Правда Мария Владимировна

Площадь отсчета

Мария Правда

ПЛОЩАДЬ ОТСЧЕТА

РОМАН

Владимиру Александровичу Бердникову,

моему отцу

посвящается

Редактор Алла Лакомская

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

НИКОЛИН ДЕНЬ

Я не посрамлю священного оружия и не оставлю товарища в битве, буду защищать и один и со многими все священное и заветное, не уменьшу силы и славы отечества, но увеличу их; буду разумно повиноваться существующему правительству и законам, установленным и имеющим быть принятыми; а если кто будет стараться уничтожить законы или не повиноваться им, я не допущу этого и буду бороться с этим против него и один и со всеми; буду также чтить отечественные святыни. В этом да будут мне свидетели боги.

Клятва свободного афинянина в день его совершеннолетия

25 НОЯБРЯ 1825 ГОДА, СЕРЕДА, АНИЧКОВ ДВОРЕЦ, С. — ПЕТЕРБУРГ

В Аничковом играли в музыкальные стулья. У детей Великого князя Николая Павловича и его жены Шарлотты были гости. Играли всемером. Сын Великого князя, семилетний Сашка, и пятилетняя сестра его Мэри, раскрасневшиеся, потные, бегали по зале вместе с друзьями. Трехлетняя Оли, немного попрыгав со старшими детьми, запросилась на руки. Подхватив Оли, Николай построил детей около стульев, потом подал команду играть. Шарлотта сидела за клавикордами. Дети сосредоточенно бегали вокруг шести стульев. Николай наблюдал за своими детьми, сравнивая их поведение с поведением сверстников. Как разнятся характеры уже в эти годы! Хитрая Мэри все пристраивалась присесть раньше времени, пока музыка не кончилась, а вот Сашка уж смирился с неизбежным поражением и продолжал бегать, потому как все бегают. Николаю Павловичу хотелось бы видеть в своем первенце более амбиции. Пока что Сашка, голубоглазый, белокурый Ангелико, как звала его на италиянский манер бабушка, императрица Мария Федоровна, никак не походил на будущего воина, даром что одет в гусарскую курточку с настоящими золотыми снурками.

«Ведь летом, на даче, на Елагином, с утра до ночи играл в парке, а ни разу себе коленок не разбил», — вспомнил Николай Павлович. Это ему непонятно было. Они с Мишелем, когда были маленькие, летали друг за другом как черти, валялись в песке, разбивали носы, а коленки у них за лето покрывались толстой багровой коркой, которую с наслаждением колупали. А тут Сашка, аккуратный, как девочка, боязливый, плаксивый. В кого?

Шарлотта резко прекратила играть, и запыхавшиеся, вопящие дети пошлепались на стулья. Саша остался стоять. И ведь даже не расстроился — улыбнулся и отошел. Ровесники его вели себя иначе. В стулья играли двое детей адъютанта Адлерберга, шести и семи лет, красные, встрепанные, живые как ртуть сорванцы. Эти всерьез бились за победу.

«Надобно летом непременно взять его в Красное Село на маневры, — подумал Николай Павлович, — уговорю Шарлотту. Пусть–ка встает рано в любую погоду, да упражнения строевые делает, да спит в палатке. Ничего, еще будет солдат».

Игра тем временем завершилась: победив обоих прытких Адлербергов, торжествующая Мэри сидела на последнем стуле. Ее худенькое плечико выскочило из открытого нарядного платья, длинные пепельные локоны, завитые по случаю гостей, распустились совершенно. Шарлотта поднесла ей приз — кулек шоколадных и помадных сладостей, сделав движение глазами — угости ребят! Мэри сорвала с кулька ленточку и послушно раздала детям конфекты, оставив себе самую большую, которую тут же затолкала в рот, перемазавшись шоколадом. Впрочем, сие было простительно.

