопонимание путем устранения отношений принуждения, которые встроены в структуру коммуникации. Отсюда и два типа рациональности – экономическая и коммуникативная. Понятие «коммуникативная рациональность» становится основным в философии Ю. Хабермаса и специально рассматривается в его основных работах «Познание и интерес» (1968) и «Теория коммуникативного действия» (1981).

Указанные типы рациональности действуют разнонаправленно. Экономическая, научно-техническая рациональность подавляет личность и ее субъективность, допускает творчество только в тех пределах, которые определены расчетом и системой власти. Коммуникативная, напротив, предполагает проявление и развитие субъективности, индивидуальности, а также устранение насилия. По мнению Ю. Хабермаса, коммуникативной рациональности еще нет, есть только ложная интеракция – система отношений между людьми, обусловленная экономической рациональностью. В концепции Ю. Хабермаса рациональность рассматривается как противоречивое явление, содержащее в себе и негативные тенденции, и потенциальные возможности их преодоления.

Если рассматривать рационализацию как проект модерна, сформировавшийся в XVIII в. в эпоху Просвещения, то этот проект, считает Ю. Хабермас, остался незавершенным, поскольку нет коммуникативной рациональности. Согласно немецкому мыслителю, коммуникативная рациональность призвана регулировать очень важные жизненные сферы, такие, как культурная преемственность, воспитание, социальная интеграция. Однако в условиях модернизирующегося западного общества коммуникативная рациональность вытесняется рациональностью экономической и административной. Все это, считает Ю. Хабермас, не может не вызывать недовольства определенной части населения. «Недовольство это, – пишет он, – вызвано не деятельностью интеллектуалов-модернистов, его корни – в глубинных реакциях на социальную модернизацию, которая под давлением императивов экономического роста и развития государственных структур все больше вторгается в экологию органических жизненных форм, во внутренние коммуникативные структуры исторических жизненных миров»[309].

Какой смысл вкладывает немецкий мыслитель в понятие «модерн»? По его мнению, модерн выходит далеко за рамки собственно искусства, он охватывает культуру в целом. В пределах модернистской культуры единый субстанциальный разум распадается на три сферы: науку, мораль и искусство. Эта дифференциация произошла в Новое время. Возникшие культурные сферы деятельности в дальнейшем институционализируются и становятся делом профессионалов. Этот процесс оказывается весьма противоречивым. С одной стороны, профессиональная деятельность позволяет выявить внутренние закономерности каждой сферы культуры, включить их в процесс образования, с другой – увеличивается разрыв между культурой «экспертов» и «массовой публики». Прирост культуры осуществляется за счет деятельности профессионалов, что не обогащает повседневную практику. Происходит рационализация культуры, разрушающая целостный жизненный мир и целостный дух, в котором истина, добро и красота находились в единстве. По мнению Ю. Хабермаса, проект модерна, сформировавшийся в рамках Просвещения, предполагал решение двух задач. Первая состояла в развитии наук, ориентированных на выявление объективных закономерностей мира, в определении универсальных основ морали и права,

в формировании автономного искусства, при сохранении своевольной природы каждой из указанных сфер. Вторая задача заключалась в максимальном использовании их выявившегося познавательного потенциала с целью покорения природы, разумной организации жизненных условий, создания справедливых общественных институтов, нравственного совершенствования и достижения счастья.

Нарушение коммуникативной практики, т. е. нормальных взаимоотношений людей друг с другом, Ю. Хабермас усматривает именно в этом разрыве культурных сфер, в нарушении культурной целостности. В связи с рационализацией культуры повседневность становится рационализированной и обедненной. Как отмечает немецкий мыслитель, нарушение целостности культуры усиливается по мере проникновения науки и техники во все сферы жизни современного общества. В результате такого вторжения, считает он, наука и техника получают новые экономические, социальные и политические функции, приобретают статус господствующей власти. В условиях научно-технической революции бурный рост производительных сил нарушает все существующие социальные пропорции, усиливает «репрессии» и порабощение всех членов современного западного общества безотносительно к их положению в социуме. Научно-технический прогресс изменяет сущность самого человеческого бытия. Именно в условиях НТР экономическая и научно-техническая рациональность проникают из сферы труда в сферу человеческих взаимоотношений, подменяя коммуникацию манипулированием, делая интеракцию ложной. Более того, массовая культура как рационализированный, технократический вариант культуры закрепляет и транслирует объект-субъектную модель взаимоотношений людей, в рамках которой контактирующие стороны либо противостоят, либо используют партнера в качестве средства достижения своих целей.

Можно ли изменить современное западное общество? По мнению немецкого мыслителя, структурные изменения западного общества возможны только на основе подлинной коммуникации, сущностью и целью которой является понимание людьми друг друга. Чтобы достичь этого, необходимо, согласно Ю. Хабермасу, изменить тип рациональности, структуру ментальности и модель отношений людей друг к другу. Последняя должна стать субъект-субъектной, предполагающей диалог в качестве способа общения. Вместе с тем любой диалог протекает в форме дискурса, представляющего собой социально обусловленную организацию речи. По мнению немецкого философа, дискурс должен строиться как многоуровневый рефлексивный диалог, в ходе которого проясняется значимость обсуждаемой проблемы для каждого участника, а также смысл и значимость самой ситуации диалога. В процессе такого общения размыкаются и соприкасаются внутренние миры его участников, достигается глубинная коммуникация. Именно она позволила бы, по мнению Ю. Хабермаса, организовать диалог всех со всеми и создать «общественность», способную изменить современное западное общество. Таким образом, концепцию Ю. Хабермаса можно классифицировать как одну из версий философии коммуникации и диалога.

В целом, в критической теории франкфуртской школы отчетливо просматриваются гуманистические тенденции, стремление рассмотреть человека как носителя не универсального и всеобщего, а уникального и неповторимого, ориентация на социально действенное знание, предлагающее не только теоретическую модель социальной реальности, но и проект ее преобразования. С точки зрения создателей критической теории, философия должна помочь индивиду сохранить свою уникальность и индивидуальность под натиском тотальности, уклониться от влияния структур, навязанных тоталитарными режимами.

Взгляды представителей франкфуртской школы свидетельствуют о том, что в социальной философии XX в. сформировался культурологический подход к теоретическому осмыслению социальных процессов. Исследовательский интерес переместился с проблемы построения теоретической модели общества на проблему человека в структуре общества, с анализа объективных структур на изучение субъективности. И если в предшествующие периоды социальная философия рассматривала общество и историю в «горизонтальном разрезе», как объективацию субъективности, то в XX в. она представила их «вертикальный разрез», в рамках которого общество и история рассмотрены как процесс субъективации объективного.

Герменевтика

Заметным явлением в современной западной философии стала герменевтика. Это собирательное название применяется для обозначения интеллектуальной деятельности, направленной на аутентичное понимание и истолкование различных текстов и социальнокультурных феноменов. Герменевтическими процедурами пользуются в лингвистике, культурологии, этнографии, истории и некоторых других сферах духовной деятельности.

Специфика философского преломления герменевтики связана с осмыслением фундаментальных задач человеческой жизнедеятельности. Это прежде всего обнаружение глубинных предпосылок нашей активности, поиски смысла тех явлений, которые втянуты в орбиту социальных отношений, уяснение механизма трансляции этого смысла от человека к человеку, восстановление первоначального значения культурных феноменов, унаследованных нами от различных эпох и цивилизаций, наконец, понимание людьми друг друга.

Хотя активная разработка проблем герменевтики начата только новейшей философией, ее корни уходят в далекое прошлое. В древнегреческой мифологии бог Гермес служил людям вестником и толкователем воли других богов. С тех пор герменевтику стали рассматривать как искусство прояснения смысла, перевода с одного языка на другой и поиска значения. Давно замечено, что письменные тексты содержат многослойную смысловую структуру, и требуется большое мастерство, чтобы проникнуть в каждый ее пласт. Уже в ранней античности было широко распространено толкование текстов Гомера и других авторов. Подобная практика во времена Средневековья сменилась экзегетикой, иносказательной интерпретацией священных книг. Существенное развитие искусство герменевтики получило в эпоху Возрождения. Его приверженцы устраняли противоречия Библии, выявляли ошибочные высказывания в литературных произведениях, занимались лингвистическим анализом классических текстов. Современная герменевтика решительно раздвинула границы своей деятельности: наряду с традиционной практикой интерпретации языковых текстов сейчас ведутся поиски смысла в любых творениях человека, независимо от их конкретной природы.

Ядро философской герменевтики образует общая теория интерпретации и понимания. Большой вклад в ее создание внесли немецкие исследователи Фридрих Шлейермахер (1778–1834) и Вильгельм Дильтей. Современная герменевтика опирается не только на исторический опыт истолкования текстов, она вобрала в себя также некоторые идеи философии жизни, феноменологии и экзистенциализма.

Шлейермахера заинтересовала проблема иного сознания, чужого «Я». Возможно ли проникнуть в духовный мир другого человека, понять его чувства и мысли? Шлейермахер положительно отвечает на этот вопрос. Чужое сознание открывается нам, когда мы вживаемся в позицию автора текста, начинаем смотреть на мир так, как это делал он, оцениваем события, пользуясь его мерками. В таком случае достигается конгениальность (совпадение) нашего духовного состояния с тем, которое было у автора текста. Очевидно, Шлейермахер придерживался психологической интерпретации осмысления иного сознания. Важно отметить, что он первым обратил внимание на несводимость знаний к логико-дискурсивной стороне, построенной только на формальном рассуждении, – они характеризуются еще и эмоциональной наполненностью. Шлейермахер сделал вывод об укорененности знаний в неповторимом духовном мире личности, придающем им индивидуальную окраску. Поэтому, чтобы понять смысл текста, необходимо восстановить переживания автора.

Для обнаружения смысла текста Шлейермахер предлагает метод герменевтического круга, получивший позднее широкое распространение. Метод заключается в понимании целостного сообщения через его части и понимании частей исходя из целостного контекста. Так, слово является частью предложения, предложение – частью отдельного сообщения, а сообщение – частью всего духовного мира автора. Шлейермахеру ясно, что процесс интерпретации текста связан с выявлением предпосылок его создания, которые не всегда осознает даже сам автор. Кроме того, тот, кто взялся истолковывать текст, вносит в его смысл нечто от себя. Потому процесс трактовки имеет циклический характер с постепенным нарастанием глубины постижения смысла. Есть ли здесь предел? Философ считает, что интерпретация полностью исчерпывается, когда достигает абсолютного тождества со смыслом произведения.

Последователь Шлейермахера Дильтей признавал герменевтику незаменимым средством гуманитарных исследований. Он склонялся к мысли, что понимание людьми явлений и событий возможно благодаря одному обстоятельству: между ними и подлежащей интерпретации реальностью помещается третий элемент – культура. Философ открыл, что в сфере культуры создаются знаки и символы, доступные нашему восприятию. Исключительно важно то, что символы служат своеобразными кодами совершенно конкретных проявлений жизни. Скажем, большое количество хорошо одетых людей на улицах свидетельствует об экономическом благополучии города. Именно знаки и символы раскрывают нам смысл действительности и делают ее понятной.

В теории герменевтики значительное место заняла выдвинутая Хайдеггером идея экзистенции как понимания. Знаменитый философ отмечает, что мышлению всегда предшествует состояние, когда человек вовлечен в ситуацию, которая только затем осмысливается. Следовательно, сам способ нахождения человека в определенных обстоятельствах уже есть своеобразное понимание сложившейся ситуации.

Эта идея получила дальнейшее развитие в работах Ханса Георга Гадамера (1900–2002), пытавшегося определить условия, которые вообще делают понимание возможным. Дильтей, по его мнению, слишком сильно ориентировал гуманитарные науки на методы естествознания. Между тем очень важно учитывать целостность опыта и жизненной практики. В осмыслении действительности рядом с естествознанием надлежащее место занимают философия, история, искусство. Философ уверен, что, например, искусство добывает такую истину, которая недостижима никаким иным способом познания. Искусство обусловливает целостность опыта и способствует ориентации человека в сфере ценностей. Игра – основное средство искусства – моделирует жизнь человека. Художественные произведения обогащают наш опыт и совершенствуют таким образом духовный мир личности.

Для Гадамера понимание – это способ существования человека, поскольку его бытие реализуется не иначе, как через целесообразную деятельность, познание и оценку. Здесь явно заметна попытка философа отойти от гносеологизма предшественников и вернуть философии возможность решать вопросы бытия. В этом плане показательна трактовка им понимания как опыта. Подобная трактовка основывается на понимании того, что действительность не только познается, но и практически испытывается человеком в процессе его жизнедеятельности с целью выяснения способности этой действительности быть местом жизни и полем деятельности. Потому нам важно не познание само по себе, а целостный опыт существования в мире.

Большое значение в формировании опыта Гадамер придает традиции. Он убежден, что традиция содержит первичные, допонятийные и дорефлексивные формы освоения бытия. «Задолго до того, как мы начинаем постигать себя в акте рефлексии, мы с полнейшей самоочевидностью постигаем самих себя в качестве членов семьи, общества и государства, в которых мы живем»[310], – замечает философ. Роль традиции он видит в том, что она формирует предпонимание явлений и тем самым служит исходным базисом теоретического познания. Все новое возникает в границах уже имеющегося опыта.

Гадамер убежден, что в обычной жизни смысл определенных явлений осознается благодаря предрассудкам, укорененным в культуре. Философ весьма критически относится к требованию Просвещения очистить разум от предрассудков. Их уничтожение не конструктивно. Целиком оправданным будет обратное: поиск и селекция правомерных и неправомерных предрассудков, ибо именно этот пласт культуры связан с предугадыванием более сложных духовных конструкций рационального характера.

Гадамер осознает, что понимание явления зависит не только от его собственного содержания или позиции автора, свою роль здесь играют также духовный склад интерпретатора и конкретные социально-культурные условия, в которых он действует. Нетрудно понять, что такой подход смещает проблему поиска смысла в новую плоскость. На первом плане оказывается продуктивная сторона истолкования текстов, рассматриваемых в самом широком смысле – как любых символов, свидетельствующих о явлениях культуры. Интерпретация больше не принимается за простое воспроизведение авторского видения, она становится самостоятельным сотворением смысла. Вполне естественно, что этот процесс мыслится бесконечным. «То, что зафиксировано письменно, свободно от случайности своего происхождения и своего автора и раскрыто навстречу новым позитивным связям, – убеждает Гадамер. – Нормативные понятия, вроде точки зрения автора или понимания первоначального читателя, в действительности представляют собой лишь пустое место, каждый раз заполняемое заново»[311].

Исключительное значение в формировании и трансляции опыта Гадамер придает языку. Дело в том, что слово обозначает некий объект и предшествует его понятийному осмыслению, поэтому язык накапливает дорефлексивные формы опыта, он очерчивает освоенную людьми действительность и определяет исходные схемы ориентации человека в мире. Язык обусловливает также форму нашего понимания окружающей природы, исторической реальности и самих себя.

Благодаря языку оказывается возможной мысленная организация событий, наполняющая мир смыслом и делающая его доступным нашему пониманию. Кроме того, язык является важным средством упорядочения мышления. На его основе осуществляется трансляция жизненных смыслов, без которых невозможно функционирование человека и общества.

Яркие идеи Гадамера, связывающие проблемы герменевтики с теоретической деятельностью и практической жизнью, вызвали острую дискуссию. В ходе ее высказываются замечания о некритическом отношении Гадамера к традиции. Например, отмечается, что человек способен как принимать, так и отвергать устоявшиеся ценности, обосновывается интересная идея, согласно которой, чтобы понять смысл конкретного явления, надо раскрыть целостный контекст, в котором оно только и могло возникнуть, предлагается отслеживать генезис смысловых систем и фиксировать смены в самой традиции.

Совершенно очевидна неординарность герменевтического подхода к осмыслению действительности. В его рамках сформулированы фундаментальные проблемы человеческой жизнедеятельности и предложены интересные способы их решения. Внимание специалистов привлекают и вопросы межличностных и межкультурных отношений, структуры смысла и способов его обнаружения, механизмы трансляции ценностей культуры, определения мотивов индивидуальных и массовых действий людей и др. Отмечается замечательная способность герменевтики переводить теоретические разработки в практическую плоскость. Как открытая система знаний герменевтика содержит богатый потенциал для дальнейшего развития.

Структурализм и постструктурализм

В XX в. в интеллектуальной жизни Запада возникает и развивается структуралистское движение, центром которого становится Франция. Главным для структурализма является вопрос о возможности социально-гуманитарного познания как строгой науки. Структуралистское движение объединяет целый ряд концепций в социо-гуманитарных науках (этнологии, психологии, языкознании, литературоведении и т. д.), основанных на рассмотрении объекта в качестве структуры. Поскольку структурализм имеет отношение ко всему социально-гуманитарному познанию и не является в строгом смысле философским течением, целесообразно говорить лишь о наличии в рамках структуралистского движения философской проблематики и соответственно о ее решении методами структурного анализа.

Центральной категорией структурализма является понятие структуры, которое в различных структуралистских концепциях определяется по-разному. Чаще всего под структурой понимается совокупность скрытых отношений между элементами целого, которая сохраняет свою устойчивость, инвариантность (от. фр. invariant – неизменяющийся) при внутренних и внешних преобразованиях и изменениях системы. Устойчивые отношения выявляются структуралистами в языке, литературе, традициях, общественных отношениях и т. д. С их точки зрения, такие отношения невозможно обнаружить в процессе непосредственного наблюдения, необходимы специальные научные исследования, что по существу и является основной задачей социально-гуманитарного познания. Процесс формирования структурализма как целостного явления охватывает достаточно продолжительный период, в котором условно можно выделить несколько этапов.

Первый период (20-50-е гг. XX в.) характеризуется становлением структурного метода, разработка которого началась в лингвистике и была связана с исследованиями известного швейцарского ученого Фердинанда де Соссюра (1857–1913). В основу структурного метода были положены следующие принципы:

1) принцип имманентности, согласно которому язык существует независимо от внешних факторов и является самодостаточной системой, имеющей собственную внутреннюю организацию;

2) принцип доминации синхронии над диахронией, ориентирующий на исследование языка в статике, поскольку, по мнению структуралистов, именно синхронное измерение позволяет проникнуть в сущность языка. В соответствии с этим принципом структуралисты выделяют в языке два уровня: метаязык (язык как устойчивая знаковая система, существующая автономно от субъекта) и речь (эмпирическое проявление языка в речевой деятельности конкретных индивидов);

3) принцип релятивизма, на основе которого первоначально была выстроена реляционная теория смысла. Согласно ей, всю смысловую полноту слова, входящего в язык как систему, можно обнаружить не методом изучения его истории, а через выявление его отношений с другими словами и определение его места в языковой системе. Структурализм делает акцент на реляционных (системоприобретенных) отношениях, которые действительно существуют в знаковых системах. Например, запрет движения могут обозначать различные знаки: красный сигнал светофора, жест регулировщика, дорожный знак. Смысл этих знаков – запрет движения – зависит не от их качественных характеристик, не от материала, из которого они сделаны, а от их местонахождения в знаковой системе;

4) принцип бинаризма, или бинарной оппозиции, согласно которому лингвистический знак (слово) «означивается» (т. е. приобретает значение) только через соотношение со знаком, стоящим к нему в оппозиции. Так, слово «сладкий» приобретает смысл только через сопоставление со словом «горький». В рамках самого структурализма активно разрабатывались и использовались такие бинарные оппозиции, как язык/речь, синхрония/диахрония, означающее/означаемое, синтагма/парадигма и др.;

5) принцип плюрализма, постулирующий равноценность различных способов и взаимоотношений элементов, включая равноценность различных концепций и интерпретаций.

На основе перечисленных выше принципов первоначально сформировалась структурная лингвистика, которая внесла существенный вклад в исследование языка и положила начало формированию принципиально нового понимания данного явления. В отличие от своих предшественников структуралисты считают, что не мышление определяет язык, а язык определяет мышление. Они подчеркивают, что общество и культура возможны только благодаря языку: через него устанавливаются все формы общественной жизни и проводится граница между природой и культурой. Реальность для человека, по убеждению структуралистов, – это прежде всего языковая конструкция, поскольку человек открывает для себя мир только через язык, благодаря языку «мир всегда является уже написанным» (Р. Барт). Саму культуру и ее проявления, считают они, следует трактовать как самостоятельные знаковые системы, которые не только интерпретируются с помощью языка, но и подчиняются правилам семиотических (знаковых) систем. Что касается общественного и индивидуального бытия, их также можно рассматривать как явления, обнаруженные и зафиксированные с помощью языковых средств. «Все есть язык» – такова исследовательская установка структурализма.

Для структурализма язык – не столько объект исследования, сколько методологический инструментарий-, через анализ структуры языка и по аналогии с ней можно рассматривать любое общественное или культурное явление. Поскольку язык служит средством для понимания и объяснения социальных и культурных процессов, лингвистическая проекция на различные отрасли гуманитарного знания, утверждают структуралисты, не только возможна, но и необходима. Таким образом, наряду с неопозитивизмом и герменевтикой структурализм совершает лингвистический поворот в философии.

Второй период развития структурализма охватывает 50-60-е гг. XX в. и характеризуется распространением структурного метода и отдельных идей структурной лингвистики на другие отрасли социально-гуманитарного познания. При обосновании правомерности такого распространения возникает необходимость рассмотрения следующих философских проблем: что представляет собой познавательный процесс; что обусловливает его объективность и общезначимость; может ли социально-гуманитарное знание претендовать на статус научного; какая роль в познавательном процессе отводится субъекту; какова сущность последнего и др. Став объектом философского осмысления, структурный метод постепенно превращается в философскую систему, порождает определенное философское мировоззрение.

Данный период развития структурализма связан с работами таких мыслителей, как Клод Леви-Строс (1908–2009), Мишель Фуко (1926–1984), Жак Лакан (1901–1981), Ролан Барт (1915–1980) и др. К структуралистскому движению имеют также отношение писатели и критики, сгруппировавшиеся вокруг французского журнала «Тель Кель» (от фр. Tel Quel – такой, какой есть).

Анализируя социально-гуманитарное знание, структуралисты подчеркивают, что о его научности можно говорить только в том случае, если: 1) оно будет иметь формализованный вид, вид теоретических моделей логико-математического типа; 2) соответствовать критерию строгости и доказательности; 3) в его содержании будут присутствовать абстрактные структуры, обеспечивающие его объективность и общезначимость. Перечисленные выше требования, предьявленные к социальному и гуманитарному знанию, лежат в основе сциентистской программы гуманитарных исследований, разработанной структурализмом. В этой программе, с одной стороны, отражено движение гуманитарных наук с эмпирического уровня познания на теоретический, с другой – обоснована возможность применения компьютерной техники при исследовании социальногуманитарной проблематики. Не случайно структурализм широко использует методы формализации и математизации при построении теоретических моделей исследуемых объектов.

В рамках структуралистской программы гуманитарных исследований особую актуальность приобретает следующий гносеологический вопрос: возможна ли в принципе объективность в социальногуманитарном познании? За ответом на него структуралисты обращаются к кантовской философии. Именно Кант впервые сформулировал эту проблему относительно теоретического естествознания. С точки зрения Канта, объективность знаний обусловлена транс-цендентальностью, т. е. наличием формальных, априорных (существующих до опыта) предпосылок познания. Трансцендентальность у Канта – это универсальные механизмы познавательной деятельности, присущие самому сознанию. По мнению структуралистов, трансцендентальность находится за пределами сознания, а точнее, – в языке, поскольку именно язык, на основе которого, осуществляется социально-гуманитарное познание, содержит в себе метаязык (априорные формы) – объективные структуры упорядочения информации, не осознаваемые субъектом. Эти структуры являются всеобщими законами, управляющими мышлением и жизнью разума в целом. Именно они определяют наше видение мира, обеспечивают объективность гуманитарного знания и позволяют его формализовать. Таким образом, структурализм предлагает свой, особый, вариант априоризма, который выводит априорные формы познания за рамки познающего субъекта.

В своей теории познания И. Кант не сводил трансцендентальность к автоматическому функционированию универсальных, общезначимых механизмов познания. Он считал, что трансцендентальность предполагает познавательную и эстетическую активность субъекта, который на основе априорных форм конструирует предмет познания, предмет науки и искусства. С точки зрения структуралистов, такое понимание априоризма должно быть пересмотрено в виду того, что всякую субъективность (творческую активность субъекта) следует исключить. В противном случае, считают они, становятся невозможными рационализация и формализация гуманитарного знания, а также выявление объективных форм, в которых осуществляется познавательный процесс.

Согласно структурализму, у человека нет независимой и суверенной деятельности его «Я», поскольку связь его сознания с миром опосредована механизмом функционирования знаковых систем. Развитие идей, по их убеждению, – это не результат активности человеческого разума или творческих проявлений духовной сферы в целом. Причины этого следует искать в объективных структурах, укорененных в знаковых системах. В контексте структуралистских рассуждений субъект познания – это всего лишь точка пересечения различных языков (различных знаковых систем: искусства, религии, моды и т. д.), «сложная функция речи» (М. Фуко), а речевая практика – не субъективно-творческая деятельность, а процесс проявления объективных структур языка: через человека язык проговаривает сам себя.

Вывод структурализма об отсутствии у разума творческого начала направлен против классического европейского рационализма с его идеалами независимости, автономности разума и уверенностью в том, что благодаря сознанию человек обнаруживает свое собственное бытие. «Мыслю, следовательно, существую», – провозглашал основоположник новоевропейского рационализма Р. Декарт. «Мыслю и обнаруживаю свое бытие только благодаря наличию объективных структур знаковых систем» – такова логика рассуждения структуралистов. Устанавливая приоритет языка над субъектом (в силу наличия в языке объективных структур), структурализм фактически исключает из познавательного процесса не только субъективность, но и субъект, вводя в философию принцип бессубъектности. За осуществленное «убийство субъекта» структурализм получил название «неокантианство без трансцендентального субъекта», это название дал ему французский философ П. Рикёр. Из процесса познания структурализм устраняет не только субъект, но и объект, заменяя его языковой конструкцией.

Если культурные, познавательные и общественные процессы обусловлены структурами знаковых систем, то где находятся механизмы функционирования последних? Структуралисты считают, что их следует искать в сфере бессознательного. Они исходят из того, что на уровне сознания человек пользуется знаками, строит из них предложения, тексты и т. д., но правила, по которым он это делает, остаются неосознанными. Человек может даже не догадываться об их существовании. Это дает структуралистам основание для вывода, что структуры бессознательного – это и есть скрытые механизмы функционирования знаковых систем. Структуры бессознатель-ного одновременно являются и структурами интеллекта. Играя роль априорных форм, именно они обусловливают объективность познания. Закономерности, которым бессознательно подчиняется человек, являются глубинными пластами культуры, которые сами структуралисты называют по-разному: «эпистема» или «дискурсивная формация» (М. Фуко), «ментальные структуры» (К. Леви-Строс).

К проблемам культуры структурализм проявляет особый интерес. Так, К. Леви-Строс не только рассматривает ее как знаковую систему, но и, следуя принципам плюрализма и релятивизма, считает, что существует множество культур, которые являются самобытными и равноценными, поскольку нет критерия их соизмеримости. Отсутствие такого критерия, подчеркивает он, не позволяет установить степень их значимости и определить, какая культура лучше. Чтобы сохранить свою самобытность, культура должна ограничивать свои контакты и быть «непроницаемой». В то же время Леви-Строс не отказывается и от идеи универсализма: он считает, что любая культура содержит в себе цели, одинаковые для всех людей, а это свидетельствует о смысловом единстве человеческого сознания.

Рассматривая человеческую историю, структуралисты заменяют принцип историзма, базирующийся на признании общих исторических закономерностей, принципом историчности, отрицающим универсальность исторического процесса и наличие в нем причинно-следственных связей. М. Фуко, предложивший этот принцип, подчеркивает, что история – это «радикальная прерывность», где каждая эпоха отделена как от предшествующей, так и от последующей.

В качестве конкретно-научного метода гуманитарного познания структурализм внес заметный вклад в исследование жизни и обычаев первобытных племен, мифологии, фольклористики, языка, религии и других явлений культуры. Но его идеи всегда вызывали и продолжают вызывать острые дискуссии. Его влияние прослеживается в концепциях представителей франкфуртской школы, в современной герменевтике, различных вариантах позитивизма и т. д.

Структурализм не остался в пределах социально-гуманитарных наук, он получил идеологическую интерпретацию, которая по содержанию существенным образом отличается от концепций его основных представителей. В результате идеологизации структурализма сформировался специфический тип мировоззрения, своеобразная «структуралистская идеология», основанная на противопоставлении структуры человеку. В рамках такого противопоставления любая структура рассматривается в качестве антигуманного начала. Поскольку глубинные, скрытые механизмы и отношения регулируют не только культуру, но и социальную жизнь в целом, приверженцы структурализма считают, что через структуры наше сознание пронизывается властью.

Внутренняя логика развития структурализма, а также попытка его представителей изнутри осмыслить свой метод, выявила ряд проблем, которые невозможно было решить, оставаясь в пределах статичных структур. К числу таких проблем относятся: проблема происхождения и динамики самих структур, соотношение структурного и неструктурного (маргинального) и т. д.

Третий период существования структурализма (вторая половина 60-х гг. XX в.) демонстрирует попытку решения названных выше проблем. Характерным для него становится анализ социально-культурного и политического контекста, в котором существует структура. В этот же период начался переход от «классического» структурализма к постструктурализму, который попытался осуществить синтез структурного метода, философских идей структурализма и структуралистской идеологии.

В качестве самостоятельного явления в философии и гуманитарном знании постструктурализм сформировался в 70-80-е гг. во Франции и частично в США. Его главными представителями являются: Жак Деррида (1930–2004), Жиль Делёз (1926–1995), Жан Бодрийар (1929 2007), Жан-Франсуа Лиотар (1924 1998), Феликс Гваттари (1930–1993) и др.

Постструктурализм не имеет организационного единства и общей программы, однако у него есть специфическое проблемное поле и свой подход к решению выбранных им проблем, что позволило ему в 80 е гг. XX в. приобрести концептуальную самостоятельность. В то же время постструктурализм стоит у истоков философского постмодернизма, что делает крайне затруднительным проведение между ними четкого разграничения (демаркационной линии). В этой связи имеет смысл включить в анализ постструктуралистской концепции только те проблемы, которые прямо или опосредованно связывают ее с «классическим» структурализмом.

В отличие от структурализма, который стремился вывести субъект за пределы социально-гуманитарного познания, постструктурализм настаивает на возврате субъекта в познавательный процесс. Для представителей постструктурализма субъект – это не абстрактный носитель познавательной способности или априорных форм, не персонифицированный разум или точка пересечения знаковых систем, это определенный тип личности: ребенок, художник, шизофреник и т. д.

Согласно структурализму, между идеями и высказываниями существует логическая связь, поэтому они последовательно сменяют друг друга, а процесс мышления является линейным. Однако уже М. Фуко в своей работе «Слова и вещи» (1966), обратил внимание на то, что подобное понимание мыслительной деятельности существенным образом упрощает ситуацию. Дело в том, что в культуре могут одновременно существовать различные объективные структуры организации мышления, которые, в свою очередь, порождают разные системы знания. Идея нелинейности мышления становится одной из главных в постструктурализме, а затем и в постмодернизме. Наиболее детально ее разработал Ж. Деррида. По его мнению, мышление не движется от мысли к мысли, от слова к слову на основе определенных правил, оно хаотично перескакивает с одного на другое. Мышление – это не процесс, подчиненный логике, а скорей всего процесс игры, где действуют не только правила, но и случайности.

Нелинейность мышления, отмечает он, не может быть адекватно выражена линейным письмом[312], когда знания выстраиваются в виде логической цепочки. Для выражения процесса мышления, согласно Дерриде, больше подходят текст или совокупность текстов. Все есть текст: человек постоянно пребывает в тексте и не может освободиться от него – такова исходная установка французского философа. По мнению Ж. Дерриды, в процессе создания текста, который лежит на поверхности, мы постоянно осуществляем процедуру «прививки» и «трансплантации» чужих текстов, созданных ранее. «… Я брожу, выдергивая то там, то здесь, – пишет он, – понравившиеся мне высказывания из книг, но не для того, чтобы их хранить, нет у меня никаких хранилищ, а чтобы перенести их в эту книгу, где они на самом деле будут моими не в большей мере, чем на своем исходном месте»[313]. Текст по сути своей анонимен, что свидетельствует о смерти его автора (Р. Барт).

Поскольку в мыслительном акте принимает участие бесконечное количество текстов, каждый текст попадает в различные системы связей, лишается устойчивого смысла, а структура, организующая мышление, становится неопределенной. В связи с этим одним из важнейших понятий сначала в постструктурализме, а затем и в постмодернизме становится понятие деконструкции, которое было предложено М. Хайдеггером, введено в научный оборот Ж. Лаканом, а обосновано Ж. Дерридой. Деконструкция- это процедура разборки, расслоения, разложения устоявшихся традиционных структур (лингвистических, социальных, культурных, политических и др.) и поиск новых способов связи составных частей с целью постижения того, как возможно целое. Деконструкция – это одновременно и деструкция, и реконструкция.

Постструктуралистов интересует не столько сама структура, сколько то, что позволяет ей выйти за собственные пределы, т. е. ее «изнанка». К «изнанке» они относят историю, динамику, случай, свободу, тело, тексты, в которых нет «бинарных оппозиций», отношения господства-подчинения и т. д. Важнейшим элементом «изнанки», с точки зрения постструктурализма, являются желания. От них зависят проявления индивидуальной и общественной жизни, в конечном счете именно они определяют все неструктурное в структуре. Для человека, утверждают постструктуралисты, реальность – это «бытие желаний», реализовать которые он стремится всеми силами. В отличие от структуралистов они уверены, что человек способен прорваться к реальности, хотя на этом пути его сдерживает «символическое» (структуры культуры), агрессивно относящееся к человеческим желаниям. По мнению постструктуралистов, подлинное бессознательное не может быть символическим, т. е. оно не может содержать в себе механизмы знаковых систем. Тем самым они оспаривают один из основных тезисов «классического» структурализма, согласно которому объективные структуры интеллекта, механизмы функционирования знаковых систем погружены в бессознательное.

Постструктуралисты считают, что реальность желания, как неструктурного явления, может быть выражена через другое неструктурное, например: в текстовой реальности (Ж. Деррида) или в политической (Ж. Делёз). Анализу политической реальности они уделяют особое внимание. С их точки зрения, властные отношения, понимаемые как отношения господства-подчинения и принуждения, существовали всегда. Эти отношения присутствуют везде, они первичны, субстанциональны. Любая власть имеет свое знаковосимволическое оформление, т. е. Дискурс Власти. Последний нельзя свести к политической терминологии, риторическим приемам, аргументации, политическим доктринам и т. д., посредством которых одно лицо осуществляет свою волю в деятельности других людей. По существу, вся культура содержит отношения господства-подчинения и является языком Власти. Власть вечна. Можно менять только формы ее проявления. Однако и сам язык обладает автономной властью, образуя Власть Дискурса. Дискурс (от лат. diskursus – рассуждение) – это не только процесс получения нового знания на основе последовательных и ясных рассуждений, это и процесс принуждения мышления к производству формально логических высказываний по определенным правилам. Любое произнесенное слово имеет власть не только над тем, кому оно адресовано, но и над самим говорящим.

Анализируя политическую сферу, постструктуралисты отмечают, что применительно к ней по-прежнему нет смысла говорить о субъекте как индивидуальном «Я». Речь должна идти только о коллективном «Мы», которое представляет собой группу единомышленников. Эта группа, считают они, бессильна противостоять власти. Но она и не ставит цель – захватить власть. Ее задача – обнаружить и описать очаги власти и ее стратегию. Такая позиция, согласно постструктуралистам, позволяет группе сохранить человеческое, хотя и утратить индивидуальное. Тем самым постструктурализм предлагает решение дилеммы человеческое-индивидуальное в пользу человеческого.

Субъект постструктуралистов в общественной жизни является «хитрым», он использует социально-политические структуры, манипулирует ими, хотя и продолжает оставаться под их влиянием. У структуралистов же субъект был всего лишь наивным, поскольку структуры манипулировали им.

Постструктуралистское понимание социально-политической реальности и места в ней человека, по существу, отражает шок индивидуального «Я» от столкновения с социальной действительностью, с анонимностью механизмов власти и принуждения, что делает бессмысленным и деятельность, и поиск объективности социального и гуманитарного познания. Но, с другой стороны, отмечают постструктуралисты, сознание современного человека настолько бесчувственно, что только шок способен его разбудить.

Основные идеи и тенденции, сложившиеся в рамках постструктурализма, во многом определили проблематику и направление развития такого явления в духовной жизни Запада, как постмодернизм.

Постмодернизм

В течение последних двух десятилетий проблемы, связанные с постмодернизмом, активно обсуждаются отечественными и зарубежными философами, оставаясь в числе дискуссионных. Само понятие «постмодернизм» до сих пор не имеет строго очерченного смысла и общепринятого определения. Постмодернизм представляет собой совокупность философских идей и тенденций, отражающих специфику переживания человеком западной цивилизации реалий конца XX – начала XXI вв. Постмодернизм можно рассматривать как совокупность взглядов, явившихся итогом самокритики, которую начиная со второй половины XIX в. осуществляет западная философия.

Появление в философии постмодернистских тенденций чаще всего связывают с постструктурализмом и американской контркультурой, возникшей в конце 60-х гг. XX в. Понятие «постмодерн» применительно к философии впервые использовал Жану Франсуа Лиотар в книге «Состояние постмодерна» (1979). В своей работе Лиотар распространил дискуссии о постмодерне в культуре на область философии, и с 80-х гг. XX в. это понятие прочно вошло в философский лексикон. К постмодернизму чаще всего относят тех же мыслителей, что и к постструктурализму. Это прежде всего Жак Деррида, Жиль Делёз, Жан Франсуа Лиотар, Жан Бодрийяр, Ричард Рорти (1931–2007), Джанни Ваттимо (р. 1936) и др.

Философия постмодернизма не существует как нечто целостное, представленное в систематизированном виде. Объясняется это не только тем, что у ее ведущих представителей нет концептуального единства, но и тем, что большинство из них выступает против философии как особого вида интеллектуальной деятельности, имеющей свою специфику, единые мировоззренческие и теоретические основания.

По мнению постмодернистов, наступила «смерть философии»: философия в ее традиционном понимании перестала существовать. Философское мышление исторично, подчеркивают они, поэтому философия как самостоятельный жанр духовного творчества со строго заданными границами в виде вечных философских вопросов исчерпала свои возможности и переросла прежние рамки. Согласно постмодернистам, этот процесс начался уже давно. Доказательством тому служат произведения многих представителей неклассической философии и деятелей культуры второй половины XIX–XX в.: С. Кьеркегора, Ф. Ницше, позднего М. Хайдеггера и др. С точки зрения постмодернистов, произведения названных авторов представляют собой экстерриториальные тексты, т. е. тексты, возникшие на стыке ряда жанров, например философии, литературы, психологии и т. д., в силу чего они не принадлежат целиком ни одному из них.

Постмодернисты считают необоснованными притязания философии на роль научной дисциплины, поскольку в отличие от науки она не имеет преемственности проблем и прогресса в их решении.

Сторонники постмодернизма предлагают не только изменить технику и процедуру философского анализа, но и радикально переосмыслить ее роль, место и статус в культуре. По их убеждению, философия, как и любая другая форма познания, не способна открыть истину, поскольку не способна прорваться к реальности. Она не может определить, какая из областей культуры (мораль, искусство, религия и т. д.) более адекватно воспроизводит действительность, и, следовательно, у нее нет преимущества перед остальными культурными сферами. По этой причине, считают наиболее радикально настроенные постмодернисты, философия должна разомкнуть свои границы и соединиться прежде всего с искусством, став при этом искусством мышления, или исчезнуть, растворившись в других явлениях культуры. Если философия хочет сохранить свое творческое начало, это творчество должно быть без границ. «И все же, – успокаивает американский постмодернист Р. Рорти, – нет никакой опасности в том, что философии «пришел конец»… Даже если философия XX в. входит в период неуклюжих переходных метаний… все равно остается нечто, называемое «философией» по другую сторону перехода»[314].

Постмодернисты считают необходимым отказаться от идей онтоцентризма и теоцентризма, в рамках которых либо бытие, либо Бог признаются условием, обеспечивающим единство мира и возможность его познания. Если что-то и должно интересовать философию, подчеркивают они, так это не бытие, а становление.

Согласно постмодернизму, мир не только пребывает в непрерывном изменении, он принципиально фрагментарен (раздроблен, фрактален). Все, что окружает человека, отмечают Ж. Делёз и Ф. Гваттари в своей совместной работе «Капитализм и шизофрения» (1972–1980), – это не единство и целостность, а набор не связанных между собой частей; мир – это мозаика частностей. Не только мир, но и конкретный объект не является чем-то целым. ЦЕЛОСТНОСТЬ, с точки зрения философского постмодернизма, – это либо результат связного описания, либо результат действия сил, насильственно соединяющих фрагменты мира. Однако объекты, по мнению постмодернистов, не являются пассивным материалом для человеческой обработки. На любое воздействие со стороны человека они обязательно отвечают сопротивлением, не желая переходить из сферы «неразумного» в сферу «разума». Тем более человеку не подвластна структурная организация мира в целом. В связи с этим любой проект преобразования как природы, так и общества обречен на провал.

Согласно сторонникам, постмодернизм не является оправданным делением сущего на объективную и субъективную реальность. Ссылаясь на современные достижения в области компьютерной техники, они обращают внимание на то, что реальность, смоделированная компьютерными устройствами (виртуальная реальность), является результатом интеллектуальной деятельности. Но по отношению к тем, кто в нее «погружен», кто в ней «живет» и «действует», она является более объективной, чем дождь за окном. Виртуальное становится реальнее реального, а объективное и субъективное, субъект и объект перестают быть различимыми.

По мнению постмодернистов, необходимо отказаться и от антропоцентризма, поскольку у человека нет изначально заданной сущности, которую следовало бы искать. Люди, отмечают они, сами определяют способ, каким они описывают и идентифицируют себя. Задача человека – не искать некий скрытый принцип мироустройства, а постоянно творить себя. Важным инструментом такого творчества является ирония. Она помогает человеку «переписывать» как свое сегодняшнее положение, так и жизнь в целом, менять свою идентичность и создавать себя заново.

Что касается общества, то, по мнению постмодернистов, связи в нем являются виртуальными. Общество лишено устойчивых политических, идеологических и этических оснований, атомизировано, индивидуализировано и находится в состоянии диссеминации (от лат. disseminatio – сеяние, распространение). Современное общество, с их точки зрения, – это «общество спектакля» (Ги Дебор), где экономика, политика, массовая культура представляют собой сплошной шоу-бизнес. Для описания динамики современного общества, отмечают постмодернисты, подходит не понятие «прогресс», а понятие «ризома» (от фр. rhizome – корневище), обозначающее беспорядочное распространение и проникновение явлений при отсутствии доминирующего направления, вектора. Динамика имеет лишь временную зону устойчивости, которую они называют «плато» (Ж. Делёз и Ф. Гваттари).

Анализируя возможности научного познания и науки в целом, представители философского постмодернизма подчеркивают, что реальность, в силу своей фрагментарности и изменчивости, не только не поддается практическим преобразованиям, но и не может быть адекватно осмыслена и систематизирована. По их мнению, нельзя создать теоретическую систему, из которой реальность не выпадала бы, в которую она помещалась бы полностью. Как считает, например, Ж. Бодрийяр, это происходит потому, что событие всегда предшествует теории, которая в силу этого неизбежно отстает, появляется тогда, когда само событие стало уже другим.

Наука, отмечают постмодернисты, всегда претендовала на доступ к реальности, но у нее такой возможности нет в принципе. Научное познание – это процесс взаимодействия знаковых систем (их диалог), организованный по определенным правилам и происходящий в определенной языковой среде, за пределы которой он выйти не может. Новые теории появляются не благодаря творческой активности субъекта, а благодаря системе связи, которая складывается в результате взаимодействия существующих теорий, в зоне их контактов. Теоретические модели, предлагаемые наукой, – не что иное как семиотические (знаковые) системы высокой степени абстракции, которые не имеют соответствующей чувственно-образной интерпретации, лишены наглядной представимости. Поскольку, по мнению постмодернистов, наука не имеет отношения к чувственно воспринимаемым объектам, прежняя теория познания, где в качестве обязательных присутствовали две ступени: чувственная и рациональная, не соответствует реальному процессу научного исследования.

Постмодернисты не согласны с теми, кто считает, что для науки подходит только логико-конструктивный стиль мышления. Они обращают внимание на тот факт, что для изучения открытых систем, к числу которых относятся природа, общество, экономика, политика и т. д., не подходят теории закрытого типа, созданные на основе традиционной логики и системы понятий со строго фиксированным смыслом. По их мнению, для построения теорий открытых систем необходимы принципиально новые понятия, иной стиль мышления, новые правила интеллектуальной деятельности. Поскольку такие теории не могут создаваться только на основе правил логики, последнюю следует дополнить игрой ассоциаций и смыслов. Ассоциативно-игровой стиль мышления как альтернатива картезианскому, логико-конструктивному, представляется им вполне соответствующим современным требованиям, предьявляемым к интеллектуальной деятельности. Кроме того, считают они, такой стиль соответствует и состоянию современного человека, который устал не только жить и мыслить, но даже последовательно и четко выражать свои мысли. Постмодернистская идея изменения стиля мышления направлена против логоцентризма западноевропейского сознания с целью его разрушения, что якобы позволит изменить культуру, а через нее и весь мир.

Постмодернисты отмечают, что в современном обществе наука изменила свой статус и свои ориентиры. Это обусловлено тем, что прагматика знаний взяла верх над их содержанием и смыслом. Основным критерием научности знания сегодня стал успех. Большую часть ученых интересует не истина, а вопрос: можно ли продать полученные знания и за сколько?

В то же время проблема истины и легитимации (оправдания, обоснования) знания, считают они, продолжает оставаться актуальной. Истинность, по их мнению, имеет отношение только к языковой реальности, она создается в пространстве языка и является следствием солидарности исследователей, результатом их интерсубъективного соглашения. Истина не бывает одна, истин всегда больше, чем одна. Принципиальный плюрализм истин – характерная черта постмодернизма.

Принцип плюрализма истин активно используется представителями философского постмодернизма при рассмотрении гуманитарного познания, в основе которого, как отмечают они, лежит процедура интерпретации текста. Каждый текст, согласно постмодернистской установке, имеет веер равнозначных интерпретаций, которые подключают к интерпретируемому тексту целый ряд исторических, социологических, психологических и других концепций. В процессе интерпретации происходит взаимодействие текстов друг с другом, текста и автора, текста и читателя; в рамках такого взаимодействия и формируются смыслы. Данный процесс получил название «интертекстуальность». Идея интертекстуальности, предложенная Дерридой, лишает смысла саму проблему правильного толкования текста как приближения к авторскому замыслу, а также проблему границы жанра. Сама интеллектуальная практика в таком понимании предстает как перескок с одного текста на другой и путешествие по текстам, где интерпретатор выступает в роли номада – кочевника. Такая ситуация, по их мнению, адекватно отражает образ жизни современного человека, который вынужден мгновенно переходить от одного вида деятельности к другому, от одной информации к другой.

Рассматривая проблемы социального познания, постмодернисты утверждают, что не существует мышления, свободного от социальных и политических факторов. Поэтому исследователь, занимающийся социальными проблемами, не может претендовать на объективность, он всегда политически ангажирован, обслуживает интересы тех или иных социальных групп. Понятия ложь и истина также неприменимы к социальному познанию. Истина здесь – всего лишь соглашение, установленное властью господствующих групп.

Анализируя познавательный процесс, представители постмодерна вслед за структуралистами считают его бессубъектным. Согласно постмодернистам, человек в процессе познания играет роль либо посредника между теориями и текстами, либо носителя социального дискурса (т. е. системы социальных отношений, отраженной в сознании и закрепленной в идеологии). Как творческое начало, определяющее цели, делающее выбор, созидающее новое, он отсутствует, «субъект умер». Устранение субъекта из познавательного процесса фактически разрушает сам этот процесс, делает ненужным его анализ, а, следовательно, невостребованным такой раздел философии, как эпистемология. Таким образом, критическое осмысление постмодернизмом предшествующих моделей познавательного процесса проводится под лозунгом «смерти эпистемологии».

По мнению постмодернистов, «смерть субъекта» характерна не только для познавательного процесса, но и для культуры в целом. Рассматривая последнюю, они формулируют парадоксальное утверждение, что чем больше культуры, тем меньше свободы и творчества. Включаясь в культуру, отмечают постмодернисты, человек осваивает нормативные рамки, которые принуждают его мыслить и поступать определенным образом. Даже сознательно ориентируясь на создание принципиально нового, он постоянно сверяет и согласует свои результаты с тем, что уже есть.

В пространстве художественной деятельности, согласно постмодернизму, «смерть субъекта» – это «смерть художника», лишенного возможности творить. Творчество имеет место только в том случае, если есть процесс рождения первоначального смысла, когда художник впервые предлагает какие-то новые идеи и образы. Сегодня, подчеркивают постмодернисты, художник не имеет дела с абсолютно «чистым» материалом, который не содержал бы в себе предшествующей обработки культурой; культурой определен и задан его собственный внутренний мир. Кроме того, возможности копирования и тиражирования, существующие в современном обществе благодаря техническим достижениям, лишают творчество и его результат одного из важнейших признаков – уникальности и неповторимости. Сегодня, подчеркивают постмодернисты, художника сменили эксперты и журналисты, которые ориентированы не на духовное развитие народа, а на управление им. Произведение современного художника, считают сторонники постмодернистской философии, – это совокупность заимствований, цитат из ранее созданного, бесчисленные ремейки и ремиксы. В связи с этим сам художник вполне осознанно должен стремиться к компиляции, к цитированию, вообще к эклектизму. Процесс художественного творчества сводится ими к совокупности процедур: расчленению культурного наследия на ряд составляющих, произвольному оперированию полученными частями и получению из них новых комбинаций. Такой смысл приобретает идея деконструкции Ж. Дерриды по отношению к культуре.

Рассматривая состояние современной западной культуры, постмодернисты диагностируют его как кризисное. Одна из причин кризиса, как им представляется, коренится в фаллоцентризме – в доминировании мужского начала, которое по сути своей является репрессивным. Поэтому общество нуждается в обеспечении реального равноправия мужчин и женщин и адекватного отражения этого равноправия в культуре.

Постмодернисты стремятся передать остроту переживаний, которые испытывает человек, сталкиваясь с кризисом основ западной цивилизации – с кризисом ее системы ценностей. Анализируя аксиосферу современного западного общества, Ж. Бодрийяр, в частности, указывает, что в развитии ценностей можно выделить четыре этапа: 1) начальную стадию, когда существовали повседневные бытовые ценности; 2) рыночную стадию, когда ценность выступает как средство обмена; 3) структурную стадию, когда появляется ценность-символ; 4) современную фрактальную стадию – стадию диффузии и дробления ценностей, когда исчезает граница между прекрасным и безобразным, истинным и ложным, добрым и злым[315].

Ситуация кризиса ценностей, отмечают постмодернисты, характеризуется тем, что ценности присутствуют в культуре, но они не являются основанием для обретения личностью смысла жизни и формирования устойчивых жизненных ориентиров. Парадоксальность ситуации, отмечают постмодернисты, заключается в том, что человек не может существовать вне системы смыслов, а такой системы нет, поскольку отсутствует взаимосвязь, иерархичность, соподчинение ценностей. В поисках своих смысложизненных ориентиров человек обращается к культурным образцам минувших эпох, перебирает их и обнаруживает, что ни один из них сегодня не подходит, поскольку он ничего не гарантирует, не обеспечивает душевный покой и гармонию, не дает целостной картины мира. Обращение к культуре представляет собой скольжение по ее поверхности, своеобразную игру. Человек помимо своей воли, подчеркивают постмодернисты, оказывается в ситуации невозможности и бессмысленности выбора, поскольку выбор не способствует решению проблем, которые перед ним стоят. Ситуация осложняется тем, указывают они, что сам выбор происходит не в рамках готовой иерархии ценностей, а идет одновременно с определением и выстраиванием такой иерархии. В этом случае человек может доверять только своим оценкам. За человека, подчеркивают постмодернисты, никто не преодолеет его социальный кошмар, поскольку последний преодолевается не сообща, а поодиночке. Что делать личности в такой психологически сложной ситуации? Согласно представителям постмодернизма, прежде всего следует сформировать у себя ироничное отношение ко всему, что происходит, ирония – это единственно адекватный способ бытия человека в современном мире. Что касается идеологии, то следует безразлично принимать и ее саму, и то, что она дискредитирует. Единственным радикальным средством выхода из кризиса культуры является, по мнению сторонников постмодернизма, создание новой культуры, основанной на новой системе ценностей. Однако, как считают они, новую систему ценностей нельзя рационально сконструировать, она должна вызреть в недрах самого общества, ее нужно выстрадать. Остается только ждать, пока это произойдет.

Эзотерическая философия

Спектр философских течений в нашем столетии был бы неполным без обращения к анализу и характеристике основных концепций современной эзотерической[316] (иногда употребляются понятия «оккультная» или «мистическая») философии.

Эзотерическая традиция имеет длительную историю, но классические эзотерические доктрины и учения были созданы только в конце XIX – начале XX в. К этим учениям нельзя относиться как к науке или современной философии в строгом смысле этого слова. Особенностью эзотерического мышления является не научная доказательность и основательность, а очевидность и красота объяснения. Особое эзотерическое отношение к миру, резкая критика всех ценностей современной культуры, уверенность в существовании иного истинного мира, в возможности отдельных людей войти в этот истинный мир проводятся в эзотерических учениях с полной убежденностью и верой; они утверждаются не только на уровне знаний, но и в самой практике жизни последователей того или иного эзотерического учения. Эзотерическое знание не существует без эзотерической практики, эзотерической жизни.

Эзотерическое знание требует особого, специфического отношения к себе. Та действительность, которую оно утверждает, это не действительность, данная в научной картине мира с ее неизменными, вечными законами; это действительность духовная и витальная. Эзотерическая истина в отличие от естественных наук с их практической, инженерной ориентацией, направленной вовне, на природу, адресована самому человеку и только через него – внешнему миру. Наука непрерывно развивается, однако в силу неоднородности культуры и традиций всегда существует почва для иных, альтернативных по отношению к науке форм мышления и мироощущения. Эзотеризм является одной из таких форм: его питают культурное многообразие, плюрализм разных форм осмысления и объяснения мира, реальная возможность разных жизненных опытов.

Вовсе не обязательно принимать на веру эзотерическую картину мира. Важно другое – с помощью эзотерических учений критически взглянуть на себя и на мир, попробовать понять альтернативное мироощущение, серьезно задуматься над фундаментальными вопросами нашего бытия[317].

Теософия. Большую роль в творческой переработке эзотерических систем философии Индии и адаптации их к европейскому образу мышления сыграла теософия. Сам этот термин пришел к нам из III в. до н. э., от александрийских философов, называемых «любители истины», главной целью которых было примирение сект и религий в рамках единой системы этики, базирующейся на вечных истинах. «Нет религий выше истины!» – таков был девиз этих мыслителей.

В широком смысле теософия (от греч. Theos – бог и sophia – мудрость) – это мистическое богопознание. У Псевдо-Дионисия Ареопагита теософия выступала синонимом теологии. Позднее теософией в отличие от теологии, опирающейся на откровения и догматы, стали называть учения о божестве, исходящие из субъективного мистического опыта и стремящиеся изложить этот опыт в виде связной системы. Некоторые исследователи относили к теософии гностицизм, неоплатонизм, каббалу и т. п. Более распространенным является, однако, отнесение этого термина к ряду мистических учений XVI–XVIII вв., стоящих вне прямой церковной христианской традиции (Я. Беме, Парацельс, Л.К. Сен-Мартен, Э. Сведенборг, Ф. Этингер и др.). Шеллинг употреблял термин «теософия» для обозначения синтеза мистического богопознания и рациональной философии.

Е.П. Блаватская

Современная теософия получила широкое распространение благодаря деятельности Е.П. Блаватской и ее последователей (А. Безант, А. Бейли и др.). В самом узком смысле теософия – это и есть учение русской писательницы Е.П. Блаватской (1831–1891) и ее учеников. В 1875 г. Блаватская в Нью-Йорке основала теософское общество. Деятельность общества вскоре распространилась на многие страны Европы и Америки. Задачами, которые общество ставило перед собой, были образование ядра всечеловеческого братства без различия национальностей и религий; изучение всех философских и религиозных учений, особенно восточных, с целью обнаружения в них общей истины; анализ необъяснимого в природе и человеке и развитие сверхчувственных сил последнего.

Система идей Е.П. Блаватской изложена в ее важнейших работах «Тайная доктрина. Синтез науки, религии и философии», «Разоблаченная Изида. Ключ к тайнам древней и современной науки и теологии». Е.П. Блаватская взяла на себя сложную задачу дать широкой аудитории хотя бы общее представление о содержании кладовых восточной мудрости. Обнаруженные духовные сокровища натолкнули ее на важную и чрезвычайно смелую по тем временам мысль о том, что эзотерические религиозные знания в той или иной мере подтверждаются знаниями научными. Во взаимном контакте, а не в противоборстве, и те и другие обретают позитивное значение для людей. Из этой мысли рождалась и другая: о необходимости привнесения духовности и морали в науку. Блаватская как бы предчувствовала надвигающуюся катастрофу всей ментальности западного мира и пыталась предложить свой путь спасения. Е.П. Блаватская считала культуры Запада и Востока равноценными. Такой подход к культурам предполагал их синтез на качественно новом уровне. Раньше культурный синтез, как правило, происходил в рамках одной этнокультурной традиции. До Блаватской мир был поделен на этнокультурные регионы, в теософии же этого разделения уже нет, произошло преодоление границ между Западом и Востоком.

Для обозначения своего учения Блаватская пользовалась несколькими названиями, настаивая на их тождественности: «теософия», «эзотерическая философия», «религия мудрости», «тайная доктрина».

Философская концепция Блаватской содержит несколько основных положений. Прежде всего это положение о единстве мира во всех его проявлениях, обусловленном Божественным принципом, Абсолютом. Все в мире – проявление Единого Космического сверхразума. Материальный мир – лишь одна часть мироздания. Существует другой мир – мир энергии и движения. Третий мир – мир Космического света, Абсолютного разума, который господствует над двумя первыми. Все три проявления Единого первоначала существуют в единстве, пронизывая друг друга, но не смешиваясь.

Человечество – это ступень общемировой иерархии. Говоря о происхождении людей, Блаватская упоминает о четырех расах, предшествовавших нашей – пятой. Первая и вторая расы ею только упоминаются, но никаких сведений о них она не дает, объясняя это тем, что в современных представлениях просто нет эквивалента для описания бестелесного и доразумного состояния человечества. Третья раса – это жители Лемурии, четвертая – жители Атлантиды. Эти расы, имевшие высокоразвитые цивилизации, были носителями тех знаний, которые человечеству пятой расы известны как тайные эзотерические знания. В недрах пятой расы, по мнению Блаватской, вызревают предпосылки для превращения ее в шестую, более развитую в духовном плане по сравнению с предшествующими.

К этому утверждению примыкают положения, касающиеся Закона Справедливости, который Блаватская понимает и как закон причинности. Согласно этой теории, каждый человек рождается с определенными возможностями духовного развития, причем люди наделены этими возможностями в разной степени. Эта кажущаяся несправедливость объясняется количеством усилий, затраченных человеком для достижения духовности не только в его нынешнем воплощении, но и в предыдущих жизнях. Представление о Карме (Законе Возмездия) Блаватская совмещает с теорией метампсихоза (реинкарнации, перевоплощения души). Поскольку в природе не пропадает никакое доброе (направленное к духовности) начинание, или усилие, каждая человеческая личность может иметь в духовном плане только то, что она заслужила собственными усилиями по преодолению привязанностей к материальности и устремлению в сферу Духа.

Представление о трех мирах распространяется Блаватской и на природу человека. Человек живет в трех взаимонепроницаемых мирах и, соответственно, пребывает в них как физическое (тело и его эфирный двойник), астральное (эмоциональный план бытия, план желаний), ментальное (Манас, сознание, разум) тела. Помимо этих трех миров существуют еще четыре мира, которые человеку предстоит освоить по мере восхождения к Духу: это мир интуитивный (Божественной мудрости, Любви); нирванический (Высшее «Я»); монадический (Божественная искра); Божественное сознание. Последние четыре ступени есть путь эволюции, начинающейся тогда, когда просыпается высшее сознание. Подобная эволюция – это путь освобождения сознания от оков материи, путь восхождения к Абсолютному Божественному принципу.

Блаватская считала, что каждый человек есть Божественная индивидуальность, т. е. нечто отдельное целое, являющее собой неделимый и своеобразный аспект божественной жизни. Каждый человек способен к пробуждению в себе Бессмертной индивидуальности или Божественного Духа. Человек есть проявление Божества и в таких аспектах, как добро и зло.

Блаватская была убеждена, что люди, которые достигают высочайшей степени развития, закончив свой человеческий путь, переходят на более высокие планы мироздания и продолжают дальнейшее совершенствование. Но среди них есть и такие, чье главное качество – Жертвенная Любовь к слабым и несовершенным жителям Земли, и они остаются с человечеством, не вмешиваясь в его жизнь, чтобы не нарушить последовательность ее течения, но все же помогая людям в их поисках. С помощью этих Великих Душ каждый народ получил и необходимые для жизни указания, и знания некоторых вечных истин, которые сохранились в форме различных символов и легенд.

Все истины, появляющиеся по мере развития человечества, по мнению Блаватской, очень старые, древние истины, принесенные людьми с других планет. Она ссылается на изречение Конфуция, которого находит «очень современным мудрецом»: «Я только передаю, я не могу создать новых вещей. Я верю в древних и потому я люблю их». Основательница теории подтверждает, что сама является только передатчиком (медиатором) знаний, древних как мир. Блаватская называла себя посланницей, или ученицей, Великих Душ (Тибетских Махатм). Этим обстоятельством исследователи ее системы объясняют наличие в трудах Блаватской прозрений, предвосхитивших многие самые смелые идеи науки XX в. (концепции эволюционирующей динамичной Вселенной Эйнштейна – Фридмана; обоснование проблемы внеземных цивилизаций; идея проницаемости взаимоневоспринимаемых миров; единство волновой и корпускулярной теории света; предупреждение об экологической катастрофе; космология Зельманова и др.).

Для Блаватской было свойственно цельное видение мира, наполненного не телами и пустотой, а энергиями, мыслями, вибрациями. Ее мир очень интересен, насыщен, населен. В нем все изменяется и живет всепроникающей жизнью. По закону причинности всякая причина в этом мире производит какое-нибудь следствие, как бы она ни была незначительна. Поэтому, по убеждению Блаватской, добрая мысль, благородное намерение вовсе не так бессильны, как это может показаться, и неизбежно приводят к определенным результатам, которые мы, правда, можем только признать, но не проанализировать.

При всем своем оптимизме, основанном на уверенности в целесообразности и громадном потенциале еще непроявленной духовности, Блаватская признавала, что страдание – удел человека во многих его земных воплощениях. Но пережить страдание помогает понимание того, что эти страдания не что иное, как следствие прежних причин, действие которых, таким образом, может быть ослаблено, смягчено, изменено человеческими поступками и действиями.

Блаватская оставила людям призыв-обращение: «Надо бежать за истиной всюду, где только можно найти ее. Когда отдаешься добру, то всегда приходится начинать со страданий; это происходит от кажущегося бессилия помочь торжеству истины. Но посредством постепенного самоотрешения, убиения в себе всякого эгоистического чувства мало-помалу достигается счастье. Позднее, когда мы дойдем до познания истины, то убедимся, что наши добрые усилия были гораздо успешнее, чем теперь нам кажется. В этом убеждении будет достаточная награда доброй и мужественно пройденной жизни».

Антропософия (от греч. antropos – человек + sophia – мудрость) – эзотерически-философское учение о человеке как носителе скрытых высших способностей, направленных на развитие органов сверхчувственного восприятия, мышления, чувства и воли с целью познания потусторонних миров и преобразования духовной и физической природы человека.

Рудольф Штайнер

Основатель антропософии Рудольф Штайнер (1861–1925) первоначально выступал как теоретик и популяризатор теософии. Однако уже в начале своей идейной эволюции он делает акцент на исследовании человеческого духа, стремится превратить теософию в экспериментальную науку, разрабатывает вопросы медитативной техники, педагогики, искусства и медицины. После конфликта с теософским обществом Штайнер основывает в 1913 г. «Всеобщее антропософское общество» с центром в швейцарском городе Дорнахе.

Учение Штайнера получило распространение в ряде стран Европы и Америки, оказало влияние на широкие круги творческой интеллигенции. Его лекции собирали огромные аудитории, а книги переводились (и переводятся) на многие языки. Штайнера считали своим учителем А. Белый, М. Волошин, В. Кандинский и др.

Основатель антропософского учения был не только теоретиком, но и практиком. Им были сформулированы основные положения новой педагогики и создана Вальдорфская школа. В 1921 г. последователями Штайнера был открыт Клинико-терапевтический институт. В основе деятельности этих учебных заведений лежало антропософское понимание сущности человека.

Мировоззренческим центром антропософской доктрины является учение о человеке, как жителе трех миров – физического, душевного и духовного. Его тело подчиняется законам наследственности, душа – судьбе, созданной ею самой (карме), а дух – закону перевоплощения (повторяющихся земных жизней). «Эфирный двойник» является дубликатом физического тела. В нем находятся психические центры, которые впитывают психическую энергию Космоса и передают ее телу.

Астральное тело есть организм души. В этом теле заключены все человеческие стремления, страсти и представления. Штайнер выделяет душу ощущающую, душу рассудочную и душу сознательную. Эти образования, «среди которых человеческое тело является как бы в облаке», называются человеческой аурой. Душа является связующим звеном между телом человека и его духом и принимает активное участие в жизни как физического тела, так и духа.

Самым тонким и сложным образованием является дух человека. Духовная оболочка есть особая часть человеческого существа, отделяющая дух человека от единого духовного мира, делающая человека самостоятельным существом. Духовное существо человека проявляет себя в мышлении.

Антропософия считает, что макро– и микрокосмос, мир и человек – аналоги. Структура мира идентична структуре человеческого тела. В этой структуре Штайнер выделяет следующие элементы: физический, душевный и духовный. Самым уникальным является мир духа. Он состоит из того же вещества, что и человеческая мысль. В нем присутствуют «мысль и духо существа», находятся духовные прообразы всех вещей. Идеи, с помощью которых человеческий дух материализуется в физическом мире, суть лишь отражения, тени этих мысле существ духовного мира.

Цели и задачи земных воплощений вырабатываются не на Земле, а в стране духов. Задача жизненного пути человека состоит в том, чтобы стать вестником духовного мира, воплотить дух в телесном мире.

Штайнер ставил перед антропософией и задачу развития нового способа познания, отличного от научного, который не способен проникнуть в невидимые сверхфизические миры. Только антропософия в состоянии развить в человеке такие силы, которые дадут возможность проникнуть в эти миры. Путь к познанию высших миров лежит через приобретение чувства благоговения по отношению к высшим истинам или людям, обладающим этими истинами. Данное чувство вызывает кардинальные преобразования в человеческой ауре, что способствует раскрытию способностей к познанию сверхфизического. Другим условием антропософского познания является ориентация человека на внутреннюю духовную жизнь, обладание сознанием, способным открыть духовный мир, составляющий самую глубокую сущность нашего человеческого бытия.

Основатель антропософии полагал, что и высшие, и обычные формы познания (мышление, чувства и волю) можно развить методом медитации – наиболее совершенным инструментом познания, с помощью которого человек способен проникнуть в высшие сверхфизические миры.

Живая Этика (Агни Йога) – синкретическое религиозно-философское и этическое учение, направленное на раскрытие высших психических способностей человека с целью его внутреннего преображения и овладения космической энергией – Агни, стимулирования эволюции человечества ко все более высоким формам космической жизни. Агни Йогой или Йогой Космического Огня учение называется потому, что берет за основу овладение космической энергией, Живой Этикой, предписывает соблюдение определенных правил жизни и деятельности, цель которых – культивирование внутренних способностей и сил человеческого организма.

Е.И. Рерих (Шапошникова)

Автором книг по Живой Этике является Е.И. Рерих (Шапошникова) (1879 1955) – жена известного русского живописца Н.К. Рериха. Живая Этика продолжает теософские традиции, суть которых – синтез культур Востока и Запада. Последователи Агни Йоги утверждают, что содержание этих книг отражает мудрость Тибетских Махатм.

Тексты книг, согласно преданию, имеют сверхчеловеческое происхождение. Поэтому сам акт чтения Живой Этики является важнейшим средством одухотворения и просветления человеческой жизни, способом активизации высших структур психики.

Агни Йога базируется на учении о духовном огне. Огонь рассматривается в ней как источник всех материальных и духовных форм и явлений во Вселенной. Трансформация огненной субстанции рождает совокупность миров, самым совершенным из которых является Огненный мир. Кроме него выделяется человеческий земной мир, вторичный по отношению к Тонкому, духовному миру. Огненный мир – первоисточник процессов и явлений как Тонкого, так и Плотного земного мира. Эти миры взаимопроникают. Не только высшие миры питают Землю энергией: человечество также насыщает пространство состояниями коллективной и индивидуальной психики людей. Каждый акт несовершенства человеческого духа отравляет физический мир, вызывает те или иные катаклизмы.

Важным аспектом этого учения является и идея космической иерархии. Иерархия Света пронизывает всю структуру мира и представляет собой иерархию разумов, находящихся на различных ступенях эволюции. Стоящие на высших ее ступенях – не сверхъестественные существа: они прошли длительный путь эволюционного развития и помогают пройти его другим. К числу таких воплощенных иерархов Живая Этика относит основателей религий, общественных реформаторов. В критические периоды развития человечества великие иерархи воплощаются на Земле и приносят людям утраченную истину.

Местом обитания представителей космической иерархии является легендарная Шамбала – твердыня света, географическое местонахождение которой в книгах Агни Йоги не указано.

Эволюцию Земли Агни Йога представляет как двусторонний процесс взаимодействия Тонкого и Плотного миров. Если люди минуют катастрофу (она вполне возможна, так как на человечество оказывают влияние силы хаоса и Иерархия Тьмы, цель которой – замедлить эволюцию человечества, внести в нее деструктивное начало), наступит время сближения двух миров. Построение моста между Тонким и Плотным мирами – первая задача человечества. Вторая задача, которая встанет после выполнения первой, – общение с дальними мирами.

Агни Йога не случайно носит также название «Живая Этика». Она уделяет большое внимание внутренней работе человека над собой, подробно рассматривает процесс самосовершенствования и восхождения к более высоким формам бытия и сознания. Встав на этот путь, человек должен отрешиться от вредных привычек и негативных качеств (злобы, сомнения, недоверия, нетерпения, лени, жадности и др.). Важным аспектом преобразования жизни является и утверждение в земных условиях общечеловеческих ценностей. Выполнение этических принципов Агни Йоги рассматривается как магистральный путь духовного и физического восхождения человека по ступеням космической иерархии.

Учение Даниила Андреева «Роза Мира». Сын известного русского писателя Леонида Андреева Д.Л. Андреев (1906–1959), находясь в сталинских застенках, создал фундаментальное эзотерическое учение «Роза Мира». Поэту и эзотерику явился образ Розы Мира – универсального учения об истине. Данное учение – основа возникновения особой этической инстанции, которая, имея надгосударственный статус, способна регулировать межгосударственные и национальные отношения, предотвращать войны и исключать насилие из истории.

Мировоззрение Андреева противоречиво и амбивалентно. Он колеблется между крайним оптимизмом и крайним пессимизмом. Оптимизм мыслителя проявляется в его вере в скорую победу особого братства и всемирной этической организации «Роза мира». Он – один из немногих эзотерических мыслителей, возлагавших надежду не только на самосовершенствование личности или некое эзотерическое движение, но и одновременно на всемирную общественную организацию. Ее задачи необычайно широки: объединение земного шара в Федерацию государств; распространение материального достатка и высокого культурного уровня на все народы мира; воспитание новых поколений более благородных людей; воссоединение христианских церквей; превращение нашей планеты в Сад; одухотворение природы; просветление (духовное развитие и совершенствование) нашей планеты со всеми ее обитателями.

Но без встречных усилий, направленных на совершенствование самого человека, ни одна из этих задач не будет решена. Провиденциальные (Божественные) силы всегда готовы прийти на помощь каждому из нас. Они постоянно трудятся над каждым человеком – над его душой и судьбой. Каждая душа – поприще их борьбы с демоническими силами, вся ее жизнь – непрерывная цепь выборов, встающих перед «Я», усиливающих или парализующих помощь ему со стороны светлых начал. Душа подобна путнику, перебирающемуся через шаткий мостик. С другого берега протягивается к нему рука помощи, но, чтобы принять эту помощь, путник должен протянуть руку и сам. Рукой, протягиваемой навстречу Силам света, является каждый благой выбор, каждый правый поступок и каждое светлое движение души.

Учение Андреева характеризуется и своеобразным онтологическим аспектом. С его точки зрения, мировой метаисторический процесс определяется борьбой темных сил со светлыми, борением Христа с Антихристом, Бога с Люцифером. Этим противоборством объясняется, причем достаточно нетрадиционно, все зло и мучение мира. Оказывается, к наличию в мире зла причастен и Бог. Зло не от Бога, и в то же время от Бога – не от Бога, поскольку он несет добро, свет, любовь, от Бога как предоставляющего каждому свободу выбора (волеизьявление).

По представлениям Андреева, Бог не всемогущ. Он весьма ограничен. Но чем? Собственной природой, которая выступает именно как Природа, т. е. имеет неизменные, вечные законы. Таких законов четыре. Первый закон – это закон «творения» (Бог творит монады – неделимые активные духовные субстанции). Второй закон – это поддержание принципа «свободы воли». Третий закон – закон «жизни каждой монады». В соответствии с ним каждая богосотворенная монада проходит определенный жизненный цикл, путь: приобретает материальное облачение, сходит («спускается») на планету или другое космическое тело, участвует в ее жизни, развивается и просветляется, переходя из одних слоев планеты в другие («восхождение»), и, наконец, просветленной возвращается к Богу. Человеческие монады – неделимые бессмертные духовные единицы, высшие «Я» людей – при нисхождении на землю последовательно приобретают все более «плотное» одеяние. Сначала они облекаются тончайшим материальным энергетическим покровом, далее из материальности пятимерных пространств создают свой «шельт» (особое тело), затем – астральное тело. Четвертый закон можно назвать «законом борьбы светлых сил с темными»: подчиняясь ему, Люцифер и демонические силы стараются захватить и разрушить миры, создаваемые провиденциальными силами. На нашей планете борьба темных сил со светлыми протекает весьма драматично.

Все миры устроены довольно сложно, но единообразно. В них есть слои с разным количеством временных и пространственных координат. Все они разделяются на две группы: в одной властвуют демоны, в другой – светлые силы. Естественно, наиболее детально Андреев описывает слои и население нашей планеты, которое группируется вокруг отдельных народов (культур). Эти группировки он называет метакультурой. Специфической особенностью метакультур является то, что в них обитают личности светлой и демонической направленности, которые существовали, существуют или будут существовать в рамках данной культуры в прошлом, настоящем или будущем.

Все слои и уровни нашей планеты находятся в довольно сложных отношениях. Наряду с дружескими (поддержкой, помощью, любовью, общением) и антагонистическими (борьбой, ненавистью, обманом, угнетением) важную роль играют отношения, которые можно назвать экологическими. Жизнь существ каждого слоя прямо зависит от жизни существ других слоев: прошлые и будущие поколения поддерживают существующие светлые силы и иерархии, помогают людям; демонические существа питаются за счет страданий и психоизлучений, вовлекая в войны, болезни, обман. Другими словами, наша планета – это единый экологический организм, где идет борьба за территорию, за существование, за сферы влияния.

Противоречивое сочетание пессимизма и оптимизма в мировоззрении Андреева наиболее впечатляюще проявляется в его попытках заглянуть далеко вперед, в будущее. Его внутренний мир расколот двумя противоположностями: великой надеждой и глубочайшим отчаянием. Величественное здание «Розы Мира», утверждает Андреев, рухнет всего от двух человеческих чувств и страстей – скуки и желания плотской страстной любви, которые стали доминировать не без участия Антихриста, порожденного Сатаной. Именно с его помощью и было развращено человечество. Падение человечества начинается с рождения Антихриста. Далее, в полном соответствии с Апокалипсисом, наступают «последние времена»: безжалостные войны людей друг против друга и с «полуигвами» (существами, рожденными от брака людей с демоническими монстрами – «игвами»), крайняя степень духовного падения («садизм и сексуальное людоедство»), всеобщий хаос и кровавая вакханалия. Падение человечества завершается Концом Света.

Но крах – это и время второго пришествия Христа на Землю. Этим мажорным аккордом заканчивается «Роза Мира», а также, по убеждению Андреева, всемирная история нашей планеты. С одной стороны, происходит гибель Розы Мира, с другой – терпит крах и Антихрист. Из пучины беспросветного мрака люди возносятся на вершину света, чтобы никогда уже больше не опускаться вниз.

К. Кастанеда: путь к абсолютной свободе. Карлос Кастанеда (1925–1998) – американский писатель и философ. Он окончил Национальную школу изящных искусств, затем факультет социальной психологии Калифорнийского университета, получил ученую степень доктора антропологии. Имя американского мыслителя стало широко известным благодаря выходу его основной работы «Уроки дона Хуана» (впоследствии вышло еще восемь книг, развивающих и популяризующих идеи первой).

Книги Кастанеды крайне интересны тем, что они посвящены описанию якобы действующей в наше время закрытой эзотерической школы, являющейся прямым потомком «древних видящих» Мезо-америки. Это группа безупречных воинов на пути знания, руководимая индейцем доном Хуаном. В нее-то и попадает Кастанеда в качестве ученика.

Обучение эзотерическому видению преследует две цели: во-первых, изменить саму природу восприятия человека, научить его глубинному познанию Мира, не скованному внешними, обыденными его атрибутами, и тем самым дать обучаемому возможность овладения магическими силами этого Мира; во-вторых – направить человека на путь обретения истинной свободы.

Чтобы понять, что подразумевается под обретением истинной свободы, обратимся к мифу об Орле. Основой всего сущего является Орел. Он безмерен и бесконечен. Вся Вселенная – это эманации орла, представляющиеся в виде бесчисленного количества заполняющих все пространство светящихся нитей, бегущих во всех направлениях и переплетающихся самым немыслимым образом. Из них построена вся материальная Вселенная, доступная нам как «тональ», т. е. некая поддающаяся осмыслению ее часть. Но мы и сами – существа, обладающие сознанием, тоже состоим из полос, в которые собраны нити-эманации, связанные в узлы и окруженные светящимся коконом. Человеческая смерть – это разрушение кокона. Сознание при этом высвобождается и с неудержимой силой втягивается Орлом, питающимся сознанием умерших. Орел для того и выталкивает существа, наделенные сознанием, в мир, порожденный его эманациями, чтобы потом, когда их сознание обогатится впечатлениями о мире, съесть их.

Но есть некое «правило Орла», известное только видящим: они могут проскочить мимо клюва Орла, тем самым разлив свое сознание по всему Миру, навсегда уйти из-под его власти.

Главная цель человека – обретение личной силы (энергии). Основным источником постоянного расходования человеческой энергии является поддержание чувства собственного достоинства в социуме, стремление подняться по ступенькам социальной иерархии. Именно на это расходует энергию человек, живущий в сложной социальной системе. «Безупречный воин» – тот, кто полностью отказался от чувства собственной важности, т. е. борьбы за место под солнцем в своем социуме. Вместо этого воин практикует контролируемую глупость, т. е. отстраненно наблюдает за поведением других и себя самого и изображает из себя кого-то, в социальном отношении приемлемого для своего окружения. Главное – оставаться внутренне совершенно свободным, что экономит массу личной энергии безупречного воина.

Пожалуй, одним из самых оригинальных положений учения Кастанеды, которому нет аналогов в других эзотерически-философ-ских направлениях, является идея «точки сборки». У каждого существа, обладающего сознанием и эзотерическим коконом, имеется на этом коконе некое ярко светящееся небольшое пятно, окруженное более тусклым ореолом. Те мировые линии – нити эманации Орла, которые входят в кокон, через это пятно собираются в пучки и тоже светятся ярче, чем остальные. Именно из них и образуется тот мир, который воспринимается обладателем кокона как реальный. Поэтому данное пятно было названо точкой сборки: оно собирает, созидает, образует для каждого существа его индивидуальный Мир. Точка сборки не является абсолютно фиксированной. Ее местоположение можно менять, т. е. заставлять точку сборки двигаться по поверхности кокона или вглубь него, и даже за пределы кокона. В последнем случае кокон меняет свою форму, вытягиваясь вслед за точкой сборки. Смысл этой процедуры в том, что, меняя точку сборки, человек меняет и тот набор эманации Орла, который через нее проходит. А это означает, что тем самым изменяется мир, в котором находится человек. С точки зрения стороннего наблюдателя меняются также облик и местоположение того, кто производит эту манипуляцию: он может превратиться во что угодно, путешествовать в любые миры или в любую точку нашего мира в своем физическом теле.

Эта концепция необычайно конструктивна. Она позволяет тому, кто ее исповедует, свести все мыслимые аспекты эзотерической мысли к простой и рациональной идее: обладай большей личной силой (запасом энергии) – и ты можешь двигать «точку сборки» куда угодно. Иначе говоря, ты всемогущ и свободен, в самом общем смысле этих понятий. Эта концепция позволяет объяснить с единых позиций историю человеческой культуры и роль мистических воззрений в динамике ее развития. Мир эманации Орла – это «нагу-аль», он неисчерпаем, неописуем, бесконечен и страшен, его силы не поддаются контролю, а потому опасны для каждого существа. Мир человечества – это «тональ». Он создается совместными светящимися коконами и совпадающим расположением на них точки сборки, т. е., конструируя «тональ», мир собственной культуры, люди способствуют фиксации точки сборки всех членов своего сообщества в одном месте. В этом смысле они живут в одном мире, который не остается неизменным: он постоянно дополняется, расширяется. Мир культуры в то же время ограничивает перемещения точки сборки, позволяет сделать мир людей более стабильным для их существования, дать им возможность изучить его и адаптироваться к нему. Человек создал своей деятельностью щиты цивилизации, он укрылся за ними от воздействия устрашающего мира эманации Орла.

Концепция точки сборки позволяет решить один из традиционных философских вопросов: есть ли в мире грань между субъектом и объектом. Мир эманации Орла, т. е. все сущее, существует и без нас. Но наш мир, т. е. мир, доступный нашему восприятию, целиком зависит от нас самих, от положения нашей «точки сборки». Мир объективен для нас в той же степени, в какой и субъективен. Мы сами себе его создаем и затем изучаем сотворенное.

Безупречные воины, умеющие передвигать свою точку сборки, способны выходить за пределы и границы щитов цивилизации. Их личная жизнь становится неизмеримо опасней. Зато они абсолютно свободны – и в этом состоит главная цель их существования. Чтобы достичь абсолютной свободы, мало преодолеть щиты цивилизации. В назначенный срок человек насквозь прожигает кокон своей точкой сборки и освобождает свое сознание. Это путь без возврата, но он почти приравнивает видящего к Творцу Вселенной, делая его полноправным наблюдателем.

В этом и состоит пафос учения Карлоса Кастанеды. Благодаря ему культура (наш «тональ») обогатилась еще одной конструктивной моделью мира и человека.

Интегральный традиционализм Р. Генона

Рене Генон (1886–1951) – один из оригинальнейших французских мыслителей XX в., представителель религиозно-эзотерического направления в философии, создатель концепции интегрального традиционализма, провозглашающей определенные элементы интеллектуальной традиции человечества особой Традицией – единственной и абсолютной хранительницей Божественной Мудрости, Истины, Софии.

Генон окончил католический колледж в Блуа. Получив степень бакалавра философии, в 1904 г. переехал в Париж, где сблизился с оккультистами (Папюс, Седир и др.), но вскоре порвал с ними.

Учение этих «неоспиритуалистических» школ характеризовал как «мешанину» из плохо переваренных каббалистических, неоплатонических и герметических понятий, с грехом пополам сгруппированных вокруг двух-трех чисто современных идей. Критике спиритизма и теософии посвящены первые книги Генона: «Теософия, история одной лжерелигии» (1921) и «Спиритическое заблуждение» (1922). В 1912 г. он принимает ислам и арабское имя Абд-эль-Вахед Яхья (Служитель Единого). В 1927 г. Генон преподавал философию в г. Сетиф (Алжир), а в 1930 г. навсегда покинул Францию и переехал в Египет, где женился на дочери египетского шейха, возводящего свой род к Фатиме, дочери пророка Мухаммеда. Он живет жизнью традиционного мусульманского эзотерика: посещает мечеть, практикует постоянное взывание имени Божьего. К другим наиболее известным работам Генона относятся: «Царь мира» (1927), «Кризис современного мира» (1927), «Символика Креста» (1931), «Восточная метафизика» (1939), «Царство количества и знамения времени» (1945).

Генон является автором таких популярных терминов, как «средиземноморская традиция», «алхимическая традиция», «традиционное общество» и т. п. Сумел разграничить оккультизм, теософию и сопряженные с ним учения, с одной стороны, и истинный ортодоксальный эзотеризм – с другой, придав последнему легитимный статус в глазах известных европейских интеллектуалов (А. Жид, Элиаде, Юнгер, Эвола, А. Бретон и др.).

Обращение Генона в ислам не было ни экстравагантной выходкой, ни намеренным отступничеством от веры отцов: к смене религии его побудило осознание того, что христианство, сохранив внешнюю форму своих догматов и обрядов, превратилось в экзотерическую и чисто религиозную традицию. Крещение, по мнению Генона, стало виртуальным обрядом, не ведущим к духовной реализации – закреплению и развитию воспринятых во время этого таинства духовных влияний. Возможность такого рода реализации сохранилась лишь во внутренних эзотерических школах восточных традиций. Необходимое условие не только познания, но и подлинного бытия – приобщение посредством инициации к первозданной, Примордиальной (изначальной) Традиции, восходящей к первому из пророков – праотцу человечества – Адаму. Эта традиция является совокупностью нечеловеческих богооткровенных знаний. Она исходит непосредственно от Бога, является универсальным императивом, которому подчинена вся Космическая реальность.

Эта традиция передается от Посвященного к Посвященному, от Учителя к Ученику в узком кругу духовно избранных. Традиция многократно искажалась и фальсифицировалась. Она сохранилась лишь в ряде направлений. В Китае – в даосизме; в индуизме – в брахманизме и духовной йоге; в иудаизме – в каббале; в исламе – в суфизме; в католичестве – в христианском герметизме и некоторых духовных и рыцарских орденах; в православии – в исихазме и старчестве.

Генон не считал себя ни философом, ни создателем нового учения, а всего лишь глашатаем и толкователем извечных истин. Этот комплекс традиционных истин он именовал метафизикой, сущностно неизменным знанием, которое превосходит и отменяет любые философские и научные доктрины, являющиеся, по сути дела, ограниченными и близорукими человеческими измышлениями. Равным образом метафизика выше всех религий, которые можно считать ее адаптациями, если не извращениями. Метафизику нельзя отождествлять и с онтологией, учением о наиболее общих законах бытия, ибо бытие есть лишь проявление небытия и содержится в нем в потенциальном виде. Взятые вместе небытие и бытие составляют вселенскую возможность, которая последовательно проявляется в этих двух аспектах, подобных чередованию дня и ночи. Общий ход проявления состоит в движении от чистой духовности, равнозначной чистому бытию, к окончательному низвержению в материю, в которой находят свое воплощение самые низменные и даже зловещие возможности проявления. Процесс неуклонного «оплотнения» Вселенной, превращения качества в количество распространяется на все мыслимые объекты бытия. Земной рай превращается в каменный, кристаллический, а затем и металлический ад; в области общественных отношений теократия последовательно сменяется монархией, демократией и охлократией; в сфере мысли происходит постепенное помрачение высших принципов, которые становятся недоступными для большинства людей. В соответствии с общим ходом вселенского проявления, ведущего от Единого к множественности, сама Первозданная Традиция распадается на ряд отдельных и на первый взгляд независимых одна от другой форм, теряющих свой эзотерический характер и приобретающих характер религиозный.

В настоящее время человечество, по Генону, находится в железном (металлическом) веке – Кали-юге (согласно древним учениям, например, индуизму, низходящий цикл развития делится на четыре периода: золотой век, серебряный, бронзовый и железный) и пребывает в нем уже несколько столетий. Это век, когда духовность забыта, период деградации.

Возникновение философии в античности – это возникновение профанической теории, забывшей Сакральную Традицию. Эзотерическое учение было отвергнуто, осталось лишь экзотерическое (доступное всем), именно оно породило впоследствии рационализм и профаническую науку. Этот тип знания фрагментарен, рассыпается на множество гипотез, тонет в деталях и пригоден только для узкопрагматического использования.

Современная цивилизация сугубо практична и материальна, и это делает ее чудовищной, ибо чем больше люди эксплуатируют материю, тем скорее превращаются в ее рабов, и их жизнь становится лишь бессмысленным волнением и спешкой, суетой и тщетой.

Существует понятие, считал Генон, которое особенно почиталось в эпоху Возрождения и в котором еще тогда была заложена вся программа современной цивилизации – гуманизм. Смысл его состоит в том, чтобы свести все на свете к человеческим меркам, порвать со всеми принципами высшего порядка и отвратиться от Неба, чтобы завоевать Землю. Это завоевание не имеет иных целей, кроме производства предметов, столь схожих между собой, как люди, которые их производят. Люди до такой степени ограничили свои помыслы изобретением и постройкой машин, что в конце концов и сами превратились в настоящие машины.

Усиление материализма во всех сферах, господство количественных денежных отношений, засилье техники – все, что является плодами западной цивилизации, восходящей к античности и эпохе Возрождения, Генон называет Антитрадицией. В своей первой фазе она приводит к грубому материализму.

Идеализируя Традицию в ее земном воплощении, Генон считал, что традиционная цивилизация основана на духовных принципах, в ней духовный порядок господствует над всеми остальными структурами, в ней все прямо или косвенно от него зависит. В этой цивилизации наука и общественные институты являются лишь преходящим, второстепенным приложением чисто духовных идей. Истинная власть, по Генону, может быть дарована лишь свыше и является законной лишь тогда, когда ее утверждает нечто, стоящее над обществом и его институтами, – а именно духовная иерархия – элита, которая не принимает участие во внешних событиях, руководит всем с помощью средств, непостижимых для простого обывателя и тем более действенных, чем менее они явны.

Генон считал, что во второй своей фазе Антитрадиция переходит к разрушению истинных представлений и учреждению «духовности наизнанку», к Контртрадиции, которая начинается в современном мире со спиритуализма (спиритуализм – общение с миром духов) и злоупотреблением слова «традиция». Термин «традиция» потерял свой сакральный (священный) смысл и сведен к человеческим обычаям и привычкам.

Спиритуализм для Генона – это перенесение материалистических представлений, телесных образов на область духа. «Неоспиритуализм» (учения Е.П. Блаватской, Р. Штайнера и др.) связан с псевдопосвящением, он заимствует из профанной науки эволюционистские идеи, связан с экспериментальными тенденциями. Истинное содержание неоспиритуализма – влияние на людей дна тонкого мира. Психическое принимается здесь за духовное.

По Генону, при нормальном положении дел наш чувственный мир открыт для духовности, а от низшей тонкой сферы (тьмы внешней) мы отгорожены Великой стеной. Однако, материализм перевернул ситуацию. Дух оказался закрыт от людей «скорлупой без окон» – материалистическими представлениями и ориентациями, а «щели» возникли внизу, и через них хлынули низшие сущности, «инфрателесные» тонкие влияния. Так, по мнению Генона, психоанализ носит сатанинский характер, так как углубляется в подсознательное и игнорирует сверхсознательное.

Первоначально возникшая псевдоинициация постепенно сменяется контринициацией (контрпосвящением). Это уже намеренная подмена духовного низким астралом. (Астральная область согласно эзотерике – это область эмоций и воли). Это прямой сатанизм, к которому Генон причисляет и идею Космического сознания. Псевдинициация – подделка. Неоспириты, теософы, антропософы фабрикуют, как полагает Генон, ложную традицию, заимствуя ее элементы из профанной науки.

Однако все, что происходит – это закономерность, проявление Кали-юги, определенной фазы мирового цикла. Представители Контртрадиции, ведущие людей к инфрачеловеческому, не знают, что играют роль в спектакле, поставленном Духом. Они всего лишь занимают свое место в качестве элементов ансамбля.

Самое худшее ждет людей впереди. Грядет царство Антихриста. Он будет воплощением всех пагубных влияний Контртрадиции на мир. Его царство станет карикатурой, большой пародией, имитацией всего духовного. Но Антихрист тоже не может не играть своей роли. Царство количества сменится перевернутым царством качества, а эга-литарность (ориентация на равенство) – перевернутой иерархией. Антихрист выступит как фальшивый мессия, однако со всеми символами мессии, перевернутыми по смыслу. Антихрист поведет к дезинтеграции и смешению в хаосе вместо слияния и Единым.

Затем наступит Конец мира. К нему подведет Антихрист – самое «обольщенное» существо, искренне полагающее, что ведет людей в золотой век путем прогресса. Однако традиционный дух не может погибнуть, ибо находится вне изменения и смерти. Но он может полностью покинуть этот мир, что и означает настоящий «конец света». Тогда вся сакральная доктрина сомкнется как в раковине или ковчеге, из которых она появится во всей своей полноте только на заре нового мира. Конец мира – это конец цикла, и таких концов было много.

Кроме собственно метафизического содержания концепция Генона имеет социокультурный и геополитический аспекты, развиваемые его последователями. Так, относительно развития общества, традиционалисты полагают, что Дух и Традиция должны победить мир Дьявола: материализм, атеизм, гуманизм демократию и плутократию. Для этого необходимо:

1) руководство обществом со стороны посвященных – эзотериков, проводников традиции;

2) восстановление сословной иерархии, разделение людей на касты сообразно природе разных типов;

3) сокральность искусства.

Геополитический аспект включает в себя представление о существующих с древности двух тайных обществах планетарного масштаба: Евразийского и Атлантистского. Они стремятся реализовать два противоположных геополитических проекта. Евразийский проект – имперский, иерархический, авторитарный, созидательный, солнечный, восточный. Это путь Традиции. Атлантистский проект – демократический, эгалитарный, торговый, западный.

Для евразийцев характерны коммунитаризм и общинность. Для атлантистов – индивидуализм, эгоизм и либерализм.

Данные проекты противостоят друг другу, и в современном мире атлантисты потеснили евразийцев. Однако, в конце концов, многие традиционалисты уверены, что проект евразийства возьмет верх над атлантистами.

Раздел III

История русской философской мысли

Глава 12

Становление и развитие русской философии в X–XVIII вв.

Феномен русской философии

Вопрос о специфике русской философии стал сегодня, в эпоху бурных дискуссий о путях дальнейшего развития восточнославянского мира, одним из самых актуальных. Его злободневность определяется глубинной связью русской философии с общим строем отечественной культуры, ее прошлым, настоящим и, самое главное, с выбором достойного будущего. Перефразируя Гегеля, который писал, что «философия есть эпоха, схваченная в мысли», мы можем утверждать, что «философия есть нация, схваченная в мысли». Анализ национальной философии позволяет глубже осмыслить сущностные признаки народа, ее создавшего, понять его мечты, надежды и идеалы, масштабней осознать специфику пройденного исторического пути. Национальная философия представляет собой концентрированное выражение духовного опыта нации, ее творческого гения и созидательного интеллектуального потенциала, воплотившегося в разнообразии духовной и материальной культуры.

Нация, желающая занять достойное место в современном конкурентном и высокосложном мире, должна глубоко осознать свои культурные основания, иметь четко определенную национальную идентичность и систему общезначимых ценностей. Решение этих судьбоносных для каждого народа задач невозможно без обращения к его философии, без глубокой рефлексии над ее важнейшими темами. Здесь принципиально важно отметить, что отказ от решения данных задач приводит к тому, что культурный опыт нации становится достоянием других заинтересованных субъектов, интерпретирующих его в выгодном для себя ключе. Сегодня мы стали свидетелями того, как русская литература, история, философия стали объектом предвзятого небескорыстного прочтения, отрицающего их подлинную ценность и культурный смысл. Во многих псевдоисследованиях последних десятилетий активно муссируется мысль о рабской сущности восточнославянских народов, их тоталитарной истории, ученическом и вторичном характере культуры. Очевидно, что конечной целью таких атак является разрушение самобытной восточнославянской цивилизации и вытеснение ее за пределы мировой истории. По существу в сфере полемики по поводу культурных оснований наших народов определяется вектор их дальнейшего развития. Поэтому теоретически глубокое и ценностно возвышенное осмысление русской философской мысли является не менее важной задачей, чем модернизация экономики и демократизация политического процесса.

Под русской философией в широком смысле мы понимаем всю совокупность философских идей, образов, концепций, присутствующих в целостном контексте отечественной культуры, начиная с их возникновения и до сего дня. Их анализ, проведенный в историко-философских и культурологических исследованиях, показал, что русская философия обладает всеми необходимыми характеристиками для отнесения ее к национальному типу. Русская философия самобытна по источникам, характеризуется рядом специфических черт и образует самостоятельную интеллектуальную традицию. Как убедительно показал профессор В.И. Стрельченко, европейская философия едина по своему происхождению (античный мир). Вместе с тем у истоков Средневековья она распадается на два, хотя и сходных, но наряду с этим различных, сохраняющихся до настоящего времени направления, – славяно-русское и западноевропейское. Западноевропейская философия сформировалась под влиянием духовной культуры Западной Римской империи, но в силу ряда причин подлинными воспитателями и учителями латинского Средневековья были арабы. Причем арабские авторы (Авиценна и др.) были не только посредниками, познакомившими западноевропейское Средневековье с произведениями древнегреческих философов и ученых, а именно учителями и воспитателями. До усвоения арабских инвестиций (с VIII по XI в.) западноевропейское Средневековье, согласно историку философии А. Койре, представляет собой эпоху политического, этнополитического и интеллектуального варварства[318].

Славяно-русская философия генетически связана с эллинистическим Востоком, а точнее говоря, с так называемым византизмом, особым типом духовной культуры, сформировавшимся в Восточной Римской империи, с духовным наследием восточных Отцов Церкви и др. Из этих источников были восприняты знания, наполненные наукой и философией античной Греции. Постепенно на основе синтеза автохтонного (самобытно-местного) и усвоенных византийских образцов выработался особый тип православной культуры и соответствующей ей философской мысли. Тем самым главные темы и основные способы их решения русская философия получила из рук православной культуры, и, следовательно, специфика русской философии детерминирована христианским вероисповеданием в его православной форме.

Центральную идею русской философии, несомненно имеющую восточнохристианское происхождение, можно сформулировать следующим образом: единство во всем многообразии его проявлений. Чего бы ни касалось, в чем бы ни проявляло себя русское мышление – будь то познание и отношение к природе, художественное творчество, религиозная вера, общественный и частный быт и, конечно, философия, – всюду мы прослеживаем попытку реализовать эту идею единства во всей ее возможной полноте. Огромная важность идеи единства и неповторимый характер ее реализации в русской философии привели к формированию особого понятия, отсутствующего в других европейских языках. Этим понятием является цельность, отличающаяся от понятия целостность. Целостность – это единство, которое создается на основе того или иного противоречия, а единство, которое существует изначально – это цельность. В целостности единство всегда является как бы итогом сложения, соединения противоречий и потому имеет вторичный характер. Напротив, когда мы говорим о цельности, то единство здесь всегда является исходным первоначалом, формообразующим принципом любого процесса или предмета. Например, естественным следствием целостности (не цельности) как механической суммы количеств, как синтеза внешнего являются такие социальные отношения, которые существенно отличаются от отношений подлинно общественных, т. е. общих по своему существу. «Западный человек знает и ценит связь между людьми деловую, материальную. Он знает, что сплоченными силами легче вести борьбу, и он сплачивается для борьбы, охотно подчиняется всяким условным ограничениям и за свои права держится упорно. Русский человек признает только одну связь между людьми, связь духовную… во имя братства людей во Христе. Отсюда прямо следует, что единственная неразрывная и прочная русская общественная связь будет связь религиозная, церковная»[319]. Однако не надо понимать духовную связь только в официально-религиозно-церковном смысле. Истинные цельность и братство имеют много форм. Вспомним слова из песни В.С. Высоцкого «На братских могилах»: «Здесь нет ни одной персональной судьбы, все судьбы в единую слиты». А ведь Высоцкий, как и большинство погибших на войне, был светским человеком.

Сущностной чертой русской философии, определяющей ее неповторимое своеобразие, является также стремление к практическому изменению жизни в соответствии с идеалом. Русские мыслители избегали отвлеченного теоретизирования, выступали против «бездельного знания», против построения систем ради самого конструирования.

А.Ф. Лосев отмечал, что «русская философия остро недолюбливает логические построения как таковые, причем эта нелюбовь очень часто превращается в прямую и острейшую ненависть ко всякому отвлеченному построению и к самой тенденции отвлеченно мыслить… Все и всегда предпочитают в России теории практику, и если можно, то революционную. С этой стороны было ошибочно у старых исследователей их стремление видеть в русской философии повсюду только западное заимствование. Западным здесь было то, что для русских писателей было наименее существенным. А существенным для них было то, что они сами вкладывали в эти внешние, попавшиеся им в западной литературе формы. Когда Белинский признавался, что он даже «фихтеизм понял как робеспьеризм и в новой теории чуял запах крови», то, очевидно, это не было влиянием Фихте, но подлинной русской философией. Когда Герцен в диалектике нашел «алгебру революции», то это тоже не было влиянием Гегеля»[320]. И далее Лосев подчеркивает, что все теории «философии для философии» и «искусства для искусства» решительно отвергаются русской мыслью, а в качестве основного ставится вопрос «что делать?». Тем самым, духовное творчество русских философов направлено на совершенствование земной жизни. Изменить жизнь в соответствии с таким идеалом, который выражает ее собственный внутренний смысл (при самом разном его понимании), стремились и религиозные мыслители, и революционные демократы, и славянофилы, и западники. Особенно ярко эта черта проявилась в философии истории в виде знаменитого русского мессианизма – стремления к спасению мира и человека.

Принципы едино-цельности и практически-нравственной ориентированности русской философии предопределили специфику всех ее отраслей и направлений, а также выбор проблем, на многие десятилетия и даже столетия ставших центральными темами русской мысли. Такими темами, без сомнения, являются тема человека и тема истории.

Вопрос о человеке всегда был настолько важен для восточно-славянской духовной культуры, что выдающийся историк русской философии и самостоятельный мыслитель В.В. Зеньковский писал: «Если уж нужно давать какие-либо общие оценки русской философии…то я бы на первый план выдвинул антропоцентризм русских философских исканий. Русская философия не теоцентрична (хотя у значительной части своих представителей глубоко и существенно религиозна), не космоцентрична (хотя вопросы натурфилософии очень рано привлекали внимание русских философов) – она больше всего занята темой о человеке, его судьбе и путях…»[321]. Здесь во избежание недоразумений надо отметить, что Зеньковский говорит не о возрожденческом антропоцентризме, который был совершенно чужд и даже враждебен русским мыслителям, но о «царском месте» проблемы человека в их построениях. Опираясь на вышеуказанные принципы, отечественные философы стремились понять человека в единстве всех его сторон: тела, души и духа, не абсолютизируя и не отрывая искусственно какую-либо из них. В области душевной жизни они стремились найти путь к гармоничному единству разума, воли, эмоций, нравственного чувства, религиозной веры, эстетического переживания. Но стремление к гармонии не означало уравнивания всех составляющих души: особое место отводилось нравственности как определяющему качеству человека. «Я стыжусь, следовательно, существую, не физически только существую, но и нравственно, – я стыжусь своей животности, следовательно, я еще существую как человек»[322], – перефразирует В. Соловьев Р. Декарта. Именно нравственность «стягивает» воедино и придает конструктивную направленность всем силам души, образуя то качество, которое древние называли «humanitas».

Важность темы человека в отечественной философии определяется тем статусом в бытии, который, согласно русским мыслителям, он имеет. Этот статус может быть определен на языке святоотеческого писания как «возглавитель твари». Другими словами, место человека в земном мире – это место его невидимого центра, от состояния которого зависит весь порядок или беспорядок бытия. Действительно, смена идеологических теорий или обновление социальных институтов, технические успехи или законодательные усовершенствования, декларации нового мышления или благие призывы к мирному сосуществованию сами по себе ничего не значат и лишь запутывают умы. В реальности все зависит от фактического состояния «внутреннего человека», от своеобразия его побудительных принципов и направления воли, от влияния страстей и от способности противостоять им. «Ясно, – писал Ф.М. Достоевский, – что общество имеет предел своей деятельности, тот забор, о который оно наткнется и остановится. Этот забор есть нравственное состояние общества, крепко соединенное с социальным устройством его»[323].

Другим важным вопросом русской философии является вопрос истории. С того момента как в России пробуждается философское миросозерцание, оно развивается под знаком напряженного интереса именно к философско-исторической проблематике – к вопросам о смысле, начале и конце истории, о всеобщих началах человеческой культуры, об исторической миссии сначала Святой Руси, а позже Великой России. В этом смысле, как отмечал В.В. Зеньковский, вся русская философская мысль «сплошь историософична». Солидаризируясь с оценкой Зеньковского, С.Л. Франк писал, что философия истории – одна из главных тем русской философии, что все самое значительное и оригинальное, созданное русскими мыслителями, относится к этой области. Эта оригинальность обусловлена тем, что ее важнейшим предметом была проблема российского исторического бытия в его связи с мировым историческим процессом. В диалектическом единстве исторической онтологии и исторической эпистемологии русская философия безоговорочный приоритет отдавала первой части дихотомии. Отечественная философская мысль никогда не была чистым познанием, бесстрастным теоретическим постижением истины. Вопрос об истине для нее всегда выступал в специфическом виде – не только в смысле теоретической адекватности образа исторической действительности, но и в соотнесении с категорией «правда», несущей в себе большой нравственно-этический импульс. Эта черта, как считал Франк, связана с конкретным интуитивизмом русской философии, с постоянными поисками нравственной правоты исторического бытия, с желанием не только понять мир, но и преобразовать его в соответствии с принципами справедливости. Поэтому в широкий научный обиход вошло понятие историософии («мудрость истории») с фиксацией своего собственного оттенка. В частности, если понятие философии истории применялось ко всем направлениям и школам и ориентировало на объяснение исторического процесса, то понятие историософии, акцентирующее идею софийности, несло оттенок метаисторичности и ориентировало на поиск сверхчувственных абсолютных оснований человеческой истории. Можно сказать, что русская философия истории в своих истоках и наиболее ярких проявлениях тяготеет именно к этому, историософскому, направлению.

Зафиксировав факт повышенного внимания к социальной и исторической проблематике, необходимо поставить вопрос о причинах глубинной историософичности русской мысли, о сущности духовных и практических оснований обращения к теме истории. Одним из возможных ответов является идея, согласно которой сложная, трагичная, а иногда и прямо катастрофическая история России настоятельно требовала раскрытия ее смысла, понимания «замысла Творца о России». «Русская культура – дитя исторических катастроф, – писал российский философ А.В. Гулыга. – Войны, далеко не всегда успешные, обрушивались на Россию беспрестанно. Москву жгли татары, поляки, французы. Но Россия, как феникс, возникала из собственного пепла и вновь расцветала»*. В связи с этим русская культура на всех этапах своего развития наиболее пристально всматривалась в тему истории, искала пути собственного сохранения и спасения.

Еще одна причина историософичности русской мысли находится в самом строе и духовной направленности русской культуры в целом. Центральное место темы общества и истории в русской философии детерминировано основными идеями и принципами православного мировоззрения. Христианское мировоззрение, вопреки расхожим представлениям, глубочайшим образом пронизано идеей историзма – устремленностью к преображению социального мира. Сама эта идея вырастает из общей картины мира, рисуемой Православием, из интуиций мира и человека. Материальный мир, в котором живет и действует человек, в православной картине мира приобретает особый статус. Он может быть адекватно описан в категориях всеединства (нерасчлененности), уникальности (недублируемости в техническом опыте), в восходящем векторе – от земного «падшего» бытия в «горние» высоты. Задачей человека является высвобождение светлого начала, заложенного Творцом в материальном мире. Православный космизм строится на основе доверия к устройству мира как задуманному и устроенному не по технологическому умыслу, а по вдохновению – «добро зело», прекрасно. Но эта гармония и свет нуждаются в деятельном раскрытии и оформлении. Не покорить, не закабалить природное вещество, а высветлить содержащееся в нем иное, высшее начало, раздуть тлеющий в земных телах небесный огонь – вот призвание человека.

Русская культура, будучи по своим истокам платоничной, отстаивает мысль, что материальные предметы не могут вести самостоятельное существование – их не покидает тоска по идее, земным отзвуком которой они явились. Концентрацией этой всемирной тоски по высшему является человеческая душа, усматривающая в каждой вещи присутствие идеи, а значит, связь с миром горним, устремленность к нему. Энергетика восхождения находит свои источники в человеческой душе, в нравственно ориентированной воле. И хотя процесс восхождения крайне труден, после явления Христа он лишен пессимизма. «Именно поэтому, – пишет православный философ и богослов В.В. Зеньковский, – в основе христианской мистики вообще лежит подлинный исторический пафос, напряженное историческое делание, строительство Царства Божьего… Для верующего христианского сознания в истории совершается неизменно, хоть и невидимо, строительство Царства Божьего, т. е. преобразование натурального исторического бытия в благодатное бытие Церкви»[324]. Если выразить эту мысль на языке классической философии, то можно сказать, что христианство предложило свою программу «развеществления мира», создало собственную, во многом превосходящую гегелевскую, «феноменологию духа».

Крупные и весьма перспективные результаты были получены русской философской мыслью и в области теории познания. Русские философы, прежде всего религиозно-идеалистического направления, поставили перед собой сложный и весьма принципиальный вопрос – не оказалась ли современная им философия свидетельницей и соучастницей подмены разума мертвящей расчетливостью, мудрости – бездушным прагматизмом. Они полагали, что эта тенденция полно и недвусмысленно обнаружила себя в классическом рационализме, что и стало основанием его отрицания. Многие русские мыслители квалифицировали рационализм как ущербную форму философствования, как «умную хитрость» в отличие от подлинной философской мудрости. Так Н. Бердяев считал, что «малый разум» (ratio) встал над «Большим разумом», расчленил живую целостность бытия, остудив его теплоту. Подорвав доверие к живому опыту, навязав бытию жестко его детерминирующие категории и нормативы, «малый разум» тем самым явил собой откровенную попытку искусственного конструирования реальной действительности из логических категорий, возложив на себя при этом исключительно полицейские функции.

Характерное для рационализма возвышение интеллекта и полное пренебрежение духовными качествами, интерпретация истины как вненравственной ценности, ориентация исключительно на выгоду и расчет давали основания русским религиозным философам упрекать рационализм в абсолютной нефилософичности, видеть в нем болезнь знания. Не принижая в целом значимости разума, русские философы тем не менее интерпретировали как ложные те концепции знания, в которых субъект тщетно пытается проникнуть в нерациональный объект с помощью рациональных средств. Отсюда их обостренный интерес к сверхрациональному в постижении бытия, к интуиции и мистическому озарению. Идея «сверхрациональности» содержит в себе стремление к восстановлению духовного статуса разума, понимание того, что только одухотворенный разум, а не уверенный в своей самодостаточности инструментальный ум есть действительно высшая человеческая ценность. Русские мыслители обосновали глубоко верную мысль о том, что духовность выступает не только как основа и условие социального бытия людей, но и как гарантия самосохранения человеческого рода и что только духовная жизнь как имманентное свойство человеческого бытия может быть действительно разумной. По сути дела, русские философы впервые в мировой общественной мысли содержательно и комплексно поставили вопрос о сбалансированности в жизни людей духовных и рационалистических начал, проблему глубинного синтеза чувств и разума, разума знающего и умеющего и разума осмысляющего и самого себя ограничивающего.

В качестве основного инструмента познания и отношения к миру русскими мыслителями рассматривался не односторонний ratio, но целостное сердце. Категория «сердце» приобрела в нашем культурном пространстве исключительно важный смысл. Общий пафос русской философии, ее стремление не к дискурсивно-рассудочной, но к эмоционально-взволнованной манере изложения мыслей, образов и концепций требовал особого понятийного аппарата, в должной мере выражающего их содержание. Экзистенциально-напряженный, нравственно-впечатлительный характер русской философии, ее постоянное вопрошание о смысле человеческого существования, о судьбе Отечества и о ходе мировой истории, о добре и зле делали невозможным или, по крайней мере, резко затрудненным использование понятийно-категориального строя западноевропейской рационалистической философии.

Мы уже отмечали, что русскую философию с самого начала ее развития привлекала линия Платона и неоплатоников в ее христианизированном виде, где любви, эросу, сердцу уделено повышенное внимание. В платоновской философии познание мыслится не как сухой, рассудочный акт «категориального синтеза» понятий, не как холодное и бесстрастное взаимодействие субъекта и объекта, но как страстное стремление к истине, как глубоко личное, интимное, окрашенное гаммой эмоций состояние души. В диалоге «Пир» Платон рисует возвышенные образы наслаждения души во время духовной трапезы. Эти идеи получили свое развитие, в частности, в таких произведениях древнерусской философии как «Беседует ум к душе своей» М. Грека и в «Послании Владимиру Мономаху о посте» митрополита Никифора.

Глубокое усвоение христианского платонизма понятно и объяснимо. Славянская душа в своих сокровенных чаяниях стремится к абсолютному, беспредельному, вечному, возвышенному, прекрасному, что невозможно выразить в конечных определениях рассудка, но можно постичь иррациональным, а скорее, сверхрациональным путем сердечного познания. Но сердечное познание – это не субъективно-волюнтаристское конструирование образов и смыслов, оторванных от действительности: это сложнейший процесс проникновения в сокровенные тайны бытия, куда калькулирующему разуму «вход воспрещен».

Таким образом, средством познавательного и практического отношения человека к миру в русской философии считается сердце. Разумеется, сердце понимается не как орган кровеносной системы, но как средоточие душевно-духовных сил человека, как физически неуловимое, но реально существующее, жизнеопределяющее, регулирующее место, где сходятся невидимые нити, связующие воедино все органы и функции человеческого естества, интенции души, устремления духа. Так же, как душа и дух, сердце неосязаемо и невидимо, но столь же реально. Тема сердца развивалась многими русскими философами, среди которых можно выделить Г. Сковороду, А. Хомякова, И. Киреевского, В. Соловьева, Л. Карсавина, И. Ильина, Б. Вышеславцева. Особый вклад в развитие представлений о сердце внес русско-украинский мыслитель ГГ. Юркевич. Ему принадлежит работа, имеющая этапный характер в исследовании кардиогносии – «Сердце и его значение в духовной жизни человека, по учению слова Божия». В ней сердце определяется как единое начало телесной, душевной и духовной жизни, как исток мыслей, чувств и действий, как «седалище» всей жизненной активности. Познать «всем сердцем» – значит понять всецело, наиболее глубоко и сокровенно. В своем исследовании сердца Юркевич опирается на богатую традицию православной кардиогносии, подкрепляя свою концепцию многочисленными извлечениями из Священного Писания.

Важно отметить, что соответствующая философская проблематика есть теоретическое обобщение многочисленных интуиций сердца, в изобилии порожденных русской культурой. «Тяжкосердые», «высокоумные сердцем», «темные сердцем» – такова характеристика людей, неспособных приобщиться к истине, ибо «сердце их суетно». И напротив, сердца, просвещенные Святым Духом, узнавшие истину, начинают биться не изолированно, но в унисон с другими людьми, сострадая им и приобщаясь к вселенской гармонии.

Атрибутом сердечной мысли является любовь – движущее начало сущего. В христианской традиции, глубоко воспринятой русской мыслью, любовь есть космическая сила, пронизывающая бытие, покрывающая и оправдывающая все. В любви человек постигает смысл своего существования, преодолевает конечность и эгоизм частной жизни, ощущает интимную сокровенную общность с бытием. М.Н. Громов пишет, что любовь в русской философии понимается как «стремление к недостающему для полноты существования, прикосновение к идеалу и желание уподобиться ему, радость слияния с другим для раскрытия потенциального богатства внутреннего, скрываемого дотоле “Я”»[325]. Высшим типом любви русские мыслители считали духовную любовь, отличающуюся от любви к плотскому и душевному как выразителям субъективного «Я», но устремленную к духовному как бесконечной субстанции всего сущего; любовь не к творению, но к Творцу, понимаемому, по словам Николая Кузанского, как Maximum absolutum.

Говоря о специфике русской философии, нельзя не отметить ее тесную связь с другими сферами культуры, зачастую доходящую до взаимопронизанности. Русская мысль существует и в своих собственных формах, но в то же самое время рассредоточена по всему контексту отечественной культуры, склонна к художественному, символическому, иррациональному методам творчества. Так, широко известна теснейшая связь русской философии и литературы. А.Ф. Лосев писал: «художественная литература является кладезем самобытной русской философии. В прозаических сочинениях Жуковского и Гоголя, в творениях Тютчева, Фета, Льва Толстого, Достоевского, Максима Горького часто разрабатываются основные философские проблемы, само собой в их специфически русской, исключительно практической, ориентированной на жизнь форме. И эти проблемы разрешаются здесь таким образом, что непредубежденный и сведущий судья назовет эти решения не просто литературными или художественными, но философскими и гениальными»[326]. Русская мысль воплотила себя не только в вербальном творчестве, но и в художественно-образной форме. Крупный философ начала XX в. князь Е.Н. Трубецкой назвал свою работу о рус-ской иконописи «Умозрение в красках». В ней он показал, что еще до немецкой классической философии русские иконописцы-мыслители выразили идею троичности мироздания, историчности душевно-духовной жизни и многое другое. Русская икона – это культурный феномен огромной ценности, гармонично соединяющий эстетические и философские достоинства. В православном зодчестве мы также находим богатую и глубокую мысль. Храм был не только местом молитвы, но и объемной моделью космоса и социума с особой системой росписи и организации пространства. Если западный средневековый гений создал вербальную Summa theologiae Святого Фомы Аквинского, то древнерусский – уникальный высокий иконостас, невербальный аналог подобного творения, выраженный эстетическими средствами.

В завершение краткой характеристики русской философии необходимо отметить ее актуальность. Сегодня мировая цивилизация ищет пути и способы выхода из глубокого кризиса, поразившего все стороны ее жизни. В решение этой проблемы может внести свой весомый вклад и русская философия. Человечество нуждается в восстановлении органических связей между людьми, социальными общностями, странами и народами, природой и обществом. Не менее важной задачей является наполнение жизни как отдельного человека, так и всего общества нравственно-гуманистическим содержанием. Русская философия, сделавшая поиск целостной мудрости целью своего существования, накопила огромный опыт анализа и разрешения указанных проблем. Особенно значим этот опыт в контексте тенденций развития современной культуры, характеризующейся технократизмом и формальным рационализмом. Первостепенный интерес к человеческому существованию, поиск смысла исторического процесса, акцент на нравственном переживании бытия, практическая направленность – эти особенности отечественной мысли созвучны нашей эпохе.

Русская философия периода Киевской Руси

Первые опыты русской философии восходят к древнекиевской эпохе и связаны с христианизацией Руси. Новая христианская идеология в отличие от старой языческой нуждалась в серьезном осмыслении богословско-философских вопросов, в продумывании проблем бытия и познания, истории и природы, места человека в мире. Это способствовало росту интереса к мировоззренческой проблематике, а значит, и к философии. Христианизация Руси обусловливала развитие философии еще и в том отношении, что большая часть религиозных идей была выражена в письменной форме. В связи с этим меняется тип культуры, который становится религиозноправославным и книжным. На протяжении относительно короткого по историческим меркам времени формируется фонд отечественной рукописной книжности, включающий в себя произведения самых разных жанров и тематической принадлежности, объединенные тем, что в их общую канву органически вплетены философские вопросы и идеи. Несмотря на колоссальные утраты из-за войн, пожаров и просто естественного старения материала, древнерусская книжная культура по сей день поражает воображение богатством и разнообразием своего содержания, глубиной и художественным совершенством идейных построений.

В киевскую эпоху возникла характерная черта восточнославянской культуры, сохранившаяся вплоть до XX в., – высочайшее уважение к книге, почитание ее авторов, понимание содержания книги как истины. Книга – не просто источник знания, информации, тех или иных полезных для человеческой деятельности сведений. Книга – это прежде всего источник истинной жизни, «учитель» такой жизни. «Велика бо полза бывает человеку от учения книжнаго; книгами бо кажеми и учими есми пути покаянию, и мудрость бо обретаемъ и въздержание от словес книжных. Се бо суть рекы, напаяюще вселенную всю, се бо суть исходища мудрости…»[327]. В нашей культуре отношение к книжному слову подобно отношению к «священному инструменту», обращаясь к которому человек не только и не столько запасается знанием, а становится лучше, добрее. До сего дня в России и Беларуси сохранилась доверчивость к слову, которой, к сожалению, зачастую пользуются люди с нечистой совестью. Эта доверчивость к слову была воспитана на протяжении веков в священной книжности.

Принятие христианства в форме византийского православия, допускавшего Богослужение на национальных языках, потребовало организации книжного дела, налаживания переводов церковной литературы на славянский язык. Уже в правление крестителя Руси князя Владимира начинается подготовка образованных людей, владеющих «учением книжным». В скором времени складывается развитый социальный слой, который сегодня можно назвать национальной интеллигенцией. В правление его сына Ярослава Мудрого при княжеском дворе формируется крупный литературный центр, ставший своеобразной средневековой академией. «И собра писце многы, – сказано о нем в «Повести временных лет», – и перекладаше от грек на словеньское письмо. И списаша книгы многы, ими же поучашеся верни людье, наслаждаются ученья божественнаго»[328].

В Х-XIII вв. на Руси обращалось свыше 140 тыс. книг нескольких сот названий. Основное место в составе переводных источников занимала патриотическая литература, т. е. творения Отцов и Учителей Церкви. Знакомство с ними способствовало не только приобщению восточных славян к таинствам православной веры, но и усвоению ряда античных идей, широко представленных в патристике, а также повышению уровня умственных и философских интересов древнерусского общества.

Выход к новым культурным горизонтам привел к постановке и осмыслению принципиально новых проблем. Одной из них является проблема Софии, напряженный интерес к которой нашел свое отражение не только в философских произведениях, но и в иконографии, зодчестве, богословии. Женственный образ Мудрости, восходящий к античной Афине-Палладе и библейским представлениям о Премудрости, создавшей себе дом, стал одним из важнейших в древнерусской культуре. Широко известны храмы Софии, построенные по всей Руси – в Киеве, Новгороде, Полоцке, Вологде, Тобольске, Москве. В русской иконописной традиции большое значение приобрела художественно-эстетическая интерпретация образа Софии-Премудрости, которую олицетворяют, кроме Христа, с Богородицей, Церковью, связывают с таинством Евхаристии. Особое значение данной идеи-образа связано с тем смыслом мудрости, который был близок и понятен нашим предкам. Для восточных славян характерно особое, сокровенное, эмоциональное отношение к мудрости, воспринимаемой не как прагматическое рассудочное знание, но как высшая, прекрасная, несравненная ценность, достойная поклонения и всецелого ей служения. Уже на этом этапе сформировалась важнейшая черта всей русской философии, заключающаяся в невозможности отстраненно-теоретического, абстрактно-равнодушного, логицистского исследования любой проблемы. Известный историк русской философии М.Н. Громов пишет, что такое истолкование Софии обусловило общее понимание цели и предназначения философии, в которой «на первое место выступает возвышенный нравственно-эстетический аспект, а не формально-логический, доминирующий в современном сознании. Мудрость прекрасна, она достойна восхищения, преклонения и любви (в духе платоновского эроса) – так мыслили древнерусские люди, и мы не можем игнорировать подобное их представление о философии»[329].

Важной историко-философской проблемой, возникающей при рассмотрении раннего этапа русской философии, является вопрос о влиянии на ее становление славянского язычества и о взаимодействии в ее рамках языческих и христианских способов миропонимания. Существует точка зрения, согласно которой философия на Руси, будучи изначально связанной с восточным христианством, пришедшим из Византии, смогла избежать влияния народных представлений о мире, закрепленных в языческом мировоззрении[330]. Действительно, большинство философских произведений того периода создавались людьми, принадлежащими к Церкви, и потому система их идей практически полностью соответствовала христианской догматике. Однако мы полагаем, что роль язычества в философском процессе того периода все же была довольно значительной. Во-первых, как было отмечено в параграфе «Феномен русской философии», философское творчество было рассредоточено в общем контексте культуры, и поэтому полностью избежать влияния язычества на все значимые культурные события и результаты было невозможно. Во-вторых, авторами философских произведений были не только монахи-летописцы, но и безымянные создатели фольклора, несомненно близкие к простонародной среде. В-третьих, средневековая культура была сильно дифференцирована и в идеологическом, и в сословно-классовом отношении. Эту противоречивость средневекового общественного сознания на материале западноевропейской культуры блестяще показал М.М. Бахтин в работе «Творчество Франсуа Рабле и народная культура Средневековья и Ренессанса». Результаты его исследования в значительной степени могут быть применены и к анализу русского Средневековья. Наряду и в оппозиции к официальной идеологии развивается смеховая, анархическая антиидеология, подпитываемая интересами и нуждами широких слоев как низов, так в значительной степени и верхов общества. Языческое мировоззрение находило свое воплощение в лицедействе и скоморошестве, имевших глубокий идейный смысл и накладывавших свой отпечаток на общую ситуацию в древнерусском социуме.

Тем не менее язычество могло лишь определить специфику древнерусской философии, но оно было не в состоянии очертить ее проблемное поле и предложить направление духовных поисков. Данная задача была решена через усвоение византийского опыта, принятие и развитие тех результатов, которые были к тому времени получены в этой культуре. Принципиально важно отметить, что Русь вступила в диалог с цивилизацией, находившейся на вершине культурного подъема. Как писал Г. Флоровский, «в X веке Византия была… единственной страной, подлинно культурной во всем “европейском” мире»[331]. Через посредство византийских источников русичи знакомятся и с произведениями античных мыслителей, прежде всего Платона и Аристотеля. Кроме того, в круг культурных связей Руси входили страны южнославянского мира, среди которых необходимо особо выделить Болгарию. Усвоение кирилло-мефодиевской традиции – идейного наследия выдающихся славянских просветителей – многое определило в стиле и содержании русской мысли. Никакого противоречия с общим воздействием на древнерусскую культуру византийской патристики не было, так как философские взгляды Кирилла и Мефодия были близки к мировоззренческой позиции каппадокийцев (Св. Отцов, живших и творивших в Каппадокии).

Однако не следует думать, что русские люди того времени лишь пассивно усваивали культурный опыт, воспринятый ими извне. Напротив, практически сразу у них возникло представление о себе как о самостоятельном народе, могущем сказать новое слово в истории. Эта мысль четко выражена в одном из первых философских произведений, созданных на Руси и имеющих ярко выраженный самобытный характер. Речь идет о блестящем образце «древлего любомудрия» – «Слове о законе и благодати» митрополита Иллариона (1015–1054), написанном в период между 1037 и 1050 гг. Илларион жил в период княжения Ярослава Мудрого. В летописи о нем пишется, что он родом «русин», «муж благ, и книжен, и постник». Был священником в княжеском селе, в 1051 г. по настоянию Ярослава, высоко его чтившего, возведен в сан митрополита Киевского. В результате он стал первым русским, занявшим место главы Русской Православной Церкви.

В «Слове» Илларион предлагает новое понимание исторического процесса. Идее о последовательной смене четырех всемирных царств на пути к Царству Божьему он противопоставил учение о двуступенчатости всемирной истории на пути человечества к вечной жизни. Двумя ступенями являются периоды господства двух Заветов – Ветхого и Нового. Ветхозаветная история есть «царство закона»; она сменяется новозаветной как «царством благодати». Содержанием ветхозаветной истории является история иудейского народа как избранного Богом для соблюдения продиктованного им закона. Однако закон был лишь предтечей истины и благодати. Далее Илларион настойчиво подводит читателей к основному выводу, ради которого и было написано «Слово»: если в «царстве закона» блюсти закон было поручено евреям как богоизбранному народу, не оправдавшему, однако, заветов Бога, то в «царстве благодати» все народы равны.

Отсюда вытекает особое значение национальной проблематики в творчестве Иллариона. Ветхий завет был замкнут на еврейском народе, Новый же имеет всемирное распространение и вводит всех людей в вечность. Мыслитель приводит многочисленные доказательства того, что время замкнутости религии на одном народе прошло, что наступило время свободного приобщения к христианству всех людей без исключения: все народы равны в своем общении с Богом. Более того, он упорно проводит мысль, что для новой веры нужны новые люди. «Депо бо благодати и истине на новые люди въсиати, не въливают бо – по словеси Господню – вина новаага, учениа благодатьна, в мехы ветхы… но ново учение, новы мехы, новы языкы (народы)». По мнению виднейшего исследователя «Слова» И.Н. Жданова, митрополит Илларион привлекает образы иудейства, Ветхого Завета только для того, чтобы «раскрыть посредством этих образов свою основную мысль о призвании язычников: для нового вина нужны новые мехи, для нового учения нужны новые народы, к числу которых принадлежит и народ русский»[332].

В своем произведении Илларион создает патриотическую концепцию всемирной истории. Эта концепция дает ему возможность осмыслить историческую миссию Русской земли. По существу, в «Слове о законе и благодати» и других сочинениях святителя вполне сформировался идеал Святой Руси. Илларион стал родоначальником очень значимой для русской культуры мессианской идеи нового, свежего народа, которая будет подхвачена и развита в трудах многих маститых философов. Таким образом, все «Слово» от начала и до конца представляет собой стройное и органическое развитие единой патриотической мысли. Она не замыкается в культивировании национальной исключительности: автор все время подчеркивает, что русский народ лишь часть человечества, но имеющая огромное значение и великое будущее.

Еще одним крупным произведением не только древнерусской, но и мировой философии является «Повесть временных лет». Она представляет собой свод летописей XII в., т. е. написана несколькими авторами-летописцами, каждый из которых свободно пользовался чужими текстами, дополняя их своими сведениями, а порой давая и свое истолкование уже обозначенных событий. Сложными источниковедческими исследованиями было установлено авторство сводного текста «Повести». Оно приписывается монаху Киево-Печерского монастыря Нестору-летописцу (конец XI – начало XII в). Важно отметить, что Киево-Печерский монастырь был идейным центром христианства на Руси, во многом определившим специфику русского православия. Его выдающиеся представители были последовательными поборниками и проводниками мистико-аскетической традиции греческого богословия, суровыми критиками любых неправославных вероучений. Например, Феодосий Печерский – один из первых русских религиозных мыслителей – сформулировал теорию богоугодного властелина, согласно которой долг княжеской власти состоит в защите православия и исполнении его заветов. В такой духовной среде происходило формирование Нестора-лето-писца, вызревание его собственной концепции мировой и отечественной истории.

«Откуда есть пошла Русская земля?». С этих слов начинается «Повесть», и заслуживает всякого восхищения, что уже в одном из первых философских произведений были поставлены вопросы, характерные лишь для культуры, достигшей высокого уровня национального самосознания. Кто мы, откуда мы, куда идем? Эти вопросы активно обсуждались на протяжении всей истории восточнославянских народов, не утратив своего значения и по сей день. Естественно, что эти вопросы решаются в летописи на материале своей эпохи и в стилистике средневековой культуры, но они стали основой сквозных для отечественной историософии тем. Выделим некоторые из них. Каков смысл летописной версии призвания варягов в определении специфики Русского государства? Чем была для судеб России византийская ориентация ее христианизации? В чем причина зла в истории и смысл катастрофических потрясений в общественной жизни?

Нестор приводит развернутую аргументацию в пользу идеи о самостоятельности восточных славян. Он показывает, что они имеют собственные земли, которые заселили путем мирного продвижения в пространстве. Они имеют свой общественный строй, отдельные славянские племена живут в мире между собой. Более трудной для Нестора, да и для последующих поколений историков, оказалась варяжская проблема, т. е. объяснение причин появления варяжских князей в русской земле. Чем было это появление? Узурпацией власти со стороны пришельцев, вступивших затем в договорные отношения с местной верхушкой, или имело место посольство с приглашением наемников для охраны города и обеспечения внутреннего порядка? И тогда и сегодня ответить на эти вопросы непросто. Средневековая история знала возможности реализации обоих вариантов. Нестор же, приняв идею призвания, тем самым обосновывает легитимность власти на Руси, показывает законность и оправданность лествичного права, согласно которому власть переходит от старшего брата к младшему, от дяди к племяннику, которые, поначалу получая в удел города, на каком-то этапе могли по старшинству занять Киевский великокняжеский стол.

Важной темой «Повести» является крещение Руси. Нестор подводит читателей к выводу, что князь Владимир осуществил этот судьбоносный для Руси акт не под чьим-то давлением или наущением, но потому, что Бог, возлюбивший русскую землю, Сам открылся ему. Летописец обращает наше внимание на то, что одним из решающих факторов принятия христианства по византийскому образцу стало эстетическое совершенство греческого вероисповедального обряда. Нестор красочно описывает, как вернувшиеся посланцы повествуют перед дружиной: «И пришли мы в греческую землю, и ввели нас туда, где служат они богу своему, и не знали на небе или на земле мы: ибо нет на земле такого зрелища и красоты такой, и не знаем, как и рассказать об этом, – знаем мы только, что пребывает там бог с людьми, и служба их лучше, чем во всех странах»[333]. Но, конечно, не только красота обряда склоняла князя Владимира в пользу христианства в его византийском обряде, но и экономические, военные, культурно-политические связи Руси с Византией, осознание тупикового характера язычества, а также общая ситуация в мире. Это подтверждает, с учетом характера Владимира, и крупнейший специалист по истории Русской Православной Церкви Е. Голубинский: «Человек с истинно государственными способностями, государь с отличающей великих людей способностью понимать требования времени, Владимир понял настоятельную необходимость России стать страною вполне европейскою, и это политическое убеждение, соединяясь с прямым непосредственным желанием дать народу истинную веру, и произвело то, что он не только сам принял христианство, но и решился сделать его верою своего государства»[334].

В «Повести временных лет» также поставлена и широко обсуждена проблема достоинства княжеской власти и ответственности князей за исполнение возложенных на них Богом обязанностей. Постановка этой проблемы была обусловлена трагическим событием убийства князей Бориса и Глеба их родным братом Святополком, получившим затем прозвище Окаянный. Рассмотрение этого события, которое, к сожалению, не стало последним, а также других трагедий в истории привело к выходу к более масштабной проблеме: в чем источник и причины зла в истории? В своих ответах Нестор не вышел за пределы средневекового провиденциализма, но сама постановка проблемы оказалась очень перспективной и послужила началом обсуждения фундаментальной историософской проблемы зла в истории, над решением которой бились такие незаурядные умы русской культуры, как В.С. Соловьев, А.С. Пушкин, Ф.М. Достоевский, Л.Н. Толстой, С.Н. Булгаков, Н.А. Бердяев и многие другие.

Владимир Мономах

Ярким представителем средневековой культуры был Владимир Мономах (1053–1125). Дальновидный политик, крупный государственный деятель, удачливый полководец, незаурядный мыслитель, великий князь Киевский был внуком по материнской линии византийского императора Константина Мономаха. Время его правления – один из периодов расцвета политического могущества и культуры Киевской Руси. Его философское и литературное творчество примечательно не только богатством идейного содержания, но и тем, что Владимир Мономах не принадлежал к сословию священнослужителей, к которому относилось большинство мыслителей того времени. Его сочинения, известные под наименованием «Поучения», написаны в конце XI – начале XII в. Поучение дошло до нас совершенно случайно, в единственном списке, в составе Лаврентьевской летописи. Еще одна счастливая случайность не позволила ей сгореть в московском пожаре 1812 г. вместе с библиотекой А.ЕЕ Мусина-Пушкина, где она находилась и откуда была взята Н.М. Карамзиным незадолго до этого события.

Текст Поучения чрезвычайно богат смысловым содержанием, но его центральной идеей является понятие правды, совмещающее в себе нравственный, правовой и политический аспекты. Согласно Мономаху, правда – это то, что составляет основу законности власти и в этом смысле и есть закон, правосудие. Но нравственный смысл данного понятия в Поучении гораздо шире: правда требует от власти стать на защиту слабых («не вдавайте сильным погубити человека») и даже не допускать смертной казни. Мономах призывает всех, кто облечен властью, использовать ее во благо людям и своей земле. Неправедная же власть не только опасна для окружающих, но и приводит к нравственному, личностному разложению самого властителя («Более всего гордости не имейте в сердце и уме»). Тем самым уже на самом раннем этапе развития русской философии мы встречаемся с резким неприятием идеологии неограниченного господства человека над человеком, т. е. идеологии, которую позже назовут тоталитарной.

Интересную концепцию, раскрывающую источники и государственный смысл воззрений Мономаха, предложил академик Д.С. Лихачев[335]. Он утверждает, что князь хорошо осознавал неизбежность феодального дробления и ухода от патриархально-общинной формы властвования, которая еще частично сохранялась и была дорога многим простым людям. Однако логика развития русского общества требовала иных форм организации политической жизни. Они и были найдены на княжеских съездах конца XI – начала XII в. и получили свое выражение в виде формулы «Каждый да держит отчину свою». Но тогда сразу возникает проблема раздоров между князьями, связанная с нарушением справедливости в наследовании и владении княжествами. Большинство князей понимали (по крайней мере, на словах) губительность войн друг с другом, стремились нейтрализовать невыгодные последствия дробления, отстаивали необходимость строгого выполнения обязательств вассалитета-сюзеренитета, уважения к самостоятельности каждого княжества, обращались для этого к авторитету церкви и к церковной учительной и житийной литературе.

Мономах, безусловно, был представителем этой новой идеологии – «Каждый да держит отчину свою». Его деятельность была направлена на то, чтобы упорядочить жизнь на Руси на основе нового принципа. Он отчетливо осознавал, что новому принципу общего владения землей необходимо было создать моральный авторитет. Владимир Мономах пытался опереть новую политическую систему на христианскую мораль, на строгое соблюдение договорных условий, на взаимное уважение к правам младших и старших. В конечном счете вся новая система должна была опираться на моральную дисциплину, на идеологию. Таким образом, высокая мораль была потребностью раздробленного общества. Ее появление было вызвано глубокими историческими причинами. Моральная сила должна была дополнить и ограничить силу государственную.

Видным представителем древнерусской учености был Климент Смолятич (начало XII в. – не ранее 1164 г.), ставший вторым после Иллариона русским (не греческим) митрополитом Киевским. Согласно Ипатьевской летописи, он был «книжник и философ так, яко же в Русской земле не бяшеть». Согласно отзывам его современников, Климент отличался выдающейся активностью в интеллектуальной деятельности, но до нас дошло немного его произведений, среди которых наибольшее значение имеет «Послание, написано Климентом, митрополитом русским, Фоме пресвитеру». В этом «Послании» автор отвечает на обвинения некоего инока Фомы в том, что Климент увлекается языческой мудростью (сочинениями античных мыслителей и поэтов) и пренебрегает святоотеческим наследием. На подобные обвинения Климент замечает, что надо не слепо, догматически следовать Писанию, но уметь толковать заложенную в нем символику.

Русский иерарх не мог бы сказать подобно Тертуллиану: «После Христа мы не нуждаемся в любознательности, после Евангелия мы не имеем нужды в исследовании». Климент следует традиции, заложенной его предшественником Илларионом, противопоставившим закону благодать. Климент связывает с христианством совершенно новый период в мировой истории, в котором ориентация на закон, т. е. на безусловное подчинение внешнему авторитету, есть безусловный анахронизм. То, что человек не имеет возможности постичь Бога своим разумом, не означает, что он вообще лишен способности к богопознанию. Постигая мир как разумно организованное Божье творение, человек тем самым приближается к Творцу. Для этого необходимо совершенствовать свой ум и владеть тем богатством культурных смыслов, которые создали люди на протяжении своей истории. Климент искал приемлемые пропорции между богословием и философией в рамках христианского мировоззрения, что дает возможность отнести его к представителям интеллектуализированного философичного богословия.

Выдающимся памятником древнерусской культуры и философской мысли является «Моление Даниила Заточника» (в другой редакции «Слово»). Социальную принадлежность автора «Моления», жившего в XII–XIII вв., и даже его подлинное имя исследователи точно не установили, но совершенно ясно: он принадлежал к низовым сословиям тогдашнего древнерусского общества, относился к числу зависимых людей. Здесь для нас важно то, что в «холопской» среде смог сформироваться яркий и самобытный мыслитель, сумевший сказать свое веское слово о тех проблемах, которые были особенно значимы для русской мысли.

Красной нитью через весь текст «Моления» проходит идея значимости человеческого ума, неотделимого от нравственности. Ум в единстве с нравственностью становится мудростью, которая еще и прекрасна. Мудрость имеет выраженное эстетическое измерение: мудрое начало создает нравственную гармонию в душе человека, делает прекрасным его духовный облик. В сочинении Даниила Заточника была четко артикулирована мысль о неразрывном единстве Истины, Добра и Красоты, ставшая излюбленной темой русской культуры вплоть до сегодняшнего дня. Весьма критически автор отзывается о тех, кто, имея внешние признаки учености, в реальной жизни не соответствует декларируемым идеалам. О таких он пишет: «Ангелский имея на себе образ, а блудной нрав; святителский имея на себе сан, а обычаем похабен»[336].

В своих политических суждениях Даниил исходит из высоко ценимого им значения мудрости в индивидуальной и общественной жизни. Он сторонник умного, просвещенного единовластия. Мудрость, по мысли автора, есть единственная сила, способная удержать князя в рамках закона и правды. Только действительно мудрый властелин способен понять необходимость сдержанности и умеренности в политике. Автор развивает идеал богоугодного властелина, столь значимый для древнерусской мысли, но делает это в гораздо более светском варианте. Больший элемент светскости присутствует и в понимании самой мудрости. Она предполагает религиозно=нравственное основание, и все же – на личностном и общественном уровне – это именно человеческая мудрость: мудрость мыслителя, мудрость обычного человека, мудрость властителя. Тем самым Даниил высоко ставит человека, ценит его достоинство, показывает безграничные возможности личности.

Завершая рассмотрение русской философии периода Киевской Руси, сделаем некоторые выводы. На этом этапе произошло становление русской философской мысли и началось ее активное развитие; заложены основы философского мышления, сложились основные понятия и категории, усвоены и творчески переработаны элементы византийской, а через нее эллинской и восточной философии. Русская мысль в это время предстала в самых разнообразных формах: в исторических взглядах летописцев, патриотической историософии Иллариона, светской этике Владимира Мономаха, экзегезе Климента Смолятича, апологии мудрости и учености Даниила Заточника. Эпоха Киевской Руси глубоко вошла в народную память: «… в эпоху собирания древнерусских земель под власть Москвы историческим обоснованием для возвращения утраченных областей единого некогда государства будут служит ссылки на письменные источники старого времени, на общность культуры восточнославянских народов»[337].

Период раздробленности и монгольского ига

Иноземное господство было суровым испытанием жизнеспособности русской культуры и русской государственности. Русский народ вынес эти испытания, сохранил в исторической памяти тяжкий опыт ига, который потребовался ему в следующих веках. Остановимся на наиболее значительных литературно-философских памятниках той поры.

«Повесть о разорении Рязани Батыем» относится к лучшим произведениям жанра воинской повести. Одно из центральных событий повести – гибель княгини Евпраксии, не пожелавшей сдаться на поругание захватчикам и сбросившейся вместе с младенцем с высокой колокольни. Гибель Евпраксии вырастает в обобщающий символ, олицетворяющий гибель процветающей Руси и знаменующий конец одной исторической эпохи и начало другой. Еще один персонаж повести, Евпатий Коловрат – заступник поруганной страны, погибший в неравном бою. Лучше всего героя характеризуют слова Батыя, произнесенные после смерти Евпатия на поле брани: «Это люди крылатые, не знают они смерти и так крепко и, мужественно, на конях разъезжая, бьются – один с тысячью, а два – с десятью тысячами».

Впечатляющим синтезом политического, гражданского и эстетического идеалов является созданный древнерусскими авторами в «Слове о погибели Русской земли» образ родины. «Слово» – торжественный гимн во славу Отечества, в котором борьба за единую Русь оценивается русским мыслителем не только как политический, но и как эстетический идеал: «О светла светлая и красна украшенная земля Русская! Многими красотами дивишь ты: озерами многими, дивишь ты реками и источниками местночтимыми, горами крутыми, холмами высокими, дубравами чистыми, полями дивными, зверьми различными, птицами безличными, городами великими, селами дивными, боярами честными, вельможами многими, всего ты исполнена, земля Русская, о правоверная вера христианская». Энергия напряжения, рожденного народным бедствием, определяет особенности восприятия родной земли, становится основанием концентрированной философской мысли.

В контексте этого тяжкого времени в русской истории следует понимать и легендарное «Сказание о городе Китеже». В основу китежской истории положено событие, произошедшее с владимирским князем Юрием. По легенде, Юрий, потерпев поражение в битве с монголами, с остатком своего войска очутился в невидимом городе Китеже, войти в который могут только честные сердцем, не запятнавшие себя союзом с врагом люди. «Сказание о городе Китеже» – это сказание о земном рае, который обретен людьми ценой великих страданий. Город Китеж стал незримым, его защищает рука Бога. Он недоступен людям гордым, корыстным, неустойчивым. Светлая мечта о земном рае, где собираются гонимые злом мира праведники, ищущие справедливости, обиженные и оскорбленные люди, стала одной из наиболее распространенных на Руси утопий. Город Китеж в русском общественном сознании играет роль символа правды, которая преследуется, подвергается непрерывным испытаниям. Эта легенда найдет свое историческое воплощение на разных этапах русской истории: в период раскола, в эпоху радикальных реформ Петра I, во время хождения в народ русской революционной интеллигенции. Все эти события сопровождались глубоким социальным расколом, уходом из магистрального потока истории в укрывшийся под толщей вод озера легендарный град Китеж.

Русский народ противостоял завоевателям не только пассивномученической смертью, но и активной борьбой. Свидетельство тому – проповедническая деятельность архимандрита Киево-Печерского монастыря Серапиона Владимирского (ум. 1275). Существует пять «Слов», принадлежащих ему. Исследователи считают его одним из самых замечательных проповедников этого периода. Серапион сравнивает нашествие иноплеменников с разрушительным землетрясением. Скорбя о народном горе, автор осуждает тех беззаконников, которые своими грехами навели беду на Отечество. Он призывает отступиться от зла, считая высокий моральный дух залогом освобождения страны от иноземного владычества, борется против моральной деградации своих сограждан, за их крепкодушие. Опираясь на исторический опыт других народов, страдавших от бед, он проводит мысль о том, что крепкие духом выживают и побеждают. Вся человеческая история рассматривается Серапионом как борьба добра и зла. В этом проявляются особое видение мира, онтологизация морального воззрения: в моральной оценке событий Серапиону видится ключ к их пониманию.

Ценным источником исследования духовных устремлений русских людей этого времени является «Киево-Печерский патерик». Это сборник житий, сказаний и легенд, повествующих об иноках первой русской обители. Патерик стал одной из самых распространенных на Руси книг. Сквозь традиционные для житийного жанра описания подвигов, чудес, видений проступают реальные события и люди тех лет, образующие своеобразную летопись эпохи, написанную с морально-назидательных позиций. В стенах обителей создавали свои труды летописцы, и первым среди них был Нестор. На тему любви, страсти, сложных отношений мужчины и женщины в древнерусской литературе, как и в «Киево-Печерском патерике», имеется немало сюжетов. Есть, например, поучения о женах злых и добрых. Есть философские притчи об обманчивости внешней красоты, под которой могут скрываться злоба, коварство, разврат, интересно и убедительно говорится о красоте внутренней, духовной. Благо, если оба вида красоты совпадают, а если нет, то предпочтение следует отдавать духовной красоте. Патерик являлся своеобразной энциклопедией духовной жизни, сложной и трудной, в которой человеку приходится сталкиваться с разнообразными искушениями и испытаниями, и в конечном счете от него самого зависит, быть ему на стороне добра или зла.

«Житие Александра Невского» занимает значительное место среди памятников философской и общественной мысли того времени. Начинается оно с цитаты из «Книги Притчей Соломоновых»: «Но как Приточник говорит: «В лукавую душу не войдет премудрость: ибо на возвышенных местах пребывает она, посреди дорог стоит, при вратах людей знатных останавливается». Идея о связи мудрости с моралью пронизывает не только Житие, но и всю древнерусскую литературу. Подобный зачин придает дальнейшему повествованию торжественный характер. Значительность личности Александра Невского вырастает из словесно-образной архитектоники Жития, из библейских сюжетов, использованных в произведении. Князь по красоте сравнивается с Иосифом Прекрасным, по мудрости – с царем Соломоном, по храбрости – с римским императором Веспасианом. И как к Соломону приходила царица Савская, желавшая удостовериться в его мудрости, так и к Александру приходят посланцы иных стран, дивясь его мужеству и прозорливости. В храме Софии Александр Невский произносит слова, ставшие знаменем борьбы в те тяжелые годы: «Не в силе Бог, но в правде». В Житии автор находит место для перечисления имен воинов-дружинников князя, дается описание их подвигов, раскрывающее силу народа, умело направляемого талантливым организатором и полководцем. Показаны достаточно органичные отношения народа и вождя, имеющие непосредственное отношение к философской и социальной проблеме роли личности и народных масс. Князь Александр не только сравнивается с библейскими героями, автор повествования стремится доказать, что воля небес, Бог, Провидение находятся на стороне русского князя, который отстаивает высшую Правду. И эти рассуждения далеки от панегирика. Автор Жития проводит своеобразные исторические параллели: когда ассирийский царь явился осаждать Иерусалим, ангел Господень перебил 185 тысяч ассирийских воинов, отвратив нашествие. То же самое будто бы произошло и при победе Александра Невского. У русского князя было много храбрых мужей – как и у царя Давида, пишет автор. Наконец Бог прославил Александра перед всеми полками, точно так же, как и Иисуса Навина у Иерихона.

Московский период

История Московского княжества начинается во второй половине XIII в., но как влиятельное государство, ведущее самостоятельную политику, оно заявляет о себе несколько позже – в XIV в. Социально-экономический и политический строй Московского государства отличался от социально-экономического и политического строя Киевской Руси. Московия значительно дальше продвинулась по пути феодализации. Это было общество другой исторической эпохи – уже вполне зрелое феодальное общество. Поэтому, несмотря на выраженную преемственность с философией и культурой Киевской Руси, между ними были и достаточно существенные различия. Они проявились в том, что философская мысль Московского государства была более сложной по содержанию и разнообразной по тематике. В ее рамках существовали теоретические и идеологические течения, предлагающие прямо противоположные варианты решения одних и тех же проблем. Представители этих течений вели между собой жесткую борьбу, зачастую выходящую в политическую плоскость. Пример Московского государства показал, что сильная единоличная государственная власть вполне может сочетаться с философским и политическим разномыслием в обществе, с разнообразием научных концепций, с борьбой идеалов и мнений. Правда, для этого необходимо, чтобы в обществе были в достаточно большом числе люди, способные для торжества своих идей идти на великие жертвы.

Основным содержанием философии и культуры Московской Руси была тема государственности и весь круг сопряженных с ней проблем. Предназначение русского государства, статус и облик христианского государя, способы и методы властвования, отношение к другим культурно-государственным образованиям – вот неполный перечень проблем, над которыми напряженно билась русская мысль в течение длительного времени. Итоги этих размышлений концентрировано воплотились в двух мощнейших архетипах российской государственности – Святой Руси и теократии. Их создателями были соответственно Нил Сорский и Иосиф Волоцкий, вошедшие в историю нашей культуры не только как самостоятельные мыслители и культурные деятели, но и как лидеры двух мощнейших направлений – нестяжательства и иосифлянства. Полемика между ними во многом определила направление развития русской культуры и государственности на многие столетия вперед.

Непосредственной причиной спора нестяжателей и иосифлян было отношение к монастырской собственности и вообще ко всякому владению. В начале XVI в. перед государством и церковью остро встала проблема нехватки земли. Государство нуждалось в ней для обеспечения нарождавшегося класса служилого дворянства, а растущая церковь для удовлетворения внутрицерковных нужд и укрепления своего социального статуса, поэтому любое обсуждение проблемы собственности приобретало значительный резонанс и имело серьезные политические следствия. Но здесь принципиально важно отметить, что данная проблема была лишь поводом для развития целого круга идей, имеющих самостоятельное значение и глубокий культурный смысл.

Нил Сорский

Духовным лидером нестяжателей был преподобный Нил Сорский (1433–1508). Он принадлежал к известному и влиятельному боярскому роду Майковых. Еще в юности почувствовал призвание к иноческой жизни и, будучи еще совсем молодым человеком, принял монашеский постриг. Был в ученичестве у известного своими добродетелями старца Паисия Ярославова. Затем много путешествовал по Востоку, долго жил в русском скиту на Святой горе Афон. Там он проникся идеями исихазма, которые затем перенес на Русь. Исихазм – это религиозная теория и соответствующая ей молитвенно-аскетическая практика, разработанная византийским богословом Григорием Паламой (1296–1359), доказывающая возможность прижизненного обожения (слияния с Богом) путем полного отречения от мира с последующим погружением в непрестанную умную молитву. На этой основе строилось учение о Фаворском свете – исходящей от Бога энергии, которую достигший определенного уровня подвижник может увидеть непосредственно. Другими словами, человек может максимально приблизиться к Богу через соединение человеческих и Божественных энергий.

Исихастские идеи были известны на Руси не только через деятельность Нила Сорского. Многие исследователи считают, что их воздействие прослеживается и в подвиге Сергия Радонежского, и в творчестве Андрея Рублева, и в наследии многих других видных деятелей русской культуры. Это дало основание академику Д.С. Лихачеву говорить о «втором южнорусском влиянии». Но на Руси исихазм, сохранив свои исходные принципы, значительно трансформировался. В русском монашестве не привился равнодушный к мирским чаяниям индивидуализм безмолвствующих в молитве. У нас уединение от мира предполагало возвращение к нему через любовь. Поэтому и затворничество было средством совершенствования не ради собственного спасения, а ради служения миру примером.

Вернувшись на Русь, Нил Сорский основал вблизи Кирилло-Бе-лозерского монастыря на реке Соре (Вологодчина) скит. От него ведут начало несколько других духовно родственных скитов Заволжья, иноки которых и получили общее имя «заволжские старцы».

В творчестве и практическо-организаторской деятельности Нила Сорского впервые в русской общественно-политической мысли представлена и развита идея нравственного самосовершенствования личности. Главным грехом, который должен побороть монах, является стяжание, т. е. присвоение результатов чужого труда. Бескорыстие – условие праведной жизни. Подобная жизнь может быть устроена лишь внутри себя, в сфере своего духа. Внешний по отношению к человеку мир устроен таким образом, что праведно жить в нем невозможно, поэтому от него необходимо дистанцироваться, научившись приобретать себе пищу и иные предметы потребления путем своего рукоделия и работы. Ценность указанного рукоделия состоит, помимо прочего, еще и в том, что «сим бо лукавыя помыслы отгоняются».

Знакомство с мировоззренческими корнями движения нестяжателей не оставляет сомнений в том, что они хотели построить общество и церковь, существенно отличающиеся от тех, что существовали в реальной жизни. Церковь должна объединять в себе людей, видящих в служении Богу не средство достижения материального богатства и высокого социального статуса, но путь праведной жизни, т. е. жизни по заповедям, провозглашенным Христом, по нравственным началам, соответствующим природе человека. Внутри этой церкви должен господствовать культ человеческого разума и истинного Священного Писания, а также дух личной свободы, отвергающей подчинение человека человеком, признающий его ответственность только перед Богом. Отношение нестяжателей к государственной власти также было весьма сдержанным. В творчестве Максима Грека, бывшего одним из последователей преподобного Нила, выражена характерная для нестяжателей мысль о земной власти как о воплощении низменных человеческих пороков. Их преодоление возможно лишь на пути следования властителя к образу идеального царя, что предполагает определенное ученичество у духовной власти, воплощенной в фигуре митрополита.

В то время, когда политическая эволюция русского общества шла по пути все большего сосредоточения в особе государя высших государственных и высших церковных функций, нестяжатели предлагали принципиально иную организацию политической власти, при которой два аспекта ее, духовный и материальный, не соединяются воедино, а образуют два обособленных властных центра, с определенным доминированием церкви. Нестяжатели стремились к созданию в обществе независимой от государства, непорочной, а следовательно, предельно авторитетной среди населения духовной власти. Тем самым духовными подвигами Нила Сорского, Сергия Радонежского и их последователей в обществе утверждался идеал Святой Руси.

Наиболее серьезным оппонентом нестяжателей был игумен Волоколамского монастыря Иосиф Волоцкий (1439–1515), также причисленный Русской Православной Церковью к лику святых. Это был человек огромных дарований, неукротимой энергии и блестящих организаторских способностей. Под его руководством Волоколамский монастырь превратился в процветающую обитель, обладающую крупной движимой и недвижимой собственностью. Принцип нестяжания, развитый заволжскими старцами, был направлен против практики феодализации монастырей, а значит, и против деятельности Иосифа Волоцкого, что обусловило довольно жесткую полемику и непростые отношения между ними.

Поначалу государственная власть негласно поддерживала идеологию нестяжателей, несмотря на нелицеприятную критику с их стороны. Дело в том, что данная идеология позволяла провести секуляризацию монастырского имущества, что позволило бы обеспечить землей нарождавшийся класс служилого дворянства. Однако расстановка политических сил скоро изменилась в пользу иосифлян. Сильной светской власти нужна была сильная поддерживающая ее церковь. Идеологией же нестяжательства попыталась воспользоваться феодально-удельная знать, отнюдь не заинтересованная в укреплении централизованной власти. Новая расстановка сил и решила исход борьбы вокруг монастырской собственности в пользу иосифлян.

Иосиф Волоцкий смог предложить московскому государю такую политическую программу, которая позволяла усилить его власть и давала аргументы в борьбе с политическими противниками. Но для Иосифа тесное сотрудничество с верховной властью было не только и не столько поиском материальных выгод для своего монастыря, и тем более не проявлением раболепия перед сильными мира сего. По своей натуре он был личностью цельной, мощной и бескомпромиссной, выше всего ставящей благо церкви и крепость православной веры. Иосиф, благодаря своему богатому жизненному опыту, понял, что в условиях, сложившихся к началу XVI в. в Московии, судьба православной веры и церкви в огромной степени зависит от характера верховной государственной власти и от того, как эта власть будет действовать. Сделав данный вывод, мыслитель постепенно выработал и собственное представление о том, какой должна быть высшая власть, – свой политический идеал. Этот идеал он, без сомнения, стремился воплотить в жизнь, поэтому и обращался к великим князьям Ивану III и Василию III с посланиями, в которых пытался внушить им соответствующие воззрения на их власть, раскрыть ее сущность и функции.

В некоторых исследованиях встречается мысль о том, что Иосиф Волоцкий отдавал приоритет государству перед церковью, принижал ее, был идеологом самодержавия и т. п. Данное мнение происходит из поверхностного знакомства с его произведениями и, самое главное, без учета обстоятельств его жизни. Иосиф был церковным деятелем и всю свою сознательную жизнь отстаивал интересы церкви, вступая из-за этого в жесткие конфликты с великими и удельными князьями и иерархами церкви. Отстаивая независимость церковной организации, он не считал, однако, что государственная власть должна быть поставлена на службу церкви. Его представление о взаимоотношениях государства и церкви не укладывались ни в принцип «царство выше священства», ни в прямо противоположный ему тезис «священство выше царства». В своих посланиях Иосиф Волоцкий горячо проповедует идею Божественного происхождения верховной государственной власти. От Бога цари принимают скипетр царствия, от Бога получают в управление государство. Причем сакральный характер имеет только власть царя, но не удельных князей. Верховная власть, по его мнению, принципиально отлична от любой другой светской власти. Отличие это состоит в том, что Русский государь – это прежде всего хранитель православно-нравственных устоев общества, защитник его от всякого вреда душевного и телесного, от разлагающего воздействия злочестивых еретиков. Провозглашение власти Московского государя Божественной по своему источнику и придание этой светской власти характера власти церковной совсем не означало, что Иосиф Волоцкий был сторонником неограниченной абсолютной монархии, стоящей над церковью. Напротив, сакрализация накладывала на земную власть достаточно строгие ограничения. Причем они не сводились к нормам светского закона, но имели еще и религиозно-нравственное наполнение. Более того, пределы осуществления верховной государственной власти в русском обществе мыслились Иосифом Волоцким не столько правовыми, сколько религиозно-нравственными.

Обобщая исход великого противостояния заволжских старцев и иосифлян в свете перспектив исторического развития, известный историк русской церкви и культуры А.В. Карташов приходит к выводу, представляющемуся достаточно аргументированным: «Словом, если не диктовать древней русской истории современных нам оценок и программ, а признать органически неизбежным генеральный ход ее…, то надо нам, историкам церкви, а не какой-то культуры вообще… признать творческую заслугу величественного опыта воспитания и сублимации московско-имперского идеала как созидательной формы и оболочки высочайшей в христианской (а потому и всемирной) истории путеводной звезды – Третьего и Последнего Рима»[338].

Идеи Иосифа Волоцкого и его последователей непосредственным образом повлияли на становление крупнейшей идеологемы во всей русской истории – концепции «Москва – Третий Рим». Ее формирование и закрепление в общественном сознании было связано не только с философско-богословскими спорами того времени, но и с реальными общественно-политическим процессами XVI в. После Флорентийского собора 1439 г., на котором византийские иерархи пошли на унию с католическим Римом, и с последующим падением Константинополя на Руси все более утверждается мысль о вселенском одиночестве Православия и Руси как его единственной хранительнице. Кроме того, Москва проводит настойчивую политику по собиранию древнерусских земель, захваченных после падения Киевской Руси. Отвоевывая земли на Западе, Россия продвигалась и на Восток. В ее состав вошли Поволжье, Приуралье, Западная Сибирь, а само Российское государство стало многонациональным, все более охватывающим огромные просторы Евразии.

Идеологема «Москва – Третий Рим» состоит в том, что Российское государство считается преемником Римской и Византийской империй в религиозно-эсхатологическом смысле. Ее можно рассматривать как русскую версию общеевропейских концепций Roma aeterna (Рима вечного) и translatio imperii (переноса империи). В конце XV – начале XVI в. данная идея уже витала в воздухе и с разной степенью полноты представлена в таких произведениях, как «Повесть о белом клобуке» Дмитрия Герасимова, «Изложение Пасхалии» митрополита Зосимы, «Степенной книге царского родословия» и др. Но наиболее четко она представлена в посланиях старца Псковского Елизарова монастыря Филофея (ок. 1465–1542), которые он адресовал великому князю Московскому Василию Ивановичу, царскому дьяку Мунехину и царю Ивану Васильевичу. В 1524 г. в послании к дьяку Мунехину Филофей критикует астрологические прогнозы о конце света и недвусмысленно выражает мысль: «Два убо Рима падоша, а третий стоит, а четвертому не быти». Русское царство, по Филофею, есть единственное православное царство в мире, являющееся хранителем христианских святынь. Оно уже до конца веков, до второго пришествия Христа должно быть оплотом подлинно вселенского христианства, т. е. выполнять мессианскую функцию.

Что двигало старцем Филофеем и русскими людьми того времени, когда они утверждали мессианское призвание Руси? В либеральной историко-философской литературе нередко можно встретить утверждение о непомерных амбициях и превеликом самомнении и гордыне создателей и носителей идеи «Третьего Рима». На самом деле эта концепция носила не гегемонистский, а консервативно-охранительный характер. Она была связана, во-первых, с необходимостью ответа на притязания папского престола, германских императоров и влиятельных правителей Европы, пытавшихся доказать свое политическое первенство. Во-вторых, и это самое главное, на Руси напряженно искали ответ на вопрос, а почему все же пали два Рима. Ответ таков: пали потому, что выхолостили свое духовное содержание, отошли от Духа, изменили Православию, поэтому мессианское призвание Руси состоит в том, чтобы сохранить единственное подлинно христианское царство, подчинив его универсальным христианским заповедям. Идея Третьего Рима не превозносит государство, а, напротив, предьявляет повышенный нравственно-религиозный спрос к нему. Ведь в случае его падения передать эстафету православного царства некому – вся ойкумена уже занята другими неправославными государствами, и других носителей большой православной идеи в мире просто нет. Тем самым принятие русским народом роли хранителя Святой Руси, а русским государством статуса Москвы как Третьего Рима выявило онтологический статус формирующейся Российской империи, позволило четко сформулировать стоящие перед ними исторические задачи. В дальнейшем эти идеи станут сквозными и в известном смысле системообразующими для философской и общественной мысли, приобретут статус центрального звена большой части историософских построений.

Иван Грозный

Тема государственной власти, ее источников и предназначения, а также широкий круг вопросов, касающихся сущности человека и общества обсуждался в известной дискуссии между Иваном Грозным (1530—

1584) и Андреем Курбским (1528–1583). Мы привыкли говорить об Иване Васильевиче Грозном в контексте исторического знания как о государе, чье правление и личность по сей день вызывают жаркие споры. Он был не только политическим деятелем, но и одним из образованнейших людей своего времени. Русские источники говорят, что он был «в словесной премудрости ритор, естествословен и смышлением быстроумен», что «в мудрости никем побежден бысть». По общему признанию, Иван Грозный превосходил знанием Священного Писания даже многих церковных деятелей, причем не только русских, но и чужестранных. Он самостоятельно вел дискуссии с западными богословами, посещавшими Москву, причем делал это на столь высоком уровне, что уличал их в незнании подлинного текста и в противоречивости выводов. Даже его непримиримый идейный оппонент князь Андрей Курбский отдавал должное его образованности и писательскому таланту: «Ведаю тя во священных писаниях искусна».

Незаурядный ум, блестящее образование и писательская одаренность позволили Ивану Грозному создать собственную теорию царской власти. Ее можно назвать теорией православного христианского самодержавия. Именно так русский государь определил существо своей царской власти. У царской власти, по мнению Грозного, два источника – принадлежность к правящей династии, ведущей свое начало чуть ли не от римских кесарей, и Божественная воля. Второй источник он выводил из Священного Писания, в котором сказано, что нет власти кроме как от Бога. Упорное настаивание на идее Божественного происхождения служила прежде всего для обоснования ее полной независимости от общества в целом и каких-либо общественных групп в частности. Тем самым царская власть ему не просто дана, а отдана в его единоличное обладание. Как пишет российский исследователь В.А. Томсинов, «православное христианское самодержавие являлось в его трактовке властью всецело единоличной, независимой от боярства, духовенства – вообще от какой бы то ни было общественной силы»[339].

Выражая желание властвовать, ни перед кем не отчитываясь, Иван Грозный имел в виду свободу царской власти от какого-либо контроля со стороны подданных, но при этом не подразумевал возможности для царя творить полный произвол. Он, например, резко отрицательно относился к Варфоломеевской ночи, в ходе которой была совершена расправа над протестантами, обоснованно полагая, что французский король Карл IX в данном случае творил беззаконие. Беззаконие проистекало из того, что он нарушал Божественные заповеди, которым должен безусловно подчиняться. Тем самым в понимании Ивана Грозного, царская власть – это власть ограниченная, но не людьми, а тем, кто ее дал, т. е. Богом. Ограниченность нормами религии не означала для него отказ от насилия как метода управления делами государства.

Многие идеи Грозного были сформулированы в переписке с его поначалу ближайшим соратником и личным другом, а затем непримиримым врагом князем Андреем Курбским. Андрей Курбский имеет устойчивую репутацию первого русского западника. Вряд ли этот ярлык в полной мере соответствует действительности, но определенные основания для него имеются. В его творчестве ярко проявились черты просветительской идеологии, которая будет разработана в Западной Европе через несколько столетий. Князь Андрей Курбский происходил из знатного рода, по отцовской линии его генеалогическое древо восходило к Рюрику, великому князю Владимиру Святому и другим видным деятелям русской истории. До 1564 г. он служил Ивану Грозному, был его любимцем и влиятельным царским воеводой. Но в связи с изменившейся политической коньюнктурой и утратой благорасположения царя, что грозило смертной казнью, он принимает решение бежать в Литву и поступает на службу к королю Польскому и великому князю Литовскому Сигизмунду II Августу. Уже осенью указанного года он принимает участие в войне против России.

Желая оправдать свою измену, Курбский пишет Ивану Грозному послание, в котором формулирует собственную идейную позицию. Грозный охотно отвечает на послание, завязывается переписка, ставшая крупным явлением русской культурной жизни. Курбский выдвигает против царя ряд принципиальных обвинений. Суть их сводится к тому, что он присвоил себе волю естественного самовластия, пренебрегая необходимостью подчинения закону. Это выражается как в нарушении положительного закона, так и в том, что царь действует без суда и права. Выход из этого состояния Курбский видит на пути ограничения самодержавности царской власти советом мудрейших мужей. Причем мнение совета должно носить не рекомендательный, но обязательный характер. Он доводит свою мысль даже до принципа разделения властей между царем и боярским советом. В этом разделении царю останется по существу лишь право реализации того, что решили бояре.

Известный исследователь отечественной культурной традиции В.Е Вальденберг на основе глубокого текстологического анализа сделал убедительный вывод: «Курбский не представитель идеи прогресса, как думают многие исследователи – напротив, он защитник старины, и притом защитник не бескорыстный». В нем сильны воспоминания об удельных временах: великие князья «слушались во всем старых бояр» и пр. Конечно, не следует вслед за Грозным относить Курбского к «врагам государства». Но, когда речь заходит об управлении государством, в Курбском со всей определенностью сказывается сословная ограниченность[340]. Спор двух мыслителей был разрешен историей. Упрочившаяся самодержавная власть на много веков вперед обеспечила стабильность государства и общества, чего нельзя сказать о принципах, предложенных Андреем Курбским. Пример Речи Посполитой, где самовластный сейм парализовал королевское управление и весь политический процесс, лучшее тому подтверждение. Раздираемая внутренними противоречиями, некогда одна из самых могущественных держав Европы была в XVIII в. разделена между монархиями России, Австрии и Германии.

В творчестве Андрея Курбского видное место занимают идеи о человеке, его достоинстве и предназначении. Опираясь на идеи Аристотеля, русский мыслитель развивает учение о естественной природе человека: «Человек самовластен по естеству и волю имеет по естеству приданную». В разуме человеческом он выделял начало природное, «делательное», связанное с чувствами, и «зрительное, с чувствами ничего общего не имеющее, а помышляющее о Боге». Философия, по его мнению, должна быть учением о человеке, его душе – этикой. Кроме того, в эмиграции Курбский много времени уделял вопросам образования. Он и теоретически отстаивал идеи о пользе просвещения для человека, и практически трудился по созданию образовательных центров. Его усилиями в Остроге было создано училище, где учили не только чтению и письму, но и греческому, русскому, латинскому и польскому языкам, а также грамматике, риторике, поэтике, диалектике, богословию. По этому образцу в конце XVI в. возникли учебные заведения во Львове, Минске, Бресте и Могилеве. Эти учебные заведения повлияли на становление и развитие Киево-Могилянской академии.

Одним из важнейших событий в духовной культуре древнерусского общества, непосредственно повлиявшим на его философское развитие, стал церковный раскол XVII в. После присоединения Украины в 1654 г. обнаружилось, что западнорусское православие, находившееся под юрисдикцией константинопольского патриарха, достаточно сильно отличается от московского православия. Дело в том, что за века обособленного развития христианства в Московской Руси в процессе переписывания богослужебных книг возникло довольно много ошибок. В ходе взаимодействия московского и мало-российского духовенства эта проблема обнаружилась довольно явно, что и обусловило необходимость сверки соответствующих текстов с греческими первоисточниками. Отсюда вытекает распространенное, но совершенно поверхностное представление о том, что причина раскола заключалась в обрядовых расхождениях. Проблема гораздо глубже и коренится в идеологической сфере. Дело в том, что сверка книг и изменение обряда должны были происходить по греческим (византийским) образцам. Но Византия в 1439 г. пошла на унию с Западом, по существу предав православие. Тем самым Руси предлагалось брать пример с Византии, которая погибла, по стойкому убеждению русских людей, именно по причине предательства своей веры. Духовный вождь старообрядцев протопоп Аввакум писал, что у него «сердце озябло» и «ноги задрожали», когда он понял подлинный смысл нововведений. Ибо, если Русь есть «Святая Русь» и «Москва – Третий Рим», то зачем нам брать пример с греков, которые в свое время не смогли сохранить чистоту своей веры. Отречение от русской старины было для староверов отречением от идеи Третьего Рима, т. е. предательством православия, сохранившегося только на Руси. А раз царь и патриарх Никон упорствуют в этом предательстве, то приходят последние времена, конец света. Таким образом, в сущности своей русский церковный раскол середины XVII в. был расколом в политической идеологии русской православной церкви, конфликтом политических воззрений никониан и старообрядцев, хотя внешне представал в качестве раскола религиозного, обрядового.

Обе стороны проявили в конфликте страшное упорство, доходящее до фанатизма, что весьма неблагоприятно сказалось на духовном здоровье русского общества. Ведь в войну вступили самые активные, самые волевые, самые духовно стойкие, одаренные умом и талантом представители русского общества – люди, способные ради своей веры пожертвовать не только мирскими благами, но и жизнью. Это подорвало силы церкви и общества. Многие страшные события последующей русской истории во многом обусловлены трагедией раскола.

Духовным лидером старообрядцев стал протопоп Аввакум Петров (1621–1682). Это был человек огромного таланта и жертвенной преданности делу. Его не сломили ни ссылки, ни лишения: он непоколебимо верил в свое апостольское призвание и яростно боролся за отеческие обычаи и веру. Многие его идеи носят чисто религиозный характер, но у него есть и рассуждения философского плана, несмотря на его скептические отзывы о философии. Для Авакума большое значение имел вопрос об отеческих преданиях, о русскости вообще. Ему была близка концепция «Москва – Третий Рим» старца Филофея. Аввакум тоже утверждал, что с падением Константинополя – второго Рима только в Московской Руси христианство осталось чисто и непорочно. Здесь он, несомненно, выступал предшественников славянофилов, которые признавали его истинным представителем религиозной свободы русского народа. Согласно Аввакуму, вера народа и язык его неотделимы. Каждому народу Бог дал свой язык, свою грамоту, чтобы они, не смешивая молитвы, славословили Господа, поэтому «ни латинъским, ни греческим, ни еврейским, ни же иным коим ищет от нас говоры Господь», – писал Аввакум. Сходные размышления мы находим у него по поводу иконописания и других форм культуротворчества. Он порицает иконы, созданные по плотскому умыслу, где не передаются «тонкостные» чувства. Об одном из иконописных образов Аввакум пишет таким колоритным языком: «…лице одутловато, уста червонная, власы кудрявые, руки и мышцы толстые, персты надутые, тако же и у ног бедра толстыя, и вес яко немчин брюхат и толст учинен, лишо сабли той при бедре не писано». И далее следует восклицание, рефреном звучащее во всех его произведениях: «Ох, ох, бедныя! Русь, чево-то тебе захотелося немецких поступков и обычаев».

Подводя итог, отметим характерные черты древнерусской философии: 1) практическую направленность и отрицание в связи с этим абстрактного теоретизирования; 2) повышенное внимание к общественно-политической проблематике, активный публицистический характер, осмысление философских проблем на конкретном социальном материале; 3) интерес к прошлому, глубину исторического видения мира, стремление вписать в мировой процесс жизнь каждого народа и отдельного человека; 4) этически акцентированное переживание бытия, стремление постичь непримиримую борьбу добра и зла, через которую раскрывается живая диалектика природы, общества и человека; 5) воплощение философских идей, как правило, в совершенную художественную форму, будь то словесная или изобразительная, высокий эстетический уровень древнерусской мысли; 6) большее внимание к внутреннему миру человека, нежели к внешнему миру, тяга к проблемам духовного бытия[341].

Петербургский период (XVIII в.)

XVIII век в России стал веком секуляризации. С одной стороны, в это время возникает самостоятельная светская культура, уже не имевшая, как прежде, жесткой зависимости от религиозно-церковного сознания. С другой стороны, в самом церковном сознании происходит глубокий перелом: оно уходит внутрь себя, постепенно освобождается от соблазнов церковно-политической идеологии. XVIII век характеризуется высшим общественным статусом светского образования, получить которое можно было в данный момент на Западе. Быстрота, с которой русские люди овладели достижениями западной культуры, поразительна. Но у этого процесса была и обратная сторона: отрываясь от традиционного уклада жизни, русские люди начинали некритически относиться к Западу. Вот почему долго на Руси было так много слепого подражания Европе, «комической восторженности», по выражению Хомякова, доходившей до нелепостей.

Русские люди оказались очень восприимчивыми к философской культуре Запада. Однако было бы ошибкой характеризовать XVIII век в России как век философского эклектизма. Речь идет о поисках и значительных обретениях на путях оригинальной и самобытной философской мысли, которая накопила в предыдущие века значительный багаж. Вместе с тем различные тенденции развития философской мысли в России XVIII в. оказались очень типичными для русской философской традиции в целом.

Выделим основные течения в философском движении того времени:

Русское вольтерианство. Вольтер – своего рода знамя, под которым объединились все, кто с беспощадной критикой отвергал «старину» – бытовую, идейную, религиозную, все, кто стоял за самые смелые нововведения и преобразования. Вольтер был для русских людей главным представителем нового сознания, которое включало в себя скептицизм, преклонение перед разумом и всем естественным, отрицание чуда.

Русское вольтерианство было весьма радикальным направлением, но, с другой стороны, уже содержало в себе ростки того бесшабашного нигилизма, который разовьется в России в XIX в. О них хорошо сказал В.О. Ключевский: «Новые идеи нравились, как скандал, подобно рисункам соблазнительного романа. Философский смех освобождал нашего вольтерианца от законов Божеских и человеческих, эмансипировал его дух и плоть, делал его недоступным ни для каких страхов, кроме полицейского». Объяснение этого духовного феномена кроется в утрате былой духовной почвы, связанной с падением авторитета церкви на фоне общей секуляризации общества. Особенно следует отметить значение того крыла вольтерианства, которое положило начало идейному и политическому радикализму в России. Парадоксально, но как раз в силу резкого разрыва с историей и традицией, в силу экстремизма в русских умах начинает обнаруживаться склонность к мечтательности и утопизму. А это не могло не сказаться на последующей судьбе русского народа. Говоря о вольтерианстве как о направлении в русской философии и культуре, следует сказать и то, что значение Вольтера не было исключительным и абсолютным. Вольтер стал своеобразным культурным символом своего времени, но мы можем говорить об увлечении русских людей и Руссо, и Дидро, и энциклопедистами в целом.

Следующим значительным направлением в русской философии этого века явилось то, которое было связано с потребностью построить новую национальную идеологию. Рядом с вольтерианцами возникает новый тип интеллигенции, по-европейски образованной, но стремящейся к созданию русской национальной идеологии. И здесь необходимо остановиться на тех персоналиях, которые задавали тон этой тенденции.

В.Н, Татищев (1686–1750), первый русский историк. Он вдохновлялся Гоббсом, его учением о государстве. В стремлении обосновать позиции новой интеллигенции Татищев опирается на доктрину естественного права, которая покоится на признании нерушимой автономии личности. В произведении «Разговор о пользе наук и училищ» Татищев выступает с апологией мирской жизни. Он настаивает на том, что стремление к благополучию вложено в человека Богом. Историк в общих чертах формирует теорию секуляризации жизни, освобождения ее от церковного контроля. Церковь должна быть подчинена контролю государства, потому что церковный закон может не совпадать с божественным. Слово «грех» в понимании Татищева означает совершение вредных для человека действий. Чтобы избежать таких действий, надо познать самого себя, обрести власть над своими страстями. Само противопоставление естественных законов как Божественных по своему происхождению законам церковным достаточно отчетливо характеризует новое сознание. Татищев не упраздняет религию и церковь, он только хочет отодвинуть их несколько в сторону, чтобы на первый план вышло «естественное». История, которая до этого объявлялась независимой от человека, превращалась в дело человеческого разума и человеческих рук. Эту мысль Татищев выразил и обосновал в своем труде «История России с самых древних времен, неусыпными трудами через 30 лет собрания». Исторические сочинения Татищева вдохновлялись духом обновления национального самосознания, искавшего обоснований для себя вне прежней церковной идеологии. Опираясь на идеи естественного права, примыкая к современным ему философским течениям на Западе, Татищев много сделал для строительства нового сознания секуляризованного человека XVIII в.

Н.И. Новиков

Еще ярче эта тенденция выражена у тех, кого можно назвать представителями русского гуманизма XVIII в. Мотив чистого гуманизма все больше становится кристаллизирующим ядром новой идеологии.

Н.И. Новиков (1744–1818). В центре русского гуманизма становится проблема утверждения подлинной человечности в жизненных отношениях. Идеальный человек у Новикова – это разумный и добродетельный господин, он делает добро всем, кому только может. «Он думает, что разум ему дан, чтобы служить государству, богатство – чтобы помогать бедным, и для того родился он человеком, чтобы быть полезным всем людям». За основу равенства Новиков берет не идею естественного права, а связывает равенство с духом христианства. Особого накала его мысль достигает тогда, когда он утверждает необходимость оставаться духовно верным родине, заимствуя при этом все значительное у других народов. В этом контексте следует рассматривать предпринятое Новиковым издание «Древней Российской Библиотеки». Смысл издания сводился к тому, чтобы русские люди могли, познавая прошлое, «увидеть великость наших предков». Мысль Новикова развивалась под знаком полемики с тогдашними западниками и выработки нового национального самосознания.

В гуманизме XVIII в. все чаще начинает выдвигаться идея о приоритетном значении морали в жизни человека, порой даже проповедуется верховенство морали над разумом. Это станет впоследствии характерной чертой духовности русской интеллигенции. В педагогических мечтах XVIII в., в чем-то близких к утопическим планам «создания новой породы людей», распространившихся в XX в., на первое место выдвигается «развитие изящнейшего сердца», а не разума. Знаменитый писатель Д.И. Фонвизин в пьесе «Недоросль» констатирует: «Ум, коль он только ум, самая безделица, прямую цену уму дает благонравие». В этом было, конечно, влияние открытого русской культурой Запада, – особенно Руссо, английских моралистов, но была в этом одновременно и своя склонность к примату нравственного, которая сохраняется в русской культуре и по сей день.

А.Н. Радищев

Александр Николаевич Радищев (1749 1802). Философские пристрастия Радищева разнообразны и отчасти эклектичны. Как и большинство русских мыслителей XVIII в., он воспринял традицию новоевропейского рационализма в целом, как комплекс идей и доктрин, не став при этом сторонником какой-либо одной философской концепции. Тем не менее мы можем перечислить целый ряд европейских философов, влияние которых на русского мыслителя представляется очевидным. Это Лейбниц, Гердер, Локк, Пристли,

Гельвеций. Оригинальность Радищева как философа проявляется не столько в трансформации усвоенных им идей европейской философии Нового времени, сколько в их использовании для создания гносеологического фундамента собственной социально-политической утопии, для которой характерна укорененность не только в реалиях той эпохи, но и в ценностных доминантах русского менталитета.

Радищев категоричен в убеждении, что «опыт есть основание всего естественного познания». Русский мыслитель отличает опыт чувственный от опыта «разумного», а значит, чувственная основа познания должна быть восполнена тем, что может привнести разум. Твердо исповедуя реальность материи, он говорит о безосновательности мнения о бездейственности вещества; вещество представляется ему живым. В учении о человеке Радищев исходит из концепции виталистского единства природы: «человек – единственный сродственник всему на земле живущему, – пишет он, – не только зверю, птице… но и растению, грибу, металлу, камню, земле».

Главная отличительная черта человека, согласно Радищеву, это способность оценки. «Человек есть единое существо на Земле, ведающее худое и злое». В другом месте он отмечает: «особое свойство человека – беспредельная возможность как совершенствоваться, так и развращаться». Естественная социальность является для Радищева основой морали. Это явно чисто русский мотив, и здесь он расходится с французскими моралистами, выводившими социальные движения из себялюбия. Радищев оправдывает все подлинно естественное в человеке, а потому умерщвление страстей представляется ему уродливым. Он отмечает: «Корень страстей благой, они производят в человеке благую тревогу, без них он уснул бы». Защищая право души на естественные движения, Радищев протестует против всякого угнетения естества. Отсюда происходит и социально-политический радикализм мыслителя. Его знаменитое «Путешествие из Петербурга в Москву» в такой же степени является радикальной критикой социального неравенства, политического и бюрократического самоуправства, сколько и своеобразной утопией, продиктованной защитой всего естественного в тех, кто социально угнетен. Радищев – вершина русского социального движения XVIII в. В заслугу Радищеву надо ставить прежде всего выработку свободной, внецерковной, секуляризованной идеологии, ее философское обоснование и оправдание. Основоположением философствования Радищева, его творчества и деятельности явился высокий дух человеколюбия, проникнутый пафосом свободы. Недаром Н. Бердяев считает его родоначальником русской интеллигенции. Когда Радищев произнес в своем знаменитом «Путешествии»: «Я взглянул окрест меня – душа моя страданиями человечества уязвлена стала», в России родилась интеллигенция. Радищев, согласно Бердяеву, замечателен прежде всего не оригинальностью мысли, а силой чувства, своим стремлением к правде, к справедливости, к свободе. Он утверждает великий принцип верховенства совести. В этом месте сошлемся на самого Радищева: «Если бы закон или государь, или какая бы то ни была другая власть на земле принуждали тебя к неправде, к нарушению долга совести, то будь непоколебим. Не бойся ни унижения, ни мучений, ни страданий, ни даже самой смерти».

М.В. Ломоносов

Михаил Васильевич Ломоносов (1711–1765) был прежде всего естествоиспытателем и касался общефилософских проблем лишь постольку, поскольку они имели прямое отношение к его научным исследованиям. Однако, опираясь на свои естественнонаучные открытия, Ломоносов стремился к широким философским обобщениям, благодаря которым может быть признан наиболее выдающимся просветителем России XVIII в. Главным мотивом всей общественной и научной деятельности Ломоносова была забота о всемерном развитии производительных сил России и распространении просвещения. Его усилия увенчались в 1775 г. созданием Московского университета. Будучи великим ученым, Ломоносов на протяжении всей своей жизни защищал науку от разного рода посягательств на нее. По своим философским воззрениям он деист, а для деизма, как известно, роль Бога чаще всего ограничивалась актом творения, первотолчка. Для Ломоносова Бог оставался строителем мира и источником его движения, но при объяснении уже созданного, существующего мира ссылка на Бога теряла всякий смысл. Иронизируя над теми философами, которые «думают, что все, что мы видим, сначала творцом создано», Ломоносов писал, что «оным умникам и легко быть философами, выуча наизусть три слова: Бог так сотворил…».

Ломоносов хорошо знал многих выдающихся европейских философов, в первую очередь Декарта и Лейбница. Однако важно не только знание того или иного мыслителя, но и характер отношения к ним. Например, роль Декарта Ломоносов видит в том, что он был первым, кто подверг критике освященные многовековой традицией идеи Аристотеля, открыв тем самым путь к «Вольному философствованию», Для русского ученого естественной была свобода мысли; в своем творчестве он настоятельно проводит идею мира между наукой и религией. «Неверно рассуждает математик, – говорит он, – если он думает, что на Псалтыре можно научиться астрономии или химии». Будучи великим исследователем, Ломоносов постиг суть труда ученого: «испытание натуры трудно, однако приятно, полезно, свято». В признании святости свободного творчества заключается основной тезис секуляризованной мысли. Ломоносов склоняется к идее предустановленной гармонии, природа для него полна жизни, и в этом русский мыслитель близок к Лейбницу, у которого каждая монада считается субстанцией и как таковая является самостоятельной единицей бытия. Будучи самодостаточным миром, монада, однако, отражает в себе весь мировой порядок. Единственное отношение, которое существует между монадами, это гармония. Гармония представляет собой принцип, преодолевающий изолированность монад. Философия Лейбница являлась вершиной тогдашнего рационализма, поэтому ее значение для формирования мировоззрения Ломоносова исключительно велико. Сильно, ярко и глубоко выражает Ломоносов свое эстетическое отношение к природе, считая его неотделимым от научного исследования и религии. Он активно утверждает просветительскую формулу – «красота как познание»: «Столь великую приносит учение пользу! Столь светлыми лучами просвещает человеческий разум! Столь приятно есть красоты его наслаждение! Желал бы я вас ввести в великолепный храм своего человеческого благополучия!» Не менее ценит поэт-мысли-тель-ученый другой источник эстетических эмоций – красоту окружающего мира. «Сады, гульбы, пиры», «геройские лица» воинов и «нежная красота девиц» вызывают у него радостное волнение, становятся предметом искусства. В эстетической программе Ломоносова искусство предстает как особый способ постижения чувства и разума.

В лице Ломоносова-мыслителя мы имеем дело с новой для русской культуры религиозно-философской позицией, в которой свобода мысли не мешает искреннему религиозному чувству, по существу уже внецерковному.

Г.С. Сковорода

Григорий Саввич Сковорода (1722 1794) примечателен как первый русский философ в точном смысле этого слова. Сковорода становится философом, потому что его религиозные переживания требуют этого. Он движется от своего христианского сознания к философскому пониманию человека и мира, и дух свободы у него имеет характер религиозного императива. Это сознание свободы и есть свидетельство того, как далеко зашла внутрицерковная секуляризация. Сковорода твердо хранил свободу мысли и всякое стеснение, ограничение ее казалось философу отпадением от церковной правды. Сковорода жил своей верой, но ему была чужда боязнь потерять веру на путях к свободной мысли.

На религиозной почве у философа возникает отчуждение от мира, реальность бытия ему видится на поверхности и в глубине по-разному, что приводит к центральному для философии Сковороды гносеологическому дуализму. Есть познание, скользящее по поверхности бытия, а есть познание в Боге. Философ настаивает на психологическом приоритете чувственного знания, от которого нужно восходить к знанию духовному. «Если хочешь что-либо узнать в истине, – пишет он, – усмотри сначала во плоти, т. е. в наружности, и увидишь на ней следы Божии, обличающие безвестную и тайную премудрость». Это внешнее познание дается через озарение духа, но оно доступно всем, кто способен вырываться из плена чувственности. ЕІуть к такому углубленному созерцанию бытия должен быть найден прежде всего в отношении к самому себе. Самопознание есть начало мудрости: «Не измерив себя прежде всего, какую пользу извлечешь из знания меры в прочих существах?»; «кто может узнать план в земных и небесных материалах, если прежде не смог усмотреть в плоти своей?»; «всех наук семена сокрыты внутри человека, тут их тайный источник».

Основное понятие, которое философ анализирует в своем учении о человеке, есть понятие сердца, и здесь он в основном остается на религиозной почве. «Всяк есть то, каково сердце в нем, всему в человеке глава есть сердце – оно и есть истинный человек». Сковорода учит, что есть тело земляное и есть тело духовное, тайное, сокровенное, вечное; соответственно есть и два сердца. О духовном сердце философ говорит, что оно есть бездна, которая все объемлет и содержит, ее же ничто вместить не может: «Что есть сердце, если не душа? Что есть душа, если не бездонная мыслей бездна? Что есть мысль, если не корень, семя и зерно всей нашей плоти-крови и прочей наружности?». Есть, правда, в антропологии Сковороды и иные мотивы, уводящие от изначальной христианской библейской базы. К примеру, он употребляет понятие, вошедшее в философскую и богословскую лексику из мистического учения Экхарта – «искра Божия», погребенная в человеке. По Сковорода идет дальше, говоря, что в человеке есть не только искра Божия, но и таится Дух Божий. Согласно взглядам Сковороды, истинный, глубинный человек, таящийся в человеческих душах, – своего рода отвлеченная идея человека, соотносящаяся с конкретными отдельными людьми. «Истинный человек, к которому мы восходим в духовном нашем зрении, один во всех нас и в каждом целый». Приведенные слова относятся к воплотившемуся и вочеловечившемуся Сыну Божьему – Логосу. Логос индивидуален в своем человеческом бытии, и вместе с тем он всечеловек. Истинный человек, по мысли философа, есть залог нашей индивидуальности, но он неотделим от Бога-Отца. Когда Сковорода касается проблемы зла, он утверждает, что в глубине каждого человека есть Царство Божие и Царство зла. «Сии два царства в каждом человеке создают вечную борьбу». Двойственность человека, согласно Сковороде, вмещается в пределы его индивидуальности; индивидуальность не есть реальность только эмпирического плана, она сохраняет силу и за его пределами.

Философ защищает дуализм, но обнаруживает при этом тягу к пантеизму. «Весь мир состоит из двух натур: одна видимая – тварь, другая невидимая – Бог. Бог всю тварь проницает и содержит». Ту же мысль находим в другом месте: «Бог есть бытие всему: в дереве Он есть истинное дерево, в траве – трава, в теле нашем перстном есть новое тело, Он есть во всем…». Бог есть источник всякой силы в бытии, «тайная пружина всему». Если согласиться с этим, становится понятной низкая оценка философом эмпирической реальности, являющейся лишь «тенью» истинного бытия. Тем настойчивее Сковорода проводит мысль о присутствии и действии Бога в мире. «Бог есть «дерево жизни», а все остальное – «тень».

В мировоззрении Сковороды значительное место занимают вопросы морали. Его моральные воззрения определялись созданной им антропологией и метафизикой. Этика Сковороды не является этикой творчества, это этика покорности тайным законам нашего духа. Моральное воодушевление здесь не столько движет человека вперед, сколько предопределяет его борьбу с самим собой. Моральный путь человека, его внутреннее устроение должны способствовать торжеству живущей в нем мистической силы. Эмпирические же силы в человеке потому и мешают его нравственному росту, что постоянно вводят его в заблуждение, запутывают. «Не вините мира», – восклицает философ, – корень греховности лежит в самом человеке и сатане». В глубине каждого человека есть тайный закон достижения нравственного совершенства, поэтому надо прежде всего «найти самого себя». Все страдания и муки проистекают только из того, что человек живет в противоречии со своим предназначением: «Какое мучение трудиться в несродном деле!», – восклицает философ. Сродность – центральное понятие его этики. Оно означает врожденное Божье благословение, тайный закон Бога. Императивом для философа является поиск внутри себя самого искры Божьей истины.

Философ очень остро и четко чувствовал силы, связывающие нас с эмпирическим миром и мешающие восходить к вечной правде. Преодоление зла возможно через преодоление его эмпирической стороны. Господь сотворил смерть и жизнь, добро и зло и слепил их воедино. Но чтобы в зле открылась спасительная сила, надо выйти из-под власти эмпирии, т. е. преодолеть ее духовно. Это путь духовно-нравственного преображения. Этический дуализм преодолевается через преображение видимого в невидимое, тварного в Божественное. Сковороде был присущ своего рода мистический оптимизм, обращенность к скрытому в мире свету.

Философия Сковороды – философия мистицизма, исходящая из твердого осознания того факта, что сущность бытия находится за пределами чувственной реальности. Будучи теистом, Сковорода вплотную подходит к пантеизму, но продолжает при этом придерживаться христианской метафизики, остающейся исходной основой его исканий. Сила Сковороды заключается в преодолении эмпиризма, в раскрытии неполноты и ограниченности чувственного бытия. В истории русской философии Сковороде принадлежит значительное место как первому представителю религиозной философии. Его учение является оригинальным явлением русской философской традиции.

Глава 13

Русская философия XIX века

Основные черты русской философии XIX века

XIX век в истории русской культуры уникален. Он не только органическое звено в цепи столетий, но и яркий взлет в духовном развитии России, труднообъяснимый с позиции эволюционной теории. Россия XIX в. – страна замедленного развития капитализма, идущая в кильватере европейского экономического процесса. Тем не менее ее культура указанного периода являет собой высочайший по качеству духовный взрыв, охватывающий многие стороны общественной жизни. Впечатляющие духовные результаты оказываются в противоречии с малоразвитыми (точнее, медленно развивающимися) общественными отношениями, тем самым убедительно свидетельствуя, что между общественным бытием и общественным сознанием нет линейной (вернее, прямолинейной) зависимости. Само общественное сознание (во всем многообразии его форм) становится катализатором общественного развития. Действительно, именно в XIX в. Россия дала миру великую литературу, искусство, науку, оказавшие впечатляющее воздействие на Европу, породила русскую интеллигенцию – феномен, который до сих пор является предметом дискуссий.

В этом органическом общекультурном подъеме России в XIX в. важное место занимает философия. На протяжении веков в России шел трудный процесс формирования философии как специфического мировоззрения и особой науки. Этот процесс осложнялся непростыми взаимоотношениями теологии и философии. Фактически вплоть до XVIII в. русское мировоззрение было теологично, богословские проблемы находились в центре мировоззренческих поисков.

В отличие от Европы философия в России (даже в виде «служанки богословия») трудно отвоевывала собственное предметное поле. Византийские традиции в русской культуре способствовали отрицательной оценке философии как антитезы истинной вере – православию, акцентировали внимание на имманентной еретичности философских учений, старались подчеркнуть латинство философских концепций, их инородное происхождение. Более того, рационализм философской рефлексии, последовательный логицизм обоснований, постоянная апелляция к Разуму как умопостигаемому фундаменту понимания оценивались в России как антитеза вере, как сомнение, если не опровержение, возможности единства простого человека с Богом, нищеты духа как механизма постижения Бога. В таком контексте философия сердца, отстаиваемая православием, органически противостояла европейской философии разума. В значительной степени из-за этого Россия достаточно поздно осмыслила потребность в европейских философских учениях: переводы великих античных философов начинают появляться здесь фактически только в XVII в. Примерно в это же время создаются и первые специальные учебные заведения, где философия (отделенная от богословия) становится обязательным предметом изучения. Этот поворот к философскому переосмыслению русского мировоззрения особенно интенсивно осу ществляется в XVIII в., приводя во второй его половине к появлению русской философской науки, имеющей собственное предметное поле и собственные методы его разработки. Результатом интенсивного философского развития становится рождение в XIX в. новых зрелых и интересных форм русского философствования. Однако и в XIX в. русский философский процесс имел свои специфические особенности, обусловленные сложившими историческими традициями.

Во-первых, это сложное переплетение теологической и философской проблематики, которое в конечном счете приводило к мощным интенциям религиозной философии. Укорененность в русском мировоззрении религиозного идеала порождала такие парадоксальные явления, как атеистическая вера: например, при ближайшем рассмотрении оказывалось, что последовательный атеист Чернышевский несет в себе отличительные черты верующего, но не в религиозный догмат, а в иной, материальный, социальный, социалистический мир.

Во-вторых, русская жизнь XIX в. была социально динамичной, контрастной, связанной с общественными конфликтами и трудностями человеческой самоидентификации. Авторитарный государственный строй, создаваемый на рабском труде подавляющего большинства населения, чреват социальными катаклизмами, заброшенностью человека и мучительными поисками гармонии мира. Отсюда в значительной степени происходит экзистенциальный характер русского философствования, стремление увидеть в человеке альфу и омегу философского знания (причем в разной интерпретации – материалистической, идеалистической, религиозной, позитивистской и т. д.). Это был, так сказать, «социальный экзистенциализм», в котором на первый план выдвигались общественные проблемы бытия человека, связанные с противоречиями экономического развития, сословным неравенством, тягостными политическими реалиями авторитарного государства. Поэтому властителями дум в России чаще всего были радикальные (но не всегда революционные, особенно в том примитивном понимании, которое сложилось в советской историографии) мыслители.

В-третьих, господство радикальных мыслителей в русском общественном сознании закономерно приводило к тому, что мировоззренческие вопросы чаще всего находились в центре общественных дискуссий и даже политической борьбы. Опосредованная ими духовная, профессиональная (в том числе и научная) деятельность неизбежно оказывалась в тени, на втором плане. Профессиональная научная деятельность становилась как бы антитезой бурной, открытой вовне, радикальной общественно-политической деятельности и ее практическим воплощениям в русской жизни (кружки, революционные партии, общественные организации и т. д.).

В-четвертых, общественно значимыми, популярными, распространенными оказывались теории радикального склада, формирующиеся за редкими исключениями вне профессиональной философской деятельности. Если на Западе философию связывали прежде всего с академическими, университетскими традициями, то в России властители дум оказывались, как правило, вне университетской среды (радикальные философы если и попадали в эту среду, то в силу порядков, сложившихся в русской системе образования, пребывали в ней недолго). В условиях автократического, бюрократического государства преподаватели и профессора имели четко очерченное место в бюрократической системе образования. Их деятельность строго регламентировалась с идеологической точки зрения.

Поэтому типичной для России формой выработки мировоззрения явились кружки, в которых зарождались и осваивались идеи радикальной философии. Необходимо отметить, что в западных энциклопедических словарях и специальных исследованиях понятие «кружок» всегда транскрибируют по-русски, подчеркивая тем самым его мировоззренческую неповторимость.

Наконец, в-пятых, поскольку в центре русского мировоззренческого осмысления находились общественные, политические и другие животрепещущие проблемы, чистая философия не всегда становилась предметом общественного интереса.

Мировоззренческие, философские проблемы органически входили в круг находящихся в центре общественного внимания вопросов, составляли теоретические и методологические основания, вне которых невозможно было осмыслить, интерпретировать характер и пути русского развития, поэтому у многих русских мыслителей почти нет работ и исследований, специально посвященных сугубо философским проблемам. Русские властители дум чаще всего являются литературными критиками, публицистами, литераторами, интерпретаторами и пропагандистами научных достижений. Отсюда русская философия XIX в. выступает в виде специально-научных трактатов, литературно-критических и эстетических исследований, работ по этике, органической составляющей художественных произведений и т. д. Философская проблематика становится диффузной, имплицитно органичной для различных форм общественного сознания.

Необходимо отличать мировоззренческие аспекты профессиональной, интеллектуальной деятельности (например, мировоззрение того или иного ученого) от собственно философского предметного поля. Разумеется, исторические обстоятельства жизни России, например, в 30-60-е гг. превращали русскую литературу в основную трибуну, с которой мог быть услышан глас народный. Тогда литературно-критическая и эстетическая полемика закономерно становились полем философских дискуссий (Белинский, Герцен, Чернышевский и др.). Однако это не исключало и наличия собственно философской, специальной проблематики (Кириевский, Чаадаев и др.). Подобные ситуации встречаются на протяжении всего XIX в. (Толстой, Достоевский, Михайловский и др.).

И все же во второй половине XIX в. формируется тенденция собственно философского анализа, все чаще появляются специально философские труды, шире и значительней становится роль в обществе профессиональных философов. Со второй половины XIX в., и особенно в XX в., в России идет процесс институализации философии: она становится обязательным компонентом среднего и высшего образования, формируются и развиваются философские общества, растет философская периодика и т. д. Типологически Россия все более вливается в единый европейский философский процесс. Ввиду того что в центре русских философских дискуссий чаще всего оказывались животрепещущие общественные проблемы, русская философия становится радикальной по определению. Порой радикализм приобретал характер революционности (революционные демократы, марксисты и др.), но не всегда именно революционность определяла сущность русского философского процесса. Радикализм большинства русских мыслителей был связан не только с критическим отношением к существовавшему общественному строю, но и со стремлением кардинально переделать этот строй во имя определенным образом понятой философской истины. И русские либералы, и славянофилы, и западники, и даже религиозно-консервативные мыслители отстаивали необходимость радикального изменения русской жизни. Философские идеи и результаты философского поиска у них были зачастую противоположными, но цель оставалась неизменной – обоснование философии социального действия, способной перестроить Россию и тем самым обеспечить ей великое будущее, которое может стать образцом развития всего мира. Подобная установка закономерно приводила к парадоксальным ситуациям. Даже те мыслители, философские концепции которых разрабатывались на основе религиозного принципа, отвергались властями предержащими и порой преследовались (славянофилы, почвенники и др.). В результате складывались интересные философские концепции религиозно-идеалистического и консервативного толка, находящиеся в оппозиции к официально господствовавшему типу мировоззрения (Л.Н. Толстой, К.Н. Леонтьев и др.). Объективно и они радикализировали русское общество. Русское философствование оказывалось социально заостренным и личност-но интерпретированным, обращенным к человеку и его судьбе, носящим провиденциальный и эсхатологический характер. Оно исследовало настоящее во имя будущего.

Русская философская мысль постоянно развивалась в тесном взаимодействии с различными иностранными философскими концепциями. В XIX в. наиболее ощутимым было влияние немецкой классической философии и французских социальных теорий (прежде всего социалистического толка). Стоит отметить, что такая модель развития является общей для всех национальных школ философии, т. е. нормой мирового философского процесса.