Шарлотта сияла. Снова стройная после четвертых родов, в чудесном новом платье, белом с серебром, украшенном по поясу и корсажу маленькими красными и белыми розами, она была сегодня замечательно хороша. Видно было, что она купается в детском веселье, щеки ее раскраснелись не хуже, чем у Мэри. Сейчас она усадила за клавикорды старушку фрейлину, устроила пары для танцев, стала с Сашкой в первую и повела детей галопом по зале. Адлерберги, таща за собой девчонок, мотали головами, как жеребята. Оли снова стала проситься бегать, но вместо этого Николай, посадив ее к себе на плечо, сам под музыку пробежался за детьми. Она пищала от восторга так, что в ушах звенело.

Подобные забавы в Аничковом устраивались часто. Шарлотта любила возиться с детьми, да и Николай получал от этого немалое удовольствие. А главное, он давно еще обещал себе дать своим детям настоящую семью, каковой сам был лишен. Счастье еще, что у него был Мишель, брат, младший всего двумя годами, товарищ детства, с которым остались близки и по сию пору. Было бы ему куда как одиноко без Мишеля.

Бабка его, Великая Екатерина, с рождения забрала к себе старших братьев, Александра и Константина, дабы вырастить их достойными себе преемниками. Сына своего, Павла Петровича, она недолюбливала и намеревалась обойти его троном. Родители мечтали о других сыновьях, но ждать пришлось долго: после Константина у матушки родились шесть девочек. И потом уже, к сорока годам заполучив себе наконец еще двоих сыновей, Мария Федоровна почему–то потеряла к ним интерес. Они с Мишелем посещали мать в определенные часы — как на аудиенцию ходили, где их только и распекали за учебу и поведение. Даже от папеньки, который нравом был крут, Николай видел более родительского тепла, но потерял его едва пяти лет и помнил очень смутно.

«У меня все будет по–другому», — думал он всегда, да так и вышло. Жениться ему удалось по любви — редкое счастье при династическом браке. Шарлотта не блистала умом, да николи и не стремилась прослыть femme d’esprit, но в ней были качества, хорошей жене необходимо нужные: красота, доброта и умение любить. Ему было 29 лет, ей двумя годами менее. Они прожили вместе 8 хороших лет. Детей было четверо, и будут еще, коли Бог даст. «Семья — вот драгоценнейшее, что есть на свете, — растроганно сказал недавно навестивший их государь Александр, — храните ее священный огонь!» Александр чуть не прослезился, увидав Шарлотту во всей славе своей — окруженную малышами, с новорожденной девочкой на руках. Брак самого государя был несчастлив и бездетен — в последние годы они с императрицей Елизаветой не жили общей жизнью, лишь когда она тяжело заболела, он, видимо, желая последнего примирения, поехал с нею в Крым.

— И правда, Ника, как хорошо мы живем, — сказала ему Шарлотта по отъезде государя. Он поморщился — был суеверен. — Не говори так, — и с удовольствием поцеловал ее в шею, — живем, слава богу!

Конечно же жизнь не была совершенно безоблачна. Служба доставляла Николаю Павловичу немало досадных минут. Они с Мишелем командовали бригадами, будучи, как им по рождению и полагалось, к тридцати годам в чинах генеральских. В феврале сего года получил он и дивизию гвардейскую. Однако карьер его оставался номинальным. Все полковые командиры, подчиненные Николая, были ветеранами великой войны, на которую по молодости лет он не попал. Если бы тогда матушка отпустила его, шестнадцатилетнего, в армию, все было бы по–другому. Даже находись он не на театре военных действий, а при особе государя, никто бы сейчас не мог подумать про него то, что они все думали: «Как ты, юнец необстрелянный, будешь командовать нами?» В то же время армия, по сию пору почивавшая на лаврах победоносных европейских походов, находилась в полнейшем расстройстве. Никто не проявлял усердия к службе, учения воспринимались как досадная обуза, а меж молодыми офицерами пустило корни опасное галльское вольнодумство. Николай распекал, придирался сверх меры, но никакой строгостью снискать авторитета не мог. Ежели кто–то был недоволен назначенными им взысканиями, обращались через его голову прямо к императору, которому в силу его характера влезать в эти мелкие дрязги было неинтересно, и оставлял он без последствий как жалобы, так и жалобщиков. Так и катилось все дальше, как катится, а офицеры разбаловались настолько, что могли спокойно явиться на смотр в форменной шинельке, накинутой прямо на фрак. При этом государь никогда не высказывал неудовольствия младшему брату, которого благодарил при всяком удобном случае за отличную службу. Николай Павлович уставал от собственного бессилия, от издевательских ухмылок за спиной и сбрасывал с себя дурное настроение, как сбрасывают грязную шинель в прихожей, лишь приходя домой, в Аничков. Он постановил себе серьезно побеседовать с государем по его возвращении и положить конец сей надоевшей ситуации. Николай знал за собою много недостатков, кроме одного — лени. Он любил и хотел работать, к тому ж искренне желал быть полезным государю и отечеству. Следственно, можно найти способ употребить его силы с большею пользою.