Некорректное осмысление этой естественной ситуации в историографии зачастую приводило к скептическим констатациям несамостоятельности русского философствования (А.И. Введенский, Г.Г. Шпет и др.) Достаточно широкое распространение получила теория отраженного света, согласно которой выдающиеся мыслители России превращались в послушных учеников своих западноевропейских учителей, пропагандистов их философского наследия. В многочисленных трудах по истории русской философии появились определения типа «русский шеллингианец», «русский гегельянец», «русский фейербахианец» и т. д. Действительно, крупнейшие представители немецкой классической философии оказали большое и продуктивное воздействие на русскую философскую мысль. Но их теории переносились на русскую почву отнюдь не ученически.

К этим доктринам приходили под воздействием сугубо русских проблем, рассматривая базовые теории Канта, Шеллинга, Гегеля, Фейербаха в качестве теоретической и методологической основы решения актуальных задач собственно русского философского и общественно-политического процесса. Поэтому теории европейских мыслителей переосмысливались и модернизировались, зачастую приводя на русской почве к выводам, не содержавшимся в первоисточниках. Складывалась ситуация, когда усвоение базовой теории осуществлялось со сдвигом на порядок вперед: используемый философский базис не только адаптировался к русским реалиям, но и, органически включаясь в национальное философствование, позволял получить новые результаты, имеющие и общеевропейское значение (например, в плане развития антропологической философии, переработки идеалистической диалектики, критического осмысления западных социальных порядков и т. д.).

Следует подчеркнуть и то, что со второй половины XIX в. русское философствование не только начинает оказывать все большее влияние на славянские культуры, но и приобретает авторитет в передовых европейских странах. Достаточно вспомнить философское наследие Л.Н. Толстого и Ф.М. Достоевского, А.И. Герцена и Н.Г. Чернышевского, М.А. Бакунина и П.А. Кропоткина, Вл. Соловьева и др. Некоторые русские мыслители становятся предтечами целых западноевропейских философских направлений (Н.Я. Данилевский, Л.И. Шестов, Н.А. Бердяев и др.).

Эти и другие особенности русского философского самосознания затрудняют типологический анализ теорий, школ и направлений русской философии. Его трудно построить на «чисто философских» основаниях, ибо в России общественные и идеологические проблемы прямо проецировались на философский процесс. И все-таки упор при этом анализе следует делать на собственно философские, мировоззренческие ориентации, стремясь исключить расширительное толкование русской философии как общественного сознания.

Русское шеллингианство

Философия Шеллинга получила широкое распространение в России начала XIX в. И дело не только в том, что с принятием университетского устава 1804 г. открывались новые университеты (Казанский, Харьковский, Санкт-Петербургский), куда приглашались из-за границы профессора-шеллингианцы (И.В. Шад, И.Г. Буле и др.). Идеи Шеллинга опосредовали развитие естественных наук того времени, преодолевали узкий горизонт метафизического механистического материализма, привлекали широтой философского обобщения, разработкой диалектического метода. Особой популярностью пользовалась натурфилософия немецкого мыслителя и диалектическая методология его философских обоснований. Именно молодой Шеллинг имел в России особую популярность. Шеллинг периода откровения оказал влияние только на узкий круг религиозных мыслителей.

Философия Шеллинга была многоплановой и незамкнутой системой. Разные ее части (натурфилософия, трансцендентный идеализм, теория тождества и др.) обладали разными возможностями развития, поэтому шеллингианские идеи по-разному интерпретировались его последователями.

Наиболее яркими философами этого направления были Д.М. Велланский, М.Г. Павлов и Н.И. Надеждин. А.И. Галич создавал собственную антропологическую философию, во многом исходя из основополагающих идей Шеллинга.

Данило Михайлович Велланский (1774–1847) родился в семье кожевника. Он учился в Германии, где зарекомендовал себя настолько прилежным слушателем Шеллинга, что тот дал ему лестное свидетельство, назвав одним из своих наиболее знающих и совершеннейших учеников. Велланский преподавал в Санкт-Петербургской медико-хирургической академии на специальных кафедрах, хотя мечтал о кафедре философии. Лекции Велланского привлекали широтой философского обобщения материала естественных наук, стимулировали «охоту мыслить систематически», были популярны у тех, кто понимал важность философского естествознания. Ученые же коллеги постоянно обвиняли его в умозрительности, в стремлении несвязным предположениям придать вид системы, поэтому современники в творчестве Велланского чаще всего видели «странные нелепости», не могущие иметь никакого употребления в конкретных науках. Следует отметить работы Велланского «Биологические исследования природы в творящем и творимом ее качестве…» (СПб., 1812), «Физиологическая программа лекций…» (СПб., 1819), «Опытная, наблюдательная и умозрительная физика…» (СПб., 1831). Велланский на протяжении всей своей жизни считал себя последовательным сторонником натуральной философии Шеллинга и его учеников, постоянно стремясь переосмыслить и дополнить их выводы собственными исследованиями.

Большинство книг и переводов Велланского посвящены конкретным наукам (физике, физиологии, медицине и др.), но в центре его интересов всегда было философское естествознание, точнее, общая философская теория, дающая возможность построить истинную картину мира. Поэтому он критически оценивал возможности эмпирического метода осмысления мира, отдавая приоритет «теоретическому свету», т. е. философии, которая только и может осмыслить и выразить «самую сущность всеобщей жизни, когда другие науки исследуют одни явления оной». Философия оказывается душою всех наук, ибо вне ее невозможно истинное постижение действительности. Однако философия у Велланского не возвышается над другими науками, не поучает и не предопределяет их результатов. Только «в неразрывной связи и точном своеобразии» могут успешно развиваться «опытное сведение и умственное понятие о вещах». Этот плодотворный подход и развивал Велланский, хотя на практике русский мыслитель зачастую грешил абстрактными постулированиями и преувеличением возможностей новых открытий (например, животного магнетизма).

Русский мыслитель стремится обосновать определенный вариант философии объективного идеализма. По его мнению, единый и животворный мир берет начало в одном абсолютном существе, обозначаемом как абсолютная идея, абсолютное начало, творческая идея, Универе. В конце концов творческое начало мира Велланский видит в Разуме. Поэтому русский мыслитель стремится исследовать мир в творящих и творимых качествах. Первые исследуются умозрительно, вторые – опытно, но первые невозможно осмыслить в отрыве от вторых: «Природа познается в духе, а дух образуется в природе…». При этом Велланский постоянно подчеркивает относительную самостоятельность природы, которая «есть вещественная» и «преисполненная материи» – «материя находится везде и продолжается всегда». Таким образом, единство мира русский мыслитель пытается увидеть в его вещественности. Велланский стремится найти единое материальное начало мира. По его мнению, таковым является эфир, который, развиваясь, дает все прочие стихии, проявляясь в таких конкретных условиях пространства и времени, как свет, теплота, тяжесть и т. д. Единая материальная природа неотделима от представленных ею сил, природа находится в беспрерывной борьбе собственных ее сил. Эти взаимосвязанные и противоречивые силы и определяют развитие действительности. Подобные подходы позволили Велланскому нарисовать панорамную и динамическую картину мира, в которой определяющими были диалектические закономерности. Правда, плодотворность подобного подхода там, где не хватало конкретного научного результата, осложнялась злоупотреблением аналогиями: солнце «имеет значение головы, а планеты с их спутниками составляют туловище всемирного организма», «творящее качество неорганической природы является под видом света, а творимое показывается тяжестью», «глаз как органический прозрачный кристалл есть свет в материальном виде» и т. д. Отталкиваясь от шеллингианской идеи тождества объекта и субъекта,

Велланский подробно исследует гносеологический процесс взаимодействия человека и действительности. Подчеркивая значение самопознания в этом процессе, Велланский обращает внимание на диалектику самого процесса познания, на закономерности осмысления внешних форм проявления внутренних сущностей. Именно поэтому процесс познания осуществляется по направлению от внешнего к внутреннему, он бесконечно ступенчат, хотя главными его этапами являются чувственное созерцание и разумное постижение.

Чувственное, по мнению Велланского, есть и «происшествие чувственного субъекта в чувствующем объекте, и взаимное представление объекта в субъекте». Именно поэтому чувственное познание достоверно, так как «чувство в организме есть то же самое, что и предметы во внешнем мире». Доказывая тем самым содержательное тождество предметов реального мира и чувственных образов, Велланский зачастую не в состоянии объяснить это, хотя достаточно реалистично описывает физиологический аппарат познания (центральная нервная система и т. д.). Его попытки преодолеть чисто механическое представление о процессе познания как простого воздействия предмета на органы чувств, безусловно, плодотворны, хотя и сопровождаются упрощающими объяснениями (например, функционирование нервной системы есть эфирное, ибо мозг и нервы не что иное, как эфир в органическом мире).

Обстоятельно описывает русский мыслитель качественные формы чувственного освоения мира – ощущение, вкус, слух, обоняние и др. И все же в конце концов он констатирует, что чувства дают лишь поверхностное понятие о мире. Абсолютную сущность природы не изучишь с помощью чувственных понятий. Последние сами нуждаются в умственном воззрении на природу. Поэтому только умственное познание вещей есть познание оных в абсолютном существовании.

Подробно исследуя физиологическую основу мышления, Велланский пытается соотнести мысль с деятельностью мозга. Он подчеркивает, что мысль не есть произведение мозга, равно как и мозг не произведен действующею в нем мыслию, хотя очевидна зависимость мысли от мозга. Дать объяснение этой зависимости он не может, хотя настоятельно подчеркивает, что только разумом человек в состоянии познать сущностное содержание мира. Велланский постоянно выделяет диалектическую связь чувственного и рационального в гносеологической деятельности человека, хотя выяснить закономерности этого процесса не в состоянии.

Таким образом, сердцевину философской концепции Велланского составляют натурфилософские проблемы. На первый план в его исследованиях выходят онтологические проблемы бытия, сущностные законы существования и развития мира, прежде всего природы. Их философское решение невозможно вне результатов естественных наук. К ним русский мыслитель обращается постоянно, четко фиксируя новые открытия и результаты. Однако естественные науки, по его мнению, могут быть осмыслены только в контексте истинной философии, которая обязана объяснить все многообразие бытия при отсутствии конкретных результатов опытных наук. Универсальная философская теория «штопает» прорехи естественнонаучного знания абстрактным постулированием и доказательствами по аналогии. Подобные подходы своим схематичным конструированием размывают плодотворные концептуальные наблюдения и выводы. И все же в учении Велланского побеждает широкий диалектический подход, позволяющий нарисовать развернутую картину мира, находящегося в самодвижении и развитии. Эта точка зрения расширяла в целом метафизический горизонт современного Велланскому естествознания.

Михаил Григорьевич Павлов (1793–1840) родился в Воронеже в семье священника. Учился философ в Харьковском университете, Московском отделении медико-хирургической академии и Московском университете, который окончил с медалью по двум отделениям – медицинскому и математическому. Павлов стажировался за границей, где увлекся философией Шеллинга, которую в дальнейшем, уже будучи профессором Московского университета, активно пропагандировал. И хотя Павлов преподавал естественнонаучные дисциплины (минералогию, физику и даже сельское хозяйство), в центре его внимания были проблемы философские. Он и привлекал студентов тем, что распространял свои анализы «до включения в них целого философского содержания» (П.В. Анненков). Будучи просветителем, он издавал литературные и научные журналы «Атеней», «Русский землевладелец», а также участвовал в других периодических изданиях («Московские ведомости», «Телескоп», «Отечественные записки»). Его идеи активно воздействовали на передовое русское общество. Под влиянием Павлова формировались, например, представители московского кружка любомудров[342], А.И. Герцен и др. Павловым написано большое количество работ по физике, химии, сельскому хозяйству, а также несколько работ по философии («О способах исследования природы», «О взаимном отношении сведений умозрительных и опытных», «Общий чертеж наук»). Натурфилософские взгляды русского профессора изложены в его «Основаниях физики» (в 2 т.).

В центре внимания Павлова натурфилософские проблемы. Он стремится нарисовать умозрительную картину мира, опираясь на результаты естественных наук, но осмысливая последние с философской точки зрения.

В науке русский профессор видит прежде всего систему понятий, объясняющую действительность, дающую руководство для овладения природой и целесообразного использования ее сил. Одновременно наука формирует познавательные способности человека, без которых невозможно создание подлинной картины действительности. В процессе познавательной деятельности действительность выступает как «познаваемое только» или как «познавающее и познаваемое вместе». Первое есть природа, второе – человек. Поскольку Павлова интересует преимущественно природа, ее изучение возможно двумя способами: аналитически-эмпирическим путем и синтетически-умозрительным. Первому соответствует опыт, второму – умозрение. Поэтому и науки русский мыслитель классифицирует по предмету (о боге, о природе, о познании) и по методу познания (откровению, опыту, умозрению). Откровение в этом контексте исследует метафизическое, вечное, надприродное, сверхвещественное начало бытия – Абсолют. Опыт лежит в основе наук о природе. Умозрения выступают специфическим философским способом познания мира. Науки, прежде всего естественные, эмпиричны. Они способны лишь формулировать конкретные теории (например, атомистическую), характеризующие структуру материального мира, но не в состоянии объяснить причины всеобщего движения и изменения, ибо в отличие от самого вещества они идеальны. Только идеальное начало определяет главный закон жизни. Идеальное реализуется в различных формах вещественного мира, которые случайны и временны. Подлинная наука исследует вечное и непреходящее, то, что составляет абсолютное знание. Оно познается только умозрительно. Поэтому единственной умозрительной наукой является философия. Только она и есть наука о возможности предметов нашего познания, а потому способна преодолеть узкий горизонт эмпирических наук. Но это не значит, что Павлов пренебрежительно относится к эмпирическому, т. е. естественнонаучному знанию. Постоянно подчеркивая плодотворность диалектической связи теории и практики, русский мыслитель исследует взаимосвязь философии и естественных наук. Отмечая приоритет умозрительного знания, он постоянно подчеркивает его связь со знанием опытным. Более того, Павлов резко критикует исследователей, которые увлекаются общими принципами и пренебрежительно относятся к опытным наукам (например, любомудров). Его беспокоит тот факт, что умозрительные начала, общие принципы все чаще превращаются «в средство для прикрытия невежества» в конкретном естественнонаучном знании. Поэтому Павлов настойчиво повторяет, что сведения умозрительные, составляющие философию, возможны только при опытных составляющих науки. Он даже готов признать, что конкретные естественные науки без философии в состоянии хоть как-то описать действительность, а поэтому могут быть совсем не вздором, тогда как философия без науки невозможна. Именно поэтому при всей умозрительности натурфилософии Павлова он постоянно опирается на достоверный фундамент естественнонаучных результатов. Исследуя диалектику чувственного и рационального познания, философ делает упор на их взаимосвязь и взаимообусловленность, резко критикует абсолютизацию как чувственного, так и рационального.

Философские идеи Павлова представляют собой одну из интереснейших страниц русского шеллингианства.

Николай Иванович Надеждин (1804–1856). Если Велланский и Павлов посвятили свое творчество проблемам натурфилософским, онтологическим и гносеологическим, то профессор Московского университета Надеждин, традиционно продолжая разрабатывать эту проблематику, расширяет предметное поле философского исследования за счет обращения к философии истории, эстетике, культурологической проблематике.

Жизнь Надеждина оказалась трагической. Блестящий профессор Московского университета, издатель журнала «Телескоп» был отправлен в ссылку за публикацию философического письма П.Я. Чаадаева. Оставшуюся часть жизни Надеждин посвятил науке (филологии, этнографии и церковной истории), тщательно избегая общественно значимых проблем.

Осмысляя исторический путь философских поисков, Надеждин подчеркивает, что в современной философии «поворот решительный сделан мощною рукою Шеллинга». Именно благодаря последнему философия восприняла жизнь совершенно новую, без которой невозможно уразумение истинного смысла бытия и основного значения жизни. Структура философской доктрины Надеждина вкратце такова: сначала провозглашаются исходные принципы в духе объективного идеализма, затем обосновывается определенное понимание философии истории, далее излагается эстетическая концепция. В основе всех трех частей философской позиции Надеждина лежит единство подхода, единство начала, определяющее развивающееся единство мира. Исходя из шеллингианской идеи тождества бытия и мышления, русский мыслитель полагает, что первая точка отправления мысли (как и первое начало бытия) есть абсолютное единство в бытии единого универса. В процессе действования это единство разрешается в первоначальную двойственность противоположностей, которая и есть акт действующей мысли. Противоположности определяют как действительность, так и мышление: в первом случае через полярность первоначальных процессов (свет и тяжесть, электричество и магнетизм, воздух и земля), во втором – через противоположность первоначальных категорий бытия (дух и материя, свобода и необходимость, благо и зло, творящее и творимое, Бог и природа). Эту двойственность противоположностей (как в бытии, так и в мышлении) необходимо свести к единству, гармонизировать. Данная задача и составляет предмет философии. Отсюда вытекает понимание Надеждиным структуры философии: философия природы синтезирует все явления вещественной жизни (синтез натуры); философия разумения органически связывает бесчисленные явления духовной жизни в целость разумного бытия (философский синтез); истинно высший синтез осмысляет жизнь рода человеческого в своем временном развитии в единой полной идее. Таким образом, единый мир определяется всеобщим духом, его творящим, бесконечным процессом изменения и развития. Принцип изменчивости в таком контексте становится одним из универсальных законов бытия и мышления. Из него выводится преемственность, которая становится методом объяснения истории общества. Следует подчеркнуть, что Надеждин, исходя из основополагаемости идеального, не отказывается от самобытности реального вещного мира, ибо всякая жизнь проявляется беспрерывным воспроизведением самой себя; следовательно, она сама собою начинается и оканчивается. Единство, изменчивость, полярность, противоположность, синтез – категории, при помощи которых русский мыслитель описывает диалектический характер мира, делая при этом акцент на продуктивных возможностях гармонии, синтеза, снимающего противоречия и противоположности развития. В результате господствует мертвящее тождество, корректирующее этот диалектический закон развития.

Философия истории завершает систему русского мыслителя. И это закономерно: «в обществе, как и в природе, дух живет и проявляется в вещественной оболочке». Вещественная природа духа ограничена, но вне ее невозможно постичь социальный мир, реализуемый в человеческой истории. Следовательно, необходимо не только знание общих законов развития мира, но и глубокое и подробное изучение единой и неизменной человеческой природы. Ее исследование закономерно подводит к антропологическому обоснованию истории, подготовившему почву для антропологического принципа, разработанного в русской философии А.И. Галичем.

Надеждин стремится не только сформулировать метафизические основания истории, но и осмыслить обстоятельства, причины и факторы, внутренне присущие историческому процессу, раскрыть диалектические законы истории на основе внутренних, имманентных закономерностей исторического развития. Это создавало условия для формирования новой для России концепции исторического развития. Русский мыслитель подчеркивает, что длительные многовековые наблюдения над историей человека приводят к обоснованию идеи человека, а через нее и к теории истории. Разумеется, в последней действуют и общедиалектические закономерности, вытекающие из «анализа философского синтеза».

Однако существуют и собственно исторические проблемы. Предмет истории, как считает русский мыслитель, составляет жизнь рода человеческого в своем временном развитии; история должна быть биографией человека.

Человеческая история едина, так как род человеческий есть единое великое целое. Однако это единство находится в постоянном действительном развитии. Таким образом, единство и развитие – органические законы исторического движения человечества. Последнее же не может осуществляться иначе как под известной формой общественной жизни. Единая природа человека реализуется в разных формах общественной жизни: этот тезис Надеждина акцентирует внимание на специфике социальной жизни, одной из отличительных особенностей которой является прогресс – движение человечества вперед. Философ пишет, что «беспрерыв» определяется реальными (социальными, экономическими и др.) факторами общественного бытия. Так, например, первоначальной формой жизни людей было домашнее сообщество с родительской властью и кочевым образом жизни. Затем разрозненные семейства и орды сосредоточиваются и образуют общество и нации. Появляется политическая власть, посох старцев превращается в скипетр царский. Политические формы организации человечества сообщают его развитию новое направление. Человек как гражданин покоряется спасительному игу гражданского устройства, а общество совершенствуется в прогрессе.

Реалистично описывая историю человечества с древнейших времени до современного ему этапа развития, Надеждин выделяет географические открытия, политические перевороты, национальные войны и другие события, вне которых невозможно осмыслить историю. Именно благодаря им осуществляется прогресс, органичной частью которого является художественное творчество, исследуемое эстетикой. Философская эстетика Надеждина заложила основы нового направления в русской общественной мысли. Ее идеи творчески развивались многими деятелями русской культуры.

Формирование антропологической философии

В русле русского шеллингианства начала оформляться и новая традиция философствования, приведшая к созданию первых концепций русской антропологической философии. Уже в творчестве Велланского и Надеждина формируются идеи, акцентирующие внимание на роли человеческой природы в философском осмыслении действительности.

Антропологический переворот в русской философии совершил А.И. Галич, который заложил основы традиции русской философской антропологии, оказавшейся в дальнейшем одним из магистральных путей развития русского философствования. Идеи антропологического идеализма, разработанные Галичем, были развиты А.В. Никитенко и А.А. Фишером, составившими в совокупности интересную школу антропологической интерпретации действительности. Эти идеи подготовили почву для усвоения антропологического идеализма и оказали заметное влияние на формирование антропологического материализма русских революционных демократов (прежде всего Н.Г. Чернышевского). В середине XIX в. эта проблематика оказалась в центре общественного внимания в результате полемики антропологического идеализма, представленного П.Д. Юркевичем, и антропологического материализма, представленного Н.Г. Чернышевским, предопределившей поляризацию различных интенций антропологического философствования. Во второй половине XIX в. антропологический материализм, утратив первоначальный теоретический уровень, получил развитие в философии русского народничества. Антропологический идеализм был оригинально разработан в философии Вл. С. Соловьева и его школы (вплоть до Н.А. Бердяева).

Александр Иванович Галич (Говоров) (1783–1848) родился в г. Трубчевске Орловской губернии. Философ имел основательное образование (Севская духовная семинария, Петербургский педагогический институт, стажировка в Германии по философским дисциплинам). Заняв кафедру философии Петербургского университета, Галич не смог опубликовать свою диссертацию, так как, по мнению специальной комиссии, в ней оказалось много новых, «либо никем, либо самым малым числом профессоров принятых умозрительностей». Ему настоятельно рекомендовали, чтобы в преподавании философских наук он «не вводил своей системы, а держался бы книг, начальством введенных». Галич фактически был отлучен от преподавания в связи с делом профессоров Петербургского университета (1821), хотя пытался в дальнейшем преподавать на дому и пропагандировать свои взгляды в издаваемых им книгах. Философское учение русского профессора формировалось под сильным влиянием раннего Шеллинга. Недаром в своей работе «История философских систем» (фактически первом русском исследовании мировой философии) обзор современной философии Галич заканчивает анализом философии Шеллинга, в котором видит мыслителя первой величины. Отмечая достоинства «диалектической методы» Шеллинга в обосновании истинной философии, русский мыслитель настойчиво подчеркивает продуктивность философской позиции раннего Шеллинга в первоначальном ее виде, но отвергает мифологические исследования немецкого философа. Более того, Галич считает необходимым подвергнуть всестороннему испытанию результаты, полученные молодым Шеллингом. В итоге этой критической проверки русский профессор, отталкиваясь от основополагающих идей шеллингианства, создает собственное оригинальное философское учение.

Хотя вслед за Шеллингом Галич много внимания уделяет натурфилософии, философии природы, базовым основанием его собственной позиции является антропологический принцип. Исходя из теории тождества, он стремится осмыслить мир через определенным образом понятую природу человека. Поэтому исходный постулат философствования, по мнению Галича, формулируется следующим образом: «Все радиусы, все крайние точки огромного круга, который мы называем мирозданием, находит в его (человека) природе сборное место». Человек превращается в фокус, сквозь призму которого постигается жизнь во всем ее многообразии. Человек «как сборное место мира и является ключом к пониманию разнохарактерной действительности».

Человек, по мнению Галича, с одной стороны, находится в гармонии с общей природой, а с другой – имеет за собою бытие самостоятельное, особенное, духовное, благодаря которому не только познает окружающую природу, но и подчиняет ее своим потребностям. Исходя из двойственности в единстве человеческой природы (материальной и духовной), Галич полагает, что учение о человеке – антропология не сводится ни к физиологии, изучающей материальные процессы в человеке, ни к психологии, исследующей его психику. Антропология, или, по более удачному определению русского мыслителя, «человекоучение», должна стать новой наукой, объясняющей «духовное и материальное в жизни человека», т. е. имеющей предметом исследования именно «единство в двойственности» человеческого бытия. Это единство Галич пытается увидеть в основополагающем значении духовного, которое и делает мир тождественным человеческому разуму, а следовательно, и познаваемым им. Фактически человеческий разум оказывается единосущным с мировым разумом.

Таким образом, идея единства явилась методологическим фундаментом философских построений русского мыслителя. Поэтому главное свое произведение «Картина человека» Галич начинает с анализа значения человекознания для конкретных наук (физиологии, психологии, философии, богословия и др.). Он постоянно подчеркивает, что решающее значение в этом процессе имеет диалектический метод, который и синтезирует единство и многообразие развивающейся действительности и в конце концов определяет «ведение истинное, полное, отчетливое, словом, философское». Стремясь опереться на опытную науку, Галич критически оценивает «кичливую систематику», видит значение человекознания именно в том, что оно возвращает ищущую истину человеческую мысль из дальней чужбины восвояси, от природы к человеку. Галич исследует прежде всего человека в разуме общей природы, т. е. взаимоотношения человека с окружающей его природой, затем рассматривает человека в особенном его устройстве и составе его существа, как телесно-духовный монизм. Для анализа последнего русский мыслитель плодотворно использует результаты естественных наук, переосмысливая их философски, т. е. антропологически. Галич предполагал завершить изучение человека «ходом человечества в истории», но, к сожалению, эти его исследования не сохранились.

В конечном счете русский мыслитель пытался обосновать необходимость новой синтетической науки о человеке, что открывало перспективы для будущих поисков в русле философской антропологии. С позиций сформулированных им принципов антропологической интерпретации действительности Галич описывает объективный мир, мир человека, особенности его познания, перспективы философского освоения действительности. Следует обратить внимание на то, что в ранних работах (созданных до написания «Картины человека») Галич рисует развернутую натурфилософскую картину мира, близкую к построениям Шеллинга. В работах зрелого периода онтологическая проблематика почти отсутствует. Там, где русский мыслитель к ней обращается, он подчеркивает: идеальное, духовное – «основа» единства основания и сущности «мира», «природа есть первоначальная целость бытия в творчестве неутомимом». Таким образом, Абсолют определяет единство, противоречие и развитие бытия. «Безусловное бытие» может осмысливаться по-разному: 1) как «бытие вещественного рода», т. е. материя (материализм); 2) как «духовное» (идеализм); 3) как «ни чисто вещественное, ни чисто духовное», т. е. как «безусловное единство с двойственностью». Галич последовательно критикует как материализм, так и идеализм, видя в них взаимопротивоположные крайности. Он пытается идти третьим путем, хотя в конце концов создает еще один вариант философского идеализма. Вместе с тем, анализируя открывающуюся вселенную, Галич создает реалистическую картину природы в ее противоречивом движении в пространстве и времени, диалектически тонко характеризует живой организм единого мира, вершина которого человек находится в процессе познания и самопознания, т. е. философски осваивает действительность. Процесс познания исследуется Галичем на материале деятельности нервной системы (роль и значение головного и спинного мозга, периферических нервных узлов). В конце концов он доказывает, что нервы проводят чувствования, хотя объяснить механизм этого явления не может. Более того, Галич пытается поставить вопрос о вещественных условиях, т. е. материальной основе духовной деятельности, но научно объяснить этот процесс у него опять-таки не получается. Достаточно продуктивно анализирует русский мыслитель чувственную и свободную формы познания. Он твердо уверен, что процесс познания является отражением действительности в сознании человека, однако вынужден оговориться, что «способ духовного отражения» предметов объективной действительности в сознании человека не имеет пока научного объяснения.

Высоко оценивает Галич роль и место самопознания в гносеологическом освоении действительности. Это закономерно, ибо именно через человеческую природу постигается действительность. Распространяясь на всех людей, самопознание реализуется в коллективном опыте человечества. История тем самым превращается в единый самопознавательный процесс, суть и закономерности которого раскрываются человекознанием. Последнее же при таком подходе превращается в комплексное философское осмысление человека и мира, науку, которой принадлежит будущее. «Антропологический переворот», осуществленный Галичем, открывал новые пути развития русской философии[343].

Александр Васильевич Никитенко (1804–1877) прожил долгую, динамичную и во многом трагическую жизнь. Сын крепостного крестьянина, Никитенко ценой неимоверных усилий сумел получить высшее образование и стать одним из самых блестящих профессоров Санкт-Петербургского университета. Он был видным общественным деятелем, членом многочисленных комитетов по реформе образования в России, одним из руководителей Главного управления цензуры, редактором крупнейших журналов («Современник», «Журнал Министерства народного просвещения» и др.), академиком Российской академии наук. Никитенко отстаивал необходимость и обязательность философского подхода в науке и преподаваний («Настоящее мое значение в науке, – писал он, – есть философское»), поэтому постоянно критиковал ученость без философии и философию без учености. Будучи учеником Галича, он вслед за учителем стремился обосновать истинность объективно-идеалистической интерпретации мира, близкой к шеллингианству (теория тождества, двойственность в единстве мира и т. д.), однако в ряде вопросов (особенно в эстетике) постепенно эволюционизировал к Гегелю.

Констатируя, что и Шеллинг, и Гегель не смогли разрешить поставленные ими философские проблемы, ибо попытки метафизических ответов на метафизические вопросы несостоятельны, Никитенко был уверен в возможностях идеалистической интерпретации мира и жестко критиковал материализм. В основе мира, по Никитенко, лежит идеальное начало (Разум, Мысль), которое в конце концов оказывается абсолютизированным человеческим духом. Русский мыслитель анализирует мир сквозь призму определенным образом понятой природы человека. От человека к анализу действительности – такова логика исследования мира у Никитенко. Поэтому основное внимание он уделяет не столько натурфилософской, онтологической структуре мира, сколько гносеологическим проблемам. Человек анализируется русским мыслителем в диалектическом единстве материального и духовного и, в конце концов, двойственность его натуры разрешается в духовном синтезе. Наиболее полно это единство проявляется в мышлении, которое является основным законом нашей природы. Так как мир есть воплощение идеального, его познание возможно только при помощи духовного акта – мышления. Никитенко писал, что познание опосредует двойственное отношение человека к природе: как существо страдательное человек подчиняется общим здконам природы, а как существо самодействующее познает законы сии, а из них выводит следствия, которые оказываются новыми законами его разума и воли. Процесс познания анализируется Никитенко как диалектическая связь истины факта и истины идей, т. е. как взаимосвязанное и взаимодополняющееся единство чувственного и идеального. Философ различает три ступени познания: опытное, философское, математическое. Опытное познание, являющееся чувственным, всегда фактологично, оно позволяет увидеть только различные видоизменения предметов без всякого отношения к причинам их и взаимной связи. Философское познание есть познание причин вещей. Оно позволяет осмыслить мир в его единстве и противоречиях, в борьбе и развитии. Математическое познание в конце концов оказывается лишь формой философского познания, ибо оно есть только познание количества или меры вещей. Математика дает строгую математическую методу для фило-

Софии. Одновременно процесс познания характеризуется Никитенко как абстрагирование воспроизводства мира, при котором путем отвлечия и умозаключения постигается истинная суть эмпирических разностей и сходств. Понятийное постижение действительности органически связано со словом: последнее служит «плотию и органом» мысли. Никитенко подчеркивает диалектическую связь мысли и слова (языка), хотя объяснить ее научно не может. Процесс познания, по мнению русского ученого, является следствием активного воздействия человека на окружающий мир и самого себя. Результаты этого процесса позволяют человеку покорить многие силы природы, использование которых благотворно сказывается на развитии человечества, прежде всего в сфере вещественной. Роль знания в процессе преобразования мира, по мнению Никитенко, очевидна. Однако знания не разъясняют и не в состоянии разъяснить всего, что нужно для нашего существования. Поэтому необходим Бог, а следовательно, вера, без которой невозможно нравственное существование человека. Это еще одно основание для критики русским профессором материализма и особенно нигилизма русских радикальных деятелей. Правда, и идеализм Никитенко не жалует, видя в нем метафизические ответы на неметафизические вопросы, ответы, зачастую находящиеся в противоречии с современной наукой (прежде всего с естествознанием). Поздний Никитенко даже констатирует, что материализм и идеализм в основных вопросах мироздания ничего не знают. Он пытается нащупать третий путь, хотя склонен принять принципиальную основу идеализма, ибо с последним «… по крайней мере уживаются наши нравственные интересы, без которых человек – зверь, и подлец, и самое жалкое существо». В контексте своих общефилософских и гносеологических подходов Никитенко разрабатывает интересную эстетическую и литературную концепцию, продуктивно сказавшуюся на дальнейшем развитии русской мысли.

Адам Андреевич Фишер (1799–1861) родился в г. Штейере (Австрия). Образование философ получил в Кремсмюерском иезуитском лицее (1815–1816) и в Венском университете. В 20-е гг. XIX в. он приехал в Россию в качестве воспитателя детей одной аристократической семьи и остался здесь до конца своей жизни. Фишер был профессором философии (1832) Санкт-Петербургского университета и других вузов столицы. Он снискал репутацию умеренного и консервативного профессора, являющегося, по словам министра народного просвещения, «без сомнения, самым благонамеренным из всех преподавателей философии, который не щадит усилий к сближению философии с учением христианской веры». Продолжая традицию Галича и Никитенко, Фишер обосновывает возможности идеалистически-антропологической интерпретации действительности.

Фишер подходит к определению роли и значения философии с разных сторон. Констатируя, что конкретные науки характеризуют действительность с точки зрения определенной грани бытия, он отмечает необходимость цельного и разумного взгляда на мир, ибо предметы частных наук суть только части и стороны единства целого – существующей действительности, да и сами частные науки требуют общего, т. е. философского, осмысления. Философия исследует общие закономерности действительного мира, преодолевая заземленность преходящих явлений и выполняя функцию объяснительного начала всех прочих наук. Однако априористический подход к философии, по мнению Фишера, зачастую превращает ее в рационалистические и схоластические размышления о безусловном, тогда как она должна быть по преимуществу осмыслением «действительного мира». Изучение же последнего начинается с «опытного», считает мыслитель, поэтому философия в конце концов есть внутреннее взаимопроникновение двух элементов, априористического и опытного. Конечный вывод Фишера таков: «Дух и природа есть проявление безусловного Божества». Поэтому философия как бы востекает в теологию, религию. Разум оказывается подчинен вере, философия – откровению.

Однако философия в отличие от теологии исследует действительный мир. В своем осмыслении реальности философия как «наука наук» опирается на добытые другими науками знания. Отсюда, по мнению Фишера, проистекает и относительная самостоятельность разума, в котором нет ничего враждебного вере. Более того, предостерегая от превратного употребления разума, философ считает, что последний при правильном развитии и образовании его не только может, но и должен быть допущен в делах веры. Допущение о способности разума осмыслить вопросы веры закономерно приводит Фишера к выводу о том, что последние начала всего существующего и происходящего совершенно одинаково покрыты мраком таинственности, недоступной сотворенному духу. Опора на веру остается единственным выходом в этой тупиковой ситуации. Путеводной же нитью, позволяющей Фишеру обосновать разумность и плодотворность философского познания мира, остается человек. Самое трудное и важное дело, по его мнению, разгадать и постигнуть человека. Человек оказывается предметом и мерилом знания. Так, например, чем более совершенствовались естественные науки, тем более рассмотрение природы от крайней периферии (астрономия и другие науки) возвращалось к своему средоточию – человеку. Человека Фишер чаще всего исследует реалистично, опираясь на достижения современных ему естественных наук. Подчеркивая методологическое значение антропологии, мыслитель в традициях антропологического принципа анализирует двойственность в единстве человеческой природы, склоняясь к объективно-идеалистическому монизму. Ученый постоянно стремится опереться на естественнонаучные закономерности, которые корректируют умозрительные постуляции. высоко оценивает опыт, хотя и видит его ограниченность. На первый план Фишер выдвигает исследование закономерностей активности человеческого духа, который реализуется в познании. В познании человек осваивает внешний мир, лежащий вне субъекта познания. Это мир материальной вещи, который движется в пространстве и времени и отражается, постигается человеком прежде всего в опытном знании, а затем и в идеальном умозрении.

Фишер различает две ступени познания: низшее – чувственное, опытное; высшее – умозрительное, мыслительное. Первое дает возможность осмыслить явление вещи, второе – ее сущность. Философ подробно исследует чувственное восприятие, функционирующее на основе ощущений. Механизм ощущений характеризуется через нервную деятельность. Внешняя действительность вызывает «жизненные движения» как ответную реакцию, однако объяснить особенности этих жизненных движений мыслитель не может, так как не располагает убедительными опытными данными. Таким образом, Фишер в процессе познания выделяет три взаимосвязанных факта: 1) «что-то внешнее, восприимчивое»; 2) «себя самого, воспринимающего»; 3) «действие или процесс, происходящий между мною и предметом, восприятие». Восприятие характеризуется им как объектно-субъектная связь, которая начинается с субъективного осмысления объективного воздействия. И тогда – зачастую вопреки собственной аргументации – Фишер сводит процесс познания только к «духовной самодеятельности». Тем не менее выводы русского философа продуктивны: наши познания – «идеальные образы действительно существующих вещей». Этот и другие тезисы вытекали прежде всего из данных естественных наук, фиксирующих уровень научного понимания гносеологического процесса. Одновременно Фишер критически оценивает попытки механистического объяснения сознания и познания, свойственные материалистическим теориям.

В конечном итоге русский мыслитель пытается нарисовать свою «картину человека». Его философская антропология на первое место выдвигает психологию как науку о человеческом сознании. Фишер отстаивает опытную психологию, которая должна стать пролегоменами философии. Психологическое введение в «картину человека» позволяет, по его мнению, сформулировать исходные посылки для подлинной теории о человеке и мире. Такую теорию и пытался создать Фишер, хотя на практике она оказалась противоречивой и непоследовательной.

Славянофилы и западники

Одним из наиболее значительных событий в философской, общественно-политической и культурной жизни России XIX в. был знаменитый спор славянофилов и западников. Его возникновение и широкая популярность, не угасающая до сего дня, обусловлена тем фактом, что участники дискуссии поставили одну из самых сложных проблем нашего общественного бытия – кто мы, куда идем, каково наше подлинное прошлое и достойное будущее? Другими словами в XIX в. был актуализирован вопрос о культурно-цивилизационной идентичности восточных славян, нерешенность которого обусловила столь многие трагедии нашей Новейшей истории. В чем же состоит сложность вопроса, по поводу которого ломаются копья уже несколько веков? Дело в том, что Русь возникла на Востоке Европы как европейская страна, но вхождение в мировую историю произошло в разгар противостояния церквей (католической западной и православной восточной), что сразу же обусловило отличие русского мира от европейского. В дальнейшем культурное и пространственное развитие России шло в сторону Востока, еще более углубляя ее особость. В ходе своей эволюции русское социокультурное пространство, располагаясь между западной и восточной цивилизациями, формировалось под непосредственным воздействием каждой из них, находилось с ними в состоянии диалога. Многократно отмечаемая бинарность в строении российской цивилизации есть несомненный результат пограничного геополитического положения России между Востоком и Западом. Отсюда восточные и западные черты в русской культуре, русском менталитете, русской духовности. Имея в виду эту геополитическую и социокультурную данность, В.О. Ключевский подчеркивал, что «исторически Россия, конечно, не Азия, но географически она не совсем Европа. Это переходная страна, посредница между двумя мирами. Культура неразрывно связала ее с Европой, но природа положила на нее особенности и влияние, которые всегда влекли ее к Азии или в нее влекли Азию»[344].

Таким образом, сама история обусловила сложность проблемы нашей цивилизационной идентичности. Однако эта сложность была многократно усилена в период петровских реформ, которые, будучи сами по себе действительно назревшими, были осуществлены радикально и во многих случаях насильственно. Результатом деятельности Петра стало формирование по существу двух народов в составе русской нации – европеизированной элиты и все более уходящего в отсталость и невежество простого народа. Вместо единой культуры появилось две культуры, и нация оказалась расколотой. Первая попытка преодолеть этот самоубийственный национальный раскол принадлежит А.С. Пушкину, который смог своими поистине титаническими усилиями соединить разорванные части и сформировать подлинно общенациональную культуру. Во многом в резонанс с пушкинскими устремлениями шла и полемика славянофилов и западников. Они также стремились к преодолению кризисных явлений в русской жизни, но предлагали для этого совершенно разные пути.

Каждое из этих направлений было далеко не однородным явлением, состоящим из концептуальных положений отдельных мыслителей, между которыми могли быть достаточно существенные различия. По этой причине известный историк русской философии В.В. Зеньковский даже предпочитал говорить не о философии славянофильства, а о философии славянофилов. Тем не менее можно утверждать, что у каждого из идейных течений была собственная программа, базирующаяся на ряде принципов. Попытаемся выделить и рассмотреть некоторые из них. В первом приближении славянофилы могут быть определены в их главной интуиции как культурные традиционалисты, приверженные многовековому наследию своего народа, тогда как западники – это историцисты-прагматики, сделавшие ставку на европейский интеллектуальный опыт и на обновляющий исторический динамизм. Отсюда происходит принципиальное различие в самих способах восприятия первыми и вторыми специфики своей страны. В сознании западников самобытность отечества предстает некой псевдопроблемой, причем Россия обычно мыслится как страна-недоразумение, способная стать чем-то соответствующим понятиям «культура» и «цивилизация» лишь в отдаленном будущем. В сознании славянофилов Россия мистична и метафизична. Она представляется произведением соборной духовности русского православного народа, устремленного к вневременному идеалу Святой Руси и занимающему свое достойное место в культурно-историческом Саде Божием.

Углубляя свое представление о славянофильстве, необходимо сказать, что отстаивание ценности собственной истории и неповторимого своеобразия было для него лишь первым шагом на пути обоснования масштабной культурно-исторической программы, в которой был бы осуществлен синтез прошлого, настоящего и будущего России. Славянофилы, в отличие от представителей западничества, видящих высокую культуру и большую историю лишь на Западе, попытались показать следующее. Наряду с великой европейской традицией существует другая, по меньшей мере равновеликая, восточно-христианская традиция, потенциал которой до сих пор на только не исчерпан, но и не измерен. Они предприняли весьма продуктивную попытку осмыслить идентичность России и ее призвание не на языке малой народной традиции, а на вселенском языке восточного христианства. Для главных носителей славянофильской установки русский народ – только одно из телесных воплощений православной идеи в ее вселенском историческом шествии. Таким образом, славянофильство представило свои идеи как выражение самобытной цивилизационной традиции, равновеликой западноевропейской, но сохранившей то, что последняя уже утратила – чувство религиозного призвания. Другими словами, славянофильство мыслит Россию как зримое земное воплощение православной идеи, а эмпирические судьбы страны – в соотнесенности с судьбами этой идеи. Хорошо об этом сказал уже в XX в. один из представителей Серебряного века русской культуры: «Глазам славянофила русская душа предстает как мистическая личность, для которой все исторические, бытовые, психологические определения суть только внешние облачения, временные одежды плоти, преходящие модальности ее сокровенного, бессмертного лика, видимому одному Богу»[345].

Западничество же, изначально не признававшее религиозную истинность и культурную ценность православия, было по самому своему принципу революционно ориентировано относительно традиционных устоев жизни страны. Западнический ответ на вопрос о смысле пребывания в мировой истории заключался в категорическом утверждении необходимости всесторонней и полной европеизации России. Россия, если и именовалась самобытной, то лишь в негативном, отрицательном смысле, в смысле нелепой россыпи первобытных «этнографических фактов» (П.Н. Милюков), предназначенных послужить европеизированному классу и правительству для строительства цивилизованной страны.

Важнейшим принципом мышления славянофилов была идея соборности. Для понимания ее сущности воспользуемся аналогией, идущей еще от неоплатоников: человек подобен листу на дереве, который внешне не соприкасается с другими листьями или делает это случайно, но внутренне через соединение ветвей и стебля с общим корнем, ведет с ними совместную жизнь и связан в единое целое. Тем самым «мы» – это не просто множественное число от «Я», но внутренняя их нераздельность, органическая связь. «Мы» – это первичное неразложимое единство, из корня которого произрастает «Я» каждого. Выражая эту мысль на философском языке, А.С. Хомяков писал, что «Соборное Единство есть единство свободное и органическое, живое начало которого есть Божественная благодать взаимной любви»[346]. Соборность мыслилась славянофилами и как реальная данность, и как возвышенный идеал. В реальной жизни они полагали сельскую общину как достаточно зрелое выражение принципа соборности. В будущем же должен реализоваться такой общественный строй, который будет единым общинно-государственным организмом православной веры и русского народного духа, скрепленным монархической властью. Развитие же человека должно идти по пути формирования внутренне суверенной личности, находящейся в духовном общении с ближними и служащей высшим религиозным целям.

Тем самым славянофилы отстаивали мысль о глубокой самобытности России, корнем которой является Православие. Они полагали, что именно православная вера, развитая на добротном этническом материале восточного славянства, обусловила самостоятельность исторического и культурного прошлого русского мира и задает направление его столь же самостоятельного движения в будущее. Кстати, именно поэтому название «славянофильство» является не вполне точным. Любовь к славянству и стремление объединить славянские народы под эгидой России были второстепенным пунктом учений ведущих представителей этого направления. Если выводить сущность славянофильства из названия, то тогда сводится на нет главное и самое ценное в нем: стремление к созданию целостной православной культуры. Гораздо более полно суть и дух их мировоззренческой программы выражает термин православный русизм.

В отличие от славянофилов, исходивших из того, что Европа исчерпала свои силы, и настаивавших на исключительном своеобразии исторического развития России, западники утверждали принцип всеобщности исторического развития человечества. Универсализм мировой истории получил в силу ряда обстоятельств наиболее адекватное и полное выражение в Западной Европе, по причине чего ее исторический опыт приобрел универсальное значение. Интеллектуальные основания своих воззрений западники видели в идеалистических построениях Фихте, Шеллинга и Гегеля, особенно в философии истории последнего, утверждавшей закономерность и разумность исторического процесса. Еще одним источником развития западнических идей в России был политический либерализм, отстаивавший свободу личности. Гегелевская формула «все действительное разумно, все разумное действительно», равно как и идеал свободы и самоценности каждой человеческой личности, завораживала воображение. «Для меня теперь, – пишет Белинский, – человеческая личность выше истории, выше общества, выше человечества». Это признание Белинского характеризует общее умонастроение формирующегося западничества, проповедовавшего идеал свободы, эмансипацию личности от догматов, официальной идеологии и ходячего общественного мнения. Поэтому, по признанию Герцена, западный мир «с его уважением к личности, с его политической свободой» и стал идеалом русских западников. Именно личность, согласно Герцену и западникам в целом, остается действительной вершиной исторического мира, к ней все примыкает, ею все живет. Отметим, что культурно-исторический опыт XX в. убедительно показал нелинейность развития и цивилизационную неоднородность человечества, а либеральная идеология, отстаивавшая ценность естественных прав человека, обнаружила свою глубокую противоречивость и даже опасность, что ставит под сомнение сам фундамент западнической теоретико-мировоззренческой позиции.

А.С. Хомяков

В истории славянофильства можно выделить ранних классиков (А.С. Хомяков, И.В. Киреевский, К.С. Аксаков, И.С. Аксаков), представителей официальной народности (Ю.Ф. Самарин, С.С. Уваров, М.П. Погодин), поздних славянофилов (Н.Я. Данилевский, Н.Н. Страхов), неославянофилов начала XX в. и их современных последователей и единомышленников (В.Г. Распутин, В.И. Белов, В.М. Шукшин и др.). Рассмотрим творчество ранних славянофилов как основателей важнейшего духовного течения в нашей культуре. Бесспорным лидером славянофильства был Алексей Степанович Хомяков (1804–1860) – необычайно яркая личность, оставившая значительный след не только в философии, но и во многих других сферах культуротворчества. Он широко известен как философ, православный богослов, замечательный поэт и драматург, историк, математик, промышленник и теоретик хозяйства, социолог, правовед, автор ряда технических изобретений, врач, живописец. Родился А.С. Хомяков в Москве в старинной дворянской семье. Закончил физико-математический факультет Московского университе– А.С. Хомяков та, в 1822 г. по итогам экзамена ему была присуждена ученая степень кандидата математических наук. В 1822–1825 и 1826–1829 гг. находился на военной службе, причем проходил ее в Белорусском гусарском полку. В 1828 г. он участвовал в войне с турками, был награжден орденом за храбрость и проявил себя как блестящий офицер, о чем вспоминал потом его полковой командир. В 1829 г. вышел в отставку и занялся управлением своим довольно крупным имением, в чем достиг немалых успехов.

Зимой 1838–1839 г. Хомяков знакомит своих друзей со статьей «О старом и новом», которая с последовавшим на нее ответом И.В. Киреевского ознаменовала возникновение славянофильства как нового направления в русской культурной жизни. В данной работе Хомяковым была очерчена постоянная тема славянофильских дискуссий: «Что лучше: старая или новая Россия? Много ли поступило чуждых стихий в ее теперешнюю организацию? Приличны ли ей эти стихии? Много ли утратила она своих коренных начал и таковы ли были эти начала, чтобы нам о них сожалеть и стараться их воскресить?»[347]. В этой статье Хомяков четко обозначил основные принципы зарождающегося славянофильства, среди которых особенно выделил исключительную роль государства и централизованной власти, показал высокую ценность допетровской Руси как хранительницы истинного христианства. В то же самое время он вовсе не идеализировал ни прошлое, ни настоящее России, но полагал, что она нуждается в глубоких преобразованиях: «.. грамотность и организация в селах…суд присяжных, суд словесный и публичный; отсутствие крепостного права, если только можно назвать правом такое наглое нарушение всех прав; равенство сословий; свобода церкви».

В области гносеологии А.С. Хомяков развил оригинальное учение о путях и способах постижения истины. Русский мыслитель отвергает западноевропейский рационализм и обосновывает необходимость цельного знания (живознания), источником которого выступает соборность: «совокупность мышлений, связанных любовью»[348]. В познании определяющую роль играет религиозно-нравственное начало, оказывающееся одновременно и предпосылкой, и конечной целью познавательного процесса. Хомяков писал, что все этапы и формы познания, «вся лестница получает свою характеристику от высшей степени – веры»[349]. Не менее важное значение для подлинного познания имеет воля, которая, соединяясь с разумом, образует новое качество – «водящий разум» или «разумную волю». В этом пункте Хомяков принципиально расходится с европейскими иррационалистами второй половины XIX в. (А. Шопенгауэр, Э. Гартман, Ф. Ницше), превозносившими волю, но при этом разводившими ее с разумом.

Существенный вклад был внесен А.С. Хомяковым в развитие философско-исторической проблематики. Он предложил целостную модель всемирной истории. Решая эту задачу, русский мыслитель одновременно и сближался, и отталкивался от немецкой классической философии. Общим с немецкой классикой было стремление охватить исторический процесс умственным взором от начала и до конца, но при этом Хомяков предложил глубоко оригинальную нерационалистическую методологию. Разрабатывая собственную философию истории, он написал фундаментальный труд «Записки о всемирной истории», шутливо названный Н.В. Гоголем «Семирамидой». В ней философ предложил образ исторической жизни, альтернативный гегелевской европоцентристской схеме. Согласно Хомякову, в истории вообще нет единого культурного, географического или этнического центра. Единство истории поддерживается борьбой двух полярных начал – иранства и кушитства. Название этих начал Хомяков выводил из специфики религий Древнего Ирана и народа «куш», проживавшего в Эфиопии. Их характерными чертами были в первом случае ориентация на свободу, а во втором на подчинение внешней необходимости. Понятно, что в теории русского философа эти понятия были существенно расширены и приобрели универсальный характер. Иранство – это свобода, духовность, ценность личности, свободный союз людей, разумность, мир; кушитство – необходимость, вещественность, безличность, юридический формализм, рассудочность, война. Самые различные этносы становятся участниками всемирной истории, развивая свои культуры под знаком либо иранства как символа свободы духа, либо кушитства как символа вещественной необходимости. Причем в культуре одного народа могут в различных пропорциях сосуществовать признаки обоих начал.

Хомяков прекрасно понимал, что в практическом плане кушитство имеет несомненные преимущества. Он писал, что все кушитские цивилизации замечательны как сильные государственные образования: Вавилон, Египет, Китай, Древний Рим. Иранство же редко формируется в государственные образования. Но в то же время кушитство ведет к катастрофе по причине органически присущей ему агрессивности и превращения человека в бездушную машину. Христианство, по Хомякову, предприняло героическую попытку противостояния мировому кушитству. Но со временем западное христианство само подпало под его влияние и соответствующим образом определило дух европейской культуры. Рационализм (рассудочность), юридизм, формализм общественной и религиозной жизни есть признаки кушитства внутри Запада. Все надежды мыслителя обращаются к Православию, которое единственно может стать источником спасения мира от духовной и социальной катастрофы. Однако сложность состоит в том, что идейное наследие православия не актуализировано. Оно пребывает втуне, плохо известно, недостаточно изучается, мало пропагандируется и используется. Вот почему мыслитель считает своим долгом активно разрабатывать все стороны православной духовной культуры.

Народом, сохранившим дух свободы (иранства), Хомяков считал русский народ. Он гордился древней русской историей, полагая, что в ней сокрыты источники духовного величия. Но к нему надо прийти через сложный процесс воспитания общества. Цель, осуществлению которой намеревалось содействовать славянофильское движение, была намечена Хомяковым в статье «Об общественном воспитании в России»: «Внутренняя задача русской земли есть проявление общества христианского, православного, скрепленного в своей вершине законом живого единства и стоящего на твердых основах общины и земли». Но этот путь труден, встречает множество внутренних и внешних помех. К их числу мыслитель относил европоцентризм как правящих верхов, так и образованного сословия. Поэтому основным средством защиты общества от разлагающего европоцентристского воздействия Хомяков считал слово, теорию. В рецензии на оперу Глинки «Жизнь за царя» он писал: «Прошли века, государство Русское окрепло, но новое нашествие с Запада требует нового сопротивления. Это нашествие не меча и силы, но учения и мысли. И против этих нашествий бессильна всякая вещественная оборона, и сильно только одно – глубокое душевное убеждение». Россия должна не только мечом, политическими, дипломатическими, но и духовными силами отстаивать свою самобытность и свои законные интересы, продолжая при этом взаимоприемлемое сотрудничество с Западом, который уважает сильного соперника и подминает слабого.

Иван Васильевич Киреевский (1806–1856) родился в высокообразованной дворянской семье, получил блестящее домашнее образование. С 1822 г. слушал лекции в Московском университете, с 1824 г. служил в Московском главном архиве иностранной коллегии, где сблизился с московскими любомудрами Д.В. Веневитиновым, А.И. Кошелевым, С.П. Шевыревым. В 1830 г. предпринял заграничное путешествие, в ходе которого в немецких университетах слушал лекции Гегеля, Шеллинга, Шлейермахера, причем Гегель дал весьма высокую оценку интеллектуальному уровню молодого русского философа.

И.В. Киреевский

Иван Васильевич обладал замечательными человеческими качествами, что отмечали буквально все люди, близко его знавшие. Даже у его идейного противника А.И. Герцена в «Былом и думах» есть фрагмент, чрезвычайно ярко свидетельствующий о поразительной честности И.В. Киреевского. Герцен пишет: «Я сам ни с кем в мире не желал бы так вести торговых дел, как с Киреевским. Чтоб дать понятие о хозяйственной философии его, Я расскажу следующий анекдот. У него был конский завод; лошадей приводили в Москву, делали им оценку и продавали. Однажды является к нему молодой офицер покупать лошадь; конь сильно ему приглянулся; кучер, видя это, набавил цену; они поторговались, офицер согласился и взошел к Киреевскому. Киреевский, получая деньги, справился в списке и заметил офицеру, что лошадь оценена в восемьсот рублей, а не в тысячу, что кучер, вероятно, ошибся. Это так озадачило кавалериста, что он попросил позволения снова осмотреть лошадь и, осмотревши, отказался, говоря: «Хороша должна быть лошадь, за которую хозяину было совестно деньги взять…»[350].

Духовное развитие Киреевского было довольно сложным и длительным процессом. В молодости он увлекался немецкой классической философией, в более поздние годы он самостоятельно и при помощи монахов Оптиной пустыни знакомится с трудами Отцов Церкви и переходит на славянофильские позиции, при этом не отказываясь от признания ценности светской культуры. В 40 50 х гг. он становится одним из ведущих идеологов славянофильства. Главными философскими работами Киреевского являются статьи «О характере просвещения Европы и его отношение к просвещению России» (1852) и «О необходимости и возможности новых начал для философии (1856). Мыслитель намеревался продолжить свои труды по созданию целостной философской системы, но ранняя смерть не позволила ему это сделать. И.В. Киреевский умер в Петербурге во время эпидемии холеры.

Анализируя основания, на которые опирается русская и западноевропейская культуры, Киреевский пришел к выводу об их глубочайшем несходстве. Это несходство обусловлено следующими факторами: этническими различиями восточных славян и романо-германских народов и путями формирования у них государства; различной формой проникновения христианства в эти народы; наконец, способами передачи образованности древнеклассического мира. В малом пространстве Западной Европы происходят бесконечные конфликты разных народностей, между которыми царит дух враждебности. Государство у них формируется в результате завоевания одного народа другим. Поэтому «европейские общества, основанные насилием…должны были развить в себе не общественный дух, но дух личной отдельности»[351]. В России же государство возникает вследствие «органического развития славянского племени». С самого начала ведущую роль в русском обществе играют общины (так называемые миры), и человек, «принадлежа миру», согласовывал свое поведение как в общественной, так и в частной жизни «с традиционным и однообразным обычаем». Отсюда понятно, что на Руси мало была известна «личная самобытность, основа западного развития».

Следующий пункт различия состоял в специфике христианизации западного и русского миров. На Западе за многие столетия до принятия христианства сложились глубокие культурные традиции как на уровне обычая, так и в сфере интеллекта. Они стали существенным препятствием на пути приобщения к евангельским истинам, который был длительным и мучительным процессом. В частности, одной из таких традиций было римское право, влияние которого проявилось в том, что западное христианство на первый план выдвинуло формальный критерий приобщенности к церкви, берущий верх над сущностной стороной церковной жизни. Напротив, на Руси христианство попало на молодую культурную почву и «не встретило в ней тех громадных затруднений, с какими должно было бороться в землях, пропитанных римской образованностью»[352]. В нашей культуре главным фактором религиозности становится преобразование внутреннего состояния души, ведущее к новой жизни в духе. Христианство пронизывает быт русского человека, его убеждения, становится в подлинном смысле жизненным, и в результате «побеждает не внешняя истина, а существенная справедливость, не материальная выгода, а нравственные требования».

Наконец, Запад и Россия глубоко различны в способе приобщения к просвещению древнеклассического мира. На Западе влияние греческой и римской учености было всеобъемлющим. Особенное значение для становящейся западной культуры имел Аристотель как родоначальник формальной логики и мыслитель, у которого «духовное убеждение» искало себе оправдание в «рассудочном силлогизме». Влияние аристотелизма, по мнению Киреевского, привело к тому, что для западных мыслителей наружная стройность логических понятий… существеннее самой существенности. В Россию античная мудрость пришла преобразованной византийской патристикой. При этом восточные Отцы Церкви отдавали явное предпочтение Платону, ибо стремились найти путь возвышения разума от рассудочного механизма к высшему, нравственно свободному умозрению. Тем самым восточные мыслители, стремясь к истине, заботятся «прежде всего о правильности внутреннего состояния мыслящего духа; западные – более о внешней связи понятий»[353].

Киреевский видел глубокую противоречивость русской жизни, расколотой петровскими реформами. Преодоление раскола общества и культуры им виделось на пути обретения новых начал их развития. Эти начала в самом общем виде должны предстать в форме синтеза умозрительных писаний святых отцов и опыта, добытого западной мыслью. Главенствующее место занимает идея цельности, понимаемой в различных аспектах. В гносеологическом плане цельность проявляется в синтезе познавательных способностей человека и поэтому «… не относится к одному логическому разуму, или сердечному чувству, или внушению совести, но обнимает всю цельность человека»[354]. Реализация на практике этого принципа снимает противоречие между верой и разумом, религией и философией. В социальном плане цельность виделась им как преодоление индивидуализма, ибо все существенное в душе человека вырастает… только общественно. Личная отдельность разрушает общество, так как в нем начинают доминировать эгоистические, утилитарные интересы людей. В этих условиях согласованная «деятельность ко благу всех» становится невозможной. Важно отметить, что общественная целостность не предполагает усреднения человеческой личности, так как она рождается «из живого взаимнодействия убеждений, разнообразно, но единомысленно стремящихся к одной цели»[355].

Еще одним началом, на котором должна строиться русская жизнь, является принцип иерархизма, также имеющий различные аспекты. В гносеологической сфере иерархизм предполагает, что в умственной жизни человечества Божественная истина должна подчинить себе внешний разум, должна господствовать над ним. Ложные выводы западноевропейского мышления обусловлены именно претензией рассудка на установление совершенной истины. В социальной сфере иерархизм предполагает субординацию видов социальной активности индивидов, среди которых главенствующее место должна занимать религиозно-нравственная деятельность. В противном случае «стремление к земному… становится господствующим характером нравственного мира»[356], что приводит к потере обществом и индивидом ориентиров своего развития.

К главным теоретикам славянофильства наряду с А.С. Хомяковым относится также Ю.Ф. Самарин – социальный мыслитель, акцентировавший свое внимание на проблемах своеобразия русской истории и культуры, национального самосознания, на исследовании и пропаганде самобытных основ русской жизни.

Юрий Федорович Самарин (1819–1876) родился в богатой дворянской семье, окончил словесное отделение философского факультета Московского университета (1838), в 1844 г. защитил магистерскую диссертацию «Стефан Яворский и Феофан Прокопович», которая стала одним из первых философско-богословских произведений славянофильской направленности, вышедших из печати и получивших известность. В 1850–1860 гг. он непосредственно участвовал в подготовке и проведении крестьянской реформы 1861 г., внес реальный вклад в ее осуществление, причем все силы употребил на то, чтобы крестьяне были освобождены при условии сохранения общинного землевладения.

Самарин разделял общее славянофильское убеждение в невозможности только рассудка управлять человеческой жизнью. «…Законно ли самодержавное полновластие рассудка в устройстве души человеческой, гражданского общества, государства? Вправе ли рассудок ломать и коверкать духовные убеждения, семейные и гражданские предания – словом, исправлять по-своему жизнь?…Мы обращаемся к простому народу… потому, что у нас народ хранит свободу нравственного вдохновения и уважение к преданию»[357]. Тем самым, по мнению Самарина, только в глубине народной жизни сохраняются подлинные ценности русской культуры, а славянофильство есть единственная социально-культурная сила, борющаяся за органически целостное развитие общества против тупикового пути строительства «отвлеченной цивилизации».

Будучи ведущим теоретиком славянофильства по крестьянскому вопросу, Самарин активно продумывал способы проведения крестьянской реформы. По его глубокому убеждению, она должна иметь национальный характер, т. е. способствовать сохранению и укреплению общины. Трезвый, даже прагматичный политический деятель, Самарин не был склонен абсолютизировать значение общины, но в то же самое время он полагал, что в конкретно-исторических условиях России того времени община является оптимальной формой организации общественной жизни. Она стала плодом многовекового органического развития русского народа и воплотила в себе его многие идеалы. Он видел ее хрупкость и предупреждал, что если «…мы легкомысленно потрясем ее и самовольно введем в нее стихию личного владения, то мы навсегда убьем сельскую общину; ибо, раз распавшись на единицы, она уже никогда не сомкнется опять в одно целое»[358]. Кроме того, ценность общины состоит в том, что она стала материальным носителем христианской идеи соборности, учение о которой составляло важную часть славянофильской историософии.

В области теории познания Ю.Ф. Самарин развивал учение И.В. Киреевского о цельном знании. Продолжая славянофильскую критику рационализма, мыслитель показывает его глубокое родство с революцией, которую он ненавидел. «Революция есть не что иное, как рационализм в действии, иначе: формально правильный силлогизм, обращенный в стенобитное орудие против свободы живого быта» – писал философ. Подлинно человечной может стать только такая философия, которая напоминает человеку, что «… полная и высшая истина дается не одной способности логического умозаключения, но уму, чувству и воле вместе, то есть духу в его живой цельности»[359]. Рационализм и индивидуализм неразрывно связаны, они предполагают друг друга, и поэтому Самарин активно критикует порочность индивидуалистического мировоззрения.

П.Я. Чаадаев

Родоначальником и видным представителем русского западничества был Петр Яковлевич Чаадаев (1794–1856). Он родился в Москве, в семье богатого помещика. Духовное развитие Чаадаева проходило необычайно быстро, что свидетельствует о его чрезвычайной одаренности. Об этом свидетельствует и поступление в университет в возрасте 15 лет, где он глубоко изучил европейскую философию. В 18 лет Чаадаев участвовал в Отечественной войне 1812 г., в 26 лет оставил военную службу и начал вести жизнь свободного мыслителя. В 1823–1826 гг. он совершил заграничную поездку, в ходе которой познакомился с немецким философом Шеллингом, оказавшим на него значительное духовное влияние. Вернувшись в Россию, он поселился в Москве на Басманной улице, за что получил прозвище басманного философа. В конце 1829 г. Чаадаев приступил к работе над трактатом «Философические письма» и закончил его в 1831 г. Трактат состоял из восьми писем, адресованных некой даме N., но скорее всего Чаадаева привлекла сама эпистолярная форма, позволявшая выражать свои мысли в более свободной форме. В 1836 г. первое «Философическое письмо» не по инициативе мыслителя, но с его согласия было опубликовано в журнале «Телескоп». Публикация работы вызвала крайне резкую реакцию русского общества – по известному выражению Герцена, она произвело эффект выстрела, раздавшегося в темную ночь. По личному указанию Николая I Чаадаев был объявлен сумасшедшим, над ним в течение года был установлен медицинский и полицейский надзор.

Такая суровая реакция общества и власти объясняется тем, что первое «Философическое письмо» содержало резкую критику русского общества, в ряде случаев граничащую с оскорблениями. «У нас совсем нет внутреннего развития», «мы – пробел в нравственном миропорядке», «в крови русских есть нечто враждебное истинному прогрессу» и т. п. Тогдашнее российское общество, не привыкшее к подобного рода выпадам в свой адрес, отреагировало весьма жестко. Но надо признать, что сам философ далек от злорадства: тон его письма проникнут сожалением и горечью.

Теоретическим основанием работы является принцип провиденциализма. Чаадаев, будучи христианским мыслителем, утверждал, что культурно-исторический процесс имеет сакральный характер. Провиденциализм, по его мнению, состоит в реализации нравственности в истории. Историческое провидение – это не чистый разум и не воля, взятые сами по себе, а целостный дух, обретающий единство через нравственное начало. Христианство, являющееся носителем нравственности и в индивидуальной, и в социально-исторической жизни, есть подлинный носитель Провидения. В этом пункте западнические настроения Чаадаева проявились весьма полно. Он считал, что только западное христианство обусловило полнокровную жизнь европейских народов, тогда как восточное христианство, почерпнутое нами из Византии, лишено культуросозидающего начала. В своем европоцентризме Чаадаев был неоригинален. Европоцентристские настроения пронизывали всю современную ему западную философию, знатоком и последователем которой он являлся. Более того, даже славянофилы признавали ценность отдельных сторон жизни Запада, но при этом полагали, что у остального человечества могут быть свои добродетели и свой путь прогрессивного развития. Чаадаев же утверждал, что дальнейшее движение человеческой цивилизации возможно лишь по пути, уже проложенным Западом.

Наиболее глубокую критику чаадаевских воззрений дал его близкий друг А.С. Пушкин. Получив в ноябре 1836 г. журнал «Телескоп», Пушкин прочитал «Философическое письмо» и сразу написал свой ответ на него, однако не отправил, так как не хотел усугублять и без того тяжелое положение своего друга. Письмо Чаадаеву было найдено на рабочем столе А.С. Пушкина после трагической дуэли. В нем он дал гораздо более глубокий и перспективный анализ русской истории, нежели тот, который смог осуществить басманный философ. Во-первых, Пушкин предлагает ввести презумпцию доверия к собственной истории. Она ценна сама по себе, тогда как мы еще должны заслужить право высказывать о своем прошлом какие-то оценочные суждения: «Клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам Бог ее дал»[360]. Во-вторых, Пушкин убедительно показал, что выводы Чаадаева ошибочны и в фактическом, и в историософском плане. Фактически мы имели яркую историю, по богатству своего содержания не уступающую истории Запада. «Войны Олега и Святослава и даже удельные усобицы – разве это не та жизнь, полная кипучего брожения и пылкой и бесцельной деятельности, которой отличается юность всех народов? Татарское нашествие – печальное и великое зрелище. Пробуждение России, развитие ее могущества, ее движение к единству (русскому единству, разумеется), оба Ивана, величественная драма, начавшаяся в Угличе и закончившаяся в Ипатьевском монастыре, – как, неужели все это не история, а лишь бледный и полузабытый сон?»[361]. С историософской точки зрения русская история с самого начала выполняла мессианское предназначение, в отсутствии которого упрекал ее Чаадаев. «Это Россия, это ее необъятные пространства поглотили монгольское нашествие. Татары не посмели перейти наши западные границы и оставить нас в тылу. Они отошли к своим пустыням, и христианская цивилизация была спасена… Нашим мученичеством энергичное развитие католической Европы было избавлено от всяких помех»[362]. Пушкин очень хорошо понял природу негативистских настроений, характерных как для Чаадаева, так и для многих представителей российской интеллигенции. Они, бравируя своим либерализмом, на деле стоят «в оппозиции не к правительству, а к России». Характеризуя российских западников, наш поэт назвал их представителями полупросвещения: «Невежественное презрение ко всему прошедшему, слабоумное изумление перед своим веком, слепое пристрастие к новизне, частные поверхностные сведения, наобум приноровленные ко всему..»[363]. Такая позиция была глубоко чужда А.С. Пушкину, который в зрелые годы твердо стоял на позициях государственного патриотизма и умеренного консерватизма, проявляя его и в частной жизни, и в творчестве.

Справедливости ради надо отметить, что в ходе духовной эволюции Чаадаев преодолел свои радикальные взгляды на историю России. Более глубокое продумывание принципа провиденциализма показало несостоятельность выводов первого «Философического письма». В нем он утверждал, что провидение обошло Россию стороной. Однако Чаадаев вскоре осознает, что выпадение страны из провиденциального плана разрушает всю концепцию: провидение, делающее исключения, перестает быть таковым. Поэтому миссия России находится в будущем, она «призвана к необьятному умственному делу: ее задача – дать в свое время разрешение всем вопросам, возбуждающим споры в Европе… Придет день, когда мы станем умственным средоточием Европы». В «Апологии сумасшедшего» он вновь писал о своей вере в особую историческую миссию России: «Мы призваны решить большую часть проблем социального порядка… ответить на важнейшие вопросы, какие занимают человечество». Под решением проблем социального порядка он понимает создание наиболее совершенного устройства общества с точки зрения христианских принципов. Кроме того, Россия, находящаяся между Западом и Востоком, может соединить в себе достоинства как одного, так и другого, синтезировать в единое целое активизм Запада и созерцательную задумчивость Востока.

Чаадаев заложил основы западнической религиозно-философской традиции. Его идеи оказали существенное влияние на дальнейшее развитие русской культуры: проблемы метафизического смысла истории, соотношение Запада и России, свободы и провидения никогда уже не уходили из пространства русской философской мысли.

Антропологический материализм русских революционных демократов

Русский человек на протяжении всей истории России жил в социально-контрастных, взрывных, трагедийных условиях. Поэтому русские бунты (бессмысленные и беспощадные, по определению Пушкина) и другие социальные потрясения стимулировали интерес к тому, что в XIX в. было названо революционным движением. Социальная философия радикальных мыслителей стремилась, сравнивая революционные события на Западе и в России, определить их причину, закономерности, исторические последствия. Вне этого становились невозможными традиционная философия истории, понимание смысла и назначения человека, а следовательно, и общества. Революционная традиция становится яркой закономерностью русского философствования, по-разному преломляясь и осмысляясь в консервативных и радикальных социальных интерпретациях (особенно в XIX в.). Если не путать, как это часто имеет место, радикальность и революционность, то собственно революционная традиция начинается с теоретических поисков А.Н. Радищева и наиболее последовательно продолжается в XIX в. так называемыми русскими революционными демократами (в историческом контексте их называли нигилистами, шестидесятниками и т. д.). Их творчество являлось в советской литературе приоритетным предметом изучения, результаты которого при всей их противоречивости были в целом внушительны и плодотворны. К недостаткам анализа феномена революционных демократов в советской историографии следует отнести апологетическое отношение к их творчеству, приводившее к расширительным толкованиям и предвзятым оценкам. Идеи русских революционных демократов анализировали с точки зрения их близости к марксизму, который часто трактовался догматически и прямолинейно. Однако очевидные огрехи советской историографии не дают оснований для распространенной сегодня нигилистической критики революционных демократов, отрицающей их историческое значение. Получается типичная для России парадоксальная ситуация: в советской историографии все сколь-нибудь значительные философские достижения относили к революционной традиции, хотя с годами рос и расширялся интерес к идеалистической и религиозной философии; сегодня же пытаются доказать, что именно в религиозно-идеалистической философии содержатся наиболее плодотворные идеи национальной философской традиции, а революционная материалистическая философия несостоятельна. Подобные крайности снимаются исторически корректным анализом. В русскую идею органически входят все типы философского освоения действительности (при всей противоречивости и даже противоположности их интенций). Поиски моноидеи, а следовательно, и монофилософии, которая только одна и выражает национальный характер философского постижения мира, всегда чреваты печальными последствиями, хотя, бесспорно, существуют национальные особенности философского развития.

В.Г. Белинский

Виссарион Григорьевич Белинский (1811 1848) прожил короткую, но динамичную жизнь, полную борений и творчества. Будучи великим литературным критиком, он оказал громадное влияние на развитие русской философии, социологии, эстетики, литературы, т. е. на отечественную культуру в целом. Белинский фактически оказался родоначальником русской революционно-демократической идеологии, расчистил почву для радикальной философии своих последователей. Как отмечал Н.Г. Чернышевский, «целое поколение было воспитано им». Выходец из семьи провинциального военного врача, Белинский пытался учиться в Московском университете, но был отчислен из него «по причине слабого здоровья и ограниченных способностей».

Белинский был ведущим литературным сотрудником ряда известных журналов («Телескоп», «Московский наблюдатель», «Отечественные записки», «Современник»). Его программная статья «Литературные мечтания» в журнале «Телескоп» (1834) в одночасье сделала его знаменитым. В ней русский критик изложил свое романтическое и идеалистическое мировоззрение, в значительной степени связанное с философией Шеллинга.

В журнале «Московский наблюдатель» (1838) Белинский пропагандирует идеи гегелевской философии, причем в консервативном духе, как «примирение с действительностью во всех отношениях и во всех сферах жизни». Это была своеобразная попытка преодолеть абстрактно-романтические представления о жизни (справедливости, равенстве, свободе и т. д.), резко контрастировавшие с реалиями николаевской России. Опираясь на определенные идеи философии Гегеля, Белинский стремится философски осмыслить действительность, увидеть в ней воплощение определенного идеала, хотя осмысление это явно шло вразрез с его ранее сформировавшимися оценками русской жизни. Такой идеалистический подход позволял Белинскому сохранить веру в историческое развитие, увидеть смысл в реально происходящих событиях, убедиться, что разум, творящий мир, приводит (вернее, должен привести) к разумной действительности. Правда, для этого следовало объявить разумными и самодержавие, и крепостное право, и другие «прелести» русской жизни, но это не смущает русского мыслителя, поскольку он последовательно реализует воспринятую им гегелевскую концепцию. В этом был весь «неистовый Виссарион»: он всегда стремился идти до конца в своих выводах и обоснованиях. Правда, Белинский был готов и критически переосмыслить свои выводы, если появлялись новые основания для этого. Последние появились в связи с переездом Белинского в 1839 г. в Петербург и работой в журнале «Отечественные записки». Как писал Чернышевский, Петербург явно не удобен для идеалистических воззрений, мечтаний, ибо демонстрирует жизнь грубо, зримо, в материальной опредмеченности ее развития. К тому же бурные споры с Герценом поколебали многие воззрения Белинского эпохи примирения с действительностью. Русский мыслитель смело идет навстречу этой гнусной действительности, критический пересмотр сущности и закономерностей которой приводит его к демократизму и материализму. Именно годы работы в «Отечественных записках» и «Современнике» (1840–1848) стали самым плодотворным периодом творчества Белинского, новым этапом развития его мировоззрении – этапом «революционно-демократическим» и материалистическим.

Русский мыслитель фактически только начал новый путь, сформировал и обосновал новые подходы, позволяющие ему, по словам Герцена, осуществить оригинальное сочетание идей философских с революционными. Однако развить эти новые идеи Белинский не успел.

Говоря о философской позиции Белинского, не следует забывать, что у него фактически нет работ, посвященных чисто философским проблемам. Он прежде всего великий литературный критик, в значительной степени определявший идейные искания русской интеллигенции. Белинский сумел сформировать представление о литературе как о национальном самосознании и о писателе как о выразителе и двигателе общественной жизни. Эти и другие плодотворные для русского самосознания выводы Белинский развивал исходя из определенного мировоззрения, опираясь на определенные философские концепции. Тем самым он являлся не только пропагандистом определенных философских идей, но и творческой личностью, формирующей собственную философскую концепцию. Творчески переосмысляя теории немецкой классической философии (Шеллинг, Гегель, Фихте, Фейербах) и другие идейные влияния (например, французских просветителей и социалистов), русский мыслитель формирует собственную философскую позицию, которая в конце концов вылилась в интересное материалистическое и диалектическое, революционное и социалистическое учение.

Переход Белинского на позиции материализма был связан с критическим пересмотром философии Шеллинга и особенно Гегеля. При этом, расставаясь с идеализмом немецкого толка, Белинский не только фиксирует достижения и тупики подобного философствования, но и подчеркивает его непреходящее историческое значение. Белинский доказывает, что Гегель сделал из философии науку. Он был величайшим мыслителем нового мира прежде всего потому, что создал метод спекулятивного мышления. Именно этот метод при его последовательном использовании позволяет опровергнуть те из результатов его (Гегеля) философии, которые теперь недостаточны и не верны. Поэтому на основе гегелевского диалектического метода становится возможным создание подлинной философии не как знания таинственного и чуждого жизни, а как философской рефлексии самой жизни. Преодолевая «призраки трансцендентного идеализма», Белинский, не без влияния Л. Фейербаха, формулирует основы философии действительной жизни – материализма.

Реабилитированная русским мыслителем действительность рассматривается им как бесконечный материальный процесс, высшим звеном которого является человек. Причем все, даже высшая деятельность человека, опосредуется физиологией, вещественной природой. Белинский утверждает, что у человека самые отвлеченные умственные представления все-таки суть не что иное, как результат деятельности мозговых органов, которым присущи известные способности и качества. Зачастую философ подробно анализирует физиологические основы мышления как деятельности мозга, нервов и т. д.

Действительность исследуется Белинским с позиций определенно понятой природы человека, в которой духовную природу человека не должно отделять от физической природы как что-то особенное и независимое от нее. Тем самым русский мыслитель вплотную подходит к идее единства природы человека, которая лежит в основе антропологического принципа в философии.

Особое внимание уделял Белинский гносеологическим проблемам, которые опосредовали его литературную, критическую и эстетическую деятельность. Белинский обращает внимание на то, что философы давно доказали: ничего не может быть в уме, чего прежде не было в чувствах. Будучи твердо уверенным в выводах теории сенсуалистического материализма, русский мыслитель стремится диалектически осмыслить процесс познания. Прежде всего его интересуют диалектические закономерности взаимосвязи факта и его осмысления в гносеологической деятельности. Он полагает, что, с одной стороны, изучение фактов без философского взгляда на них ведет только к их знанию, но не к их разрешению. С другой стороны, игнорирование фактов и их интерпретация, насилующая факты для своего оправдания, как результат несостоятельности философского взгляда закономерно приводит к фантазиям и болтовне.

Белинский отстаивает единство эмпирического и рационального в контексте единой природы человека. Человек осваивает мир теоретически и практически, и этот единый процесс приводит к «владению предметом» только тогда, когда охватывает его с обеих сторон. Предпочтение Белинский отдает практической стороне, так как уверен, что именно в ней реализуется деятельная природа человека. В конце концов создать непротиворечивое учение о практическом Белинский не сумел, тем самым не доведя свои гносеологические представления до уровня четкой теории.

В таком же противоречивом ключе формируются его представления об истине. Белинский доказывает, что истина развивается исторически, а человеческий разум ограничен, поэтому только безграничный разум человечества овладевает истиной, но все постигнутое человечеством – этой идеальною личностью постигнуто ею через личности реальные. В этом процессе отсеивается все «ложное и ограниченное», накапливается и развивается все истинное и разумное.

Диалектические подходы определяют и взгляды Белинского на историческое развитие человечества. Правда, лейтмотивом этих рассуждений чаще всего выступают идеалистические представления о решающей роли духа, разума. По мнению русского критика, разрушение старого всегда совершается через появление новых идей. Именно идеи и их столкновение определяют закономерности истории (вплоть до классовой борьбы). Поэтому развитие общественной жизни опосредует изменение понятий и нравов. Это не исключает для Белинского справедливости реалистической констатации и интересов духовных, и выгод материальных, но объяснить, почему и как осуществляется эта связь, философ фактически не может. Он доказывает, что исходный пункт нравственного совершенствования – прежде всего материальная потребность, однако в результате это оказывается только свидетельством силы духа, который побеждает материю ее же собственными средствами. Считая, что сознание человека, его идеи определяют историческое развитие человечества, Белинский закономерно придавал основополагающее значение просвещению, в структуре которого особенно подчеркивал роль науки, искусства, литературы и журналистики. Именно литература, по мысли критика, совершенствует «понятия и нравы общества». Вместе с тем, руководствуясь «практическим» осмыслением общества, Белинский зачастую вскрывает важные закономерности его бытия (идея исторической необходимости, роль внутренних законов в развитии общественного организма, идея прогрессивного развития, сословная роль государства и т. д.). В этом же русле развивались революционные взгляды Белинского, его критика крепостничества, русского самодержавия. Он реалистически описывает маневры различных социальных групп в преддверии неизбежного освобождения крестьян и предостерегает: пока масса спит, но она проснется – быть худу. Отсюда его интерес к идеям революции и особенно социализма, который стал для русского философа идеей идей, альфою и омегою веры и знания. Белинский отстаивает социализм прежде всего потому, что это общество равных, основанное на «праве и доблести», избавленное от эксплуатации и т. д. – общество одной любви. Белинский видел в социализме идеал общественного развития, хотя и не представлял путей его реализации. Он, естественно, не понимал утопичности социалистических проектов, но мечта о будущем обществе равенства и любви была прекрасна, и она стимулировала идейные поиски русских радикальных деятелей.

А. И. Герцен

Александр Иванович Герцен (1812 1870) родился в семье родовитого московского дворянина Яковлева и, будучи внебрачным ребенком, был наречен Герценом. Получив блестящее домашнее образование, Герцен учи тся в Московском университете. После окончания университета он неоднократно оказывался в ссылке (Вятка, Владимир), которая интенсифицировала процесс развития его мировоззрения. Значительной вехой в этом процессе оказалось изучение философии Гегеля. Герцен усиленно занимается философскими проблемами, результаты осмысления которых выливаются в два цикла статей: «Дилетантизм в науке» и «Письма об изучении природы» (1842–1843). В этих работах он, преодолевая собственную увлеченность гегелевскими идеями, отстаивает материализм, связь философии с естествознанием, диалектику, понятую им как «алгебра революции», настаивает на союзе современной философии с социализмом.

В работах Герцена на первый план выходят социальные вопросы, решение которых определит характер новой русской жизни. Отсутствие возможностей решения «социальных вопросов» в самодержавной России, необходимость проверки собственных философских и социальных выводов достижениями Запада приводит Герцена в 1847 г. к отъезду в Европу. Он оказался непосредственным свидетелем европейской революции 1848 г., поражение которой привело его к идейному кризису. Герцен ставит под сомнение и возможности науки, и возможности народа, и социалистическую перспективу человечества. Отказавшись в 1850 г. вернуться в Россию, Герцен становится вечным изгнанником из пределов Российского государства. Он активно включается в революционное движение. Открыв в 1853 г. вольную русскую типографию в Лондоне, Герцен дал начало бесцензурной русской печати. Издаваемые им «Колокол» и «Полярная звезда» оказываются важным компонентом общественной борьбы в России. Свой философский и социальный пессимизм Герцен в конце концов преодолевает при помощи теории русского общинного социализма, которая, по его мнению, не только позволит снять негативные последствия западной модели капиталистического развития, но и откроет пути будущего социалистического развития всего человечества. В этом плане показателен последний цикл статей Герцена «Письма старому товарищу» (1869), который открывал новые возможности философского и социального осмысления действительности. Однако пойти по этому пути Герцен уже не успел. Мировоззренческий поиск Герцена не завершился философским синтезом, его социально-философская концепция осталась открытой системой. Испытав на себе плодотворное воздействие различных философских идей, Герцен, прежде всего исходя из гегелевского учения, стремится переработать идеализм и диалектику на материалистическом основании. Особенно ярко это проявляется в «Письмах об изучении природы», в которых русский мыслитель стремится диалектически исследовать природу, общество и познание, преодолевая метафизический материализм.

В центре его анализа – диалектическое единство бытия и мышления, предопределяющее решение других философских проблем. Исследуя проблему единства бытия и мышления на широком историко-философском материале, Герцен констатирует наличие двух принципиальных подходов к ее решению – идеалистического и материалистического. Идеалистическое объяснение природы кажется ему неубедительным, ибо он стремится опереться на естественные науки, которые по своим результатам имманентно материалистичны, так как воспроизводят разные стороны независимой окружающей нас жизни, не оставляя места для мистического зерна. Богоборческий пафос неофита материализма приводит его к полемически заостренному утверждению, что идеализм – не что иное, как схоластика протестантского мира. Стремление представить идеализм только как сферу чистой мысли, как схоластику, как искажение действительного хода вещей, явно прямолинейно и некорректно. Правда, Герцен подчеркивает историческое значение идеализма и особенно Гегеля, который зафиксировал традиционно сложившийся разрыв между бытием и мышлением, онтологией и гносеологией. Но Гегель преодолел этот разрыв идеалистически, логицировав все сущее: он понимал природу и историю как прикладную логику, а не логику как отвлеченную разумность природы и истории. Не приемлет Герцен и выводы метафизического материализма, прежде всего из-за непонимания метафизическим материализмом диалектики развития. Материалисты-метафизики, по его мнению, не касаются внутренней стороны процесса развития, а говорят только о внешнем процессе. Преодолевая эти подходы, Герцен стремится обосновать собственную философскую позицию, которую обозначает как реализм, тем самым дистанцируясь от существовавших в его время идеализма и материализма (прежде всего вульгарного материализма). Для русского мыслителя природа реальна, объективна, материально многообразна. Материя динамична, она есть процесс, взаимодействие, борьба бытия и небытия, вечное становление и развитие. С позиций органической теории Герцен исследует природу как целостный живой организм, имеющий свои закономерности существования и развития. Результатом органического развития природы является человек, причем смысл природы проясняется именно с появлением человека, без которого природа не заключает в себе всего смысла своего. Здесь заметно явное приближение к антропологическому принципу в философии, хотя человек в этом контексте характеризуется только мышлением, сознанием. Поэтому в результате история мышления – продолжение истории природы, а законы мышления – осознанные законы бытия. Интерес русского мыслителя концентрируется на исследовании гносеологического процесса. В этом контексте он основательно анализирует эмпиризм и рационализм, характеризуя их достижения и противоречия (причем эмпиризм отождествляется с материализмом и положительной наукой, а рационализм – с идеализмом, что явно упрощает содержание обоих понятий).

Постоянно противопоставляя эмпиризм и рационализм, Герцен стремится преодолеть их крайности своим реалистическим подходом, в котором они оказываются диалектически связанными: опыт и умозрение – две необходимые, истинные, действительные степени одного и того же знания. Процесс познания оказывается в конце концов процессом восхождения от эмпирического к умозрительному, от частного к общему. В этом движении действительность отражается в понятиях и категориях, в которых человеческий разум фиксирует законы, связи и отношения объективного мира. Диалектика процесса познания воспроизводит и фиксирует диалектику объективного мира, реализуясь во взаимосвязях логического и исторического, абсолютной и относительной истины и т. д. Однако процесс познания – не самоцель, а средство изменения жизни. Человеческое деяние определяет жизнь и возможности развития человечества. Философия истории становится в таком контексте главным звеном в философском освоении действительности. Следует подчеркнуть, что философия истории Герцена в основе своей была идеалистической. Русский мыслитель исходил из того, что история – прогрессивное продолжение животного развития, тем самым акцентируя внимание на универсальности всеобщего развития. Однако специфику человека, а следовательно, и человеческой истории, Герцен видел в разумности, осознанной направленности. Для него прогресс человека – прогресс содержания мысли. Именно разумность позволяет человеку преодолевать «животный сон» (А.И. Герцен) и самосовершенствоваться. Этот процесс стремится к полному соответствию разума и деятельности – тогда человек чувствует себя свободным. В этом контексте возникает неразрешимый для Герцена вопрос о причинах прогресса человеческого ума и знаний. Стремясь материалистически объяснить мышление, Герцен подчеркивал его материальную основу – физиологию; объясняя общественный прогресс развитием разума, мышления, он последнее опять же трактует физиологически, в основание социологии кладет физиологию. Правда, в конце жизни Герцен пытался увидеть особенность социологии именно в том, что она должна вырвать человека из анатомического театра, чтобы возвратить его истории. К сожалению, этот плодотворный подход оказался не развитым. Вместе с тем как проницательный мыслитель и непосредственный участник революционной борьбы Герцен зачастую высказывает глубокие и точные, продуктивные суждения об историческом развитии. Он много и интересно пишет об общественных противоречиях, о конфликте человека и среды, о конфликтах между различными общественными группами. На обширном материале философ показывает роль собственности в процессе исторического развития. Много и реалистично он рассуждает о роли трудящихся (крестьян в России, пролетариата в Европе) в истории, последовательно и ярко живописует политическую власть, тупики деспотизма и самодержавия. Подробно исследует Герцен роль социального переворота, который призван обеспечить счастливое будущее. Роль народных масс и личности анализируется им в диалектическом единстве. Будучи революционером, Герцен особое внимание в своих трудах уделял энергическому меньшинству, личностям, которые, отражая интересы угнетенных масс, становятся катализатором исторического развития. Революционная деятельность таких людей, по мнению Герцена, приближает социалистическое будущее человечества. Для русского мыслителя это будущее связано с теорией «русского социализма», который, будучи общинным (в отличие от социализма западноевропейского – капиталистического, антагонистического, индивидуалистического), может избавить общество от эксплуатации человека человеком и создать реальные основы равенства, счастья и прогресса.

Николай Гаврилович Чернышевский (1828–1889) родился в патриархальной религиозной семье священника, которая во многом сформировала его личность. Чернышевский учился в Петербургском университете, но основные свои знания приобрел посредством самообразования. В круг его чтения в этот период входят труды философов Гегеля, Фейербаха, историков Гизо, Мишле, Шлоссера, английских экономистов, французских социалистов-утопистов. Пристально следит молодой студент за революционными событиями в Европе, особенно в связи с революцией 1848–1849 гг. Под влиянием этих и других событий его мировоззрение эволюционирует от патриархально-религиозных представлений к материалистическому и радикально революционному взгляду на действительность. В философской сфере это прежде всего эволюция от религиозно-идеалистических воззрений гегелевского толка к антропологическому материализму Фейербаха. Причем этот процесс опосредовался непосредственным влиянием русской антропологической школы во главе с Галичем, идеи которого продолжали и развивали непосредственные учителя Чернышевского Никитенко и Фишер. К моменту окончания университета Чернышевский считает себя последователем Фейербаха – представителя наиболее современной и радикальной в то время научной философской системы, сторонником атеизма, революции и социализма.

Н.Г. Чернышевский

Чернышевский становится во главе самого популярного и радикального русского журнала «Современник». В этом качестве он является властителем дум передовой России середины XIX в., выступая не только в качестве публициста, литературного критика, писателя, но и экономиста, философа, политика. Много сил Чернышевский отдает и революционной деятельности, мужественно отстаивая свои убеждения даже в тяжких условиях каторги и ссылки.

Лишенный права заниматься литературной деятельностью, Чернышевский не оставляет теоретических занятий (прежде всего философскими проблемами). Дошедшие до нас отдельные работы этого мыслителя свидетельствуют о том, что и в конце жизни он не отрекся от своих взглядов, приобретенных в плодотворные годы активной деятельности. Поздний Чернышевский остался последовательным сторонником материалистической философии, критически воспринимающим философские новации конца XIX в. (например, махизм). Отталкиваясь от традиций материалистической и идеалистической философии и перерабатывая их, Чернышевский разрабатывает собственное философское учение, в основе которого лежит антропологический принцип в философии, согласно которому исходной позицией философского освоения действительности является определенным образом понятая природа человека. Дуализм человеческой природы (материальное и духовное), по мнению Чернышевского, преформируется в монизм человеческого бытия, в действительный материальный монизм. Природа человека не должна разрываться на рассматриваемые в отрыве друг от друга материальные и духовные процессы, ибо человек един. Единство человеческой природы в ее материальности. Идея единства, раскрывающая подлинную природу человека, последовательно прилагается и к единству человека и других людей (общество), и к единству всего существующего (вселенной, природы). Такая методология философского освоения действительности требует изучения человека, затем общества, затем природы, чтобы в конце снова вернуться к человеку. Человек (точнее, его природа) выступает исходным и конечным пунктом философского освоения единого мира. Понимая под философией теорию решения самых общих вопросов науки, обыкновенно называемых метафизическими, вопросов об отношении духа к материи, свободе человеческой воли, бессмертии души и т. д., Чернышевский в силу антропологической направленности своего философствования и потребностей конкретной политической борьбы прежде всего исследует человека и реальную сферу его существования – общество. Единство общества – в единстве законов, действующих в нем, законов, воспроизводящих материальные основы общественного развития. Поэтому человек как общественное существо для Чернышевского – прежде всего человек трудящийся. Трудовая деятельность приводит к концентрации богатства, сословной поляризации, а затем и к классовой борьбе. В этом процессе простолюдин всегда оказывается в проигрыше, тогда как будущее должно принадлежать ему. Чернышевский тем самым анализирует историю с точки зрения потребностей и средств к удовлетворению их, т. е. убедительно доказывает ее экономический характер, обусловленный тем, что экономические условия составляют коренную причину почти всех явлений. Материальный фактор и классовая борьба становятся закономерностями общественного развития, а революция – механизмом изменения общества. Правда, Чернышевский никогда не считал революции единственным двигателем исторического прогресса, всегда подчеркивал сложную диалектику истории, ее многофакторность. Поскольку в основе истории лежит деятельность людей труда, естественно ее движущей силой являются народные массы (в России крестьяне, в Европе пролетариат). Личность в таком контексте не более чем служительница времени и исторической необходимости. Она, как правило, выражает определенные интересы, чаще всего господствующих классов. Поэтому и наука, и политика, и вся иная деятельность в обществе партийны. Применительно к философии это означает, что философские системы насквозь проникнуты духом тех политических партий, к которым принадлежали авторы систем. Себя и своих единомышленников русский мыслитель относит к партии простолюдинов, во имя которых и должно быть построено будущее общество, лишенное эксплуатации. Это социалистическое общество, путь к которому мыслитель разрабатывал в теории «русского социализма». Однако подобное понимание общественного развития можно экстраполировать из контекста разных работ Чернышевского, зачастую даже непосредственно не посвященных социальным проблемам. Там же, где Чернышевский осмысляет эти проблемы теоретически, вырисовывается иная картина. Чаще всего русский мыслитель апеллирует к неизменной природе человека, понимаемой натуралистически. Тогда прогресс в развитии истории оказывается результатом умственного развития, его суть состоит в успехах и развитии знаний. Основная сила прогресса – наука. Более того, хотя политика и промышленность, по мнению русского мыслителя, шумно движутся на первом плане в истории, ее подлинной движущей силой оказываются знания, которые определяют в человеческой жизни буквально все. Очевидно, что разработать монистическую теорию общества Чернышевскому не удалось: идеалистический подход к истории контрастировал с реалистически-материалистическим анализом конкретных исторических ситуаций и закономерностей.

Более последовательным Чернышевский был в исследовании природы. В центре его анализа – материальное единство мира, который есть бесконечно развивающаяся материя. Понимая под материей «одинаковое в материальных предметах», он видит в разнообразии природы «разнообразные комбинации материи». Движущаяся материя проходит качественные стадии от минерала до человека, находящиеся в органическом единстве и различии. Изменение, движение, развитие – имманентное свойство природы, это сама природа, рассматриваемая со стороны своего действования. Общими законами природного развития являются тяготение, причинность, поступательность, полярность, борьба противоположностей. Тем самым природа и в значительной степени общество анализируются диалектически. Стремление Чернышевского переработать диалектику на материалистической основе составляет сильную и плодотворную сторону его творчества, хотя осуществить этот синтез он так и не сумел, Местами русский мыслитель упрощает сложность процесса, прямолинейно и догматично трактуя диалектичность развития, явно преувеличивая роль количественных изменений и недооценивая качественную поляризацию действительности: между камнем и растением, травой и дубом, сознанием животного и человека для Чернышевского фактически существует только количественная разница.

Иногда его рассуждениям свойственны метафизическая прямолинейность, механистические и позитивистские упрощения. Правда, не следует забывать, что большую часть жизни Чернышевский сотрудничал в подцензурной печати и, будучи публицистом, стремился к доходчивости, часто адаптировал свои аргументы к уровню знаний адресатов. Зачастую на первый план философ выдвигал прагматические надобности, а не точность и последовательность, верифицируемость научного анализа. Он неоднократно подчеркивал, что еще не наступило время, когда философские проблемы окажутся в центре русского самосознания. Однако Чернышевский много сделал для скорейшего наступления этого времени. Отталкиваясь от лучших достижений европейской и русской философской мысли и перерабатывая их, он создал оригинальную систему антропологического материализма, явившуюся плодотворным основанием для будущих философских поисков. Чернышевский в течение долгого времени был властителем дум нескольких поколений русских радикальных деятелей. Энциклопедизм его познаний стимулировал общественное развитие России. Его идейное наследие и сегодня вызывает интерес, являясь предметом изучения и борьбы разных течений русской общественной мысли.

Дмитрий Иванович Писарев (1840–1868) ярчайшая фигура переломного времени, рубежом которого стали революционная ситуация 1859–1861 гг. и освобождение крестьян.

Писарев находится как бы на стыке теоретического народничества 40—50-х гг., представленного Герценом и Чернышевским, и практического народничества 70—80-х гг. (Лавров, Бакунин, Михайловский). Писарев – один из самых известных представителей русского нигилизма со всеми его достижениями, противоречиями и тупиками. Именно с него начинается снижение философско-теоретического уровня русского радикального движения, приведшее в конце концов к теоретическому нигилизму и теории малых дел. Одновременно Писарев – один из инициаторов процесса пересмотра вех, происходившего в эпоху великих реформ. В силу этих и других причин его наследие оказалось внутренне противоречивым, полемически заостренным, вызывающим споры и по сей день.

Д.И. Писарев

Писарев прожил короткую, но бурную жизнь. После окончания Петербургского университета и защиты кандидатской диссертации «Аполлоний Тианский» Писарев работает в журнале «Русское слово», который становится влиятельным изданием пореформенного периода и идейным рупором русского нигилизма. В одной из первых программных статей «Схоластика XIX века» Писарев солидаризируется с идеями Чернышевского, поддерживает его борьбу с партией отживших, одновременно формулируя платформу нигилизма в ее наиболее радикальном варианте: «… что нужно разбить, то нужно разбить; что выдержит удар, то годится, что разлетится вдребезги, то хлам; во всяком случае, бей направо и налево, от этого вреда не будет и не может быть». Такая нигилистическая бесшабашность закономерно приводила ко многим издержкам. Писарев идейно эволюционировал на протяжении всей своей жизни, парадоксальностью своих суждений предопределяя их взаимоисключающие интерпретации. Хлестко и остро писал он об общественных проблемах, защищая трудящихся и умственных пролетариев, призывая (чаще всего на эзоповом языке) к изменению политического и общественного строя России, за что арестовывался и заключался в Петропавловскую крепость. Интересно, что, находясь в одиночной камере, Писарев продолжал оставаться активным участником общественной борьбы, систематически публикуя в подцензурной печати свои статьи.

Творчество Писарева было прервано на взлете. Поэтому трудно сказать, какой характер приобрело бы его мировоззрение, проживи он долгую жизнь. Свою философскую позицию русский мыслитель связывал с теорией реализма, т. е. прежде всего с правдивым реалистическим осмыслением действительности с позиций дела, фактически преодолевающим крайности построенных на «битье стекол» нигилистических аргументаций.

Поскольку русского мыслителя прежде всего интересует человек жизни, человек дела, он исследует историю с позиций реальной жизни такого человека. Определяющим фактором человеческой жизни в статье Писарева «Очерки из истории труда» оказывается труд. Трудовая деятельность и механизмы присвоения результатов труда приводят к социальному расслоению, поляризации владеющего всеми средствами труда меньшинства и трудящегося большинства.