Взрыв детского хохота развлек его мысли: младший Адлерберг, шестилетний Коко, умудрился, пятясь, сесть в варенье, стоявшее на низком столике. Шарлотта отправила его с лакеем в детскую переодеваться. Эти мальчики носили в себе некий дух разрушения — всякий раз после их прихода бывала битая посуда и оборванные занавеси. Случалось и хуже — как–то они умудрились повалить на себя большой подсвечник, и тот же Коко обжег себе руку расплавленным воском. За ними надобно было смотреть в оба — отпрыски славного рода шведских рыцарей постоянно искали новых подвигов.

Когда Коко, переодетый в узенькие для него Сашкины панталоны, вернулся из детской, решили играть в статуи. Николай Павлович, передав сонную Оли на руки подоспевшей няне, пошел играть с детьми. Статуи разбежались по зале.

— Замри! — звонко крикнула Шарлотта, и все играющие застыли в тех позах, в которых застала их команда. Мэри стояла, раскинув руки, как будто приготовившись взлететь. («Красавица будет», — подумал Николай Павлович, вытянувшись в струнку лицом к ней.) Медленно тянулись секунды, в зале царила мертвая тишина. Лакеи тоже замерли у стен, чтобы не мешать. Никто не шелохнулся.

— Отомри! — скомандовала Шарлотта. Все задвигались, засмеялись над Сашкой, который от неожиданности потерял равновесие, стоя на одной ноге, и шлепнулся на ковер.

— Замри!

В этот момент из–за спины у него послышался голос камердинера: Ваше высочество! Николай Павлович!

Николай Павлович стоял, не двигаясь.

— Отомри! — разрешила Шарлотта. Все оглянулись и смотрели на него.

— К вам генерал–губернатор, Ваше высочество, — тихо сказал камердинер, — сказывает, по важному делу.

— Скажи, что сейчас буду, — сказал Николай, снимая с кресла измайловскую куртку, брошенную туда во время игры. Шарлотта вопросительно смотрела на него. Он пожал плечами, застегнул пуговицы, одернул мундир и вышел.

Военный генерал–губернатор Петербурга граф Милорадович, большой, осанистый, в полной парадной форме и при ленте, нетерпеливо расхаживал по приемной. Николай Павлович его не любил: Михаил Андреевич Милорадович был в отличие от него настоящий генерал, герой войны, да так себя и держал — почтительно внешне, но добродушно–свысока, что не совсем приятно было. Сейчас в его грубоватом красном лице видна была энергическая забота, как перед боем. Увидев Николая, он резким движением прижал к глазам заранее заготовленный белый платок.

— Что такое, Михаил Андреевич, что стряслось? — спросил Николай Павлович. Он был удивлен — и визит был не ко времени, да и платок отнюдь не шел к облику боевого генерала.

— Ужасное… ужасное известие, — сдержанно пробасил Милорадович. Николай Павлович быстро, взяв за локоть, повел его за собой, в кабинет.

— Да скажите же, что такое, граф!