Плоды цивилизации в конечном счете оказываются привилегией немногих. Закономерным результатом такого положения становится борьба между трудом и капиталом, антагонизм которых может быть разрешен только истинной цивилизацией – социализмом. Но для этого необходим решительный поворот в течении общественной и экономической жизни, связанный с пробуждением масс, вне деятельности которых неосуществим общественный прогресс. Однако исторический прогресс, смена цивилизаций, революции и т. д. определяются человеческими знаниями и степенью понимания людьми своего положения. Уровень образования становится первопричиной исторического развития, а возможности соединения знания и труда определяют практические результаты истории человечества. Правда, это вряд ли позволит выйти из порочного круга, в котором бедность и эксплуатация предопределяют невежество, а оно вновь санкционирует неравенство и эксплуатацию. Писарев снимает это противоречие апелляцией к усвоению положительных знаний, умственному прогрессу и просвещению. Отсюда проистекает явное преувеличение русским мыслителем общественной роли естественных наук, которые воссоздают реальную картину природы и общества. Философия, исследуя природу и общество, исходит из действительно существующих реальных, видимых и осязаемых явлений или свойств предметов (природа) и «реальных, видимых и осязаемых потребностей человеческого организма» (общество). Движущей силой освоения природы должна быть польза, практическая результативность. Тогда актуальной становится задача экономии умственных сил, которая сосредоточивает умственный капитал, а следовательно, интенсифицирует результаты общественного развития. Носителем «умственных сил» и образования является, по Писареву, передовая интеллигенция, «мыслящий пролетариат», который может разрешить вопрос о голодных и раздетых людях. Тем самым, в отличие, например, от Чернышевского, Писарев считает движущей силой истории не народные массы, а личность. Начинается процесс субъективизации истории, наглядно проявившийся в теоретических выводах народничества 70-80-х гг. Магистральным направлением деятельности мыслящего пролетариата Писарев считал пропаганду естественных наук, которыми должны овладевать массы, ибо главное зло в человечестве – невежество, против этого зла есть только одно лекарство – наука. Сам Писарев много сделал для пропаганды достижений науки, особенно в своих статьях «Прогресс в мире животных и растений» и других, пропагандируя, в частности, эволюционное учение Дарвина.

Будучи сторонником материалистического взгляда на мир, русский мыслитель последовательно критикует идеализм, зачастую не избегая упрощений и заблуждений вульгарного материализма (Фогт, Молешотт, Бюхнер) и позитивизма (О. Конт). Это связано с его увлечением естественными науками, которые органически влекли к эмпиризму и утилитаризму. В свою очередь это предопределяло господство стихийных форм интерпретации действительности. Вообще к диалектике Писарев относился подозрительно, видя в ней схоластику и идеализм. В целом философская позиция Писарева была противоречивой и бессистемной, однако она оказала большое влияние на развитие русской философии во второй половине XIX в.

Антропологический идеализм П.Д. Юркевича

Имя Памфила Даниловича Юркевича (1827–1874) приобрело известность в России в 60-е гг. XIX в., во время его полемики с Чернышевским. Полемика эта явилась общественно значимой, поскольку зафиксировала расхождение политических идеалов различных слоев русского общества. В ней приняли участие почти все значительные журналы, почти все известные деятели этого периода. Однако подлинный смысл ее состоял не в политической конфронтации, которая лежала на поверхности, а в поляризации двух основных ветвей русской антропологической философии, реализовавшейся в споре антропологического идеалиста Юркевича с антропологическим материалистом Чернышевским. Колоссальный общественный резонанс полемики свидетельствует о том, что уничижительные оценки творчества Юркевича, господствовавшие в советской историографии, несостоятельны. Юркевич был одаренным профессиональным философом, прекрасным знатоком истории философии, создавшим интересное философское учение, имевшее значительное влияние на современников и последователей.

Родился Юркевич в местечке Липявное Золотоношского уезда Полтавской губернии в семье приходского священника. Он получил солидное образование в Киевской духовной академии, где работал на кафедре философии.

Крутой перелом в судьбе Юркевича произошел в 1861 г., когда он в «Трудах Киевской духовной академии» выступил с развернутой критикой антропологического принципа в философии Чернышевского. Выдержки из его статьи были тут же перепечатаны в «Русском вестнике» и положили начало бурной дискуссии. Не без помощи влиятельного государственного деятеля и публициста Каткова Юркевич в том же году был переведен в Московский университет ординарным профессором по кафедре философии. Его лекции (особенно по истории философии) вызывали большой интерес у слушателей. Молодой профессор активно участвует в журнальной полемике по вопросам современной философии (статья «Язык физиологов и психологов» и др.)> выступает с циклом общественных чтений по философии для всех желающих, которые имели успех у публики, хотя демократическая пресса оценивала их невысоко. В конце концов Юркевич сосредоточивается на университетской деятельности, все более переходя от философских проблем к педагогическим («Курс общей педагогики» и др.). Его смерть в 1874 г. оказалась фактически незамеченной русской общественностью.

При всех своих принципиальных расхождениях с материализмом Чернышевского Юркевич сходится с ним в главном – человеческий организм един, метафизический дуализм несостоятелен. Правда, монизм человеческого бытия русский мыслитель видит в духовном, которое в конечном счете является экстраполяцией Божественного. Следовательно, идея единства, определяющая природу человека, характеризует и мир в целом. Философия, по мнению Юркевича, должна объяснить, от чего множество представляется нам как единство, а действительность выступает как целость, как один в себе законченный образ. Так закладывается фундамент идеалистической интерпретации антропологического принципа в философии. К этим идеям Юркевич приходит в значительной степени под влиянием мыслителей, тяготеющих к разработке религиозной антропологической проблематики (Ф. Голубинский, Г. Сковорода и др.). Именно в контексте этих традиций русский мыслитель разрабатывает философию сердца, которая раскрывает божественно-мистическое единство мира, рассматривая человека как цельное моральное существо, реализующее Божественный завет (статья «Сердце и его значение в духовной жизни человека по учению слова Божия»). Здесь возникает проблема гносеологического дуализма. Если метафизический дуализм снимается монизмом природы человека, то гносеологический дуализм, по мнению Юркевича, неизбежен, так как мы всегда будем познавать «человеческое существо двояко: внешними чувствами – тело и его органы и внутренним чувством – душевные явления». Отсюда происходит последовательное разграничение Юркевичем (опирающимся на доводы Юма и Канта) в гносеологическом плане материи и сознания, физиологии и психологии, естествознания и философии. Подобное разделение в целом оправдано, так как позволяет обратить внимание на проблемы, мимо которых философы-материалисты фактически проходят. Дело не только в том, что аргументы Юркевича ставили легко решаемую материалистами за счет упрощения проблему происхождения сознания из материи в новый контекст, стимулируя ее углубленное изучение. Такая постановка одновременно раскрывала наиболее уязвимые стороны материалистической аргументации. Юркевич был прав, критикуя материалистов за упрощенную трактовку проблемы сознания, за сужение предметного поля философского исследования, за преувеличение значения естественных наук в философском осмыслении.

Юркевич настоятельно подчеркивал роль внутренних процессов в гносеологическом освоении действительности, особенно роль самосознания в процессе познания. И хотя его основополагающее утверждение о том, что дух со своими формами воззрения и познания является источником познавательного процесса, было достаточно спорным, однако перенесение акцента с объекта познания на субъект, пристальное внимание к активности субъектной деятельности, к проблеме субъективности в целом, безусловно, очень плодотворно. Именно по этому руслу впоследствии двигалась русская идеалистическая философия. Выводы русских мыслителей-идеалистов оказываются близкими к таким более поздним философским школам, как философия жизни, экзистенциализм и персонализм, хотя здесь скорее следует говорить о параллелизме, чем о последовательном влиянии. В целом критика Юркевичем отвлеченного мышления, ставка на конкретное знание и закономерности субъективного освоения действительности стимулировала философские поиски последующих десятилетий.

Особо следует подчеркнуть значение идей Юркевича для формирования учения крупнейшего русского философа Вл. Соловьева, который считал себя учеником московского профессора и в определенной мере продолжателем его дела. Юркевич оказался забытым русским философом, однако его наследие было органическим звеном русского философского процесса.

Философские идеи русского народничества

Революционная ситуация 1859–1861 гг. и реформа 1861 г. оказались рубежными для развития России в XIX в. Они во многом предопределили особенности исторической эволюции второй половины XIX в., сложную динамику ее форм и контрреформ. На смену теоретическому народничеству 40-50-х гг. приходит практическое народничество 70-80-х гг. На первый план в радикальном движении выходят организационные, практические потребности, связанные с активными формами политической борьбы, практическим воздействием на русское общество (прежде всего на существующий политический режим), поиском реальных путей изменения существующего строя (кружки, хождение в народ, создание организации «Земля и воля» и т. д.). Недаром этот этап в революционном движении связан с народничеством. Тем самым как бы подчеркивается первичность политической, организационной деятельности по сравнению с теоретическими и философскими поисками. Наблюдается медленное, но неуклонное снижение по сравнению с 40-50-ми гг. теоретического уровня лучших представителей народнической идеологии. В какой-то степени это было предопределено высокой планкой теоретических, философских, в целом концептуальных поисков Герцена и Чернышевского. Активная общественная позиция требовала не теоретических изысканий, а прежде всего практических политических действий. Теория же интересовала народников лишь постольку, поскольку она санкционировала и обобщала революционную деятельность. Принципиальность этого положения изменялась оттого, что определенные представители активного народничества, отражая новую историческую ситуацию, могли по отдельным проблемам приходить к интересным теоретическим выводам.

Петр Лаврович Лавров (1823–1900), выходец из семьи псковского помещика, сделал блестящую научную карьеру, одновременно активно участвуя в общественных событиях середины XIX в., способствовавших радикализации его мировоззрения. Даже в ссылке и за границей (куда он бежал из России в 1870 г.) Лавров много и плодотворно занимается научной и публицистической деятельностью, оставаясь при этом активным революционером (членом Интернационала, участником Парижской коммуны). Его работа «Очерки практической философии», 1860) послужила поводом для написания Чернышевским «Антропологического принципа в философии», а книга «Исторические письма» (1868–1869) стала настольной для русских радикальных деятелей. Журнал «Вперед» и одноименная газета, которую Лавров издавал за границей, во многом были посвящены актуальным общественным и философским проблемам.

В отличие от других идеологов русского народничества Лавров чувствовал вкус к теории и на протяжении всей жизни занимался наукой. В центре его философских интересов – человек, прежде всего человек как личность. Поэтому в концепции Лаврова органически сочетаются философия и социология. Монизм его позиции требует видеть в человеке ключ к пониманию природы (философия) и основание для осмысления общества (социология). Философия, по мнению Лаврова, должна внести единство во все сущее, как сущее для человека. Сущее для человека, по Лаврову, определяется человеком, его природой. Монистический человек в таком контексте предстает «как существо разумное, нравственное и социальное». И это функциональное триединство человеческой природы характеризует «реальное единство человека», превращающегося в «догматический принцип, который служит центром философской системы». Человек в единстве всего сущего оказывается отправной точкой исхода философского построения, коррелирующей основой философской системы, разумным идеалом философского осмысления действительности. Поскольку целостный человеческий организм обладает двумя функциями (познавательной и практической), философские построения Лаврова базируются прежде всего на гносеологических и практических основаниях. Первые в акте мышления исходят из объекта, т. е. мира, как он есть, вторые определяет деятельную природу человека, реализующую приятное, полезное и должное. Получается, что мир существует именно потому, что фиксируется мышлением. И хотя Лавров подчеркивает материальность мира, объективную необходимость движения и изменения, у него явно виден крен в сторону субъективизма, субъективного идеализма кантианского толка. Это особенно заметно тогда, когда русский мыслитель анализирует процесс познания сквозь призму категорий вещей в себе и вещей для нас, фактически склоняясь к стыдливому агностицизму, утверждающему, что невозможно знать… сущность вещей, мир – совокупность познанных явлений с непознаваемою подкладкою. Исследуя теоретический мир сквозь призму гносеологической деятельности человека, Лавров интенсивно вводит в философскую аргументацию психологические и этические мотивы. Это позволяет ему достаточно полно описать не только ощущения, но и чувства (эмоции), а также органически включить в философский анализ нравственное, так как любое человеческое знание в итоге определяется добром и злом, имеет не только научно-теоретическое и прикладное, но и нравственное значение. Иными словами, человек при помощи своего критического мышления постоянно должен определять, что такое хорошо и что такое плохо – плохо, разумеется, все то, что вредит человеку и извращает его природу. Нравственное чувство тем самым реализует критические возможности мышления. Научная критика в таком контексте становится определяющей для человеческой деятельности, как теоретической, так и практической. Все познанное человеком, все его знания существуют только в связи с его нравственной и критической позицией, объективное исследование всегда дополняется субъективным методом. Последний особенно ярко проявляется в учении Лаврова о социальной природе человека – обществе и исследуется социологией. Человек как социальный субъект существует и развивается на основе выработки общественного идеала, который является движущим нервом общественного бытия. Сформировавшийся общественный идеал становится единым критерием исторического действия и развития. Человек, действующий как социальный субъект, т. е. личность, руководствуется идеалом, и поэтому его деятельность всегда субъективна. Именно личность, по мнению Лаврова, есть источник истории, так как она руководствуется научным знанием необходимого и нравственного убеждения о справедливейшем. В свою очередь история становится «столкновением личных деятельностей», и этот бесконечно многообразный процесс производит объективный процесс истории. Поэтому объективность истории состоит в субъективной мере ее оценки личностями, участвующими в ней. В центре социологических исследований русского мыслителя – критически мыслящая личность. Отличительной особенностью человека как личности является то, что, возникнув в мире механического детерминизма – природы, он сразу оказывается свободным, так как его деятельность разумна и осуществляется в соответствии с выработанными идеалами. Но тогда возникает вопрос о том, что и как определяет деятельность человека – единственного орудия и единственного предмета истории. Ответ на этот вопрос требует знания природы человека как существа физического и нравственного одновременно. Именно эти стороны человеческого существования определяют потребности и влечения, в свою очередь становящиеся стимулами человеческого действия. Русский мыслитель выделяет три группы потребностей и влечений: 1) бессознательно вытекающие из физического и психического устройства человека; 2) бессознательно получаемые от общественной среды (культурные формы, обычаи, предания и др.); 3) сознательно приобретаемые, кажущиеся объективными, независимыми. Именно третья группа потребностей является главной, так как в ней реализуются «сознанные расчеты интересов эгоистических личностей». Другими словами, личность творит историю, исходя из осмысленных эгоистических интересов, в конечном счете совпадающих с эгоистическими интересами других людей. И разумность этого осмысления связана прежде всего с природой человека, с потребностью лучшего, с влечением к расширению знаний, с выработкой высшей цели, с осознанием необходимости изменения мира сообразно своему нравственному идеалу. В результате возникает необходимость перестроить мыслимый мир по требованию истины, реальный мир – по требованиям справедливости. И первое, и второе достигается за счет сознательной деятельности человека, определяющей все остальные его деяния в истории. Поэтому в каждую историческую эпоху развитие личности в физическом, умственном и нравственном отношениях, а также воплощение истины и справедливости в определенных общественных формах составляет формулу прогресса, в которой концентрированно воплощается содержание исторического процесса. Эта формула прогресса носит конкретно исторический характер, ибо фиксирует борьбу за «торжество нашего идеала в противовес уже существующему». Эта борьба и приводит к прогрессивному приближению «к реальному или идеальному лучшему», а критерием определения прогрессивного и регрессивного становится «высшее благо человечества», т. е. вечный абстрактный идеал, санкционирующий прогрессивное историческое развитие. С точки зрения Лаврова, именно таким идеалом и является социалистический идеал. Критически мыслящие личности, в деятельности которых реализуется субъективный взгляд на события с точки зрения нашего нравственного идеала, являются творцами прогресса. С этих достаточно четких и оригинальных для своего времени теоретических позиций Лавров плодотворно анализирует отношение к прогрессу различных классов, ответственность и обязанности критически мыслящих личностей перед народом, роль и место интеллигенции в этом процессе, характер и особенности деятельности политических партий, государственного элемента, науки и т. д. Много, ярко и последовательно русский мыслитель описывает современный ему общественный строй (общественные и личные интересы, эксплуатация, конкурентная борьба, положение народа, место и роль революционной борьбы и др.).

Формирование и эволюция философских взглядов Лаврова оказались сложным и противоречивым процессом. Он испытал и критически переосмыслил различные философские влияния (Кант, Гегель, Чернышевский, О. Конт, социалисты и др.), постоянно стремясь разработать монистическую философию. Однако в результате его философская система оказалась эклектичной, что отмечал в свое время Чернышевский. И все же Лавров стал создателем развернутой философско-антропологической концепции, в которой были реализованы неординарные философские решения. Энциклопедизм его знаний позволил ему создавать оригинальные труды в сфере конкретных наук (антропология, естествознание и т. д.). Его философско-социологическая теория (особенно «субъективный метод» и «критически мыслящая личность») оказала огромное практическое влияние на русское общество, сделав Лаврова идеологом одного из направлений русского народничества. Его стремление «субъективировать» философские аргументации и опереться на «субъективизм» личности расчищало почву для гносеологизации философских построений, которым принадлежало будущее как в России, так и в Европе.

Михаил Александрович Бакунин (1814–1876), выходец из старинного дворянского рода, после традиционной армейской службы оказался в центре русских философских исканий 30-40-х гг. (кружок Станкевича), одновременно активно участвуя в процессе освоения русскими интеллектуалами философии Фихте и Гегеля. На его мировоззрение большое влияние оказали европейская жизнь (Берлин, Париж) и взаимодействие с немецкими младогегельянцами, особенно с А. Руге, К. Марксом и Ф. Энгельсом (сильным было и влияние Прудона). Статья «Реакция в Германии», сделавшая его известным, была опубликована в «Немецко-французском ежегоднике» и заканчивалась знаменитым афоризмом: «Страсть к разрушению есть вместе с тем и творческая страсть».

М.А. Бакунин

Став известным европейским революционером, Бакунин активно участвует в европейской революции 1848 г., приговаривается в Германии к смертной казни, но выдается русским властям, и отбывает наказание в Петропавловской (1851–1854) и Шлиссельбургской (1854–1857) крепостях, затем ссылается в Сибирь, откуда бежит через Японию и Америку в Европу (1861). Бакунин становится активным участником европейских революционных организаций вплоть до I Интернационала, где последовательно ведет борьбу против марксистов. В русском народничестве 70-х гг. XIX в. Бакунин явился теоретиком и лидером наиболее яркого направления – бакунизма. Теоретические поиски и находки Бакунина связаны с бурными общественными процессами Европы и России второй половины. Фундаментом его мировоззрения стала оригинальная интерпретация антропологического материализма.

В последние годы жизни Бакунин много и плодотворно занимается теорией, разрабатывая философию анархизма («Государственность и анархия», «Федерализм, социализм, антитеологизм», «Кнуто-германская империя и социальная революция»).

Бакунин формировал и развивал собственную философскую позицию, критически переосмысливая идеи различных мыслителей (от Гегеля до Бюхнера). В его философских построениях видны следы позитивизма и вульгарного материализма. В своей длительной и последовательной борьбе с Марксом русский мыслитель использовал и некоторые идеи исторического материализма. Следует отметить также русские истоки бакунизма (Чернышевский и др.). Бакунин разработал оригинальное диалектико-материалистическое учение, в котором, однако, материализм оказывался непоследовательным, а диалектика ограниченной. Разносторонне критикуя идеализм и религию, Бакунин однозначно связывает себя со школой материализма, хотя отождествляет его с позитивизмом и даже с вульгарным материализмом. По его мнению, «мы называем материальным все, что есть, все, что происходит в действительном мире, как в человеке, так и вне его». Идеальное лее характеризует продукты деятельности человеческого мозга, который, естественно, тоже есть вполне материальное образование. Поэтому, называя действительность материей или материальным миром, мы органически включаем в него и мир идеальный. При этом материя (вопреки критическим оценкам идеалистов и даже упрощениям метафизического материализма) не является чем-то тупым, неодушевленным, неподвижным, не способным произвести ни малейшей вещи – материя имманентно активная, она стремительная, вечно подвижная и плодотворная, поскольку содержит в себе все многообразие форм мира. Постоянно находясь в процессе движения, материя подчиняется действию универсальных законов (механических, физических, химических, физиологических и др.) и в силу собственного динамизма постоянно развивается в безграничном движении без начала и конца, пока не достигает в своем развитии уровня человека, а следовательно, и общества как реальной социальной среды его обитания. Человек, будучи совершенным проявлением животного начала, одновременно обладает и мышлением, на основе которого формируется мир моральных, научных, культурных ценностей. Отталкиваясь от аргументации антропологического материализма, Бакунин не только раскрывает единую материальную природу человека, но и убедительно доказывает, что человек – естественное и общественное существо одновременно. Следует подчеркнуть, что человек «очеловечивается и прогрессивно эмансипируется лишь в недрах общества», причем достигается это «лишь коллективным усилием всех бывших и настоящих членов этого общества, которое, следовательно, есть основа и естественная исходная точка человеческого существования». Тем самым центром философского анализа для Бакунина становится «мир человеческий». Будучи революционером, русский мыслитель пытается разобраться прежде всего в активности человека и условиях его общественного существования. Именно отсюда вырастает его философия анархизма, которая фактически является социологией, т. е. наукой об общих законах общественного развития, объясняющей человеческую историю. Причем общество – великолепно организованный мир, части которого характеризуются взаимосвязью и взаимодействием. Ссылаясь на Маркса, Бакунин утверждает, что общественное развитие определяется экономическими факторами, что все происходящее в обществе (в том числе и в сфере духа – моральное, интеллектуальное, религиозное, юридическое, художественное и т. д.) в конечном счете есть отражение или неизбежное последствие развития экономических явлений. Русский мыслитель исследует развитие общества с позиций экономического детерминизма. Труд и трудовая деятельность означают конец «царства животности» и начало собственно человеческой истории. Труд и различие экономических интересов разделяют общество на классы, закономерным следствием чего становится классовая борьба, целью которой является стремление к обществу, где будут господствовать рабочие классы (пролетариат и трудовое крестьянство) в отличие от уже господствующих привилегированных землевладельцев и капиталистов. Однако последовательно применить методологию экономического детерминизма Бакунин не сумел. Бакунин с известной долей обоснованности критиковал марксизм за фатализм, за преклонение перед объективным ходом исторического процесса. Он не мог согласиться с марксистским учением о личности (точнее, с решением проблемы свободы личности) и справедливо настаивал на обратном влиянии идеологических и психологических факторов на экономические процессы. Дух народов, народные инстинкты, расовые особенности, по его мнению, не детерминируются экономически, но оказывают огромное воздействие на ход истории. Выдающуюся роль в истории играет личностный фактор. Объективный ход истории, по Бакунину, в своем развитии проходит три фазы: 1) животность в первобытном обществе, где слабое развитие разума не позволяет постичь сущность человеческой личности; 2) критическое мышление, при помощи которого человек познает законы своего бытия «сообразно с преследуемой им целью освобождения»; 3) бунт, в котором реализуется абсолютная свобода личности от авторитарности государства и церкви. Именно бунт позволяет преодолеть животность и утвердить человечность: он должен разрушить государство, построенное на насилии. Таким же злом, как и государство, является религия, которая, будучи «коллективным историческим безумием», санкционирует государственное подавление личности и общества. Отсюда и последовательно проводимое Бакуниным требование уничтожения государства и религии. Хотя русский мыслитель много справедливого написал о пороках государства (централизм, бюрократизм и т. д.) и формальности буржуазных свобод, трудно согласиться с полным отрицанием Бакуниным государственности как таковой, хотя бы потому, что исторический опыт не открыл иной формы общественной организации. Предлагаемый Бакуниным федералистический способ существования общества (коммуны снизу доверху) оказывается явно утопическим (хотя и привлекательным в чисто теоретическом плане). Он, как и философия бунта, вряд ли выдерживает критический анализ, если подойти к нему с позиций критической диалектики, отстаиваемой русским мыслителем. Ставка Бакунина на активность человека, на бунтующую личность, перестраивающую общество, антигосударственный и антибуржуазный пафос этого мыслителя стимулировали русское радикальное движение. Многие его теоретические выводы и по сей день привлекают внимание различных политических партий. Вне идей Бакунина (особенно социальных) трудно представить себе русский тип философствования, русский бунт и бунтующего русского человека[364].

Н.К. Михайловский

Николай Константинович Михайловский (1842–1904). Крупнейший русский публицист, родился в г. Мещовск Калужской губернии. Всю свою жизнь Михайловский посвятил литературной критике, которая сделала его ведущим общественным деятелем (журналы «Рассвет», «Книжный вестник», «Отечественные записки» и «Русское богатство»).

Будучи одним из лидеров либерального народничества, Михайловский последовательно боролся с революционными теориями (в том числе и с марксизмом). Он был выдающимся публицистом в русском значении этого слова, т. е. человеком, в значительной степени определявшим теоретические (в том числе философские) и практические поиски радикальных русских деятелей. Он был властителем дум нескольких поколений русских радикалов, человеком, к которому со всех бескрайних русских просторов обращались за советом, как жить, что делать и т. д.

Наиболее известной и продуктивной стороной теоретической деятельности Михайловского является разработка опирающейся на субъективный метод социологической концепции, а также некоторых частных теорий (разделения труда, борьбы за индивидуальность и коллективного подражания).

Михайловский написал большое количество работ, посвященных философским проблемам, однако они скорее характеризуют его как популяризатора, чем как творца философских идей. Следует отметить определяющее влияние на Михайловского философии О. Конта, а также некоторых позитивистов (Г. Спенсер и др.). В основе философских воззрений публициста лежит позитивистская по своей сути методология. Михайловский постоянно опирается на контовскую классификацию науки, на его интерпретацию объективного и субъективного методов, во многом исходит из органической теории общественного развития.

Не отрицая материальности мира, закономерностей его существования и развития (причинность и т. д.), Михайловский снимал как бесплодный сам вопрос о сущности мира («материя» или «идея, дух»?), так как любое знание имеет исключительно опытный характер, а следовательно, невозможно проникнуть в сокровенную сущность вещей. Достоинство позитивистского осмысления действительности он видит именно в том, что такой подход исключает метафизические обоснования, требует четкого анализа условий и средств человеческого познания и установления границ познавательной способности человека. Познание человека естественно ограничено природой (особенностями биологической организации человека) и историческим ходом вещей. В силу первой причины процесс познания субъективизируется, а следовательно, то, что знает конкретный человек, по Михайловскому, «не есть что-нибудь вполне соответствующее природе вещей и обязательное для всех существ». Отсюда вытекает относительность того, что человек называет истиной. В силу второй причины все, что знает человек, опосредуется особенностями общества, общественным союзом, к которому он принадлежит, т. е. личными и групповыми интересами. Субъективизируя процесс познания, Михайловский в качестве критерия оценки его результатов рассматривает удовлетворение требованиям человеческой природы. Понимая, что подобный подход аннигилирует разницу между добром и злом, истиной и ложью и т. д., он пытается доказать, что необходимо исходить из потребностей личности, являющейся совокупностью всех черт, свойственных индивидууму, т. е. личности развитой, целостной, гармоничной. Это скорее умножает вопросы, чем дает ответы на поставленную русским мыслителем проблему. Идя от человека, от его естественной и социальной природы, каждая из которых накладывает свой отпечаток на гносеологическую деятельность, Михайловский стремится вычленить особенности познания. Одновременно следует отметить и эклектичность гносеологической позиции русского публициста. Михайловский справедливо подчеркивал роль и значение метода в философском постижении мира. Отдавая дань позитивистским подходам к осмыслению метода, он утверждал, что вопрос о науке есть вопрос о методе. Следовательно, научная интерпретация действительности всегда является проблемой методологической. Метод как совокупность приемов, с помощью которых изучается мир, во многом определяет возможности познания и знания. Выбор и применение того или другого метода определяются предметом и условиями познания. В этом контексте Михайловский характеризует разные методы (опытный, индуктивный, дедуктивный и др.), особенно подчеркивая роль объективного и субъективного методов. Предпочтение русский мыслитель (как и Лавров) отдавал субъективному методу, который является «таким способом удовлетворения познавательной потребности, когда наблюдатель ставит себя мысленно в положение наблюдаемого. Этим самым определяется и сфера действия субъективного метода, размер законно подлежащего ему района исследования». Субъективный метод, не отрицающий, впрочем, объективного исследования, определяет изучение общества (история, социология), так как, по мнению Михайловского, история имеет целесообразный характер и подвержена моральной оценке. Верно подчеркивая роль субъективного фактора в истории, Михайловский (как и Лавров) в конечном счете не сумел исследовать сложную диалектику объективного и субъективного: идеал и действительность, должное и желаемое зачастую оказывались у него разорванными, противопоставленными. Но на основе субъективного метода Михайловский создает интересное социологическое учение. Его социальная философия антропологична, так как исходит из человеческой личности, ее судьбы, ее интересов. Антропологический принцип в философии, позволивший Михайловскому обосновать субъективный метод как проекцию человека на мир, в истории преформируется в анализ человеческой личности. Таким образом, человек как личность оказывается носителем социальных качеств; условия его социализации определяют законы исторического развития. А именно наука (в данном случае социология) должна вычленить и экстраполировать законы и закономерности исторического бытия человека. Триединым фундаментом, на котором формируется социология, являются разработанные Михайловским теории разделения труда, борьбы за индивидуальность, коллективного подражания. В контексте этих теорий реализуется учение русского мыслителя о прогрессе, суммирующее отличительные особенности исторического развития человечества.

Человек в истории трактуется Михайловским прежде всего как личность, участвующая в общественном разделении труда. При этом он исходит из идеи биолога Н.Д. Ножина, доказывавшего, что чем сильнее развито разделение труда, тем менее гармонична личность; чем сильнее межличностные различия в условиях разделения труда, тем меньше солидарность между общественными группами. Отталкиваясь от положений органической теории общества, Михайловский дополняет концепцию Ножина учением о кооперации и ее типах. Именно с позиций простой и сложной кооперации характеризует он общественное развитие. Простая кооперация, по мнению философа, построена на одинаковых функциях, неизбежно ведет к социальной односторонности, при которой господствует солидарность. Сложная кооперация (закономерная в процессе исторического разделения труда) ведет к дифференциации социальных групп, борющихся друг с другом (касты, сословия, классы и т. д.). В современном обществе сложная кооперация принимает форму борьбы труда и капитала. Преодолевая узкие рамки органической теории общества, которая санкционирует существующий буржуазный порядок, русский мыслитель стремится опереться на теорию индивидуальности, возникающую как результат критической переработки дарвинизма. Последний, по мнению, Михайловского, оказывается не только великим переворотом в биологии: «дарвинизм обязателен при известных условиях и для социологии». Эти известные условия – особенности общественного взаимодействия и борьбы, где не господствует внутривидовая борьба, как в природе, а действует человек, сознательно формулирующий свои цели и их достигающий и, следовательно, способный преодолеть конкуренцию и борьбу солидарностью во имя общего блага. Общественное развитие реализует борьбу личности за индивидуальность – точнее, борьбу личности и общества. С точки зрения этой борьбы история проходит три этапа: 1) объективно-антропоцентрический, когда отсутствует какая-либо социальная дифференциация и господствует простая кооперация (доисторический период); 2) эксцентрический, возникающий на основе разделения труда, превращающего человека в придаток общества, и ведущий к его дальнейшей деградации, в ходе которой человек «становится некоторой отвлеченной категорией метафизического мышления» (современный этап человеческого развития); 3) субъективно-антропоцентрический, который должен вернуть человека к господству простого сотрудничества, период, когда человек сознательно станет мерилом вещей. Человеческое мышление освободится от метафизики и дуализма, восторжествует монизм, но это будет новый позитивный монизм, снимающий противоречия и тупики первого и второго этапов исторического развития. Борясь за индивидуальность, человек обеспечивает свое будущее – будущее свободного человечества.

Михайловский хотел исследовать этот всемирно-исторический процесс борьбы за индивидуальность в контексте функционирования различных сторон общественного организма (семья, род, община, классы, государство), но реализовать этот грандиозный план не успел.

Теория разделения труда и борьбы за индивидуальность органически дополняется учением о коллективном подражании, которое решает вопрос о роли народных масс и личности в истории («Вольница и подвижники», «О героях и толпе»).

Рассматривая народ как совокупность личностей, Михайловский полагает, что его следует изучать, как и личность, исходя из физиологических, психологических, социальных потребностей человеческого организма, учитывая борьбу за индивидуальность и разделение труда. И все-таки главный ракурс рассмотрения этой проблемы у Михайловского социально-психологический. Народ, по его мнению, представлен двумя типами жизнедеятельности – «вольница» и «подвижники». Первые – идущие напролом в своем протесте против существующего строя, не имеющие четкой программы, вместо которой зачастую используются старые идеи (бунты, религиозные войны и другие). Второй тип – пассивно протестующие, чаще всего путем ухода из не устраивающего их общества (сектанты, раскольники и другие). По мнению русского мыслителя, оба типа народной самодеятельности нуждаются в руководителях, вождях, героях, которые способны увлечь за собой массу на хорошее или дурное, благороднейшее или подлейшее, разумное или бессмысленное дело. При этом воздействие героя на толпу трактуется как подражание, как массовый гипноз. Массы в подобной ситуации оказываются как бы охваченными психической эпидемией, когда любой внешний раздражитель (не только герой, но и первый встречный авантюрист, чудак, выскочка и т. д.) детонирует процесс общественного взрыва, особенно во имя высоких общественных идеалов (крестовые походы, «охота на ведьм», проявления национализма и т. д.). Подобная широко распространенная в истории ситуация, по мнению Михайловского, является свидетельством патологического состояния общества. И эта общественная патология будет сниматься в прогрессивном развитии, в котором борьба за индивидуальность преодолевает разделение труда и закономерно ведет к обществу, реализующему гармоническую личность, свободную от односторонности. В будущем однородном обществе гармонических личностей не останется места героям и толпе. Поэтому формула прогресса Михайловского обосновывает неизбежное поступательное движение истории к гармоническому социалистическому строю будущего, обществу, в котором исчезнут сословное разделение людей, эксплуатация «трудящегося люда» и восторжествует гармоническое единство индивидуального и общественного. Достичь этого светлого будущего Россия сможет, по мнению Михайловского, лишь минуя ужасы капитализма, идя своим собственным историческим путем.

Философско-художественная антропология Л.Н. Толстого и Ф.М. Достоевского

Русская философия имманентно антропологична – она постоянно тяготеет к экзистенциальным сюжетам, к осмыслению мира как определенного жизнеустройства. Художественное воспроизведение действительности имплицитно антропологично, так как создает особый мир человеческого осмысления и понимания, не только совпадающий с объективной реальностью, но и одновременно творящий ее. Именно в этой функции – отражать и творить совпадают философия и художественное творчество, хотя делают они это в качественно разных формах. Поэтому очень часто философия и художественное творчество диффузны, взаимопроникаемы и взаимодополнительны по отношению друг к другу. Особенно это относится к русской литературе, которая на протяжении долгого времени являлась магистральным путем эволюции общественного самосознания. В ней чаще всего осмысливались и обсуждались определяющие жизнь общественные проблемы (в том числе и философские).

Каждый великий писатель наделен мировоззрением, без качественного анализа которого невозможно понимание его творчества. Кроме того, он в своем стремлении создать собственную художественную реальность отчасти является и профессиональным философом: художественная антропология одновременно оказывается и философской антропологией. Разумеется, это относится прежде всего к великим писателям, творящим мир по законам образного и философского освоения действительности – Ф.М. Достоевскому и Л.Н. Толстому.

Федор Михайлович Достоевский (1821–1881) родился в Москве в многодетной семье штаб-лекаря Марьинской больницы. Совсем молодым (24 года) он пишет свой первый роман «Бедные люди», который делает его известным всей России. Страстное желание активной деятельности, критическое восприятие российской действительности, боль за маленького человека определяют его путь в кружок петрашевцев, разгром которого привел Достоевского на эшафот, а затем на каторгу, к службе рядовым солдатом, вверг в тяжелый идейный кризис, связанный с отказом от своего революционного прошлого и новым культом русского народа: «Мы должны преклониться перед народом и ждать от него всего, и мысли и образа». Свое изменившееся мировоззрение русский писатель воплотил в романах «Записки из подполья» (1864), «Преступление и наказание» (1866), «Идиот» (1868), «Братья Карамазовы» (1879–1880). Следует обратить внимание и на роман «Бесы» (1871), в котором русский мыслитель филигранно исследует революционное «бесовство» и предлагает свои пути общественного переустройства России.

Ф.М. Достоевский

Мировоззренческие поиски Достоевского и полученные им результаты находят свое публицистическое, художественное и философское воплощение в «Дневнике писателя», а также в знаменитой пушкинской речи (1880), которая стала своеобразным завещанием русского мыслителя.

У Достоевского нет специальных философских работ, однако можно твердо говорить о его интересе к философской проблематике. Он, безусловно, испытал влияние философских идей Хомякова, в духе идей Канта создал полифонический роман – многогослойный хор антиномических моделей мира и человека; анализируя сложнейшую диалектику взаимосвязи и взаимоборьбы личности и общества, открыл «подпольного человека» и исследовал его трагический мир, гениально точно изучил и интерпретировал проблему «двойника», «двойничества», без которых невозможно построить панорамную картину мира; критически и многосторонне описал национальное и мировое, роль нравственного и религиозного в историческом развитии. Еще в юности Достоевский писал, что философия есть та же поэзия, только высший градус ее, поскольку в обоих случаях центром осмысления (пускай и в разных формах) становится человек. Однако философия выступает высшим градусом прежде всего потому, что дает цельное понимание человека и человеческого бытия, формирует и обосновывает пути человеческого самопознания и деятельности, неизбежность счастливого нравственного будущего. Поэтому в центре философских построений Достоевского – философия человека и общества, закономерности бытия и перспективы их развития, мучительные размышления над судьбами разомкнутого трагического бытия человека в предельно противоречивом «шевелящемся хаосе» современного мира. В своих философских поисках русский писатель исходит из веры в Бога и постоянно возвращается к Богу как к гаранту человека и мира. Только Богу, писал Достоевский, «одному лишь известна вся тайна мира сего и окончательная судьба человечества». Жизнь человека в таком контексте осмысляется через Бога и в Боге, и прежде всего через жизнь бесконечную. «Учение истинной философии, – полагает мыслитель, – уничтожение косности, то есть мысль, то есть центр и синтез вселенной и наружной формы ее, то есть Бог, то есть жизнь бесконечная».

Человек осмысляет себя через Бога, через жизнь бесконечную и именно в этом нравственная максима его существования. В таком контексте Достоевский, казалось бы, выступает в качестве ортодоксального религиозного мыслителя, ищущего в христианстве санкции для деяний в реальной жизни. Но одновременно он создает образ и другого Бога. Гимн Богу и христианской церкви в «Легенде о Великом инквизиторе», например, оборачивается осуждением деспотизма и преступлений, совершающихся во имя высших целей. В «Братьях Карамазовых» описывается беседа отца Карамазова с сыновьями Иваном и Алексеем, в ходе которой мы получаем три разных ответа на один и тот же вопрос – «Бог есть или Бога нет». Иван подробно обосновывает отрицание существования Бога и души, Алексей вполне ортодоксально богословски доказывает их наличие, а Карамазов-отец как бы заключает: «Вероятнее, что прав Иван. Господи, подумаешь только, сколько человек отдал веры, сколько всяких сил даром на эту мечту и это сколько уж тысяч лет!» «Есть», «нет», «мечта» – вот ответы на один и тот же вопрос, диалектически противостоящие друг другу и друг с другом сосуществующие. Антиномичное сосуществование противоположных ответов и создает парадоксальную ситуацию, требующую выбора. Достоевский считает своим долгом зафиксировать антиномию «мир и Бог», оставив открытым вопрос об истинности возможных ответов (точнее, имманентно признавая истинным любой ответ). Дело здесь прежде всего в том, что, антиномично сталкивая, сопоставляя Бога и мир, им созданный, необходимо зафиксировать трагический разлад между ними. Мир полон зла и несправедливостей, которые не снимешь указанием на первородной грех. Следовательно, невозможно примирить мир с Богом. Поэтому Иван Карамазов констатирует: «Не Бога я не принимаю, мира я не принимаю. Я только билет Богу почтительнейше возвращаю». Отсюда его богоборческий бунт, который невозможно как оправдывать, так и отрицать. Антиномия Бога и мира сохраняется в парадоксальном единстве и противоречии своих составляющих. Поэтому человек у Достоевского имманентно связан с Богом, но постоянно не приемлет результаты Божественной деятельности, прежде всего реальный мир человеческого существования.

Рассматривая метафизические проблемы человеческого бытия сквозь призму взаимоислючающих подходов (pro et contra), Достоевский рассматривает столкновение рационализма и иррационализма, утилитаризма и свободы, науки и веры сквозь призму человеческого мироощущения и человеческой самодеятельности. Мотивациями последней чаще всего являются вера и наука. Многозначность, полифоничность понимания веры предопределяет неоднозначность данной Достоевским интерпретации науки. По Достоевскому, вопрос прежде всего в том, дает ли наука адекватное знание внешнего мира, достоверны ли истины рассудочного знания. В целом почтительно относясь к науке и ее результатам, русский мыслитель ставит этот вопрос и в другой плоскости: достигает ли наука тех сущностей, которые имеют решающее значение для индивидуального существования человека. Подобный контекст определяющей делает проблему соотношения знания индивидуального, которым руководствуется личность, и целостного знания о мире, лежащем вне человека. Тем самым Достоевский подчеркивает антиномичность всеобщих и индивидуально-личностных законов действительности, которые зачастую не совпадают, так как реализуются в разных системах координат. Писатель художественно исследует несовпадение (а зачастую и противоречие) законов космоса (макромира) и законов человеческого бытия (микромира). По оценке современных исследователей, основной философский смысл художественного творчества Достоевского состоит в защите человеческой личности от игнорирующих ее судьбу макрокосмических законов. Видимо, именно поэтому русского мыслителя интересуют не столько онтологические проблемы бытия мира в целом, сколько человек в реальности его жизни, которая контрастирует с общеприродными закономерностями: для решения стоящих перед ним задач человек должен знать что-то, что «не от мира сего». Это и есть тайна, которую безуспешно пытается осмыслить человек. Но к этой тайне он постоянно идет через реалии своего общественного бытия. Скрупулезно исследует Достоевский жизнь человека буржуазного общества, убедительно показывая, во что в Европе превратились лозунги свободы, равенства и братства – в свою противоположность. Человек утрачивает индивидуальность, в обществе царит отчуждение людей друг от друга и от самих себя. Растет общественная напряженность, создающая условия для социального взрыва. Возникает проблема построения «рая на земле». Достоевский полагает, что он возможен, но только вне социалистического пути. Последовательно и реалистично критикует русский писатель политический и атеистический социализм за его «ложное начало рассудочности и расчета», «арифметическое» стремление опереться только на «хлеб насущный». Удовлетворение же только материальных потребностей превращает человека в «штифтик», а общество – в «муравейник». «Лекари-социалисты» фактически отказывают человеку в бессмертии, тогда как «идея о бессмертии – это сама жизнь». Вне ее невозможна «не только любовь, но и всякая живая сила»; вне ее все «безнравственно», а следовательно, господствует принцип «все дозволено», «бесовство» во всех его разновидностях.

И все же, полагает Достоевский, из тупика капитализма и социализма есть выход. Это объединение общества на основе духовных, религиозных ценностей, народной православной правды. Русский народ спасается в конце концов всесветлым единением во имя Христово. Вот наш русский социализм. В основе этого явно утопического проекта лежит учение Достоевского о русском народе-богоносце, который есть необыкновенное явление в истории всего человечества. Именно он объединит государство и церковь в единый союз христиан, который расчистит дорогу для будущего всего человечества, которое трактуется как рай на земле. Правда, сам Достоевский вынужден констатировать почти непреодолимые трудности

этого пути: «рай на земле нелегко достается», «рай вещь трудная, гораздо труднее, чем кажется вашему прекрасному сердцу». А пока человек должен готовить себя к этой прекрасной миссии смирением и самосовершенствованием, ибо, как говорил Достоевский в знаменитой пушкинской речи, «правда в самом тебе», «в своем собственном труде над собою. Победишь себя, усмиришь себя – и станешь свободен». В этом экзистенциальном порыве Достоевский оказывается созвучным будущим философским поискам не только в России, но и в Европе.

Роль Достоевского в русском и мировом философском процессе трудно переоценить. Художественная форма постановки ключевых мировоззренческих проблем, с одной стороны, и гуманистический, антропологический ракурс их рассмотрения – с другой, предопределили пути рецепции его наследия мыслителями последующих эпох. В русской религиозной философии начала XX в., например, ни один сколь-нибудь крупный мыслитель не остался в стороне от осмысления и интерпретации «Легенды о Великом инквизиторе»: в той или иной форме к ней обращались и Н. Бердяев, и С. Булгаков, и С. Франк, и В. Розанов, и др. На Западе ключевые идеи Достоевского плодотворно повлияли на экзистенциализм, прежде всего на французский, также искавший художественного воплощения определенных философских построений. Стоит отметить, что широкое поле для восприятия и толкования философии Достоевского создавала именно полифоничная, диалогичная структура его романов, исключающая однозначное толкование, поэтому к Достоевскому апеллировали мыслители и литераторы, зачастую отстаивавшие прямо противоположные взгляды. Величие русского мыслителя в том, что буквально любое обращение к антропологической, религиозноэтической, экзистенциальной проблематике в XX в. так или иначе перекликается с его творчеством.

Л.Н. Тостой

Лев Николаевич Толстой (1828–1910) родился в знатной дворянской семье. По собственному признанию, писатель с детства задумывался над вопросом о назначении человека, связывая его решение прежде всего с моральными процессами развития человечества. Сформировавшееся в детстве благоговейное отношение к Богу в зрелом возрасте Толстой в результате сравнения религии и жизни подверг критическому пересмотру.

Этому способствовало тщательное изучение трудов Декарта, Монтескье и особенно Руссо. Толстой пришел к убеждению, что человек, как и мир в целом, должен стремиться к совершенству, а цель жизни человека – всестороннее развитие человечества, осуществляемое не путем изменения условий бытия общества, а за счет всестороннего развития каждой личности. Эти идейные поиски предопределили характер художественного творчества Толстого. В своей общественной деятельности он стремился действовать вне партий, постоянно возвращаясь к излюбленной идее самосовершенствования и распространения добра и любви к ближнему, необходимости новой религии. В 50-60-е гг. Толстой публикует романы «Война и мир», «Анна Каренина», в которых реализуется своеобразно разработанная писателем философско-художественная антропология.

В 70-80-е гг. у Толстого складывается целостная концепция новой религии, путь к которой он описал в «Исповеди». Последующие десятилетия Толстой развивает и пропагандирует свою религиозно-философскую систему («В чем моя вера», «О жизни», «Царство божие внутри нас» и др.). Его художественное творчество этого периода развивается в том же русле (роман «Воскресение»). Толстой становится властителем дум в России. Критическая позиция по отношению к политической власти и духовенству, самостоятельность оценок и собственная религия («толстовство») приводят его к отлучению от русской православной церкви, к открытой конфронтации с властями предержащими. Смерть Толстого превратилась в значимое общественное событие, а его наследие (как художественное, так и религиозно-философское) оказало продуктивное влияние на развитие русского самосознания.

Философская антропология Толстого в художественно-образной форме акцентирует внимание прежде всего на человеке и его бытии. Именно человек – ключ к пониманию мира. Будучи религиозным мыслителем, Толстой рассматривает человека как существо верующее, а следовательно, видит в религии основополагающий принцип человеческого существования. Русский писатель создает собственное религиозно-этическое учение, опирающееся на принципы различных религий (христианство, иудаизм, буддизм и т. д.) и отдельные идеи различных европейских мыслителей (Руссо, Шопенгауэра, Бергсона). В контексте создания новой религии понятно, почему столь сложными были отношения Толстого с официальным русским православием. Принимая основополагающие идеи христианства (равенство людей перед Богом, любовь к ближнему, моральное самосовершенствование и др.), он отвергал церковь, видя в ней земную организацию, прикрывающую именем Бога свои меркантильные интересы. Он мечтал вернуться к изначальному христианству – к всеохватывающему принципу любви и нравственному завету. Толстой настойчиво подчеркивал, что главное в любой религии – нравственная концепция. И поскольку нравственные принципы у всех религий одинаковы, это дает основание для разработки концепции истинной религии: «Истинная религия есть такое согласное с разумом и знанием человека, установленное им отношение к окружающей его бесконечной жизни, которое связывает его жизнь с этой бесконечностью и руководит его поступками».

Мерилом мира, ракурсом его осмысления для Толстого является единая природа человека. Религия не противостоит человеческому разуму и знаниям, а верифицирует их; она прежде всего моральное, этическое обоснование жизни, поведения человека. Поэтому Толстого менее всего интересуют онтологические и космологические определения Бога, а более всего – моральное осмысление его внутри каждого человека. Писатель готов отождествить Бога с душой, всеобщим разумом, с высшим законом нравственности, определяющим смысл человеческой жизни («жизнь есть стремление к благу»). Толстой пишет: «смысл моей жизни» не могут определить ни философия, ни социология, ни естественные науки, ибо, хотя все они хорошо отвечают на вопросы «что?» и «почему?», никто из них не может ответить на вопрос «зачем?».

И практика человеческой жизни, история, не может дать ответ на этот вопрос, хотя эмпирически люди пытаются увидеть смысл жизни в неверии, в эпикурействе, в силе и энергии, в слабости, в примирении с существующим миропорядком. Ставку Толстой делает на внеразумную, подсознательную силу жизни, которая концентрируется в народе и реализуется в его вере. Смысл жизни определяет народ, который видит его в стремлении к «тому совершенству, которое указал нам Христос» (Толстой). Механизм достижения этого совершенства – выработка в себе «любовного общения со всеми людьми», поэтому необходимо достичь «царства божия внутри нас и вне нас», а достигается это «непротивлением злу насилием». Отсюда последовательная критика Толстым любых форм насилия (государственных, церковных, революционных и др.) и разработка практических рекомендаций по неучастию в нем. Панорамная критика современной действительности, ярко представленная в художественных произведениях Толстого, отражала эту принципиальную установку русского мыслителя. Как справедливо отметил философ

В.Ф. Асмус, толстовская религия была скорее социальной критикой, чем догмой богословия. Аналогичным образом строится толстовская философия истории, социальная философия, в которой мыслитель пытался сформулировать смысл и законы человеческого бытия и развития. Будучи твердо уверенным в религиозном смысле и целях истории, Толстой, критически изучая исторический путь человечества, стремился вычленить и осмыслить закономерности и законы исторического бытия. В XIX в. это означало прежде всего обращение к столь популярным тогда теориям прогресса (в том числе и предлагаемым русскими современниками Толстого). Достаточно рано (статья «Прогресс и определение образования») писатель стал сомневаться в прогрессе. Он писал, что нельзя утверждать, будто прогресс есть закон человечества, прежде всего потому, что его динамика и результаты различны для разных народов и исторических эпох: «Прогресс одной стороны всегда выкупается регрессом другой стороны человеческой жизни». Пока нет четкого понимания общих законов истории (понимание, по мнению Толстого, вообще вряд ли возможно), нет и четкого научного понимания того, что следует называть прогрессом. Разумеется, писатель признает, что прошлое через настоящее подготавливает будущее, но в этом процессе утраты не менее очевидны, чем достижения. Критически оценивая западноевропейскую и русскую жизнь, Толстой убедительно доказывает, что блага цивилизации и культуры (материальные удобства, техника, наука и искусство и др.) чужды и непонятны народу – более того, враждебны ему. Все завоевания прогресса достались привилегированному меньшинству, которое, пользуясь ими, все сильнее и изощреннее эксплуатирует народ. И общие законы истории, и прогресс формулируются и оцениваются только личным сознанием, потому они не имеют объективного содержания: «формулы прогресса» всегда иллюзорны. Убедительно критикует писатель официальную культуру и науку, показывает ее лицемерный характер и враждебность народу. Но в этом вопросе Толстой идет еще дальше, отрицая роль и значение культуры и науки вообще. Подчеркивая определяющую роль труда в развитии общества, Толстой (вопреки экономической науке своего времени) полагает, что плодотворным является цельный, недифференцированный личный труд, направленный на удовлетворение индивидуальных потребностей. Всякое разделение труда, всякая кооперация вредна, поскольку ведет, по его мнению, к деградации личности. Поэтому писатель настаивает на том, что разделение труда (например, на умственный и физический) – причина социального неравенства, приводящего к бедности и богатству, к возможности привилегированных классов жить за счет эксплуатируемого народа. Отсюда резкая критика Толстым капиталистических отношений в России, особенно в деревне. Бедность России, по его мнению, обусловлена не только неправильным распределением поземельной собственности, но и насаждением чуждой национальному менталитету «внешней цивилизации» (железных дорог, роскоши, фабричной промышленности, кредита и т. д.). Именно эту цивилизацию насаждает государство, делящее прибыли от нее с капиталистами. В последовательной критике государства, которое с помощью насилия эксплуатирует народ, Толстой не делает исключения ни для какой формы государственного устройства. Все они, считает писатель, от открыто деспотических до либерально-республиканских, принципиально одинаковы, так как при помощи насилия создают земное рабство. Государственные же деятели, правительства рекрутируются, с тоски зрения Толстого, из самых дерзких, грубых и развращенных людей, преследующих личные цели, но прикрывающихся при этом отстаиванием справедливости.

Отрицая государство, науку, культуру и т. д. в духе анархических представлений об обществе, Толстой выступает от имени народа, русского патриархального крестьянства. Именно в народных массах русский писатель видел творца истории, решающую силу исторического развития. Поэтому он последовательно критиковал распространенную в то время теорию великих личностей как определяющей силы истории. Ни цари, ни императоры, ни их любовницы, ни великие ученые и поэты не делают историю, хотя на ее поверхности остаются именно их имена. Великой личности только кажется, что она управляет историей, на практике же она оказывается лишь второстепенной частью движущегося исторического процесса («Война и мир»). Народ-богоносец – творец истории. Однако действует народ на основе подсознательных побуждений, «роевых» (Толстой) закономерностей массовых изменений, цели которых устанавливаются божественным провидением. Таким образом, ход истории предопределен. Философия истории Толстого носит явно фаталистический характер.

Философско-художественная антропология Толстого противоречива – реалистически продуктивное соседствует в ней с наивно-утопическим. Мировоззренческие искания русского писателя органически вписывались в бурный идеологический процесс того времени, расчищая почву для будущих философских и религиозных поисков[365].

Философия истории Н.Я. Данилевского и К.Н. Леонтьева

XIX век в Европе был ознаменован крупными опытами историософского осмысления многообразия и единства духовных принципов жизни человеческих обществ. В первой половине XIX в. нашло спекулятивное воплощение монистическое, линейно-прогрессивное восприятие культурно-исторического процесса, согласно унаследованной от эпохи Возрождения схеме: жизнерадостная античность – суровое, мрачное Средневековье – бодрое Новое время.

Классическими примерами такой философии истории, полагающей в основу исторического движения некое одно первоначало, будь то свобода (Гегель), познание (Конт), материальное производство (Маркс), и прослеживающей его развитие путем поэтапного рассмотрения различных эпох, могут служить философско-исторические концепции гегельянства, позитивизма и марксизма. В каждой из этих концепций фундаментальное единство истории и различия рассматриваемых типов культуры (формаций) жестко задавались исходной установкой мыслителя, прямо отражающей ценности современной ему эпохи. Причем внутренняя своеобычность иновре-менных культурных миров, эпох, цивилизаций, а также логика их собственного развития были существенно искажены, поскольку они воспринимались сквозь призму инородных им ценностных ориентаций и помещались на отвлеченной шкале европоцентристски понятого исторического времени*.

Сравнительно более объективными с научной точки зрения явились концепции органичных цивилизаций, построенные в свете циклической хронософии и противопоставленные в XIX–XX вв. линейному историзму и европоцентризму. Первое вполне развитое выражение новая точка зрения на всемирную историю нашла в трудах Н.Я. Данилевского.

Н.Я. Данилевский

Николай Яковлевич Данилевский (1822 1885) родился в селе Оберец Орловской губернии в семье генерала. Получил прекрасное образование в Царскосельском лицее и Петербургском университете, в котором ему была присуждена степень магистра ботаники. На протяжении всей своей жизни Данилевский успешно сочетал естественнонаучные занятия с напряженным философским осмыслением исторического процесса. Как ученый он провел десятки экспедиций по рекам, озерам и морям России, где занимался изучением проблемы рыболовства: наличного состояния и перспектив развития. Им был разработан проект закона о рыболовстве во всех водах европейской России. В 1860 году Данилевский открыл филлоксеру, болезнь виноградных лоз, представлявшую реальную угрозу российскому виноградарству, и многое сделал для борьбы с этой болезнью. За свою активную научно-административную деятельность был награжден Золотой медалью Русского географического общества. В конце жизни, будучи директором Никитского ботанического сада в Крыму, он работал над фундаментальным трудом «Дарвинизм. Критическое исследование», но смерть не позволила его закончить. Как философ Данилевский получил широкую известность после публикации его книги «Россия и Европа. Взгляд на культурные и политические отношения славянского мира к романо-германскому», опубликованной в журнале «Заря» (1869–1871) и вышедшей отдельным изданием в 1871 году. Идеи, высказанные Данилевским в «России и Европе», вызвали широкий общественный резонанс и бурные споры, в которых принимали участие продолжатель дела Данилевского Н.Н. Страхов, а также В.С. Соловьев, К.Н. Леонтьев, Ф.М. Достоевский.

В области философии истории Данилевский совершает революционный переворот, предлагая принципиально новую модель исторического процесса. В XIX в. общим местом западноевропейской философии и науки была идея всеобщего прогресса, по пути которого с разной степенью успешности идут все без исключения страны и народы. Отсюда вытекали теория европоцентризма и представление о превосходстве одних народов и неразвитости других, как не соответствующих «общепринятым» представлением об идеале общественного устройства. В противовес господствовавшей тогда линейно-прогрессистской историософии русский мыслитель разработал объемно-плюралистическую концепцию исторического процесса. Он утверждал, что и в природе, и в истории царит пространственно-временная упорядоченность. Это значит, что отдельные формы жизни не стоят на различных ступенях «лестницы постепенного совершенствования существ», но представляют собой «совершенно различные планы, в которых своеобразными путями достигается доступное для этих существ разнообразие и совершенство форм»[366]. Соответственно европоцентризму, отождествляющему общечеловеческое и западноевропейское, Данилевский противопоставил теорию целостных и самобытных культурно-исторических типов, которые воплощают творческий дух конкретных народов и, подобно живым организмам, рождаются, совершенствуются, стареют и умирают. Понятие культурно-исторического типа – центральное в учении Данилевского. Согласно его собственному определению, самобытный культурно-исторический тип образует всякое племя или семейство народов, характеризуемое отдельным языком или группой языков, довольно близких между собой, если оно вообще по своим духовным задаткам способно к историческому развитию и вышло уже из младенчества.

Историческое движение существует только внутри культурноисторического типа, а мировая история может быть понята только как процесс их чередования. Отвергая единообразие и однонаправленность истории, Данилевский отрицает существование одинаковых для разных времен и народов форм общественно-политического устройства и духовно-практического освоения мира. Культурно-исторические миры представляются ему несхожими между собой и несравнимыми с точки зрения превосходства одних над другими, т. е. эквивалентными в ценностном отношении. Таким образом, в историческом бытии Данилевский выделял обособленные замкнутые национально-государственные образования с присущими им чертами в различных сферах человеческой жизнедеятельности. В качестве основных культурно-исторических типов, уже реализовавших себя в истории, философ выделял египетский, китайский, ассиро-вавилоно-финикийский, индийский, иранский, еврейский, греческий, аравийский и романо-германский (европейский). Эту схему он дополнял также двумя культурно-историческими типами – американским и перуанским, – «погибшими насильственною смертью и не успевшими совершить своего развития». Уже в ближайшем будущем, считал мыслитель, огромную роль в истории предстоит сыграть новой культурно-исторической общности народов – России и славянскому миру.

Человечество, по Данилевскому, может развиваться только разноместно и разновременно, актуализируя различные стороны своего культурно-деятельностного существования. Данилевский выделял четыре основных направления исторической жизнедеятельности народов: религиозное, культурное, политическое и социально-экономическое. Они присущи каждому культурно-историческому типу, но развиты не в равной мере. Каждый культурно-исторический тип в соответствии со своими исходными данными мобилизует усилия в одной или нескольких из этих сфер, чем и определяется его своеобразие, направление развития и историческое призвание – вклад в культурную «копилку» человечества. Ни одна из прошлых или современных цивилизаций не смогла гармонично и полноценно развить в себе все четыре стороны культурно-исторического существования. Философ надеялся, что культурная односторонность может быть в будущем преодолена именно Россией и славянством и возникнет «четырехосновной» культурно-исторический тип.

Важнейшим историческим законом, согласно Данилевскому, является закон непередаваемости культурных начал и ценностей. Каждый культурный тип представляет собой своеобразную историческую монаду, т. е. самостоятельную, независимую и непроницаемую для других культур единицу. Подвергая критике прямолинейно-утопические теории аккультурации, перенесения на все народы единой, окончательной формы человеческой культуры, он пытался обосновать целесообразность самобытного бытия наций и народностей мира. В то же самое время, глубоко изучая историю, мыслитель не мог не признать, что существуют определенные формы преемственности между народами и цивилизациями. Он выделил три формы взаимодействия в истории: «пересадка», «прививка» и «удобрение». Первые два предполагают агрессивное отношение к народности, которая подвергается внешнему насильственному воздействию и уничтожению собственных форм социальной, политической и духовной жизни. Такие способы характерны для романо-германского культурно-исторического типа, основным признаком которого Данилевский считал насильственность. Наиболее же продуктивным, по Данилевскому, является способ удобрения, в ходе которого народ получает возможность развивать собственные задатки, будучи наследником существовавшей на этой территории великой культуры или получая дополнительные средства для своего культурного становления. Принципиально важно отметить, что Данилевский прозорливо видел опасности цивилизаторской миссии одних народов по отношению к другим, ибо она всегда является прикрытием колонизаторских устремлений, связанных с подавлением ростков национальной самобытности, которые со временем могли бы развиться и дать начало целостным оригинальным культурам.

Смыслом и конечной целью написания книги «Россия и Европа» для Данилевского было обоснование самобытности и самодостаточности славяно-русского культурно-исторического типа. Борясь с западничеством как болезнью русской интеллигенции, он ни в какой форме не принимал идеи универсальной европейской цивилизации и не искал в ней место для России. В результате сравнительного анализа выделенных им культурно-исторических типов Данилевский приходит к выводу о высокой исторической ценности славянства и связывает с ним надежды на реализацию проекта связи и гармоничного развития всех сторон культурной деятельности. Славянство не призвано обновить мир и найти для всего человечества решение исторической задачи, но, будучи наиболее полным культурным типом (рядом с которым может иметь место развитие других типов), оно в будущем может утвердиться как наиболее развитый тип.

Размышляя над способом отношений между отдельными культурно-историческими типами, Данилевский далек от благодушия. Каждая цивилизация утверждает свое право на жизнь в жесткой борьбе, соперничестве и вытеснении. «Око за око, зуб за зуб, строгое правило, бентамовский принцип утилитарности, т. е. здраво понятой пользы, – вот закон внешней политики, закон отношений государства к государству. Тут нет места закону любви и самопожертвования»[367].

Общетеоретические положения стали у Данилевского основой видения и понимания реальных политических процессов. Более того, само построение новой модели истории предопределялось у Данилевского настоятельной потребностью осмыслить сложные и, зачастую, трагические отношения между Россией и Западом. И здесь Данилевский выделяется своим последовательным и бескомпромиссным антизападничеством, Европа и Россия, утверждал русский ученый, принадлежат к совершенно различным культурно-историческим типам и уже поэтому любые надежды на возможность подлинной гармонии в отношениях с Западом – не более чем утопия. «В продолжение этой книги, – писал автор «России и Европы», – мы постоянно приводим мысль, что Европа не только нечто нам чуждое, но даже и враждебное… Из этого, однако, еще не следует, чтобы мы могли или должны были прервать всякие сношения с Европой, оградить себя от нее Китайской стеной: Это не только невозможно, но было бы даже вредно, если и было возможно… Но если невозможно и вредно устранить себя от европейских дел, то… необходимо смотреть на эти дела всегда и постоянно с нашей особой, русской точки зрения (курсив мой – О.Р.)»[368].

К.Н. Леонтьев

Сторонником РЕЯ. Данилевского, продолжателем его идей и в то же время крупным самостоятельным мыслителем был Константин Николаевич Леонтьев (1831 1891). Он родился в семье небогатого помещика в Калужской губернии. Учился на медицинском факультете Московского университета, по окончании его принял участие в Крымской войне (1853–1856). Затем Леонтьев поменял направление своей деятельности и был зачислен на дипломатическую службу в Азиатский департамент Министерства иностранных дел. Десятилетие (1863–1873), проведенное им на Востоке, стало решающим в формировании его политических и социокультурных воззрений. Оставив службу и пережив тяжелую болезнь, Леонтьев проводит один год в православном монастыре на Афоне. Здесь окончательно сложилось его мировоззрение, выдержанное в духе сурового монашеского аскетизма, что резко контрастировало с эпикурейскими ценностями его юности. Вернувшись в Россию, он занимается философской, литературной и публицистической деятельностью, стяжав себе славу крайнего консерватора и реакционера. Последние годы жизни он провел в знаменитом русском монастыре Оптиной Пустыне, где принял монашеский постриг под именем Климента. Скончался в Сергиевом Посаде в 1891 г. Основными философскими работами Леонтьева являются «Византизм и славянство», «Национальная политика как орудие всемирной революции», «Средний европеец как идеал и орудие всемирного разрушения».

Леонтьев пытается совместить в своем учении христиански-ортодоксальный и эстетический взгляд на мир. Он утверждает, что прекрасное имеет онтологический статус, ибо в нем гармонично соединяются материальное и Божественное начала мира. Закон существования красоты – «разнообразие в единстве» – отождествлялся им с законом самой жизни. Применяя этот тезис к общественной жизни и историческому процессу, мыслитель полагает, что самостоятельные национально-культурные и государственные образования в своем многообразии и взаимодействии создают возможность противодействия историческому небытию. Провозглашая достижение самобытности главной целью национального и государственного существования, Леонтьев считает, что идеал видимого разнообразия и ощущаемой интенсивности жизни – единственный критерий в оценке социокультурных явлений.

С опорой на этот методологический принцип Леонтьев развивает главный пункт своего учения – идею развития. Отвечая на вопрос о том, что такое развитие, он воспользовался своим богатым медицинским опытом и эстетической интуицией и сформировал ответ следующим образом: «Постепенное восхождение от простейшего к сложнейшему…Постепенный ход от бесцветности, от простоты к оригинальности и сложности…. Высшая точка развития… есть высшая степень сложности, объединенная неким внутренним деспотическим единством»[369]. Проверив верность этого утверждения на истории болезни, развитии философии, искусства, планет, живых организмов, Леонтьев придает ему статус закона. Согласно данному закону, в процессе развития можно выделить три этапа: 1) первичной простоты; 2) цветущей сложности; 3) вторичного смесительного упрощения.

Разделяя утверждение Н.Я. Данилевского о том, что главным субъектом исторического процесса является культурно-исторический тип, Леонтьев анализирует его динамику, характеризуя содержание каждого этапа. По Леонтьеву, движение культурно-исторического типа к «цветущей сложности» означает формирование специфических национальных традиций, появление ярких личностей, возрастание социальной дифференцированности, усиление «дисциплинирующего воздействия» религии и государственности, обособление от других культур. Русский мыслитель задолго до О.Шпенглера выдвинул идею о возможности угасания культуры и превращения ее в цивилизацию. Для Леонтьева цивилизация, т. е. угасание культуры, проявляется в смешении сословий, принижении религии, подвижности и шаткости властей, сходстве воспитания. Леонтьев полагает, что вступление в стадию «смесительного упрощения» – это процесс, которого не удастся избежать никакой культуре. С его точки зрения, самые долговечные культурно-государственные образования не насчитывали более 1000–1200 лет.

Объектом самого пристального внимания Леонтьева была европейская культура. Он связывает начало ее расцвета с Верденским договором 843 г., когда на базе распавшейся империи Карла Великого образовались Франция, Германия и Италия. Вплоть до XVIII в. Европа разнообразно и неравномерно развивается. Началом ее конца для Леонтьева стала Великая французская революция, одним из лозунгов которой было равенство. Многими людьми и в Европе, и в России торжество свободы и равенства было воспринято как проявление могущества человеческого разума и очередной шаг на пути прогресса. Леонтьев же видит в процессах демократизации, секуляризации, ломки феодальных структур и политических институтов приближение конца истории. Восприятие настоящего и предвидение будущего у него окрашены в эсхатологические цвета. Русского мыслителя не обольщает сложность европейской машинной индустрии, административной системы и системы судопроизводства – все это лишь орудия смешения. ІДель и результат их один – «торжество царства середины», господство буржуа, самодовольного и пошлого. Вряд ли во всей истории русской и мировой мысли можно найти столь откровенную и пламенную ненависть к тому царству всеобщего мещанства, которое составляет, по убеждению Леонтьева, настоящий объективный смысл того, что он называл «эгалитарный процесс» – западного идолопоклонства всеобщей пользе и земному раю. Мещанско-утилитарный и эвдемонистический идеал прогресса отвергается Леонтьевым в соответствии со всеми принципами его мировоззрения. Он отвергается им научно за «мечтательство» под флагом мнимого реализма, эстетически – за однообразие и унисон и, наконец, религиозно – за безбожную и высокомерную мечту о земном счастье вне Бога.

Наделенный недюжинным писательским талантом, Леонтьев не скупился на проклятия в адрес европейского буржуазно-либерального общества. «Не ужасно ли и не обидно ли было бы думать, что Моисей всходил на Синай, что эллины строили свои изящные акрополи, римляне вели пунические войны, что гениальный красавец Александр в пернатом каком-нибудь шлеме переходил Граник и бился под Арабеллами, что апостолы проповедовали, мученики страдали, поэты пели, живописцы писали и рыцари блистали на турнирах для того только, чтобы французский или немецкий буржуа в безобразной комической одежде своей благодушествовал бы индивидуально и коллективно на развалинах всего этого прошлого величия… Стыдно было бы за человечество, если бы этот подлый идеал всеобщей пользы, мелочного труда и позорной прозы восторжествовал бы навеки». «О, ненавистное равенство! О, подлое однообразие! О, треклятый прогресс! С конца прошлого века (XVIII – прим, мое – О.Р.) ты мучаешься новыми родами. И из страдальческих недр твоих рождается новая мышь. Рождается самодовольная карикатура на прежних людей: средний рациональный европеец в своей смешной одежде, с умом мелким и самообольщенным, со своей ползучей по праху земному практической благонамеренностью. Нет, никогда еще в истории до нашего времени не видел никто такого уродливого сочетания умственной гордости перед Богом и нравственного смирения перед идолом однородного, серого, рабочего и безбожнобесстрастного человечества». «Это все лишь орудия смешения – это исполинская толчея, всех и всё толкущая в одной ступе псевдогуманной пошлости и прозы, все это – сложный алгебраический прием, стремящийся привести всех и вся к одному знаменателю. Причины эгалитарного процесса – сложны; цель – груба и проста по мысли. Цель всего – средний человек, буржуа, спокойный среди миллионов таких же средних людей»[370]. Такие страстно полемические суждения у Леонтьева вызывает наступающее «царство мещанства», которое он ненавидел всеми силами своей души.

Данное состояние европейской культуры представляет огромную опасность для России, которая, согласно Леонтьеву, еще не достигла пика своего развития. Поэтому влияние западных уравнительных идей может помешать ей раскрыть свой культурный потенциал. Мыслитель полагает, что спасение будущей России находится в ее прошлом – «византизме», т. е. началах государственности и религии, воспринятых Русью в эпоху князя Владимира, христианизировавшего Русь. «Византийские идеи и чувства сплотили в одно тело полудикую Русь… Византийский образ Спаса осенял на великокняжеском знамени верующие войска Димитрия на том бранном поле, где мы впервые показали татарам, что Русь московская уже не прежняя раздробленная, растерзанная Русь… Под его знаменем, если мы будем ему верны, мы, конечно, будем в силах выдержать натиск и целой интернациональной Европы, если бы она, разрушивши у себя все благородное, осмелилась когда-нибудь и нам предписать гниль и смрад своих новых законов о мелком земном всеблаженстве, о земной радикальной всепошлости»[371]. С целью практической реализации принципа византизма Леонтьев предлагает ряд реформ консервативного характера, долженствующих обеспечить православие и его усиление, самодержавие и его незыблемость, сообразный с требованиями жизни сословный слой, «сохранение в быте нашем, по мере сил и возможности, как можно больше русского; а если посчастливится, то и создание новых форм быта; независимость в области мышления и художественного творчества»[372]. Византизм поможет сохранить силу русского духа и крепость российской государственности, которые будут спасительными не только для России, но и для Европы. В отличие от Данилевского, настаивавшего на безусловной самостоятельности славяно-русского типа, Леонтьев видит связь русской и европейской культур. Он надеется, что Россия может защитить лучшие и благороднейшие начала европейской жизни, защитить ту самую великую старую Европу, «которой мы стольким обязаны и которой хорошо бы заплатить добром».

Последние годы жизни мыслителя прошли в тяжелейших мировоззренческих страданиях. Он ясно видел, что Россия не только не идет по пути сохранения своей культуры, но, напротив, с энтузиазмом устремилась в «бездну неизмеримую». Леонтьев замечал в жизни России все больше признаков, свидетельствующих о ее вовлеченности в процесс «вторичного смесительного упрощения»: конституционные мечтания, утрата значения традиционной религии, повышение статуса буржуа-предпринимателя и рационально мыслящей интеллигенции и т. п. Однако его современники скептически или равнодушно относились к леонтьевским опасениям. Только значительно позже, уже в XX в., стало ясно, что многие суждения К.Н. Леонтьева были пророческими. Крупнейший историк русской философии В.В. Зеньковский писал: «Можно сказать с уверенностью, что интерес к Леонтьеву будет лишь возрастать… В свете трагических судеб России взгляды Леонтьева, его отдельные суждения приобретают особенную значительность по своей глубине и проницательности. Только теперь становится бесспорным, насколько хорошо разбирался во многих проблемах ясный и независимый ум Леонтьева».[373]

«Философия положительного всеединства» Вл. Соловьева

Владимир Сергеевич Соловьев (1853 1900) родился в Москве в семье знаменитого профессора истории Московского университета С.М. Соловьева. Интенсивная идейная эволюция мыслителя начинается еще на гимназической скамье, когда его «самостоятельное умственное развитие» достаточно быстро проходит разные фазы. Соловьев пишет об этом процессе следующее: «от сомнения в необходимости религиозности внешней, от иконоборчества я пришел к рационализму, к неверию в чудо и божественность Христа, стал деистом. Потом атеистом и материалистом».

Вл. Соловьев

Отсюда у будущего философа увлечение естественными науками (учеба в Московском университете). Оно было необходимо прежде всего для выяснения философской стороны естествознания. Результат оказался отрицательным – отказ от безусловности материалистической догмы и ее нетерпимости (хотя Соловьев до конца жизни добром поминал, например, Чернышевского) и возврат к религиозным воззрениям (особенно после усиленных занятий в Московской духовной академии).

Уже в качестве профессионального философа Соловьев остается в Московском университете для подготовки к занятию кафедры философии. Позже Соловьев некоторое время преподавал философию в Санкт-Петербургском университете, где защитил магистерскую диссертацию «Кризис западной философии. Против позитивизма» (1874) и докторскую «Критика отвлеченных начал» (1880).

Соловьев пишет ряд теоретических работ («Философские начала цельного знания», «Критика отвлеченных начал» и др.), плодотворно занимается философской публицистикой, общественными вопросами («Духовные основы жизншц «История и будущее теократии», «Русская идея» и др.). Он активно работает в журнале «Вопросы философии и психологии», заведует философским отделом Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона.

В 90-е гг. XIX в. Соловьев сосредоточивается на теоретических вопросах. Результатом этого становятся его обобщающие работы, в которых мыслителем предпринимается попытка изложить в систематическом виде собственную философскую концепцию («Теоретическая философия», «Оправдание добра»), хотя осуществить этот замысел до конца русский философ не успел. В его мировоззрении все более усиливаются эсхатологические, мистические мотивы, он все более отвращается от мира сего, приобретая у современников репутацию рыцаря-монаха. Умер Вл. Соловьев в подмосковном имении своих друзей князей Трубецких, тихо уйдя в горний мир абсолютного добра, к проникновению в тайны которого были устремлены все его философские искания.

Свою философию Вл. Соловьев разрабатывает на основе идеи всеединства. Он постоянно подчеркивает, что существующие философские учения односторонни, так как исходят из важных, но ограниченных представлений о мире. Эмпиризм характеризует действительный мир, но только с точки зрения видимого, чувственно достоверного, не давая возможности проникнуть в сущность существующего, недооценивает возможности рационального постижения действительности. Рационализм подчеркивает продуктивную роль разума, но недооценивает материальную сторону жизни, принижая значение чувства. С точки зрения понимания общественной жизни одни теории делают ставку на значение экономики и связанной с ней политики, другие – только на значение духовной жизни. Все это, по Соловьеву, отвлеченные начала («Критика отвлеченных начал»), и все прежние философские учения были таковыми, ибо односторонне исходили исключительно из материи, духа, религиозной доктрины, отрицая значимость всего остального, тогда как мир един, внутренне взаимосвязан – всеедин и первоначалом его является Всеединый дух, охватывающий все формы бытия и сознания. Поэтому мировой процесс – это, по существу, процесс собирания вселенной, восхождения к единству, к всеединству, от минерального царства – к растительному, от него – к животному, затем к природно-человеческому и, наконец, к царству духовно-человеческому, которое и называется Царством Божиим. Всеобщий единосвязанный процесс завершается единением мира и Бога, осуществляемым человеком. В этом и состоит великая духовная миссия человека как центра мироздания. Он как бы соединяет весь мир с Богом, благодаря чему человечество переходит в новое, высшее состояние – становится Богочеловечеством. Русский мыслитель именно в человеке видит центр единого мира, единство которого закономерно преформируется во всеединство, ключом к пониманию которого становится единая природа человека. Тем самым Соловьев разрабатывает еще один вариант антропологической философии (точнее, ее идеалистической интерпретации). Особенностью этой интерпретации является то, что последним основанием философской системы всеединства становится религия. Вл. Соловьев пытается доказать, что с момента осознания всеединства заканчивается трагический разрыв философии и религии и наступает религиозно-философский синтез, опосредующий и все лучшие достижения науки.

Абсолютное в философии Вл. Соловьева выступает в качестве «всеединого сущего, Бога», являющегося последней основой всякого бытия. В онтологии Абсолютное есть субстанциональное начало, в гносеологии – истина, в этике – благо, в эстетике – красота. Абсолютное не имеет определений. Оно, будучи глубже «всякого определенного чувства, представления и воли» (Соловьев), дается человеку непосредственно, как «непосредственное ощущение абсолютной действительности». Абсолютное выступает в качестве всеединства – оно едино в себе самом и одновременно во всем. Абсолютное (Бог) распадается на абсолютное сущее, наделенное «силой бытия» и потенциальной возможностью действительности, и на абсолютное становящееся, которое является своеобразным организмом, производящим началом. Оба начала Абсолюта и едины, и противоположны одновременно. Таким образом, есть Абсолютное (Сущее) и Сущность как необходимость, идея бытия. Бытие есть проявление Сущего, следовательно, оно относительно, тогда как Сущее абсолютно. Бытие двояко, т. е. идеально (сущность, идея, первоматерия) и реально (природа). Осуществление Сущего в бытии Соловьев называет Логосом и характеризует следующим образом: скрытый, внутренний; открытый, проявивший себя; конкретный (Христос), иначе называемый Софией (божественной Премудростью). Причем все эти понятия одновременно тождественны и различны, едины и противопоставлены. Так, например, «Христос как цельный божественный организм – универсальный и индивидуальный вместе – есть Логос и София». Понятия «сущее», «сущность», «бытие», саморазвиваясь, характеризуются категориями философии всеединства: сущее – дух – ум – душа; сущность – благо – истина – красота; бытие – воля – представление – чувство. Триадное построение категорий позволяет русскому мыслителю фиксировать как единый саморазвивающийся процесс, так и качественные стадии, его реализующие. Этот единый процесс развития и его осмысление в объединенных в триады категориях демонстрирует диалектические возможности философии всеединства.

В философии всеединства, по Соловьеву, Абсолютное сущее творит бытие, природу путем «отпадения» мировой души, Софии, от

Абсолюта в процессе «свободного акта». При этом «мировая душа» реализует эволюцию, собирание, развитие и преемственность «отпавшего» природного хаоса, воплощаемого в пяти царствах – минеральном, растительном, животном, человеческом и Божьем. Этот единый мировой, космогонический процесс ведет к внутреннему единению Бога и природы, реализуемому в человеке и его сознании. Тем самым единый космогонический процесс развития носит теологический и преформистский характер, его результатом является осуществление Царства Божия. Материальный же мир, по мнению русского мыслителя, состоит из разнообразных атомов, каждый из которых есть одновременно монада, обладающая индивидуальностью, определяемой идеей. Идеи находятся в иерархической подчиненности, вершиной которой является мировая душа, всеединое. При этом абсолютное становящееся, «будучи основанием всего относительного бытия», получает «собственную внутреннюю действительность, находит себя в человеке». Человек превращается в нечто совечное абсолютному. Именно человек как душа мира является мерой абсолютности Бога, именно через человека постигается абсолютное. Более того, Вл. Соловьев помещает рядом с Абсолютом сущим другое существо, которое тоже абсолютно, но не тождественно первому, всеединому. Этим существом опять-таки является человек, носитель двух важных элементов: во-первых, «он имеет божественный элемент, всеединство, как свою вечную потенцию, постепенно переходящую в действительность», во-вторых, несет в себе частное, небожественное, природное или материальное, в силу чего не может быть всеединым, «а только становится им». В природе, таким образом, «божественный элемент мировой души «существует только потенциально», в человеке же он приобретает постоянно реализуемую «идеальную действительность». Таким образом, Бог – абсолютное сущее, человек – абсолютное становящееся, а полный итог мира выражается понятием «Богочеловечества», в котором и реализуется синтез божественного и человеческого. Хотя Вл. Соловьев постоянно апеллирует к Абсолюту, его анализ всегда опирается на человека. Русский философ идет к Богу через человека, хотя в его системе эти элементы располагаются в обратном порядке. Последнее убедительно демонстрирует антропологический смысл философской позиции Соловьева.

Русский мыслитель прекрасно понимает, что разрабатываемые им онтология и натурфилософия должны быть объяснены и с позиций единого гносеологического процесса, поскольку именно он раскрывает механизм и качество накопленных знаний. При этом речь идет о цельном знании, т. е. о таком, которое органически соединяет все познавательные возможности человека. Точнее, истина цельного знания должна органично сочетать в себе чувственный опыт, рациональное мышление и религиозное видение. Тем самым единая истина оказывается триединой (материальная, формальная и абсолютная), а ее носителями выступают соответственно наука, философия и религия. Причем абсолютное знание формируется теологией, путеводной звездой которой является мистицизм. В цельном знании реализуется универсальный синтез теологии, философии и науки, которые в своей единичности не более чем «отдельные части или стороны, оторванные органы знания» (Соловьев), не способные по отдельности сформулировать «саму цельную истину». Разумеется, можно строить философские системы, опираясь на каждый из этих элементов в отдельности, но, доводя их до истинной полноты в рамках цельного знания, мы получим свободную теософию («истинная философия должна иметь теософский характер»), которая в своем историческом развитии проходит три этапа: господство мистицизма, обособление отдельных элементов (теологии, философии, положительной науки и, наконец, внутренний свободный синтез этих элементов. Процесс познания, по мнению русского мыслителя, всегда имеет опытные основания («материал цельного знания дается опытом»), причем опыт подразделяется на внешний (действие «внешнего» на нас), внутренний («проявление нашей собственной природы») и мистический (определяется «существенностью иного, чем мы» порядка, когда «мы чувствуем себя не подчиненными, не стесненными, а, напротив, возвышаемыми над собою и получившими внутреннюю свободу»). В таком контексте ведущее значение имеют мистические явления, вслед за которыми идут явления психические, а затем и самые поверхностные – физические явления. Главной формой истинного познания является умственное созерцание, которое Соловьев чаще всего называет «мистическая интуиция». Вообще, Соловьев часто оценивает свои мистические озарения как итоговые, поворотные в собственном философском творчестве (поэма «Три свидания»). Абсолютное знание достижимо только через мистические озарения, но ступеньками к нему могут быть эмпирическое и рациональное осмысление мира. Подчеркивая эмпирический характер познания, Вл. Соловьев стремится описать его с точки зрения предметной действительности. Поэтому, писал он, необходимо учитывать, что 1) познаваемый предмет есть, 2) что он есть и 3) как он является. Тогда познаваемый предмет, по мнению мыслителя, рассматривается как безусловно сущий, как «некоторая неизменная единая сущность… или идея», как «некоторое актуальное бытие или явление»; сам же процесс познания определяется «как: 1 – вера, 2 – воображение, 3 – творчество». Только пройдя через эти узловые моменты гносеологической деятельности, можно вступить на путь познания Абсолютного (Бога), которое осуществляется через религиозное восприятие, мистическую интуицию, веру.

Философия всеединства, по мысли Вл. Соловьева, должна определять практическую деятельность человечества, целью которой является «Царство Божие» на земле. Это возможно прежде всего потому, что человек един с Абсолютом (Богом). Человек – существо материальное и божественное одновременно. Его связь с Богом делает его уникальным на фоне природы существом: он второе абсолютное, духовный центр мира. Его предназначение – стать «проводником все-единящего божественного начала в стихийную множественность – устроителем и организатором вселенной». Человек рассматривается как личность или особая форма бесконечного содержания, предназначенная для осуществления неограниченной действительности. Подтому человек реализует себя только в обществе: «общество есть дополненная или расширенная личность, а личность – сжатое, или сосредоточенное общество». Взаимодействие личности и общества развивается, проходя следующие конкретно-исторические этапы:

1) сохранение того, что было осуществлено в прошлом (религиозный этап); 2) осуществление в настоящем (политический этап); 3) предварение будущего в настоящем (пророческий этап). Эти этапы соответствуют трем ступеням (формациям) развития человечества (родовой, национально-универсальной и духовно-вселенской). По следний этап – в будущем, путь к нему – принципиальная перестройка семьи, экономики и политики на нравственных основаниях, а также нравственное отношение к природе.

Вл. Соловьев последовательно исследует каждый из этих элементов существования человека, определяя пути гармонизации отношений человека и природы, человека и общества. Критически оценивая современное ему общество (атомизированное, дифференцированное, отчужденное), философ видит выход в достижении единения человека и Бога, реализуемом в специфическом общественном устройстве – вселенской церкви Царства Божия. Эта теократическая утопия мыслителя была противопоставлена русской православной церкви, поэтому он подвергался гонениям со стороны церковной и светской власти. В своих проектах совершенствования человечества Вл. Соловьев делает упор не только на внутреннее религиозное развитие, но и на нравственность. ЕЕоэтому в философии всеединства основополагающей категорией является добро, а жизненной задачей человека – служение добру чистому, всестороннему и всесильному. Русский мыслитель доказывает, что добро само по себе ничем не обусловлено, оно все собою обусловливает и через все осуществляется. С позиций верховенства добра мыслителем исследуются этические чувства (стыд, жалость, благоговение), являющиеся регуляторами человеческого существования. Основополагающий моральный закон (вслед за Кантом) Вл. Соловьев формулирует так: «Никакой человек ни при каких условиях и ни по какой причине не может рассматриваться как только средство для каких бы то ни было исторических целей – он не может быть только средством или орудием для блага другого лица, ни для блага целого класса, ни, наконец, для так называемого общего блага, т. е. блага большинства людей». И дело здесь не только в гуманистическом потенциале этой «максимы жизни». Вл. Соловьев словно провидчески предостерегает русское общество в преддверии XX в. – века, в котором социальные эксперименты будут основываться на забвении регулирующего человеческую жизнь морального закона.

Вл. Соловьев был истинно русским философом, поэтому закономерен и его интерес к России – ее прошлому, настоящему и особенно будущему. Активно участвуя в общественной жизни, он постоянно стремился осмыслить русскую действительность с позиций философии всеединства, с позиций единого исторического процесса. Соловьев выделял три силы, воплощенные в культурном развитии человечества – мусульманский Восток, западную цивилизацию и славянство. Мусульманский Восток демонстрирует преобладающее влияние силы единства, отрицающей индивидуальную свободу. Западная цивилизация утверждает самостоятельность всех индивидуальных форм. Восток уничтожает человека и оставляет только бесчеловечного Бога, Запад вырабатывает частные формы и внешний материал жизни вне ее внутреннего содержания, и только в славянстве (особенно в России) действует третья сила – Божественная, которая может дать положительное содержание, преодолеть тупики Востока и Запада. Именно русский народ призван осуществить «правду Божию» на земле. Тем самым признаются особая миссия русского народа, самобытность устоев его жизни: «монастырь, дворец, село – вот наши общественные устои, которые не поколеблются, пока существует Россия». Русский мыслитель пытался органически соединить русский царизм с «вселенской церковью и теократией» а, следовательно, сплотить «разорванное» человечество, воскресить живую душу человеческой истории, достигнув торжества всечело-вечества. Это явно абстрактный, идеализированный подход к миру, в действительности контрастирующий с реальной ролью царизма, церкви и теократии в сложной социальной истории XIX в. Национальное мессианство всегда заканчивалось крахом, хотя постоянно питалось благими намерениями. Это предопределило духовную драму Вл. Соловьева, ушедшего из жизни, видимо, в силу ее абсолютной противоположности его социальным идеалам и духовным поискам. Вл. Соловьев создал оригинальную философскую систему, высказал множество идей, позволяющих нетрадиционно взглянуть на действительность. Он расчистил путь для целого философского направления, ставшего одной из наиболее оригинальных школ в русской философии в XX в. Школа Соловьева – заметное явление не только в русской, но и в европейской философии[374].

Глава 14

Русская философия XX века

Особенности русской философии XX века

Русская философская мысль XX в. уходит корнями в век XIX. Именно в последней трети XIX в. формируются все основные интенции, которые зримо и системно разовьются в русской философии XX в. И это закономерно, так как временные вехи имеют, как правило, рамочный характер, чаще всего символично свидетельствуя о возможных границах явления. Отсюда и трудности с типологией периодизации философского процесса, с поисками понятийных меток, при помощи которых осуществляется демаркация развития философской мысли. Так, выделяя видимые особенности формирования русской философии XX в., вводили понятие «русская философия конца XIX – начала XX в.», что в свою очередь требовало содержательных уточнений. В литературе последних лет широко применяется понятие «русская философия серебряного века». Оно тоже требует пояснений, ибо возникло в процессе исследования русской поэзии, где золотой век пушкинской эпохи органично дополняется серебряным веком – началом XX в. Такая терминология вряд ли жестко коррелируется с эволюцией русской философской мысли этого периода. Поэтому современные исследователи, подчеркивая символичность и относительность понятия «серебряный век», традиционно прибегают к нему прежде всего потому, что через него можно охарактеризовать качественно новые, ренессансные явления в русской философии рубежа веков. И такое понимание оправдано, ибо русский философский процесс в XX в. имеет свои отличительные особенности.

Необходимо отметить неравномерность, разнокачественность философского процесса на протяжении этого столетия. Рубеж веков (точнее, первые десятилетия XX в.) характеризуется бурными подвижками во всех областях общественной жизни, связанными с событиями трех революций. Духовная жизнь общества в этот период была контрастной, неоднозначной, парадоксальной. В ней все большее значение начинают играть философские искания, лежащие в основе крупных культурных изменений. Эти духовные искания разнонаправлены: поиски нового религиозного сознания соседствуют с развитием и пропагандой марксистской философии, проповедь философии пола – с апелляцией к общественности, историософские спекуляции – с эсхаталогическими прогнозами. Противоречивость этих исканий делает весьма затруднительной философскую идентификацию мыслителей описываемой эпохи, так как зачастую в творчестве тех или иных представителей литературы, искусства, науки, философии самым причудливым образом сочетались, казалось бы, не сочетаемые в чистом виде идейные комплексы. Осложняется этот процесс и революционными потрясениями, которые весьма прихотливо ставили различных деятелей этого периода то по одну, то по разные стороны баррикад. В условиях обостренного мировоззренческого поиска каждый год был равноценен десятилетию плавного эволюционного развития: духовная жизнь развивалась рывками.

Первые десятилетия XX в. характеризуются сложившейся системой философского образования. Кафедры философии являлись органическим элементом высшего образования, их деятельность оказывала заметное влияние на специальное и техническое образование. Тот факт, что русское студенчество первых десятилетий XX в. было весьма высокоинтеллектуальным, объяснялось в какой-то мере и высокими стандартами философского знания, и органичностью философских поисков и творческой деятельности. В лучших университетах России сложились центры философской культуры, которые направляли мировоззренческие поиски независимо от профессиональной специализации. В этом плане особенно следует выделить Санкт-Петербургский и Московский университеты, питомцы которых трудились на всем необьятном пространстве России. Их деятельность превращала кафедры философии в общественно значимые центры, хотя надзор за преподаванием в России традиционно был строгим. Философия выходила за стены государственных университетов – она оказывалась важным звеном учебного процесса в негосударственных высших учебных заведениях (университет Шанявского и др.), ее проблематика стабильно была представлена во все более распространяющихся циклах публичных лекций, она постоянно присутствовала в легальных и нелегальных формах обучения рабочих. Философия становится не уделом относительно малочисленного круга образованных людей, но общественно значимым фактором жизни России. Философская проблематика оказывается обязательным элементом всех русских «толстых» журналов. В крупнейших русских издательствах появляются специализированные отделы и серии, растет философская периодика. Некоторые издания, например «Вопросы философии и психологии», начинают играть роль координирующего центра, во многом определяющего уровень философских поисков, а также их результативность. Растет влияние таких журналов, как «Новый путь» и «Вопросы жизни». Появляется множество переводов на русский язык произведений классиков мировой философии, а также современных философских трудов различной проблематики.

Появляются новые формы объединения философской общественности, связанные в основном с религиозно-идеалистической проблематикой – литературно-философские салоны, клубы, общества. В них бурно обсуждаются актуальные философские, религиозные и политические вопросы. Формируется специализированная издательская сеть, которая систематически публикует философские произведения. Например, издательство «Путь» в 1910–1918 гг. опубликовало почти все крупные произведения представителей русской религиозно-философской мысли. Разумеется, следует иметь в виду и то, что материалистическая (преимущественно марксистская) философия остается постоянным компонентом социал-демократической периодики; партийные издательства публикуют большое количество чисто философской литературы. На страницах партийной прессы («Просвещение», «Наша мысль», «Искра», «Правда» и др.) постоянно обсуждаются философские проблемы, особенно когда они приобретают общепартийное значение, как, например, полемика В.И. Ленина и А.А. Богданова.

Русская философия первых десятилетий XX в. органично развивалась в рамках единого европейского философского поля. И дело здесь не только в том, что к этому времени она достигла зрелых форм философствования, не только в том, что выдающиеся русские философы были европейски образованными мыслителями, не только в том, что в начале XX в. Россия часто становится своеобразным полигоном для новейших европейских идей. Причина активного вхождения России в проблемное поле европейской философии в том, что выдающиеся русские мыслители, развиваясь в рамках единого европейского философского процесса, начинают обосновывать идеи и концепции, которые через непродолжительное время приобретут европейский и мировой резонанс. Самый яркий пример – формирование и эволюция экзистенциальной философии. Идеи Л. Шестова и Н. Бердяева явились своеобразными пролегоменами (от греч. prolegomena – предисловие, введение) к европейскому экзистенциальному философствованию. С одной стороны, они как бы продолжали, развивали перспективные европейские теории, переосмысливая их сквозь призму новаций русского философствования, их творчество органически вливалось в предметное поле европейской философии экзистенциализма, одновременно продолжая и углубляя специфические русские интенции. С другой стороны, сами особенности исторической ситуации, складывавшейся в России, превращали русских мыслителей в первопроходцев осмысления проблем, ставших предметом европейского философского анализа многие десятилетия спустя. Здесь прежде всего следует назвать социальные, революционные проблемы, проблемы перспектив общемирового развития. Достаточно сослаться на две имеющие историческое значение книги – «Вехи» (1909) и «Из глубины» (1918), в которых разносторонне проанализированы перспективы развития XX в. в контексте революционной эпохи. Даже сложившиеся на Западе целые направления гуманитарного знания типа русистики, советологии и т. д. основой имеют концепции русских мыслителей, которые по тем или иным причинам очутились за границей.

Следует отметить непосредственное влияние русских мыслителей на философскую и общественную мысль тех стран, в которых они оказались в результате эмиграции. Сегодня уже много написано о русских колониях в Германии, Болгарии, Чехии, Франции и других странах. В этих странах создавались университеты, издательства и т. д., которые позволяли не только продолжить прерванную на родине философскую работу, но и сохранить и преумножить традиции русской философской рефлексии. Русские мыслители органически вливались в предметное философское поле тех стран, в которых они проживали. Достаточно вспомнить выдающегося американского социолога и философа П. Сорокина, профессора Сорбонны Л. Шестова, профессора Литовского университета Л. Карсавина и многих других. Эти русские интеллектуалы не только органично входили в круг европейского философствования, но и занимали там достойное место, демонстрируя уровень и возможности русской философской традиции.

Когда говорят о русской философии XX в., то, как правило, ее главную качественную черту видят в религиозно-идеалистическом характере философствования. Безусловно, это было одно из магистральных направлений русского философского развития, однако этим не исчерпывается русское философское своеобразие первых десятилетий XX в. Русский духовный ренессанс начала века был органически связан и с марксизмом. Можно просто сослаться на значение марксизма в исторических судьбах России XX в. независимо от того, принимаются или отвергаются его идеи. Однако показательнее тот факт, что большинство мыслителей, составивших славу религиозно-идеалистического направления, в свое время прошли через увлечение марксизмом. И хотя лучшие представители русского религиозного ренессанса проделали путь от марксизма к идеализму, трудно недооценить влияние марксистских идей на их творчество.

Не следует забывать и о том, что русское философствование XX в. включает в себя и отдельные материалистические концепции, складывавшиеся вне марксистских влияний. Среди них прежде всего следует назвать антропологический материализм В.И. Вернадского – одного из крупнейших ученых и философов XX в.

Философские учения подобного типа возникают в России спорадически; они, как правило не пользуются широким общественным признанием, однако важны, ибо убедительно свидетельствуют о продуктивности русского философствования в его органической связи с европейским философским процессом.

И все же наиболее продуктивные философские результаты были достигнуты русской религиозно-идеалистической мыслью. Это, однако, не перечеркивает достоинств, противоречий и тупиков марксистской философии, а лишь контрастно оттеняет ее историческое значение. Следует различать марксистскую философию первых десятилетий XX в. и советскую философию, которая, с одной стороны, является ее органическим продолжением и развитием, с другой – имеет собственную специфику, требующую отдельного специального анализа.

Философия русского марксизма

Марксизм становится популярным в России в последней трети XIX в., и в дальнейшем его влияние расширяется с каждым последующим десятилетием. В XX в. он оказывается одним из влиятельных направлений русского общественного развития. Марксизм, как справедливо утверждал С.Н. Булгаков, «оживил упавшую было в русском обществе веру в близость национального возрождения». Он воспринимался в России прежде всего как социально-экономическое учение, позволяющее обозначить пути преобразования России в демократическое общество. Для самых разных людей (от университетских профессоров и до рабочих) марксизм превращался в путеводную звезду будущего развития. И как это всегда было в России, иностранные идейные влияния и концепции не просто воспринимались и пропагандировались, а творчески перерабатывались в соответствии с национальными традициями. Марксизм на русской почве оказался самобытным направлением общественной мысли, органически впитав в переработанном виде традиции революционных демократов, бакунизма и т. д. Наиболее яркие представители русского марксизма зачастую развивали те или иные интенции, заложенные в марксистской теории. Марксизм как всякая исторически значимая концепция изначально был плюралистическим: единым по основаниям, но творческим по интерпретациям этих оснований и выводам. Это позволяло ему развиваться, обобщая и переосмысливая те общественные и культурные изменения, которые происходили в мире на протяжении многих десятилетий. Поэтому в конце концов оказалась несостоятельной ведущая в советской историографии тенденция определять в соответствии с политической коньюнктурой «истинный», «аутентичный», «единственно правильный» марксизм и представлять все другие его модификации как «ревизионизм», «антимарксизм» и т. д. Русский марксизм оказался одним из магистральных путей развития марксизма на инонациональной почве, продемонстрировав получение исторически значимых результатов в новых исторических и общественных обстоятельствах. Можно по-разному оценивать русский марксизм («марксизм-ленинизм»), особенно в свете современной ситуации, однако его значение несомненно: вне его теории и практики непредставима история XX в.

Если говорить о философии русского марксизма рубежа веков, то ее изучение требует, во-первых, постоянного учета органического единства всех «частей» марксизма (по традиционной в советской литературе схеме «трех составляющих частей марксизма» – философии, политэкономии, научного коммунизма), хотя сегодня даже с позиций современных марксистских исследований подобная схема требует существенных уточнений; во-вторых, понимания возможностей различных интерпретаций основополагающих марксистских идей; в-третьих, осмысления тенденций «творческого» развития главных философских интенций марксизма под влиянием изменяющейся исторической реальности, прежде всего революционного изменения российской действительности; в-четвертых, учета сложной динамики становления и развития идей русского марксизма в процессе взаимодействия и борьбы с западноевропейским марксизмом (Э. Бернштейном, К. Каутским и др.). Во всяком случае с первых шагов существования русский марксизм (при всем его стремлении к «ордотоксальности» по отношению к отцам-основа-телям) убедительно демонстрирует оригинальность подхода к основам марксистской теории, разрабатывает идеи и концепции, далеко уходящие от выводов родоначальников. Именно эта особенность русского марксизма создавала предпосылки для появления различных концептуальных разработок. Наиболее интересные из них представлены в творчестве Г.В. Плеханова, В.И. Ленина, А.А. Богданова.

Георгий Валентинович Плеханов (1856–1918) родился в с. Гудиловка Тамбовской губернии в семье отставного гусарского офицера. Мать Плеханова, племянница В.Г. Белинского, оказала большое влияние на формирование мировоззрения сына. После окончания Воронежской гимназии он пытался учиться в Константиновском юнкерском училище, но вскоре перешел в Горный институт (1874–1876), который не закончил, так как посвятил себя революционной борьбе. Плеханов активно участвовал в народническом движении («Земля и воля» 70-х гг., хождение в народ, руководство кружками, в том числе и рабочими), затем увлекся «рабочим делом». Он неоднократно подвергался арестам, вынужден был эмигрировать (1880). В 1883 г. Плеханов организует первую русскую марксистскую группу «Освобождение труда», активно участвует в международном марксистском движении, занимает видное место среди социалистов Западной Европы и Америки. В течение ряда лет он представляет Российскую социал-демократическую рабочую партию в Международном социалистическом бюро II Интернационала. Плеханов был близок к Ф. Энгельсу, а в российском революционном движении часто занимал жесткую позицию по отношению к В.И. Ленину и большевикам, склоняясь к меньшевизму.

Г.В. Плеханов

После февральской революции он вернулся в Россию, но категорически не принял Октябрьскую революцию, так как она, по его мнению, явилась «нарушением исторических законов» (двухтомник «Год на родине»).