Как только закрылись двери кабинета, Милорадович решительно отнял платок от лица

— Известие из Крыма… государь император опасно болен… Дибич пишет из Таганрога… почитайте, — он протянул Великому князю письмо и, отступив на шаг и щелкнув каблуками, почтительно потупился.

Николай почувствовал некоторую слабость в ногах и сел. Письмо лежало перед ним на столе, и он прочел его два раза, прежде чем полностью осознал все значение произошедшего. Радостный смех детей и танцевальная музыка продолжали звучать в парадной зале, но сии звуки, как он вдруг с тоскою почувствовал, доносились уже из другого мира. Дибич писал подробно. Болезнь государя, начавшаяся банальной простудою, около недели назад перешла в тяжелую фазу. В конце стояло, что все питают наилучшие надежды. Стало быть, опасен!

Николай Павлович посмотрел на Милорадовича. В карих глазах генерала играло неприкрытое любопытство. «Ему интересно, что я делать буду», — понял Николай.

— Вот что, генерал, голубчик… — начал он.

— Мужайтесь, мужайтесь, Ваше высочество, — фамилиярно перебил его Милорадович.

— Мне надобно… мое место около матери, Михаил Андреевич, я сей же час еду к ней, — продолжал Николай, взглянув на каминные часы. На часах было ровно шесть. Милорадович значительно закрыл глаза и поклонился. Николай увидел, что генерал ожидает от него еще чего–то. Неужели они хотят совещаться, как будто?.. Да, пожалуй, так следует делать. Милорадович нависал над ним в белом своем мундире, с треуголкой на локте и с сухим платком во второй руке, самодовольно выставив вперед грудь и живот.

«Он окрылен надеждой на воцарение Константина, — понял Николай Павлович, — они друзья. Как это своекорыстно… а впрочем, более чем натурально».

— Я к вашим услугам позднее вечером в Зимнем, генерал, — сказал он, вставая из–за стола.

— Я полагаю, что нелишним будет пригласить и генерала Воинова, Ваше высочество.

Николай Павлович обошел стол и подал руку Милорадовичу.

— Как вам будет угодно. Я счастлив, что в сей тяжкий момент имею в лице вашем бесценную опору, Михаил Андреевич.

После ухода генерала Николай не спешил покидать кабинет. Ему надо было вызвать карету и ехать к матери. Ему надо было переговорить с Шарлоттой. Ему надо было как следует подумать о том, что происходит и как себя вести, но он не мог собрать мыслей. Он сидел за своим маленьким резным столиком, где лежали у него бумаги по дивизии, перечитывал письмо Дибича, и все заботы, каковые только лишь полчаса назад казались ему столь неприятными, испарились как дым, и он уже испытывал тоску по своей прошлой жизни. Он поймал себя на том, что не испытывает родственной тревоги за брата — они не были близки, имея столь значительную разницу в возрасте и положении, а беспокоится он сейчас исключительно о себе. Ему стало стыдно — государь был всегда добр к нему.

«Да и не может же быть, чтобы он вдруг взял и умер, ему всего 47 лет, — опомнился он, — сие лишь болезнь, которая пройдет, и все будет по–старому. Что–то мы рано всполошились!»

Он встал и одернул на себе мундир. В самом деле, все будет по–прежнему! Он вернулся в залу с намерением ничего не говорить, пока не разойдутся дети, но недооценил детской и женской проницательности. Дети, когда он вошел, почему–то притихли и сбились кучкою у окна, не требуя более, чтобы их развлекали. Девочки, подружки Мэри, стали хныкать и проситься домой. Праздник кончился. Всем быстро раздали обещанные подарки, и слуги повели маленьких гостей в переднюю — укутывать и рассаживать по экипажам. Шарлотта, отослав Сашку к воспитателю, а Мэри в детскую, бросилась прямо к нему, схватила за обе руки.

— Что? Что?

— Как ты всегда все знаешь? — печально усмехнулся Николай. — Плохие вести. Государь Александр болен — письмо от Дибича, я еду в Зимний.

Шарлотта побледнела так, как бледнеют только пруссачки, женщины с самой нежной и прозрачной кожей на свете, и уткнулась лбом в красные отвороты его мундира.

— Да что ты, птичка, глядишь, обойдется!

— Бог не допустит, — прошептала она по–немецки, — милостивый Бог никогда не допустит… Мы ничем не провинились перед ним, ничем, ничем.

Николай Павлович понял, о чем она.

— Не пугайся, Лоттхен…Это было тогда минутное настроение и ничем не подтвердилось после. Не тревожься, птичка, помолись хорошенько за здоровье нашего Александра и ложись спать. Я буду поздно.

Она закусила губу, чтобы не плакать.

Никто из них в этот вечер не знал, что государь император уже умер в далеком Таганроге. Они не знали, что Александр, мертвый, неудачно забальзамированный и тронутый распадом, уже вышел из игры, которая прекрасно продолжается без его участия. По России шел дождь — от Крыма до столицы простирались тысячи верст мокрого, темного пути. Холодный, враждебный своей необъятностью простор. По грязной осенней дороге, меняя на подставах исходящих паром замученных лошадей, скакал опрометью фельдъегерь со страшной депешей. И вместе с ним приближалась к столице большая беда.

25 НОЯБРЯ 1825 ГОДА, СЕРЕДА, ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ,С. — ПЕТЕРБУРГ

Вдовствующая императрица Мария Федоровна, как она сообщила в слезах секретарю своему Вилламову, терзалась несказанно. Она и точно терзалась, но не совсем так, как от нее ожидали: сейчас, на старости лет, игрок перевешивал в ней мать.

Отношения ее с Александром были не совсем обычные отношения матери с сыном. Да и то сказать: Александр и Константин выросли при Екатерине, да и были Екатеринины, воспитаны ею в небрежении к отцу и матери, коих видели редко. На них Мария Федоровна, не простившая обиды, и перенесла часть чувств, какие питала она к августейшей свекрови. Павел, тот и вовсе старших сыновей своих перед смертью подозревал в заговоре против него, настоящий заговор–то он просмотрел, но не в этом нынче дело. Дело в том, что, когда Павла убили, Мария Федоровна посчитала, что корона должна отойти ей — на Руси привыкли к императрицам. Посчитала, да просчиталась — сами они с Павлом составили закон о престолонаследии, о том, что трон отходит по старшинству и мужеской линии. Закон этот ударил прямо по ней. Она, по стопам свекрови, вздумала бунтовать гвардию. Гвардия за ней не пошла. «Мадам второй сорт» — звала ее Екатерина. Гвардия знает, за кем идти. «Сорок лет над нами была старая толстая немка, — говорили тогда, — а нам хочется молодого русского царя». И царем стал Александр.

Пережив это разочарование двадцать пять лет назад, Мария Федоровна поняла, что быть императрицей–матерью не в пример привольнее, нежели быть императрицей–женой. Александр был почтителен с нею. Все ее капризы исполнялись беспрекословно, а капризы ее были миллионные. Впрочем, не было у ней со старшими сыновьями душевной близости. Младшие — иное дело. Николай и Мишель воспитаны были по ее методе. Многие, впрочем, считали, что вышли дурни. Пущай считают. Мария Федоровна не заботилась о том, дабы воспитатели перелили в младших детей знание книжное, да уродовали их латинскими вокабулами. Воспитание нравственное занимало ее более всего — поэтому сделала она все, чтобы Ника и Мишель не попали в армию, а наипаче — в Париж. Париж, как сама она видела в молодости, — есть гнездилище всяческого разврата. Детьми младшими она довольна была — правильные мальчики получились, свои. С этой точки зрения, если уж Господь и приведет потерять Александра, надобно сделать все, чтобы на его место не пришел Константин. Александром, по бесхарактерности его, управлять она могла. Константином — никогда. Именно поэтому еще давно, когда ничто не предвещало несчастия, императрица–мать сделала все, чтобы корона Константину не досталась. Именно она добилась развода его с женою, настояла на отправке его в Польшу, а главное, легко дала согласие на второй, морганатический брак, который, по сути, лишал его престола. Она пошла еще далее и внушила сию мысль Александру — что после него царем будет Ника, и только Ника. Александр даже принял к тому меры, но как и во всем, что он делал, сие были не меры, но полумеры. Таким образом (снова проклятый закон!), опасность воцарения Константина оставалась. Не дай бог, Дибич пишет правду и Александр умрет! Она представила себе упрямого, мрачного Константина здесь, рядом, в Зимнем дворце, да еще и с этой безродной полькой! Позор! Тогда только и останется, что зарыться у себя в Павловском и ждать смерти, но этого она делать отнюдь не собиралась.