Плеханов был не только видным деятелем международного рабочего движения, но и крупным теоретиком и пропагандистом марксистского учения. Он перевел на русский язык «Манифест Коммунистической партии» и другие произведения основоположников марксизма. Русский марксист много и плодотворно занимался теоретическими проблемами, в том числе и философскими. Необходимо помнить, что в то время, когда Плеханов занимался теоретическими проблемами марксизма, философский компонент этого учения еще не был разработан. В России предпринимались попытки доказать, что философия марксизма не была разработана и его основоположниками (С.Н. Булгаков и др.), а потому требует новых подходов в осмыслении. Работы Плеханова «К вопросу о развитии монистического взгляда на историю», «Очерки по истории материализма» во многом способствовали разработке философии марксизма и «воспитанию целого поколения русских марксистов» (В.И. Ленин).

Философскими проблемами русский марксист занимался целенаправленно и профессионально. С одной стороны, он предпринял попытку изложения и популяризации марксистской философии в контексте всемирной истории философии, прежде всего ее материалистической традиции, с другой – предложил собственную философскую концепцию, органически впитывавшую русские философские интенции, прежде всего бакунизм.

Исходный пункт философствования Плеханова – твердая уверенность в том, что именно благодаря Марксу материалистическая философия возвысилась до цельного, гармонического и последовательного миросозерцания. Таким образом, философия рассматривается Плехановым и как мировоззрение, и как определенная наука, имеющая собственное предметное поле. Она как бы совпадает с научным исследованием и одновременно контрастирует с ним, так как занимается теми же задачами, на решение которых направляется научное исследование. Однако философия в своем взаимодействии с наукой дуалистична. Она, во-первых, «стремится опередить науку, давая свои гадательные решения»; во-вторых, «резюмирует», подвергает «дальнейшей логической разработке решения, уже найденные наукой» (Плеханов). Первая функция позволяет философии формулировать и разрабатывать гипотетические идеи, стимулирующие научные исследования; вторая – углублять и осмысливать уже найденные наукой решения с точки зрения единых, монистических законов существования и развития мира. Философия оказывается то локомотивом, двигающим научное освоение мира, то методологическим, смыслообразуюшим фундаментом научного поиска. В будущем, по мнению Плеханова, интенсивное развитие точных наук окажется настолько глубоким и содержательным, что обязательно отпадет необходимость в философских гипотезах. В настоящем же, длительной его перспективе философия и науки изучают единую действительность на разных уровнях – философия изучает мир как целое, доходя до сущности вещей; науки изучают мир по частям. Разумеется, Плеханов имеет в виду материалистическую философию. Последняя составляет закономерный этап развития мировой философии, характеризующийся прежде всего диалектическим методом. Плеханов пишет, что новый материализм, т. е. марксизм, обогащается всеми приобретениями идеализма, самое важное среди которых – диалектический метод, т. е. рассмотрение явлений в их развитии, в их возникновении и уничтожении. Поэтому с точки зрения русского философа марксистская философская система состоит из диалектики как метода и универсальной теории развития («душа» системы), философии природы и философии истории. Плеханов много страниц посвятил последовательному анализу сущности, структуры и закономерностей диалектики и сформулировал их в сжатом виде так:

1. Все конечное таково, что оно само себя снимает, переходит в свою противоположность….

2. Постепенные количественные изменения данного содержания превращаются в конце концов в качественные различия. Моменты этого превращения – это моменты скачка, прерыв постепенности».

Философия природы Плеханова исходит из объективного существования материальной субстанции, находящейся в постоянном процессе развития. Материя, природа отражаются в сознании человека (прежде всего через ощущения), реализуя процесс познания как объектно-субъектный процесс. Мир поэтому для русского мыслителя принципиально познаваем, хотя изредка Плеханов склонялся и к кантовской идее вещи в себе. Исследуя процесс познания как постижение объективной реальности, он зачастую принимает аргументацию теории иероглифов, по которой «наши представления о формах и отношениях вещей не более как иероглифы», скорее помечающие объективный мир, чем содержательно воспроизводящие его. И все же Плеханов настаивает на том, что иероглифы точно обозначают формы и отношения объективного мира, так как материальное и идеальное имеют тот же самый смысл. Русские марксисты (особенно В.И. Ленин) настоятельно стремились подчеркнуть иероглифическую ошибку Плеханова, тогда как она фактически характеризовала особенности его гносеологической позиции, в которой проблемы субъективной диалектики и активной роли познающего субъекта остались на втором плане, фактически не нашли глубокой адекватной разработки. В конечном итоге русский марксист был уверен не только в том, что иероглифы дают адекватную информацию об объективном мире, но и в том, что ее «достаточно, чтобы мы смогли изучить действия на нас вещей в себе и в свою очередь воздействовать на них».

Философия истории Плеханова (хотя он пользовался и понятием «исторический материализм») базируется на разработанной Марксом теории материалистического понимания истории, в которой настойчиво подчеркивается монистическое начало. Монистическое начало, по мнению Плеханова, должно корректировать структуру определяющей роли экономических отношений за счет выделения «оснований», субстратов этих отношений, сводящихся прежде всего к географической среде. Географическая среда детерминирует характер производительных сил, которые в свою очередь создают предпосылки для скачкообразного развития «надстройки». Отношения между базисом и надстройкой в сжатом виде описываются Плехановым следующим образом:

«1) состояние производительных сил;

2) обусловленные им экономические отношения;

3) социально-политический строй, выросший на данной экономической «основе»;

4) определяемая частью непосредственно экономикой, а частью всем выросшим на ней социально-политическим строем психика общественного человека;

5) различные идеологии, отражающие в себе свойства этой психики».

Можно по-разному интерпретировать выводы Плеханова, однако нельзя не констатировать их творческий характер, стремление найти свои аспекты решения ключевых вопросов марксистской теории. Заслугой русского мыслителя является и творческая разработка роли личности, народа, партий в историческом развитии, проблемы отношения России к Востоку и Европе. В совокупности это позволяет говорить о наличии «плехановской школы» в марксизме[375].

Александр Александрович Богданов (Малиновский) (1873–1928) родился в г. Сокулка Гродненской губернии в семье учителя. После окончания Тульской классической гимназии (1892) он поступил в Московский университет на естественное отделение физико-математического факультета, которое вынужден был оставить в 1894 г. в связи с участием в студенческих волнениях, завершившимся его арестом и высылкой из Москвы. В 1899 г. Богданов окончил медицинский факультет Харьковского университета. Активный участник народнического и социал-демократического движения в России, он неоднократно подвергался репрессиям. Будучи активным деятелем большевистской фракции, в которой он занимал самостоятельную позицию, Богданов выступал в качестве оппонента В.И. Ленина, за что и был в конце концов исключен из нее (1909).

А.А. Богданов

(Малиновский)

После Октябрьской революции Богданов был членом Коммунистической академии, читал лекции в МГУ, являлся одним из организаторов и главных идеологов Пролеткульта. Будучи организатором и директором первого в мире Института переливания крови, Богданов погиб, произведя на себе неудачный опыт.

Богданов был разносторонне талантлив. Он оставил интересное научное (политэкономия, философия, социология, естественные науки) и художественное (романы «Красная звезда», «Инженер Мэни») наследие. Формирование и развитие мировоззрения Богданова было сложным и противоречивым. Его философские взгляды эволюционировали от стихийного материализма («Основные элементы исторического взгляда на природу», 1899) через увлечение энергетизмом В.Ф. Оствальда («Познание с исторической точки зрения», 1901) и махизмом («Эмпириомонизм. Статьи по философии», кн. 1–3, 1904–1906) к разработке собственного философского учения, в основе которого лежали концепции Маркса о действительности как о социальной практике и о философии как о средстве активного изменения мира. Полностью принимая основные положения исторического материализма, Богданов стремился развить их философские основания за счет создания так называемой организационной теории, в которой фактически осуществлялось преодоление философии в традиционном смысле этого термина. Отсюда и резкая критика его идей школой Плеханова и школой Ленина. Богданов отстаивал свою позицию прежде всего аргументированными ссылками на творческий характер марксистской философии, которую ни в коем случае нельзя фетишизировать и абсолютизировать, превращать в символ веры, как, по его мнению, делал Ленин.

Марксистская философия (как и всякая наука), с точки зрения Богданова, должна постоянно развиваться в соответствии с новыми научными и философскими достижениями. Последние, как ему казалось, связаны с критической философией Э. Маха, позволяющей преодолеть диалектический метод, не получивший полной ясности и законченности ни у Гегеля, ни у Маркса. «За последние полвека, – утверждал Богданов, – на сцену выступили две новые философские школы, связанные с именами К. Маркса и Э. Маха… я имею честь принадлежать к первой из этих философских школ, но, работая в ее направлении, стремлюсь, подобно некоторым моим товарищам, гармонически ввести в идейное содержание этой школы все, что есть жизнеспособного в идеях другой школы». Результатом явилось создание философии эмпириомонизма, противопоставленной диалектическому материализму. Эмпириомонизм предполагал анализ действительности, исходя из физического и психического опыта в генетической связи первого и второго как опыта коллектива и индивидуального; исследование исходных философских понятий (материя и дух, субстанция и т. д.) как идолов и фетишей познания, порожденных трудовыми отношениями людей в определенную эпоху; интерпретацию истины как организующей формы коллективного опыта, стремление доказать, что общественное бытие и общественное сознание, в точном смысле этих слов, тождественны. Развитие эмпириомонистической системы в конечном итоге приводит русского марксиста к созданию «всеобщей организационной науки» (тектологии), которая не только снимает философские поиски в традиционном смысле, но и является рычагом построения будущего социалистического общества. Богданов рассматривает действительность как поле коллективного труда, как сложный процесс взаимодействия человеческой активности и стихийного сопротивления природы. Многообразные сочетания «активностей-сопротивлений» (Богданов) в борьбе человека и природы образуют комплексы или системы, которые постоянно комбинируются, изменяются и развиваются. Регулирует это развитие закон подбора, по которому выживают более приспособленные к своей среде и одновременно более организованные системы. Рассматривая мир как совокупность организационных комплексов, Богданов подчеркивает в нем не только организационные, но и дезорганизационные составляющие: организационные комплексы налицо там, где активность сопротивления комплекса в целом больше суммы активностей сопротивлений его элементов, дезорганизационные – там, где активность сопротивления комплекса меньше суммы своих частей, нейтральные – там, где этот показатель равен сумме частей. Поэтому организационная система не является универсальной, она действенна по отношению к каким-нибудь определенным активностям, сопротивлениям. Богдановская тектология (организационная наука) рисует панорамную картину действительности: от развивающейся природы до развивающегося человечества, двигающегося к своему светлому будущему – социализму. Причем системность тектологии позволяет строго планировать прогрессивный процесс развития человечества, решая организационные задачи способами, аналогичными математическим. Поэтому Богданов уверен, что расцвет тектологии «будет выражать сознательное господство людей как над природой внешней, так и над природой социальной. Ибо всякая задача практики и теории сводится к тектологическому вопросу: о способе наиболее целесообразно организовать некоторую совокупность элементов – реальных и идеальных».

Организационная наука Богданова оказалась доктриной, типичной для XX в. с его увлеченностью системными построениями, позитивистским прожектерством, верой во всесилие науки. В ней видны гениальные озарения (предвосхищение системного анализа и кибернетической методологии), очевидные несообразности (вера во всесилие математических обоснований), явные противоречия (особенно по философским проблемам), но также и продуктивность самих попыток нащупать и выразить новые, более глубокие, чем ранее, подходы к осмыслению мира во имя его преобразования. Наследие Богданова, безусловно, нуждается в более глубоком осмыслении, учитывая тот факт, что в течение многих десятилетий его имя было под запретом, тогда как многие его выводы оказались пророческими[376].

В.И. Ленин (Ульянов) (1870–1924) родился в интеллигентной дворянской семье в г. Симбирске. По окончании гимназии поступил в Казанский университет на юридический факультет (1887), откуда был исключен в том же году за участие в студенческих беспорядках. С этого времени Ульянов (Ленин) активно участвует в революционном движении, неоднократно подвергается арестам и ссылкам. В 1891 г. он экстерном сдает экзамены по программе юридического факультета Санкт-Петербургского университета. В эти же годы Ульянов (Ленин) становится профессиональным революционером, активным участником русского и европейского социал-демократического движения. Создатель и бессменный руководитель большевистской партии, он многие годы вынужден был проживать за границей и вернулся в Россию лишь после февральской революции 1917 года. Руководитель Октябрьской революции, организатор Советского государства, Ленин умер, так и не успев реализовать разработанные им новые подходы к построению социалистического общества в отдельно взятой стране.

В.И. Ленин

Значение Ленина может быть определено только в контексте грандиозных исторических свершений, осуществленных под его руководством и наложивших неизгладимую печать на весь облик XX в. Что касается философских взглядов Ленина, то они являются органической частью его единой концепции, которая была названа «ленинизмом». Эта часть касалась общемировоззренческих проблем, которые часто оказывались подчиненными политическим и организационным партийным надобностям. Как политик и вождь Ленин видел в философии теоретическое обоснование политической и практической деятельности. Поэтому, постоянно подчеркивая ортодоксальность отношения к наследию отцов-основателей, он смело обосновывал идеи и концепции, идущие вразрез с их выводами, ссылаясь при этом на новые исторические обстоятельства и практические реалии (теория империализма, возможность построения социализма в одной отдельно взятой стране и т. д.). Эти новые реалии, по мнению Ленина, во многом были связаны с историческими особенностями России и ее мировой социалистической миссией. Таким образом, Ленин разрабатывает еще один вариант русского марксизма, впитывавший и творчески переработавший интенции русской революционной общественной мысли.

Чистая теория менее всего привлекала Ленина, а философские проблемы чаще всего обсуждались им в связи с политическими и организационно-практическими потребностями. Фактически единственное специальное философское исследование русского революционера «Материализм и эмпириокритицизм» было связано прежде всего с особенностями политической и организационной борьбы в большевистской фракции, с внутрипартийной поляризацией (каприйская школа Богданова, ленинская школа в Лонжюмо и т. д.). На это при издании книги обращал внимание сам Ленин, сообщая в письме своей сестре, что с выходом «Материализма и эмпириокритицизма» связаны «не только литературные, но и серьезные политические обязательства». Сестра А. Ульянова-Елизарова писала по этому поводу в его биографии, что глухое время второй иммиграции он посвятил изучению философии, которой до тех пор у него не было времени заняться.

В.И. Ленин не мог пройти мимо того очевидного факта, что марксистская философия оказалась в противоречии с новейшими открытиями в естествознании (прежде всего в физике). Так, если Энгельс последовательно придерживался механистической интерпретации материи, фактически сводя ее к телесности, веществу, то в конце XIX – начале XX в. наука открыла энергийное состояние материи («поле»). Это приводило к различным парадоксальным выводам типа «материя исчезла».

Подчеркивая приоритет метода Энгельса, В.И. Ленин гносеологизирует проблему для того, чтобы в полемике с Плехановым и Богдановым доказать, что наши представления о материи в процессе научного освоения действительности постоянно изменяются, но исходный тезис остается константой: материя обладает свойством быть объективной реальностью, существовать вне нашего сознания.

Тем самым материя возвращала себе утраченный в свете новейших открытий атрибут абсолютности, что в свою очередь создавало предпосылки для догматизации материализма, особенно если учесть, что в дальнейшем эта догматизация опиралась на праксео-логические потребности. Гносеологизация философской проблематики определяла и ленинский подход к диалектике, которую он наряду с материализмом считал определяющим элементом философии марксизма (недаром Ленин постоянно говорил о диалектическом материализме). В отличие от Плеханова, который, разрабатывая диалектику в аспекте «скачкообразного» развития», стремится осмыслить ее «как сумму примеров» («то же у Энгельса», замечает Ленин), сам Ленин видит в ней прежде всего «закон познания (и закон объективного мира)». Поэтому вопреки Плеханову он настойчиво доказывает, что диалектика и есть теория познания марксизма. Однако Гегеля «нельзя принимать в данном виде». Его учение необходимо очистить от идеализма и мистицизма, что является «большой и трудной работой», перспективной задачей марксистских исследователей. Это означает необходимость «читать Гегеля материалистически», последовательно преодолевая, вытравляя в его учении «большей частью боженьку, абсолют, чистую идею etc». В практическом плане подобные подходы реализуются в достаточно точной схеме, по которой диалектика есть «правильное отражение вечного развития мира», фиксирующее, «как могут и как бывают (становятся) тождественными противоположности». Отдельные стороны движения отражаются в форме понятий, которые столь же изменчивы, подвижны, переливчаты, как мир; следовательно, и они опосредуют принцип тождества противоположностей. Истинность этих понятий (а следовательно, и знания в целом) доказывается практикой, которая «выше теоретического познания, ибо она имеет достоинство не только всеобщности, но и непосредственной действительности». Приоритет практики в философском освоении действительности, во-первых, открывает перспективы для прогнозирования результатов будущего развития (начальная стадия развития совпадает с конечной с учетом разнообразия промежуточных этапов и т. д.); во-вторых, создает базу для жесткого классового анализа, в свете которого любая теория должна выражать классовые интересы, а правильная – только интересы пролетариата; в-третьих, открывает широкие лазейки для субъективистских интерпретаций, которые санкционируются нормативной основой догматизированной теории; в-четвертых, предопределяет скептическое отношение к чистой теории, свободному философскому поиску, борьбе мнений. Эти и другие особенности ленинской концептуальной позиции создавали предпосылки для негативных интерпретаций, которые зачастую оказывались реализованными в «ленинизме», в творчестве и деятельности последователей Ленина. Догматизация теории, абсолютизация собственных выводов, подчинение научного анализа сиюминутным потребностям, безапелляционность выводов, некритичность само-осмысления и полученных результатов – эти и другие тенденции, реализованные в практике последователей Ленина, сыграли непоследнюю роль в дискредитации социалистических перспектив развития на современном этапе.

В свою очередь наследие В.И. Ленина требует нового концептуального осмысления, так как и сегодня при его трактовке чаще всего преобладают политические потребности, далекие от потребностей научного анализа, который должен создать условия для критического осмысления такого противоречивого, но исторически значимого явления, как марксизм-ленинизм[377].

Новое религиозное сознание. Философия серебряного века

Исторически религия, религиозные идеи и концепции оказывали заметное влияние на философскую рефлексию в России. Формирование собственно русской философской мысли в XIX в. органически связано с обоснованием и развитием религиозно-идеалистических концепций славянофилов, Толстого и Достоевского, Вл. Соловьева. Именно они подготовили почву для религиозно-идеалистической мысли конца XIX – начала XX в. – эпохи, которую сегодня называют серебряным веком.

Религиозно-идеалистическая мысль серебряного века была детищем драматических обстоятельств русской жизни, революционных «канунов» резкой ломки существовавшего порядка бытия и трагической истории построения нового общества. Предчувствие этих тектонических разломов общественного строя и попытки осмыслить пути построения нового общества, новой социальности определяют философские поиски крупнейших философов серебряного века. Путь их зачастую связан с марксизмом, в котором они на определенном этапе своей эволюции пытались увидеть путеводную звезду будущих преобразований. Отсюда их участие в социал-демократическом движении начала XX в., их последующее разочарование в марксистской теории и закономерный дрейф от марксизма к идеализму. Этот процесс сопровождался критическим переосмыслением традиций русского революционного движения (сборники «Вехи», «Из глубины» и др.), формированием и эволюцией нового религиозного сознания как альтернативного обоснования исторического пути развития русского общества. Названное явление возникло как антитеза революционному пути России, одновременно противопоставленное и существующим социальным, монархическим, и религиозным порядкам. Шел поиск пути между Сциллой революции и Харибдой формальной, государственно узаконенной религиозности. Правда, к новому религиозному сознанию приходили и деятели, отталкивавшиеся от консервативных, зачастую неославянофильских идей (В. Розанов), от декадентских течений, широко распространенных в начале XX в. (Д. Мережковский, Н. Минский), от либеральных доктрин и революционных иллюзий. Поэтому оно оказалось в конце концов явлением аморфным и неоднородным, включающим противоречивые комплексы идей. Отсюда и трудность точной идентификации деятелей, однозначно стоявших на позициях «нового религиозного сознания», особенно если учесть, что как историческое явление последнее эволюционировало и изменялось на протяжении нескольких десятилетий как в самой

России, так и в эмиграции. Вместе с тем налицо единый фундамент, объединивший столь различных деятелей русской философии, литературы, искусства рубежа веков.

Краеугольным камнем этого фундамента была твердая уверенность в том, что именно они выражают новые тенденции, новые «жизненные порывы», позволяющие перестроить русское общество на новых, истинных началах бытия.

«Новые начала» трактовались как принципиально антиреволюционные и способствовали критическому переосмыслению русской революционной традиции, следовательно, позволяли уйти от материализма и насилия как генерализирующих факторов самоосмысления русской интеллигенции.

Великое духовное преодоление прежних идей возможно только как «религиозное возрождение России», означающее формирование «нового религиозного сознания», которое перестроит русское общество и предопределит его светлое будущее[378]. Этот многотрудный процесс вовсе не сводится к простому возвращению к традиционной русской вере. Он связан прежде всего с философской рефлексией, расчисткой пути, ведущего к новому религиозному сознанию.

На это обращал внимание С. Булгаков, который писал: «Не следует забывать, что в наш рационалистический век самая пламенная религиозная вера должна получить философское оправдание, закалиться в горниле философских сомнений. Поэтому философский идеализм есть необходимый путь к религии, он представляет собой станцию, которой не может миновать современный человек в своем стремлении к религиозному мировоззрению»[379]. Поэтому и к новому комплексу идей, составлявших программу «духовного возрождения», русская общественность двигалась поэтапно – от критического преодоления материализма (прежде всего марксизма), рационализма и революционных традиций к идеализму, а через него и к религии. Конечным результатом должно было стать формирование религиозной философии, которая и составит фундамент нового мировоззрения, нового религиозного сознания.

Духовный ренессанс должен был осуществиться как органический синтез различных философских идей и концепций – как русских, так и западноевропейских. Среди русских философских источников нового религиозного сознания лидирующее место занимает философия положительного всеединства Вл. Соловьева, который оценивается не только как первый оригинальный русский философ, но и как человек, сумевший органично продолжить исконно русское философствование славянофилов и неославянофилов, не отказавшись при этом от лучших достижений западноевропейской философской мысли.

Антропологическая парадигма философии Вл. Соловьева предопределила направленность и структуру поисков его последователей в русле философии всеединства. Большинство русских философов серебряного века разделяли эти позиции (Н. Бердяев, С. Булгаков, П. Флоренский, Л. Карсавин, С. Трубецкой, В. Эри и др.). Разумеется, были и такие представители «нового религиозного сознания», которые отвергали идеи философии всеединства (В. Розанов, Л. Шестов, Н. Лосский и др.) и разрабатывали собственные варианты антропологической философии.

Большое влияние на формирование и развитие нового религиозного сознания оказала западная философская культура (Шопенгауэр, Ницше и др.). Это свидетельствует о том, что русский духовный ренессанс осуществлялся в едином европейском поле культуры, впитывал, перерабатывал и творчески продолжал не только определенные национальные традиции, но и определенные интенции европейского типа философствования.

Новое религиозное сознание породило невиданный до сих пор в России философский бум. За сравнительно небольшой промежуток времени было издано огромное количество философской литературы, созданы крупные журналы, оказывающие мощное мировоззренческое влияние на российскую общественность. Заметной вехой в этом процессе стали религиозно-философские собрания в Петербурге, которые с 1901 г. проводились на квартире Розанова, а затем были официально оформлены под руководством ректора Петербургской духовной академии. Участниками этих собраний оказались не только церковные иерархи (епископ Сергий и др.), но и светские деятели, объединившиеся вокруг салона Мережковских (Д. Мережковский, 3. Гиппиус, Д. Философов и др.). Поскольку на этих собраниях не всегда достигалось соединение церкви с миром, со светским обществом, с культурой, появились специальные журналы («Новый путь») и религиозно-философское издательство «Путь», систематически публиковавшее основные произведения представителей «русского духовного ренессанса». Уже после революции 1917 г. эти тенденции воплотились в создание «Вольной академии духовной культуры», деятельность которой завершилась высылкой ее наиболее активных членов в 1922 г. на так называемом философском пароходе[380].

У истоков нового религиозного сознания стояли Д.С. Мережковский и В.В. Розанов. И хотя в процессе мировоззренческих поисков они достаточно далеко ушли от своих первоначальных идейных позиций, новое религиозное сознание и организационно, и идейно первоначально оформлялось ими. Оно приняло новые формы в творчестве Н.А. Бердяева, С.Н. Булгакова и многих других. Полифония философских поисков и результатов, реализуемая в индивидуальном творчестве русских мыслителей, позволяет панорамно описать развитие философии серебряного века.

Мистический реализм Д.С. Мережковского

Дмитрий Сергеевич Мережковский (1866–1941) родился в семье придворного чиновника. После окончания историко-филологического факультета Санкт-Петербургского университета он начинает свою деятельность как поэт и ведущий теоретик русского символизма.

Д.С. Мережковский

Философски-эссеистическое осмысление мира приводит Мережковского к созданию сборника статей «Вечные спутники» (1897). «Вечные спутники» – это деятели философии и культуры (Марк Аврелий, Сервантес, Монтень, Пушкин и др.), духовное наследие которых, по мнению автора, определяет развитие человечества. Персонификация духовного освоения мира и обоснование основополагающих констант его бытия и развития реализованы в двухтомном труде «Толстой и Достоевский» (1901–1902), в котором мир рассматривается как борьба двух начал – плоти и духа. Пророком первого начала для Мережковского является Л.Н. Толстой, второго – Ф.М. Достоевский. Осмысление мира как метафизической борьбы двух взаимоисключающих и взаимопоглощающих начал – добра и зла – воплощено в трилогии «Христос и Антихрист» (1896–1904).

Мережковский – один из создателей и активных участников «Философско-религиозных собраний» в Петербурге (1901–1903) и журнала «Новый путь». Он активно участвует в общественной борьбе начала века, критически оценивает революционные события и роль интеллигенции в них («Грядущий Хам»). Революцию 1917 г. Мережковский и его окружение категорически не приняли.

В результате мыслитель эмигрировал на Запад, где создал исторические и философские романы-размышления («Рождение богов», «Иисус Неизвестный»), биографические романы («Наполеон») и др.

Философ был твердо уверен, что Россия преодолеет большевизм, духовно возродится и продолжит выполнение своей исторической миссии «спасения мира».

Приступая к анализу философских воззрений Мережковского, следует учитывать, во-первых, особенности языка его произведений; во-вторых, тип его методологических доказательств; в-третьих, характер эволюции его мировоззрения. Мережковский всегда оставался писателем, поэтическое мышление которого тяготело к художественно-образной выразительности. Даже тогда, когда его произведения в той или иной мере касались научных, рационалистически осмысляемых проблем, образное обобщение зачастую господствовало в них, превращая изложение теории и ее доказательств в индивидуально-ассоциативную художественную ткань текста. Это закономерно, ибо он, не считая себя философом, не стремился «довести мысль до окончательной ясности»: «Я только описываю свои последовательные внутренние переживания» (Мережковский). Отсюда обилие многоплановых символов, пластичность и чувственность в описаниях, противоречивость аргументов и доказательств, свидетельствующих о постоянном стремлении к экзистенциальной рефлексии, фиксирующей внутренние переживания и ощущения автора. Публицистический задор русского мыслителя усугубляет эти тенденции. Мережковский постоянно оперирует понятиями, которые сам же и изобретает, далеко не всегда логически и фактологически их обосновывая: «догматический идеализм», «догматический материализм», «мистический материализм» и т. д. Как бы стремясь скрыть свой «понятийный мистицизм», Мережковский чаще всего находит логическую опору в рассуждениях, в триадном построении доказательств. Однако триадная логика, разработанная в философской системе Гегеля, под пером русского мыслителя зачастую превращается в понятийную эквилибристику, внешне имеющую наукообразную форму: «тезис – плоть, антитезис – дух, синтез – духовная плоть». Пользовался ею Мережковский искрометно, увлекательно, а порой и продуктивно, хотя его мистический символизм превращает аргументацию такого рода в некий словеснопонятийный орнамент, имеющий скорее эстетическую, нежели философскую ценность. Следует постоянно помнить и то, что русский мыслитель прошел длительный и противоречивый путь мировоззренческой эволюции. Поэтому общий абрис его мировоззрения суммарно выглядит далеко не так, как на каждом конкретном ее этапе. Будучи одним из главных идеологов «нового религиозного сознания», Мережковский был твердо уверен в том, что в основе этого общественного движения должна лежать правильно понятая христианская философия – точнее, ее православный («истинный» вариант». Отсюда постоянное присутствие в его произведениях сюжетов, связанных с языческой предысторией христианства, становлением христианства как культурной парадигмы, определяющей европейское развитие, противоречиями и борьбой внутри христианской теологии и философии, ролью и местом христианства в XX в.

Мережковский теологичен, поскольку антропологичен: он пытается найти и сформулировать сущностные законы человеческого бытия, постоянно обращаясь к трансцендентному Богу, который является вочеловеченным, реализованным в человеке и человечестве. Исторические, человеческие, т. е. общественные, проблемы интересуют его в первую очередь. В центре его мировоззрения несколько концептуальных идей: развитие всемирной истории как борьбы Христа и Антихриста, диалектическое единство и борьба плоти и духа как исторических констант, смысл и значение исторического христианства в футурологической перспективе. Все эти проблемы диалектически объединяются в единую концепцию, объясняющую смысл и значение истории.

Христианство в этой концепции возникает и формируется во времени и пространстве, борясь с язычеством, с античностью. Античное язычество исторически и есть культ плоти, который отвергается культом духа, свойственным христианству. Но «правда земли» и «правда неба» (Мережковский) не просто отрицают, но и одновременно утверждают друг друга. Истинная религия (христианство) призвана «принять» и «освятить» человеческую плоть, слить в едином синтезе земные и духовные закономерности человеческого бытия и развития. Это слияние примирит земные, материальные процессы с духовными, идеальными закономерностями, гармонизирует отношения культуры и религии. Последняя, наконец, «найдет Святую Плоть», что будет означать новое и окончательное «христианское Возрождение». «Кажется, второе возрождение с этого и начинается», – писал Мережковский. Это приводило философа к последовательной критике русского православия с его культом аскетизма, монашества, ухода от мира сего, что в свою очередь предопределяло неприятие и критику идей Мережковского представителями русской православной церкви.

Диалектика плоти и духа, по мнению мыслителя, исторически развиваясь, определяет разные этапы развития человечества. В излюбленной своей манере – посредством триад – описывает этот процесс русский мыслитель: язычество является исходным тезисом, которому в качестве антитезиса противостоит церковное христианство, миссия которого уже исчерпана. Необходим синтез, который будет реализован в Третьем Завете, свидетельствующем о наступлении нового, истинного периода развития человечества, который будет регламентироваться новой религией «плоти и духа». В результате мирская и религиозная жизнь сольются, снимая все трагические противоречия человеческого бытия и открывая «сверхисторическую» стадию развития человечества.

Все это будет закономерным результатом самопознания человека, в котором реализуются его научные, религиозные и мистические достижения. Мережковский всегда понимал и подчеркивал роль науки как инструмента познания и описания действительности. Отсюда проистекает и уважение Мережковского к эмпирическому познанию: он высоко ценил возможности познания реального мира и роль разума в его реализации, приближаясь в этом вопросе к кантианству, но принципиально не принимал «бесплотный идеализм» с его третированием реальности. Критически дистанцируясь и от материализма, и от идеализма, Мережковский называл свою философскую позицию «мистическим реализмом», тем самым подчеркивая сверхразумность истинного познания и реалистичность исходных концептуальных подходов, которые в совокупности не только позволяют познать мир и человека, но и преобразовывать последние[381].

Философия пола В.В. Розанова

Василий Васильевич Розанов (1856 1919) родился в семье мелкого чиновника. Проведенное в бедности детство оказало значительное влияние на личность и воззрения Розанова. В гимназические годы Розанов, как и большинство его современников, увлекся позитивистскими и социалистическими идеями (Г. Бокль, К. Фогт, Д. Писарев), которые быстро утратили для него ценность во время учебы на историко-филологическом факультете Московского университета, где его кумирами становятся профессора В.И. Герье, 11.PI. Стороженко и др. После окончания университета философ на несколько десятилетий становится учителем провинциальных гимназий. Затхлый мир провинциального общества и сложные перипетии личной жизни (женитьба, вторичное тайное венчание и т. д.) также сказались на формировании его взглядов.

В.В. Розанов

С 1893 г., когда Розанов переезжает в Петербург, начинается его жизнь мелкого чиновника и особенно публициста. Его постоянным местом работы становится скандально известная правой политической ориентацией газета А.С. Суворина «Новое время». Тем не менее Розанов активно участвует в русской периодике чуть ли не всех политических оттенков – от крайне правых до крайне левых. Он систематически издает книги («Легенда о великом инквизиторе» Ф.М. Достоевского», 1894; «Сумерки просвещения», 1899; «Религия и культура», 1899; «Около церковных стен»: в 2 т., 1906; «Уединенное», 1912; «Опавшие листья. Короб первый», 1913; «Опавшие листья. Короб второй», 1915; «Апокалипсис нашего времени». Вып. 1-10, 1917–1918 и др.), ставшие заметными вехами русской общественной мысли того времени.

Существенное влияние на мировоззрение мыслителя в эти годы оказали консервативные философы и публицисты – Н.Н. Страхов («крестный отец в литературе»), проф. С.А. Рачинский, К.Н. Леонтьев («романтический реакционер»).

Мировоззренческая позиция В.В. Розанова при поверхностном взгляде может показаться эклектичной: в разных работах и особенно в публицистических статьях упор делается на взаимоисключающие идеи, зачастую обосновываются явно парадоксальные утверждения, высокодуховные выводы соседствуют с низменно плотскими наблюдениями – идейное многоголосье как бы нивелирует авторскую позицию.

В действительности при всем мировоззренческом плюрализме русского мыслителя в конечном итоге все-таки обнаруживается его базовый идейный фундамент. Он состоит прежде всего в методологии автора, стремящегося точечно зафиксировать жизненный поток, причем зафиксировать в его формировании, течении, переливах оттенков и коннотаций. Розанов пытается увидеть жизнь не столько отвердевшей, отлитой в конечные формы, сколько становящейся, причем становящейся в мимолетном. Его магически притягивает «мир неясного и нерешенного» (так он и назвал одну из своих книг), ибо нет, по его мнению, единых метафизических ответов даже на главные жизнестроительные вопросы. Достаточно вспомнить христианство, которое должно определять человеческую жизнь: фактически оно оборачивается к человеку «темным ликом», рождая «людей лунного света».

Подлинное мировоззрение, по Розанову, вырастает из уединенного, личностного, человеческого, слишком человеческого, если пользоваться словами Ницше. Жизненный поток в его произведениях находится в постоянном изменении, демонстрируя разные стороны жизни, совокупность которых и составляет ее многообразие, многокрасочность. Философское осмысление этого потока и порождает взаимоисключающие констатации и описания, каждая из которых имеет право не только на существование, но и на одновременную жизнь с другими – даже контрастными.

Отсюда и идейная пластичность русского мыслителя, органичность взаимоисключающих, но сосуществующих подходов. Трудность данной коллизии усиливается парадоксальностью Розанова-философа, которая в свою очередь углубляется стилистическими изысками. Стиль для Розанова зачастую самоценен. Он делает философские коллизии розановских работ еще более парадоксальными, формирует причудливую авторскую позицию, требующую усилий для понимания.

К подобным мировоззренческим и стилистическим особенностям Розанов шел через трудную, мучительную философскую эволюцию. Еще в гимназические годы будущего мыслителя «занимала мысль уложить в хронологические данные все море человеческой мысли… Вообще история наук, история ума человека всегда мне представлялась самым великолепным зрелищем».

Осмысление этого великолепного зрелища акцентирует внимание на человеке и его жизни, на проблеме счастья, причем счастья как искусственной проекции субъективных желаний на «естественные цели человеческой жизни». В результате Розанов приходит к выводу, что решить эту основополагающую проблему можно только через осмысление природы человека. По сути, это шаг к антропологическому принципу в философии. Закономерным результатом мировоззренческих поисков философа явилось написание обширного трактата «О понимании: Опыт исследования природы границ и внутреннего строения науки как цельного знания» (1886). Как следует из названия, в центре исследования – метафизические проблемы «цельного знания», осмысляемые наукой и философией. Автор стремится системно, в духе традиционных философских трактатов, изложить свое понимание истины. Зачастую у него это получается слишком схоластично и рационалистично. Академическая манера изложения, тонкости логицирования демонстрируют умственные возможности автора, но затрудняют освоение этого произведения.

Наука и философия, имея единый объект исследования, фактически раздваивают единую действительность разными способами ее описания. Снять это раздвоение возможно только за счет выхода за пределы науки и философии – в сферу понимания. Понимание завершает деятельность разума, реализуя в созерцании познавательные возможности субъекта познания. Разум в свою очередь реализует потенциальные возможности сознания, объективируясь в процессе познания. Поэтому в самом разуме следует различать структуры, определяющие собою возможное познание, а вне разума – стороны бытия. Знания, которые максимально полно соответствуют структурам разума и охватывают все стороны бытия, в совокупности составляют понимание. Понимание полиструктурно, так как состоит из семи идей – существования, сущности, свойств, причины, цели, сходства и различия, числа. Каждая из идей представляет собой реализацию потенций разума, объектом которой являются стороны бытия. Перечисленные идеи фактически являются и границами познавательной деятельности, и пределами знания, которым может обладать человек. Понимание структурировано, оно имеет свои сферы бытия – учение о познающем, о познавании и о познаваемом. Каждая из сфер понимания имеет свою структуру, свои отделы и подотделы. В совокупности это и есть исчерпывающее описание человеческого понимания. Именно в нем снимается противоречие между наукой и философией, между опытным и умозрительным: понимание есть диалектическое единство того и другого. Оно оптимистично и достоверно, так как знает границы, до которых дойдет, и пути, по которым достигает их. Еще до познания оно твердо знает что, где, как должно быть изучено и осмыслено. В понимании деятельность разума находит свое разрешение.

Однако первый опыт построения философской системы оказался неудачным: книга, в которой он был изложен, прошла незамеченной, хотя многие ее подходы, чаще всего в переработанном виде, мы находим в произведениях Розанова последующих лет.

Преодоление рационалистического систематизаторства у Розанова происходило за счет его художественной и публицистической деятельности, приобщения к русским философским истокам, прежде всего к творчеству Достоевского («Легенда о великом инквизиторе» Ф.М. Достоевского», 1894). В центре его изысканий теперь находятся человек и жизнь, а не онтологические проблемы бытия, не системность мира. Человек живет здесь и сейчас, в конкретном временном бытии и реальном его переживании. Именно личные переживания формируют понимание человека. Поэтому, полагает Розанов, «смысл не в вечном, смысл в мгновениях». Совокупность мгновений и составляет жизнь человеческую, которая не только мимолетна, но и вечна, поскольку полна вечного смысла. Пытаясь найти причины реальной «ежеминутной» и длительной жизни человека в обыденных реалиях его существования, Розанов приходит к проблеме пола и семьи. Пол определяет его философию мира, семья – социологию общества. «Все инстинктивно чувствуют, – полагает он, – что загадка бытия есть собственно загадка рождающегося бытия, т. е. что это есть загадка рождающегося пола». Мир как единый живой организм существует и развивается через «половые слияния» (Розанов). Поэтому даже душа человека является «каплей метафизического существа», попавшей «в земные условия» в момент «слияния отца и матери». Пол, таким образом, восходит к вечной метафизической сущности мира – к Богу. Обожествление пола ведет к тому, что реальное, земное становится божественным. Однако табуированный мир не в состоянии это понять. Отсюда критический, стыдливый взгляд на истинную основу действительности. И Розанов в своих книгах всячески борется с ханжеством подобных подходов, апеллируя к библейским книгам и ветхозаветным заповедям. Даже известную заповедь «не прелюбодействуй» он истолковывает, делая упор на предлог «пре», т. е. в смысле «не действуй кроме любви» – «дел сей заповеди не твори кроме, опричь, за исключением любви». Пол позволяет Розанову увязать человека с Богом, включить его в единый божественный мир («связь пола с Богом – большая, чем связь ума с Богом, даже чем связь совести с Богом»). И осуществляется это через семью, которая и есть религия, «самая аристократическая форма жизни». Именно в семье разрешаются все антиномии пола.

Так своеобразно, через пол русский мыслитель приходит к Богу, церкви, к неортодоксальному христианству, которое зачастую сочетается и с богоборческими мотивами (особенно при анализе русской церковной жизни). Его позиция в религиозных вопросах систематически критикуется даже близкими ему людьми (например, Флоренским).

Антиномичность, противоречивость розановского мировоззрения особенно ярко проявляется в его философско-художественной эссеистике («Мимолетное», «Опавшие листья» и т. д.). Краткие, зачастую афористичные заметки-наблюдения автора построены по ассоциативному принципу и посвящены практически всем интересующим его мировоззренческим проблемам. В сфере социальной Розанов – яростный апологет существующего строя, чрезвычайно резко, в духе своих учителей Ф.М. Достоевского и К.Н. Леонтьева, критикующий идеологических противников – либералов-западников, революционных демократов, народников, социалистов. Нелицеприятная и во многом справедливая оценка, данная Розановым этим направлениям русской общественной мысли, во многом продолжает традицию «Бесов», однако розановский полемический задор снижают апелляции к власти, к «городовому». Впрочем, и власть оценивается философом весьма критически (сборник «Когда начальство ушло»). Интересный аспект розановской эссеистики – субъективный анализ истории становления русской общественной мысли начиная с конца XVIII в. Эмпиризм и рационализм усвоенной русской интеллигенцией европейской философии для Розанова неприемлемы: заимствованные мировоззренческие доктрины, прямолинейно сводящие все сущее к результатам опыта или логических построений, оказываются бессильны в вопросах «сердца».

В сфере религиозной Розанов – приверженец православия, трактуемого, однако, через призму центральной в его творчестве проблемы пола. В связи с этим объектами розановской критики становятся как официальная церковь, так и современники – религиозные философы (Вл. Соловьев, Д. Мережковский). На стыке религиозной и социальной проблематики рассматривается в творчестве Розанова актуальный в то время еврейский вопрос. Розановская тяга к парадоксам сказывается и здесь: консерватор-охранитель и ортодоксальный христианин, он, с одной стороны, временами скатывается до антисемитизма (что привело к исключению мыслителя из Религиозно-философского общества), с другой – с не меньшим пылом восхищается иудаистской регламентацией морали и быта, отношением иудаизма к проблеме пола. В конце жизни, эсхатологически осмыслив революцию («Апокалипсис нашего времени» и др.), Розанов усматривает положительные стороны и в язычестве, полемически преувеличивая неспособность традиционного православия противостоять разрушительной инерции социального катаклизма.

Ракурс рассмотрения Розановым проблемы пола заставляет говорить о его близости к философии жизни: критериями подлинности социального, мировоззренческого, религиозного и даже повседневно-бытового становятся органичность, укорененность, семейственность, несводимые, впрочем, к банальной физиологии. Постоянно присутствующий в произведениях Розанова мотив одиночества, заброшенности во многом предвосхищает экзистенциализм. В целом можно говорить об осуществленном Розановым художественном синтезе целого ряда тенденций и направлений современной ему философии. С одной стороны, чтение многочисленных произведений Розанова – пиршество чувств и ума. С другой стороны, оно требует больших усилий для понимания в силу противоречивости, мимолетности всего созданного Розановым. Да и сама личность русского мыслителя была неоднозначной: глубинная в мировоззрении и обывательская в поступках; духовно богатая в творчестве и беспринципная в общественной борьбе; истово верующая и примитивно сексуально озабоченная. Эти и другие антиномии духовных исканий Розанова органично характеризуют его творчество, оказавшее заметное влияние на стиль и дух русского философствования[382].

Философия творчества Н.А. Бердяева

Николай Александрович Бердяев (1874–1948), один из самых известных на Западе русских мыслителей, учился в Киевском университете св. Владимира на естественном и юридическом отделениях, серьезно занимался философией. Бердяев увлекался марксизмом (киевский «Союз борьбы за освобождение рабочего класса»), за что подвергался репрессиям. В духе своего времени он проделал эволюцию от марксизма к идеализму (см. его книгу «Субъективизм и индивидуализм в общественной философии», 1901) ив конечном итоге пришел к новому религиозному сознанию, блестящим идеологом которого и стал.

Н.А. Бердяев

Бердяев – активный участник сборника «Вехи», критически пересматривавшего традиции русского радикализма и перспективы свободного развития русского общества. Поиски собственной концепции христианской философии реализованы Бердяевым в книгах «Философия свободы» (1911) и, особенно, «Смысл творчества. Опыт оправдания человека» (1916). Бердяев приветствовал февральскую революцию, но категорически отвергал октябрьский переворот. В 1918–1922 гг. он создал и возглавил Вольную академию духовной культуры, которая должна была продолжить традиции русского христианского мировоззрения. На основе лекций, прочитанных в ней, уже в эмиграции мыслитель издал книгу «Смысл истории. Опыт философии человеческой судьбы» (Берлин, 1923).

В 1922 г. философа высылают из России. Он остается эмигрантом до конца жизни. В Берлине, а затем в Париже Бердяев создает религиозно-философскую академию, издает с 1925 г. «орган русской религиозной мысли» журнал «Путь». Его эссе «Новое средневековье. Размышление о судьбе России и Европы» принесло ему европейскую известность. Мыслитель активно участвует в европейской общественной жизни, является яркой фигурой русского эмигрантского христианско-демократического движения. Лучшими своими произведениями сам Бердяев считал написанные в эмиграции работы «О назначении человека. Опыт парадоксальной этики» (1931), «О рабстве и свободе человека. Опыт персоналистической философии» (1939), «Опыт эсхатологической метафизики. Творчество и объективизация» (1947) и другие, вплоть до книги «Самопознание. Опыт философской автобиографии», вышедшей посмертно (1949).

Бердяев был русским патриотом, стремившимся объяснить Западу содержание и значение русских национальных традиций («Русская идея. Основные проблемы русской мысли XIX и начала XX в.», 1946). Он подвергался критике со стороны ортодоксальной эмиграции за советский патриотизм. Безусловно, Бердяев был вершиной философии русского серебряного века и одновременно органическим звеном западноевропейской философии XX в.

Эволюция философских взглядов Бердяева трудно фиксируется в точных терминах, хотя можно описательно определить основные вехи этих изменений, точнее, саму логику эволюции русского философа: от эклектически оформляемого легального марксизма к новому религиозному сознанию, связанному с разработкой оригинальной концепции религиозно-идеалистического толка, в основном сформированной в России и развитой в последующие эмигрантские годы. В центре ее – человек, общество, мир. Там, где присутствует человек, обязательно присутствует Бог. Отсюда постоянный интерес Бердяева к диалектике взаимосвязи человека и Бога, Бога, человека и общества. Причем гносеологические акценты в этих построениях русского мыслителя постепенно смещались от сущностного понимания до эсхатологического озарения последних лет его жизни.

В основе философской концепции Бердяева – человек, его жизнь, судьба, предназначение. Мир, действительность и человек – естественные взаимосвязанные полюса, изучением которых систематически занимаются наука и философия. Первая на протяжении столетий стремилась увидеть в человеке лишь часть мира, описание которой возможно только через описание целого. Вторая, особенно в виде так называемой научной философии, шла тем же путем, забывая, что мир и человек соразмерны, совелики в своем единстве и своей противоположности. Человек познает мир, осмысляя его через себя, через собственные духовные интенции, фактически антропологизирует действительность. Наука и «научная» философия исходят из представлений об «объективной реальности» (Бердяев), объективной действительности, существующей вне человека и независимо от него и постигаемой рациональными объективными методами. Но тогда становится почти необъяснимым сам человек, который как микрокосмос принципиально отличен от космоса, т. е. большого мира. Мир, действительность продуктивно познаются только через человека. Бердяев пишет, что истинная философия познает бытие из человека и через человека, в человеке видит разгадку смысла, тогда как наука познает бытие как бы вне человека, отрешенно от человека. Тем самым русский мыслитель формулирует фундамент антропологической философии, описывающей смыслы бытия через определенным образом понятую природу человека. Он выступает наследником и продолжателем традиции антропологической интерпретации действительности – одной из самых плодотворных и мощных традиций русского философствования. В таком контексте изменяется и сам предмет философствования. Им в отличие от многовековой философской традиции становится человек, личность, индивид, который мучительно ищет смысл собственной жизни, а через нее и смысл мира. Человек, таким образом, превращается в фокус, в котором могут быть поняты, осмыслены он сам, общество, в котором он живет (история), мир (действительность), осмыслены как единый взаимосвязанный макромир. Природа человека самодостаточна, потому что обладает специфическим феноменом – способностью к творчеству. Творчество выступает как онтологическая данность, творящая все, одновременно являясь определяющей чертой человека – личности, творчески созидающей себя и мир.

Творчество – процесс демиургический, созидательный. Оно всегда прирост, прибавление, создание нового, небывшего в мире – ничто стало чем-то, небытие стало бытием. Творчество определяет вечный процесс созидания: появление нового – бесконечный путь прогрессивного развития человека и мира. Творческий характер природы человека позволяет ему познавать мир и творить его. В этом контексте творчество оказывается имманентно свободе, так как воплощает, реализует онтологический, бытийный процесс. Свобода должна определять всю жизнь человека, а следовательно, и мира. Русского мыслителя постоянно мучит классическая для философии проблема – человек рожден быть свободным, однако он всегда пребывает в оковах, причем чаще всего в оковах, сотворенных им же. Поэтому степень овладения свободой кажется Бердяеву определяющим показателем жизни человека и общества. Экзистенциалы человеческого бытия опосредуются прежде всего свободой. Поэтому своеобразие своего философского типа Бердяев видит прежде всего в том, что он положил в основание философии не бытие, а свободу. В конечном итоге свобода – результат творческого процесса как бытия. Свобода, по Бердяеву, коэнгруэнтна и имманентна бытию, поэтому постижима только мистически, точнее, является производной от мистического опыта человека. Поэтому философ пытается охарактеризовать свободу как «первоначальную, безосновную, ни в чем не выразимую бездну, абсолютную, иррациональную, ни соизмеримую ни с какими нашими категориями». За этой чертой разум бессилен. Он не в состоянии выразить невыразимое. Остаются только мистические озарения, к которым апеллирует русский мыслитель. Правда, он отстаивает прозревающую мистику, которая и есть религия. Последняя своими догматами описывает константные точки бытия, тем самым давая человеку путеводную нить в осмыслении и понимании собственного мистического опыта.

Творчество и свобода для Бердяева – понятия христианские, религия превращается у него в оправдание мира земного, поскольку выражает истину вечного и духовного мира горнего. Отсюда богостроительские увлечения русского мыслителя, попытки доказать укорененность религиозных истин в жизни человека и общества, их регулятивную роль в историческом развитии. Именно несвобода реального, земного, тварного состояния человека заставляет последнего взыскивать свободы, а следовательно, творчески развиваться. Только так человек может преодолевать реальное рабское существование в обществе, зачастую не осознанное рабство социального и духовного бытия. Человек благодаря свободе вырывается из этих пут, самостоятельно определяя перспективы бытия и развития. В таком контексте «свобода есть моя независимость и определяемость моей личности изнутри и свобода есть моя творческая сила, не выбор между поставленными передо мною добром и злом, а мое созидание добра и зла». Созидание же всегда является результатом действия творческой силы, каковой русский мыслитель вопреки традиции делает личность, а не народ. «Народолюбивое затмение ума», столь типичное для русской общественной мысли, Бердяев сумел преодолеть еще на опыте русской революции 1905 г., в которой (как и в других революционных событиях) проявились моральная анархия и хулиганский нигилизм народа. Только личность, по мнению философа, может быть творческой свободной монадой, реализующей интенции человеческого существования.

Философия творчества Бердяева носит открытый персоналисти-ческий характер. Личность, персона – альфа и омега философской рефлексии, реализующейся в христианской антропологии. Бердяев сумел точно сформулировать особенности собственной философской инновации: «В центре моей мысли всегда стояли проблемы свободы, личности, творчества, проблемы зла и теодиции, т. е., в сущности, одна проблема – проблема человека, его назначения, оправдания его творчества».

Творческое, божественное начало человеческого существования закономерно реализуется в философских штудиях русского мыслителя, в его учении об экзистенции и объективации.

Поскольку человек, личность является исходным и конечным элементом философской рефлексии, он описывается как духовная монада. «О духе, – утверждает Бердяев, – нельзя выработать понятия. Но можно уловить признаки духа. Можно сказать, что такими признаками духа являются свобода, смысл, творческая активность, целостность, любовь, ценность, обращение к высшему божественному миру и единению с ним». Человеческая природа при таком подходе одухотворяется, и единственной основой осмысления действительности становится человек как экзистенциальный субъект. Последний и есть определенная данность сознания, духа, который через механизмы самоосмысления собственного существования описывает мир, лежащий вне человека. Проблема «Я и мир» становится ключевой для философской реконструкции действительности.

Экзистенция в качестве подлинного бытия всегда первична по отношению к реально существующему природному и социальному миру. Последний лишен основополагающих качеств истинного бытия (господство необходимости, а не свободы и т. д.). Он фактически является результатом объективации духа, его опредмечивания, материализации. Именно механизм объективации трансформирует дух в реальность, чистую экзистенцию – в материальную действительность. «Объективной реальности, – утверждает русский мыслитель, – не существует, это лишь иллюзия сознания, существует лишь объективация реальности, порожденная известной направленностью духа». Объект, объективный мир в результате оказывается порождением субъекта, своеобразной материализацией истинного бытия (экзистенции). Бердяев понимает, что при таком подходе неизбежно возникает ловушка берклианства, фактически растворяющая действительность в субъективных ощущениях и ведущая к агностицизму. Дистанцируясь от крайностей берклианства и махизма и опираясь на разработанную Э. Гуссерлем теорию интенциональности, русский мыслитель подчеркивает, что объективизация мира совершается через интенциональный акт экзистенции. Бердяев так описывает основные признаки процесса объективации: 1) отчужденность объекта от субъекта; 2) поглощенность неповторимо-индивидуального, личного общим, безлично-универсальным; 3) господство необходимости, детерминация извне, подавление и закрытие свободы; 4) приспособление к массовости мира и истории, к среднему человеку, социализация человека и его мнений, уничтожающая оригинальность». Развертывание и аргументация каждого из этих признаков позволяют философу создать панорамную картину исторического бытия, развития человека и общества.

Подчеркнем направленность мысли русского философа на объяснение исторической, социальной жизни человека. Это закономерно и типично для антропологической философии. Мир экзистенциальных субъектов в условиях социальной объективации резко сужает возможности их духовного взаимодействия. В обществе господствует коллектив, социальные взаимосвязи механистичны. Да и само общество в результате оказывается системой, в которой «общественные отношения человека с человеком представляются реальностями, находящимися вне людей и над людьми». Человек в таком обществе лишен «свободной интимности» отношений. Его существование и перспективы развития определяются прежде всего коллективом, т. е. не непосредственным взаимодействием человека с человеком, диалогом личностей, а взаимодействием через отношение каждой личности к коллективу. Человек оказывается прежде всего членом коллектива, объектом при взаимоотношениях с другими людьми, становится носителем норм коллектива, жизнь которого регламентируется безличным законом, устанавливающим общеобязательные нормы и не оставляющим места для совести и других нравственных регуляторов. В таком обществе господствует человек, утративший индивидуальность, конформистски подчиняющийся правовым нормам. Это торжество массы над личностью, количественного равенства над качественным неравенством. Этот процесс завершает и санкционирует государство, ставшее главным субъектом общественной жизни, превратившее человека в объект манипуляций. Поэтому государство для Бердяева есть наиболее яркое и трагическое воплощение антиперсоналистического духа. Следует отметить блестящий критический анализ как русского, так и западноевропейского общества XX в., присутствующий во многих произведениях русского мыслителя.

Итак, человек живет в обществе, где господствует несвобода. Отсюда проистекают страдания человека, его духовный дискомфорт, свидетельствующий о том, что человек жив, что его дух не уничтожен. «Я страдаю – значит, я существую» – выводит свою максиму русский мыслитель, перефразируя Р. Декарта. Жизнь как страдание неизбежно порождает страх, надежду, скуку. Эти экзистенциалы подробно анализируются Бердяевым, в совокупности позволяя нарисовать панорамную картину жизни современного человека.

Преодоление подобного античеловеческого бытия современного общества возможно только через возвращение к Богу, к созданному им истинному бытию. В жизни современного общества «Бог присутствует в свободе и любви, в истине, правде и красоте. И перед лицом зла и неправды Он присутствует не как судья и каратель, а как оценка и совесть». Бог превращается в главную моральную ценность, опираясь на которую человек обожествляется и тем самым возвращает Бога в реальный земной мир. Общность людей в Боге реализуется в соборности, которая наиболее полно воплощает духовное единение личностей, предопределяя пути развития человека в истории. Пути эти связаны с эсхатологическими итогами истории, так как «история мира и история человека имеет смысл только в том случае, если она кончится». Человек в конкретные исторические эпохи, находясь в процессе творчества, постоянно преодолевает социальные тупики. Движущим нервом этого процесса является необходимость преодоления объективации, в результате чего будут ликвидированы трагические противоречия социального бытия – отчужденность, вражда, безличность и т. д. Полное преобразование социального мира произойдет тогда, когда осуществится преодоление объективации, т. е. преодоление… отчужденности, необходимости, безличности, вражды.

Таким образом, опыт эсхатологической метафизики Бердяева завершается оптимистически, как бы контрастируя с суровостью, трагичностью подхода русского философа к исторической судьбе человека и человечества. Это еще один утопический проект религиозного преображения мира, интересный и продуктивный, но вряд ли осуществимый, если исходить из возможностей «тварной» природы человека и реальной истории человечества.

Философское наследие Н.А. Бердяева огромно: он написал 43 книги и свыше 500 статей. Обращение к его трудам позволяет актуализировать собственные мировоззренческие поиски, стимулирует духовное развитие человека[383].

Цельное мировоззрение П.А. Флоренского

Павел Александрович Флоренский (1882 1937) родился в дворянской семье, учился на физико-математическом факультете Московского университета, где увлечение чистой математикой (философско-математическая школа Н.В. Бугаева) сочетал с занятими философией (под руководством князя Трубецкого, Л.М. Лопатина). Второе образование он получил в Московской духовной академии (1904–1908), после окончания которой работал на кафедре истории философии, разработав в этот период ряд оригинальных курсов по истории античной философии, философии культуры и др. В 1914 г. увидело свет самое известное произведение Флоренского «Столп и утверждение истины.

П.А. Флоренский

Опыт православной теодицеи». В течение многих лет Флоренский возглавлял журнал Московской духовной академии «Богословский вестник», оказывавший определенное влияние на русскую богословскую, философскую, литературную мысль. После революции 1917 г. философ демонстрирует принципиальную аполитичность («по вопросам политики мне сказать почти нечего»), лояльность к советской власти при твердом идейном (чаще всего внутреннем) противостоянии ей. С 1918 г. Флоренский работал в комиссии по охране памятников искусства и старины Троицко-Сергиевой лавры, многое сделав для сохранности духовных и материальных ценностей. Он был избран профессором Высших государственных художественно-технических мастерских (ВХУТЕМАС), где читал лекции по разработанной им оригинальной философии искусства. Много сил Флоренский отдавал научной и технической деятельности на московском заводе «Карбалит», во Внешнем совете народного хозяйства (ВСНХ) РСФСР, в реализации плана Государственной комиссии по электрификации России (ГОЭЛРО), в ходе которой он заведовал лабораторией испытания материалов экспериментального электротехнического института. В течение ряда лет философ был редактором «Технической энциклопедии», в которой опубликовал большое количество оригинальных статей. Флоренский неоднократно арестовывался и осуждался, однако и в ссылках занимался научной работой – например, в Соловецком монастыре, где, видимо, и был расстрелян в 1937 г.

Даже скупое перечисление отраслей и наук, в которых плодотворно трудился Флоренский, свидетельствует о его энциклопедизме. Недаром его называли русским Леонардо да Винчи. Трудно описать и систематизировать разные стороны его многогранного творчества. Однако в целом охарактеризовать принципиальные основы мировоззрения Флоренского, его концептуальную философскую позицию можно, опираясь на его труды «Философия культа» (1918 1922), «У водораздела мысли» (1915–1926), «Мнимости в геометрии» (1922), «Иконостас» и др.

Целью философских исканий русского мыслителя было построение цельного мировоззрения, разработку путей к которому он считал своей жизненной задачей. Отстаивая необходимость и истинность цельного мировоззрения, Флоренский продолжал, углублял и переосмысливал философские идеи своего великого предшественника Вл. С. Соловьева, творчество которого оказало существенное влияние на его мировоззрение. Отталкиваясь от соловьевской концепции цельного знания, Флоренский дополняет ее необходимостью цельного мировоззрения, что существенно изменяет сам подход к философии. Цельное знание Соловьева требует научного, системного подхода и изложения, традиционного для западной философии, хотя реализовать это требование Соловьев не успел. Цельное мировоззрение Флоренского оказывается шире и глубже сугубо научного осмысления мира. Как и Соловьев, он отстаивает и развивает идею цельного знания как единства веры и науки, но не разделяет стремление своего учителя строго научно, системно выстроить свою философскую концепцию. Флоренский больше тяготеет к художественному, образно-целостному осмыслению мира, в воспроизведении которого нет строгих логически очерченных границ. Поэтому мыслитель резко высказывался по поводу «системоверия», видя в нем род суеверия, отстаивал необходимость «эстетического» понимания мира. Эстетическая интерпретация мира означает понимание того, что любой творческий акт эстетичен, а художественная деятельность пронизывает все другие виды деятельности – теоретическую, практическую, литургическую. Естественно, подобный подход не абсолютен, он не исключает наличия в трудах русского мыслителя логичности, систематичности и даже схем в изложении и доказательствах. Недаром Флоренский на склоне лет вспоминал слова отца, сказанные ему еще в юности, о том, что его сила «не в исследовании частного и не в мышлении общего, а там, где они сочетаются, на границе общего и частного, отвлеченного и конкретного. Может быть, при этом отец сказал еще – «на границе поэзии и науки», но последнего я твердо не припоминаю». Эта ссылка на слова отца свидетельствует о том, что русский философ стремился осмыслить особенности своего типа мировоззрения, своей философской рефлексии.

Флоренский принципиально не приемлет как заземленность конкретного, частного в методологии позитивизма, так и отвлеченную, абстрактную метафизику многих идеалистических учений. Он постоянно стремился «видеть корни вещей». «Эта привычка зрения, – пишет Флоренский, – потом проросла все мышление и определила основной характер его – стремление двигаться по вертикали и малую заинтересованность в горизонтали». Это стремление понять, осмыслить и выразить глубинную сущность мира и приводит его к платоновской философии, которая наряду с идеями Вл. С. Соловьева оказала громадное влияние на его мировоззрение.

По мнению А.Ф. Лосева, Флоренский настолько глубоко и тонко интерпретировал концепцию платонизма, что полученные им результаты «по глубине и тонкости» превосходят «все, что я когда-нибудь читал о Платоне».

Расчищая пути к будущему цельному мировоззрению, русский мыслитель полагал, что оно должно синтезировать веру и разум, интуицию и рассудок, богословие и философию, искусство и науку. Отсюда проистекает энциклопедизм Флоренского, оставившего заметный след и в богословии, и в философии, и в науке, и в технологии, и в искусстве, и в литературе. Собственную философскую концепцию Флоренский называл конкретной метафизикой, тем самым подчеркивая свою связь с философией «положительного всеединства» Вл. С. Соловьева, с его критикой отвлеченных начал. Флоренский утверждал, что его обоснования, построения – характера органического, а не логического и отдельные формулировки не могут обособляться от конкретного материала.

«Конкретная метафизика» в таком контексте оказывается реализующим «духовное единство» онтологическим постижением мира, его единства в диалектике внутреннего и внешнего, его органичности. Последнее означает, по мнению Флоренского, то, что он «хотел видеть душу, но хотел видеть ее воплощенной. Если это покажется кому материализмом, то я согласен на такую кличку. Но это не материализм, а потребность в конкретном, или символизм». Его «конкретная метафизика» на практике действительно оказывается «символизмом», точнее, онтологическим символизмом, который и должен явиться фундаментом для «цельного мировоззрения». В самом общем виде философское учение Флоренского как бы распадается на два содержательных пласта, которые, разумеется, взаимосвязаны и взаимодополняемы – на теодицею, точнее, учение о Боге и мире (о вере в Бога и наличии зла), и антроподицею – учение о человеке, Боге и мире, в котором необходимо согласовать Бога и человека, «обожить» последнего. Будучи искренне верующим мыслителем, прежде всего пытающимся осмыслить и выразить духовные основы бытия, Флоренский должен был начинать свои зрелые философские штудии с православной теодицеи, так как всегда был воцерковленным человеком («столп и утверждение истины» он видит в русской православной церкви). Да и особенности формирования его мировоззрения выдвигали на первый план проблемы Бога и мира. Идеи его теодицеи определяли подходы и к антроподицеи. Однако «конкретная метафизика» требовала учета «воплощения» духа в мире, конкретности человеческого бытия, которое взывает к Богу и может быть понято только через божественные установления. Это отмечал сам Флоренский, подчеркивая, что «прежде оправдания человека человек ищет оправдания Бога: прежде антроподицеи ищется теодицея». В свою очередь «конкретная метафизика» бытия человека становится полем, фокусом понимания Бога. Божественное при таком подходе антропологизируется: жизнь человека становится ключом к пониманию Божественности мироздания. Теодицея и антроподицея в результате становятся двумя сторонами постижения бытия, не только взаимодействующими между собой, но и дополняющими друг друга. Правда, выдвигая на первый план теодицею, Флоренский исходит из собственной духовной эволюции, приведшей его к религии. Теодицея русского мыслителя явно не традиционна для богословия и тем более для философии. Она переводит рассмотрение этой проблемы в гносеологический план вместо этического и исследует разум в его «функционировании», а следовательно, преодолевает его понимание как рассудка (по Флоренскому, рассудок – «болезненный» разум), оправдывая разум истиною. Фактически доказывается «само-истинность истины», так как разум и истина «единосущи». Одновременно истинен догмат Троичности (Отец, Сын, Дух) – «истина есть единая сущность о трех ипостасях…Троица единосущная и нераздельная». Богословский «догмат Троичности» делается общим корнем религии и философии, в нем преодолевается их исконное противоборство. Религия и философия сливаются, однако первая оказывается ключом ко второй. Исследование мира сквозь призму учения о «единосущем» дает возможность охарактеризовать мир и истинность его бытия. В отличие от истинного, вечного, Божественного, духовного мира реальная действительность является «падшим» бытием, бытием противоречивым, так как в нем господствуют грех и зло. Следовательно, мир и разум антиномичны. Последнее свойство является одной из главных характеристик реального бытия.

Следует отметить, что кантовское учение об антиномиях интерпретируется русским мыслителем явно нетрадиционно. Антиномии рассматриваются им как сложное взаимодействие тезиса и антитезиса, характеризующее диалектичность бытия и разума. Флоренский подчеркивает, что понятие «антиномия» «как философский термин» связано с философией Канта, хотя заключенное в нем содержание уводит нас в античную философию и последующее развитие философских учений. Более того, только за то, что «Кант имел дерзновение выговорить великое слово «антиномия»… за это одно заслужил бы он вечной славы», хотя собственные его антиномии неудачны (Флоренский).

Настоятельно подчеркивая антиномичность мира и разума, русский мыслитель доказывает, что антиномичность не означает «или то, или другое не истинно»; «ни то, ни другое не истинно. Она убедительно свидетельствует о том, что и то, и другое истинно, но каждое – по-своему». Примирить антиномии, осуществить их синтез анализирующий рассудок не может. Антиномии снимаются только Божественным разумом, реализующимся в религии. Так религия снова становится основанием мира и постигающей его философии. Признавая историческое значение кантовской философии (прежде всего учения о феноменах и ноуменах, антиномиях и др.), Флоренский утверждает, что в целом она лицемерна, лукава; она соткана из противоречий – не из антиномий, не из мужественных совместных «да» и «нет», в остроте своей утверждаемых, а из загадочных улыбок и двусмысленных пролезаний между «да» и «нет». Лукавство философии Канта, по мнению Флоренского, может быть преодолено только признанием истинной реальности, которая и есть реализованный смысл или осмысленная реальность, это воплощенный Логос, это культ. Следовательно, только культ, религия может раскрыть подлинную истину бытия. Поэтому теодицея, будучи разделом богословия, превращается у русского мыслителя и в философское постижение мира, так как исследует последний рационалистически, логически, опираясь на разум и рассудок, на традиции философского анализа, переосмысляемые на основе трудов и выводов книг отцов церкви, богословов.

Теодицея П. Флоренского, особенно в «Столпе и утверждении истины» на основе логического, формального реконструирования исследует онтологическую сущность истины, а через нее и бытия. В конечном итоге, как уже отмечалось, истина, плод чистой рассудочности, оказывается в догмате троичности («Истина есть единая сущность о трех ипостасях»). Но формальная рассудочность требует проверки опытом, что означает необходимость «выйти из области понятий в сферу живого опыта». Последний же в лице религиозного опыта, духовной практики свидетельствует о том, что все определяет вера, построенная на «духовной деятельности» – любви. Любовь как онтологическая сущность предопределяет человеческую деятельность, обращая тем самым теоретический разум к человеку и его бытию – к антроподицее.

Понимание человека и мира в целом возможно только тогда, когда осмыслен феномен выраженности знания, бытия, в котором это знание реализовано. Бытие энергийно, так как направлено и внутрь себя, и вовне. В последнем случае носителями энергий бытия являются имена и слова. Так русский мыслитель приходит к разработке «философии имяславия», оказавшей заметное влияние на русскую религиозную философию и богословскую мысль в последующем[384]. Флоренский фактически начинает разрабатывать новую отрасль русского философского знания – философию имени.

Именем мир «помечается», именем он воплощается, именем он фундаментально характеризуется. Имена и слова проявляют и реализуют энергию бытия. «Слова, – утверждает русский мыслитель, – человеческая энергия и рода человеческого, и отдельного лица, – открывающаяся через лицо энергия человека». Человек как бы творит мир, воплощает смыслы бытия, реализует свои гносеологические возможности. Слово «выводит ум за пределы субъективности и со-прикасает с миром», находящимся вне человека и его «психических состояний» (Флоренский). Слово как бы мостик, соединяющий человека с реальностью, оно есть частица нас в мире и частица мира в нас. Слово в таком контексте бытийственно, онтологично, оно фиксирует уровень нашего познания мира, а также норму бытия мира, поэтому именем выражается тип личности, онтологическая форма ее, которая определяет далее ее духовное и душевное строение. Имя становится ключом к пониманию человека и мира, а философия имени – фундаментом для антроподицеи. По Флоренскому, имена всегда принципиально символичны. Будучи энергиями бытия, они суть не что иное, как само бытие в его открытости человеку, имена – символы бытия. Символ не только воспроизводит, выражает, воссоздает бытие. Русский мыслитель определяет его так: «Бытие, которое больше самого себя – таково основное определение символа». Символ оказывается глубже и выше бытия. Мир символичен по определению, что должно стать предметом философской рефлексии. Символы являются органами нашего общения с реальностью, они мостик, соединяющий нас с действительным миром, они «отверстия, пробитые в нашей субъективности» (Флоренский). Фундаментальность символического осмысления мира для Флоренского столь велика, что он даже свою софиологию (учение о Софии – Премудрости Божьей) пытается построить на этом основании, утверждая, что София – многозначный символ: и церковь в ее земном и небесном аспектах, и святая Богородица, и идеальная личность человека, и миротворческая мысль Божия, и существенная красота всей твари и т. д.

Полисимволичность учения русских мыслителей о Софии позволила Флоренскому найти свои пути построения софиологии, весьма отличные от путей почитаемого им Вл. Соловьева. Если попробовать определить философию Флоренского в целом, то его конкретная метафизика вполне может быть названа онтологическим символизмом, философским символизмом. В этом ключе характеризовал свое мировоззрение и сам Флоренский, который утверждал: «Всю свою жизнь я думал только об одной проблеме, о проблеме символа».

Философский символизм стал методологическим фундаментом как теодицеи, так и антроподицеи Флоренского. Последняя, если подходить к ней не богословски (как согласовать веру в то, что человек, созданный по образу и подобию Божьему, создан совершенным и разумным, а наличное его бытие несовершенно и греховно), а философски, оказывается философской антропологией. Философ пишет, что задача философской антропологии состоит в том, чтобы раскрыть сознание человека как целое, т. е. показать связанность его органов, проявлений и определений. В этом смысле можно сказать, что задача ее – дедуцировать человека из основных определений его существа, из его идеи. С одной стороны, русский мыслитель исходит из основной парадигмы антропологической философии, идеи единства человеческой природы, а с другой – психологизирует идею человека, апеллируя прежде всего к чувствам, ощущениям человека и их возможностям. Флоренский телеологизирует проблему человека и настаивает: «Понимание цели, ради которой существует все в человеке, и будет антропологией, ибо цель всего в человеке есть человек».

При таком подходе фундаментальность исходной интенции его философии (теодицея есть основание для антроподицеи, т. е. человек оправдывается через Бога) дополняется возможностями анализа природы человека: «микрокосм», т. е. человек, хотя и «есть малый образ макрокосма» (Бога), но может существенно углубить возможности постижения «макрокосма».

В философии Флоренского оправдание человека осуществляется и через культуру. Исследуя мир сквозь призму борьбы между Хаосом и Божественным Логосом, Флоренский именно в культуре пытается найти основания для преодоления Хаоса, т. е. закона возрастающей энтропии. Культура для него не самоценна. Чтобы понять ее, необходимо выйти за ее границы. Поэтому, по мнению русского мыслителя, вера определяет культ, культ лежит в основе миропонимания, из которого и вытекает культура. Типологически существуют две разновидности культуры – средневековая и возрожденческая. Первая воплощает целостность и органичность, соборность, диалектичность, активность, синтетичность, реализм. Это объективный тип культуры. Вторая разновидность культуры, возрожденческая, характеризуется раздробленностью, индивидуализмом, логичностью, пассивностью, статичностью, поверхностностью. Это воплощение субъективности, которая в свою очередь воплощает Хаос. Эти два типа последовательно сменяют друг друга в историческом развитии. Флоренский отстаивает продуктивность средневекового типа культуры, относя свое творчество к нему.

Как писал сам русский мыслитель, «руководящая тема культурно-исторических воззрений Флоренского – отрицание культуры как единого во времени и пространстве процесса, с вытекающим отсюда отрицанием эволюции и прогресса культуры».

Эти выводы Флоренского органически вливались в развивавшееся в XX в. культурологическое знание, становясь одним из продуктивных его звеньев. Флоренский является одним из самых выдающихся мыслителей XX в.[385].

Философские идеи С.Н. Булгакова

На картине известного русского художника М.В. Нестерова «Философы» (1917) на фоне прекрасной русской природы изображены два человека: один в белой рясе с посохом, как бы подчеркивающем его сан духовного странника, другой – в темной тройке, в накинутом на плечи пальто, с упрямо вздыбленной шевелюрой и пронзительным взглядом провидца, взирающего на «сей мир в его минуты роковые». П.А. Флоренский и С.Н. Булгаков были наиболее яркими представителями русского серебряного века, доказавшими своим творчеством величие русской религиозной философии. Они были единомышленниками, и каждый по своему разрабатывал концепцию религиозного единства жизни. Фактически они как бы дополняли друг друга: Флоренский пытался построить цельное мировоззрение на фундаменте конкретной метафизики, онтологического символизма, для чего априорные богословские основания подкреплял философскими аргументами и научной логикой; Булгаков, исходя из тех же принципиальных оснований, философию осмыслял богословски, полагая, что философия исходит и возвращается к религии.

Философские выводы Булгакова как бы дополняли философию Флоренского, в совокупности с последними составляя вершину русского религиозного возрождения.

Сергей Николаевич Булгаков (1871 1944) учился в Орловской духовной семинарии, которую покинул для занятий на юридическом факультете Московского университета, где специализировался на политической экономии.

С.Н. Булгаков

Булгаков был оставлен в университете для подготовки к профессорскому званию, занимал кафедру политэкономии в Киевском политехническом институте, затем в Московском университете. Он увлекался идеями марксизма, проделав впоследствии эволюцию «от марксизма к идеализму» – так называлась и его книга, ставшая программной для целого поколения русских мыслителей рубежа веков. Булгаков активно участвовал в русском религиозном возрождении, а также в общественной жизни начала XX в., избирался депутатом Госдумы.

Опыт собственной идейной эволюции философ воплотил в книге «Свет невечерний» (1918), которая, по его словам, является духовной автобиографией, или исповедью. В 1918 г. Булгаков принимает священнический сан, а в 1923 – высылается из СССР. В эмиграции он живет в Праге и Париже, преподает в богословском институте, активно участвует в русском христианском студенческом движении. В эмигрантские годы мыслитель сосредоточивается на богословской проблематике (трилогия «Купина Неопалимая», «Друг жениха», «Лестница Иакова»; трилогия «Агнец Божий», «Утешитель», «Невеста Агнца»). Уже после его смерти увидели свет книги «Апокалипсис Иоанна» и «Философия имени».

В самом общем виде духовный путь Булгакова, который, по его собственным словам, был ломанным и сложным, состоит из трех этапов: марксистского («О рынках при капиталистическом производстве», 1897; «Капитализм и земледелие»: в 2 т., 1900 и др.); философского («Свет невечерний», «Тихие думы») и богословского («О богочеловечестве»: в 3 т. Париж, 1933–1945 и др.).

Наибольший интерес с точки зрения реконструкции философских выводов русского мыслителя представляют второй (вплоть до высылки из страны) и третий (эмигрантский) этапы. Богословские работы Булгакова требуют тщательного и тонкого прочтения для вычленения и осмысления философской рефлексии.

Это закономерно, так как, по Булгакову, философия вырастает на религиозной почве и неизбежно должна в своем развитии вернуться к религии на высшем уровне, ибо именно религиозный миф и догмат определяют проблематику философской рефлексии. Получается, что в этом процессе сама мысль вторична. Если философия остается в собственном мыслительном поле, то в результате философия невозможна: ее уделом остается только новое повторение старых и исхоженных уже путей, бег белки в колесе. Булгаков пишет, что состояться философия может только как антиномически обоснованная и религиозная, т. е. догматически обусловленная философия. Свой подлинный смысл философия при таком подходе получает в религии, превращаясь в богословие. Но тогда возникает проблема специфики и особенностей философских интенций, отличия философского дискурса от богословского, проблема, таящая опасность возвращения к пройденной исторически фазе, когда философия выступала в роли «служанки богословия». Впрочем, даже тогда ее не превращали в богословие. История свидетельствует, что на протяжении веков религия и богословие секуляризировалась за счет расширения философского поля. Поэтому необходим, по-видимому, какой-то новый ракурс, который не просто растворяет философию в богословии, а, наоборот, формирует третий путь диалектического единства философии и богословия (точнее, философии и религии), в конечном итоге открывающий новое дыхание у каждой из них. По мысли Булгакова, это и есть путь мировоззрения будущего. Булгаков был прекрасным знатоком истории философии и богословия. Он не мог не понимать невозможности возвращения в прошлое. Поэтому он критически отвергает средневековую формулу ancilla teologie, по которой философия есть служанка богословия. Он обосновывает новую формулу ancilla religiona, по которой философия становится служанкой религии. Для него эта переориентация имеет принципиальное значение, ибо позволяет освятить философию религией, дополнить философское знание религиозным откровением. Именно поэтому философия русского мыслителя имеет основой религиозные интуиции. Для него философия сама по себе, собственными логическими, научными методами не может

построить непротиворечивую картину мира. Реальный тварный мир, описываемый философией на основе человеческого опыта, не в состоянии раскрыть истинные трансцендентальные основы бытия. Он сам требует осмысления и понимания с позиций более глубокого и истинного религиозного опыта, который формируется откровением. Трагедия философии в том и состоит, что она не может быть самостоятельной, самодостаточной. Она приобретает свой подлинный смысл, только опираясь на религию. Поэтому подлинная философия может быть только религиозной философией. При таком подходе философская система русского мыслителя должна была строиться сверху вниз – от осмысления и описания Бога как онтологического начала бытия до выяснения закономерностей реального, тварного мира. Если учитывать реальную эволюцию мировоззрения Булгакова, то получилось наоборот. Прежде всего им была разработана философия действительного мира – «философия хозяйства», которая явилась интересной попыткой осмысления и интерпретации развития человеческого общества на фундаменте экономических, производственных отношений. Затем на основе критического анализа немецкого идеализма, принципиального неприятия рационалистического мышления и марксистской философии Булгаков разрабатывает развернутое философско-религиозное учение, во многом развивающее основополагающие интенции идеалистического осмысления мира, в центре которого находятся Бог и религия как методологические ключи к его пониманию и описанию. Попытка дополнить философию богословием («высшее предназначение философии – быть богословием») завершает мировоззренческую эволюцию Булгакова, реализуясь в статьях и книгах последних лет его жизни. Внутренняя логика философских построений русского мыслителя диалектична. Она фактически опирается на триединство умозрений и обоснований: Бог, мир, человек – таковы диалектически связанные отправные точки философского дискурса. Бог творит мир и себя самого в процессе творения, получая наиболее полное воплощение в человеке. Человек оказывается не просто творением Божьим, образом и подобием Бога, но и одновременно творческой личностью, имеющей собственные потенции, реализация которых позволяет в определенной степени осмыслить Божественную Премудрость, постичь истинную сущность мира. В таком контексте Бог, мир и человек оказываются диалектически связанными и одновременно не сводимыми друг к другу: каждый имеет свои качественные отличия и специфику, каждый подлежит специальному анализу, результаты которого воплощаются в разных отраслях знаний. Ключом к анализу человека является антропология. Разрабатывая свой вариант антропологического принципа в философии, русский мыслитель стремится обосновать новую антропологию, тщательно аргументируя ее с онтологической, гносеологической, аксиологической, эсхатологической и других точек зрения.

Булгаков стремится к синтетическому знанию, в единой парадигме постигающему и описывающему мир. Основой такого подхода становится философия положительного всеединства Вл. Соловьева, опираясь на которую русский мыслитель создает еще один вариант этого определяющего для русского мировоззрения рубежа веков философского направления.

Поскольку Булгаков обосновывает и развивает религиозную интерпретацию философии, догматически его система начинается с осмысления Бога, точнее, божественного творения. Опираясь на традиции идеалистической (Платон, Аристотель, Кант) и богословской (Иоанн Дамаскин, Григорий Палама) интерпретации Бога и его творения, русский мыслитель полагает, что Бог с точки зрения человеческих мыслительных возможностей невыразим ни в каких определениях и понятиях. Более того, Бог фактически является изначальным отрицанием любых определений, фиксирующих любые качества. О Боге можно сказать только то, чем он не является и принципиально быть не может. Поэтому Абсолютным оказывается Ничто как отрицание любых определений Бога. Именно Ничто становится предметом обстоятельного философско-богословского анализа. Ничто обладает производящими потенциалами, имеющими бытийные возможности и в конечном итоге превращающими его в Нечто, т. е. определенное наличное бытие. Получается, что самого Бога определить, наделить определенными качествами, нельзя – у человечества нет таких инструментов познания. Можно изучать лишь творение Бога, так как Бог обнаруживает себя именно в творении. Мир, действительность и есть творение Божье. Булгаков подчеркивает: «Мир содержится в Боге, и в мире действует Бог». Более того, «Бог есть только в мире и для мира». Следовательно, только через осмысление мира можно приблизиться к Богу. Особенно полно Бог познается через человека – венец творения, соподобный творцу. Творя мир, Бог создает самого себя и постоянно участвует в процессе творения. Только через бесконечный процесс творения, превращения Ничто в Нечто, оформления бытия в результате реализации бытийных потенций можно приблизиться к Богу, попытаться осмыслить и описать его трансцендентальную сущность.

Исследование Абсолютного как Божественного Ничто составляет, по Булгакову, основание для апофатического (отрицательного) богословия, которое обязательно должно быть дополнено катафатическим (положительным) богословием. В последнем исследуется Абсолютное, полагающее себя Богом и становящееся таковым для человека. Русский мыслитель разрабатывал катафатическое богословие в своих богословских трудах последнего этапа творчества. Итак, Бог творит мир, который в конечном итоге оказывается материальной действительностью. Тварный мир – материальный мир, находящийся в постоянном движении, в возникновениях и превращениях: он – постоянное «бывание» (Булгаков). Однако многоликость «бывания» имеет общую основу, субстрат, из которого происходит и в который превращается весь многоликий мир. Это и есть материя. Последняя является, согласно античной традиции, которую развивает Булгаков, «третьим родом» бытия – наряду с вещами чувственного мира и первообразами, идеями. Это и есть неоформленная первоматерия как потенциально сущностное, неизбежно реализуемое в бытии.

Русский мыслитель акцентирует внимание на активной материнской роли материи. Она оказывается «Великой матерью – Землей» древних языческих культов, «Землей» первых стихов ветхозаветного Пятикнижия. Отождествление «Земли» и «материи» позволяет акцентированно показать плодоносность последней. Поэтому Земля «насыщена безграничными возможностями» – «в ней потенциально заключено все». Материя является творческим началом, она относительно самостоятельна, так как не просто является творением Божьим, но и имеет собственное активное, творческое основание.

Именно последнее актуализирует связь Земли с Богом. В результате собственных творческих усилий Земля оказывается Богоземлей и Богоматерью. Она в конечном итоге превращается в Богородицу, так как рождает Богочеловека. Последний и есть венец ее творческих усилий. Этот последовательно отстаиваемый Булгаковым взгляд на место и значение материи в бесконечно развивающемся мире позволил ему охарактеризовать свою философскую позицию как религиозный материализм. Следует констатировать, мягко говоря, спорность подобной интерпретации булгаковского учения о материи. Вместе с тем необходимо обратить внимание на то, как русский мыслитель пытается переосмыслить лучшие, с его точки зрения, достижения чуждых ему философских направлений – материализма, марксизма и др.

Дальнейшее развитие концепции о мире конкретизируется Булгаковым в учении о Софии и софийности. Именно в ней русский мыслитель переосмысливает и интересно интерпретирует концепцию всеединства. По его мнению, София находится между Богом и миром, сама не являясь ни тем, ни другим, но, будучи явлением особенным, фактически соединяет Бога и мир, творца и тварное бытие. Она – Любовь, любовь любви, вся полнота бытия. София, утверждает Булгаков, женственна, она есть «Вечная женственность».

Более того – «она есть идеальный, умопостигаемый мир», «всеединое». В качестве Вечной женственности она становится началом мира.

Любовь оказывается активным началом мира, движущим нервом его развития. Булгаков стремится увидеть в Софии и четвертую (наряду с Отцом, Сыном и Святым Духом) ипостась Бога, Божью матерь и Церковь. Вот каков его обобщающий вывод: «И все это вместе: Дочь и Невеста, Жена и Матерь, триединство Блага, Истины, Красоты, Св. Троица в мире, есть божественная София». София, как видим, фактически превращается в демиурга мира, так как находит свое воплощение как в Боге, так и в его творении. Естественно, такая расширительная трактовка учения о Софии вызвала критическое неприятие как церковно-богословских кругов (она даже была осуждена как ересь), так и религиозных философов (Бердяева, Лосского и др.). И все же именно в софиологии русский мыслитель видит истинное мировоззрение, в котором осуществляется синтез религии, философии и науки. По его мнению, софиология есть подлинное христианское учение о мире. Главная проблема его – диалектически сложные отношения между Богом и миром, Богом и человеком. София соединяет Бога, мир и человека в единое целое. Булгаков стремился своей софиологией соединить жизнь Божественную и жизнь человеческую, объединить тварное человечество с небесной Теантропией. Иначе говоря, речь идет об объединении и отождествлении Софии божественной и Софии тварной.

Софиология является ключом к пониманию антропологии Булгакова, или, точнее, его антропология является частью и реализацией софиологии.

Человек рассматривается русским мыслителем в социологическом, общественном плане прежде всего как личность. «Человек есть ипостась, лицо, личность», – утверждает он. Причем личность никогда не может быть до конца выражена. Она должна быть как то определена, но в конечном итоге оказывается, что личность неопределима, так как остается над всеми своими состояниями и определениями: «Личность есть каждому присущая и неведомая тайна, неисследованная бездна, неизмеримая глубина» (Булгаков). Неизмеримую глубину человеческой личности нельзя исчерпать, измерить. Человек как творение Божие, созданное по образу и подобию Творца, несет в себе свет своего Создателя и реализуется это фундаментальное свойство человеческой природы в вечном и постоянном стремлении к абсолютному творчеству. Однако последнее метафизически неосуществимо: оно дано только абсолютному Творцу – Богу. Творчество человека – это скорее формальная возможность, реализующая жизненный порыв. Это онтологическая реальность человеческого существования, абсолютная по всеохватности, но не всегда находящая адекватные формы воплощения, что зачастую делает человеческое творчество трагическим. Тем не менее и возникновение человека, и его жизнь, и перспективы его существования связаны прежде всего с творческими потенциями и путями их реализации в индивидуальной и общественной жизни. Правда, человеку не дано в конечном итоге создать ничего «метафизически нового», это под силу одному Богу. Он скорее способен воспроизводить идеальный первообраз, так как является его подобием. Человек фактически реализует изначально заложенную в нем Богом жизнетворческую силу, а не творит новую жизнь. Но даже это позволяет не только осмыслить и описать жизнь человека и общества, но и понять абсолютную творческую силу Бога.

Осмысление жизнетворческой силы человека, обстоятельств ее формирования и реализации в общественной жизни позволяет Булгакову последовательно проанализировать значение пола, сексуальности, семьи и т. д. И разумеется, прежде всего любви, софийность которой позволяет человеку преодолеть эгоизм и смерть, обрести бессмертие. Преодоление смерти осуществляется благодаря спасительной миссии Иисуса Христа, который осуществил второе сотворение человека. Именно во Христе человечество принесло покаяние и жертву, что позволило человеку возродиться, а человечеству соответствовать воле Божией.

Подробно анализируя антиномии Бога и мира, Бога и человека, Булгаков диалектически исследует место и значение в этом процессе свободы и необходимости. В конечном итоге решающей оказывается необходимость. «Свобода, – полагает русский мыслитель, – есть общая основа творческого процесса, необходимость же определяет рамки этого процесса и, поскольку предетерминирует свободу, направляет ее путь».

Булгаков считает, что свобода при таком подходе в лучшем случае детерминирует лишь ход исторического процесса, но не его исход. Смысл и исход, т. е. результативность исторического развития человечества, определяет промысел Божий, оказывающийся в результате высшей закономерностью истории. Мир и человек по большому счету чужды свободе – «тварное творчество», реализуя «тварную свободу», оказывается «не творчеством из ничего», а только творчеством «из Божественного что». Поэтому свобода для мира и человека имеет относительный характер. В известной степени она опасна, так как продуцирует порчу и извращение подлинной, истинной жизни, поэтому главное – синхронизировать, согласовать Божественное и человеческое в перспективе развития человечества. Для этого необходимо диалектически соединить «Божественное всемогущественное и тварную свободу… в одно неразрывное целое и тем окончательно согласовать божественное и человеческое». Тогда и будут реализованы эсхатологические прогнозы русского мыслителя. Софийная направленность антропологии Булгакова позволяет ему рассматривать Софию как мировую душу, как «целокупное человечество», являющееся трансцендентальным субъектом истории. Именно этот субъект исторического развития связывает воедино разрозненные действия отдельных индивидов, позволяя увидеть смысл исторического существования человека и человечества.

Умный свет Софии позволяет связать воедино разнонаправленную деятельность исторических индивидов, осмыслить онтологическое единство человечества, которое, по Булгакову, субъективно выражается в постоянном стремлении человечества к осуществлению любви, солидарности, в поисках социального идеала, в стремлении найти нормальное устройство общества, в общественных идеалах всех времен и народов.

В многочисленных книгах и статьях Булгаков исследовал и другие коллизии общественной жизни человека. Он сумел нарисовать впечатляющую панораму человеческих поисков истинного общественного существования, в которую органически вписываются и его незаурядные исследования науки, философии, богословия, искусства, литературы. Булгаков был блестящим общественным деятелем, оставившим заметный след в истории русского общества. Его разностороннее наследие оказалось ярчайшей страницей в русском философском процессе XX в.[386]

Философия русского космизма

В середине XIX в. самобытный российский мыслитель Николай Федорович Федоров (1829–1903) положил начало новому направлению философской мысли, которое получило название «философия русского космизма». В учении Федорова и трудах его последователей космизм как национальная черта русского мировидения нашел концентрированное выражение. Это направление сформировалось как перспективная альтернатива механистической концепции мироздания, где все сущее представало раздробленным на бесконечное множество вещей, лишь внешним образом связанных между собой, а человек рассматривался как своеобразный демиург, обладающий разумом и волей, а потому способный на рациональное переустройство «косной» природы. Вселенная в границах этих представлений напоминала заводную игрушку; движения ее стихий оказывались жестко обусловленными действием непреложных законов, а природа была лишена способности к продуцированию принципиально новых образований. Философия русского космизма прекрасно выразила конгениальность Природы и Духа, Вселенной и Человека. Вместе с тем в ней показана также их антиномичность. В конечном итоге русские космисты совершили прорыв в понимании мироздания. Ими впервые был поставлен вопрос о месте человека в Космосе и человеческом существовании в структуре космических процессов[387].

Н.Ф. Федоров

Как широкая культурно-мировоззренческая тенденция философия русского космизма выступает в грех основных формах – культурно-философской, религиозно-философской и естественнонаучной. Первая на языке искусства выражает идею единства природы, общества и человека. Она представлена литературными произведениями В.Ф. Одоевского, В.В. Хлебникова, музыкой П.И. Чайковского, Л.II. Скрябина, С.В. Рахманинова, живописными полотнами М.В. Нестерова, Н.К. Рериха. Вторая форма сложилась в результате теоретического осмысления взаимоотношений человека с миром в условиях ускорения научно-технического прогресса. Серьезное воздействие на ее становление оказали мировоззренческая традиция православия и некоторые идеи славянофилов. Помимо II.Ф. Федорова, она связана с именами таких ярких философов, как Вл. С. Соловьев, С.Н. Булгаков, Н.А. Бердяев, П.А. Флоренский. Третья форма примечательна тем, что она выразила стремление естествоиспытателей осуществить ценностно-мировоззренческий синтез конкретно-научного материала о человеке и природе и построить цельную динамическую картину мира, проясняющую характер взаимоотношений человека с окружающей предметной средой и раскрывающую специфику его бытия. В разработку этой формы космизма внесли большой вклад видные ученые, прежде всего М.А. Умов, Н.Г. Холодный, К.Э. Циолковский, В.И. Вернадский и А.И. Чижевский. Рассмотрим наиболее значимые черты философии русского космизма, выдержавшие испытание временем и являющиеся актуальными и в третьем тысячелетии.

Общечеловеческое значение философии русского космизма становится хорошо заметно именно сегодня, когда идет напряженный поиск новых жизненных ориентиров, способных стать надежной опорой стратегии устойчивого развития общества. Подтверждается прогноз космистов о том, что невозможно обеспечить прочное положение человека на Земле и вселить в него уверенность в будущем посредством постоянно расширяющейся эксплуатации природы или лишения личности индивидуальной инициативы и реализации модели жестко централизованного управления социальными процессами. Последнее столетие развеяло надежды на то, что техногенная цивилизация, сориентированная на беспрерывный рост потребления, способна, пользуясь плодами научно-технического прогресса, успешно решить проблему сохранения высокоразвитого общества и обеспечить перспективу дальнейшего социального прогресса. Утонченный разум такой цивилизации в конечном итоге решает тривиальную задачу победы человека как биологического вида в состязании с другими формами жизни. Но наше биологическое выживание при данной модели деятельности осуществляется ценой гибели остальной природы. Окончательный итог деятельности техногенной цивилизации оборачивается большим поражением человека, который вновь оказывается один на один с малопригодным для жизни миром.

При всей уникальности выдвинутых философией русского космизма идей она опирается на широкий мировой социокультурный контекст. Своеобразное преломление в ней нашли восточные представления о сквозной связи всего сущего и космоцентризм древнегреческой философии, где вся природа мыслилась как единое органическое образование – человек занимает в таком мире свое определенное место, а природные стихии входят в естественные циклы его жизнедеятельности и в решающей степени определяют характер поведения людей.

Национальный колорит русского космизма выразительно проявляется в философском осмыслении мировоззренческих образов, сформированных в ходе жизнедеятельности восточных славян. С языческих времен большое значение здесь придавалось природным началам – земле и воде, воздуху и огню. Достаточно вспомнить, какую роль в славянском фольклоре играют метафоры «живая вода» и «матерь-земля». А в древнеславянском пантеоне богов видное место принадлежало Род-Богу, прародителю мира и человека, покровителю плодородия, олицетворявшему космическую жизнь. Весьма показательно, что в русском языке Космос обозначается словом «Вселенная», наполненным антропоморфным содержанием. Космос воспринимается как своеобразный дом, в который вселяется человек. Он предстает в виде места проживания людей, подлежащего обустройству. Сильной стороной предшествующего космического миропонимания было целостное восприятие действительности, уверенность в глубинной внутренней гармонии сущего. Такое мировоззрение выполняло стабилизирующую функцию в личной и общественной жизни. Однако ему не хватало конкретных знаний о явлениях природы. Серьезным недостатком была также недооценка самостоятельности человека: он признавался простой функцией внешних сил то ли материального, то ли духовного происхождения

Философия Нового времени, подвергнув справедливой критике догматизм, умозрительность и теоцентризм прежнего мировоззрения, зашла слишком далеко в ниспровержении прошлых идей и отказалась от космического истолкования мира. Все сущее предстает в ней однородным, действующим на основе одинаковых механических законов. Разные сферы бытия изучаются отдельными науками, слабо согласованными между собой. В результате утрачивается целостность мировосприятия. Сущее как бы рассыпается на отдельные фрагменты.

Сложившаяся ситуация интересна тем, что она создала условия для формирования технократической системы ценностей, которая до настоящего времени в значительной степени определяет характер человеческой деятельности.

Центральным моментом этой системы является противопоставление человека как активного субъекта действий остальному миру как пассивному объекту. Ставится задача эффективного использования природных ресурсов в целях постоянного наращивания материального производства и внешнего обустройства жизни. Нетрудно заметить, что человеку здесь отводится роль самовластного хозяина, призванного совершенно произвольно, т. е. не считаясь с логикой внешнего мира, распоряжаться природой. Материальные ценности приобретают в таких условиях определяющий характер, становятся основными ориентирами деятельности.

На базе новых ценностей возникла техногенная цивилизация. Государства-лидеры в основном сумели средствами этой цивилизации решить вопросы, связанные с созданием надлежащих условий материального существования. Но со временем выяснилась ошибочность воззрения, будто природа – пассивный объект. На самом деле она может проявлять активность, хотя и стихийно. Неверным оказалось также представление о независимости человека как субъекта действия от природы – мир все-таки един, а люди – живые существа, и жить они могут только в определенной природной среде. Когда же люди своими действиями нарушают пороговые барьеры внешних условий, необходимые для поддержания полноценного биологического существования, возникает реальная угроза жизни.

Философия русского космизма не является ни простым развитием предшествовавших ей идей, ни тем более элементарным обобщением народного миросозерцания. Во-первых, ее представители весьма критически осваивают накопленный опыт. Во-вторых, они преодолевают прежнюю одномерность космического видения действительности, совмещая его с двумя дополнительными измерениями – антропологическим и историческим. В-третьих, ими был выдвинут целый ряд фундаментальных идей, неизвестных прежней философии. Положения о равномощности человека миру, об активной эволюции природы, основанной на гуманистически выверенных действиях людей, о должном характере жизненных ориентиров, о целенаправленном способе самоосуществления личности, наконец, об открытости человека миру, предполагающей способность людей доопределять достаточно пластичную природу, означали появление принципиально нового способа теоретического истолкования действительности.

Фундаментальная черта философии русского космизма – концептуальное выражение социально-культурных тенденций грядущих перемен. Разработчики этой парадигмы глубоко осознали принципиальную слабость техногенной цивилизации, несущей конструкцией которой служит сугубо инструментальное отношение к миру. Они создали модель бытия человека, существенным элементом которой выступает требование корреляции осознанных целеполагающих действий людей со спонтанными естественными процессами.

Неординарность идей философии русского космизма предопределяет неоднозначное отношение к ней. Антикосмисты указывают на отсутствие в русском космизме строгой законченной доктрины, на преобладание в нем должного над сущим, на утопизм далеко идущих проектов. Но обнаруженные ими действительные издержки этого философского направления не перечеркивают его несомненные достоинства[388].

Новизна русского космизма – в переходе от технократических ценностей к гуманистическим. Конечные цели деятельности людей видятся космистам не во внешнем обустройстве жизни, а в совершенствовании личности и развитии культуры. Создатели этой философии твердо осознали возможность разных форм организации жизнедеятельности общества. Федоров четко видит ограниченность техногенной цивилизации и подвергает решительной критике картезианский тип рациональности, ставший духовной основой рассматриваемой цивилизации. Философ отмечает, что данный тип рациональности ведет к распаду связей человека с природой и разрушению духовных отношений между людьми. В итоге возникает цивилизация, где производство приобретает самодовлеющее значение. Поэтому вещь здесь имеет большую ценность, нежели человек[389]. Подобная цивилизация неизбежно вступает в противоречие с собственными основаниями усилением эксплуатации природы и непрерывным умножением создаваемых вещей. Безудержная внешняя активность человека не считается с наличием предельных состояний природных систем и потому становится разрушительной. Федоров указывает и на видимые проявления этого: гибель лесов, наступление пустынь и т. д. Особую опасность мыслитель усматривает в милитаризации общества, когда интеллект и практика работают на создание все более мощных средств истребления разумной жизни. Сейчас, когда достигнута принципиальная возможность полного уничтожения всей земной жизни и даже самой планеты, уже очевидно, что предупреждение философа имело самые серьезные основания. Федоров отстаивает положение о том, что единство людей, опирающееся на одни внешние интересы, непрочно. Недаром западному обществу присущ явно выраженный индивидуализм. Философ признает его крайностью, противоположной восточному коллективизму, где сообщество как бы растворяет личность и лишает ее специфических особенностей. Идеалом для русского мыслителя является единство людей без слияния и уникальность каждого без вражды. Но реальное состояние общества, по убеждению мыслителя, пока таково, что действия человечества оказываются машинообразными и ведут к разрушению природы и духовному опустошению самих людей.

Так возникает экзистенциальная – связанная с бытием человека в мире – ситуация, когда внешняя социоприродная действительность становится враждебной человеку, а родная планета оказывается чужой. Ситуация требует разрешения. С этой целью представители русского космизма разрабатывают собственную модель человеческой жизнедеятельности. Несмотря на разницу индивидуальной ментальности каждого из них – Федоров является сторонником пантеизма, Н.Г. Холодный объявляет себя приверженцем материализма, а взгляды П.А. Флоренского носят глубоко религиозный характер и т. д., – все они едины в своей склонности к гуманистической системе ценностей, которая призвана стать ядром создаваемой ими парадигмы. Их объединяет космический масштаб понимания человеческого существования: личность рассматривается ими как соразмерное Вселенной образование. Острое критическое отношение Федорова и его последователей к техногенной цивилизации, в частности осуждение свойственного ей характера функционирования науки и использования ее открытий в практической деятельности, вовсе не означает, что они вообще не принимают достижений этой цивилизации. Напротив, космисты высоко оценивают науку и технику как социальные феномены. Однако они считают, что научно-техническая деятельность должна быть поставлена под надежный контроль человека. Федоров уверяет: «Знание само по себе не может служить целью, это значило бы мысль принимать за действительность, мертвое за живое, из мысли или идеи творить себе кумира или идола».

Важной особенностью философии русского космизма является признание онтологического равенства человека с остальным миром. Человек и мир объявляются равно необходимыми друг другу. Таким образом, выделяются два центра сущего. Это дало Холодному основание назвать данный подход к анализу действительности антропокосмизмом. Ничего подобного в прежней философии не наблюдалось. В результате складываются духовные предпосылки для ценностной регуляции космического бытия человека. Необходимость человека для Космоса, однако, нельзя понимать в том смысле, что без человека природа не может существовать. Русские космисты рассматривают человека в контексте эволюции жизни. Будучи продуктом развития природы, человек обрел уникальную способность к целенаправленным нравственно регулируемым действиям, формирующим вторую искусственную природу и преображающим личность. Люди становятся прямыми участниками процессов космического масштаба и значения. В эволюции Космоса наступает такой момент, когда регуляция этого процесса становится прямо-таки необходимой, ибо от нее зависит как сохранение природы, так и дальнейшее существование самой цивилизации. Таким образом, идея онтологического равенства человека и Космоса вполне логично переходит в принцип активной эволюции сущего.

Весьма показательно для учения Федорова и его последователей положение о глубинном тождестве человека и Космоса. Оно основывается на убеждении, что человек есть порождение Вселенной. «Не Земля, а космические просторы становятся нашей родиной, и мы начинаем ощущать во всем ее подлинном величии значительность для всего земного бытия и перемещения отдельных небесных тел и движения их посланников-радиаций»[390], – писал Чижевский. Сторонники космизма хорошо понимают, что человек появился на Земле в результате крайне редкого совпадения определенных природных обстоятельств, и без наличия необходимых естественных факторов его жизнь в принципе невозможна. А коль существует генетическая структурная и функциональная связь человека с миром, то жесткое противопоставление человека природе безосновательно.

Александр Леонидович Чижевский (1897 1964) собрал огромный статистический материал, сохранившийся в летописях, древних хрониках, медицинских книгах, других источниках и составил синхронистические таблицы, охватывающие почти полторы тысячи лет – с середины I тысячелетия н. э. до XX в. Таблицы зафиксировали временное совпадение периодического повышения солнечной активности и ритмически повторяющихся земных явлений геофизического, биологического и социального порядка, прослеживаемое на магнитных бурях, полярных сияниях, колебании уровня озер, действии циклонов и ураганов. Ученый обращает внимание на то, что в период очень высокой солнечной активности у монголов и тюрков, которые вели кочевой образ жизни, наблюдался массовый падеж скота. В эти же годы саранча совершала наиболее опустошительные налеты на посевы. «При чтении летописей, хроник и анналов, повествующих о подобных эпохах, – заключает исследователь, – рождается мысль о том, что в некоторые эпохи все живое на Земле приходит в волнение вследствие судорожных спазм окружающей живое неорганической материи»[391].

А.Л. Чижевский

Чижевский высказывает смелое предположение о том, что история является интегральным процессом: она есть результат совместного действия целого комплекса факторов, среди которых присутствуют и явления космического порядка – прежде всего солнечная активность. Но в отличие от политико-экономических факторов действие космических явлений не является прямым. Солнце отнюдь не понуждает людей делать нечто определенное, оно только инициирует их активность, никак не определяя ее направленность и содержание. Солнцу отводится роль своеобразного пускового механизма в развертывании социальных процессов. Оно похоже на искру, вызывающую пожар, но не обеспечивающую процесс горения.

Исследования Чижевского ценны стремлением подкрепить естественнонаучными данными философские рассуждения о связи человека как социокультурного существа с живой природой и неорганическим миром. Ученый делает вывод, полный глубокого мировоззренческого смысла: «Люди… являются поистине детьми Солнца – созданием сложного мирового процесса, имеющего свою историю, в котором наше Солнце занимает не случайное, а закономерное место наряду с другими генераторами космических сил»[392].

Вместе с тем космисты подчеркивают, что люди не сливаются с природой и принадлежат ей, поскольку являются специфическими существами, способными на самостоятельные осмысленные действия. Создав человека, природа обрела новую замечательную возможность сознательной эволюции – целенаправленного упорядочения и гармонизации бытия.

Философы-космисты, однако, хорошо понимают, что не все возможности осуществляются. Реализация возможностей зависит как от характера отношений общества с природой, так и от особенностей каждой из взаимодействующих сторон. Для философии русского космизма характерно понимание природы как динамического множества взаимосвязанных систем, способных к трансформации. Это созвучно современным представлениям о неравновесных системах, изучаемых синергетикой. Наука подтверждает также мысль космистов о том, что необходимый характер природных процессов закономерно дополняется их случайными флуктуациями. Следовательно, данное состояние природы не является нерушимым, у него своя история. Последнее положение имеет исключительно важное значение для совместной деятельности людей. Становится понятным, что природные условия жизни не есть нечто незыблемое и люди способны на них целенаправленно воздействовать.

Русские космисты обосновывают мысль об имманентной направленности природной эволюции ко все большему усложнению и усовершенствованию сущего, одним из результатов чего оказывается появление жизни, а затем и сознания. Достойные внимания рассуждения по этому поводу встречаются у Умова, который раскрыл антиэнтропийную сущность жизни и культуры, связывая эволюцию жизни с процессом все более адекватного приспособления всего живого к окружающей среде. По мере развития организмов внешние условия перестают отвечать их потребностям. Это вынуждает животных приспосабливать окружающий предметный мир к себе: птицы вьют гнезда, бобры возводят запруды и строят домики. Если звери действуют инстинктивно, то люди – осмысленно.

Что касается сущности человека, который представляет собой другую сторону этого взаимодействия, то он рассматривается космистами как существо далеко не совершенное. Здесь наблюдается отход от ортодоксально-христианской традиции, признающей человека венцом творения. Но одно обстоятельство, характеризуемое Вернадским как отсутствие определенного места в мире, все же делает человека исключительным представителем жизни: заранее человек не готов ни к какой конкретной деятельности, он всего лишь кандидат на то, чтобы стать личностью. Именно природная неприспособленность человека оказывает ему неоценимую услугу, делает его открытым для бесконечных вариаций поведения. Слабость человека неожиданно оборачивается его необычайной силой.

Человек вынужден стремиться к выходу за пределы наличного существования. Вот почему его сущность носит творческий характер. Осмысленными действиями люди преобразуют внешний мир, делают его пригодным для своей жизни. Так происходит очеловечивание природы – созданные на ее основе вещи становятся материальной базой цивилизации. В ходе творческой деятельности одновременно развивается и сам человек: обогащается его интеллект, расширяется арсенал навыков и умений, формируются моральные качества, более разнообразными и тонкими становятся чувства, совершенствуются межчеловеческие отношения.

Однако возможности природы и человека, направленные на повышение качества жизни и одухотворение сущего, не осуществляются сами собой. Федоров видит большую опасность для людей в спонтанном действии природных сил, не однажды врывавшихся в человеческую историю разрушительными землетрясениями и мощными наводнениями, испепеляющей жарой и лютым холодом, жестокими эпидемиями и кошмарным нашествием бесчисленных полчищ насекомых. Между человеком и природой сейчас, полагал этот мыслитель, установились дисгармоничные отношения – неудивительно, что природа проявляет враждебность к человеку. Но это не результат некоей злой воли, а неизбежный стихийный итог пренебрежения действием естественных законов. Вторгаясь в ход природных процессов, человек провоцирует работу деструктивных сил и сам становится их жертвой. Когда шесть тысяч лет назад в Сахаре появились первые скотоводы, это был цветущий край с густыми лесами, многочисленным и разнообразным животным миром. Затем люди стали выжигать леса, чтобы освободить место для пастбищ. Возникли саванны. В течение еще сотен лет копыта домашних животных вытаптывали почву. Печальным результатом такой деятельности стало опустошение огромных территорий и предельное обеднение местной фауны.

Отчуждение человека от природы носит ненатуральный характер. Разве не доказывали представители русского космизма тезис об изначальном тождестве Человека и Космоса? Не имеющий от рождения своего конкретного места в природе человек обречен постоянно определять себя в качестве некоей части мира. Вот почему главную задачу всякой деятельности сторонники русского космизма видят в преодолении деструктивных сил и противопоставлении им жизне-восстанавливающего и жизнеутверждающего начала. По учению Федорова, это есть общее дело всех людей. Человек – вовсе не раб природы, но он и не самовластный деспот. Его определяющей чертой является «разумная воля». Космос нуждается в разуме, чтобы не стать хаосом, а наделенным разумом людям необходимы его вещество и энергия. Человеческое предназначение – вносить порядок в мир.

В связи с этим неожиданное решение в русском космизме получает проблема проективности человеческих действий. Заметим, что ценности техногенной цивилизации также ориентируют людей на проективное поведение. Однако здесь недостает внутренних стимулов, о чем свидетельствует волюнтаристское отношение к природе. Космисты подчеркивают, что действия людей должны не только учитывать объективные связи между вещами, но и опираться на моральный закон, исходить из гуманистической перспективы. Федоров, в частности, пишет, что «наука не должна быть знанием причин без знания цели, не должна быть знанием причин начальных без знания причин конечных (т. е. знанием для знания, знанием без действия), не должна быть знанием того, что есть, без знания того, что должно быть»[393].

Федоров обосновывает новый принцип природопользования, сущность которого в регуляции природы, а не в ее подчинении техногенной цивилизации. Он придает исключительное значение характеру нашего отношения к природе. Федоровым впервые была высказана идея о необходимости объединения людей не на политической, а на экологической основе. Необходимость учитывать космические факторы в земной деятельности людей глубоко осознают ученики и последователи замечательного мыслителя. Чижевский, например, умело пользуется знаниями о внеземных явлениях для решения совершенно конкретных вопросов: для определения временных параметров таяния ледников, прогноза урожайности, нейтрализации предпосылок возможных эпидемий, профилактики сердечно-сосудистых заболеваний и предупреждения нервно-психических расстройств.

Овладение пространством и временем в ходе жизнедеятельности людей охватывает внутреннюю и внешнюю регуляцию. Первая направлена на упорядочение слепо действующих в самом человеке сил и носит психофизиологический характер. Вторая имеет дело с окружающей нас природой. Внешняя регуляция осуществляется через последовательный ряд ступеней – земную, планетарную и звездную. На каждой ступени основываются соответствующие пространство, явления и силы природы. Кроме того, космистами предусматривается также формирование общества нового типа, основанного на родственном сознании, и совершенствование природы самого человека, включая обретение индивидуального бессмертия. Федоров даже пишет о воскрешении умерших.

Идея бессмертия, безусловно, содержит немало фантастики, порой она выступает в спекулятивно-натурфилософской форме. Федоров и Циолковский – основные ее адепты – не замечают качественной грани между неорганическим миром и жизнью, телом и сознанием. Несмотря на это, не следует просто так отбрасывать идею бессмертия, благо сейчас обсуждается проблема существования жизни и разума на небелковой основе[394], рассматривается гипотеза о возможности техногенного формирования разумной жизни[395]. Исследователи допускают, что принципиально возможны формы разумной жизни, обладающей практической бесконечностью своего бытия.

Важно, что проблема индивидуального бессмертия не замыкается в границах философской рефлексии: значительное внимание ей уделяют биологи. Известный ученый В.Ф. Купревич очень сомневается в неизбежности смерти для живого. Смерть выполняет функцию совершенствования рода через естественный отбор, замечает он. Но человек открыл иной способ совершенствования – через развитие культуры. Благодаря этому личность приобрела уникальную возможность безграничного духовного роста. Однако природные пределы жизни не позволяют реализовать такую возможность в полной мере. Возникает противоречие: смена поколений уже не только не способствует совершенствованию рода, а, напротив, мешает этому. Однако появление сознания создало предпосылки для прекращения действия биологического механизма, который стал более ненужным. Купревич полагает, что видовая продолжительность жизни формируется исторически и не является абсолютной. Ее можно поначалу существенно увеличить, а в перспективе достичь даже бессмертия[396].

Федоров пришел к убеждению, что люди должны избавиться от тех качеств, которые вынуждают их поедать плоть, лишать жизни других и умирать самим. А это невозможно без преобразования собственной природы. К тому же нынешняя наша телесная организация явно мешает осваивать внеземные пространства. Смертность людей требует, чтобы каждый человек заново приобретал знания, овладевал навыками деятельности, учился правилам поведения в обществе. Смерть исключает из деятельности огромный интеллектуальный потенциал, накопленный умершими и хранящийся в индивидуальной форме. Да и вообще нелепой представляется смертность существа, которое осознает суть вещей, овладевает природными силами и управляет естественными процессами. Природа сама по себе слепа. Именно человек является ее разумом, чувством и волей. Поэтому имеется настоятельная необходимость повышения онтологического статуса человека. Достижение индивидуального бессмертия – первая задача, которую надо решить на этом пути. Вторую задачу космизма Федоров называет санитарным вопросом. Речь идет об экологической проблеме. Философом ставится цель сократить до минимума воздействие человека на животный мир и природные ландшафты и стремиться по возможности к сохранению первоначального облика естественной среды. Третья задача связана с решением продовольственного вопроса. Федоров, Циолковский и Вернадский считали, что в далекой перспективе человечество сможет перейти к автотроф-ности, т. е. люди начнут потреблять необходимую для организма энергию непосредственно из неорганической природы.

Важной частью учения космистов о регулируемой эволюции мира стала идея ноосферы (от греч. nous – разум и sphaira – шар). Термин «ноосфера» впервые использовал в своих лекциях французский ученый Э. Леруа, а разработку соответствующей теории осуществил Вернадский. Выдвинутая идея интересна тем, что указывает на роль разума в развитии мира, обосновывает настоятельную необходимость утвердить новый способ отношений общества с природой. Существенным моментом теории ноосферы в ситуации, когда все большую роль начинают играть духовные факторы, является положение о переводе человеком естественной эволюции окружающего нас мира в искусственную плоскость. Зримым проявлением этого является информационный поток, охвативший нашу планету и уже вышедший за ее границы в виде устной речи, письменных документов, магнитных носителей, созданных человеком вещей как предметного воплощения определенных идей. Информационные процессы переводят биосферу в новое качество, суть которого состоит в формировании области коллективного разума и интегральной воли человечества.

Превращая с помощью разума силы природы в собственные средства, человек обрел колоссальную возможность влиять на естественные процессы, по существу, стал геологообразующим фактором. Но люди – существа противоречивые. Нередко они преследуют взаимопротивоположные интересы. Отсутствие понимания между людьми и своекорыстные цели отдельных субъектов приводят к тому, что могучие средства деятельности то здесь, то там нарушают равновесие биосферы, а это уже угроза самому космогенезу.

Хорошо представляя трудности становления ноосферы, Вернадский ставит исключительно важную проблему космической ответственности людей. Осознанная деятельность, направленная на переработку природных систем, не может не обязывать людей соизмерять свои поступки с их возможными результатами, оценивать их с моральной точки зрения. Переход биосферы в ноосферу осуществляется, по мысли Вернадского, в форме объединения человеческих действий с естественными процессами. Философ приходит к выводу, что назрела необходимость принципиально иначе, нежели прежде, строить свои отношения с природой. Сущность новации – в согласованном (коэволюционном) развитии общества и природной среды.

Немало внимания философия русского космизма уделяет проблемам познания мира. Федоров стремится преодолеть индивидуализацию субъекта познания, к которой склоняется картезианская гносеология. Философ вполне оправданно утверждает, что субъект формируется в совместной деятельности и на базе коллективного опыта. Вместе с тем Федоров не замечает внутренней сложности и многослойности субъекта. Видимо, этим объясняется недооценка им роли специализированного познания, когда формируется социальная группа ученых, профессионально занимающаяся производством знаний.

Основатель философии русского космизма высказывает замечательную мысль о том, что наука приобретает значение только тогда, когда добытые знания связаны со смыслом и целями человеческой жизни. Развивая это положение, философ делит разум на теоретический и практический. Он убежден, что оторванный от реалий жизни теоретический разум превращается в бесплодное мышление. Но и практический разум не может один успешно решать проблему упорядочения природной стихии. Перспективы познания Федоров видит в органическом соединении теоретического и практического разума при доминировании последнего.

Идея подобного синтеза внешне похожа на то, о чем говорил И. Кант. Но Федоров пошел дальше немецкого мыслителя. Практический и теоретический разум Кант относит к принципиально разным сторонам сознания, между тем как у Федорова они тесно связаны: задача практического разума – превратить мысль в дело. Если у Канта практический разум является регулятором только моральных поступков, то у Федорова его влияние распространяется и на материальную сферу, проникает в отношения между человеком и космосом, что невозможно без налаживания связей между самими людьми.

Несомненной заслугой Федорова является попытка рассмотреть динамику науки в поле социально-культурных отношений. Он убежден в крайней необходимости интеграции научных знаний – это предохраняет от фрагментарного видения реальности. Любопытно, что для получения целостной картины мира этот философ считает необязательным полное знание природы вещей. Он ориентирует на поиск наиболее значимых связей, через которые проявляется принадлежность данного объекта к бытию Вселенной. Познаваемый объект предстает в теории этого мыслителя как органическая неотъемлемая часть Космоса.

«Московский Сократ» – так звали Федорова друзья – понимал, что воздействие науки на человеческую жизнь неоднозначно. Оно в большой мере зависит от принятой системы ценностей. Поистине пророческими стали его слова о кардинальном изменении экологических условий жизни при технократическом использовании науки. Как грозное, но оправданное предупреждение воспринимается сегодня мысль русского философа о возможности глобальной катастрофы цивилизации из-за антигуманного применения знаний.

Безусловно, не все в миропонимании русского космизма сейчас можно принять без критики. Ценные философские идеи Федорова часто были затемнены религиозной символикой и терминологией. В работах космистов встречаются и вульгарно-материалистические представления о жизни. Не всегда ими учитываются открытия науки, вследствие чего их рассуждения порой принимают натурфилософский характер. Увлекаясь космическими масштабами деятельности людей, авторы иногда упускают из поля зрения реальные возможности осуществления своих замыслов и начинают строить утопические мысленные конструкции. Но это не перечеркивает положительного содержания философии космизма.

Бесспорно то, что философия русского космизма глубоко осознала необходимость перехода человечества к новой стратегии жизнедеятельности, призванной обеспечить равновесие между субъективной устремленностью людей к преобразованию мира и объективными процессами самоорганизации природы и общества. Недаром ее идеи получают все более широкое распространение и признание. Весьма показательно появление близких философских сюжетов в западной литературе. Так, Тейяр де Шарден разрабатывает религиозно-философскую концепцию космической эволюции, доминантой которой является анализ социоприродных связей, осуществляемый с гуманистических позиций. Участники Римского клуба ставят проблему естественных пределов развития материального производства и объективно обусловленных запретов на определенные действия людей. А. Нейсон предлагает теорию глубинной экологии, где Природа выступает как равноправный партнер Человека. Начинает складываться и постепенно утверждается в научном обществе энвайронментальная (от англ, environment – букв, среда, окружение) парадигма. Она исходит из того, что человек, несмотря на наличие сознания, дающего возможность свободно действовать, необходимо включен в единую экологическую систему. Поэтому его активность подлежит некоторым физическим и биологическим ограничениям.

Философы сейчас приступают к разработке неантропоцентрического сценария реальности. Ими пересматриваются прежние представления о том, что экономический рост и высокий уровень потребления будто бы важны сами по себе. Превалирует идея сохранения разнообразия и целостности природы, а также развития индивидуально-личностных и социально-культурных качеств человека.

Быстрое исчерпание ресурсов, острая нехватка энергии, углубление демографической проблемы, трудности психологической адаптации к техносфере стали серьезным испытанием для современной цивилизации. Выход из системного кризиса общества требует нестандартных решений. Необходимы диалог культур, синтез разных ценностей. Серьезную помощь в этом важном деле могут оказать идеи, выдвинутые русскими космистами.

Русские мыслители о судьбе России (И.А. Ильин, евразийцы)

Русские мыслители всегда придавали особое значение теме самой России, смыслу ее истории, путям самоопределения в мировом сообществе. Для тех, кто после Октябрьской революции оказался в изгнании, она приобрела особую остроту, стала проблемой «кровоточащего сердца». Именно в эмиграции, по словам Л.П. Карсавина, они почувствовали, что действительно существует самостоятельная субстанция русского духа.

Большая часть размышлений русских мыслителей об исторической судьбе России представляет собой эмоциональный пересказ интуитивного предвосхищения будущего Российской державы. Однако есть среди них и философские концепции, которые представляют собой теоретически обоснованные модели, своеобразные сценарии возможного развития России.

И.Л. Ильин

Одним из тех, кого до глубины души волновала и беспокоила судьба России, был выдающийся русский религиозный мыслитель Иван Александрович Ильин (1882 1954). В своих рассуждениях об историческом месте Российской державы и ее будущем он исходил из того, что Россию следует рассматривать как уникальное явление в силу того, что она является не простой совокупностью территорий и племен, не искусственным механизмом, а целостным, исторически сложившимся и имеющим свое культурное оправдание организмом. Согласно взглядам Ильина, Россия как целостность особого рода характеризуется географическим, государственным, хозяйственным, стратегическим, духовным, языковым и культурным единством своих частей. Благодаря своей евразийской сущности, а также специфике географического местонахождения, Россия стала опорой равновесия между Западом и Востоком. В связи с этим сохранение ее целостности, считает русский мыслитель, – это не внутреннее дело страны, это дело всего человечества. Вместе с тем, по его мнению, давно возникло и продолжает существовать стремление разделить Россию на части, что по существу равнозначно ее уничтожению. Предпринимаются попытки теоретически обосновать необходимость ликвидации целостности России. Согласно логике рассуждений сторонников раздела России, национальная независимость и развитие народов и племен, входящих в ее состав, возможны только при наличии государственности и суверенитета: сколько племен и народов, столько должно быть и государств. Ильин решительно возражает против таких доводов, поскольку национальное деление никогда не совпадало с государственным. История свидетельствует о том, что не все народы способны к государственной самостоятельности. Многие малые народы потому и выдержали испытание временем, что присоединились к другим, более могущественным. Таким образом, подчеркивает русский мыслитель, национальная независимость не тождественна созданию самостоятельного национального государства.

Ильин замечает, что за подобного рода теоретическими выводами скрывается политическая деятельность, направленная на территориальный раздел России. Однако как осуществить такой раздел, если различные народы расселились по всей стране, если не существует этнически чистой территориальной заселенности? Ситуация усложняется и наличием значительного количества межнациональных браков. Несмотря на перечисленные выше обстоятельства, отмечает русский философ, большевики начали строить свою политическую деятельность именно с территориального раздела России. Однако в чистом виде осуществить им это не удалось. «Свои» территории получили только наиболее крупные народы, но при этом часть их все равно осталась на территории, занятой другими народами. По мнению Ильина, такое политическое решение только обострило межнациональные отношения, особенно на Кавказе и в Средней Азии. Возникшие в результате территориального раздела национальные конфликты удалось погасить лишь с помощью военной силы. Тем не менее остались очаги, источники национальных взрывов, так называемые национальные узлы, которые когда-то все равно придется распутывать. Политическое размежевание, начавшееся с территориального раздела, не было доведено до конца, поскольку не все народы, получившие свои территории, создали независимые, самостоятельные государства и вышли из состава России.

Другим аргументом, которым пользуются сторонники расчленения России, является утверждение о том, что русское большинство всегда угнетало национальные меньшинства. По мнению Ильина, это утверждение не соответствует истине, поскольку на момент Октябрьской революции в России было столько же народов, сколько их первоначально вошло в состав России. Ни один из народов не был денационализирован. В отличие от германцев, растворивших в себе ряд славянских племен и насильственно уничтоживших их самобытность, Россия сохранила своеобразие населяющих ее народов.

И. Ильин подчеркивает, что процесс денационализации народов и племен в России начался с приходом к власти большевиков. Как это ни парадоксально, осуществлялся он под лозунгом расцвета национальных меньшинств. Однако эти благие намерения превратились в насильственное подтягивание одних народов до уровня других, что привело к разрушению традиций малых народов, их быта, в целом жизненного уклада, стало началом их уничтожения. Таким образом, делает вывод русский мыслитель, политическая практика большевиков как нельзя лучше доказала неверность теоретической аргументации сторонников раздела России.

В работах Ильина есть не только глубокий исторический и социально-философский анализ того, что уже произошло в России, но и своеобразные прогнозы ее дальнейшего существования и развития. Выдающийся русский мыслитель считает, что в постбольшевистский период, который будет представлять собой политический и идеологический хаос, не исключена возможность усиления тенденций, ведущих к расчленению России. Причем этот процесс может выдаваться за победу независимости, демократии, федерализма. Ильин считает, что реакция на лозунг «Народы бывшей России, расчленяйтесь» может быть двух видов: 1) внутри России возникнет национальная диктатура, которая преодолеет все сепаратистские движения; 2) такая диктатура не возникнет, и тогда начнется анархия, которая породит стремление отдельных частей страны искать спасение в отделении от России. В результате реализации последнего сценария может возникнуть целый ряд самостоятельных государств с расстроенным бюджетом и подорванной денежной системой, что с неизбежностью потребует валютных займов. Последние, по мнению Ильина, будут выдаваться другими государствами только под гарантии демократических, военных, торгово-производственных преобразований в отделившихся регионах. В возникшей ситуации, считает он, никто не вспомнит былую федерацию, а отделившиеся народы отдадут предпочтение иностранному рабству, а не всероссийскому единству. В этом случае победу одержит «сепаратистское сумасшествие». Второй сценарий, возможность которого предвидел Ильин, в 90-е гг. XX в., по существу, реализовался на всем постсоветском пространстве.

Русский мыслитель открыто ставит вопрос о том, кто объективно заинтересован в распаде России. В первую очередь, по его мнению, в этом заинтересованы государства, которые никогда не принимали самобытность России, сам ее дух, всегда испытывали неосознанный страх перед ее единством и враждебность к православию. Распад России совпадает с их экономическими, торговыми и стратегическими интересами, поскольку государственные образования, возникшие в результате ее расчленения, можно включить в сферу своего влияния и контроля. Поскольку сама западная цивилизация находится в кризисном состоянии, она требует притока свежих сил для своего возрождения. Получить их она может в результате разрушения единства России.

Вместе с тем дело обстоит не так просто. Разрушение России как целостного организма может привести к превращению ее в «большой отстойник» (Ильин), куда направятся «социальные отбросы» из других стран, политические, религиозные, криминальные авантюристы со всего мира. Таким образом, Россия может стать криминальной угрозой человечеству. Сепаратистское движение неизбежно приведет к межнациональным столкновениям и даже к гражданской войне на национальной основе. Все это негативно повлияет на ход мировой истории, наложит свой отпечаток на судьбу человечества.

Характеризуя результаты возможного расчленения России как разрушительные, Ильин вместе с тем подчеркивает, что Россия, как всякий мощный организм, от этого не погибнет. Она постепенно соберет свои части в единое целое. Россия – это прежде всего великий народ, который не потерял, не растратил свои творческие силы, у которого есть свое историческое призвание. Этот народ испытывает потребность в мирном труде, в национальной культуре. У него есть инстинкт самосохранения, который поможет ему возродиться. Как определить задачу каждого в этом процессе возрождения? Согласно взглядам русского мыслителя, путь может быть только один – патриотизм, противостоящий фанатичному интернационализму. Любовь к родине не появляется неожиданно, сама по себе: она является творческим актом духовного самоопределения перед лицом Бога. Родину можно обрести только с помощью любви, которая несовместима со злобой и ненавистью к другим народам. Злоба и ненависть – это проявления шовинизма и национальной гордыни, которые могут только разрушить любовь к родине, а не усилить и укрепить ее. Ильин – сторонник духовного патриотизма, соединяющего в себе инстинкт родины и дух таким образом, что инстинкт приобретает форму духовности, а дух получает творческую силу. Ильин никогда не сомневался в том, что Россия сможет проявить здоровый инстинкт самосохранения, имеющийся в каждом народе, соединить его со своим духовным самочувствием, ибо только на основе такого синтеза произойдет ее переход к новому, более высокому этапу развития. И сколько бы ни пытались исказить духовный лик народа, нельзя уничтожить его национальный дух и национальный инстинкт самосохранения.

Таким образом, русский мыслитель связывает возрождение русского государства с возникновением и оформлением нового русского национализма, согласно которому любовь к родине должна быть только духовной. Это любовь не к внешней стороне жизни народа, не к национальному быту, не только желание сохранять и демонстрировать обряды и обычаи, это любовь к национальному духу. Чтобы любить родину, нужно прежде всего иметь духовный опыт. Последний многогранен и разнообразен, поэтому нет общего для всех пути к родине, у каждого этот путь свой, особый, личный. Любить родину – это значит слиться с ней до самоотречения, поскольку подлинная любовь всегда заставляет любить объект любви больше, чем себя.

В русле логики рассуждений мыслителя русский народ предстает не как простая совокупность людей русской национальности. Это совокупность людей, которые могут принадлежать к разным национальностям, но объединены единым началом – общим национальным духом. Подлинная любовь к народу не требует любви к каждому его представителю, поскольку среди народа может быть и чернь. К черни относятся не обделенные в материальном смысле слои населения, а те, кто отказался от своей национальной культуры. Таким образом, патриот любит не народ вообще, а народ, который ведет духовную жизнь.

Возрождение духовности народа равнозначно возрождению самой России. Ильин не случайно заостряет внимание на духовности. По его убеждению, именно духовная слабость русского народа, отсутствие духовно-нравственных сил для преодоления трудностей, возникших в начале XX в., привели Россию к кризису. Причина кризиса не в экономической или политической сфере, кризис в самой русской культуре, он охватил государственность, семью, образование, религиозность, нравственность, национальный характер в целом. В связи с этим первоочередной задачей является обновление основ русской культуры, воспитание в народе нового русского духовного характера. Первичными основами русской культуры являются культура сердца, созерцание, свобода, предметность (ориентированность на предмет и наполненность им). Идее сердца русский мыслитель отводит центральное место в культуре. Согласно ей, творческой основой русской души является любовь. Русский человек может стремиться только к тому, что порождено любовью.

По мнению Ильина, Россия сможет выйти из кризиса, если ей удастся синтезировать три основы развития духа: свободу, предметность, любовь. Именно эта посылка должна стать основополагающей для формирования новой русской творческой идеи, которая должна быть религиозно укоренена, поскольку бытие русских всегда определялось православием. Мыслитель считает, что будущая Россия обязательно станет могущественным государством, которое будет беречь и приумножать русскую национальную культуру с ее своеобразным национальным духом. Что касается государственного строя, то он неразрывно связан с жизнью народа, с климатом, религией, размерами страны, правосознанием, поэтому он не может быть выбран произвольно. Наиболее адекватной формой правления для русского государства является монархия. Монархия, по мнению Ильина, – это не обращение к прошлому: это шаг вперед, поскольку монархия представляет собой не только определенную форму государственного правления, но и особое состояние человеческой мысли и духа, а также соответствующий последним уровень правосознания. И до этого уровня правосознания нынешнему русскому народу нужно еще дорасти. Можно соглашаться или не соглашаться с логикой рассуждений, исходными положениями, теоретическими выводами и социальными предсказаниями Ильина, однако нельзя не восхищаться его любовью к родине, верой в русский народ, который, по мнению мыслителя, способен пройти путь духовного очищения.

Интерес к судьбе России, стремление определить тенденции ее дальнейшего развития характерны и для такого течения русской мысли послереволюционного периода, как евразийство, возникшее в 1921 г. в Софии. У его истоков стояли молодые эмигранты из России Н.С. Трубецкой (1890–1938), П.Н. Савицкий (1895–1965), Г.В. Флоровский (1893–1979), П.П. Савчинский (1892–1985). Однако еще до революции идеи евразийства были высказаны Г.В. Вернадским (1887–1973) и Н.С. Трубецким.

Евразийство явилось определенным этапом развития традиций русской историософии, ставящей перед собой задачу определить смысл российской истории и предназначение самой России.

Л.П. Карсавин

В развитии евразийства можно выделить три периода: на начальном этапе (1921–1925) деятельность его приверженцев осуществляется в Восточной Европе и Германии, на следующем этапе (1926–1929) центром движения становится Париж, а главным теоретиком является Лев Платонович Карсавин (1882–1952), последний этап (1930–1939) характеризуется кризисным состоянием и расколом внутри движения. Своеобразным манифестом евразийского движения стала книга Н.С. Трубецкого «Европа и человечество» (1920). Для евразийцев основными остаются вопросы, характерные для всей русской философии: вопросы о Христе, о России, о смысле истории и о предназначении человека.

Евразийское движение строится на основе строгой теоретической концепции, исходным тезисом которой является утверждение о том, что Россия – это уникальное образование, содержащее в себе азиатские и европейские элементы. При этом, по мнению сторонников евразийства, именно азиатская составляющая является доминирующей. Начиная с Петра I, Россия стремилась приобрести статус европейского государства. Но зачем? Все равно европейская общественность весьма скептически оценивала эти попытки, поскольку, с ее точки зрения, Россия является слишком азиатской, чтобы быть европейской. Ее «европеизм» может быть только чисто внешним. По этой причине, подчеркивают евразийцы, Европа прямо или косвенно демонстрировала по отношению к Российскому государству позицию изоляционизма. Следовательно, Россия должна противопоставить западному изоляционизму изоляционизм восточный. Ей нечего делать на Западе, ее место на Востоке.

В рамках евразийского движения предпринимаются попытки пересмотреть привычные трактовки событий российской истории. Как считают некоторые представители этого течения, истоком, началом Российского государства как евразийского образования является не Киевская Русь, а монгольская феодальная империя. У Н. Трубецкого, например, можно найти идею о том, что Московское княжество восприняло идею евразийского единства от Чингисхана. Евразийцы подвергают Запад радикальной критике. Причипы многочисленных кризисов, особенно в XX в., следует искать в западной культуре, в ее основных установках. Весьма отрицательную роль в развитии незападных народов, отмечают они, играет идея европоцентризма, европейского превосходства. ЕІод ее влиянием неевропейские народы начали оценивать свои своеобразные национальные культуры по европейским стандартам и приходить к выводу о своей национальной неполноценности. Результатом явился их отказ от национальных культур и национальных корней. Желание догнать Европу породило стремление перескочить через необходимые ступени собственного исторического развития. Реализация этого желания потребовала много сил и энергии, что ослабило, истощило неевропейские государства и уничтожило их культуру. Сторонники евразийства считают необходимым доказать неистинность, необоснованность западноевропейского национального мышления и противопоставить ему подлинный национализм, который лишен национального самовосхваления и нетерпимости к культурам других народов.

Евразийцы соглашаются с выводом о том, что европейская цивилизация охвачена кризисом, но, как они подчеркивают, это не означает прекращения ее господства в экономической, политической, духовной сферах. Нельзя не учитывать и тот факт, что европейская культура продолжает быть очень привлекательной для других народов. Попимая свою специфику, Россия не должна ставить перед собой задачу возродиться в качестве европейского государства, ее главная задача – возглавить антиевропейское движение. Россия должна спасти мир от губительного западного влияния.

Проблема отношений России и Европы становится главной в евразийской идеологии. По мнению евразийцев, Европа не может служить примером для Российского государства, поскольку сама она демонстрирует дисгармоничные, противоречивые отношения между отдельными народами и странами. Наоборот, подчеркивают они, Западу следует учиться у России. В поисках доказательств истинности предлагаемого тезиса приверженцы евразийства обращаются к истории Древней Руси и отмечают, что этот период ее существования характеризуется гармоничными отношениями людей и народов. Объясняется это тем, что все они были связаны православием. Последнее, считают евразийцы, предлагает любовь в качестве средства связи людей и стран, оно ориентирует личность не на борьбу за свою индивидуальность и свои права, а на коллективность жизни, позволяющую устранять возникающие противоречия. Образ Древней Руси как исключительно социально-однородного общества, лишенного конфликтов и столкновений, созданный евразийской идеологией, с одной стороны, очень напоминает взгляды славянофилов, а с другой – является идеализацией, не соответствующей исторической действительности. В истории Древней Руси есть немало примеров социально-политической напряженности и крестьянских бунтов, ставящих под сомнение выводы евразийцев. Вместе с тем евразийцы не без основания обращают внимание на то, что некоторые политические доктрины Московского княжества стали неотъемлемыми элементами сознания русского народа. Например, органично вошел в массовое сознание тезис о приоритете государства над личностью, понимание государства как единственного образования, способного гармонизировать отношения внутри страны. Поэтому, когда в России народ выступает против государства, он выступает не против подавления личности, а против невыполнения государством своей функции всеобщего гармонизатора.

Согласно взглядам идеологов евразийства, у России есть преимущество перед Западом потому, что она обладает мощным внутренним импульсом для своего дальнейшего развития. Откуда взялся этот импульс? Критически оценивая ситуацию, сложившуюся в России после Октябрьской революции, евразийцы обращают внимание на то, что революция и гражданская война являются не только катастрофой, но и источником дальнейшего исторического развития, поскольку через осмысление трагичности этих катаклизмов Россия способна выйти на новый, более высокий исторический уровень.

Следующей темой, интересовавшей евразийцев, была тема русских революций, в том числе и Октябрьской. Почему эти революции произошли, что явилось их причиной? По мнению теоретиков евразийства, ответ на этот вопрос необходимо искать в реформаторской деятельности Петра I. Своими нововведениями он разрушил русскую национальную культуру и национальный уклад жизни до такой степени, что Россия, по существу, утратила источники своей внутренней силы. До сих пор этого не удавалось сделать никакими средствами ни одному иностранному государству. Более того, в результате петровских реформ общество разделилось на две части: те, кто принял реформы, и те, кто противостоял им. Большая часть народа петровские реформы не приняла. Таким образом, по мнению сторонников евразийского движения, основная причина революции – в насильственной европеизации России, поскольку именно этот процесс породил раскол русского общества на разные слои. Евразийцы считают, что деление общества на социальные группы и формирование социальной структуры общества зависят не от социально-экономических или политических факторов, а исключительно от социокультурных. Они отмечают, что причиной революции было противостояние между высшим слоем, который ориентировался на западную цивилизацию и ее культуру, и народом, который не принял последнюю, а в силу этого не понимал и не принимал сами эти слои, рассматривая их как чуждые, враждебные, подлежащие уничтожению. Революция в России как результат этих социокультурных обстоятельств была неизбежна, а после нее было неизбежным изгнание или уничтожение европеизированного высшего слоя общества.

В 20-е гг. XX в. сторонники евразийского движения отмечали в своих работах, что русская революция парадоксальным образом объединила большевиков и народ. Большевики ставили перед собой цель довести европеизацию до логического конца, а народ, не принимавший ее, надеялся через большевиков возродить целостность и могущество своей державы. В связи с этим Л.П. Карсавин в своей работе «Философия истории» (1923) писал: «Не народ навязывает свою волю большевикам, и не большевики навязывают ему свою. Но народная воля индивидуализируется и в большевиках; в них осуществляются некоторые особенно существенные ее мотивы: жажда социального переустройства и даже социальной правды, инстинкты государственности и великодержавна»[397]. По мнению евразийцев, большевиков и народ объединила ненависть к существовавшему порядку, но преимущество в этом объединении остается на стороне народа.

Анализируя отношение приверженцев евразийского движения к большевизму, их критики иногда подчеркивают, что в отличие от других идейно-политических течений евразийство находит в нем позитивные черты и моменты, что само евразийство можно рассматривать как попытку синтезировать славянофильство и большевизм. Вряд ли можно согласиться с подобным выводом, и дело тут не в симпатии к большевикам. Евразийцы поставили перед собой цель восстановить историческую правду, а она состоит в том, что большевизм не следует рассматривать как случайное явление.

Представители евразийского движения критически относились к западному либерализму, к европейским демократическим институтам. Поэтому первоначально они позитивно оценили итальянский фашизм как попытку создать альтернативу парламентарно-демократической системе, которая нуждается в замене. В новую эпоху, которая уже началась, демократия, по мнению евразийцев, должна уступить место идеократии – власти великих идей, поскольку только они, проникая во все сферы жизни, способны вывести мир из состояния охватившего его кризиса. Согласно сторонникам евразийства, именно большевики и итальянские фашисты первыми правильно определили роль идеологии в современном историческом процессе и использовали ее силу в своей практической деятельности, поэтому они заслуживают уважения. Но ни фашизм, ни большевизм подлинными идеократиями еще не являются. Итальянский фашизм не создал идеологию, альтернативную большевистской, потому что, прославляя свой народ, оказался не способным преодолеть господствующую на Западе идею европейского превосходства. Большевики попытались противопоставить западной культуре альтернативный вариант в виде культуры пролетарской, на которую они возлагали большие надежды. Однако на самом деле эта культура представляет собой только примитивное заимствование буржуазной культуры. С точки зрения евразийцев, большевики выбрали Россию в качестве полигона для осуществления европейских идей, в частности социализма и коммунизма. Большевики не решили и другую задачу: они не сохранили целостность России и допустили раскол русского государства. По мнению евразийцев, они не в состоянии долгое время сохранять оставшееся единство. Как считает, например, Н. Трубецкой, раньше это единство обеспечивал русский народ, однако растущее национальное самосознание других народов устраняет его монопольное положение. Проблема может быть решена только путем компромисса народов, иначе Россия может уменьшиться до своего великорусского ядра. Приверженцы евразийства считают, что большевики не без основания пытались найти новый способ объединения народов. В качестве объединяющего начала они выбрали пролетариат. Однако, согласно евразийцам, классовый подход в таком тонком и сложном вопросе, как национальный, неприемлем, поскольку он не только не обеспечивает единства, но даже подрывает его. В поисках основы объединения необходимо обратиться не к классовым чувствам, а к национальным как более глубинным. Чтобы обеспечить целостность России, следует принять новую идеологию, которая сменит большевистскую. Такой идеологией должно стать евразийство, поскольку его основная идея: «Все мы евразийцы не только по своему географическому положению, но прежде всего по принадлежности к особой, самобытной евразийской культуре» – способна объединить народы Российского государства. При этом евразийцы не ставят целью вооруженную борьбу против советской власти, они отрицают насилие и террор как средство борьбы. Идея коммунизма может быть преодолена только более могущественной и великой идеей. Таким образом, евразийство относится к тем течениям философской мысли, которые считают, что мир спасет великая идея.

Время расцвета евразийства приходится на 20-е гг. XX в., однако сейчас наблюдается возрождение интереса к некоторым его идеям, потому что остается незавершенным процесс формирования русского национального самосознания и самоопределения России в мировом сообществе.

Раздел IV

Философская мысль Беларуси

Глава 15

История философской мысли в Беларуси

Специфика историко-философского процесса в Беларуси

Знакомство с историей мировой философской мысли убеждает нас в том, что история культуры и философии определенного народа есть процесс, обусловленный целым рядом факторов, что его невозможно понять вне более широкого контекста – в отрыве от исторической судьбы этого народа, от конкретных перипетий его истории. Сказанное справедливо и по отношению к духовной истории Беларуси. Совокупность исторических обстоятельств, их конкретное взаимодействие на различных исторических этапах развития белорусского этноса, его культуры и государственности наложили свой отпечаток на специфику философского процесса в Беларуси.

Это сказалось, в частности, на форме существования философских знаний и обусловило появление проблемы идентификации философии. Речь идет об отнесении тех или иных духовных феноменов к области философской культуры как определенной системы идей широкого мировоззренческого порядка, получивших соответствующее понятийно-теоретическое оформление. Из-за неблагоприятных условий формирования белорусской национальной культуры на определенных этапах ее развития формами выражения глубинных запросов и потребностей людей, проводниками различного рода фундаментальных философско-мировоззренческих идей становились художественное творчество и теология. Очевидно, что историко-философский поиск предполагает в связи с этим привлечение широкого круга источников, включающего как тексты собственно философского характера, так и тексты литературные, богословские и пр.

Объектом пристального внимания мыслителей Беларуси всегда была социально-философская, нравственно-гуманистическая и эстетическая проблематика. Хотя в белорусском философском наследии нет всеобъемлющих теоретических работ, зато имеются, начиная со времен Кирилла Туровского, размышления о человеке, о счастье и свободе, о долге и чести, о благородстве и поисках правды.

Следует отметить еще одно обстоятельство, которое отражает противоречивость историко-философского процесса в Беларуси. Дело в том, что здесь всегда происходил плодотворный и интенсивный процесс взаимодействия разных культур. История отечественной философской и общественно-политической мысли во многих своих проявлениях будет непонятной без учета положительного воздействия прогрессивных тенденций русской, украинской, польской и литовской культур. В равной мере многие белорусские мыслители принадлежат и культурам соседних народов – Сымон Будный, Мелетий Смотрицкий, Казимир Лыщинский, Симеон Полоцкий и др.

Вместе с тем в истории Беларуси были периоды, когда отношения разных национальных культур приобретали сложные и противоречивые формы и возможности белорусской культуры существенно ограничивались – например, в конце XVII в., в период активной феодально-католической экспансии Польши, или в XIX в., в эпоху ужесточения национальной политики царского самодержавия. В частности, возникали серьезные проблемы с сохранением письменно-книжной традиции и дальнейшим развитием этой важной сферы культуры. Вот почему исследователи истории философской мысли Беларуси исходят не только из национального, но также и из территориального принципа ее анализа.

Специфические условия развития философской мысли в Беларуси (тесное взаимодействие с теоретико-мировоззренческими системами соседних народов, неоднократная смена в ходе истории государственно-политической ситуации, мощное влияние двух различных христианских конфессий – православия и католицизма) обусловили ее самобытный характер. Стиль философского мышления, постановка проблем, разрабатываемая тематика вобрали в себя опыт как западной латинско-римской традиции, так и восточной православнорусской, не сводясь, однако, ни к одной из них. Преодолевая социально-исторические коллизии, белорусская философия наращивала свой потенциал. Ее эволюция связана с творчеством многих славных деятелей культуры: Кирилла Туровского, Франциска Скорины, Казимира Нарбута, Янки Купалы, Вацлава Ластовского, Игната Аб-дироловича и др. Становление и развитие философии стало важным фактором формирования самосознания белорусского народа, освоения им мирового духовного опыта и налаживания межкультурных отношений.

Мировоззренческие идеи эпохи Средневековья

Мировоззренческие аспекты мифологического сознания. Наиболее древним историческим типом мировоззрения является мифология. При помощи мифа шел процесс социализации наших предков, в ходе которого они приобретали надприродные, свойственные уже культуре качества и навыки, вырабатывали нормы и правила общения. Миф явился для них средством осознания единства бытия, взаимосвязи человека и природы, стал средством создания целостного образа мира. В первобытном сознании мир представал как огромная родовая община, в которой все – солнце, ветер, река, медведь, человек и т. п. – находилось в родственных отношениях. Окружающие человека вещи миф наделял человеческими качествами, и, наоборот, человек легко отождествлял себя в мифе с окружающими предметами – как живыми, так и неживыми. Вместе с целостностью мира люди почувствовали и отразили в мифологии свойственную ему противоречивость, удивительные взаимопроникновения различных явлений, качеств и состояний. Посредством мифа осуществлялась трансляция жизненного опыта от поколения к поколению. Мифология играла исключительную роль в консолидации наших предков в определенные общности. Именно в мифе делались попытки осмыслить единое происхождение соплеменников, объяснить обычаи и нравы, найти общего предка – тотем, который считался священным.

По своему характеру миф был формой отчуждения сущностных сил человека от человеческой личности, переносом человеческих потенций на внечеловеческую, внеличностную реальность, которая является не чем иным, как отражением тотальной зависимости человека от природы (внутренней и внешней – от человеческого рода). Отсюда принципиальный объективизм мифологического сознания, ориентированного на утверждение внеличностных ценностей. Здесь человеческая личность, ее субъективная неповторимость растворяется в объективной всеобщности. В итоге сама эта всеобщность приобретает антропоморфные черты, что хорошо видно на примере мифологических «персоналий», которые позже получили свою дальнейшую жизнь в фольклоре – былинах, легендах, сказках, народных песнях.

И по сей день в памяти белорусского народа живут многочисленные предания и легенды, в которых с мифологических позиций объясняется происхождение Вселенной, Земли, Солнца, звезд, различных объектов живой и неживой природы, человека; пересказываются фольклорные сюжеты, главными героями которых являются различные персоналии народной демонологии.

Среди таких персоналий выделяются Леший – хозяин леса, Водяной – дух воды, Полевик – дух полей. Множество суеверий связано с представлениями об опекунах, покровителях определенных мест – Домовом, Гуменном. Присутствуют в народных поверьях и оборотни, привидения, а также «цётухны», «крыксы», «начніщы», напускающие разные хвори и порчи. Наиболее распространенным в народе был образ черта, который считался причиной любой беды, несчастья, зла и позже, под влиянием христианской демонологии, был отождествлен с дьяволом.

Отголоски древнего мифологического мироощущения проявились в праздновании Дедов, Радуницы, в гротескных карнавальных обрядах календарного цикла – Погребение стрелы (орудия Перуна), Коляды, Купалье.

С переходом от родового строя к государству у наших предков происходили заметные изменения в мировоззренческой сфере. Вместо культа природы (солнца, огня, воды) с поклонением олицетворяющим ее фантастическим существам приходит земледельческий культ Рода как символа жизни, всеобъемлющего бога Вселенной. В пантеоне богов появляются персонажи, представляющие различные природные стихии: Сварог, Дажбог, Стрибог, Перун и др. И чем дальше, тем более очевидной становится тенденция к выделению единого бога-громовержца (Род-Стрибог-Сварог-Даж-бог-Перун), что можно рассматривать как свидетельство движения от язычества к монотеизму и заката мифологии как доминирующего мировоззрения.

Несомненно огромное влияние мифологического предфилософского мировосприятия на весь строй жизни наших далеких предков. Опосредованная фольклором и искусством, мифология оказала весьма существенное воздействие на процесс становления белорусской народности и государственности. Ведь «уже на уровне мифологии в общих чертах “прочитывается” символический план истории человечества и его культуры – правда, в иррациональных, фантастических очертаниях»[398].

Переход к христианскому мировоззрению. Основные идеи и черты житийной литературы. Христианские просветители и их философия. Принятие и распространение христианства на земле Беларуси дало импульс формированию нового мировоззрения, которое принципиально иначе, нежели мифология, объясняло сущность бытия, истории, человека, его места в мире и предназначения, отношения к другим людям и самому себе. Потребности распространения и утверждения новой веры стали причиной распространения письменности и литературы. Важную роль в этих условиях призваны были играть книги теолого-догматического содержания, где раскрывались принципы христианского вероучения и христианской нравственности, давалось толкование библейских текстов. Это были произведения Иоанна Дамаскина, Кирилла Иерусалимского, Иоанна Златоуста, Ефрема Сирина и др. Широко были известны переведенные с греческого языка жития святых, представлявшие собой важный литературный жанр не только периода существования белорусского праэтноса, но и последующего времени. Особенная популярность в Эпоху Средневековья житийных (агиографических) произведений во многом обусловливалась их содержательной спецификой. Можно сказать, что в житиях осуществлялась своеобразная конкретизация христианских принципов, которые представали не в чисто идеологическом виде – проповедь, наставление, послание, а воплощались в материале, взятом из реальности, в конкретном человеческом образе. Весьма показательно, что агиограф обращался не столько к разуму читателя, сколько к его чувствам, его живому воображению.

Вместе с тем человек в житиях – это умозрительная конструкция, призванная иллюстрировать тот образ жизни, который, с точки зрения христианских представлений, считался истинным, или «святым». Не то, каким в реальности является человек, а то, каким он должен быть, – вот что доминирует в этом жанре, морализаторском и поучительном по своему характеру.

Ефросиния Полоцкая

В конце XII в. на Полоцкой земле создается «Житие Ефросинии Полоцкой», Ефросиния Полоцкая (ок. 1110–1173), княжна-просветительница, дочь полоцкого князя Святослава (Георгия). Сам факт создания этого произведения – важный показатель политической и культурной самостоятельности Полоцкой земли. Содержательная оригинальность «Жития» – в утверждении любви к книге и знаниям, в идее духовного совершенствования человека.

В жизнеописании обращается внимание на внутренние духовные качества Ефросинии и прежде всего на ее интеллектуальную одаренность, преданность служению Богу, а значит, и следование высшим ценностям. Присущее ей умение понимать вещи и людей рассматривается как дар безошибочного узнавания тех, кто служит Богу и людям.

«Житие» направлено на утверждение религиозных представлений. В нем содержится достаточно основательная аргументация этих представлений и тленности «славы земной» и утверждается отличие мира телесного, преходящего от мира духовного, вечного. Непосредственным субъектом этой аргументации выступает сама Ефросиния. Вот как рассуждает она, тогда еще двенадцатилетняя Пред-слава, когда узнает о намерении родителей выдать ее замуж: «Чего достигли роды наши, которые были прежде нас? Женились и выходили замуж и княжили, но не вечно жили; жизнь их проплыла мимо и погибла их слава, как прах и хуже паутины. А женщины, которые жили раньше, взявши мужнюю крепость, пошли вслед за Христом, женихом своим, и тела свои отдали на мучения, а головы положили под меч, а другие хоть и не преклонили шеи свои под железо, но духовным мечом отсекли от себя плотские удовольствия, отдав тела свои посту, бдению и коленопреклонению и лежанию земному, тех помнят на земле, их имена написаны на небесах, где они с ангелами беспрестанно славят Бога. А эта слава есть прах и пепел, и как дым расходится и как пар водяной погибает».

Противопоставление неподлинной жизни предков и жизни истинной очень показательно и для образа самой Ефросинии, и для христианского понимания жизни человека как особого духовного состояния, ориентированного на служение идее и подготовку к будущей жизни. Истинная человеческая жизнь – это верность идее, избранному пути, это ориентация человека на высшие ценности и благородные цели.

Исходя из этих принципов, княжна-просветительница решала и сугубо земные проблемы: «старых учила терпению и воздержанию, юных – душевной чистоте и телесной умиротворенности… слову благочинному: при старых молчать, мудрых слушать; к старшим – покорность, к равным и меньшим – любовь без лицемерия; мало говорить, а много разуметь. Такой уж дар был дан блаженной Ефросинии от Бога: если кто спросит о какой вещи, – она давала ему ответ, и кто слушал, тот получал добро (имел пользу). И не хотела она видеть, чтобы кто враждовал: ни князь с князем, ни боярин с боярином, ни из простых кто со своим другом, но всех хотела видеть, как единую душу».

Деятельность Ефросинии Полоцкой – значительный этап в культурном развитии Полоцкой земли.

Короткие жития были созданы в древности и на Туровской земле. Наиболее значительное из них «Память иже во святых отца нашего Кирилла, епископа Туровского» – краткий рассказ о жизни выдающегося философа и проповедника Кирилла Туровского (ок. 1130 1182). Имеется определенная содержательная близость данного жития с «Житием Ефросинии Полоцкой». Это проявляется прежде всего в высоком пафосе прославления мудрости и знаний. В «Житии» Кирилла рассказывается, что он был сыном богатых родителей, но предпочел богатствам и тленной славе этого мира послушничество в монастыре и изучение святого писания.

Кирилл Туровский

Став епископом Туровским, Кирилл прославился как оратор и проповедник, который заботился о духовном совершенстве соотечественников. Из его творческого наследия сохранилось восемь «Слов» (проповедей), несколько повестей-притч, два ка нона, около тридцати молитв-исповедей.

Наиболее ярко поэтический талант Кирилла проявился в «Словах», написанных по поводу различных праздников.

Кирилл Туровский был глубоким и оригинальным мыслителем, сочетающим в одном лице философа, богослова и художника. Его сочинения, написанные доступным языком, насыщены мотивами народного творчества и ярким иллюстративным материалом, взятым из мира природы. Они являются самобытными документами отечественной культуры раннего периода становления белорусской народности.

В притче о слепце и хромце – одном из важнейших произведений Кирилла – в наиболее концентрированном виде выражены философские, нравственные, эстетические и социально-политические воззрения мыслителя. В притче можно выделить несколько смысловых слоев. На поверхности лежит осуждение тех представителей духовенства, которые, забыв о своем высоком предназначении, более любят телесные утехи и славу мирскую, нежели царствие Божие. Большой интерес представляют отступления с размышлениями о Боге, о мире, о себе, о своих возможностях и о других смысложизненных явлениях. В притче при помощи отступлений и оценок автора рассматривается философская по своей сути проблематика – соотношение духовного и телесного, небесного (высокого) и земного (низкого) в человеке и человеческой жизни, мышления и деятельности как необходимых, хотя и противоположных сторон человеческого существования.

Кирилл Туровский не выходил за пределы теоцентристской картины мира. Его внимание привлекали проблемы взаимоотношения Бога и мира, Бога и человека, души и тела, веры и знания, решаемые Кириллом в духе своего времени. Вместе с тем мыслитель с восхищением рассуждает о природе, о величии неба и земли, о красоте мира, его многообразии.

Человек, согласно взглядам Кирилла, есть единство двух начал – души и тела, которые не могут полноценно существовать порознь.

Единство присуще также знанию и вере. И то и другое необходимо для познания Бога. Но приоритет все же отдается вере. Ум человеческий стремится к знанию, ибо отсутствие последнего служит препятствием для постижения подлинной сущности мира. Кроме того, только разум спасает человека от греха. Мышление беспредельно, и это дает блестящую возможность постоянного совершенствования человека.

Анализ идей средневековых белорусских мыслителей показывает, что становление философского сознания в рассматриваемый исторический период отличалось рядом особенностей. Данный процесс был связан, во-первых, с формированием навыков отвлеченного теоретического рассуждения о смысложизненных проблемах. Во-вторых, складывался специфический стиль мышления в форме описания жизненного пути замечательных людей. Он интересен тем, что позволял мысленно отойти от наличного бытия и оценить поведение человека с позиций должного. Такое мышление было направлено на постижение глубинных структур внутреннего мира человека, делающих его достаточно самостоятельным субъектом. В-третьих, выделяется духовный слой социокультурной реальности, включающий в себя знания, верования, убеждения и жизненные принципы. Происходит осознание значимости этого слоя для ориентации в мире, придания действиям людей целенаправленного характера, практического освоения мира с учетом особенностей самих вещей и явлений, формирования личностных качеств индивида.

Философская мысль Беларуси в эпоху Возрождения

Условия формирования, источники, характерные особенности. На протяжении XV–XVII вв. в Беларуси, входившей в состав Великого княжества Литовского, складывались реальные предпосылки для становления духовной культуры нового типа. Росли города – многие из них получили Магдебургское право и стали самоуправляемыми, усиливалась политическая централизация и государственно-правовая стабилизация общества, расширялись контакты со странами Центральной и Западной Европы. Сложились хорошие условия для бурного развития ремесел.

Существенные перемены происходили и в сфере духовной жизни. В течение XVI в. и особенно в период реформации наблюдается процесс секуляризации отдельных сфер культуры. Реформационное движение сыграло определенную роль в развитии веротерпимости. В 1573 г. был принят акт Варшавской конфедерации о свободе вероисповедания, текст которого вошел в Статут Великого княжества Литовского 1588 г. К этому времени в Беларуси складывается разветвленная сеть библиотек. Богатейшие книжные хранилища были созданы Ходкевичами, Радзивиллами, Сапегами. Среди собранных книг имелось немало выдающихся философских произведений античных и средневековых авторов. Философская литература была широко представлена в библиотеке Борисоглебского монастыря в Гродно и Пиарского[399] монастыря в Щучине. Философские сочинения можно было найти также в библиотеках других монастырей и монастырских школ.

Неоценимую роль в формировании профессиональной философии на белорусской земле сыграло появление и развитие высшей школы. В 1579 г. на базе существовавшей с 1387 г. Виленской кафедральной школы – высшего учебного заведения гуманитарного типа – был открыт университет. Кроме того, в Полоцке, Гродно, Минске был создан целый ряд католических коллегиумов. Учебные программы коллегиумов совпадали с университетскими. Отличие заключалось в том, что коллегиумы обязаны были платить налоги, не могли присваивать ученые степени и не обладали автономией.

В высших учебных заведениях преподавались многие светские дисциплины – логика, физика, арифметика, геометрия, экономика, этика, политика, языки и др. Среди них достойное место занимала философия. В соответствии с европейской традицией того времени в университете и коллегиумах читались курсы схоластической философии. Это давало студентам прекрасную возможность основательно ознакомиться с более чем тысячелетним опытом развития философской мысли, овладеть философским языком и освоить методы самостоятельного мировоззренческого анализа.

Широкие контакты с Западом давали возможность получать образование в зарубежных университетах. Студентов из Беларуси можно было встретить в разных уголках Европы. Они учились в Краковском, Базельском, Падуанском, Болонском, Пражском, Лейпцигском, Кенигсбергском и других университетах.

В условиях формирования белорусской народности и становления национального самосознания быстро развивались язык и письменность, литература и искусство, книгопечатание и образование, распространялись идеи ренессансного гуманизма и реформации, усиливались меценатские тенденции. Все это не могло не содействовать созданию самостоятельных, оригинальных культурных ценностей.

Одновременно с этими социокультурными изменениями и под их влиянием расширялся круг источников, к которым обращались мыслители этой эпохи. Значительное воздействие на формирование духовной жизни Великого княжества Литовского данного периода оказывала античная культура. Идеи античной философии получили отражение в творчестве и мировоззрении Франциска Скорины, Николая Гуссовского, Сымона Будного и др. Среди этих идей большое место занимает аристотелизм. Кроме того, научно-философские взгляды представителей Возрождения формировались под влиянием платонизма и умеренного стоицизма. Для духовной жизни этой эпохи характерно усиленное взаимодействие с западноевропейской, прежде всего польской, культурой. Польские литература, наука, искусство, философия оказали существенное влияние на развитие белорусской культуры и на начальном этапе Возрождения, и в период реформации. Нельзя забывать и о том, что становление ренессансно-гуманистической философской мысли Беларуси осуществлялось на фундаменте предшествующего культурно-философского развития восточнославянского региона, и прежде всего духовной культуры Киевской Руси.

Традиционно в истории белорусского Возрождения исследователи выделяют три периода:

1) философская и общественно-политическая мысль раннего Возрождения (первая половина XVI в., т. е. от Ф. Скорины до реформации), период становления ренессансно-гуманистического миропонимания;

2) философская и общественно-политическая мысль зрелого Возрождения (вторая половина XVI в.). В философской культуре этого времени наблюдаются попытки пересмотра традиционных религиозных, философских, социальных концепций, формирование элементов правового сознания, обоснование идей религиозно-философского рационализма, свободомыслия и естественного права (Сымон Будный, Андрей Волан, Михалон Литвин и др.);

3) философская мысль позднего белорусского Возрождения и контрреформации, в хронологическом плане совпадает с философией Нового времени (конец XVI–XVII в.). Центр тяжести перемещается в сферу религиозно-философских и нравственных проблем, а также проблем, связанных с защитой национально-культурной самобытности. Утверждается и получает довольно большое распространение схоластическая философия. Ренессансная гуманистическая мысль перестает доминировать и временно сосуществует со схоластикой. Достигнув своего трагического апогея в философии Казимира Лыщинского, она в конце XVII в. уходит с исторической арены, чтобы позднее возродиться в просветительской философской культуре[400].

Многие представители ренессансного гуманизма были теологически ориентированными мыслителями. Они выступали как реформаторы официальной церковной доктрины, преодолевали теологическое мировоззрение теологическими же средствами. Вместе с тем их взгляды содержат глубокие и самобытные философские идеи. Доминирование религиозно-философской проблематики в их творчестве не исключает светского, собственно философского способа формулировки новых подходов, интерпретаций, попыток взглянуть на традиционные догмы с позиций разума.

Специфической особенностью философии данной эпохи является тенденция к компромиссному решению противоречий традиционных и новых мировоззренческих форм. В соответствии с ренессансно-гуманистической традицией пересматриваются, рационализируются, натурализируются традиционные религиозно-теологические представления о происхождении мира, о соотношении идеального и материального, естественного и сверхъестественного.

В произведениях белорусских мыслителей обосновывается необходимость активного отношения к существующей социальной реальности, расширения границ человеческой свободы в познавательно-творческой, религиозно-церковной, нравственно-этической сферах, доказывается необходимость высвобождения светских знаний из-под опеки церкви и религии, отделения философии от богословия. Обосновывается также необходимость демократизации познавательной деятельности, утверждения авторитета индивидуального разума как в сфере религии, так и в светских знаниях. Борьба за истину рассматривается многими мыслителями не только как гносеологическая проблема, но и как нравственный долг человека.

В этической мысли данного этапа происходит пересмотр смысложизненных ориентации. Обосновывается идея самодостаточности земной жизни, светского предназначения человека, формируется ренессансно-гуманистический идеал личности.

Исходные ренессансно-гуманистические принципы – антропоцентризм, свобода, естественность в социально-политическом мышлении белорусского Возрождения воплотились в теориях естественного права и неотчуждаемых общественно-политических свобод человека, прежде всего права на жизнь и собственность. Довольно распространенными были компромиссные в целом представления, согласно которым история – не только результат Божественной воли, но и арена свободной деятельности. Социальная жизнь предопределена Богом, но это не исключает возможности корректировки ее со стороны человека.

Обратимся к идеям наиболее известных мыслителей данной эпохи. Франциск Скорина (ок. 1490–1551) – знаменитый белорусский первопечатник, мыслитель, гуманист, просветитель и ученый – родился и получил начальное образование в Полоцке. В 1504–1506 гг. Скорина учился на философском факультете Краковского университета, который закончил со степенью бакалавра философии. Позже он получил звание доктора философии. В 1512 г. в Падуанском университете ему была присвоена степень доктора медицины.

Франциск Скорина

При поддержке виленских меценатов Якуба Бабича и Богдана Онкова Скорина создал в Праге первое белорусское издательство. В течение 1517–1519 гг. он прокомментировал и издал 23 книги Библии. Возвратившись на родину, в 1522 г. в Вильно Скорина выпустил несколько текстов на церковнославянском языке под общим названием «Малая подорожная книжица». В 1525 г. он опубликовал «Апостол». Около 1535 г. Скорина оставил Вильно и уехал в Прагу, где работал королевским ботаником. Умер первопечатник в Праге около 1551 г. На один из самых острых мировоззренческих вопросов – создан ли мир Богом или существует вечно – Скорина отвечает в рамках традиционного христианского понимания. Это и понятно: Скорина – глубоко верующий человек. Вместе с тем в самой формулировке ответа видно стремление обращаться к аргументам разума, дабы умом проверить веру. Скорина, в частности, сопоставляет христианское учение о сотворении мира из «ничего» с аристотелевской концепцией вечности и неуничтожимости материи и аристотелевским выводом: «Из ничего и быть ничего не может».

По-новому трактуется белорусским просветителем и процесс познания. По мнению Скорины, в Библии скрыта не только Божественная мудрость, но и мудрость мира и, таким образом, сама Библия представляет собой уникальный источник светских знаний, пособие для изучения «семи свободных искусств». Кроме того, это важное средство нравственного воспитания человека. Не отрицая богопознания, Скорина считал, что усилия человека должны быть направлены на изучение природы, общества и себя самого. Стремление к освобождению мысли из-под власти догматических авторитетов, утверждение активности индивида в процессе познания, уверенность в огромных познавательных возможностях человеческого разума – вот черты, которые свойственны взглядам Скорины. Об этом свидетельствуют его предисловия и послесловия к изданным им книгам.

Касаясь проблем морали, Скорина рассматривает такие вопросы, как предназначение и смысл жизни, духовный мир, человеческое достоинство, происхождение моральных представлений. Он реабилитирует земную жизнь, ориентирует на служение «людям посполитым», отстаивает идею постоянного интеллектуально-морального усовершенствования. В интеллектуальной направленности, в стремлении к самосовершенствованию – залог духовного бессмертия человека, ибо оно обеспечивается служением общему благу.

Идеал Скорины – человек, который соединяет в себе библейскую мудрость и мудрость философскую. Знания – необходимое условие нравственной жизни. Образование, культура показывают человеку путь к индивидуальному и общему благу, являются основой нравственных добродетелей земной жизни. Как и у других гуманистов, у Скорины подлинное благородство человека заключено не в происхождении и даже не в религиозном усердии, а в таких качествах, как интеллект, нравственный облик, способности, благодаря которым человек приносит пользу обществу.

Пытаясь постичь истоки нравственности, Скорина в качестве таковых называет индивидуальный разум и божественное откровение. Вместе с разумом и свободой моральный закон записан в сердце каждого человека. Нравственные принципы укоренены в самой человеческой природе, человек лично отвечает за все свои действия, подлинная нравственность основывается не на ожидании посмертного воздаяния, а на внутреннем разуме, и связана она в первую очередь с бескорыстным служением общему делу.

Скорина – основоположник национально-патриотической традиции в истории белорусской культуры. Для него интересы народа и отечества выше религиозных и конфессиональных притязаний.

Характеристика нравственных представлений Скорины будет неполной, если не затронуть еще одну их составляющую – любовь. Любовь для него есть наивысшая христианская нравственная добродетель, универсальный закон личной и общественной жизни, основа всех других добродетелей. Любовь и справедливость – два главных критерия поведения человека. На основе этих добродетелей должны строиться не только нравственные взаимоотношения между людьми, но и регулирующие эти отношения законы.

Самобытным мыслителем эпохи Возрождения был Сымон Будный (1530–1593). Около 1544 г. Сымон Будный поступил на факультет свободных искусств Краковского университета, где получил основательную гуманитарную подготовку. Позже, вероятно, он обучался и в Базельском протестантском университете. С 1558 г. мыслитель жил в Вильно. Там была написана его первая работа на белорусском языке «Катехизис», в которой излагаются основы кальвинистского учения.

Будный – теолог-реформатор. Выступая против основных догматов ортодоксального католицизма, он поднимался до уровня подлинно философских обобщений, был глубоко убежден в превосходстве разума над верой, трактовал многие библейские чудеса как естественно обусловленные явления, отрицал догмат о триединстве Бога, считая подлинным Богом только «Отца». «Дух» мыслителем преобразовывался в атрибут «Отца», его силу, которая творит божественное сознание и волю. Христос объявлялся человеком, проповедником и пророком, высокоморальной личностью, наделенной за такие добродетели божественной благодатью, способностью совершать чудеса. Бог, таким образом, превращался у Сымона Будного в безличностное, безликое начало, первооснову бытия, творца всего сущего.

Характерная особенность взглядов Будного – отрицание бессмертия индивидуальной человеческой души и реального существования загробного мира. Душа подчинена телесной субстанции и вне ее не существует.

Последователен Будный и в гносеологических вопросах. Он, например, считал, что вера может быть обоснована рациональным способом. Право на истину – такое положение, которое не противоречит ни разуму, ни опыту – признавалось за каждым человеком. Согласно учению Будного, индивидуальный человеческий разум есть важнейшее средство познания. Понятия разума не врожденны, они результат чувственного опыта. Именно последний предшествует рациональным знаниям. Познавательные способности человеческого разума ничем не ограничены. Все истины, даже незыблемые истины Священного писания, должны проверяться разумом. Условие истинного познания – сомнение. Человек ничего не должен принимать на веру. Никакие авторитеты не должны претендовать на окончательную истину, всем людям свойственны ошибки.

Интересными и актуальными являются рассуждения мыслителя об интеллектуальной свободе. Спорящие стороны не должны считать друг друга врагами, предавать своих противников анафеме, находиться во время дискуссии в плену эмоций. Отсутствие интеллектуальной свободы свидетельствует об отсутствии свободы вообще.

Определенный шаг вперед сделан Будным и в вопросах этики. Здесь уместно отметить, что реформационно-гуманистическое движение существенно повлияло на развитие этической мысли в Великом княжестве Литовском. Более ощутимым становится процесс секуляризации моральных представлений, полнее просматриваются их связи с философско-этическими концепциями античности и идеями европейского гуманизма. Одна из наиболее значимых идей в этот период – идея духовно-нравственной свободы человека. Свойственный Будному взгляд на Христа как на выдающегося человека подводил к мысли, что возможность достичь подобного уровня духовного развития потенциально сохраняется за любым смертным, который стремится к нравственному совершенству. В нравственном отношении люди равны, добро или зло не заложены в них от природы, а являются следствием обстоятельств, среды, воспитания.

Более основательное рассмотрение нравственных проблем, равно как социальных и правовых, находим мы у Андрея Волана (1530– 1610) – одного из основателей светского направления в этической и социально-политической мысли Беларуси, идеолога белорусского реформационного движения. Образование Волан получил в университетах Франкфурта-на-Одере и Кенигсберга. Он был секретарем великого князя литовского и короля Польши Сигизмунда II Августа. Андрей Волан – автор около 30 работ.

Исходное утверждение его сочинения «О политической или гражданской свободе» (Краков, 1572) таково: назначение земной жизни в счастье, которое зависит прежде всего от правильного понимания сущности высшего блага. Отдавая приоритет духовным ценностям (разуму, таланту, благородству), Волан не отрицает значения ценностей материальных, одновременно подчеркивая их вспомогательный характер: людей делает счастливыми не само обладание материальными благами, а разумное использование их. Поскольку человек – существо общественное, он не сможет в полной мере пользоваться всеми благами, если они не будут сочетаться со свободой. Свобода предусматривает всеобщее согласие и мир, целостность имущества, безопасность личности. Средством обеспечения всего этого являются законы, основанные на нравственно положительных началах. Их принятие зависит от разумной и мудрой власти. Таким образом, счастье возможно в земной жизни. Оно заключается в мудром и свободном пользовании имеющимися благами, в подчинении материальных интересов высоким устремлениям человеческого духа, в определенных общественных условиях. И все же земное счастье, согласно более поздним произведениям Волана, является вторичным в сравнении с теми благами, которых человек достигает в потусторонней жизни.

Наиболее ярко ренессансно-гуманистическая сущность этики Волана проявляется в его учении о благородстве. Философ не отрицает роли природно-наследственного фактора в духовно-нравственном развитии человека, но рассматривает этот фактор лишь как определенную предпосылку. Главную роль в формировании подлинно благородной личности играют целенаправленная деятельность, постоянное совершенствование интеллектуальных и нравственных качеств, обучение, воспитание, труд. Природные задатки должны быть усовершенствованы, развиты, в противном случае у человека нет никаких оснований претендовать на благородство и добродетель.

Как Франциск Скорина и Сымон Будный, Волан обосновывает идею об определяющем влиянии нравственности на жизнь общества. Отсюда и его рассуждения о нравственном идеале, с которым связываются такие добродетели, как набожность, мудрость, умеренность, справедливость, мужество, щедрость.

Волан не был сторонником социального равенства, однако он выступал за равенство всех граждан, не исключая шляхты с ее привилегиями, перед законом. «Ни один закон, ни одно равенство не допускают, чтобы шляхта имела более прав и власти для подавления чужой свободы, чем она позволяла кому-нибудь другому иметь над собой». Волан возмущался рабским положением крестьян в Речи Посполитой.

Философско-мировоззренческая проблематика рассматриваемой эпохи не исчерпывается воззрениями вышеназванных мыслителей. Серьезные смысложизненные проблемы в той или иной мере затрагивают и многие другие деятели политики и культуры – Николай Гусовский, Лаврентий Зизаний, Стефан Зизаний, Бенеш Будный, Михалон Литвин, Лев Сапега и др.

Необычную для своего времени интерпретацию бытия дает Николай Гусовский (1470? – ок. 1553). В «Песне о зубре» он отвергает все фантастическое и сверхъестественное, реальность событий античной мифологии, народных легенд, веру в кудесников, колдунов: «Видно, повериям каждого народа свойственно все объяснять сверхъестественной силой. Мало в них правды, считаю». Новый взгляд у него и на проблему познания мира. Так, он утверждает, что практический опыт, непосредственное знание жизни, постижение природы должны превалировать над книжной мудростью, опирающейся только на авторитет автора.

Эпоха Возрождения в Беларуси стала временем формирования профессиональной философии. Через схоластику осуществлялась связь с европейской философией предшествующих эпох, усваивались и осмысливались в контексте национального менталитета идеи западноевропейского Возрождения. Вместе с тем складывается тенденция освобождения философии из-под власти теологии. Философия постепенно обретает светский характер и становится все более самостоятельной. Это проявляется в возникновении новых сюжетов, ориентированных на описание и объяснение человека, его душевных и духовных качеств, его возможностей. Одновременно происходят изменения в традиционной теологической тематике. Некоторые философы перестают рассматривать Бога как запредельный по отношению к миру Абсолют, признавая его присутствующей в самом мире субстанцией, которая представляет собой энергийное начало сущего. Белорусские мыслители вводят в свои произведения идеи натуралистического характера, пытаясь объяснить происходящие события и всевозможные явления естественными причинами. Их взглядам присущ рационализм, связанный с уверенностью в больших возможностях человеческого разума. Лейтмотивом философских рассуждений становится гуманизм, утверждающий высокое предназначение человека-творца, способного не только преобразовывать мир, но и вносить в жизнь добро, сохранять свое достоинство, отстаивать справедливость.

Философская мысль Беларуси в XVII – середине XVIII в.

Контрреформация. Духовное развитие Беларуси в XVII–XVIII вв. происходило в противоречивых условиях. С одной стороны, продолжали существовать и развиваться явления, порожденные ренессансно-гуманистической тенденцией; с другой – все отчетливее проявляли себя реалии, свидетельствовавшие об ослаблении реформации и усилении контрреформации, росте влияния католической церкви и распространении полонизации, приостановке процесса секуляризации и движении к абсолютной монополии церкви. Активное распространение католицизма на белорусских землях началось после Кревской унии (1385 г.). С середины XVII в. оно приобрело особенно широкий масштаб. В 1569 г. в Вильно для борьбы с реформацией прибыла первая группа иезуитов – членов католического монашеского ордена «Общество Иисуса», основанного в 1534 г. Игнатием Лойолой. Несмотря на определенные попытки сопротивления со стороны православных и протестантских сил, иезуиты при поддержке центральной власти и местных феодалов на протяжении XVII в. заняли господствующее положение во всех сферах духовной деятельности.

В 1596 г. была принята Брестская церковная уния. По замыслу ее творцов – иезуитов, православного духовенства, местных феодалов уния должна была решить ряд важных исторических задач – в частности, преодолеть хотя бы на региональном уровне раскол христианства на католицизм и православие и освоить достижения западноевропейской культуры. Ставились при этом и социально-политические цели. Деятели белорусской культуры надеялись путем создания национальной церкви укрепить самосознание народа. В то же время Польша стремилась через униатство внедрять в сознание верующих элементы католицизма, продвигая процесс полонизации. Поскольку переход в новое вероисповедание осуществлялся за счет православия, уния поначалу вызвала значительное сопротивление сторонников этой конфессии. Однако Беларуси все же удалось избежать религиозных войн, бушевавших в Западной Европе.

Сложная, внутренне напряженная духовная жизнь белорусского общества того времени обусловила многообразие способов философского осмысления действительности. Исследователи этого периода в качестве основных выделяют следующие направления философии: ренессансно-гуманистическое; схоластизированный аристотелизм эпохи контрреформации; материалистически-атеистическое; эклектическое и научную мысль периода разложения схоластики. Первое из этих направлений продолжало развивать идеи, выдвинутые эпохой Возрождения. Остальные существенно отличались от него, как, впрочем, и друг от друга. Если схоластика связывала философию с уходящей европейской традицией теоретического мышления, то материалистический атеизм и эклектика несли в себе значительные элементы новизны для философской культуры Беларуси.

Схоластическая философия. Процесс становления профессиональной философии приобретает в XVII в. новую динамику благодаря расширению сети учебных заведений, укреплению их материальной базы, появлению собственных традиций учебной и научной работы. Профессиональная философия развивалась то время преимущественно в форме схоластики. Важнейшим центром схоластической мысли стал Виленский университет (отсюда термин «Виленская схоластика»).

В Виленском университете и многих иезуитских коллегиумах преподавался полный курс философии, рассчитанный на три года. Философия изучалась также в средних учебных заведениях других орденов. Стремление унифицировать систему образования привело к тому, что были созданы специальные рекомендации по содержанию курсов.

На протяжении первого года обучения изучалась логика (рациональная философия), второго – физика, третьего – метафизика и моральная философия. Логику необходимо было преподавать по трудам Аристотеля. На произведениях Аристотеля основывались и физика, и метафизика, которая вместе с практической философией (этикой) заключала курс.

Неправильно, однако, думать, будто речь идет о непосредственном изучении сочинений Аристотеля. Преподаватели более обращались к трудам толкователей Стагирита, чем к его произведениям. Но Аристотель почитался как основатель школы и величайший из философов. Высоким авторитетом обладали также Альберт Великий, Фома Аквинский, Дунс Скотт. Однако высшим авторитетом для Виленских схоластов было Священное писание.

Схоласт был типом мыслителя, для которого характерны такие качества, как традиционализм, антииндивидуализм, преклонение перед авторитетами, избегание нового. Схоласты осознавали себя особой корпорацией профессионалов. Сам университетский дух способствовал формированию у преподавателей-схоластов элитарной замкнутости, отрешенности от всего земного.

Утвердившаяся в учебных заведениях Великого княжества Литовского схоластика стала неотъемлемой частью культуры, определяя характер философского процесса и стиль философского мышления, уровень научных знаний и интеллектуальный климат общества. Именно благодаря схоластам в Беларуси впервые появились собственно философские произведения. Схоластика прививала вкус к философствованию, основанному не только на слепой вере в каноны Священного писания, но и на вере в человеческий разум и его способности. Утверждались навыки логического мышления, расширялись теоретические горизонты. В недрах схоластики накапливался тот материал, который со временем разорвал схоластическую оболочку, дал начало новой философии.

Следует иметь в виду и то, что за понятием «схоластика» стоят довольно разнообразные, порой противоречивые духовные явления. С одной стороны, это концепции ортодоксально религиозного характера, не допускающие никаких вольностей, самостоятельности мышления, с другой – в общем отвлеченно-абстрактном массиве рассуждений – мысли актуального, злободневного звучания, способные удивить своей свежестью и оригинальностью даже нашего современника. Именно эти две стороны схоластической философии как целостности участвовали в формировании определенного облика духовной культуры белорусов, литовцев, украинцев того времени.

У целого ряда схоластов наряду с традиционным почтительным отношением к авторитетам складываются свои подходы к преподаванию философии и в смысле системности, и в смысле содержания. Схоластика представляла собой комплекс различных дисциплин и поэтому допускала возможность акцентации внимания философа на той отрасли знания, которая представлялась ему наилучшим воплощением сущности философии. Поэтому, несмотря на обычную унификацию, со временем под влиянием идейных тенденций Возрождения все чаще встречаются попытки решить проблему предмета философии в гуманистическом аспекте, выдвигая на первый план науки о человеке и обществе.

Так, скажем, Л. Залусский начинает свой курс с проблем этики. Конечно, основу курса составляют идеи Аристотеля и его интерпретаторов. Но их пересказ – только повод для высказывания собственных суждений о добродетели, о знаниях, об активном отношении к миру. «Познание многого достойно славы в том случае, когда знания воплощаются в деле; но если ты не совершил того, что мог совершить, то знания твои целиком теряют свое достоинство. Я желаю, чтобы ты был не только мудрым философом, но также и добродетельным человеком». Развивая эвдемонистические идеи Аристотеля, Залусский формулирует и свое собственное представление о счастье: «Людьми мы рождаемся, добрыми мы становимся благодаря познанию добродетельности. И подобно тому, как крепкий человек становится атлетом тогда, когда чаще участвует в борьбе, так и природные свойства добродетельности все больше проявляются в постоянном практическом их усовершенствовании… Никто не становится счастливым без труда, но не всякое действие ведет к счастью».

С конца XVII в. в недрах схоластики возникают новые философские идеи. Со временем схоластика эволюционирует к так называемой эклектической философии. Хотя развитие схоластики сопровождалось утратой ренессансно-гуманистической мыслью ведущего положения в философской культуре Беларуси, тем не менее возрожденческая философская традиция продолжала играть важную роль в жизни общества. Схоластика проявляла себя и в идейной защите национально-культурной и религиозной свободы белорусского народа. Она воплотилась в таком вышедшем из возрожденческой культуры философско-религиозном течении, как социнианство, получила воплощение в творчестве Симеона Полоцкого и выступила как один из источников атеистически-материалистических взглядов Казимира Лыщинского.

Симеон Полоцкий

Симеон Полоцкий (1629–1680) – белорусский писатель, философ-просветитель, педагог, теолог, общественный и церковный деятель, внесший серьезный вклад в развитие русской культуры. Он родился и получил начальное образование в Полоцке, окончил Киев о Мог и лян скую, а затем и Виленскую академию. В 1664 г. Симеон переселился в Москву. С 1667 г. он был учителем царевича Алексея, а после его смерти – царевича Федора и царевны Софьи.

Литературное, богословское и научно-просветительское наследие Симеона Полоцкого многогранно. В его мировоззрении совмещались средневековый ригоризм и ренессансный эстетизм, энциклопедистская ученость гуманиста, европейская неосхоластическая философия и традиции славяно-византийского православия. Традиционная для белорусского мировоззрения ориентация на приоритет общенародных интересов дополнялась ощущением ценности человеческой личности и земного бытия.

Философские взгляды Симеона Полоцкого основывались на христианских духовных ценностях, их гуманистической интерпретации. Они же отражали и противоречия, присущие тому времени. Разграничивая внутреннюю и внешнюю мудрость, религию и науку, просветитель-философ стремился к компромиссу между познанием и верой. В центре его внимания были проблемы человека и его морального облика. Мыслителя интересовало все, что полезно для души человека, духовные ценности он ставил выше материальных.

Философия, этика, эстетика и в целом мировоззрение Симеона Полоцкого антропоцентричны. Человек выступает в нем как мост между материей и духом, природой и Богом, как центр мироздания. «Кого ради солнце день творит, луна со звездами мглу ночную освещает? Ради человека. Кого ради сокровища злата и серебра, и камней честных в недрах земных и бисеры в пучинах водных соблюдаются? Человека для. Паче же и ангелы, честнейшие естества от человека, человеку на службу Богом уставилися», – писал знаменитый полочанин.

Казимир Лыщинский

Атеистический материализм. Крупнейшим представителем атеистического материализма в философской мысли Беларуси второй половины XVII в. является Казимир Лыщинский (1634–1689). Лыщинский родился на Брестчине. Начальное образование получил в местной школе в местечке Лыщицы, потом учился в Брестском иезуитском коллегиуме. В 1658 г. в Кракове Казимир вступил в орден иезуитов. Здесь, а позже в г. Калише он обучался в студии, которая готовила преподавателей для иезуитских школ. В 1666 г.

Лыщинский вышел из ордена, оставил Брест и поселился в своем имении Лыщицы. Здесь он занимался юридической практикой, неоднократно избирался послом от шляхты Брестского воеводства на сеймы в Варшаву. В 1682 г. привилеем короля Яна III Лыщинский был назначен на должность брестского подсудка.

В своем имении Лыщинский открыл школу, где обучал детей шляхты и крестьян письму, счету, преподавал языки и основы наук. Школа была демократической по духу и светской по содержанию. Лыщинский знакомил детей со знаниями о явлениях природы и о законах, которым она подчиняется.

Сам просветитель глубоко знал философию, произведения мыслителей древности и своих современников. Все это нашло отражение в его рукописном сочинении «О несуществовании Бога», написанном на латыни. Часть рукописи была похищена Я. Бжоской, соседом Лыщинского. Он написал донос на автора трактата Виленскому епископу К. Бжостовскому. В 1687 г. суд приговорил Лыщинского к сожжению на костре за атеизм. Однако в связи с протестом шляхты Литовский трибунал отменил это решение. Тем не менее духовенство не успокоилось. В феврале 1689 г. уже на Сеймовом суде в Варшаве был повторно вынесен смертный приговор. 30 марта 1689 г. Казимир Лыщинский был казнен на Старом рынке в Варшаве.

Сегодня трудно судить о том, что представляла собой философская система Лыщинского. Из всего трактата объемом 530 страниц сохранилось лишь 5 фрагментов, в совокупности составляющих менее одной страницы печатного текста. Тем не менее, эти фрагменты и материалы судебных заседаний, а также впечатления современников дают возможность реконструировать названную систему хотя бы в самом общем виде.

Философская основа атеизма Лыщинского – его материалистические представления об окружающем мире. Он признавал существование вечной и бесконечной природы, которая развивается без всякого вмешательства Бога. Что касается Бога, то это творение человеческого разума, плод его фантастических представлений. «Человек – творец Бога, а Бог – не реальное существо, а придуманное, к тому же химерическое, следовательно, Бог и химера – одно и то же». Теологи, по мысли Лыщинского, сами же и опровергают существование Бога, ибо приписывают ему противоречивые свойства. «О богословы, клянемся Вашим Богом, что именно Вы гасите свет разума, крадете солнце у мира и ниспровергаете с Небес Вашего Бога тем, что приписываете ему невозможное, наделяя Бога противоречивыми атрибутами и предикатами». Белорусский мыслитель отрицал тезис о врожденности религиозного чувства и веры. Человеческий разум – решающая сила в определении истинности или ложности различных доктрин, в том числе и Священного писания, и нелепо выглядят попытки свести истины откровения к велению разума: «… мы не находим ни в нас самих, ни в других того веления разума, которое бы укрепляло нас в откровении Божьем». В трактате подвергаются критике также рассуждения о боговдохновенном характере Библии, отвергаются догматы о бессмертии души, загробной жизни, а все то, что верующие называют адом, чистилищем, вечной жизнью, рассматривается как выдумка священнослужителей, используемая в корыстных целях.

Этические представления Лыщинского основывались на его онтологических представлениях. Религия – обман. Этот обман вдвойне циничен, если иметь в виду, что часто сами служители церкви не верят в Бога. Поскольку религия является преднамеренным обманом, она не может служить основанием человеческой нравственности. «Церковники обманывают простой люд, пугая его адом, как отец пугает плохих детей розгой, чтобы удержать их от нежелательных поступков». Взамен Лыщинский предлагает свою атеистическую концепцию морали: разум и нравственный мир человека имеют естественное происхождение. Во Вселенной мы не находим высшего разума: духовность и разум – исключительные атрибуты человека, моральные понятия – результат его познания и самопознания.

В рассуждениях Лыщинского хорошо видно стремление продемонстрировать социальную, политическую роль веры в Бога. Он утверждает, что религия создана людьми неверующими. Набожность придумана людьми жаждущими, чтобы им поклонялись, как Богу. Страх перед Богом навеян теми, кто его не боится, чтобы боялись их. Более того, философ подчеркивает парадоксальность ситуации, когда попытки утверждения идей атеизма в среде порабощенных и неграмотных масс встречают сопротивление со стороны последних.

Атеистические взгляды Лыщинского – вершина позднеренессансной рационалистической критики религии в Речи Посполитой. Лыщинский первым в истории атеизма употребил выражение «мы, атеисты», поднялся до критики религии как целостной системы. В этом смысле он не только опередил своих современников, но и во многом предвосхитил идеи французских просветителей.

Философские воззрения эклектиков. Середина XVIII в. в Беларуси – время распада схоластики и становления новой философии. Мысль этого периода формируется под влиянием не только определенных социальных сдвигов, связанных с зарождением элементов капиталистического уклада и индустриального производства, но и прогресса научных знаний. Выразителями антисхоластических и природно-научных тенденций стали философы-эклектики Антон Скарульский (1726 1786), Бенедикт Добшевич (1722 1794), Казимир Нарбут (1738–1807).

Их мировоззрение называют эклектическим, так как в их произведениях речь идет не о создании некоей новой картины мира, а о трансформации научных и мировоззренческих принципов античности, Средневековья и Нового времени.

Философия эклектиков – это попытка с учетом изменившейся исторической обстановки наполнить прежнюю мировоззренческую традицию новым содержанием без резкого разрыва со старыми представлениями. Благодаря эклектикам в середине XVIII в. происходит отказ от многих положений средневековой традиции и обращение к европейской философии Нового времени. В их работах впервые освещен ряд важных мировоззренческих проблем, и, несмотря на половинчатый характер предлагаемых решений, обращение к этим проблемам способствовало формированию нового мировоззрения.

В философской эклектике нет присущей схоластике догматичности, однозначности, безапелляционности, есть внутреннее развитие, колебания, противоречия, попытки самостоятельно истолковать явления и факты. В ней намечается слияние естествознания, ориентированного на повседневные запросы и нужды, и философии.

Значительное влияние на развитие этого направления оказали идеи Коперника, Декарта, Гассенди, Ньютона, Локка, Лейбница. В то же время сами эклектики подчеркивают, что они не принимают целиком ни одной из философских систем. «Мы, – замечал С. Шадурский[401], – принадлежим к школе философов-эклектиков, потому что не придерживаемся ни одной из полных систем….Система Ньютона не представляется нам приемлемой, пока ее сторонники более ясно не объяснят свою пресловутую силу притяжения; не удовлетворяет нас рассмотрение эпикурейцами неделимых атомов с их мельчайшими пылинками. Не можем мы легко согласиться и со всем, что постулировано самим Картезием. Ясно не понимаем мы монад Лейбница, почему они образуются сами по себе и каким образом эта их мастерская мира строится; от периодической системы, отстаивающей абсолютные акциденции, скрытые качества, боязнь пустоты и материальные субстанционные формы (которые, однако, не являются материей), мы отпали давно… Удивляет нас, что она столько веков вплоть до времени Картезия господствовала в университетах».

Преодоление схоластики начинается с усвоения достижений философии и науки Нового времени. Философов Беларуси все более интересует, какого рода знанием является новая наука, как она согласуется с теоретическими основами средневековой философии. Обращение к идеям метафизики XVII в. позволяет им иначе взглянуть на традиционные теологические представления. В первую очередь переосмысливается идея Бога. Бог-творец, который постоянно вмешивается во все, что происходит, превращается в Бога-механика, который дал первый толчок, привел в движение мир-машину, в котором все происходит по установленным законам.

В эклектической философии метафизика включает в себя онтологию, этиологию (учение о причинности), природную теологию и психологию. Иногда выделяется еще космология.

Шадурский Станислав (1726–1789) – белорусский и польский философ.

В онтологии основное внимание уделяется понятию бытия, его видов, общих свойств. В произведениях Шадурского, Добшевича, Нарбута бытие трактуется не как вещь или совокупность вещей, а как некая объективная сущность, свойственная всем вещам. Или, иначе, бытие – это наиболее общее понятие, которое охватывает все, что существует реально. Основным элементом бытия считается способность к существованию.

В эклектике намечается тенденция к упрощению причинности. Учение о причинности излагается в форме, близкой к учению Аристотеля в интерпретации средневековой философии. Первопричиной является Бог, из нее через вторичные причины выводятся все причинно-следственные связи. Но, отдавая дань тенденциям Нового времени, в которых явно происходит стремление сузить сферу действия Бога, Добшевич и Шадурский считают, что для объяснения естественных явлений нет необходимости прибегать к первопричине, ибо все обнаруживается только через вторичные (естественные) причины.

Одной из центральных проблем натуралистической теологии и психологии становится проблема человеческой души. Душа – особая субстанция, взаимодействующая с телом в соответствии с системой «физического воздействия», объявлявшей тело и душу взаимозависимыми. Она уже в значительной мере связывается с материальными факторами, особенно с мозгом, который считается ее вместилищем. Она не слита со всем телом, как в схоластической философии. Человеческое тело, как и все органические тела, – это машина, первоначально созданная Богом. Единственное отличие человека от животных – способность к мышлению – является атрибутом духовной субстанции. Жизнь – естественное явление, носящее одинаковый характер у растений, животных, человека. Появляется тенденция рассматривать человека как высшее животное, отличие которого от остальных заключается в обладании бессмертной душой как воплощением разума. Иными словами, во всех проявлениях, кроме души, в полном соответствии с философией Нового времени человек оказывается у эклектиков животным, а животное – механизмом.

В гносеологии эклектиков высоко ценится сомнение. Нельзя отстаивать свои убеждения, если они вступают в противоречие с разумом, а авторитет отцов церкви, хотя он и остается незыблемым, не обязателен для рассуждения о чисто философских проблемах. Без сомнения, подлинное познание вещей вряд ли когда-либо будет осуществлено. Сомнение как методологическая установка безоговорочно принимается Добшевичем и Нарбутом.

Начинает проявляться тенденция к сочетанию элементов эклектизма и рационализма. Проблема чувственного и рационального в процессе познания, пожалуй, наиболее последовательно решается Шадурским. «Жонглируют словами, – пишет он, – а не философствуют те философы, которые не обращаются к самой природе, занимаются сухими и бесплодными рассуждениями и решают проблему чувственного мира исключительно метафизическими способами; с другой стороны, нужно назвать ремесленниками в физике тех, кто, оперируя сведениями о явлениях природы, взятыми в научных сочинениях, очень легко и суеверно доверяют этим сведениям, не желают ни сами их исследовать, ни другим через опыт показать… Цель в том, чтобы выявить условия, при которых опыт не обманывает разум, а разум не вводит в заблуждение опыт».

Огромное внимание уделяется философами-эклектиками проблеме истины и ее критерию. Признается существование целого спектра истин: логическая, метафизическая, физическая, моральная. Критерий истины – очевидность. При этом, как и Лейбниц, белорусские эклектики признают очевидность трех видов: рациональную, чувственную, моральную. Намечается переход и к идее конкретности истины. И данные чувств, и идеи разума истинны только в свойственных для них сферах и при соблюдении определенных правил.

Влияние философии Нового времени отразили и логические представления эклектиков. К трем традиционным частям логики (понятие, суждение, умозаключение) добавляется проблема метода. В качестве основных признаются аналитический и синтетический методы (содержание последнего близко к индукции).

Таким образом, гносеологические представления эклектиков – это совмещение элементов рационализма, эмпиризма, схоластики, в котором, однако, отчетливо проявляется стремление к отказу от схоластических авторитетов, от теории врожденных идей и интуитивного познания. Сама теория познания становится все более антропоцентричной.

Философия Нового времени оказала значительное влияние на космологическое знание, физические и биологические представления философов-эклектиков. Это нашло конкретное выражение в признании гелиоцентризма, атомизма, всеобщего значения законов механики. Шадурский в своей физике ставит и пробует решить ряд важных философских проблем, обращает внимание на недостатки систем Эпикура, Гассенди и др. Не во всем его удовлетворяет и учение Декарта, но все же в космологии он сторонник декартовского варианта теории Коперника.

Существенное влияние оказала новая философия на естественнонаучные взгляды Добшевича. Он одним из первых признал теорию Коперника и идеи атомизма. Вместе с тем именно в космологических представлениях наиболее заметны противоречия в его рассуждениях, непоследовательность, эклектизм. Рассматривая вслед за Ньютоном в качестве критериев научности всеобщность, простоту, соответствие природным законам движения, Добшевич не забывает и о текстах Библии, о запретах церкви.

При обсуждении понятий материи и формы Добшевич фактически отказывается от схоластической трактовки и принимает атомизм. Соглашаясь в целом с физикой Аристотеля, он вводит в нее представление о корпускулярном строении материи. Атомизм в его трудах является «общим принципом» объяснения природных процессов, необходимой рабочей гипотезой исследования. В соответствии с атомизмом философ отстаивает и учение о форме как определенном расположении атомов и корпускул.

На идеях Коперника, Галилея, Кеплера основываются рассуждения о Вселенной К. Нарбута. Но если его предшественники признавали учение Коперника в качестве гипотезы, то Нарбут в самом начале 70-х гг. XVIII в. прямо заявил о признании гелиоцентризма в качестве научной истины. «Расположение планет, – писал он, – и их обращение, предложенное Птолемеем вместе с таким же учением Тихо, как такое, которое противоречит законам механики и доказательствам физики, мы отрицаем… Мы же доказываем, что наука (система) Коперника очень хорошо согласуется с законами физики и астрономическими наблюдениями»*. Нарбутом отстаивается мысль о необходимости отделения философии от теологии. По его убеждению, философия определяет многое из того, что спрятано от повседневного сознания, а именно – причины вещей.

Нарбута живо интересуют также проблемы общества. В рассуждениях мыслителя о нравах и политике чувствуется хорошее знание им идей, связанных с широко распространенной тогда в Европе концепцией естественного права. С естественным правом связывает Нарбут все обязанности, затрагивающие как общество в целом, так и отдельные его элементы, показывает ошибочность отдельных суждений современников относительно этой проблемы: «Если мы рассматриваем природу человека, мы не должны рассматривать ее вне общества, и только тогда исследовать природное право, только тогда применять его к обществу вообще и ко всякому коллективу в частности». Иначе говоря, рассуждая о природном праве, не следует забывать, что человек не только природное, но и социальное существо, и «считать, что человек может быть воспитанным без всякой помощи, означает не что иное, как фанатизм»**.

С рассуждениями о природном праве у Нарбута тесно связываются идеи правового общества: «Мы доказываем, что счастье человеческого общества зависит от точного соблюдения законов в соответствии с разными видами руководства, послушания и заботы о безопасности Верховной власти. Мы ясно показываем, что это обязывает нас соблюдать природное право, так как без соблюдения законов и подчинения Верховной власти ни одно человеческое общество не только быть счастливым, но вообще даже долго существовать не может»[402].

Таким образом, в философской мысли Беларуси середины XVIII в. происходит столкновение двух миропониманий. Средневеково-теологическая картина мира постепенно вытесняется естественнонаучной. В эклектике проявилось стремление к освобождению философского и научного мышления от догм, к осмыслению духовного наследия предшествующих эпох. Прогрессивное значение тенденций, обозначившихся в философской мысли и жизни Беларуси в середине XVIII в., заключается в том, что они явились исторически обусловленным и закономерным этапом развития духовной культуры страны, этапом, который подготовил почву для философии Просвещения.