Было ей от роду 67 лет. Она растолстела, обрюзгла, но старость ее была крепкая. Она по–прежнему быстро сновала по дворцу, переваливаясь на высоких, подогнутых косолапостью каблуках, пухлые бока свои утягивала шнуровкой, сурьмилась и румянилась как могла. Здоровья Мария Федоровна всегда была удивительного, шутка ли — десятерых родила как плюнула. Секрет ее свежести был самый простой: каждое утро две дюжие камеристки выливали на нее чан ледяной воды. Мария Федоровна стояла в тазу, а еще одна камер–фрау держала ей кверху волоса, дабы куафера не смокла. И еще один залог здоровья имелся у ней: была деятельна. Ее ловкие короткопалые ручки всегда были заняты — шитьем ли, пером ли, кистью ли. Бралась она и за гравировальное дело, не брезговала садовничеством. Дочерей своих, выданных замуж за королей и курфюрстов, заставляла она в отрочестве прясть, плесть кружева и вязать чулки. Настоящая женщина должна уметь делать все потребное в доме. Но более всего на свете Мария Федоровна любила политику. Она относилась к иностранным державам как к людям: могла яростно ненавидеть Австрию и презирать Францию, смеяться над Англией и сочувствовать Греции. Свежая депеша Меттерниха была ей дороже самой смачной дворцовой сплетни. И то, что потеряет она — при Константине это неизбежно — возможность влиять на иностранный корпус, было ей больно. И слезы, которые весь день по прочтении письма Дибича текли из ее глаз, не вовсе были слезами материнского горя. К вечеру Мария Федоровна полностью оправилась от страшной вести. Надобно было действовать.

Когда Николай скорым шагом вошел к ней, она оглядела его критически. Был он хорош собой, не в Павла, очень высок, тонок в поясе, широк в плечах. Красивый мальчик. Худоват, пожалуй: в его возрасте полагалось бы иметь более корпулентности, много еще юношеского. И не хватает уверенности в осанке — придет.

— Да что я? — досадливо отвечала она на обычные вопросы о здоровье. — Лишний век заживаю, гневлю Бога… Как моя милая Лотта, как детки?

— Хорошо, — спокойно ответил Николай, садясь в кресла. В этом весь был, лишнего слова не скажет. Не то Мишель — всегда шутка, каламбур, приятность.

— Послушайте, Николай, — перешла она по–французски прямо к делу, — мы пребываем в надежде на лучшее, но человек полагает, а Бог располагает…

— Вы всегда думаете о худшем, маман, — поморщился он, — ничего страшного еще не произошло, Александр молод и здоровья отменного.

Мария Федоровна достала из рукава платочек и громко, внушительно высморкалась.

— Я уже несколько дней получаю сводки от медика, — мрачно возразила императрица, — он подозревает, — и она высоко подняла нарисованную на голом месте коричневую бровь, — Виллье подозревает крымскую лихорадку, которая в это время года не может быть болезнию легкою!

Николай молчал, разглядывая свои большие белые руки.

— Ежели Бог посылает нам испытание, Николай, наш долг — быть готовыми. Готовы ли вы исполнить свой долг?

Николай поднял голову. У него были красивые, как она считала, истинно немецкие глаза — светло–серые, с синим ободком. В этих глазах трудно было что–то прочесть.

— Я всецело готов помочь вам, маман.

Это все, что он сказал. Мария Федоровна хотела бы сейчас от него более чувствительности. Он мог бы, например, прослезиться, раскрыть ей сыновние объятия, произнесть прекрасные слова, кои потом она сообщала бы избранным придворным. Холодный мальчик, но послушный.

— Николай! — торжественно произнесла она. — Я имею сообщить вам нечто, до вас непосредственно касающееся. Император Александр, наш ангел, позаботился о том, что произойдет с Россиею, ежели Господь призовет его к себе раньше срока. С этой целью он составил документ, в котором указывает вас своим наследником.

— А Константин?

— Брат ваш Константин, чувствуя природное отвращение к обязанностям престола и вступив в неравнородный брак, не претендует на отцовское наследие.

— Так не претендует или отрекся? — в голосе Николая наконец было чувство — но не благоговения, а недовольства.

— Документ составлен с согласия Константина и при его участии.

Маман по–прежнему не понимала, чем недоволен Николай Павлович.

— И могу я видеть сей документ?

— Документа суть три списка, — отвечала Мария Федоровна, — запечатанные копии хранятся в Государственном совете, в правительствующем Сенате и у митрополита Филарета в Москве. Они будут вскрыты только в случае… в случае безвременной кончины императора.

Николай вскочил со своих кресел и прошелся по матушкиному кабинету. Он действительно был от природы сдержан, иначе бы она ясно видела, что он отнюдь не недоволен — он был взбешен. Он стоял у камина, рассматривая знакомые с детства безделушки и портреты его шести сестер в узорчатых рамках. Одна из них, Александра, скончалась в ранней молодости, и портрет ее стоял особо, увитый черной бархатной лентою. Этой сестры он вовсе не помнил. Рядом с портретами лежали китайские веера и теснились золотые и серебряные статуэтки. На краю полки лежало французское Евангелие, заложенное — всегда на одной и той же странице — увеличительным стеклом на кованой золотой ручке. Безделушки — и он был безделушкой у них. Никто никогда его не спрашивал, не советовался с ним, не готовил его к тому, что может произойти. Понадобился — исполняй свой долг, Николай. Не понадобился — гуляй, играй в солдатики, командуй своей дивизией, где никому не надобны твои команды. И всегда эти тайны. Матушка со своими медицейскими тайнами.

Ему действительно намекали на существование подобного плана на его счет, но сие никогда не шло далее намеков. Года три назад государь, быв у него в гостях, долго и пространно говорил ему, что устал от своих обязанностей и желает когда–нибудь удалиться от дел. При сем брат заметил, что он, Николай, кажется ему наилучшим кандидатом на его место, хотя бы потому, что они с Константином вследствие беспорядочной молодости, бездетны. При этом Александр, на удивление, откровенно сообщил младшему брату о подхваченной им когда–то дурной болезни, из–за которой стал он неспособен к деторождению. «У тебя же есть прекрасная семья, Николя, Господь даровал тебе сына. Сие есть знак свыше!» — подытожил Александр Павлович.

Разговор не принес никаких результатов, кроме нескольких бессонных ночей и тревожных слез Шарлотты. Государь более не беседовал с ним на эту тему, ни в какие планы его не посвящал, даже в Государственный совет не ввел. Матушка тоже намекала на некие обязанности, какие потом ему предстоит исполнять. А то, что он, третий сын Павла, для сей роли не воспитан, не образован и не готов, никогда никого из них не волновало. Игроки!

— О чем вы думаете, Николай? — сердито поинтересовалась матушка. Он повернулся к ней. Все–таки ее было жаль. Сильная, красивая женщина, которой он так недавно еще боялся, на глазах у него превращалась в суетливую старуху.

— Я полагаю наш разговор преждевременным, маман. Наш дорогой Александр будет еще долго жить и царствовать… — Мария Федоровна сделала недовольное движение ртом, но он продолжал, — а ежели, паче чаяния, мы будем иметь несчастие остаться без него, решение будет принадлежать брату моему Константину как наследнику по праву рождения.

— Мне доподлинно известно, что Константин отречется, — сердито выкрикнула мать.