Философия Просвещения

Дальнейшее развитие антисхоластических взглядов, усиление позиций науки, особенно естествознания, влияние зарубежной просветительской мысли явились важнейшими факторами, обусловившими переход к философии Просвещения.

Своеобразие Просвещения в Беларуси обусловлено спецификой социально-экономических и политических отношений, положением различных классов и социальных групп, национальными и конфессиональными проблемами. По времени оно охватывает вторую половину XVIII – начало XIX в. Белорусское Просвещение лежит на стыке польского и русского культурно-цивилизационных процессов. И хотя это не значит, что его специфика сводится к этим двум национальным факторам, игнорировать данное обстоятельство тоже нельзя. Иначе говоря, мы должны учитывать влияние идей польского Просвещения, антифеодального и антиклерикального по своему духу, особенно в период французской буржуазной революции. Эти идеи нашли отражение, в частности, в Конституции 1791 г. Философия польского Просвещения проявилась в произведениях Г. Коллонтая, Я. и Е. Снядецких. Прогрессивная польская философия

оказала существенное влияние на просветителей Беларуси. Это тем более бесспорно, что деятельность некоторых польских просветителей непосредственно связана с историей нашей страны. Например, Ян Снядецкий долгое время был ректором Виленского университета.

После раздела Речи Посполитой и перехода белорусских земель под власть Российской империи усиливается влияние идей русских просветителей: А.Н. Радищева, Я.П. Козельского и др. Проявляется интерес образованных людей России к жизни, культуре, языку белорусов. В этом плане много было сделано такими учеными, стоявшими на позициях Просвещения, как И. Лепехин и В. Севергин.

Раннее Просвещение. Мировоззренческие идеи естествоиспытателей. Возникшее в середине XVIII в. последовательно антисхоластическое направление в белорусской философии принципиально отрицало возможность каких бы то ни было компромиссов между схоластикой и новой философией. Эта позиция наиболее полно проявилась в произведении А. Вернея «О предмете логики», вышедшем в Вильно в 1764 г. Верней решительно выступил как против схоластики, так и против теории врожденных идей Декарта. Он опирался на сенсуализм, а высшим авторитетом в философии считал Дж. Локка. Как и Локк, Верней полагал, что никаких врожденных идей не существует, что душа есть «чистая доска», и все необходимо выводить из чувственного опыта. В то же время он не отрицал и важной роли мышления.

Насколько глубоко проникла антисхоластическая мысль в философию, свидетельствуют и так называемые «Гродненские трактаты» – в частности, «Лекции по элементарной философии» профессора философии из Гродно И. Стирпейко. Здесь помимо других вопросов рассматриваются методы изучения материи. Один из них идет от познания отдельных предметов и явлений к общим законам, другой – метод a priori – от общих положений к исключениям, деталям и частностям. Создатели этих методов – Ньютон и Декарт. Сам Стирпейко предпочитал ньютоновский метод.

Развитие мировой философской мысли нашло своеобразное отражение в творчестве многих белорусских естествоиспытателей эпохи Просвещения, в первую очередь тех, чья деятельность была связана с Виленским университетом. В самом университете к описываемому моменту тоже произошли существенные изменения. Реформами Комиссии народного образования (Эдукационной комиссии) естественные науки были отделены от философии и теологии. Появились условия для научных исследований. Возникла специализация: на смену ученым-философам, занимавшимся изучением естествознания в целом, пришли представители отдельных научных дисциплин. Все это, несомненно, положительно сказалось на состоянии естествознания в университетах, однако Эдукационная комиссия практически ничего не сделала для развития философии. Исключив философию из учебных программ, Эдукационная комиссия за время своей деятельности (около 30 лет) не позаботилась о подготовке преподавателей и издании учебников по этой дисциплине. В Виленском университете в то время не было ни кафедры, ни лекций по философии (только в средних школах преподавалась логика). Лишь в начале XIX в. возобновились прерванные на десятилетия занятия, вспыхнул интерес к немецкой классической философии. Тем не менее очевидный прогресс в изучении естественных наук сыграл свою роль и в развитии философии: на почве передового естествознания рождались представления, свидетельствовавшие о прогрессивной направленности изысканий ученых университета Ж. Жилибера, Г. Форстера, М. Почобута, Я. Снядецкого,

С. Биссиса, И. Брете, Б. Юндила и др. Видный биолог своего времени Ж. Жилибер стремился дать материалистическое объяснение жизни растений, утверждал, что их рост, питание и размножение – это самодостаточные природные процессы. Подобные идеи высказывал в Виленском университете и Г. Форстер, один из ведущих биологов XVIII в. Он утверждал, что только изучение законов природы может объяснить явления органической жизни. Идеи материализма и гуманизма пробивали себе дорогу и в области медицины. Примером может служить деятельность И. Брете, который вопреки религиозным представлениям о болезнях как о божественном наказании утверждал, что заболевания связаны с определенными естественными причинами. Славную страницу в историю науки вписал М. Почобут-Одляницкий, уроженец Гродненщины. Научно-исследовательская работа М. Почобута свидетельствует о том, что он стоял на уровне современной ему науки, принимал прогрессивные астрономические идеи Коперника. Отметим, что с 80-х гг. XVIII в. гелиоцентрическая система Коперника окончательно утверждается в учебных заведениях, научной и публицистической литературе Беларуси, входит в программы школ. Взгляды Почобута проникнуты верой в позитивные способности человека; тайны мироздания, по его мнению, могут быть раскрыты общими усилиями людей.

Гипотеза английского астронома Гершеля о множестве миров, о том, что туманности могут представлять собой нечто наподобие Солнечной системы, не вызывает у астронома удивления, как и рассуждения по поводу движения Солнечной системы относительно других миров.

Почобут много внимания уделял развитию просвещения в родном крае, популяризации математических и астрономических знаний, вычислению неизвестных в то время географических координат многих населенных пунктов Беларуси.

Как ректор Виленского университета, он принимал участие в деятельности Комиссии народного образования, в осуществлении мер по совершенствованию учебного процесса и воспитания студентов, добился победы над сторонниками реорганизации Виленского университета в Народный лицей, организовал в университете два отделения – физическое и моральное, открыл четырехлетнюю школу подготовки учителей.

Философские взгляды Я, Снядецкого. Исследования Почобута-Одляницкого были продолжены Яном Снядецким (1756–1830).

Ян Снядецкий – астроном, математик, философ-просветитель – родился в Польше.

Ян Снядецкий

Учился он в Краковской академии, в университетах Геттингена, Лейдена, Утрехта и Парижа. Снядецкий руководил кафедрами астрономии и математики в Главной школе в Кракове, был активным членом Комиссии народного образования, одним из организаторов Астрономической школы в Вильно.

В 1806–1822 гг. Снядецкий одновременно директор обсерватории и ректор Виленского университета.

В теории познания Снядецкий стоял на позициях материалистического сенсуализма, постоянно подчеркивал связь математических абстракций с объективной реальностью. Наука, точное знание развенчивают суеверия. Однако все еще находятся люди, которые предпочитают слепо верить, а не рассуждать. Тем самым они лишают себя прекрасной возможности постичь истинную природу явлений. С самого начала Снядецкий придерживался учения Коперника, написал о нем монографию, в которой подробно осветил состояние астрономии до Коперника, описал жизнь великого астронома, его поиски и борьбу вокруг его наследия.

Снядецкий был ученым-энциклопедистом, просветителем, философом в широком смысле этого слова. Глубокое знание греческой и римской литературы, а также западноевропейской философии позволило Снядецкому блестяще исследовать проблему происхождения и значения философского знания. Он раскрыл многоплановость и емкость понятия «философия», напомнив современникам о том, что еще со времен Аристотеля к философии относятся науки умственные, физические и нравственные – логика, метафизика и этика. На философских факультетах университетов, кроме этих наук, преподавали еще математику.

По мнению Снядецкого, каждая естественная наука должна включать в себя философию в качестве наиболее общих выводов из собственных исследований. Однако философия не сводится только к обобщению естественнонаучных данных, она связана с определением места и предназначения человека в мире, с его правами и обязанностями. Определяя предмет философии, Снядецкий утверждает: философия – наука абстрактная, однако она не оторвана от конкретного мира, от конкретных исследований. Всякие априорные схемы – это не подлинная философия, а ненужная метафизика. Философия имеет право на самостоятельное существование, она выполняет важнейшую мировоззренческую функцию.

Уделяя особое внимание взаимосвязи естествознания и философии, Снядецкий видел задачи подлинной философии в умелом сочетании данных частных наук и общего взгляда на мир. Философ должен основательно изучать все науки и на этой основе разрабатывать общее и упорядоченное представление о мироздании в целом.

Значительный интерес представляют взгляды Снядецкого на процесс познания. Источником познания выступает чувство, ощущение, проявляющееся через зрение, слух, вкус, обоняние и осязание. Предметы воздействуют на наши органы чувств, что ведет к возникновению ощущений. Нервы являются органами ощущения и мышления; каждому духовному явлению соответствует определенное движение и изменение в нервной системе, каждое изменение в нервной системе влечет за собой изменения в ощущении и мышлении.

Способность человека к ощущению философ анализировал очень детально и всесторонне, используя достижения различных областей научного знания, опираясь на данные современных ему физиологии и психологии. Он утверждал, что имеются различия в ощущениях животных, детей и взрослых, что чувства ребенка как бы спрятаны во мгле и мраке, которые с годами развеиваются. К старости чувства угасают, вместе с ними теряется способность понимания и мышления, увядает память.

Снядецкий признавал, что познание складывается из двух основных ступеней, первая из которых – чувственное познание. Но он не был безоглядным сторонником сенсуалистов, по мнению которых нет ничего в разуме, чего бы изначально не было в чувствах, не соглашался с концепцией чистого эмпиризма, критиковал концепцию исчезновения мышления в чувствах, свойственную Гельвецию. Философ ближе к Дидро, который отмечал, что мыслить – не значит ощущать. Как и Дидро, Снядецкий выступал против недооценки роли абстрактного мышления, дедукции. Абстрактное мышление – мощное средство познания действительности. Абстракции необходимы в повседневной жизни и являются обязательным условием науки.

Решительно отвергал Снядецкий учение о врожденных идеях. Все рассуждения подобного рода, по его мысли, мираж, который не согласуется с человеческой природой и с простым тезисом: то, что может быть приобретенным, не может быть врожденным.

Снядецкий затрагивал также проблему теории и практики. Согласно его точке зрения, теоретические построения, которые не проверены опытом, практикой, схоластические, нежизненные. Им сделаны определенные шаги и в методологии. Философ придавал исключительное значение индукции. В то же время он сделал правильный вывод о неразрывной связи между индукцией и дедукцией в научном познании. Значение анализа и синтеза ученый исследовал сначала в математике, затем пришел к некоторым философским обобщениям. Он полагал, что правильное сочетание анализа и синтеза – путь к развитию любой науки.

Оценка трансцендентального идеализма Канта – один из важнейших разделов философии Снядецкого. Возможно, философ не во всем прав, но его позиция важна и интересна. Дело в том, что в конце XVIII – начале XIX в. в Польше и Беларуси философские сочинения Канта нередко интерпретировались в духе борьбы с идеями Просвещения, сенсуализмом, эмпиризмом.

Снядецкий также выступил против некоторых кантовских идей. Он указал на четыре ошибочных, по его мнению, положения Канта. Первое заключается в том, что Кант с недоверием относится к данным, полученным при помощи человеческих чувств. Вторая ошибка Канта в том, что он рассматривает душу, которая мыслит, но лишена ощущений. По Снядецкому, это нечеловеческая душа, ибо каждый знает, что человек, лишенный какого-либо органа чувств, не может иметь никакого представления о вещи, познаваемой при помощи соответствующего чувства. Третье ошибочное положение – априоризм. Снядецкий как математик не соглашался с тем, что априорные математические формулы базируются исключительно на априорности времени и пространства. И наконец, Снядецкий критикует Канта (четвертый недостаток) за усложнение философской терминологии и структуры философского знания.

Отметив некоторые действительно слабые места в теории Канта, Снядецкий вместе с тем недооценил новаторский дух его философии, в частности мысль немецкого философа о субъективной форме познания и продуктивную идею об активной роли субъекта в процессе постижения явлений.

Философ Аниол Довгирд (1776–1835) родился в имении Юрковщина Мстиславского уезда, учился в школе иезуитов в Мстиславле, в школе пиаров в Дубровне. После учебы в Виленской академии Довгирд преподавал в пиарских училищах Лиды, Витебска, Щучина, Любетова и др. С 1818 г. он читал в Виленском университете лекции по логике и психологии, позже вел полный курс теоретической и практической философии.

Довгирд стремился к созданию объективно-рациональной картины мира. Парадоксальным образом он пытался в то же время найти в ней место Богу. По существу, философ склонялся к механистическим представлениям, придерживался так называемой «философии здравого смысла». С позиций этой философии Довгирд критикует кантианство, противопоставляет ему концепцию здравого рассудка, опирающуюся на сенсуализм, на эмпирическую психологию и особенно на механистическую картину мира. Философ верил в цивилизационную и гуманистическую роль точных наук и техники. Квинтэссенция его философии – стремление постичь сущность бытия материальных предметов, понять принципы строения Вселенной. Придерживаясь идей христианской философии в ее основе, в деталях, в аргументации, Довгирд примыкает к корифеям натурализма, материализма и сенсуализма. Объективное происхождение времени, пространства материальных субстанций для Довгирда естественно и неоспоримо. Их бытие носит естественный характер, им соответствуют наши понятия. Существует закон самого мира и познания: то, что человек воспринимает как объективное, на самом деле таковым и является, ибо так устроены мир и человеческое познание, человеческий разум. Подтверждение этому дается человеческой практикой и наукой. Философии здравого рассудка Довгирд придерживается в различных вопросах: в метафизике, логике, моральной философии, историко-философских воззрениях. В целом ему первым в Беларуси удалось разработать принципы и методологию философии здравого рассудка.

Дух Просвещения проявляется во многих теоретических построениях Довгирда, в том числе и в его моральной философии, где хорошо просматриваются эвдемонизм и просветительская этика. Основная цель морали, по Довгирду, – стремление людей к счастью. Это главная причина их поведения. Основа морали должна удовлетворять четырем требованиям: быть самодостаточной, не вытекать из правил более высокого порядка; быть точной, т. е. являться источником всех остальных правил; быть ясной, т. е. давать человеку безусловный критерий, позволяющий отличать благочестивые деяния от неблагочестивых; быть легкой, т. е. легко применимой в конкретных случаях.

Условие действительно морального акта – единство совести и глубоких знаний, единство личного и общечеловеческого, добровольности и нравственности. Потому нравственности надо учить с детства, объяснять связи морали с жизнью в обществе.

Социологические представления. Человек. Право. Мораль. В последней трети XVIII в. в Беларуси появляются сторонники использования философии Просвещения и при решении общественно-политических проблем. Основными чертами прогрессивной философии данного периода становятся гуманизм, отрицание провиденциона-лизма, осуждение деспотизма. Тесно переплетаются антикрепостнические и национально-освободительные тенденции. Появляются произведения, в которых излагаются социально-политические идеи Нового времени, связанные с теорией естественного права. Важной особенностью человека в них признается стремление к счастью. Характерным в этом отношении является произведение Т. Млоцкого «Свидетельство из истоков естественного права» (Вильно, 1779).

Естественным правом Млоцкий считал все то, что предписывает людям их разум для надежного и уверенного движения к счастью. Наука о естественном праве предусматривает сохранение и функционирование справедливых порядков в обществе. Поэтому право народов, общественное право, гражданское право, церковное право – все это право естественное.

На позициях Просвещения стоял известный общественный и политический деятель, публицист, поэт Иоахим Хрептович (1729–1812), с 1793 г. канцлер Великого княжества Литовского, организатор и видный деятель Эдукационной комиссии. Мир, согласно его мнению, есть порядок, который поддерживается законами – природными и моральными. Чем ближе законы к естественному праву, тем они справедливее. Принципы человеческой нравственности должны соответствовать общим законам природы, то же характерно и для прав человека. В противном случае человек становится изгоем, тогда от него нет пользы обществу. «Какие может человек иметь обязанности, если он не имеет прав?» – справедливо ставит вопрос Хрептович.

В хронологических рамках рассматриваемой эпохи создана и первая белорусская социальная утопия. Ее автор Иосиф Михайлович Еленский (1756–1813), уроженец Литвы, окончил Гродненскую землемерную школу Тизенгауза, работал писарем, бухгалтером, сплавщиком леса, землемером на Мозырщине и Полоччине. С 1780-х гг. Еленский часто бывал в Петербурге, где в 1794 г. был арестован. Под именем Алексея он был сослан в Соловецкий монастырь, из которого вышел в 1801 г. Наиболее значительное произведение Еленского «Благовест к Иерархию Российскому», где он критиковал крепостничество и призывал упразднить эту систему отношений. Мыслитель рассматривал народ как творца всех богатств и материальных ценностей: «Вашим трудом дома и дворцы построены, города и крепости укреплены, ваша сила врага из отчизны вытеснила, победу одержала, вашим трудом все сытопузы кормятся». Высказывая идею коммунистического общественного устройства, он предлагал создать объединения, где все основные средства и результаты труда принадлежали бы труженикам, а финансы, монетные дворы, мануфактуры были бы общенародной собственностью. Органы управления, суды и совет старейшин предлагалось избирать общенародно, прямым голосованием. Преимущество на выборах должно отдаваться мудрым и честным людям. Законы должны быть простыми, ясными, их количество нуждается в строгом ограничении, чтобы их легко понимал всякий гражданин. Еленский верил в объединение народов в рамках Российского государства, где все будут жить в совместном труде и взаимном уважении, откажутся от различных официально признанных вероисповеданий в пользу единых раннехристианских идеалов. Религиозные убеждения он пытался совместить с просветительско-демократическими принципами: рациональным политическим устройством, ведущей ролью просвещения, постоянным ростом общественного производства и благосостояния народа, духовным совершенствованием человека.

Философия Просвещения явилась своеобразным идейным мостом между несколькими поколениями передовых людей Беларуси. Она объединяла свободомыслие XVIII в. со взглядами дворянских революционеров и революционеров-демократов XIX в. Серьезные усилия, направленные на разработку и распространение идей Просвещения, предпринимались различными общественными организациями. Видное место в истории белорусского Просвещения принадлежит обществу филоматов, созданному в 1817 г. студентами Виленского университета. Его учредителями были Ю. Ежовский, О. Петрашкевич, Т. Зан, А. Мицкевич.

Филоматы высоко ценили философию Нового времени, с глубоким уважением относились к западным просветителям – Вольтеру, Руссо, Кондильяку, к своим учителям – братьям Снядецким, Боровскому, Словацкому. Вначале филоматы ограничивались культурнопросветительскими задачами. Но по мере наступления идеологической реакции они воспитывали, развивали в себе активную гражданскую позицию, разрабатывали программу, важным пунктом которой было требование национальной независимости народов и уничтожения крепостничества, несовместимого с естественным правом и здравым рассудком. Поиски путей социального освобождения приблизили филоматов к изучению истории родного края, верований, обычаев и устного народного творчества белорусского народа. Деятельность филоматов не замыкалась в рамках господствовавшей в Виленском университете официальной системы взглядов, они обращались к немецкой классической философии, особенно к философии Канта. Этому способствовало, пожалуй, и то обстоятельство, что преподавание философии Канта, Шеллинга, Фихте в Виленском университете было запрещено царским правительством. Запрещение справедливо рассматривалось филоматами как ущемление свободы мысли, и ответной реакцией на него стал интерес к Канту.

Не случайно на заседаниях общества практиковалось чтение рефератов, в том числе по кантовской философии. Лучше всех с философией Канта был знаком Ю. Ежовский, который, изучая Канта, надеялся найти ответы на вопросы о месте человека в мире, о его способностях и предназначении. Именно под влиянием Канта Ежовский порывает с просветительскими представлениями о золотом веке естественного состояния.

Таким образом, филоматы, осознавая недостаточность и ограниченность мировоззренческих идей виленских просветителей с их преимущественной ориентацией на естествознание, стремились выйти за пределы господствовавших тогда механистических представлений, опереться на достижения немецкой классической философии в процессе выработки своих взглядов на социальную действительность.

Распространение просветительских идей в Беларуси способствовало критическому переосмыслению истории, пробуждало интерес к поиску оптимальных моделей социального устройства. Формируется доверие к человеку, способному самостоятельно обустраивать свою жизнь. Высокую ценность приобретает разумно упорядоченная деятельность, а идеал духовности видится в научном знании. Справедливая организация общества понимается как система социальных отношений, основанная на верховенстве закона. Идеи прогресса, исторического оптимизма, свободы, братства народов, неприятие деспотизма и религиозного фанатизма, уважение к человеку труда – таковы важнейшие элементы мировоззрения белорусских просветителей.

В то же время для белорусского Просвещения характерны преувеличение роли разума в жизнедеятельности людей и недооценка иных слагаемых духовности. Этим объясняется и характерная для периода Просвещения популярность утопических идей, предлагающих односторонне рационалистические схемы решения сложных социальных проблем, не учитывающих ни механизмов самоорганизации общества, ни сложности внутреннего мира личности.

Поиски новой социально-философской парадигмы

На развитие философской мысли Беларуси в 30-50-е гг. XIX в. серьезное воздействие начала оказывать смена социально-культурных ориентиров, вызванная присоединением к России. Хотя в духовной жизни общества еще велико было влияние польской культуры, все заметнее становилось притяжение православно-русского цивилизационного центра. Сложилась историческая ситуация реального взаимодействия трех славянских культур – белорусской, польской и русской. Видимо, этим объясняется довольно редкий в мировой практике случай одновременного использования одним народом трех литературных языков.

В политической жизни России того времени господствовал самодержавно-абсолютистский режим, а в экономике сохранялись феодально-крепостнические порядки. Государство жестко контролировало духовную жизнь общества, в том числе и философию. Весьма показателен запрет на преподавание философии, наложенный в 1850 г. министром народного просвещения Ширинским-Шихматовым и действовавший в течение десяти лет. В 1832 г. был закрыт Виленский университет, в 1838 г. – Медико-хирургическая академия, а в 1864 г. – Гори-Горецкий земледельческий институт. Подобные действия стали большим препятствием для развития профессиональной философии.

В этих условиях задачу выявления и анализа фундаментальных оснований бытия человека в мире берет на себя литература. Философская мысль пытается в художественной форме или в жанре публицистики обосновать модель оптимальных отношений между индивидом и обществом, наметить траекторию движения человечества в историческом времени, выявить истоки и мотивы социальных действий людей. В литературе популярными становятся сюжеты о прошлом и настоящем белорусского народа, делаются попытки предугадать его будущее. Знаковыми для этого времени оказываются такие произведения, как поэма «Пан Тадеуш» А. Мицкевича (1798–1855), «Шляхтич Завальня, или Беларусь в фантастических рассказах» Я. Борщевского (1794–1851), комедия «Пинская шляхта» В. Дунина-Марцинкевича (1808–1884).

Поиски новой социально-философской парадигмы происходили в ситуации критического переосмысления идей Просвещения. Особенно большой интерес проявляется к проблеме сущности западной цивилизации. Анализу подвергаются вопросы о месте и роли в ней человека, о характере социальной жизни людей, о значении разума в постижении и освоении мира. Этому способствовало широкое знакомство интеллектуальной элиты Беларуси с трудами крупнейших западных философов, социологов, экономистов, правоведов и историков. Переводятся «Идея всеобщей истории во всемирно-гражданском плане» Канта, «Идеи к философской истории человечества» Гердера. Становятся известными также труды Гизо, Тьери, Вико, Монтескье, Тюрго, Кондорсе. Острая полемика по проблемам жизнеустройства общества разворачивается на страницах периодической печати. Белорусские мыслители стремятся не просто понять сущность социальных процессов и раскрыть особенности западного социального мира, но и проникнуть в духовный мир собственного народа, постичь его стремления и идеалы, показать, как складывается его историческая судьба. Белорусские философы понимают историю как своеобразное зеркало, в котором можно увидеть жизнь своего народа, а сравнительный анализ западной цивилизации и собственного жизнеустройства позволяет лучше понять место Беларуси в мировом историческом процессе и обнаружить специфические особенности национального характера, тот архетип культуры, который определяет отношение людей к самим себе и к внешнему миру.

Ведущими доминантами складывающейся парадигмы становятся две идеи – идея развития и идея культуры как особого социальноисторического феномена. Идея развития разрабатывалась преимущественно в абстрактно-теоретической форме и затрагивала в основном социальные процессы, тогда как идея культуры находила прежде всего художественно-образное воплощение.

Серьезное влияние на формирование представлений о развитии оказала общая ориентация европейской культуры на постоянное обновление фундаментальных оснований бытия цивилизации. Именно этим объясняется пристальное внимание белорусских исследователей к творчеству Гегеля, в трудах которого идея развития представлена наиболее полно и ярко. Поскольку стратегической целью философского анализа было постижение ретроспективы и открытие перспективы белорусского народа, вполне объясним преобладающий интерес к историософской концепции выдающегося немецкого мыслителя. В его творчестве привлекало стремление найти надындивидуальные, коренящиеся в духовной культуре регулятивы жизнедеятельности отдельных людей, стран и народов, универсальные принципы всемирной истории, определяющие движение человечества во времени. Высокую оценку в публикациях того времени получает крупномасштабное видение Гегелем истории, его мысль о наличии общих тенденций в эволюции различных человеческих сообществ, понимание мировой истории как социального процесса, характеризующегося все более глубоким осознанием людьми степени свободы своих действий.

Литератор и публицист А. Марцинковский обращает внимание на то место гегелевской теории, где говорится о наличии у каждого народа особого духа, позволяющего ему реализовывать себя как подлинного субъекта всемирной истории. Исследователь увидел здесь возможность применить методологию Гегеля для решения проблемы эволюции славянского мира. Весьма ценно выделение Марцинковским некоторых духовных феноменов, определяющих специфику истории славянских народов. Решающее значение он придает моральным и правовым нормам.

Далеко не все исследователи соглашались с абсолютизацией разума, свойственной философии Просвещения. Так, Г. Ржевусский справедливо утверждает, что духовность отнюдь не сводится к рассудочным действиям. Есть еще и внерациональные способы освоения действительности, например моральное сознание, волевая устремленность, интуитивное прозрение.

Ржевусский – сторонник органического понимания общества. Он против унификации истории, отразившейся в известном утверждении Гегеля: «История есть шествие Духа по земле». Всякое общество – целостное образование со своей индивидуальной судьбой, полагает Ржевусский. Особое значение в жизни каждого социального организма он придает интеллектуальной элите, вырабатывающей идеалы, принципы и нормы жизнедеятельности, хранящей обычаи и традиции, которые определяют лицо общества.

Ржевусский подчеркивает принципиальное отличие жизнедеятельности общества от функционирования природы. Специфику социальных процессов он видит в способности людей к самоопределению и самоосуществлению. Ржевусский показывает, что активность людей носит направленный характер, так как исторически сформированные и заданные определенной культурой идеалы, принципы и нормы становятся в процессе социализации внутренним достоянием действующих индивидов, позволяя им сформировать более-менее адекватное ситуации отношение к действительности.

Обоснованно критикуя ряд положений гегелевской философии, Ржевусский вместе с тем проходит мимо ее несомненных достоинств. В целом его взгляды можно квалифицировать как исторический консерватизм. Невозможно согласиться с жестким противопоставлением им свободы необходимости, целенаправленности действий людей – объективной обусловленности событий. Вызывает возражение и его объяснение классовой структуры общества как вечной формы социальной дифференциации.

Идея социального развития хорошо прослеживается в сочинениях религиозного философа Флориана Бохвица (1799–1856) «Форма моего мышления», «Мысли о воспитании человека» и др. Ф. Бохвиц разделяет идею общественного прогресса, выдвинутую просветителями. Вместе с тем он выступает против упрощенно натуралистического объяснения истории, свойственного многим деятелям той поры. Прогресс человечества, на его взгляд, есть прежде всего развитие духовности, возвышающей и обогащающей личность. Такая позиция делает вполне понятным его отрицательное отношение к атеизму просветителей. Бохвиц полагал, что прогресс на безрелигиозной основе превращается в чисто механический процесс, игнорирующий интимные стороны жизни личности.

Философ стремится к системному осмыслению процесса социальной эволюции. Ф. Бохвиц подчеркивает единство материального и духовного уровней бытия общества, единство обновления социальных структур и преемственности их форм и отношений. Раскрывая общие положения социальной философии, он подкрепляет их ссылками на исторический опыт, свидетельствующий о прогрессивных изменениях в развитии философских и научных идей, техники, социальной организации жизни, нравственных отношений.

Бохвиц отстаивает замечательное по глубине постижения социальной эволюции положение о решающем воздействии на прогресс общества двух видов человеческих действий – внешних, предметных, связанных с созданием все более совершенных орудий труда, и внутрисоциальных, связанных с усложнением межиндивидуальных отношений, взаимодействием различных коллективных субъектов, отношениями между отдельной личностью и различными социальными системами. Философ в общих чертах предвосхитил идею, по-настоящему осознанную лишь в конце XX в.: уровень развития техники должен коррелироваться с уровнем духовных средств регуляции внутрисоциальных отношений. Бохвиц склонялся к мнению, что устойчивость социального целого напрямую зависит от формы и характера организации общества. Развивая эту мысль, философ приходит к убеждению, что в истории доминирует восходящее развитие, однако допускает, что недостаточная зрелость социальных отношений может привести к отклонениям от магистральной линии прогресса.

Религиозный характер философии Бохвица предопределил телеологические воззрения этого мыслителя на исторический процесс: конечная цель развития общества – утверждение в отношениях между людьми высших ценностей, реальным воплощением которых признается Бог. Таким образом, эволюции общества придается провиденциальный характер с заранее известным финалом. Надо сказать, что впервые сформулированная Августином Блаженным провиденциальная идея обрела в новоевропейской культуре новый смысл. Ее питательной почвой стала вера в безграничные возможности научной рациональности и основанной на ней технической деятельности. Бохвицу также присущи иллюзии новоевропейского сознания относительно безусловно положительной значимости общественного прогресса, однонаправленности развития общества, подчинения социальных изменений жесткой закономерности, европоцентристское видение социальной динамики.

Проникновенная мысль писателей и поэтов 30-50-х гг. XIX в. открывает в культуре народа факторы, определяющие его жизненный путь, и делает их предметом специального анализа. Независимо от того, на каком языке создается произведение, художественной оценке подвергаются специфические особенности белорусской культуры. Данный феномен интересен уже сам по себе – ведь он напрямую затрагивает проблему культурной идентификации личности. Так, А. Мицкевич, который писал по-польски, относил себя к литвинам – это слово много веков служило самоназванием западных белорусов. «Литва! Моя отчизна!» – так в «Пане Тадеуше» выражает знаменитый поэт, уроженец Новогрудского края, ставшего в свое время культурным и политическим центром Великого княжества Литовского, свою преданность родной земле.

Литература 30-50-х гг. XIX в. выделяет несколько основополагающих факторов, формирующих культуру народа: история белорусов, их местопребывание, способ жизнедеятельности, прежде всего характер труда и отдыха, язык и, наконец, нормы морали. В историческом прошлом при этом обычно выделяются судьбоносные для белорусского народа моменты: возникновение Великого княжества Литовского, борьба с Тевтонским орденом, отражение шведского нашествия, строительство городов и храмов, верования людей и, что особенно важно, становление и формирование цивилизационных основ жизнеустройства: утверждение элементов государственности, организация экономики, регуляция бытовых отношений и т. п. Все это позволяло воссоздать в художественной форме глубинный смысл исторического пути народа.

В отличие от восторжествовавшей на Западе сугубо техногенной парадигмы прямолинейного прогресса в художественных произведениях белорусских авторов подчеркивается гуманистическая составляющая истории, ее тесная связь с отдельными человеческими судьбами, вследствие чего история приобретает противоречивый, неоднозначный, даже трагический характер. «О, моя дорогая земля, – констатирует В. Дунин-Марцинкевич в эпилоге повести «Люцинка, или Шведы на Литве», – разве мало еще ты познала горя от своих и чужих!».

Достаточно очевидно расхождение между двумя компонентами складывающейся парадигмы – идеей социального развития, которая разрабатывалась преимущественно в теоретико-публицистической форме, и идеей культурной составляющей общества, которая находила отражение в литературно-художественном творчестве. Писателям в какой-то степени удается преодолеть унифицирующий подход к историческому процессу, превалирующий в концепции развития, и показать, что всякое самостоятельное общество благодаря присущей ему культуре самобытно. Преимущество художественного способа осмысления белорусской действительности состояло в обращении к эмпирически данным реалиям жизни народа и их мировоззренческом синтезе. Белорусские литераторы сумели выделить целый ряд факторов культуры, придающих жизни смысл и направляющих действия людей, но при этом им не удалось подняться до достаточно высокого уровня обобщения, свойственного профессиональным философам.

Важной стороной становления и оформления специфических черт культуры народа в белорусской литературе является природная среда его обитания и деятельности. Она представляет собой набор уникальных естественных предпосылок жизненной активности, от которых во многом зависят тип природопользования, хозяйственный уклад, мироощущение и национальный характер. Активное взаимодействие с соседними народами, устойчивый климат с четко выраженной сменой времен года и циклическим повторением сезонных форм природно-хозяйственных отношений, наличие обширных лесных массивов, густая сеть рек и многочисленные озера в существенной мере повлияли на культуру белорусов, что выражается в таких типологических чертах, как способность к упорному труду, сочетание индивидуальных и коллективных форм деятельности, веротерпимость и благожелательность, но вместе с тем готовность к самопожертвованию в критические моменты истории, благоговейное отношение к природе, святость семейных отношений и пр.

Серьезные успехи были достигнуты литературой в художественно-мировоззренческом осмыслении отдельных универсалий культуры. Характерен пример Мицкевича, который широко вводит в свое творчество элементы фольклора, подвергая литературно-философской рефлексии допонятийные пласты культуры, которые содержатся в языке легенд, преданий, былин и мифов. Обычаи, привычки, обряды и мифы, превращаясь в художественные образы, делают прозрачными и ясными мотивы человеческих поступков. Таким образом удается постичь спонтанно возникшие и неявно представленные в фольклоре универсалии культуры, определяющие на подсознательном уровне строй жизни человеческих сообществ – нормы морали, воспроизводство ценностей, процесс социализации индивидов, отношение к труду, обеспечивающему нас жизненными благами, и досугу, восстанавливающему нашу физическую и психическую энергию.

Наряду с Мицкевичем фольклорные сюжеты включают в свои произведения Борщевский и Дунин-Марцинкевич, писавшие не только по-польски, но и по-белорусски и рассматривавшие язык как одну из основных характеристик культуры. Весьма показательно, что Мицкевич, который в силу исторических обстоятельств писал по-польски, вместе с тем высоко оценивал потенциал белорусского языка. Он отмечал: «…на белорусском языке… разговаривают около десяти миллионов человек; это самый богатый и самый чистый язык, который возник давно и превосходно разработан». Признавая язык важной отличительной чертой культуры любого народа, все перечисленные писатели, тем не менее, включали его в число внешних признаков национальной самобытности. Следует заметить, что мировая философия в то время еще только подходила к осмыслению проблемы системообразующей роли языка в культуре.

Белорусские литераторы отмечали исключительное значение традиций для формирования и сохранения национальной культуры. Особая роль отводилась прямой передаче опыта от старших поколений к младшим. Например, почтительное отношение детей к родителям рассматривалось как залог успешного освоения личностных знаний, умений и навыков, как необходимая предпосылка восприятия проверенных многими поколениями норм общения и способов совместной деятельности. В «Пане Тадеуше» утверждается, что это верный путь к процветанию народа. Вторым и весьма надежным каналом трансляции накопленного опыта признавалось просвещение. Отлаженная система образования перекидывает мостик через поколения, создает условия для непрерывности процесса духовного развития народа, позволяет осваивать достижения других народов. Таким образом, освоение традиций важно потому, что предполагает включение молодежи в систему культуры, формирование духовных предпосылок коллективных действий людей, нормативное обеспечение социального единства и пр.

В художественной литературе решительно осуждалось забвение выработанных многовековой практикой народа обычаев, жизненных принципов и социальных норм, ведущее к разрушению культуры и утрате личностью социальной идентичности. Отсюда и требование осторожного подхода к усвоению чужих обычаев и нравов.

Труд рассматривается белорусскими мыслителями как способ существования человека, служащий важнейшим фактором культурного освоения жизненного пространства, необходимым условием формирования личности. В «Пане Тадеуше» Мицкевича великолепно показано, как плоды труда превращаются в организованное жизненное пространство, где функционально выделяются жилая зона, производственная сфера и место отдыха.

Высокое значение писатели придают также героизму, направленному на сохранение народа в качестве самобытной культурноисторической общности. С большой художественной силой создает Дунин-Марцинкевич образ борца за независимость отчизны в стихотворной повести «Люцинка, или Шведы в Литве».

В художественных произведениях того времени просматривается мысль о том, что сложившиеся социальные отношения далеки от совершенства. Те, кто работает, не всегда и не в полном объеме могут пользоваться плодами своего труда, в стране царит произвол чиновников, возможности приобщения к важнейшим достижениям культуры определяются доходом и сословной принадлежностью. Дунин-Марцинкевич высказывает интересную мысль о том, что социальная дифференциация общества, разное положение в нем отдельных социальных групп, которым присущ свой образ жизни, обусловливают многослойность культуры. В частности, он говорит о народной культуре, носителем которой выступает крестьянство, и культуре дворянской, носитель которой – шляхта. Зримо обозначены им также национально-культурные различия между белорусами и поляками. Фактически речь идет об отдельных субкультурных образованиях.

Заветной мечтой писателя было найти такой способ взаимоотношений между людьми в обществе, который обеспечил бы благоденствие народа. Дунин-Марцинкевич полагал, что достичь этой цели можно путем гармонизации отношений между людьми в обществе. Дунин-Марцинкевич обращает внимание на одну примечательную особенность культуры. Ее суть во взаимном дополнении крестьянских и дворянских субкультурных особенностей. Первые определяют специфику культуры, а вторые задают уровень ее развития. Их единство обеспечивает культурную самобытность нации.

Писатель вплотную подходит к открытию внутрикультурной комплиментарности, которая стала предметом прямого научного исследования только во второй половине XX в. Сам Дунин-Марцинкевич разделял распространенные тогда иллюзии гармонизации общественных отношений посредством просветительской деятельности. Поэтому он придавал большое значение созданию эстетически привлекательного образа нравственно совершенного поведения. Из-под его пера вышла целая галерея замечательных литературных портретов шляхтича и крестьянина, умудренного опытом и достигшего общественного признания деятеля и начинающего свой жизненный путь молодого человека. Дуниным-Марцинкевичам созданы непревзойденные женские образы, полные обаяния, красоты, верности, наделенные великолепными качествами хранительниц домашнего очага. Это своего рода идеальные типы, призванные, по замыслу автора, служить эталонами поведения.

Конечно, просвещение играет немаловажную роль в нравственном совершенствовании людей, но, разумеется, дело этим не ограничивается. И сам Дунин-Марцинкевич, и его единомышленники, описывающие народные обычаи, обряды, привычки и верования, чувствовали, что данные феномены непосредственно и непроизвольно формируют образ жизни народа. А их действие в свою очередь опосредовано различными цивилизационными факторами, в частности характером материального производства, уровнем технического развития, формой политического правления и пр. Без учета интегрального действия всех этих факторов рассуждения о гармонизации общества принимают весьма общий и отвлеченный характер.

Поиски новой социально-философской парадигмы привели к разработке на белорусском материале идеи развития общества, к художественному осмыслению культурных предпосылок социальноисторического бытия людей. Уже сама подобная постановка вопросов была шагом к преодолению прежних взглядов на общество как на незыблемую модель коллективной жизни. Безусловный интерес представляет сравнительный анализ цивилизационных основ западного и белорусского обществ. Важно и выявление культурного содержания собственно белорусских мифов, обычаев, обрядов, привычек и верований. Исследователям удалось показать их мощное воздействие на формирование национального характера и весь уклад жизни народа. Несомненным достижением является и открытие внутренней неоднородности культуры, наличия в ней функционально различных слоев.

Однако исследование проблемы социальной эволюции и анализ культурных оснований жизнедеятельности общества велись обособленно друг от друга. В результате при разработке тех или иных проблем упускалась возможность продуктивного использования идей из смежной области. Между тем применение знаний о культурно-историческом бытии народа открывает большие перспективы для создания объемной и многомерной концепции социальной эволюции и, наоборот, общие принципы развития общества образуют хорошую методологическую базу для исследования культурного аспекта жизни народа.

Идеалы народничества

Проблемы социальной эволюции и глубинных оснований жизнедеятельности общества, вызревающие в недрах культуры, приобретают в 60-е гг. XIX в. новый импульс и облекаются в форму народничества. Народничество возникло на русской культурной почве, но многие его идеи оказались удивительно созвучны тем духовным тенденциям, которые складывались в Беларуси. Эти идеи были восприняты белорусской интеллектуальной элитой и оказали заметное влияние на дальнейшую разработку названных проблем с учетом собственной духовной традиции и специфических особенностей национальной культуры. В частности, белорусских авторов привлекает выдвинутая А.И. Герценом проблема нравственного идеала. Большой интерес вызывает также поставленный Н.Г. Чернышевским вопрос об освобождении человека труда и достижении социальной справедливости.

Динамику развития философской мысли Беларуси во второй половине XIX – начале XX в. нельзя понять без выявления глубинных сдвигов, происходивших тогда в политической, экономической, правовой и социальной сферах жизни. Следует выделить основополагающие обстоятельства для формирования духовных процессов вообще и развития философии в частности. Прежде всего это сложный и противоречивый процесс межкультурного взаимодействия между белорусским, русским и польским народами. Далее, это реальные взаимоотношения этнонациональных ценностей и ценностей цивилизационных, воплощенных в самодержавной государственной системе. Серьезными факторами стали также отмена крепостного права и развитие капиталистических отношений. Наконец, следует упомянуть восстание 1863–1864 гг. и его общественный резонанс.

Сложившаяся в обществе к 1860-м годам ситуация обнажила всю остроту противоречий феодально-крепостнической системы. Резко накаляется политическая обстановка в России, Польше и Беларуси. Анализ причин, вызвавших высокое социальное напряжение, описание реального положения человека в структуре общественных связей и отношений, определение возможной социальной перспективы – спектр социально-философских проблем, породивших идеалы народничества на белорусской социально-культурной почве. «Центр идейной проблематики социального плана составили проблемы народа, свободы, человека; этико-гуманистического – принцип общего блага, идея служения трудовому народу, отношение общего и личного, обоснование принципов трудовой этики и утверждение принципа социальной активности; эстетического – принцип народности и реализма искусства, идеи его активного социального предназначения, возникающего на народной основе»[403].

Одним из важнейших вопросов, поставленных в белорусской литературе, стал вопрос о движущих силах развития общества. Реальным субъектом исторических действий народниками признается народ. Хотя литераторы и публицисты не дают этому понятию достаточно точного и развернутого определения, контекстуально народ чаще всего рассматривается как деятельно-активная часть населения, трудом которой преображается предметный мир и создается очеловеченная сфера жизни: возводятся дома, обрабатываются поля, прокладываются дороги, создаются необходимые людям вещи. Народ имеет также прямое отношение к духовному творчеству. Его представители, занимаясь обыденными делами, наполненными индивидуальным смыслом, или решая масштабные общезначимые задачи, исподволь формируют нравы, утверждают обычаи, выдвигают жизненные принципы, определяют ценности, накапливают знания. К народу относили прежде всего крестьянство и другие слои населения, занятые созидательной деятельностью, в первую очередь интеллигенцию.

У истоков белорусского народничества стоит Кастусь Калиновский (1838–1864). Он родился в деревне Мостовляны Гродненского уезда, получил юридическое образование в Петербургском университете. Возвращение Калиновского на родину совпало с подъемом народного движения, вызванного половинчатостью и незавершенностью реформ 1861 г., недальновидностью прямолинейной национальной политики царского правительства. Калиновский, ставший руководителем этого движения, в газете «Мужицкая правда» и прокламациях изложил свое видение социальной реальности и обосновал ряд глубоких идей социально-философского характера.

Кастусь Калиновский

Молодой, но проницательный мыслитель обращает внимание читателей на то, что творческая активность народа в существенной мере определяется системой управления обществом и характером социальных институтов. Последние могут как способствовать высвобождению созидательного потенциала народа, так и подавлять его. Калиновский подвергает резкой критике монархическую форму правления, показывает ее несоответствие требованиям, продиктованным необходимостью решения назревших экономических и социальных проблем, а также проблем, связанных с развитием национальной культуры. Он подчеркивает, что именно сложившаяся система управления обществом и обслуживающие ее институты обрекают трудовой народ на беспросветное существование.

Калиновский показывает, что бесконтрольная царская власть, произвол чиновников и бедственное положение народа есть звенья одной цепи. Это частные следствия абсолютизма. Калиновский хорошо осознает несостоятельность распространенного мнения, будто царь хорош, да бояре плохи. Он понимает, что проблема не сводится к личностным качествам представителей власти. Причины социальной несправедливости гораздо глубже: у них имеются экономические и социально-организационные корни.

Калиновский делает вывод о необходимости утвердить суверенитет народа. Достичь этого, полагает он, можно только путем революционной замены монархии на демократическую форму правления. Вооруженное восстание Калиновский считает эффективным средством подготовки условий для строительства высокоразвитого общества с продуктивной экономикой и просвещенным населением. Как сторонник демократии Калиновский обосновывает идеал народного самоуправления. Обязательной предпосылкой перехода к этой форме социальных отношений должно стать, во-первых, упразднение всевластия царской бюрократии. Необходимо, чтобы народ сам управлял обществом – или непосредственно, или через представителей. Во-вторых, нужна ликвидация всех рецидивов крепостного права. Преимущество народного самоуправления Калиновский видит в создании такого социального механизма, который исключает угнетение человека человеком и гарантирует сохранение прав личности.

Суверенитет народа вовсе не означает для Калиновского его изоляцию от других народов. Напротив, залог успешного развития своего народа он видит в содружестве свободных славянских народов. Калиновский рассматривает Беларусь как равноправный субъект международных отношений. Он не приемлет польского национализма, присущего некоторым представителям шляхты, воспринимавшим Беларусь как часть Польши.

Общественная система, построенная на социальном неравенстве, отрицается Калиновским не только из-за экономической, политической или социальной дискриминации трудящихся, но и по нравственным соображениям. По его глубокому убеждению, принцип социальной справедливости требует, чтобы приоритет в решении общественно значимых вопросов принадлежал народу, ибо «не народ создан для правительства, а правительство для народа».

Один из центральных мировоззренческих идеалов Калиновского – свобода. Свободным будет тот крестьянин, убеждает он, который владеет землей, а значит, является экономически независимым. Свободен тот, кто платит умеренные, посильные налоги и не обирается государством. Наконец, человек свободен, если исповедует ту веру, которую исповедовали его отцы и деды.

Калиновский последовательно отстаивал принцип свободы совести. Человек должен сам решать, во что ему верить. Показательно, что свободу совести молодой мыслитель не ограничивал религиозной сферой, а рассматривал в широком контексте мировоззренческой ориентации, отстаивая право каждого иметь собственный взгляд на те или иные явления.

Свои взгляды Калиновский излагал главным образом в агитационно-публицистическом жанре. Преждевременная смерть – он был казнен как руководитель восстания – не позволила ему довести выдвинутые положения до теоретически завершенной формы.

Видным представителем народничества в Беларуси был известный поэт Франтишек Богушевич (1840–1900). Родился он на Ви ленщине, окончил Виленскую гимназию и Нежинский юридический лицей. Творчество Богушевича явилось дальнейшим развитием идей Калиновского, хотя он не во всем был согласен со своим знаменитым земляком. Не подвергая сомнению необходимость коренных перемен в социально-экономической и политической сферах жизни, Богушевич полагает, что реформы, связанные с отдельными нововведениями типа создания кредитно-банковских учреждений или проведения сельскохозяйственных выставок, и даже ломка всего аппарата власти малоэффективны, ибо в новых условиях воспроизводятся старые стереотипы жизнедеятельности. Большое значение поэт придает внутренней готовности народа к прогрессивным переменам – формированию развитого национального самосознания с ясным пониманием народом своих задач и возможностей, совершенствованию индивидуально-личностных качеств людей. Очевидно, Богушевич вплотную подходит к идее об определяющей роли культурологических регулятивов в развитии социальных процессов.

Франтшнек Богушевич

Богушевич проявляет большой интерес к жизни белорусского общества в целом и к жизни крестьянства в частности. Он убежден в настоятельной необходимости ее принципиального обновления. В сравнении с программой Калиновского творчество Богушевича отмечено углублением и морально-гуманистическим расширением внутреннего содержания образа человека труда. Поэт утверждает пламенную любовь к родной земле, высокую значимость труда, чувство долга.

Весьма показательно, что Богушевич рассматривает язык уже не как внешний отличительный признак народа, а как важнейшую форму выявления духовного склада нации. Язык как «одежда души» может многое нам поведать о своем хозяине-носителе. Язык обнажает глубинные структуры народного мировидения, сообщает о потенциале интеллекта и его актуальных возможностях, делает явными симпатии и антипатии людей, говорит об их чаяниях и надеждах. В предисловии к сборнику «Дудка белорусская» поэт связывает сохранение и развитие национального языка с существованием самого народа. Он пишет: «Много было таких народов, что сначала утратили свой язык…, а потом и совсем вымерли».

Мыслитель-поэт видит, что реальная жизнь народа далека от идеала свободы. Он отмечает драматическую разорванность социума, в котором существуют социальные слои с полярно противоположными интересами. Богушевич рисует контрастную картину, изображающую кардинальное отличие социального положения трудящихся масс и верхушки общества, которое непосредственно сказывается на удовлетворении материальных и духовных потребностей, на всем образе жизни.

Писатель развивает мысль о высоком историческом предназначении народных масс – вносить порядок во внутрисоциальные отношения и разумное начало в процесс освоения природы. А для этого народ должен иметь определенную степень свободы. Важнейшим условием социального освобождения и обновления общества является переход от феодальной монархии к демократической республике.

Однако деятельность народа по обустройству социальной сферы – вовсе не самоцель. Его сверхзадачей является развитие личностных качеств человека. Упорядочение внешнепредметной реальности выполняет служебную функцию – освобождение человека от фатальной зависимости, связанной с деятельностью социальных и природных сил. В результате складываются предпосылки для самостоятельного принятия людьми решений и их реализации. Только обретая внутренние основания действий, формируя собственные убеждения, оттачивая свой ум, развивая многообразные навыки и умения, индивид превращается в личность, становится подлинным субъектом социального и культурного творчества.

Богушевич характеризует человека прежде всего как субъект социальных, экономических и политических отношений. Важнейшим показателем духовной зрелости индивида у него является патриотизм, понимаемый как глубокое чувство сопричастности судьбе своего народа и желание внести собственными делами посильный вклад в его процветание. Наряду с этим патриотизм рассматривается как уважение священного права других народов на самостоятельную жизнь.

Справедливо указывая на неоспоримый факт расслоения общества, Богушевич обходит проблему социально-цивилизационных истоков данного явления. Отсюда несколько упрощенная трактовка им отношений между разными социальными классами только как отношений господства – угнетения. Из поля зрения в этом случае выпадают выполняемые классами общекультурные функции, связанные, например, с управлением обществом, защитой отечества, охраной общественного порядка, развитием науки, литературы, искусства и т. п. А ведь они исключительно важны для сохранения целостности общества. Кроме того, такие функции обеспечивают взаимодействие различных подсистем общества – экономической, политической, правовой, образовательной и др., что является необходимым условием полноценного существования всего социального организма. Отсутствие целостного представления об обществе порождает соблазн объяснить всю систему через отдельные ее части. Видимо, этим объясняются упования Богушевича на крестьянство как решающую силу обновления общества. Здесь же следует искать и корни идеала наивно-уравнительного социализма, который разделял Богушевич.

Различные аспекты темы народа продолжают разрабатываться рядом авторов уже в начале XX в. Основательное художественнофилософское отображение нашли они в творчестве выдающихся деятелей белорусской культуры Янки Купалы и Якуба Коласа.

Янка Купала (Иван Доминикович Луцевич) (1882–1942) родился в Вязынке Вилейского повета Виленской губернии, окончил Беларучское народное училище в 1898 г. Проблема народа постоянно находилась в поле зрения этого неординарного мыслителя, сумевшего обозначить ее новые грани. Некоторые принципиальные вопросы бытия народа нашли в его творчестве новое и весьма убедительное решение.

Янка Купала

Созданный Купалой образ народа более реалистичен, чем у его предшественников. Ему в значительной мере удается преодолеть про сматриваемую в их работах идеализацию народа, порой доходящую до народопоклонства. Купала едва ли не первым в белорусской литературе отметил, что с народом на протяжении его исторического пути происходят различные метаморфозы. Так, он показывает, что в экстремальных ситуациях масса ранее организованных людей может превращаться в толпу, разум перестает управлять поведением людей и они оказываются способными на самые безумные поступки. Блестяще описано такое превращение в поэме «Сон на кургане». Народ, как и отдельный человек, не обладает окончательной истиной и не застрахован от ошибок и заблуждений.

Купала не сводит понятие народа к какой-либо одной стороне – социальной, экономической, политической, бытовой или антропологической, а рассматривает как сложное, внутренне противоречивое сочетание различных измерений. Центральное место в системе образующих народ элементов отводится человеку. Это не случайно, ибо человек понимается Купалой не как вещь, а как самостоятельно действующая личность. Данное положение имеет принципиальное значение, ибо народ уже не представляется чем-то самодостаточным. Каждый человек как личность обладает определенным суверенитетом. Его отношения с народом есть отношения двух субъектов – индивидуального и коллективного. И личность, и народ оказывают друг на друга взаимное воздействие, но сохраняют свою автономность.

Обращает на себя внимание еще один примечательный момент: понятия народа и человека у Купалы рядоположны понятию природы. Речь идет о взаимосвязи личности, общества, представленного народом, и Космоса, данного нам в форме природы. Таким образом, человек в произведениях белорусского писателя оказывается соразмерным Космосу существом.

В «Извечной песне» содержатся интересные и убедительные рассуждения о том, что рождение человека, его биологическая структура, его включенность в космический круговорот роднят нас с природой. Но здесь же Купала раскрывает и существенное отличие человека от остального мира, определяющее поистине вселенский масштаб личности. Люди умеют превращать леса в поля, осушать и увлажнять землю, строить и создавать инструменты, преобразующие природные вещества по человеческим меркам. Купала создает величественный образ человека как сотворца природы.

Вполне объяснимо желание объявить человека царем природы. Но Купала не спешит с выводом о безоговорочном господстве человека над миром. Он понимает, что людям ничего не дано наперед. Человек не может жить иначе, как постоянно утверждая себя в качестве кого-то – ученика, работника, отца и т. д. – и постоянно преобразуя окружающий мир. Только так создаются подходящие для людей условия жизни и возобновляется человеческое бытие. Вот здесь-то и сказывается исключительное значение народа. Ведь именно в недрах народа, в ходе коллективной жизнедеятельности через кооперацию и диверсификацию отдельных действий и операций вырабатываются модели поведения людей в обществе и схемы освоения природы.

Очевидно, нужда человека в веществе и энергии природы говорит о его включенности во вселенский круговорот бытия, о его зависимости от природных стихий, а способность самостоятельно ставить цели и добиваться их осуществления указывает на его свободу. Необходимым условием свободы является та или иная форма социальности, определяющая характер нашего отношения к миру и к самим себе. Народ есть одна из таких форм, имеющая особо важное значение.

Что же представляет собой свобода? Какие возможности она открывает перед людьми? Существуют ли границы человеческой активности? Решению этих вопросов Купала отдал немало времени и сил. Он использует широкий спектр художественных средств анализа проблемы свободы – от фольклорных («Бондаровна», «Курган») до рационально-образных («Разоренное гнездо»). Писатель показывает, что человек как таковой обречен на постоянный поиск своего места в мире, своего «Я». А посему человек изначально свободен. Но это только потенциальная свобода. Она означает предрасположенность к направленной активности. Результаты основанной на ней деятельности еще не определены: она несет в себе как положительное, так и отрицательное начала.

Во сне Зоськи («Разоренное гнездо») потенциальная свобода описывается как предметно неоформленная устремленность героини к прекрасной жизни в виде путешествия в небесную страну. Показательна одна существенная деталь: Зоська сама не знает дороги в вожделенное место. Ее ведет туда некий проводник. Как наличие музыкального слуха еще не говорит о том, что его обладатель играет на скрипке, так и потенциальная свобода не означает, что у индивида есть обоснованные цели и он может их достичь. Неспособность Зоськи найти счастье в земной жизни, более того, трагическая развязка произведения – яркое тому подтверждение.

Хотя потенциальная свобода есть лишь порыв, побуждение к самоутверждению человека в мире, не дающее гарантии на достойное место в жизни, она позволяет оценить ситуацию и принять самостоятельное решение. Без потенциальной свободы человек обречен всегда оставаться в плену фатально действующих сил без шанса стать личностью.

Реальная свобода является необходимой предпосылкой конкретных действий людей. Купала справедливо говорит, что такая свобода связана с тяжелой проблемой выбора. Свой выбор, который стоил ей жизни, сделала Бондаровна из одноименной поэмы. Важно то, что этот выбор основан на выработанной народом модели достойного поведения. «За мною правда и народ мой», – заявляет героиня перед смертью.

Купала осознает, что выбор вообще может иметь роковое значение для свободы, если отвергается право народа самостоятельно судить о происходящем. Тогда для подлинных патриотов отечества остается лишь одно решение – в пользу правды. Гусляр из поэмы «Курган» расстается с жизнью, чтобы поведать истину жестокому властителю.

Купала приходит к выводу, что свобода как отдельной личности, так и всего народа нуждается в соответствующих внешних условиях и определенных внутренних факторах. Внешние условия свободы призваны обеспечивать отдельных индивидов и народ в целом материальными средствами жизни и деятельности, моральными и юридическими нормами, организационными принципами и социальными учреждениями для передачи накопленного опыта. Внешние условия свободы образуют ту предметную и социальную сферу, которая определяет спектр возможностей людей в бытовой сфере, профессиональной деятельности, общественной жизни, межличностных контактах, взаимодействии индивидов с обществом. Внутренние факторы свободы связаны с индивидуальными качествами людей – уровнем просвещенности, способностью брать на себя инициативу и ответственность, профессиональными навыками, умением вести себя в коллективе адекватно ситуации, опытом решения общественных вопросов. Короче говоря, индивид должен быть готов решать выдвигаемые жизнью задачи.

Легко понять, что отсутствие либо внешних условий, либо внутренних факторов свободы, либо того и другого вместе означает также отсутствие самой свободы. Все эти состояния несвободы, в которых оказывается народ, обстоятельно описаны в поэзии и прозе Купалы. Естественно, что наличие одних условий или факторов и отсутствие других свидетельствуют о неполной, частичной свободе. Писатель создает немало сюжетов, где обосновывается относительность свободы, демонстрируется свобода героя в одном отношении и его же несвобода в другом. Скажем, земледелец-арендатор свободен, поскольку обладает большим опытом ведения сельскохозяйственных работ. Он великий мастер своего дела. Ему удается воплощать свои профессиональные замыслы в жизнь. Но только тогда, когда у него имеется земля. А здесь его свобода уже сталкивается с несвободой: ведь земля принадлежит не ему.

Следует принять во внимание то, что внешние условия формируются людьми, которые могут использовать это обстоятельство для реализации своих интересов в ущерб интересам других. Купала показывает, что в таких ситуациях свобода одних людей и социальных групп сталкивается с несвободой других. Происходит утверждение субъектов через социальный конфликт.

Читая Купалу, мы убеждаемся в том, что путь народа к свободе был непрост. В соответствии с внешними и внутренними предпосылками свободы мыслитель рассуждает о двух ее видах. Первый есть свобода от внешней зависимости – социального угнетения, эксплуатации, навязанных извне и потому неприемлемых норм и правил жизнедеятельности. Второй есть активная деятельность, мотивированная собственными интересами субъекта, направляемая его волей и осуществляемая через реализацию присущих ему знаний, умений и навыков.

Свобода от внешней зависимости выступает в активной и пассивной формах. В активной форме она может принимать деструктивный характер и проявляться в гражданском неповиновении. Так, в «Разоренном гнезде» Семен хватается за топор, чтобы воспрепятствовать решению о прекращении аренды земли его семьей. Активная свобода проявляется и в коллективном восстании против существующих порядков и тех социальных групп, которые препятствуют достижению свободы. Различные варианты активного освобождения от всевозможных разновидностей внешней зависимости связаны с устранением социальных препятствий, блокирующих реализацию целей и намерений людей.

Суть пассивной формы освобождения состоит в уходе от невыносимой действительности. Эта форма служит своеобразным барометром неблагополучия в обществе, несогласия определенных социальных слоев со своим положением. Такая свобода ничего не разрушает, но она ничего и не созидает. Это свобода нищего из «Разоренного гнезда». Но даже оказавшись на самом социальном дне, этот нищий все же понимает, что его положение морально предпочтительнее, нежели рабское подчинение обстоятельствам.

Купала выражает уверенность в том, что утвердить свободу, а тем более отстоять ее, можно только в процессе взаимодействия людей. Незнакомец из «Разоренного гнезда» призывает людей собираться, чтобы сообща одолеть змея – зримое воплощение зла. Объединение усилий людей ради свободы необходимо хотя бы потому, что внешние ее условия могут полностью или частично отсутствовать и у индивида еще не сформировались необходимые качества для успешных самостоятельных действий. Своеобразный патронаж со стороны общества, государства или отдельных лиц помогает в таком случае индивиду найти себя, подготовиться к самостоятельной жизни.

Философская проницательность и художественный талант Купалы позволили ему показать, сколь зыбка грань между свободой и несвободой, между социальной защитой и незащищенностью. Положение патрона, осуществляющего опеку над слабыми и обездоленными, ко многому обязывает. Помощь и поддержка покровителя должны опираться на моральный принцип самоценности каждого человеческого индивида. Кроме того, такие действия должны быть бескорыстными. В противном случае патронаж оборачивается или порабощением опекаемых, или их полной незащищенностью. И то и другое бесчеловечно. Антигуманность социального угнетения и незащищенности людей состоят в том, что с человеком обращаются как с вещью: его ставят в такие условия, когда он не может раскрыться как субъект свободного действия. Тогда способности человека оказываются загубленными, а его высокое предназначение вносить порядок в мир и совершенствовать собственную душу – нереализованным.

Другой вид свободы, требующий от субъекта внутренне мотивированного определения своей жизненной позиции и связанный с конструктивными действиями, разработан Купалой менее подробно. Вместе с тем здесь также просматриваются две формы, которые можно назвать свободой социального компромисса и свободой новаторской деятельности. В обоих случаях большое значение имеет установка субъекта на определенное поведение. Он становится инициирующим центром активных действий. Вместе с тем между этими формами имеется весьма существенное различие.

Свобода социального компромисса выдвигается на первый план там, где внешние условия жизнедеятельности кажутся непоколебимыми. Тогда субъект принимает сложившиеся экономические, политические, правовые и собственно социальные обстоятельства как нечто неизбежное, хотя при этом он может их осуждать. Затем он пытается найти свое место в системе реально существующих общественных отношений – происходит его приспособление к социальной действительности путем изменения критериев должного, собственных норм и ценностей.

Совершенно ясно, что такой компромисс носит односторонний характер. Внешние условия жизни здесь не меняются. Сохраняются и те социальные силы, которые стоят за ними со всеми своими принципами, идеалами и нормами. Происходит лишь адаптация субъекта к данной социальной среде. Естественно, эта форма свободы не разрешает накопившиеся в обществе противоречия. Конечно, она дает отдельным индивидам некоторые шансы найти себя, но вместе с тем перекрывает новые пути самореализации личности. Вот почему социальное поле для самоосуществления человека оказывается весьма ограниченным. Симпатии автора «Разоренного гнезда» на стороне свободы как новаторской деятельности. Она перемещает людей в безбрежный мир творчества, где их жизненное пространство становится все более культурно организованным и наблюдается духовное возвышение личности. Такая свобода отнюдь не является чем-то изначально данным. Незнакомец в «Разоренном гнезде» вполне правомерно замечает, что ее надо утверждать. На основе свободы мы строим новый антропосоциоприродный мир и вместе с тем создаем более благоприятные условия для самой свободы. Так происходит ее самовозрастание.

Купала органически встраивает проблему свободы в художественно-образное решение вопроса об исторической судьбе белорусского народа. Поступки его героев делают более понятным механизм личностных отношений, место и роль в детерминации социальных явлений объективных обстоятельств и субъективных устремлений людей, представляющих разные слои белорусского общества. Интересно не только то, как решается мыслителем проблема свободы, но и какие новые горизонты в философском постижении социальной динамики открывает его творчество. Например, возникают вопросы о взаимодействии разных видов и форм свободы и получаемом общем результате, о мере допустимого компромисса, нарушение которой превращает свободу в ее противоположность, и др.

Якуб Колас (Константин Михайлович Мицкевич) (1882–1956) родился в поселке Акинчицы Минского повета, окончил Несвижскую учительскую семинарию. Колас, крупнейший белорусский писатель, в своем творчестве по-философски широко и основательно решает проблему народа и человека. Как складывается менталитет народа? В чем специфика национального характера? Что служит побудительной силой творческой деятельности людей? Эти вопросы постоянно возникают на страницах его книг.

Якуб Колас

Работая в начале века учителем в различных сельских школах, Колас внимательно и целенаправленно изучает обычаи и нравы народа, знакомится с повседневной жизнью людей, постигает их мировосприятие. Собранный таким образом богатый эмпирический материал служит базой для философских обобщений и создания литературно-художественных образов.

В своих многочисленных произведениях – особенно в знаменитой трилогии «На росстанях» – Колас выявляет и описывает отношение людей к природе, к социальным институтам, к самим себе. В результате возникает социальный портрет белорусского общества того времени. Писателем с поразительной точностью были воспроизведены типичные черты представителей различных социальных групп – крестьянства, государственных служащих, духовенства, интеллигенции. С большой любовью рисует Колас образ человека, занятого созидательным трудом. Ведь сам писатель – выходец из трудовой среды: отец был лесником, ближайшие родственники – крестьяне. Колас последовательно раскрывает менталитет белорусского народа. Со страниц его книг на нас смотрят люди, которые упорным трудом утверждают свое место под солнцем. Многовековой опыт научил их быть осторожными, ведь трудно найти в истории Беларуси такое поколение, которое не знало кровопролитных войн, не испытало резких перемен в экономическом укладе, не претерпело социально-культурных потрясений. Герои Коласа отличаются основательным подходом к делу. Вот почему даже в самые тяжелые годы природных катаклизмов и социальных неурядиц, когда разрушалась прежняя макроструктура общества, они выживали, сохраняя на микроуровне – в семье, общине – порядок и деловую атмосферу. Контуры народного характера рельефно очерчены Коласом в созданном им образе служившей при школе старой полешучки из трилогии «На росстанях». Ей органически присущи такие качества, как чуткость, сострадание, доброта, отзывчивость. Колас отмечает и довольно спокойное отношение белорусов к религии. В своей массе они далеки от фанатичной приверженности церковной догматике. Только так можно сохранять мир в условиях многоконфессионального общества.

Любопытно, что в качестве одной из существенных особенностей белорусского менталитета писатель называет склонность к отвлеченным размышлениям над фундаментальными проблемами человеческого существования. Он противопоставляет эту особенность откровенному практицизму и приземленности западной культуры. Колас близко подошел к пониманию сильной и перспективной стороны национального мировидения, без которой в принципе невозможно продвижение к новым рубежам освоения социоприродного мира. Актуальность данного положения особенно заметна сейчас, когда техногенное общество переживает глубокий кризис и остро стоит проблема цивилизационного выбора. Вместе с тем писатель осознает, как важно здесь чувство меры, оберегающее от крайних выводов. Он понимает, что рационально выверенные действия есть необходимое средство решения практических задач. Проблемы в целеполагании и реализации замыслов создают большие сложности при организации жизненной среды.

Колас с восхищением отмечает колоссальный народный опыт, носителями которого являются старожилы полесских деревень. Их знания, носящие сугубо личностный характер, базируются на многовековой практике, здравом смысле и устной традиции, охватывая народную агрономию, народную метеорологию, народную медицину и народную архитектуру. Писатель замечает: «Они знали, в какой день, в какой даже час надо выезжать с сохою в поле, при каких условиях надо сеять те или иные злаки. Им достаточно увидеть первый отлет журавлей на юг, чтобы сказать, каким будет овес».

Писатель подчеркивает, что на формирование национального менталитета влияли не только исторические обстоятельства развития народа и социальные формы его жизни – существенную роль в этом процессе сыграла также уникальная белорусская природа. Весьма показательны мысли главного героя трилогии Лобановича о том, что сама природа наложила на жителей Полесья свою печать. «Бесконечные болота учили их мудрому рассуждению, море лесов воспитывало в них осторожность – здесь так легко встретить опасность» (Я. Колас).

Для Коласа народ есть особая системная целостность, образованная отдельными людьми. А каждый человек представляет собой индивидуальное проявление народного духа. Но выражать суть народа отнюдь не означает растворяться в толпе, утрачивая свой облик. Напротив, писатель высоко ценит индивидуальность. Только инициативный человек, способный на самостоятельные ответственные действия, может достойно представлять свой народ. Белорусский мыслитель наделяет человека высоким онтологическим статусом. Основанием этого служит способность личности действовать осознанно, по своей воле, умение добиваться намеченных целей, готовность наращивать свой духовный потенциал.

Человек у Коласа – активно-действенный центр сущего. Однако великая миссия быть субъектом культурно-творческой деятельности человеку не дана изначально. На заре жизни индивид беспомощен. Невелики были силы людей и на заре времен. Да и в истории случаются периоды, когда целые народы испытывают проблемы в преодолении возникших трудностей. Очевидно, каждый человек должен самостоятельно проходить свой жизненный путь, определяя собственное положение в мире. Он, разумеется, не может этого делать, не вступая в общественные отношения с другими людьми, не усваивая опыт предков, не перенимая менталитет своего народа. Но неожиданно возникающие обстоятельства, новые ситуации, в которые вовлекается человек, нередко требуют от него нестандартных решений, и прежний опыт уже недостаточен. Участь человека – постоянно обновлять формы своей жизнедеятельности. Следовательно, он – существо неравновесное. Вполне понятное стремление к устойчивости, стабильности достигается посредством активного обустройства окружающей среды и укрепления собственного духа.

В новых исторических условиях Колас руководствуется фундаментальным принципом, известным еще Сократу: познавать себя – значит, постигать весь мир. Проникая в микрокосмос личности, мы открываем душу человека, а вместе с тем и целую большую Вселенную, которая представлена в душе.

Определение собственной жизненной позиции и прояснение своего отношения к миру невозможно без освобождения от распространенных догм и стереотипов мышления. Турсевич, персонаж трилогии, замечает, что «слепые общие выражения очень вредны, ибо они связывают уникальную мысль человека, успокаивают и убаюкивают ее, как убаюкивают крикливого ребенка, и не дают ей ходу там, где надо развернуть деятельность, чтобы найти причину. И, таким образом, через семью, а потом и через школу наш разум приучается пассивно воспринимать такие явления, которые далеко не исследованы и не истолкованы»[404].

Вот почему Колас убежден, что образование и просвещение надо начинать с формирования критического отношения к существующей действительности. Так, учитель Лобанович видит свою важнейшую задачу в том, чтобы его подопечные стали искать причины явлений и сознательно подходить к делам. Самостоятельность мышления для него была важнейшим условием социального сдвига и перехода к жизненным принципам, которые соответствуют достигнутому обществом уровню организации.

Важно отметить, что Колас отдает приоритет личности в ее цельности. Для него жизнь человека самодостаточна. «Что не говори, – рассуждает Лобанович, – а жизнь, уже сама по себе, есть бесценный дар… И никогда не утратит для нас интереса человек, ибо проявление его разума безгранично, ибо формы его жизни и его отношений к другим людям бесконечно разнообразны, далеко не выявлены и никогда не могут быть окончательными». Мысль призвана служить человеку, а не подавлять его. Не случайно Лобанович видит большую опасность для личности и ее самоидентификации в господстве над людьми пустых слов и выражений. Он ясно осознает, что ситуация, когда мысль оказывается более важной, чем сама жизнь, совершенно неприемлема.

Колас считает, что только личность, четко осознающая свои цели, знает, как их достигнуть, и способна успешно решать практические задачи. Таким образом, углубляясь в свой внутренний мир, постигая и обогащая его, мы готовим себя к выходу во внешнюю реальность, к ее освоению и преобразованию по собственным меркам. Эта мысль делает понятным огорчение Лобановича, вызванное тем, что люди не используют лежащее рядом с ними богатство только потому, что не умеют им распорядиться.

Колас осознает, что освоение внешнего мира не есть чисто механический процесс, который подчиняется строго объективным законам. Он понимает, какое большое значение имеет здесь субъективный человеческий фактор. Такой процесс в принципе невозможен без наделения смыслом вовлекаемых в орбиту нашей жизнедеятельности вещей. Вот почему «… дом только тогда живой, когда в нем есть хозяин, ибо хозяин – душа своего дома» (Я. Колас). Упорядочение предметной действительности, внесение в нее человеческого начала означает расширение горизонта культуры. Но если внешнепредметная деятельность превращается в самодостаточный процесс, она утрачивает человеческий смысл. Именно тогда из созданного людьми мира вымывается культурная составляющая. Остается лишь бездумная цивилизация, приобретающая чуждый, а то и враждебный людям характер.

Знакомство с творчеством Коласа убеждает, насколько глубоко он постиг связь личности и народа. Единство личности и народа для философски мыслящего писателя является непререкаемым идеалом. Он абсолютно убежден в том, что развитие культуры всегда выступает в той или иной национальной форме.

А ведь культура есть своеобразная матрица, содержащая коды жизнедеятельности людей. Вот почему сохранение культуры обеспечивает социальный мир и открывает перспективу для самореализации личности, тогда как ее разрушение чревато непредсказуемыми социальными потрясениями.

Идеалы белорусского народничества имеют более чем полувековую историю. Начав складываться еще в условиях крепостного права, они вошли в XX в., в котором их носители пережили ужасы первой в истории человечества мировой войны и войны гражданской. Время, наполненное бурными событиями и напряженной духовной жизнью, вносило свои коррективы в содержание этих идеалов. Хорошо заметно смещение акцентов анализа проблемы народа от собственно социальных аспектов его бытия к антропологическим и даже экзистенциальным. Сформулированный К. Калиновским идеал суверенитета народа в ходе дальнейших исследований существенно обогащается и побуждает к формированию новых идеалов. Ф. Богушевич обосновывает принципиальное положение о значении труда как элемента, определяющего характер народа и индивидуальные качества личности. Большой интерес вызывают его рассуждения о способности языка закреплять и транслировать мировоззрение людей. Важной вехой на пути эволюции народнических идеалов стала мысль Янки Купалы о соразмерности человека Космосу. Но особенно привлекает его изящная, развернутая и многосторонняя трактовка проблемы человеческой свободы. Между тем современник Янки Купалы Якуб Колас занят решением вопроса о самоутверждении человека в мире. Он приходит к убеждению, что существует динамическое единство личности и народа.

Несмотря на некоторый схематизм рассуждений, эти авторы внесли существенный вклад в исследование проблемы народа вообще и белорусского народа в частности как субъекта истории.

Преобладание литературно-художественной формы выражения народнических идеалов придало им свою специфику. Жанр не позволял заключить мировоззренческие идеалы белорусских писателей в строгие понятийно-терминологические рамки. Как правило, в их произведениях отсутствуют историко-философский материал, этнографические и культурологические данные. Зато писатели умело использовали художественные средства, призванные выразить общую идею через образ конкретного явления. Наглядность и содержательная глубина – все это несомненные достоинства работ представителей белорусского народничества.

Развитие экзистенциально-аксиологических представлений в литературе конца XIX – начала XX в.

Особое место в истории белорусской философской мысли занимает исследование субъективного отношения человека к своему жизненному миру и анализ ценностей, определяющих как индивидуальные судьбы людей, так и судьбу всего народа. Речь идет о постановке и философско-художественном осмыслении экзистенциальных проблем, об описании и истолковании аксиологического (от греч. axia – ценность и logos – учение) отношения человека к миру. Предметом пристального интереса становится персональная жизнь человека. Белорусские мыслители начинают рассуждать об исторической определенности отдельной человеческой судьбы, об объективном характере социальных и культурных условий, в которых оказывается личность, о неясности будущего и тяжелом бремени принятия решений, о конечности человеческого существования и смысле жизни.

Элиза Ожешко

Одной из первых начала широко использовать экзистенциально-аксиологические сюжеты в своем творчестве известная писательница Элиза Ожешко (1841–1910). Э. Ожешко родилась неподалеку от Гродно в д. Милковщизна, где находилось имение ее отца. Образование она получила в одном из лучших варшавских пансионов при монастыре Сестер Сакраменток.

Писала Ожешко по-польски. Умело сочетая литературные приемы с философской рефлексией, писательница рисует картины жизни принеманского края, где переплелись исторические судьбы белорусского и польского народов.

Мировоззрение Ожешко носит глубоко оригинальный характер. Ее, безусловно, роднит с первопроходцами экзистенциальной философии убеждение, что жизнь есть непосредственно данная человеку реальность, что полноценное осознание смысла жизни невозможно без ее переживания. Творческая индивидуальность писательницы проявляется в многомерном видении человека. Ей не свойственно односторонне пессимистическое понимание личных судеб, которое часто встречается в произведениях экзистенциалистов. Общий пафос ее творчества носит жизнеутверждающий характер. Такая тенденция заметна во многих сочинениях Ожешко, но особенно ярко она выражена в романе «Над Немапом». Ожешко удается приблизиться к панорамному изображению внутреннего мира своих героев и соотнести его с природным и социальным мирами. Отрицательные характеристики человеческого существования гродненская писательница дополняет положительными. Поэтому разочарование у нее сменяется верой, а тревога – надеждой.

Весьма показательна тесная увязка духовного состояния героев романа «Над Неманом» с их местопребыванием. Они находятся в определенных пространственно-временных границах, связанных с соответствующими социально-культурными обстоятельствами. Природа и социальное окружение вызывают у них широкую гамму чувств, которые выступают основой определенного отношения к действительности.

Ожешко обращает внимание на особое значение для человека рукотворной природы, т. е. преобразованного его усилиями и окультуренного мира. Она подчеркивает, что смысл созданных человеком предметов является многослойным. Помимо своего прямого функционального назначения вещи нередко обладают глубинным смыслом, тесно связанным с судьбами людей. Так, усадьба Корчинских – это не только жилье и хозяйственные постройки, но еще и знак, указывающий на бег социального времени. Однако более сильное воздействие на людей, по справедливому мнению писательницы, оказывает духовная культура, охватывающая верования и убеждения, знания и умения, жизненные принципы и нормы поведения.

Но ни естественно-природные обстоятельства, ни созданная человеком искусственная среда, ни даже духовно-ментальные факторы не действуют автоматически. Человек для Ожешко есть существо проблематичное: ведь он избирательно относится как к социоприродным условиям, так и к феноменам духовного порядка. Зримым подтверждением этого тезиса служит созданная писательницей галерея различных социальных типов, условия жизни которых довольно схожи.

Писательница зафиксировала существенную особенность жизни людей, которая состоит в тесной связи переживаний человека с направленной активностью, соединяющей его с природным миром и социальной действительностью. Такой подход позволил осуществить анализ фундаментальных ценностей, определяющих симпатии и антипатии людей, направляющих их действия и формирующих пространство культуры.

Ожешко глубоко прочувствовала всю значимость принципиальной для экзистенциализма проблемы осмысленности человеческого существования. Эта проблема содержит огромный энергетический заряд, инициирующий стремление человека занять достойное место в мире. Писательница отмечает, что старший в роду Корчинских, Бенедикт, любит и уважает зятя просто потому, что так надо. Он не задумывается над тем, есть ли для этого какие-либо основания. Ситуация показательна тем, что демонстрирует, как отказ от поисков смысла бытия людей, явлений и событий превращает человека в конформиста, обесцвечивает и обесценивает его существование. Подобная жизненная позиция ведет к тому, что Ф. Ницше квалифицировал как господство посредственности.

Проникновение в смысл человеческого бытия открывает перед писательницей замечательную возможность понять и объяснить морфологию человеческой судьбы. Она видит, что человек – существо хрупкое. Однако он вынужден сам утверждать себя в жизни. Между тем люди располагают лишь строго определенными внешними условиями и ограниченным набором созданных ранее средств действия. Мир как бы испытывает человека на прочность, постоянно изменяя жизненные ситуации и требуя адекватного ответа на них. Чтобы сохранить себя и реализовать свой потенциал, человек вынужден постоянно выбирать идеалы, цели, средства и принципы действия, устанавливать нормы и разрабатывать правила выполняемых операций.

Прекращение человеком поисков своего индивидуального образа и места в мире ставит его в зависимость от вещей, от различных условностей и предрассудков, от собственных страстей и желаний. «Разве не погибли те, что погрязли в глубинах эгоизма и тупости, в наслаждениях тела и нищете духа?»[405] – резонно звучит вопрос Витольда Корчинского. Вполне понятно, как важны для каждой личности ценности, служащие ориентирами наших действий.

Проблема смысла человеческого существования волнует также Купалу и Коласа. Они связывают ее с диалектикой жизни и смерти. «А скажи мне, мамка, – спрашивает Данилка, известный купаловский герой, – зачем это люди родятся, чтобы после умереть?»[406]. Герои выдающихся белорусских писателей вполне оправданно задумываются над тем, стоит ли жить, если каждого из нас ждет один и тот же печальный финал – смерть. Писатели ищут ответ на этот сакраментальный вопрос в специфике человеческого существования. Смысл жизни не есть некая константа – он может быть, а может и не быть. Порой Лобанович чувствовал, замечает Колас, бессмысленность жизни. Симптоматично, что одновременно герой осознавал какую-то пустоту в своем существовании, нехватку чего-то, определяющего смысл бытия человека. Но о том же Лобановиче, только уже применительно к иным обстоятельствам говорится: «Его, вообще, захватывала и привлекала жизнь с заманчивыми рисунками и таинственным волшебством»[407].

В трилогии «На росстанях» Колас рассматривает различные варианты понимания человеческого существования – натуралистический, утилитарный, гедонистический и телеологический. При натуралистическом понимании бытие человека сводится к вегетативному существованию, его смыслом оказывается простое следование природе. Признавая бесспорный факт природно-биологического измерения человека, белорусский мыслитель убежден в исключительной важности и надприродного содержания человеческой жизни. Утилитаристская трактовка заключается в понимании смысла человеческого существования как стремления извлечь из всего максимальную пользу для себя. В таком случае непонятным становится стремление человека творить по законам красоты или испытывать сострадание к обездоленным, ведь в этом нет никакой корысти. Сторонники гедонизма смысл жизни находят в удовольствиях. Притягательность удовольствий невозможно отрицать. Они порой служат наградой за упорный труд и создают необходимый человеку комфорт, хотя получение удовольствий далеко не всегда связано с позитивными и нравственно оправданными действиями. Наконец, телеологическое понимание человеческого существования связывает смысл жизни с выдвижением целей, возвышающих личность, и их реализацией. Человек в таком случае проявляет себя как свободно действующий субъект, способный к самоопределению и самоосуществлению. Он, безусловно, погружен в природную и социальную среду, но автономен. Он, конечно же, стремится извлечь пользу из своих действий, но это не превращает его в бездумный автомат, суть которого в непрерывном наращивании потребления. Он, естественно, не чужд удовольствий, но это всего лишь одно из проявлений его существования. Колас склоняется к мысли, что каждый из перечисленных подходов затрагивает лишь отдельные элементы смысла человеческой жизни. Ключ к решению этой проблемы состоит в их синтезе, определяющим фактором которого выступает процесс целеполагания и целереализации.

Выбор одного из вариантов смысла жизни определяет формирование индивидуальной аксиосферы личности и всю стратегию нашей жизнедеятельности. Прекрасные иллюстрации этого тезиса мы находим в произведениях белорусских авторов. Сторожиха из школы, где учительствовал Лобанович («На росстанях»), придерживается натуралистического жизнепонимания. Отсюда ее эпически спокойное отношение к происходящему. Ей нужно жить в соответствии с естественным ходом событий. Приверженцем утилитарных ценностей является один из центральных персонажей романа «Над Неманом» Бенедикт. Расчетливый хозяин, он подчиняет свою жизнь строгим правилам. Для него важен порядок во всем. Упорный труд ради благополучия семьи – способ его существования. Но жена его не любит, дети не понимают, знакомые чуждаются. Аксиологическая противоположность Бенедикта – его жена Эмилия, которая является носителем гедонистических ценностей. Она оформляет интерьер своего жилища так, чтобы доставить зрению максимальное наслаждение. Эмилия читает французские романы легкого содержания. В разговорах она выбирает темы, которые приятны. Эмилия беспечна и живет настоящим, не вынашивая серьезных планов на будущее. Но еще С.Кьеркегор доказал, что погоня за все новыми удовольствиями – нескончаемый процесс, который в принципе не может принести подлинного удовлетворения. Он служит лишь свидетельством того, что личность еще не созрела. Телеологический подход воплощает Турсевич из трилогии Коласа. «Человек живет ради добра, – заявляет он, – для служения правде, чтобы создавать ценности жизни и быть полезным другим»[408].

В контексте названных произведений вырисовывается картина человеческого существования с многослойным и иерархически организованным смыслом жизни. Она напоминает многоуровневую пирамиду, где каждый уровень символизирует особый смысл. По мере продвижения к верхним уровням пирамиды возрастает значимость заключенного в них смысла, каждый вышестоящий смысл интегрирует значения предыдущих. Первый уровень символизирует необходимость адаптации человека к природному миру и социальной среде. Здесь человек выступает как представитель рода. Второй уровень указывает на значимость индивидуального физического выживания людей и сохранения каждым человеком своей социально-культурной идентичности. В качестве средства достижения этой цели рассматривается такое обустройство жизненного мира, которое удовлетворило бы потребности людей. Третий уровень связан со смыслом, ориентирующим на формирование позитивного отношения к жизни, обычно сопровождаемого ощущением комфорта. Затем следует уровень, служащий знаком самоопределения личности. Здесь важным оказывается формирование индивидуальной системы ценностей, позволяющей адекватно ориентироваться в антропосоциоприродной действительности и совершать оптимальный выбор способа действия. Наконец, верхний уровень пирамиды сопрягается с самоосуществлением личности, при котором смыслом жизни является реализация накопленного индивидом духовного потенциала в конкретных делах.

Между разными смысловыми слоями нет жесткой связи. Каждый уровень обладает определенной самостоятельностью. Вот почему возможна абсолютизация отдельного смысла, опасность которой заключается в односторонней ориентации личности, превращающей человека в одномерное существо.

Определенное представление об экзистенциальной структуре личности свойственно для романа «Над Неманом». Суть этого представления состоит в триединстве жизненного мира людей – их сосуществования с природой, воздействия на них социокультурного окружения с его устоявшимися обычаями, нравами и ментальностью и, наконец, духовной составляющей, образующей внутренний космос индивида. Ожешко показывает, сколь непросты и даже противоречивы отношения между составляющими этого триединства. Они источник жизнелюбия, вдохновения, оптимизма, но они же – причина жестоких трагедий, страданий и пессимизма. Линия раскола проходит не только по границе, отделяющей человека от мира, но и внутри самой личности.

Жизненные коллизии героев романа воплощают сложные взаимоотношения составляющих этой триады, что делает их существование антиномичным. «Мир полон горя и смерти, – замечает Ян Богатырович, – и сладость жизни в нем достигается дорогой ценой»[409]. Но именно такой характер жизнедеятельности людей создает экзистенциальные предпосылки для перехода от сущего к должному, т. е. от внешне детерминированного поведения к ценностно выверенным действиям.

В произведении признается самоценность каждого члена триады – природы, социума и духа. Исчезновение любого из них означает потерю человеком самого себя. Отказ пана Ожельского от активной социальной позиции вполне закономерно сопровождается деградацией его личности.

Ожешко последовательно проводит мысль о том, что жизнь человека для своего сохранения и самовозвышения требует постоянных усилий. Однако самоутверждение человека и консолидация действий разных людей – дело очень сложное. Писательнице удалось зафиксировать исключительно важный момент, характеризующий отношение человека к миру. «В жизни отдельных людей и целых народов бывают периоды таких невзгод, что чаша горя кажется переполненной до краев»[410], – пишет она. Это, по существу, указание на те пороговые значения сложившихся моделей жизнедеятельности, нарушение которых чревато утратой прежних форм социально-культурной организации. Но здесь же содержится и стремление преодолеть косность устаревших форм жизни, требующее от людей определенной платы, хотя бы в виде отсутствия покоя и необходимости риска.

Весьма обстоятельно разработан в белорусской литературе вопрос о различных феноменах человеческого бытия, получивших в западной философии название экзистенциалов. Имеются в виду эмоционально переживаемые формы отношения человека к действительности типа одиночества или сопричастности миру, тревоги или надежды, страха или уверенности, любви или ненависти, заботы или беспечности и т. д. Такие формы выражают отношения человека с социоприродной средой существования.

Самое серьезное внимание литераторы уделяют проблеме отчуждения. Купала ставит вопрос о метафизической природе отчуждения человека от мира. Он обращает внимание на фундаментальное противоречие бытия человека. Суть его в том, что связь человека с природой и обществом осуществляется в выработанных культурой формах, которые исторически определены и со временем меняются. Понятно, что они могут не соответствовать законам организации и функционирования природы или характеру данных социальных институтов. Тогда действия людей выпадают из круговорота естественных процессов, а силы природы и общественные структуры угрожают самому существованию человека. Кроме того, действия людей по своему характеру таковы, что их итогом является опредмечивание: результаты этих действий воплощаются в сотворенных людьми, а посему искусственных объектах, в различных общественных учреждениях и организациях. Но последние обретают относительную независимость от своих творцов – у них появляется собственная логика функционирования, которая может не совпадать с намерениями и желаниями людей.

Отчуждение, по мнению Купалы, суть оборотная сторона сопричастности человека к социоприродному целому. Оно связано с самим способом бытия людей, при котором налаживание отношений с миром и их сохранение требуют постоянных действий, ведущих к отчуждению людей от продуктов их труда. Следовательно, чтобы сохранить равновесие человека с миром, чтобы выжить и обеспечить приемлемые условия существования, необходимы все новые и новые действия. Именно в этом смысле можно говорить о метафизическом, надситуативном, связанном с фундаментальными первоисточниками бытия человека характере отчуждения. Выразительно раскрывает Купала метафизическую природу отчуждения в поэме «Сон на кургане». Против главного героя ополчились природные силы. Нет до него дела ни Богу, ни людям. Лапидарно и предельно точно поэт выражает состояние героя, замечая, что тому «…обжитое все стало диким» (Я. Купала).

Ожешко сосредоточивается на анализе социальной стороны отчуждения. Содержание романа «Над Неманом» свидетельствует о том, что встречаются такие периоды жизни, когда человек перестает вписываться в мир, подчиняющийся чуждым, а то и враждебным людям правилам. Писательница показывает, что так случается, когда сформированные в свое время и в строго определенных социокультурных условиях обычаи и нормы вдруг как бы застывают. Уже не они служат человеку, а, напротив, человек подчиняет свои действия требованиям безликих надындивидуальных сил. Вот тогда традиции прошлых поколений начинают, как кошмар, властвовать над умами живых.

Интересными мыслями об отчуждении, вызванном сменой социального статуса личности, делится Колас. Так, Лобанович, который вышел из крестьянской семьи, но получил образование и стал учителем, вернувшись домой на каникулы, явственно ощущает, что между ним и родными пролегла какая-то незримая граница. Все попытки Лобановича преодолеть эту границу оказались тщетными.

Процесс отчуждения образует основу корпоративной морали, подавляющей индивидуальную инициативу и навязывающей человеку строго определенный стиль жизни. На этой почве взращивается социальный конформизм, что блестяще выражено словами Марты Корчинской («Над Неманом»): «Каждый человек сперва приходит в отчаяние, а потом покоряется судьбе, которую ему посылают Бог или дьявол» (Э. Ожешко). Процесс отчуждения разобщает людей и атомизирует общество, в котором пропадает теплота отношений, а социальное единство обеспечивается преимущественно формальным способом. Наконец, отчуждение лишает самого человека уникальных личностных качеств – он уподобляется обыкновенной вещи.

С отчуждением тесно связано чувство одиночества. В белорусской литературе описываются и тщательно анализируются как конструктивная, так и деструктивная стороны этого экзистенциального состояния. Герои произведений, уходя в поле, в лес или на реку, общаясь с природой, находят утешение, накапливают положительную эмоциональную энергию. Позитивная сторона одиночества связана с автономизацией личности, обретением ею свободы. Эта форма одиночества является важным этапом подготовки личности к самостоятельному принятию решений.

Вместе с тем одиночество предстает в художественной литературе и как результат социальной и даже космической неустроенности человека. Янка Купала использовал для характеристики одиночества метафорический образ бездомности. Испытывающий такое одиночество, отчужденный от мира человек довольствуется лишь тем, что есть здесь и сейчас. Его интересы ограничиваются ближайшими задачами. «Ну а я о всяких приятных или возвышенных предметах и мечтать разучился», – признается Бенедикт Корчинский. Его мир сжимается, как шагреневая кожа, до размеров той земли, которой он владеет, а поведение упрощается и становится функционально одномерным.

Динамика жизни, постоянная готовность к активным действиям, высокий накал страстей, целенаправляющих поведение людей, не каждому под силу.

В этом случае выходом из создавшегося положения становится эскапизм (бегство от жизни) – еще одна разновидность деструктивного одиночества. Нередко в таких случаях делаются попытки заменить полнокровную жизнь ее иллюзорными суррогатами: не выдержав жизненных испытаний, некоторые, например, предаются пьянству.

Ожешко умело моделирует подобную ситуацию, прибегая к гротеску. Ее героиня Эмилия вполне сознательно изолирует себя от большого мира, проводя все время в своих комнатах. В ее предельно сжатом жизненном мире все искусственное. Натуральные явления, бытие которых содержит тайну, в которых велика роль случая, Эмилия отвергает. Она избегает всего, что требует работы ума и проявления инициативы.

Размышляя об отчужденном существовании человека, Купала подчеркивает недостаточность и ненадежность внешних гарантий осуществления личностью своей судьбы. Человек слабо укоренен в мире. На каждом шагу его подстерегают опасности, а жизнь нередко приобретает абсурдный характер. Главный герой «Извечной песни» всегда занят тяжелым трудом, в котором он стремится найти свое счастье. Финал жизни героя мало того, что носит трагический характер, так еще и полон абсурда: нелепый случай уносит его жизнь.

Писатель высказывает гениальную догадку о том, что человек становится центром вселенской борьбы Хаоса и Космоса, беспорядка и порядка. Купала подчеркивает, что после гибели мужика в мире ничего не меняется. Следовательно, «не сломаны к счастью ворота». Символично само название этого произведения, указывающее на неотвратимость процесса, содержанием которого является борьба проходящих через судьбы людей сил разрушения и созидания. Это не оставляет человеку иной альтернативы, кроме как искать опору своему существованию внутри собственного субъективного мира.

Таким образом, человек не может отказаться от постоянного самоутверждения. Только так обеспечивается его существование. Понятно, что наше будущее без твердых гарантий в настоящем неопределенно и зыбко. Вот откуда у человека совершенно особый, неведомый животным страх перед будущим: «Смогу ли я осуществить свои замыслы? Удастся ли мне прожить достойную жизнь?». Квинтэссенция этой идеи содержится в использованном Ожешко замечательном смыслообразе: «Все свои силы Корчинский отдавал тому станку, стоя за которым он столько лет и с таким трудом ткал собственную жизнь и будущность своих детей. Нитка то и дело рвалась и ускользала из рук, он ловил ее, связывал и дрожал от страха, что когда-нибудь она порвется окончательно»[411].

Колас проясняет экзистенциальную природу такого рода страха, подчеркивая, что его «мы сами создаем». Именно осознанное отношение человека к миру, попытка спроецировать свою судьбу в будущее и понимание таящегося в будущем риска рождают экзистенциальный страх.

Ожешко отчетливо видит, что отчуждение человека от мира, а также близкие к этому феномену чувства одиночества и страха есть только одна сторона жизненного мира людей. Другая же сторона связана с нашим стремлением восстановить утерянное единство с природой, покинуть ограниченные пределы нашей самости и установить контакт с другими людьми, начать с ними конструктивный диалог. Этого требует противоречивая природа человека, который, будучи противопоставлен миру, не может без него жить, будучи автономен, нуждается в координации социальных действий. Люди обречены преобразовывать природу и совершенствовать общественные отношения, несмотря на то, что это связано с риском. В результате происходит освобождение человека от внешней зависимости. При этом состояние одиночества уступает место чувству сопричастности бытию, а страх сменяется надеждой и уверенностью. Феномены веры и надежды становятся важнейшими предпосылками формирования целей действия, направленного на обустройство нашего жизненного мира и самореализацию личности.

Большой интерес представляет используемое Ожешко понятие заботы. Она обращает внимание читателей на гнетущую заботу, которая заволокла ясные серые глаза Юстины, на тяжелые заботы, одолевающие Бенедикта Корчинского. Функция заботы состоит в том, чтобы направлять нашу активность на определенный предмет. Но дело не только в этом. Понятие заботы обладает еще и глубинным смыслом. Ожешко проясняет его с помощью легенды о Яне и Цецилии. Такой прием позволяет увидеть, как через заботу осуществляется связь времен. Читая роман, мы убеждаемся в непреложных истинах: мы живем в социально-культурном окружении, созданном нашими предками; мы пользуемся вещами, следуя логике их бытия; наконец, мы разрабатываем проекты, устремляющие нас в будущее. Нам становится понятно, что без прочной связи поколений невозможно сохранить, а тем более укрепить культурный каркас жизни. Не случайно категория «забота» позднее займет видное место в творчестве крупнейшего немецкого философа-экзистенциалиста М. Хайдеггера.

Субъективные предпосылки необходимы, но еще недостаточны для осуществления намерений личности. Преодоление вселенского хаоса, обустройство и преобразование жизненного мира людей предполагает также предметные действия, выводящие нас за пределы сложившихся форм социальной жизни в новую реальность. Писатели подчеркивают, что труд является подлинным источником порядка; именно он противостоит тлену и разрушению. Не случайно Бенедикт находит в труде смысл существования, а вместе с тем и надежное средство реализации своего потенциала. Труд возвращает другому герою Ожешко, Анзельму, ощущение собственной значимости. Этот герой испытывает большую радость, когда видит, что его усилия приносят зримые и необходимые для жизни плоды: дом, сад, ульи.

В произведениях «Извечная песня», «Она и я» Купала рассматривает различные измерения трудовой деятельности людей – производство пищи, защиту от неблагоприятных воздействий природы, создание бытового комфорта, формирование нравственных норм и др. Он делает принципиальное обобщение: только через упорный труд созидается человеческая жизнь. Но писатель предупреждает, что созданные трудом вещи – не самодостаточное условие подлинного существования. Богатство, лишенное духовной основы, приносит зло.

Если труд соединяет нас с природой и организует жизненное пространство, производя нужные нам вещи, то любовь обеспечивает многоплановую коммуникацию человека с миром, регулирует межличностные отношения. В романе «Над Неманом» анализируются любовь к природе, к родине, к людям, любовь мужчины и женщины. Подчеркивается фундаментальное значение любви в жизни людей. Вдове Анджея Корчинского кажется, что лишенный любви человек – это вовсе не личность, а труп.

Любящий человек открыт миру. Он готов к активным действиям. Юстина замечает, что счастливы люди, которые несут в сердцах великую любовь: они способны на грандиозные культурно-творческие действия. Иначе говоря, любовь есть смыслообразующее отношение. Юстина убеждена, что любовь невозможна без одухотворения биологического чувства. Сопереживание любящими уникальных жизненных ситуаций обогащает духовный мир каждого из них – это любовь-диалог.

При отчужденном существовании жизнь личности поглощается вещественной средой и социальным окружением, а человек утрачивает самостоятельность. Его индивидуальные качества оказываются невостребованными, и он вынужден влачить унылое существование. Напротив, преодоление отчуждения означает свободное самоопределение личности: она не только целенаправленно формирует жизненную среду, но и проецирует себя в будущее, упорядочивая и совершенствуя мир своих чувств, идеалов и принципов.

Субъективные феномены человеческого бытия включаются в систему объективных социально-культурных отношений, формируя ценности. В произведениях белорусских писателей показано, как ценности становятся эффективными регуляторами человеческих поступков, организуя процесс коммуникации и внешнепредметных действий.

Гармоническое целостное существование предполагает органическое сочетание в аксиологическом пространстве личности различных взаимодополняющих ценностей. Когда же безраздельно доминируют ценности какого-либо одного вида – пусть и весьма значимого, – жизнь духовно обедняется. В этом убеждает нас судьба Бенедикта Корчинского, который все свои силы отдает хозяйству, игнорируя остальные стороны жизнедеятельности. Еще большую опасность представляет подмена ценностей. Ожешко раскрывает великую социализирующую роль традиционных ценностей, воплощенных в обычаях, нравственных нормах и подсознательно действующих психологических установках. Они консолидируют людей, регулируют трудовые действия, внутрисемейные связи и межличностные отношения. Но они же, будучи использованы там, где требуются личная инициатива и оригинальное решение, образуют аксиологическую предпосылку неадекватных ситуации механических действий.

Напрашивается вывод о том, что не бездумное следование традиции, а сознательное овладение ею способно обеспечить самоопределение и самоосуществление личности. Хотя традиции достаточно надежно передают опыт прошлых поколений, они хороши только в привычных, стандартных условиях и не годятся в необычных, нестандартных ситуациях, когда исключительное значение приобретает способность творить новое,

Ожешко показывает, что взаимодействие разных систем ценностей – процесс трудный, но вполне возможный. Не существует абсолютно непроницаемых перегородок даже между весьма далекими друг от друга ценностными системами. Когда воспитанная в шляхетской семье Юстына соприкоснулась с ценностями крестьянской субкультуры, ей показалось, что она путешествует по какой-то неизвестной стране. Однако ее такт и настойчивость позволяют ей проникнуть в аксиосферу крестьянского мира.

Вацлав Ластовкий

Интересную попытку собственно философского исследования ценностей на материале белорусской культуры предпринял Вацлав Ластовский (1883–1938). Свои взгляды он изложил в статье «Наши ценности» (1919).

Следует отметить, что в мировой философии к тому времени еще не завершился процесс становления аксиологии как особого раздела философского знания. В стадии формирования находились категориальный аппарат аксиологии и характерные для нее методы анализа явлений. Вполне понятно, что в этом свете работа Ластовского, одного из первопроходцев в новой области знания, приобретает исключительно важное значение. Ластовский выдвигает положение, согласно которому именно ценности превращают этническую группу в нацию. Роль ценностей заключается в придании формирующейся большой социальной группе единства и целостности. Специфический набор ценностей делает нацию развитой исторической общностью.

Заслуживает внимания мысль ученого о том, что ценности создают условия для оформления национальной общности в самодостаточную, способную к самовоспроизводству социальную группу. Примечательно то, что Ластовский разводит понятия общества и государства. Государство у него выступает в качестве социального института, который не охватывает всего общества, однако выполняет весьма важные функции. Ластовский предлагает свою классификацию ценностей, под воздействием которых формируется нация. Он делит их на две группы: материальные ценности и моральные. В первую группу входят государственность, армия, исполнительные органы и другие атрибуты власти. Вторая группа, охватывающая сферу морали, состоит из двух подгрупп: институциональные и индивидуальные ценности. Институциональные ценности наряду с моральными нормами включают еще и организационные формы: церковь, чувство национального достоинства и обычаи. К особой группе ученый относит идеальные ценности. В их состав он включает историю, традиции и идеалы.

В этой классификации нетрудно обнаружить спорные места. Так, недостаточно четкой является дифференциация материальных ценностей: нарушена последовательность их членения. Не нашлось в классификации места вещественно-предметным ценностям, которые являются материальным выражением уровня технологической культуры. Почему-то отнесены к разным группам обычаи и традиции, хотя обычаи образуют важнейшую часть традиций. Неубедительно выглядит также отнесение истории, представляющей собой объективный процесс жизнедеятельности общества, к идеальным ценностям.

Однако, несмотря на допущенные издержки, предложенная классификация является важным этапом в постижении аксиологического механизма становления общества. Особый интерес вызывают мысли ученого о ценностной детерминации процесса формирования белорусской нации. Приоритет здесь он отдает тем ценностям, которые называет моральными. Отсутствие национальной церкви и забвение некоторых традиций, замечает исследователь, негативно влияют на состояние белорусской нации. Но действие этих ценностей не является фатальным. Структурирующими элементами функционирования национального сообщества белорусов являются язык, обычаи, чувство культурной общности, история и традиции.

Большое значение Ластовский придает идеалам. Они одухотворяют субстанцию нации. Идеалы, констатирует он, у белорусов есть, причем как общечеловеческие, так и специфически национальные. Однако эти идеалы недостаточно эффективны, многие общечеловеческие идеалы демократического порядка народом просто не воспринимаются. Причину исследователь видит в том, что они облачены в чуждую культурной упаковку и потому далеки от насущных запросов народа. Ученый проницательно замечает, что необходима селекция общечеловеческих идеалов, критерием отбора при которой будут служить принципы национальной культуры. Отобранные идеалы надо синтезировать с оправдавшими себя в ходе истории национальными традициями. Государство как материальную ценность Ластовский считал весьма существенным фактором формирования и развития нации. Вместе с тем при наличии достаточно высокой степени автономии у национального сообщества он допускал возможность наращивания духовного потенциала народа вне национального государства.

Итак, на рубеже XIX и XX вв. в духовной жизни Беларуси произошел мощный выброс творческой энергии. Интенсивное межкультурное взаимодействие, высокое социальное напряжение, связанное с трансформацией цивилизационных основ общества, укрепление национального самосознания дали великолепный результат – художественно-философское осмысление проблемы человеческого существования. Появляется ряд блестящих литературных произведений экзистенциальной проблематики, авторами которых являются крупнейшие мастера слова Беларуси. Использование ярких художественных образов, широкое применение символов, стилистическое своеобразие средств выражения мысли как нельзя лучше подходили для выявления и описания тончайших нюансов сложной судьбы личности, субъективного отношения человека к антропосоциоприродной действительности и к самому себе. Тщательному многостороннему анализу подвергается в литературе вопрос о смысле нашего существования. Писатели склоняются к тому, что смысл жизни обладает сложной многослойной структурой. Однако ведущими его компонентами являются самоопределение и самоосуществление личности. Весьма обстоятельно на страницах произведений белорусских литераторов рассмотрены различные феномены бытия человека в мире, уникальное проявление и взаимодействие которых у каждой отдельной личности определяет ее индивидуальность и придает ей неповторимый колорит. Блестящее художественное решение находит у белорусских писателей также проблема ценностной ориентации личности. Из произведений Элизы Ожешко, Янки Купалы, Якуба Коласа следует вывод о том, что именно целостная система ценностей делает жизнь личности осмысленной, целеустремленной, духовно содержательной и социально значимой.

Глава 16

Судьбы советской философии: краткий очерк

Судьбы советской философии противоречивы и во многом трагичны. Любая попытка дать единую оценку этим судьбам заранее обречена на неудачу, так как неизбежно будет упрощать этот сложный процесс. Многое еще нужно изучить, извлечь из архивов и личных коллекций, чтобы переосмыслить общеизвестное, уйти от распространенных предубеждений и общепринятых предрассудков.

Процесс этот труден, особенно в настоящее время, когда политическая обстановка и идеологическая коньюнктура вновь создают предпосылки для черно-белой трактовки.

Наглядным доказательством этого могут служить два основных подхода к оценке советской философии, представленных в современной литературе. Первый подход во многом апологетический, зафиксирован в итоговых работах советских исследователей, например в шеститомной «Истории философии в СССР», где с позиций догматизированного марксизма советская философия (точнее «философия народов СССР») рассматривается как вершина мирового философского развития, преодолевающая заблуждения и тупики западной немарксистской, буржуазной философской мысли (правда, сразу же следует подчеркнуть, что в этом издании много свежего, конкретного материала, плодотворных наблюдений, оценок и выводов, снимающих предубеждения и упрощения предшествующей советской историографии).

Второй подход к оценке советской философии сформулирован в последние годы и получает все большее распространение. Его сущность афористично выражена, например, философом И. Яхотом – «…подавление философии в СССР». Подобная точка зрения освещалась в специальных изданиях советской поры А.П. Огурцовым. Второй подход зачастую воспринимается явно некритически (прежде всего из-за политической предвзятости). Окончательный вывод его сторонников таков: «К началу 50-х годов можно говорить об окончательном подавлении философии в СССР, утверждении авторитарной идеологии сталинизма в советской культуре, философии, искусстве».

Таким образом, получается, что по мере приближения к 50-м гг. XX в. уровень философской мысли в СССР медленно, но неуклонно снижается, фактически аннигилируется под воздействием сложившегося тоталитарного режима, которому, естественно, не нужна критическая, свободная философия, но это вряд ли справедливая оценка данного периода. А последующие десятилетия? Их никак не охарактеризуешь исключительно как период подавления философской мысли. Однако отрицать факт идеологического гнета, зачастую принимавшего формы прямых репрессий, тоже бессмысленно. Трудно составить подлинный мартиролог советских философов (правда, следует оговориться, что среди них подавляющее большинство были марксистами). В истории развития философской мысли в СССР были и высылки (достаточно вспомнить «философский пароход» 1922 года, на котором под давлением властей покинули родину многие видные русские философы – Бердяев, Булгаков, Сорокин, Ильин и др.), и репрессии, и жертвы ГУЛАГа. Однако все это не дает основание для негативной оценки советской философии, которая становится все более распространенной и в бывшем СССР, и на Западе. Так, например, французская исследовательница Ф. Эпельбуэн, издавшая отдельной книгой во Франции в 1989 г. беседы с известным философом М.К. Мамардашвили, мимоходом, как нечто само собой разумеющееся, утверждает: «То, что называлось «философией» в СССР в последние десятилетия, не изрекло ни одного слова, заслуживающего внимания»[412]. И хотя сам Мамардашвили фактически разделяет этот вывод, отмечая «…не только систему подавления», но и привлекательность «…простоты тоталитарного мышления», его собственная духовная эволюция, о которой и идет речь, вынуждает французскую исследовательницу констатировать внутреннюю свободу Мамардашвили вопреки «идеологическому нажиму», сделавшую его «живым звеном в цепи классической традиции», т. е. оригинальным «философом сознания, изнутри преодолевшим тоталитарный феномен и претворившим его в экзистенциальную рефлексию». В итоге философское творчество Мамардашвили оказывается органическим звеном в развитии именно «советской философии»[413].

Не следует забывать, что вопреки или же, как это ни кощунственно звучит, благодаря тяжелейшим условиям духовного развития в советский период жил и творил выдающийся мыслитель А.Ф. Лосев, оставивший богатейшее наследие. Причем необходимо обратить внимание на его идейную эволюцию: от богословско-философской концепции имяславия до принятия (пусть и небезоговорочного) марксистской методологии. Причем последнее произошло достаточно поздно, когда преследуемый прежде мыслитель наконец получил возможность реализации своих философских идей. И это уже не объяснить попыткой приспособления к жестким политическим и духовным условиям. Во всяком случае последняя подготовленная самим Лосевым к публикации книга «Дерзание духа» свидетельствует о его марксистских взглядах на отдельные вопросы[414].

В русле советской философии развивалось творчество европейски известного философа В.Ф. Асмуса, постоянно занимавшего принципиальную позицию даже при решении вопросов, имевших политическое звучание. Опыт этих мыслителей, равно как и многих других (Э.В. Ильенков, Ю.Н. Давыдов, З.А. Каменский и др.), убедительно свидетельствует, что советская философия не оказалась в конце концов просто подавленной действительно трудными социальными условиями советского общества: она в лучших своих представителях эволюционировала, развивалась, порождая научно значимые результаты. Последнее касается и официально признанных философов. Достаточно, например, сослаться на многочисленные работы академика Т.И. Ойзермана по истории марксистской философии, немецкой классической философии и особенно по теории и методологии историко-философского процесса. Подобные тенденции в советской философии усматривали даже ее самые нелицеприятные оппоненты. В период холодной войны и открытого идеологического противостояния двух социальных систем наиболее известные западные специалисты по СССР при всем своем принципиальном неприятии советской идеологии (в том числе и философии) зачастую не отказывали ей в развитии и определенных достоинствах. Один из крупнейших западных исследователей советской философии, основатель и издатель журнала «Studies in Soviet Thought»[415] из серии «Sovetica», Ю. Бохеньский в своих многочисленных книгах не только последовательно критикует идеи советских философов, но и признает успехи советской философии и ее возрастающую международную роль, декларирует необходимость диалога с философами-марксистами[416].

Стремящиеся к объективизму западные исследователи продолжают и углубляют подобные продуктивные подходы. Так, например, профессор Массачусетсского технологического института Л.Р. Грэхем, в течение многих лет занимающийся изучением советской философии и науки (причем анализировавший многочисленные советские дискуссии по генетике, кибернетике и т. д., в ходе которых и осуществлялось «подавление» философии и науки), констатирует, что диалектический материализм является универсальной философской системой (разумеется, наряду с другими), имеющей свои достижения, противоречия и трагические тупики. Более того, он пишет: «…в интеллектуальном отношении диалектический материализм является вполне разумной, заслуживающей внимания точкой зрения, она представляется более интересной, чем было принято до сих пор считать философами и учеными за пределами Советского Союза»[417].

Закономерность этого, по мнению Грэхема, очевидна, так как обнаруживается много общего между концепцией диалектического материализма и концепциями, возникшими в ходе развития европейской философии. И это закономерно, как полагает ученый, поскольку «советская наука является частью мировой науки». Последняя постоянно взаимодействует с философией, и тип этого взаимодействия в СССР, считает Грэхем, «…мало чем отличается от типа их взаимодействия в любой другой стране», хотя сам характер, возможности и результаты этого процесса имеют свои особенности[418].

Советская философия при таком понимании все-таки оказывается элементом европейского философского процесса, хотя развивается в принципиально иных социальных и политических условиях и поэтому вынуждена бороться за свободное философское творчество.

Подобные подходы, позволяющие оценить советскую философскую мысль в ее реальных противоречиях, провалах и достижениях и показать меру ее продуктивности, уйти от односторонних ценностных ориентации, становятся все более распространенными в западной историографии. Достаточно сослаться на одну из последних работ крупнейшего американского знатока русской и советской философии Д. Скэплапа", посвященную советскому марксизму.

Таким образом, советская философия, как и всякая другая, развивалась диалектически противоречиво, поэтому не может быть исследована и оценена с позиций черно-белых коннотаций – или апологетически возносящих ее до высот единственной истины, или опускающих в болото подавленного безмолвия.

Сегодня можно говорить о нескольких этапах эволюции советской философской мысли: начальный (1920-1930-е гг. XX в.), сталинский (1930-1950-е гг.), зрелый (1960-1990-е гг.), постсоветский (с 1990-х гг.).

Начальный период. Первые годы после Октябрьской революции в стране в целом сохранялась плюралистическая духовная атмосфера, хотя медленно и неуклонно шел процесс идеологической унификации, вытеснения инакомыслия, становления единой партийной и государственной идеологии. В основе его лежала марксистская, затем марксистско-ленинская философия в ее специфическом советском понимании. Для ее пропаганды и развития создаются специальные учреждения. В 1918 г. организуется Социалистическая (позже названная Коммунистической) академия. В ее рамках в 1929 г. создается Институт философии. Необходимость подготовки кадров для пропаганды и преподавания марксистских идей приводит к созданию специальных учебных заведений – коммунистического университета им. Я.М. Свердлова (1919) и многочисленных региональных коммунистических университетов, а также Института красной профессуры (1920). Подготовленные ими кадры должны были обеспечить победу на философском фронте. Особые надежды возлагались на журнал «Под знаменем марксизма», который считался основным философским изданием.

Созданный в 1921 г. Институт Маркса и Энгельса и открытый в 1923 г. Институт Ленина, впоследствии объединенные в Институт Маркса-Энгельса Ленина, при ЦК партии, вели большую работу по изучению и пропаганде наследия марксизма-ленинизма. С учетом того, что классики марксизма-ленинизма не оставили трудов, в которых их философия излагалась бы в систематизированном виде и максимально доступной для неподготовленного читателя форме, началась разработка учебников по диалектическому материализму. Среди первых авторов таких учебников были и выходцы из Беларуси – С.Я. Вольфсон и Б.Э. Быховский. Качество учебников подобного рода и предопределяло уровень и возможности осмысления марксистской философии широкими массами.

Магистральной проблемой марксистской философии в эти годы было осмысление диалектики природы, проблем материалистической диалектики и теории познания, а также выдвинутой Лениным идеи союза материалистов-диалектиков и естествоиспытателей. Проблемы социальной теории (исторического материализма) также обсуждались широко, особенно в связи с работами И.И. Бухарина[419]. В эти годы складывается комплекс идей, составляющий марксизм-ленинизм, а также подвергается осмыслению значение ленинского философского наследия в развитии марксизма. Канонизируется «ленинский этап» в развитии марксистской философии, хотя Ленин никогда не претендовал на создание особой теоретической системы, особой философии (традиционно крупнейшего философа-марксиста видели в Плеханове). Процесс формализации, догматизации марксистской философии приводит к тому, что диалектический материализм превращается в инструмент партии, предназначенный для руководства обществом, становится высшей санкцией в осмыслении любых процессов общественного развития (наука, культура, искусство И Т.Д.), истиной, сквозь призму которой только и можно понять и оценить все происходящее в мире. Это явная политизация и расширительная трактовка философии.

Сначала эти тенденции проявляются на фоне отдельных дискуссий, определенного плюрализма мнений, все более затухающего, свободного философского поиска. Это закономерно, так как в СССР еще в какой-то степени сохраняется идейный плюрализм, существуют явно немарксистские, а зачастую и антимарксистские научные учреждения. Во многих учебных заведениях (особенно высших) продолжает работать профессура, не разделяющая, а порой и критикующая марксистскую идеологию. Например, успешно функционирует Вольная академия духовной культуры в Москве, члены которой, как правило, находятся на позициях религиозно-идеалистической философии. Этим же духом пронизана деятельность философского общества при Петроградском университете, Московского психологического общества и многих других. Существуют сотни частных издательств, интенсивно публикующих литературу, в том числе и антимарксистскую. Широкое распространение имеют труды представителей немарксистской («буржуазной») философии.

Медленно, но неуклонно марксистская философия становится господствующей, государственной, для чего власти все чаще прибегают к насильственным мерам. В целом начальный период развития советской философии оказался противоречивым, идейно многоголосым, продуктивным для самых различных направлений философской мысли, однако именно в те годы сложился комплекс идей, ставших в дальнейшем непосредственным обоснованием жесткой идеологической регламентации сталинского периода. Относительная свобода философских поисков 20-х гг. фактически заканчивается к 1931 г., когда прошли последние дискуссии (в том числе и в Институте философии) по выяснению истинного смысла марксистской философии, который пытались увидеть именно в ленинизме. Однако план реконструкции марксистской философии под углом зрения потребностей того времени, видимо, был глубже: марксизм-ленинизм закономерно эволюционировал, превратившись в марксизм-ленинизм-сталинизм с тем, чтобы в конечном итоге оказаться ленинизмом-сталинизмом. Это наглядно видно на примере дискуссии школы диалектиков во главе с А.М. Дебориным и школы так называемых механистов (И.И. Степанов-Скворцов, А.К. Тимирязев и др.)

Сталинский период. В советской философии сталинского периода вначале господствовали деборинцы, которые занимали чуть ли не все руководящие посты в философских учреждениях. Исходя из основополагающих идей Г.В. Плеханова, они последовательно и плодотворно критиковали попытки ликвидировать философию как пережиток эксплуататорского прошлого, позитивистские попытки растворения философии в конкретных науках, много делали для осмысления и систематизации диалектики как науки. В результате деборинцы смогли разгромить механистов, доказывая антимарксистский, антиленинский смысл их философских интерпретаций. Однако это была «пиррова победа», так как вскоре сама школа Деборина оказалась под огнем критики так называемых молодых философов (М.Б. Митин, П.Ф. Юдин и др.), которые, опираясь на поддержку Сталина, чисто организационными методами при помощи политических инсинуаций разгромили деборинцев, обвинив их в «меныпевиствующем идеализме». Показательно последнее понятие, в котором определяющей в решении философских проблем является политическая окраска носителей тех или иных взглядов. В дальнейшем партийные приоритеты и политические потребности становятся определяющими в осмыслении философии. Культ личности Сталина требует прежде всего личной преданности и согласия с генеральной линией партии, которую опять же формулирует ее вождь, а пропагандируют и внедряют идеологические кадры и прежде всего философы. Сталин превращается в главного творца марксизма-ленинизма, продолжателя основоположников, чуть ли не создателя новой философии, хотя внешне все это прикрыто ссылками на классиков марксизма, что наглядно видно, например, в изданном несколько позже сборнике статей Института философии[420], в котором трудно найти страницу, где неоднократно (и всегда с превосходными эпитетами) не упоминалось бы имя вождя.

Подобное возвеличивание Сталина-теоретика, Сталина-философа становится особенно наглядным после издания учебника «История ВКП(б). Краткий курс» (1938), в котором была опубликована приписываемая генеральному секретарю глава «О диалектическом и историческом материализме». Вскоре она была объявлена вершиной марксистской философии, хотя построена явно схематично, полна очевидных упрощений. Зато эта глава понятна и легка для заучивания, поскольку, как святцы, схематизирует и доступно объясняет излагаемый материал, требуя веры, а не знания, размышления. Жесткая система политического просвещения фактически заставляла всех граждан в том или ином виде бесконечное количество раз изучать это «бессмертное произведение вождя».

Так складывается апологетическая версия марксизма, которую правильнее назвать сталинизмом, ставшая определяющей на данном этапе развития советской философии. Всякое инакомыслие (даже в рамках марксистской философии) исключается и преследуется. Отсюда систематические репрессии (причем прежде всего философов-марксистов), призванные исключить любую попытку поставить под сомнение провозглашенный истиной вывод. Отсюда многочисленные дискуссии, которые, как правило, носят разгромный характер, поскольку организуются ради выявления и уничтожения неугодных и предостережения всех остальных. Философия начинает использоваться как своеобразная идеологическая дубинка для контроля за развитием всей духовной жизни общества. Именно она санкционирует и разрешает (а чаще запрещает) те или иные науки, искусства. В результате «философски обоснованного» идеологического гнета оказались разгромленными генетика, кибернетика, подверглись гонениям выдающиеся советские писатели, художники. Да и сама философия периодически встряхивалась разгромными дискуссиями. Достаточно вспомнить, например, дискуссию по книге Г.Ф. Александрова «История западноевропейской философии», которая скорее была политической акцией, чем научным мероприятием. Примечательно, что сразу после издания книги в 1946 г. автор был отмечен Сталинской премией, а уже в 1947 г. подвергся репрессиям[421].

И все же в эти труднейшие годы были опубликованы многие произведения классиков мировой философии, дающие пищу для размышлений и интерпретаций. Была издана «История философии: в 3 т.»[422], началось изучение истории русской философии и философии народов СССР. Реабилитирована была логика, которая, став обязательным образовательным предметом, стимулировала интерес к культуре мышления, к закономерностям гносеологической деятельности. Начинается этап гносеологизации философских исследований, контрастирующий с онтологической моделью, распространенной в предшествующие годы.

Зрелый период. Ослабление идеологических пут в конце 50-х гг. способствует нарастанию новых тенденций в развитии советской философии, которые особенно ярко проявились в 1960-1990-е гг.

И в этот период идеологические оттепели сменялись заморозками, но в целом (особенно в 1980-1990-е гг.) складывались более или менее благоприятные условия для свободного философского поиска. Это, разумеется, не исключало идеологических репрессий, борьбы с инакомыслием, государственного регламентирования идеологии, но все перечисленные явления начиная с 1960-х гг. уже не могли существовать грубо, зримо – шел процесс либерализации и плюрализации советского общества.

Разумеется, обстоятельства холодной войны, идеологического противостояния двух систем периодически обостряли эти тенденции, но они были уже не в состоянии остановить процесс раскрепощения советского общества (прежде всего в сфере духовной). Либерализация советского общества ярче всего проявляется в науке, искусстве и философии. Еще на заре данного этапа в СССР начался процесс дифференциации философского знания. От философии отпочковывается психология, все более автономными становятся этика, эстетика.

Идет процесс институализации социологии, аксиологии. Формируются новые направления философского поиска, например так называемые философские вопросы естествознания, которые в результате превратились в философию науки. Советские философы взаимодействуют со своими западными коллегами на расширяющихся и становящихся регулярными международных конференциях, все более активно сотрудничают с международными философскими организациями. Получаемые советскими исследователями философии науки результаты признаются на мировом уровне (Б.М. Кедров и др.).

Участие советских философов в международном научном сотрудничестве становится традиционным, а это в свою очередь актуализирует философские исследования в СССР. Международное сотрудничество все интенсивнее преодолевает изоляционизм советской философии, столь типичный для сталинского периода.

Советская философия (особенно в конце описываемого периода) медленно, но неуклонно превращается в органический элемент мирового философского разделения труда. Продуктивно развивается в этот период и история философии. Постепенно преодолеваются крайности принципа партийности, который в предшествующие годы играл роль идеологической дубинки. Идет продуктивная разработка теоретических и методологических проблем историко-философской науки (Т.И. Ойзерман, З.А. Каменский, А.С. Богомолов и др.). Интенсивно расширяется предметное поле историко-философских исследований. Постепенно преодолевается прежде широко распространенное противопоставление западноевропейской и русской философии. В исследовании последней критически переосмысляются апологетические подходы[423], она все более активно вписывается в единое европейское философское поле, хотя и с учетом национальных особенностей развития[424]. Это наглядно видно на природе исследования философии русских революционных демократов – приоритетной для этого времени проблематике в изучении русской философии. Создаются и обобщающие исследования по русской философии, адаптированные к восприятию западного читателя и рассчитанные на тех, кто интересуется русистикой[425].

В истории философии намечаются более глубокие подходы, чем ее осмысление исключительно сквозь призму дихотомии материализм-идеализм (рационализм и иррационализм, рационализм и эмпиризм, сциентизм и антисциентизм и другие). Переосмысляется значение классической немецкой философии. Преодолеваются расширительные тенденции, подтягивающие многих мыслителей прошлого к марксизму. Интенсивно исследуются идеализм и религиозная философия (в том числе и русская). Все более распространенными при исследовании истории мировой философской мысли становятся проблемно-категориальный и «страноведческий» подходы.

Накопленный при исследовании истории философии теоретический и методологический материал реализуется в фундаментальных работах, зачастую имеющих этапный характер («История философии: в 6 т.», «Философская энциклопедия: в 5 т.», «История философии в СССР: в 5 т.» и др.). Последнее не значит, что вышеперечисленные труды лишены противоречий, тупиков и ценностной предвзятости. Разумеется, в советской философии легче и продуктивнее развивались те направления, которые были максимально удалены от политических и идеологических проблем, но и в других разделах философского знания наблюдались качественные подвижки, приводящие к научно значимым результатам (проблемы теории познания и место «гносеологистов» в этом процессе, разработка диалектической логики, исследование понятий «информация» и «моделирование», теории деятельности, категориального аппарата познавательной деятельности и др). В советской науке медленно, но неуклонно идет процесс формирования антропологической традиции, которая свидетельствует не просто о повороте к человеку («проблема человека» как общефилософская интенция), а о концептуальном переходе к новой философской парадигме, получившей в результате по аналогии с термином, принятым на Западе, не совсем корректное название «философская антропология». Разработка этой проблематики фактически привела к формированию новой философской школы, интенсивно развивавшейся в 1980-1990-е гг.

Таким образом, в «зрелый» период своего развития советская философия во многом преодолела негативные тенденции предшествующих эпох. С большей или меньшей степенью продуктивности и оригинальности она делает попытки более глубокого, диалектически тонкого осмысления марксистской теории, зачастую выходит на новые позиции, включающие ее в предметное поле европейской и мировой философской мысли.

В конечном итоге оказалось, что внутри официально господствующего в стране и государственно санкционированного единого философского мировоззрения (диалектического и исторического материализма) фактически существуют и развиваются различные философские школы. Будущее скорее всего принадлежало им, что, впрочем, не исключает и присутствия диалектического материализма как философской рефлексии, имеющей право на существование в проблемно-мировоззренческом поле современного мира.

Постсоветский период. Распад советского государства породил глубокий идеологический кризис. Прежде казавшиеся незыблемыми мировоззренческие ориентиры стали объектом критики, зачастую предвзятой и политизированной. Идеологический вакуум интенсивно заполнялся нетрадиционными религиями, мистикой, околонаучной фантастикой и просто псевдоэзотерическим шаманством. И все же марксистская философия продолжает существовать в нынешнем многополярном идейном мире, в котором органично развиваются различные философские школы и направления. В постсоветском обществе марксистское мировоззрение представлено определенным умонастроением (особенно свойственным старшему поколению), в котором марксистско-ленинские философские выводы существуют в виде привычных апологетических и примитивизиро-ванных штампов («бытие определяет сознание», «материя первична, сознание вторично» и т. п.). Особенно это относится к социальной философии с ее ставкой на общество равных и счастливых. Подобная ностальгия неизбежно окрашивает недавнее советское прошлое в привлекательные тона. В условиях социального кризиса легче всего возвратиться к прошлому. Этому способствует и деятельность коммунистических партий, постоянно акцентирующих внимание на определяющем значении теории (прежде всего философии) в развитии и преобразовании общества, а также в борьбе с «диким капитализмом». Однако сам марксизм (и прежде всего его философская основа) подвергается качественной деформации. Прикрываясь необходимостью развития философской теории, которая должна постоянно обогащаться нововведениями, отражающими современные обстоятельства, марксистско-ленинские идеологи эклектически размывают и извращают марксизм в угоду собственным политическим потребностям. Марксистская философия, оказывается, может сочетаться с идеями мыслителей типа Н.Я. Данилевского, ранее безоговорочно признававшихся реакционными, или с русской религиозной философией, включая даже идеи участников сборника «Вехи», может стать патриотической в ущерб своему традиционному интернационализму и т. д. Творческое развитие марксизма в конечном итоге оказывается приспособлением к сиюминутной политической ситуации, что еще раз убедительно демонстрирует ущербность «сталинизации», «ленинизации» и прочих коньюнктурных переделок марксистской философии. Одновременно следует отметить и попытки критического анализа (точнее, самоанализа) марксистско-ленинской философии, расчищающие почву для нового осмысления ее теории и практики[426].

В идейном многоголосии конца XX в. марксистская философия имеет свой четко звучащий голос, составляющий вместе с другими философскими концепциями идейную полифонию сегодняшнего общества. Следует подчеркнуть, что в западной историографии интерес к советской философии не слабеет, а, наоборот, растет. Зарубежные исследователи стремятся изучить и осмыслить исторический феномен советской философии, что резко контрастирует с распространенными в России попытками нигилистического перечеркивания столь близкого прошлого.

Наглядным свидетельством интереса к советской философии на Западе может служить, например, обширная монография голландского исследователя Э. ван дер Зверда[427] «Советская философия», где настоятельно подчеркивается, что представление о советской философии как о мрачном времени рискует стать общепринятым в результате тотального отрицания советского периода в постсоветской России. Ван дер Зверд, будучи ученым, менее всего руководствующимся ценностными пристрастиями, на основе тщательного анализа обширного фактического материала доказывает, что советская философия, безусловно, является философской рефлексией. Даже идеологичность, советскость этой рефлексии существенна главным образом для понимания ее функционирования и исторической роли, но никак не в оценочном плане. В принципе советская философия не является антиподом философии западной – и та, и другая представляют собой «попытку понимать реальность рациональными средствами (Ван дер Зверда)», но в специфических исторических обстоятельствах и в своеобразных способах выражения. Поэтому необходимо вписать советский эпизод в историю философии, без которого она будет неполной. И хотя трудно согласиться с концепцией ван дер Зверда относительно закономерностей взаимоотношений философии и идеологии (особенно практических плодов такого противоречивого союза), его исследование в принципе корректно характеризует результаты, противоречия, достижения и тупики советской философской мысли. Тем самым голландский исследователь доказывает, что вопреки устоявшимся мнениям советская философия состоялась в качестве своеобразного феномена, хотя она и требует определенных интеллектуальных усилий для своего понимания и описания (особенно от западного читателя). Более того, анализ марксистско-ленинской философии позволяет понять и описать саму советскую действительность. К сожалению, такая научная принципиальность и объективность в изучении советской философии достаточно редка в постсоветской историографии. Однако важно подчеркнуть наличие в современных исследованиях и такой тенденции. Убедительный пример тому – позиция известного исследователя истории философии А. Булыги. Критически оценивая философскую жизнь в СССР, будучи убежденным сторонником концептуальных идей русского религиозно-философского ренессанса[428], А. Булыга доказывает, что, несмотря на догматизацию философии в СССР, философии даже в тех условиях удалось сохранить и развивать культурную традицию, если не отечественную, то по крайней мере мировую. По его мнению, Институт философии АН СССР, где ученый проработал 50 лет, представлял собой ярмарку умов и талантов. Ученый пишет: «.. ни в одном зарубежном университете, ни в одном гуманитарном исследовательском центре я не встречал такой плеяды оригинальных талантов, как на Волхонке. Они проявили себя вопреки всем препонам господствующего догматизма. Вот почему меня возмущает пренебрежительное отношение к нашему недавнему философскому прошлому как к некоей мусорной свалке»[429]. Подобная позиция весьма плодотворна, так как позволяет осмыслить советскую философию через осмысление реалий ее существования. Будущее – за серьезными и непредвзятыми исследованиями, осмысляющими и воссоздающими реальную судьбу советской философии.

Вместо заключения

Философия в XXI веке: специфика и основные тенденции

В периоды крутых переломов в общественной жизни, а именно такой перелом переживает современное человечество, неизбежно происходят изменения в философии, в ее внутренней структуре и содержании. Сегодня значительная часть исследователей указывает на то, что философия, как и вся духовная жизнь современного общества, находится в состоянии кризиса[430]. Об этом, по их мнению, свидетельствует отсутствие в ней явно выраженных магистральных направлений, а также четко сформулированных целей развития. Очевидным является и тот факт, что современная философия отказалась от фундаментализма – построения философских концепций на каких-либо неизменных принципах и основаниях. Плюрализм философского знания, заключавшийся в разнообразии вариантов решения философских проблем, дополнился принципиальным плюрализмом методологических установок.

В связи с постоянным увеличением массива знаний в современной философии продолжаются процессы дифференциации. Вокруг ядра традиционных философских разделов сформировалась прикладная философия, представленная такими формами, как деловая этика, медицинская этика, экологическая этика, философия феминизма, экофилософия и др. Дифференциация философского знания будет продолжаться и впредь. Чтобы избежать растворения философии в таких смежных науках, как социология, политология, культурология, науковедение и т. д., необходимо постоянно укреплять ее теоретическое ядро, представленное онтологией, гносеологией, философской антропологией и социальной философией.

Несмотря на то что современная философия рассматривает широчайший спектр проблем, в ней можно выделить три центра, вокруг которых сконцентрирован основной интерес исследователей: проблема человека, проблема науки и социально-гуманитарных последствий использования ее достижений, проблема будущего человечества.

Проблема человека, выдвинутая неклассической философией на первый план во второй половине XIX в., продолжает оставаться первоочередной, однако в подходах к ее рассмотрению наметились существенные изменения. Современная философия демонстрирует комплексный подход к ее решению, который складывается на основе синтеза социально-гуманитарных и естественных наук. И это не случайно. В свете современных экологических проблем стало очевидным, что нельзя рассматривать сущность человека и специфику его бытия в мире, игнорируя его природное начало, имманентную включенность в природную среду. Человечество больше не может существовать, противопоставляя себя природе. Сохранение человека как биологического вида приобретает статус актуальной практической задачи, а благоговение перед жизнью становится отправной точкой размышлений значительной части современных философов.

В категориальный аппарат философии понятие «жизнь» вошло благодаря представителям такого западноевропейского философского течения, как философия жизни. Под жизнью они понимали особую целостную реальность, непосредственно данную человеку и недоступную никакому рациональному осмыслению. Современная философия также признает это понятие исходным при рассмотрении проблемы человека, но существенным образом пересматривает его смысл, наполняет его естественнонаучным содержанием, демонстрируя тем самым поворот к натурализму. Натурализм становится способом интерпретации философских проблем, имеющих отношение к человеку, через обращенность к специализированным научным знаниям, раскрывающим сущность природных оснований человеческого бытия. Поворот современной философии к парадигме натурализма не был случайным. В ее становлении важную роль сыграло не только развитие эволюционных представлений, но и в целом достижения наук о жизни – от молекулярной генетики и генетики популяций до когнитивной психологии и разработок в области искусственного интеллекта. Возможность принципиально нового понимания происхождения жизни, появления человека, формирования общества и культуры была во многом обусловлена теоретическими и эвристическими ресурсами таких концепций, как синергетика и глобальный эволюционизм, которые сформировались в последние десятилетия XX в.

Важную роль в становлении натуралистической парадигмы в понимании человека сыграла социобиология, одним из основоположников которой является американский энтомолог Э. Уилсон, опубликовавший в 1975 г. книгу под названием «Социобиология. Новый синтез». Продолжателями его идей стали М. Рьюз, Д. Халл, Р. Саттлер, Б. Ренш и др. На основе идей социобиологии сформировался целый ряд новых областей знания: эволюционная эпистемология, эволюционная этика, эволюционная эстетика, биолингвистика, биополитика, биосемиотика и др.

Идеи социобиологии получили свое дальнейшее развитие в теории геннокультурной коэволюции, разработанной Э. Уилсоном в соавторстве с молодым физиком Ч. Ламсденом. В 1983 г. была опубликована их совместная работа «Огонь Прометея. Размышления о происхождении разума». Согласно теоретическим выкладкам этих ученых социально-исторические события выполняют функцию отбора личностей с определенными, генетически заданными качествами. В ходе такой селекции остаются преимущественно те, кто хорошо вписывается в требования существующей социальной среды. Теория геннокультурной коэволюции находится на начальной стадии своей разработки и вызывает острые дискуссии.

Сказанное выше дает основание утверждать, что сегодня в понимании человека наметился переход от философии жизни к биофилософии. Последняя рассматривает жизнь, с одной стороны, в ее соотнесенности с космическим целым, с другой – в ее сопряженности с человеком и его культурой.

В комплекс проблем, связанных с проблемой человека, входят также проблемы сознания, познания, языка и др. К проблеме сознания и познания современная философия проявляет особый интерес. Она продолжает исследовать эти феномены на основе достижений когнитивной революции, свершившейся в 60-е гг. XX в. Суть этих революционных изменений состояла в том, что познавательные (когнитивные) процессы начали рассматриваться и как основа всех психических явлений и форм поведения, и как информационный процесс, аналогичный процессам, протекающим в компьютерных устройствах. На базе этих идей в середине 70-х гг. XX в. в США произошло объединение когнитивных наук – наук, занятых поиском объяснений высших познавательных функций и ментальных процессов. К числу таких наук относятся нейробиология, нейрофизиология, психолингвистика, информатика, область искусственного интеллекта и др. На законных основаниях в состав когнитивных наук вошли теория познания и философия сознания, поскольку именно они обеспечивают теоретический и методологический фундамент для решения конкретных исследовательских задач в данной области. Сегодня философия предлагает теоретически фундированную когнитивную модель сознания, где оно рассматривается как возникшая в процессе биологической эволюции особая система, способная производить знания.

В англоязычной философии в течение последних 50 лет проблема сознания в контексте синтеза когнитивных наук активно обсуждается такими философами, как Д. Деннет, Дж. Сёрль, Дж. Фодор, П. Чёрчлед, Н. Блок, Д. Чэлмерс, М. Боден и др. Именно им принадлежит инициатива в разработке когнитивной модели сознания.

Интерес к когнитивистике проявляют такие российские философы и ученые, как О.Е. Баксанский, Е.Н. Князева, Е.Н. Кучер, В.А. Лекторский, И.П. Меркулов, Л.А. Микешина и др.

Не ослабевает интерес современной философии и к такому явлению, как наука. В отличие от классической традиции наука рассматривается сегодня не только изнутри, с точки зрения ее внутренней организации и имманентной логики развития, но и с позиции ее включенности в широкий социально-культурный и исторический контекст. Это дает возможность расширить горизонт исследования и включить в проблемное поле философии науки такой феномен, как сциентизация современной жизни. Актуальность такого включения обусловлена тем, что сциентизация как процесс преобразования мира и самого человека на основе достижений науки и техники стала всепроникающей, превратилась в атрибут не только практической, но и интеллектуальной деятельности. Взаимодействие человека и природы, человека и других людей опосредовано сегодня наукой и технологией. Даже осмысление реальных процессов и личного опыта осуществляется значительной частью людей не самостоятельно, а на основе кодов, заданных средствами массовой информации. Рассматривая процесс сциентизации, философия особо подчеркивает неоднозначность социальных и гуманитарных последствий использования научных достижений в современном обществе, а также необходимость социальной и гуманитарной экспертизы научных и технических инноваций.

Для современной философии очевидным стал тот факт, что наука должна базироваться на принципиально ином типе рациональности, отличном от традиционного западного варианта. Сегодня проблему рациональности активно разрабатывают зарубежные философы К.-О. Апель, X. Ленк, X. Сколимовски, Ю. Хабермас. Проблемы науки и поиск нового типа научной рациональности находятся в центре внимания российских исследователей В.Н Поруса, В.С. Степина, В.С. Швырева, В.А. Лекторского и др.

В рамках современной философии сформировалась и постепенно укрепляет свои позиции идея о том, что наука представляет собой лишь одну из возможных форм познавательной деятельности, не имеющей преимущества перед другими когнитивными практиками, и только взаимодействие этих практик способно обеспечить человеку адекватное и целостное представление о мире.

Выбирая науку в качестве объекта исследования, сама современная философия находится с ней в весьма неоднозначных отношениях. речь, в частности, идет о ее взаимодействии с естествознанием и математикой. С одной стороны, при разработке отдельных проблем, таких, например, как проблема человека, сознания, познания и др., философия проявляет активный интерес к специализированному научному знанию. Так, благодаря усилиям со стороны философии на мировоззренческий и методологический уровень были переведены основные положения синергетики, а философский синтез накопленных естествознанием идей способствовал формированию концепции глобального эволюционизма. С другой стороны, приходится констатировать, что по сравнению с периодом конца XIX – первой половины XX вв. связи философии с естествознанием и математикой существенным образом ослабели. Сегодня наука открыто не ставит перед философией задачи, не предлагает ей разобраться в проблемных ситуациях. Это сужает горизонт развития самой философии, не позволяя ей на новом, современном, уровне решать теоретические философские проблемы, давать ответы на новые вопросы. Ослабление взаимосвязей лишает и науку дополнительного импульса развития, поскольку философия, имея значительный эвристический потенциал, что она уже не раз доказала, способна поставить перед наукой новые проблемы и предложить ей новые идеи.

Особое положение в системе современного философского знания занимает социальная философия, которая в течение последних трех десятилетий существенным образом расширила свое проблемное поле, включив в него принципиально новые темы. Сегодня в глубоком философском осмыслении нуждаются процессы глобализации, нарастающие в связи с этим проблемы и противоречия, в том числе и продолжающийся экономический кризис. В контексте актуальности указанных проблем значительно возрастает прогностическая функция философского знания. Современная социальная философия демонстрирует ориентацию на разработку сценариев будущего развития человечества, на основе которых можно было бы определить направления и смыслы человеческой жизни и деятельности. При рассмотрении и оценке идей, имеющих отношение к прогнозированию будущего, стало очевидным, что конструктивными могут быть только те сценарии, которые, с одной стороны, обеспечивают взаимодействие людей в глобальном масштабе, а с другой – не противоречат интересам отдельных народов и стран. Разработка таких сценариев – задача необычайно сложная, но она активно ведется как зарубежными философами, так и философами на постсоветском пространстве.

В центре пристального внимания современной философии находятся такие явления, как информатизация, информационные технологии и виртуальная реальность. Информатизация, как быстрый и всеобъемлющий процесс создания и распространения информационно-телекоммуникационных технологий, играет важную роль не только и не столько в преобразовании знания, сколько в изменении характера социальной коммуникации, становясь тем самым основой современных цивилизационных изменений. Благодаря информационным технологиям формируется и особая виртуальная реальность, представляющая собой модельное изображение действительной реальности, создающее иллюзию этой реальности[431]. Сегодня виртуальная реальность все шире проникает в мир повседневности, а человек становится все более зависимым от нее.

Объектом современных философских исследований является и деятельность средств массовой информации. В глобализирующемся мире масс-медиа становятся одним из факторов политической, социальной и культурной интеграции мирового сообщества. Вследствие информатизации и медиатизации в обществе и культуре появляются новые процессы, носящие далеко не однозначный характер. Их адекватная интерпретация – актуальнейшая задача современной философии.

Важное место в системе приоритетов социальной философии занимает и проблема идентичности. Именно в рамках ее осмысления возникла и продолжает развиваться философия феминизма (Симона де Бовуар, Шийла Бенхабиб, Кэрол Гиллиген, Люси Иригерей и др.).

Поиск решения сложнейших проблем, с которыми столкнулось человечество на современном этапе своего развития, значительно повышает интерес к предшествующим социально-философским, социологическим и идеологическим концепциям, стимулирует их творческое, критическое переосмысление. Так, в зоне пристального внимания современных исследователей вновь оказались марксизм, «критическая теория» франкфуртской школы и другие социальнофилософские концепции прошлого.

Не только социальная, но и вся современная философия демонстрирует усилившийся интерес к историко-философскому наследию. И это понятно, поскольку познавательный потенциал, содержащийся в историко-философской мысли, является внутренним источником постоянного прироста философского знания. Разрабатывая историко-философскую проблематику, современная философия продолжает активно использовать герменевтический подход.

Для современной философии характерна «имманентная практизация»[432] – внутреннее стремление принять участие в решении практических задач и продемонстрировать обществу и личности свою полезность. Эта устремленность реализуется на основе различных целей, характеризуется разнонаправленностью и противоречивыми социальными последствиями. Сегодня философия открыто демонстрирует ориентацию на удовлетворение идеологических, политических, социально-психологических и других запросов общества, стремление предложить свои идеи в качестве исходных теоретикометодологических оснований для решения проблем социального управления. При этом социальное управление нередко понимается как конструирование социальных технологий, ориентированных на производство такого типа личности, которым можно было бы легко манипулировать и управлять. Но в то же время в философии просматривается и другая тенденция – попытка воспрепятствовать кризису личности, выявить механизмы внутренней защиты самосознания от воздействия внешней манипуляции. Еще одним вектором практического поворота современной философии является ее интенция стать, насколько это возможно, жизненно-практической мудростью, способной помочь человеку решать проблемы, возникающие в мире его повседневности, стремление приблизиться к человеку, стать неотъемлемой частью его внутреннего мира.

Таким образом, специфика современного этапа развития философского знания заключается в том, что философия находится в точке бифуркации: в ней одновременно действуют разнонаправленные тенденции. И какие из них одержат верх и окажутся жизнеспособными – покажет время.

Примечания

1

Ясперс, К. Смысл и назначение истории / К. Ясперс. М., 1991. С. 500.

2

Декарт, Р. Сочинения: в 2 т. / Р. Декарт. М., 1989. Т. 1. С. 302.

3

См.: Чанышев, А.Н. Курс лекций по древней философии / А.Н. Чанышев. М., 1981. С. 9, 10.

4

См.: Лаэртский, Д. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов / Д. Лаэртский. М., 1979. С. 381.

5

Гегель. Энциклопедия философских наук: в 3 т. / Гегель. М., 1974. Т. 1. С. 99.

6

См.: Верная, Ж.П. Происхождение древнегреческой мысли / Ж.П. Вернан. М., 1988. С. 70.

7

См.: Богомолов, А.С. Античная философия / А.С. Богомолов М., 1982. С. 7.

8

Назаретян, А.П. Синергетика в гуманитарном знании: предварительные итоги / А.П. Назаретян // Общественные науки и современность. М., 1997. С. 95.

9

Овчинников, В.Ф. О понятии исторического типа философии / В.Ф. Овчинников // Вопросы философии. 1996. № 10. С. 173.

10

Степин, В.С. Российская философия сегодня: проблемы настоящего и оценки прошлого / В.С. Степин // Вопросы философии. 1997. № 5. С. 6.

11

Трубецкой, Е.Н. Смысл жизни / Е.Н. Трубецкой // Смысл жизни в русской философии: конец XIX – начало XX века. СПб., 1995. С. 303.

12

Соловьев, В.С. Сочинения: в 2 т. / В.С. Соловьев. М., 1988. Т. 2. С. 531.

13

Степин, В.С. Российская философия сегодня: проблемы настоящего и оценки прошлого / В.С. Степин // Вопросы философии. 1997. № 5. С. 7.

14

См.: Философия. Ростов н/Д, 1995. С. 40–43.

15

Маркс, К. Сочинения: в 50 т. / К. Маркс, Ф. Энгельс. М., 1961. Т. 2. С. 4.

16

См.: Большаков, В.П. Философия: ее смысл, предмет, проблематика / В.П. Большаков. Новгород, 1995. С. 11–16.

17

Гегель. Философия духа / Гегель // Энциклопедия философских наук: в 3 т. М., 1977. Т. 3. С. 63.

18

Вопрос о времени возникновения древнеиндийских сакральных и философских текстов дискутивен. Здесь и далее их хронология дается по источнику: Hermann, A.L. An Introduction to Indian Thought / A.L. Hermann. Englewood Cliffs. New Jersey, 1976. P. 22, 23.

19

Бхагавад-гита / пер. с санскрита. СПб., 2000. С. 57.

20

Там же. С. 38.

21

Бхагавад-гита / пер. с санскрита. СПб., 2000. С. 27.

22

Там же. С. 20.

23

Древнеиндийская философия. Начальный период. М., 1972. С. 90.

24

Гусева, Н.Р. Многоликая Индия / Н.Р. Гусева. М., 1980. С. 86.

25

Древнеиндийская философия. Начальный период. С. 132, 134, 144, 145, 246.

26

Там же. С. 89.

27

Там же. С. 90, 91.

28

Древнеиндийская философия. Начальный период. М., 1972. С. 241.

29

Тагор, Р. Собрание сочинений: в 12 т. / Р. Тагор. М., 1962. Т. 3. С. 209.

30

Древнеиндийская философия. Начальный период. М., 1972. С. 105.

31

Элиаде, М. Йога: бессмертие и свобода / М. Элиаде. СПб., 1999. С. 65.

32

Bishop, D. Buddhism / D. Bishop // Indian Thought. An Introduction. New York; Toronto, 1975. P. 117.

33

См.: Hiriyana, М. Outlines of Indian Philosophy / M. Hiriyana. London, 1964. P. 148, 149.

34

Дхаммапада // Буддизм: четыре благородных истины. М.; Харьков, 2001. С. 53.

35

Васильев, Л.С. История религий Востока / Л.С. Васильев. М., 1983. С. 175.

36

См.: Ганчев, П. Возрождающийся гигант: цивилизация и философия древнего и современного Китая / П. Ганчев. Минск, 2006. С. 271, 272.

37

См.: Васильев, Л.С. История религий Востока / Л.С. Васильев. С. 248.

38

Schwartz, B.I. The World of Thought in Ancient China / B.I. Schwartz. Harward University Press, 1985. P. 56.

* Schwartz, B.I. The World of Thought in Ancient China / B.I. Schwartz. Harward University Press, 1985. P. 60.

39

Встречаются различные варианты русскоязычного перевода названия этого сочинения: «Беседы и суждения», «Суждения и беседы», «Беседы и высказывания».

40

Древнекитайская философия: в 2 т. М., 1972. Т. 1. С. 153.

41

Там же. С. 160.

42

Тамже. С. 148.

43

Древнекитайская философия: в 2 т. М., 1972. Т. 1. С. 160.

44

Конфуций. Суждения и беседы / Конфуций. СПб., 2011. С. 5–7.

45

Schwartz, M.L The World of Thought in Ancient China / Б.І. Schwartz. Harward University Press, 1985. P. 192.

46

"Тамже.

47

Древнекитайская философия: в 2 т. М., 1972. Т. 1. С. 122.

48

Там же.

49

Там же. С. 129.

50

Реале, Дж. Западная философия от истоков до наших дней. Античность / Дж. Реале, Д. Антисери. СПб., 1994. С. 3.

51

Радугин, А.А. Философия / А.А. Радугин. М., 1996. С. 46.

52

См.: Чайковский, Ю.В. Фалесова наука в историческом контексте / Ю.В. Чайковский // Вопросы философии. 1997. № 8. С. 164.

53

Панченко, Д.В. Фалес: рождение философии и науки / Д.В. Панченко // Некоторые проблемы истории античной науки. Л., 1989. С. 35.

54

См.: Чанышев, А.Н. Курс лекций по древней философии / А.Н. Чанышев. М., 1981. С. 146.

55

Антология мировой философии. Т. 1.4. 1. С. 292, 293.

56

Мятеш, Т.П. Философия / Т.П. Мятеш. Ростов н/Д., 1995. С. 126.

57

Плюрализм (от лат. pluralia – множественный) – философское учение, согласно которому существует несколько (или множество) независимых начал бытия или оснований знания.

58

Монизм (от греч. monos – один) – философское учение, признающее основой всего сущего одно начало (вещество, материю, дух, Бога).

59

Синергетика (от греч. synergetikos – совместное действие) – область междисциплинарных исследований о процессах самоорганизации в открытых системах.

60

Персидские войны и походы персов на Балканский полуостров в 490 и 480–479 гг. до н. э.

61

Tatarkiewicz, W.L. Historia filosofii / W.L. Tatarkiewicz. Warszawa, 1978. T. 1. S. 66.

62

Платон. Сочинения: в 3 т. / Платон. М., 1968. Т. 1. С. 97, 109.

63

См.: Радугин, А.А. Философия / А.А. Радугин. М., 1996. С. 48.

64

См.: Гомперц, Т. Греческие мыслители: в 2 т. / Т. Гомперц. СПб., 1913. Т. 2. С. 110.

65

Платон. Государство. Сочинения: в 3 т. / Платон. М., 1971. Т. 3. Ч. 1. С. 314.

66

См.: Радугин, А.А. Философия / А.А. Радугин. М., 1996. С. 57.

67

Реале Дж., Западная философия от истоков до наших дней. Античность / Дж. Реале, Д. Антисери. М., 1994. Т. 1. С. 139.

68

Макаров, М.Г. Развитие понятий и предмета философии в истории ее учений / М.Г. Макаров. Л., 1982. С. 62.

69

Цит. по: Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов. М., 1979. С. 435.

70

См.: Богомолов, А.С. Античная философия / А.С. Богомолов. М., 1985. С. 311.

71

Виндельбанд, В. История философии / В. Виндельбанд. Киев, 1997. С. 221.

72

См.: Бердяев, Н. Смысл истории / Н. Бердяев. М., 1979. С. 9

73

Майоров, Г.Г. Формирование средневековой философии / Г.Г. Майоров. М., 1979. С. 9.

74

Августин. Исповедь / Августин. М., 1992. С. 269, 270.

75

См.: Майоров, Г.Г. Формирование средневековой философии / Г.Г. Майоров. М., 1979. С. 209.

76

Антология мировой философии: в 8 т. М., 1969. Т. 1. Ч. 2. С. 789.

77

См.: Реале, Дж. Средневековье / Дж. Реале, Д. Антисери // Западная философия от истоков до наших дней: в 2 т. СПб., 1995. Т. 2. С. 88.

78

Туровский, М.Б. Средневековая философия / М.Б. Туровский // Философские

79

Лобковиц, Н. Христианство и культура / Н. Лобковиц // Вопросы философии. 1993. № 3. С. 71.

80

История эстетики. Памятники мировой эстетической мысли: в 5 т. М., 1962–1970. Т. 1. С. 507.

81

См.: Маркс, К. Сочинения: в 50 т. / К. Маркс, Ф. Энгельс. М., 1961. Т. 20. С. 346.

82

Лосев, А.Ф. Эстетика Возрождения / А.Ф. Лосев. М., 1978. С. 135.

83

Лосев, А.Ф. Эстетика Возрождения / А.Ф. Лосев. М., 1978. С. 123–129.

84

Кузанский, Н. Избранные философские сочинения / Н. Кузанский. М., 1937. С. 119.

85

Кузанский, Н. Избранные философские сочинения / Н. Кузанский. М., 1937. С. 29.

86

См.: Горфдикель, А.Х. Философия эпохи Возрождения / А.Х. Горфдикель. М., 1980. С. 63.

87

Двойная истина – термин, обозначающий учение о разделении философских и богословских истин, по которому истинное в философии может быть ложным в теологии и наоборот.

88

Якимович, А. Четырежды обиженный в поисках самого себя / А. Якимович // Независимая газета. 1992. 16 мая.

89

Там же.

90

Гилозоизм (от греч. hyle – материя и zoe – жизнь) – философская концепция, основным принципом которой является одушевление сущего, доходящее до утверждения о способности всех объектов чувствовать и даже мыслить.

91

Пансихизм (от греч. pan – все и psyche – душа) – идеалистическое философское представление о всеобщей одушевленности природы.

92

Бруно, Дж. О героическом энтузиазме / Дж Бруно. М., 1953. С. 54.

93

См.: Вебер, М. Избранные произведения / М. Вебер. М., 1991.

94

Лосев, А.Ф. Эстетика Возрождения / А.Ф. Лосев. М., 1978. С. 613.

95

Как известно, такие крупные деятели эпохи Возрождения, как Томас Мор (1478–1535) и Томазо Кампанелла (1568–1639), явились авторами знаменитых утопий: «Золотая книга, столь же полезная, как и забавная о наилучшем устройстве государства и о новом острове Утопия» (1516) и «Город Солнца» (1602). Причем Мор дал миру термин «утопия», который впоследствии стал использоваться для обозначения всевозможных проектов и моделей воображаемого идеального общества, страны, государства. Утопии Мора и Кампанеллы были ответной реакцией гуманистической философской мысли на трагические противоречия эпохи Возрождения, в частности, на ужасы «первоначального накопления капитала».

96

См.: Лосев, А.Ф. Эстетика Возрождения / А.Ф. Лосев. М., 1978. С. 492.

97

См.: Горфдикель, А.А. Философия эпохи Возрождения / А.А. Горфдикель. М., 1980. С. 345.

98

Традиционное общество характеризуется медленными изменениями во всех сферах человеческой деятельности, глубокой приверженностью к однажды сформировавшимся обычаям и традициям, постоянным воспроизведением сложившихся социальных структур и образа жизни.

99

Более подробную и весьма содержательную характеристику особенностей техногенной цивилизации см.: Степин, B.C. Философия и образы будущего / В.С. Степин // Вопросы философии. 1994. № 6.

100

Лекторский, В.А. Идеалы и реальность гуманизма / В.А. Лекторский // Вопросы философии. 1994. № 6. С. 27.

101

Моисеев, Н.Н. Вернадский и современность / Н.Н. Моисеев // Вопросы философии. 1994. № 4. С. 6.

102

Веллерстайн, И. Социальное изменение вечно? Ничто никогда не изменится? / И. Веллерстайн // Социологические исследования. 1997. № 1. С. 20.

См.: Лосев, А.Ф. Эстетика Возрождения / А.Ф. Лосев. М., 1978. С. 68.

103

См.: История современной зарубежной философии: компаративистский подход. СПб., 1997. С. 52.

104

См.: Философия культуры. Становление и развитие. СПб., 1998. С. 33.

105

Декарт, Р. Рассуждение о методе. Сочинения: в 2 т. / Р. Декарт. М., 1989. Т. 1. С. 255.

106

Гегель, Г. Лекции по истории философии / Г. Гегель // Сочинения: в 14 т. М.; Л., 1935. Т. 2. С. 257.

107

Декарт, Р. Первоначала философии / Р. Декарт // Сочинения: в 2 т. М., 1989. Т. 1. С. 301.

108

Там же. С. 302.

109

Декарт, Р. Первоначала философии / Р. Декарт // Сочинения: в 2 т. М., 1989. Т. 1. С. 301.

110

Солипсизм (от лат. solus – единственный и ipse – сам) – философское учение, согласно которому реальны только человек и его сознание, а объективный мир существует лишь в сознании индивида.

111

См.: Паскаль, Б. Мысли / Б. Паскаль // Библиотека всемирной литературы. В 200 т. М., 1974. Т. 42. С. 109, 186.

112

Подробнее о философии Мальбранша см.: Соколов, В.В. Европейская философия XV–XVII веков / В.В. Соколов. М., 1984. С. 270–273.

113

Гегель. Лекции по истории философии: в 14 т. / Гегель. М.; Л., 1935. Т. 11. С. 284.

114

Спиноза, Б. Избранные произведения: в 2 т. / Б. Спиноза. М., 1957. Т. 1. С. 84.

115

Панлогизм – идеалистическое воззрение, полагающее основой всего разум (логос) и видящее в мире осуществление разума.

116

Спиноза, Б. Избранные произведения: в 2 т. / Б. Спиноза. М., 1957. Т. 1. С. 407.

117

Спиноза, Б. Избранные произведения: в 2 т. / Б. Спиноза. М., 1957. Т. 1. С. 440.

118

Спиноза, Б. Избранные произведения: в 2 т. / Б. Спиноза. М., 1957. Т. 1. С. 168.

119

Спиноза, Б. Избранные произведения: в 2 т. / Б. Спиноза. М., 1957. Т. 1. С. 447.

120

Там же. С. 506.

121

Спиноза, Б. Избранные произведения: в 2 т. / Б. Спиноза. М., 1957. Т. 1. С. 106.

122

Там же. С. 288.

123

Там же. С. 617.

124

Спиноза, Б. Избранные произведения: в 2 т. / Б. Спиноза. М., 1957. Т. 1. С. 261.

125

Там же. С. 260.

126

Лейбниц, Г.В. Сочинения: в 4 т. / Г.В. Лейбниц. М., 1982, 1983. Т. 1. С. 531.

127

Лейбниц, Г.В. Сочинения: в 4 т. / Г.В. Лейбниц. М., 1982, 1983. Т. 2. С. 211.

128

Тамже. Т. 1. С. 144.

129

Там же. Т. 1. С. 245.

130

Там же. Т. 1. С. 421.

131

Лейбниц, Г.В. Сочинения: в 4 т. / Г.В. Лейбниц. М., 1982, 1983. Т. 1. С. 244.

132

Лейбниц, Г.В. Сочинения: в 4 т. / Г.В. Лейбниц. М., 1982, 1983. Т. 1. С. 283–290.

133

Гоббс, Т. О гражданине / Т. Гоббс // Избранные произведения: в 2 т. Т. 1. С. 300, 301.

134

Там же. С. 307.

135

Там же. С. 3.

136

Гоббс, Т. О речи / Т. Гоббс // Избранные произведения: в 2 т. Т. 2. С. 22.

137

Гассенди, П. Сочинения: в 2 т. / П. Гассенди. М., 1966. Т. 2. С. 341, 342.

138

Там же. С. 345, 346.

139

Там же. С. 357.

140

Тамже. С. 342.

141

Гассенди, П. Сочинения: в 2 т. / П. Гассенди. М., 1966. Т. 2. С. 163.

142

Там же. С. 304, 305.

143

Там же. С. 167.

144

Гассенди, П. Сочинения: в 2 т. / П. Гассенди. М., 1966. Т. 2. С. 315.

145

Там же. С. 312.

146

Гассенди, П. Сочинения: в 2 т. / П. Гассенди. М., 1966. Т. 2. С. 387.

147

Локк, Дж. Опыт о человеческом разумении / Дж. Локк // Избранные философские произведения: в 2 т. М., 1960. Т. 1. С. 124.

148

Там же. С. 128.

149

Локк, Дж. Опыт о человеческом разумении / Дж. Локк // Избранные философские произведения: в 2 т. М., 1960. T. l. С. 121.

150

Там же. С. 75.

151

Гегель. Лекции по истории философии / Гегель // Сочинения: в 14 т. М.; Л., 1935. Т. 11. С. 329.

152

Маркс, К. Святое семейство, или Критика критической критики / К. Маркс, Ф. Энгельс // Сочинения: в 50 т. Т. 2. С. 144.

153

См. подробнее: Кузнецов, В.Н. Западноевропейская философия XVIII века / В.Н. Кузнецов, Б.В. Мееровский, А.Ф. Грязнов. М., 1986. С. 7–9.

154

Феноменализм – философское учение, согласно которому человеческое познание имеет дело не с объектами материального мира, существующими независимо от сознания, а лишь с совокупностью элементарных чувственных компонентов (ощущений), чувственных данных и т. п.

155

3десь и далее цит. по кн.: Английские материалисты XVIII в.: в 3 т. М., 1967–1968. Т. 1.

156

Мееровский, Б.В. Джон Толанд / Б.В. Мееровский. М., 1979. С. 35.

157

Мееровский, Б.В. Джон Толанд / Б.В. Мееровский. М., 1979. С. 36.

158

Кузнецов, В.Н. Западноевропейская философия XVIII века / В.Н. Кузнецов, Б.В. Мееровский, А.Ф. Грязнов. М., 1986. С. 28.

159

Мандевиль, Б. Басня о пчелах / Б. Мандевиль. М., 1974. С. 329.

160

Макаров, М.Г. Развитие понятий и предмета философии в истории ее учений / М.Г. Макаров. Л., 1982. С. 115.

161

Вольтер. Метафизический трактат / Вольтер // Философские сочинения. М., 1988. С. 244.

162

Там же. С. 249.

163

Там же. С. 245.

164

Вольтер. Метафизический трактат / Вольтер // Философские сочинения. М., 1988. С. 272.

165

Вольтер. Философские письма / Вольтер. Философские сочинения. М., 1988. С. 196.

166

Вольтер. Философские письма / Вольтер // Философские сочинения. М., 1988.С. 266, 267.

167

Вольтер. Метафизический трактат / Вольтер // Философские сочинения. М., 1988. С. 255.

168

Монтескье, Ш. О духе законов / Ш. Монтескье. М., 1955. С. 350.

169

Монтескье, Ш. О духе законов / Ш. Монтескье. М., 1955. С. 387–389.

170

Там же. С. 364.

171

Монтескье, Ш. О духе законов / Ш. Монтескье. М., 1955. С. 352.

172

Кондильяк, Э.Б. Опыт о происхождении человеческих знаний / Э. Б. Кондильяк // Сочинения: в 3 т. М., 1980–1983. Т. 1. С. 73.

173

Кондильяк, Э.Б. Трактат о системах / Э.Б. Кондильяк // Сочинения: в 3 т. Т. 1. М„1980–1983. С. 288.

174

http://osense.narod.ru/library/philosophy/html/140102_kond.htm

175

Кондильяк, Э.Б. Об искусстве рассуждения / Э.Б. Кондильяк // Сочинения: в 3 т. М., 1980–1983. Т. 3. С. 33.

176

Кондильяк, Э.Б. Опыт о происхождении человеческих знаний/Э.Б. Кондильяк// Сочинения: в 3 т. М., 1980–1883. Т. 1. С. 261.

177

Ламетри, Ж. Человек-машина / Ж. Ламетри // Сочинения. М., 1976. С. 199, 200.

178

Гольбах, П.А. Избранные произведения: в 2 т. / П.А. Гольбах. М., 1963. Т. 1. С. 66, 75.

179

См.: Кузнецов, В.Н. Западноевропейская философия XVIII века / В.Н. Кузнецов,

180

Б.В. Мееровский, А.Ф. Грязнов. М., 1981. С. 344–348.

181

Субъективный фактор истории – деятельность субъекта (отдельных личностей, партий, групп, классов), включающая различные уровни и формы (идеологическую, политическую, организационную) и направленная на изменение или сохранение гос подствующих общественных условий.

182

См.: Гельвеций, К.А. Сочинения: в 2 т. / К.А. Гельвеций. М., 1973–1974. Т. 1. С. 148–152.

183

Гельвеций, К.А. Сочинения: в 2 т. / К.А. Гельвеций. М., 1973–1974. Т. 2. С. 233.

184

Руссо, Ж.Ж Рассуждение о науках и искусствах / Ж.Ж. Руссо // Трактаты. М., 1969. С. 19, 20.

185

Руссо, Ж.Ж. Рассуждение о происхождении и основаниях неравенства между людьми / Ж.Ж. Руссо // Трактаты. М., 1969. С. 72.

186

Руссо, Ж.Ж Об общественном договоре, или Принципы политического права / Ж.Ж. Руссо // Трактаты. М., 1969. С. 161.

187

Лосев, А.Ф. Русская философия / А.Ф. Лосев // Русская философия. Очерки истории. Свердловск, 1991. С. 76.

188

Gray, J. Enlightenmentis Wake. Politics and Culture at the close of the Modem Age / J. Gray. N.Y. Routledge, 1995. P. 145.

189

Дилигенский, Г.Г. В защиту человеческой индивидуальности / Г.Г. Дилигенский // Вопросы философии. 1990. № 3. С. 31, 32.

190

См.: Мотрошилова, Н.В. Рождение и развитие философских идей / Н.В. Мотрошилова. М., 1991. С. 313–329.

191

Кант, И. Сочинения: в 6 т. / И. Кант. М., 1963–1966. Т. 2. С. 126.

192

См.: Васильев, В.В. Кант: Пробуждение от догматического сна / В.В. Васильев // Вопросы философии. 1999. № 1. С. 83–105.

193

Кант, И. Сочинения: в 6 т. / И. Кант. М., 1963–1966. Т. 2. С. 203.

194

Там же. С. 206.

195

Там же. С. 348.

196

См.: Гулыга, А.В. Немецкая классическая философия / А.В. Гулыга. М., 1986. С. 18.

197

Соловьев, В. Кант / В. Соловьев // Сочинения: в 2 т. М., 1990. Т. 2. С. 458.

198

См.: Лоренц, К. Кантовская доктрина априори в свете современной биологии / К. Лоренц // Человек. 1997. № 5. С. 19–37.

199

См.: Швырев, B.C. Поведение и рациональность / В.С. Швырев // Человек. 1997. № 5. С. 39.

200

Кант, И. Критика чистого разума / И. Кант. М., 1994. С. 547.

201

См.: Швырев, B.C. Поведение и рациональность / В.С. Швырев // Человек. 1997. № 5. С. 39.

202

Кант, И. Трактаты и письма / И. Кант. М., 1980. С. 617.

203

Кант, И. Сочинения: в 6 т. / И. Кант. М., 1963–1966. Т. 3. С. 692.

204

Там же. Т. 4. Ч. 1. С. 162.

205

Там же. С. 351.

206

Кант, И. Сочинения: в 6 т. / И. Кант. М., 1963–1966. Т. 4. Ч. 1. С. 229.

207

Кант, И. Сочинения: в 6 т. / И. Кант. М., 1963–1966. Т. 4. Ч. 2. С. 79.

208

Кант, И. Сочинения: в 6 т. / И. Кант. М., 1963–1966. Т. 4. Ч. 2. С. 22.

209

Кант, И. Сочинения: в 6 т. / И. Кант. М., 1963–1966. Т. 6. С. 275.

210

Кант, И. Трактаты и письма / И. Кант. М., 1980. С. 332.

211

Кант, И. Сочинения: в 6 т. / И. Кант. М., 1963–1966. Т. 6. С. 351.

212

Там же. С. 475.

213

Гулыга, А.В. Немецкая классическая философия / А.В. Гулыга. М., 1986. С. 121.

214

Фишер, К. История новой философии: в 8 т. / К. Фишер. СПб., 1909. Т. 6. С. 140.

215

Фихте, И.Г. Сочинения: в 3 т. / И.Г. Фихте. СПб., 1993. Т. 1. С. 445.

216

Там же. С. 446.

217

Фихте, И.Г. Сочинения: в 3 т. / И.Г. Фихте. СПб., 1993. Т. 1. С. 454.

218

Там же. С. 21.

219

Фихте, И.Г. Сочинения: в 3 т. / И.Г. Фихте. СПб., 1993. Т. 1. С. 503.

220

Там же. С. 24, 41.

221

Фихте, И.Г. Сочинения: в 3 т. / И.Г. Фихте. СПб., 1993. Т. 2. С. 489.

222

Там же. С. 629, 630.

223

Фихте, И.Г. Сочинения: в 3 т. / И.Г. Фихте. СПб., 1993. Т. 2. С. 686, 687.

224

Там же. С. 697.

225

Фихте, И.Г. Сочинения: в 3 т. / И.Г. Фихте. СПб., 1993. Т. 2. С. 413.

226

Там же. С. 764.

227

Гулыга, А.В. Немецкая классическая философия / А.В. Гулыга. М., 1986. С. 166.

228

Шеллинг, В.Ф. Сочинения: в 2 т. / В.Ф. Шеллинг. М., 1989. Т. 2. С. 86.

229

Там же. С. 96.

230

Шеллинг, В.Ф. Сочинения: в 2 т. / В.Ф. Шеллинг. М., 1989. Т. 2. С. 130, 131.

231

Шеллинг, В.Ф. Сочинения: в 2 т. / В.Ф. Шеллинг. М., 1989. Т. 2. С. 90.

232

Там же. С. 102.

233

Там же. С. 133.

234

Шеллинг, В.Ф. Сочинения: в 2 т. / В.Ф. Шеллинг. М., 1989. Т. 2. С. 133.

235

Там же. С. 121.

236

Шеллинг, В.Ф. Сочинения: в 2 т. / В.Ф. Шеллинг. М., 1989. Т. 2. С. 149.

237

Там же. С. 151.

238

Там же. С. 149.

239

Шеллинг, В.Ф. Сочинения: в 2 т. / В.Ф. Шеллинг. М., 1989. Т. 2. С. 153, 154.

240

См.: Маркс, К. Сочинения: в 50 т. / К. Маркс, Ф. Энгельс. М., 1961. Т. 19. С. 223, 224.

241

См.: Маркс, К. Сочинения: в 50 т. / К. Маркс, Ф. Энгельс. М., 1961. Т. 13. С. 7.

242

Маркс, К. Из ранних произведений / К. Маркс. М., 1956. С. 5.

243

См.: Маркс, К. Сочинения: в 50 т. / К. Маркс, Ф. Энгельс. М., 1961. Т. 1. С. 415.

244

Там же. Т. 13. С. 7.

245

См.: Маркс, К. Сочинения: в 50 т. / К. Маркс, Ф. Энгельс. М., 1961. Т. 4. С. 446.

246

См.: Степин, B.C. Российская философия сегодня: проблемы настоящего и оценки прошлого / В.С. Степин // Вопросы философии. 1997. № 5. С. 12, 13.

247

См.: Маркс, К. Сочинения: в 50 т. / К. Маркс, Ф. Энгельс. М., 1961. Т. 20. С. 145.

248

См.: Виблер, В.С. О Марксе – всерьез (размышления в конце XX века) / В.С. Библер // Полис. 1996. № 1; Овсянников, В.И. Формационная концепция: право на существование / В.И. Овсянников // Социально-политический журнал. 1997. № 6; Плетников, Ю. Формационная и цивилизационная триады / Ю. Плетников // Свободная мысль. 1998. № 3; Степин, В.С. Российская философия сегодня: проблемы настоящего и оценка прошлого / В.С. Степин // Вопросы философии. 1998. № 5.

249

См.: Маркс, К. Сочинения: в 50 т. / К. Маркс, Ф. Энгельс. М., 1961. Т. 3. С. 4.

250

См.: Маркс, К. Сочинения: в 50 т. / К. Маркс, Ф. Энгельс. М., 1961. Т. 3. С. 4.

251

См.: Маркс, К. Сочинения: в 50 т. / К. Маркс, Ф. Энгельс. М., 1961. Т. 3. С. 1.

252

Маркс, К. Сочинения: в 50 т. / К. Маркс, Ф. Энгельс. М., 1961. Т. 21. С. 284.

253

Любутин, К.Н. Значение философии К. Маркса сегодня / К.Н. Любутин, П.Н. Кондрашов // Философия и общество. 2008. № 3. С. 8.

254

Балицкий, А. Коммунистическая утопия и судьба социалистического эксперимента в России / А. Балицкий // Вопросы философии. 1998. № 8. С. 71.

255

Маркс, К. Сочинения: в 50 т. / К. Маркс, Ф. Энгельс. М., 1961. Т. 22. С. 88.

256

Маркс, К. Сочинения: в 50 т. / К. Маркс, Ф. Энгельс. М., 1961. Т. 6. С. 432.

257

Маркс, К. Сочинения: в 50 т. / К. Маркс, Ф. Энгельс. М., 1961. Т. 3. С. 25.

258

Маркс, К. Сочинения: в 50 т. / К. Маркс, Ф. Энгельс. М., 1961. Т. 3. С. 44, 45.

259

Там же. Т. 39. С. 175.

260

Маркс, К. Сочинения: в 50 т. / К. Маркс, Ф. Энгельс. М., 1961. Т. 12. С. 736.

261

Там же. Т. 3. С. 25.

262

Там же. Т. 13. С. 7.

263

Маркс. К. Сочинения: в 50 т. / К. Маркс, Ф. Энгельс. М., 1961. Т. 19. С. 401.

264

См.: Маркс, К. Сочинения: в 50 т. / К. Маркс, Ф. Энгельс. М., 1961. Т. 18. С. 154.

265

Маркс, К. Сочинения: в 50 т. / К. Маркс, Ф. Энгельс. М., 1961. Т. 22. С. 236, 237.

266

Там же. Т. 3. С. 32.

267

Поппер, К. Открытое общество и его враги: в 2 т. / К. Поппер. М., 1992. Т. 2. С. 98.

268

См.: Зотов, А.В. Буржуазная философия середины XIX – начала XX в. / А.В. Зотов, Ю.К. Мельвиль. М., 1988. С. 228.

269

Кьеркегор, С. Болезнь к смерти: страх и трепет / С. Кьеркегор. М., 1993. С. 226.

270

Кьеркегор, С. Наслаждение и долг / С. Кьеркегор. Киев, 1994. С. 302.

271

См.: Шестов, Л. Киркегард и экзистенциальная философия / Л. Шестов. М., 1992. С. 75.

272

Тиллих, П. Киркегор как экзистенциальный мыслитель / П. Тиллих // Сёрен Киркегор. Наслаждение и долг. Киев, 1994. С. 456.

273

Шопенгауэр, А. Мир как воля и представление / А. Шопенгауэр. М., 1998. С. 248.

274

Шопенгауэр, А. Мир как воля и представление / А. Шопенгауэр. М., 1998. С. 207.

275

Там же. С. 208.

276

Термин «энтропия» возник в термодинамике, где означал меру неупорядоченности энергии в замкнутой системе. Сейчас его воспринимают более широко – как уровень беспорядка в системах самой разной природы, включая и социальную.

277

Шопенгауэр, А. Мир как воля и представление / А. Шопенгауэр. М., 1998. С. 181.

278

Шопенгауэр, А. Мир как воля и представление / А. Шопенгауэр. М., 1998. С. 41.

279

Там же. С. 95.

280

Bhome, Z, Verwissenschaftlichung der Erfahrung. Wissenschaftsdidaktische Konseg-wenzen / Z. Bhome // Enfremdete Wissenschaft. Fr. am. M., 1979. S. 10, 143.

281

Хайдеггер, М. Разговор на проселочной дороге. Сборник / М. Хайдеггер. М„1991, С. 77.

282

Хайдеггер, М. Разговор на проселочной дороге. Сборник / М. Хайдеггер. М., 1991. С. 81.

283

Там же.

284

Ортега-и-Гассет, X. Восстание масс / X. Ортега-и-Гассет // Вопросы философии. 1983. № 3. С. 134.

285

Ортега-и-Гассет, X. Новые симптомы / X. Ортега-и-Гассет // Проблема человека в западной философии. М., 1988. С. 203.

286

Гайденко, П.П. Хосе Ортега-и-Гассет и его «Восстание масс» / П.П. Гайденко // Вопросы философии. 1989. № 4. С. 167.

287

Ортега-и-Гассет, X. Восстание масс / X. Ортега-и-Гассет // Вопросы философии. 1989. № 3. С. 121.

288

Ортега-и-Гассет, X. Восстание масс / X. Ортега-и-Гассет // Вопросы философии. 1989. № 4. С. 124.

289

См.: Сартр, Ж.П. Экзистенциализм – это гуманизм / Ж.П. Сартр. М., 1990. С. 344.

290

Сартр, Ж.П. Экзистенциализм – это гуманизм / Ж.П. Сартр. М., 1990. С. 323.

291

Там же. С. 323.

292

Там же. С. 338.

293

Камю, А. Миф о Сизифе. Эссе об абсурде / А. Камю // Бунтующий человек. Философия. Политика. Искусство. М., 1990. С. 25.

294

Камю, А. Миф о Сизифе. Эссе об абсурде / А. Камю // Бунтующий человек. Философия. Политика. Искусство. М., 1990. С. 24.

295

Там же. С. 34.

296

Камю, А. Миф о Сизифе. Эссе об абсурде / А. Камю // Бунтующий человек. Философия. Политика. Искусство. М., 1990. С. 39.

297

Там же. С. 29.

298

Камю, А. Миф о Сизифе. Эссе об абсурде / А. Камю // Бунтующий человек. Философия. Политика. Искусство. М., 1990. С. 92.

299

Камю, А. Доклад, сделанный 14 декабря 1957 года / А. Камю // Бунтующий человек. Философия. Политика. Искусство. М., 1990. С. 375.

300

Там же. С. 103.

301

Там же. С. 256.

302

В настоящее время термин «философская антропология» употребляется в нескольких значениях: 1) раздел философии, в котором изучается человек как особый род сущего, осмысливаются проблемы человеческой природы и человеческого бытия, анализируются модусы человеческого существования, выявляется потенциал антропоцентрической картины мира; 2) особый метод мышления и постижения реальности. В его основе лежит антропологическая установка, рассматривающая человека в качестве исходного пункта философствования, сосредоточивающая внимание на антропологическом измерении онтологических, гносеологических, социальнофилософских и других проблем. Человек в конкретной ситуации – исторической социальной, экзистенциальной, психологической – таков исходный пункт антропологического философствования; 3) особое философское направление, представленное М. Шелером, Г. Плесснером, А. Геленом и др. (см.: Гуревич, П.С. Философская антропология / П.С. Гуревич. М., 1997. С. 20, 36, 37).

303

См.: Шелер, М. Положение человека в Космосе / М. Шелер // Проблема человека в западной философии. М., 1988. С. 31.

304

См.: Шелер, М. Человек и история / М. Шилер // Человек: образ и сущность. М., 1991. С. 133–160.

305

Шелер, М. Положение человека в Космосе / М. Шелер // Проблема человека в западной философии. М., 1988. С. 90.

306

Под постмодерном понимается объективное состояние выхода западного общества из эпохи модерна.

307

См.: Социальная философия XXI в. // Вопросы философии. 2011. № 3. С. 37.

308

Адорно, Т.К. К логике социальных наук / Т.К. Адорно // Вопросы философии. 1992. № 10. С. 84.

309

Хабермас, Ю. Модерн – незавершенный проект / Ю. Хабермас // Вопросы философии. 1992. № 4. С. 44.

310

Гадамер, Х.Г. Истина и метод / Х.Г. Гадамер // Основы философской герменевтики. М., 1988. С. 329.

311

Гадамер, Х.Г. Истина и метод / Х.Г. Гадамер // Основы философской герменевтики. М., 1988. С. 460.

312

Под письмом постструктуралисты понимают знаковое оформление любой реальности.

313

Деррида, Ж. Диссеминация / Ж. Деррида. Екатеринбург, 2007. С. 448.

314

Рорти, Р. Философия и зеркало природы / Р. Рорти. Новосибирск, 1997. С. 291, 292.

315

Бодрийяр, Ж Прозрачность зла / Ж. Бодрийяр. М., 2006. С. 10, 11.

316

Эзотеризм (от греч. esoterikos – направленный внутрь) – совокупность знаний и духовных практик, закрытых от непосвященных, предназначенных только для избранных и понятных только им.

317

См.: Розин, В.М. Учение Даниила Андреева «Роза Мира» / В.М. Розин // Вопросы философии. 1998. № 5. С. 144, 145.

318

Стрельченко, В.И. К вопросу о реальности славяно-русской философской традиции / В.И. Стрельченко // Традиция отечественной философии: материалы выступлений и тезисов докладов Международной научной конференции. Гродно, 1991. С. 41–42.

319

Шарапов, С.Ф. Сочинения: в 2 т. / С.Ф. Шарапов. М., 1901. Т. 1. Вып. 1. С. 15.

320

Лосев, А.Ф. Основные особенности русской философии / А.Ф. Лосев // Философия. Мифология. Культура. М., 1991. С. 511.

321

Зеньковский, В.В. История русской философии: в 2 т. / В.В. Зеньковский. Ростов-н/Д., 1999. Т. 1. С. 18.

322

Соловьев, В.С. Сочинения: в 2 т. / В.С. Соловьев. М., Мысль, 1990. Т. 1 С. 124.

323

Достоевский, Ф.М. Полное собрание сочинений: в 30 т. / Ф.М. Достоевский. Л., 1972–1990. Т. 20. С. 217.

Гулыга, А.В. Русская идея и ее творцы / А.В. Гулыга. М., 2003. С. 15.

324

Зеньковский, В.В. Идея православной культуры / В.В. Зеньковский // Человек. 2004. № 5. С. 115.

325

Громов, М.Н. Типология русской философии / М.Н. Громов // История философии. М., 2001. С. 27.

326

Лосев, А.Ф. Философия. Мифология. Культура / А.Ф. Лосев. М., 1991. С. 214.

327

Библиотека литературы Древней Руси: в т. СПб, 1997. Т. 1. С. 194.

328

Там же. С. 196.

329

Громов, М.Н. Русская философская мысль X–XVII веков / М.Н. Громов, Н.С. Козлов. М., 1990. С. 25.

330

См.: Замалеев, А.Ф. Лекции по истории русской философии (XI–XX вв.) / А.Ф. Замалеев. СПб., 2001. С. 11–12; Сербиненко, В.В. Русская философия / В.В. Сербиненко. М., 2005. С. 7–8.

331

Флоровский, Г. Пути русского богословия / Г. Флоровский. Минск, 2006. С. 5.

332

Жданов, И.Н. Сочинения: в 3 т. / И.Н. Жданов. СПб., 1904. Т. 1. С. 80.

333

Повесть временных лет // Памятники литературы Древней Руси. Начало русской литературы. XI – начало XII века. М., 1978. С. 123.

334

Голубинский, Е. История русской церкви: в 8 т. / Е. Голубинский. М., 1901. Т. 1. С. 156.

335

Лихачев, Д.С. Избранные работы: в 3 т. / Д.С. Лихачев. Л., 1987. Т. 2. С. 137–141.

336

Хрестоматия по древней русской литературе. М., 1973. С. 145.

337

Громов, М.Н. Русская философская мысль X–XVII веков / М.Н. Громов, Н.С. Козлов. М., 1990. С. 91.

338

Карташов, А.В. Очерки по истории русской церкви: в т. / А.В. Карташов. М., 1993. Т. 1.С. 414, 415.

339

Томсинов, В.А. История русской политической и правовой мысли X–XVIII веков / В.А. Томсинов. М., 2003. С. 109.

340

Вальденберг, В.Е. Древнерусские учения о пределах царской власти / В.Е. Вальденберг. Пг., 1916. С. 318.

341

Громов, М.Н. Русская философская мысль X–XVII веков / М.Н. Громов, Н.С. Козлов. М., 1990. С. 263.

342

См.: Каменский, З.А. Московский кружок любомудров / З.А. Каменский. М., 1980.

343

См.: Каменский, З.А. А.И. Галич / З.А. Каменский. М, 1995.

344

Ключевский, В. О. Курс русской истории / В.О. Ключевский // Сочинения: в 9 т. М., 1987. Т. 1. Ч. 1. С. 87.

345

Иванов, В.И. Родное и вселенское / В.И. Иванов. М., 1994. С. 347.

346

Хомяков, А.С. По поводу послания архиепископа парижского / А.С. Хомяков // Полное собрание сочинений: в 8 т. М., 1990. Т. 2. С. 112.

347

Хомяков, А.С. Полное собрание сочинений: в 8 т. / А.С. Хомяков. М., 1990. Т. 3. С. 15.

348

Там же. Т. 1. С. 280.

349

Там же. Т. 3. С. 281, 282.

350

Герцен, А.И. Былое и думы / А.И. Герцен. Минск, 1987. С. 463.

351

Киреевский, И.В. Полное собрание сочинений: в 6 т. / И.В. Киреевский. М., 1911.

352

Т. 1. С. 192.

353

Киреевский, И.В. Полное собрание сочинений: в 6 т. / И.В. Киреевский. М., 1911. Т. 1. С. 202.

354

Там же. С. 275.

355

Киреевский, И.В. Избранные статьи / И.В. Киреевский. М., 1984. С. 264.

356

Киреевский, И.В. Полное собрание сочинений / И.В. Киреевский. Т. 1. С. 237.

357

Самарин, Ю.Ф. Сочинения: в 2 т. / Ю.Ф. Самарин. М., 1877. Т. 1. С. 401, 402.

358

Смшрин, Ю.Ф. Сочинения: в 2 т. / Ю.Ф. Самарин. Т. 2. С. 71.

359

Там же. Т.6. С. 561.

360

Пушкин, А.С. Письмо к П.Я. Чаадаеву / А.С. Пушкин // Русская идея. М., 1992. С. 51.

361

Там же.

362

Там же. С. 50.

363

Пушкин, А.С. Александр Радищев / А.С. Пушкин // Собрание сочинений: в 10 т. М., 1962. Т. 6. С. 217.

364

См.: Графский, В.Г. Бакунин / В.Г. Графский. М., 1985.

365

См.: Козлов, Н.С. Лев Толстой как мыслитель и гуманист / Н.С. Козлов. М., 1985.

366

Данилевский, Н.Я. Россия и Европа / Н.Я. Данилевский. М., 1991. С. 84.

367

Данилевский, Н.Я. Россиян Европа / Н.Я. Данилевский. М., 1991. С. 34.

368

Тамже. С. 440, 441.

369

Леонтьев, К.Н. Византизм и славянство / К.Н. Леонтьев // Избранное. М., 1993. С. 69.

370

Леонтьев, К.Н. Храм и церковь / К.Н. Леонтьев // Византизм и славянство. М., 2003. С. 107

371

Леонтьев, К.Н. Византизм и славянство / К.Н. Леонтьев. С. 34, 35.

372

Леонтьев, К.Н. Собрание сочинений: в 9 т. / К.Н. Леонтьев. М., 1912, 1913. Т. 6. С. 294.

373

Зеньковский, В.В. Русские мыслители и Европа / В.В. Зеньковский. М., 1997. С. 75.

374

См.: Лосев, А.Ф. Соловьев и его время / А.Ф. Лосев. М., 1990.

375

См.: Каратаев, Ф.С. Человек и политик / Ф.С. Каратаев. Пермь, 1992.

376

См.: Богдановские чтения. Гродно, 1994. С. 147–190; Любутин, К. Пролегомены к «Богдановщине» / К. Любутин, Г.З. Мановский. Екатеринбург, 1996.

377

См.: Кувакин, А. Мировоззрение В.И. Ленина / А. Кувакин. М., 1990.

378

См.: Бердяев, Н. Новое религиозное сознание и общественность / Н. Бердяев. СПб., 1907.

379

Булгаков, С. О реалистическом мировоззрении / С. Булгаков // Вопросы философии и психологии. 1904. Кн. 73. С. 382.

380

См.: Хоружий, С.С. После перерыва: пути русской философии / С.С. Хоружий. СПб., 1994. С. 188–208.

381

См.: Гиппиус, З.Д. Мережковский/З.Д. Гиппиус. Париж, 1951.

382

См.: Фатеев, В.А. Жизнь, творчество, личность В.В. Розанова / В.А. Фатеев. Л., 1991.

383

См.: Бердяев, Н.А. Pro et contra: в 2 кн. / Н.А. Бердяев. СПб., 1994. Кн. 1, 2.

384

См.: Лосев, А.Ф. Философия имени / А.Ф. Лосев // Из ранних произведений. М., 1990.

385

См.: Половинкин, С.М. Логос против Хаоса/ С.М. Половинкин. П.А. Флоренский. М., 1989.

386

См.: Акулинин, В.Н. Философия всеединства / В.Н. Акулинин. Новосибирск, 1990.

387

Даниленко, Д.Ё. Очерки русского космизма / Л.Е. Даниленко, Б.В. Емельянов. Екатеринбург, 1998. С. 5.

388

См.: Казютинский, В. Космизм, космонавтика и перспективы цивилизации / В. Казютинский // Общественные науки и современность. 1994. № 2. С. 146.

389

См.: Федоров, Н.Ф. Сочинения / Н.Ф. Федоров. 1982. С. 576.

390

Чижевский, А.Л. Земное эхо солнечных бурь / А.Л. Чижевский. М., 1973. С. 26.

391

Чижевский, А.Л. В ритме солнца / А.Л. Чижевский, Ю.Г. Шишина. М., 1969. С. 104, 105.

392

Чижевский, А.Л. Земное эхо солнечных бурь / А.Л. Чижевский. С. 28.

393

Федоров, Н.Ф. Сочинения / Н.Ф. Федоров. С. 66.

394

См.: Манеев, А.К. Гипотеза биополевой формации как субстрата жизни и психики человека / А.К. Манеев // Человек: Философские аспекты сознания и деятельности. Минск, 1989.

395

См.: Назаретян, А.П. Агрессия, мораль и кризисы в развитии мировой культуры (Синергетика исторического процесса) / А.П. Назаретян. Минск, 1996.

396

См.: Купревич, В.Ф. Долголетие: реальность мечты / В.Ф. Купревич // Русский космизм. М., 1994. С. 347–351.

397

Карсавин, Л.П. Философия истории / Л.П. Карсавин. М., 1993. С. 310.

398

См.: Конан, У. Ля вытокаў самапазнання: станаўленне духоўных каштоўнасцей у святле фальклору / У. Конан. Минск, 1989. С. 68.

399

Пиары – каталитический монастырский орден, основанный в 1597 г.

400

См.: Падокшын, С.А. Філасофская думка зпохі Адраджэння у Беларусі: Ад Франциска Скарыны да Сімяона Полацкага / С.А. Падокшын. Минск, 1990.

401

Шадурский Станислав (1726–1789) – белорусский и польский философ.

402

Нарбут, К. Избранные философские суждения / К. Нарбут // Памятники фило софской мысли Белоруссии XVII – первой половины XVIII в. Минск, 1991. С. 308.

403

Философская и общественно-политическая мысль Белоруссии и Литвы: Дооктябрьский период: Закономерности развития, проблемы, исследования. Минск, 1997. С. 318.

404

Колас, Я. На ростанях. Трылогія / Я. Колас. Мiнск, 1972. С. 71, 72.

405

Ожешко, Э. Над Неманом / Э. Ожешко. Минск, 1985. С. 353.

406

Купала, Я. Збор творау: у 7 т. / Я. Купала. Мінск, 1972–1976. Т. 6. С. 386.

407

Колас, Я. На ростанях. Трылогія / Я. Колас. Мiнск, 1972. С. 104.

408

Колас, Я. На ростанях. Трылогія / Я. Колас. Мiнск, 1972. С. 73.

409

Ожешко, Э. Над Неманом / Э. Ожешко. Минск, 1985. С. 189.

410

Ожешко, Э. Над Неманом / Э. Ожешко. Минск, 1985. С. 189.

411

Ожешко, Э. Над Неманом / Э. Ожешко. Минск, 1985. С. 54.

412

См.: Вопросы философии. 1992. № 4. С. 71.

413

См.: Конев, В.А. Семинарские беседы на «Картезианские размышления» М.К. Мамардашвили / В.А. Конев. Самара, 1996.

414

См.: Лосев, А.Ф. Дерзание духа / А.Ф. Лосев. М., 1988.

415

См.: Bochenski, G. Der Soviet – russishe a Dialectische Materialismus / G. Bochenski. Bern, 1962.

416

Cm.: Bochenski, G. Der Sovietishe dialectishe Materialismus (Diamat) Aufe. 1–5, Bern, Munchen, 1960–1968; Marxismus – Leninismus. Munchen, 1974. (Интересно сравнить эти подходы с контрастирующими с ними доказательствами известного антикоммуниста Г. Веттера. См.: Wetter, G.A. Der dialectische Materialism. Seine Geshichte undsein sistem in der Sowjetunion / G.A. Wetter. Wien, 1958.)

417

Грэхем, Л.Р. Естествознание, философия и науки о человеческом поведении в Советском Союзе / Л.Р. Грэхем. М., 1981. С. 67.

418

Грэхем, Л.Р. Естествознание, философия и науки о человеческом поведении в Советском Союзе / Л.Р. Грэхем. М., 1981. С. 89.

419

В первую очередь его учебника по марксистскому обществоведению. См.: Бухарин, Н.И. Теория исторического материализма. Популярный учебник марксистской социологии / Н.И. Бухарин. М., 1921.

420

См.: Вопросы марксистско-ленинской философии. М., 1950.

421

См.: Вопросы философии. 1947. № 1.

422

См.: История философии: в 3 т. М., 1941–1943.

423

Эта тенденция не отменяет появления работ, написанных в духе старой, примитивно догматизированной методологии. См.: Степанищев, С.С. Развитие общественной мысли в трудах русских революционных демократов. Минск, 1975.

424

См.: Галактионов, А.А. Русская философия IX–XI вв. / А.А. Галактионов, П.Ф. Никандров. Л., 1989; Новиков, А.И. История русской философии / А.И. Новиков. СПб., 1998.

425

A. History of Russian philosophy. From the tent trough the twentieth Century. 2 vols. Buffalo, 1994.

426

См.: Горский, Д.П. Ошибки гения самые опасные / Д.П. Горский. М., 1995.

427

См.: Zweerde Evert van der. Soviet Fhilosophy – The Ideologi and the Haudmaid / Evert van der Zweerde. Nijmegen, 1994.

428

См.: Гулыга, А. Русская идея и ее творцы / А. Гулыга. М., 1995.

429

Гулыга, А. Полвека на Волхонке / А. Гулыга // Молодая гвардия. 1997. № 4.

430

См.: Хинтикка, Я. Философские исследования: проблемы и перспективы/ Я. Хинтикка // Вопросы философии. 2011. № 7. С. 3–18.

431

Горохов, В.Г. Философия техники и технических наук / В.Г. Горохов // Современные философские проблемы естественных, технических и социально-гуманитарных наук. М., 2006. С. 458.

432

Борисов, Е. Практический поворот в постметафизической философии: в 2 т. / Е. Борисов [и др.]. Вильнюс, 2008. Т. 1.

Content

Чеслав Станиславович Кирвель, Александр Александрович Бородич, Виктор Войцихович Карпинский и др
История философии

Предисловие

Глава вводная Сущность, генезис и типология историко-философского процесса

Предмет истории философии

Происхождение философии

Типология историко-философского процесса

Раздел I Философия древнего мира и средневековья

Глава 1 Философия Древнего Востока

Древний Восток: особенности духовного развития

Философия Древней Индии

Источники и периодизация философии Древней Индии

Философия Упанишад

Школы индийской философии

Философия буддизма

Период сутр

Философия Древнего Китая

Конфуций и его учение

Даосизм

Глава 2 Античная философия

Основные этапы развития античной философии

Натурфилософия милетской школы

Философия Гераклита Эфесского

Пифагор и пифагорейцы

Элейская школа

Философия Эмпедокла и Анаксагора

Атомизм Демокрита

Софисты. Сократ

Сократические школы

Зрелая классика. Платон

Аристотель как систематизатор древнегреческой философии

Древнегреческая философия периода эллинизма

Закат античной философии

Глава 3 Философия Средневековья

Характерные особенности средневековой философии

Апологетика

Патристика. Августин Аврелий

Ранняя схоластика

Арабоязычная философия Средних веков

Расцвет и закат схоластики

Мистика в средневековой христианской философии

Раздел II Западноевропейская философия нового и новейшего времени

Глава 4 Философия эпохи Возрождения

Общая характеристика эпохи Возрождения

Основные черты ренессансной философии

Пантеизм Николая Кузаиского

Множественность миров Джордано Бруно

Политический реализм Никколо Макиавелли

Религиозная реформация и «дух капитализма»

Ф. Бэкон: от Ренессанса – к философии Нового времени

Историческое значение эпохи Возрождения

Глава 5 Европейская философия XVII века

Рене Декарт как родоначальник «новой философии»

Картезианство во Франции XVII в. Б. Паскаль. Н. Мальбранш

Учение о субстанции и рационалистическая гносеология Б. Спинозы

Принципы рационалистической методологии Г.В. Лейбница

Философские воззрения Т. Гоббса и П. Гассенди

Эмпирическая гносеология Дж. Локка

Глава 6 Английская философия Просвещения XVIII века

Основные тенденции развития английской философии XVIII в.

Английские материалисты XVIII в. Дж. То лайд. Э. Коллинз. Дж. Пристли

Просветительские идеи в английской этике. Э.Э.К. Шефтсбери. Ф. Хатчесон. Б. Мандевиль

Идеализм и агностицизм. Дж. Беркли. Д. Юм

Глава 7 «Век Просвещения» и «столетие философии» во Франции

Общая характеристика французского Просвещения

Социально-философские учения Вольтера, Ш. Монтескье и Э. Кондильяка

Просветительский энтузиазм Д. Дидро и Ж.Л. Д’Аламбера

Атеистический материализм Ж. Ламетри и П. Гольбаха

Материалистический сенсуализм философии К.А. Гельвеция

Проблема противоречивости прогресса в философии Ж.Ж. Руссо

Историческая судьба философских идей эпохи Просвещения

Глава 8 Немецкая классическая философия

Общая характеристика немецкой классической философии

Философия Иммануила Канта

Философская эволюция И.Г. Фихте

Натурфилософия Ф. Шеллинга

Философия Георга Вильгельма Гегеля

Антропологический материализм Людвига Фейербаха

Глава 9 Марксистская философия

Возникновение марксистской философии и ее специфика

Диалектика и теория познания

Проблема отчуждения и эмансипации человека

Материалистическое понимание истории

Глава 10 Формирование и развитие неклассической философии

Основные черты неклассической философии

Неокантианство

Неогегельянство и абсолютный идеализм

Становление западноевропейского иррационализма. С. Кьеркегор. А. Шопенгауэр

«Философия жизни». Ф. Ницше. В. Дильтей. А. Бергсон

Учение О. Шпенглера: реквием по Европе

Феноменология Э. Гуссерля

Глава 11 Западная философия Новейшего времени

Современная западная философия

Позитивистская методология научного познания

Проблема человека и его свободы в экзистенциализме

Современная религиозная философия. Неотомизм

Философская антропология

Философские аспекты психоанализа

Неомарксизм

Поворот в социальной философии XX века: критическая теория франкфуртской школы

Герменевтика

Структурализм и постструктурализм

Постмодернизм

Эзотерическая философия

Интегральный традиционализм Р. Генона

Раздел III История русской философской мысли

Глава 12 Становление и развитие русской философии в X–XVIII вв.

Феномен русской философии

Русская философия периода Киевской Руси

Период раздробленности и монгольского ига

Московский период

Петербургский период (XVIII в.)

Глава 13 Русская философия XIX века

Основные черты русской философии XIX века

Русское шеллингианство

Формирование антропологической философии

Славянофилы и западники

Антропологический материализм русских революционных демократов

Антропологический идеализм П.Д. Юркевича

Философские идеи русского народничества

Философско-художественная антропология Л.Н. Толстого и Ф.М. Достоевского

Философия истории Н.Я. Данилевского и К.Н. Леонтьева

«Философия положительного всеединства» Вл. Соловьева

Глава 14 Русская философия XX века

Особенности русской философии XX века

Философия русского марксизма

Новое религиозное сознание. Философия серебряного века

Мистический реализм Д.С. Мережковского

Философия пола В.В. Розанова

Философия творчества Н.А. Бердяева

Цельное мировоззрение П.А. Флоренского

Философские идеи С.Н. Булгакова

Философия русского космизма

Русские мыслители о судьбе России (И.А. Ильин, евразийцы)

Раздел IV Философская мысль Беларуси

Глава 15 История философской мысли в Беларуси

Специфика историко-философского процесса в Беларуси

Мировоззренческие идеи эпохи Средневековья

Философская мысль Беларуси в эпоху Возрождения

Философская мысль Беларуси в XVII – середине XVIII в.

Философия Просвещения

Поиски новой социально-философской парадигмы

Идеалы народничества

Развитие экзистенциально-аксиологических представлений в литературе конца XIX – начала XX в.

Глава 16 Судьбы советской философии: краткий очерк

Вместо заключения Философия в XXI веке: специфика и основные тенденции

Примечания