— Вот когда сие будет известно всем, этот вопрос будет иметь касательство ко мне, — заключил Николай.

Сейчас он понял, что разговора с Милорадовичем не избежать — он представляет собою гвардию, а гвардия может иметь в этом деле решающее мнение. В конце концов, может статься, что их с Константином не будут и спрашивать. Это в просвещенных странах возможна полюбовная передача власти. А у нас страна не довольно просвещена для подобной роскоши.

Привел же черт родиться в эдаком месте!

25 НОЯБРЯ 1825 ГОДА, СЕРЕДА, БЕЛЬВЕДЕРСКИЙ ДВОРЕЦ, ВАРШАВА

Больше всего на свете Великий князь Михаил Павлович любил болтаться без дела. Еще больше он любил делать вид, что занят с утра до вечера, причем делами наипервейшей важности. Ему это почти всегда удавалось. Он всегда острил, он всегда все знал, а если не знал, он делал вид, что обо всем известен. Память на анекдоты у Мишеля была удивительная. Он был розовощек и рыж. «Рыжий Мишка» — звали его в гвардии. В семье его любили, он был baby, младший, милый, развязен, пошловат. Любил его, более чем прочих родственников, и братец Константин, который по возрасту годился ему в отцы и с удовольствием распускал перед ним павлиний хвост историй о своих военных подвигах, совершенных еще при Суворове в стародавние героические времена. А как Мишель его слушал! О, он умел слушать, не просто сидеть с открытым ртом, нет! Он следил за каждым извивом повествования, он задавал вопросы о мельчайших деталях. И Константин, который любил и умел рассказывать, получал от того искреннее наслаждение.

Однако в последнее время братец был нелюдим и скучен. Мишель, гостивший в Варшаве, видел, что хозяин Бельведера его избегает, но, по своему обыкновению, умел не замечать. И когда братец уединялся в своем кабинете, весело распивал чаи с невесткой, светлейшей княгиней Лович, делая вид, что так оно и быть должно. Накануне, судя по рапорту коменданта, снова была почта из Таганрога. Братец был мрачен.

45-летний Константин выглядел старше своих лет и сейчас был удивительно схож с портретами покойного батюшки — так же курнос и лыс, а щеки его, по молодости всегда залитые густым румянцем, приобрели уже пожилой, солдатский кирпичный оттенок. Сегодня он выглядел совсем озабоченным, даже пшеничные бакенбарды как–то обвисли, подчеркивая мрачность лица.

— Что происходит, mon cher? — поинтересовался Михаил Павлович. Константин Павлович сделал движение рукою, нечто среднее между пожатием плеча и «да ну его к черту». Его явно раздражало любопытство младшего брата.

— Я уже несколько дней хотел тебя спросить, что это у нас за оживленная переписка с Таганрогом? — не унимался Мишель. — Вы с Alexandre никак не поделите Польшу?

— Ничего важного, — равнодушно отвечал цесаревич, не обращая внимания на примерное остроумие Мишеля, — государь утвердил награды, которые я выпросил разным дворцовым чиновникам за последнее его здесь пребывание.

— Мы с княгиней соскучились по тебе, — ввернул Михаил с широкой улыбкой, — ты нас совсем забросил. Снова не обедаешь?

— Я занят, я работаю как зверь. Давай ужо завтра. Будет большая церемония по поводу праздника Святого Георгия. Приедут Георгиевские кавалеры со всей Варшавы и округов, — он замолчал, потом неестественно засмеялся и ткнул Мишеля в бок, — танцульки, хорошенькие польки, а? Вот и повеселимся!

Мишель умел понять, когда его не хотели, и, получив полную свободу действий до завтра, отправился волочиться за княгиней Лович. Жанетта была хороша и молода, пусть даже и двумя годами старее 27-летнего Мишеля. Вот вроде и красавицей особой не назовешь — и носик остренький, и глазки бесцветные, но бывают же такие женщины… черт знает что такое. Просто при одной мысли… пропади оно все пропадом, эх! И это испытывал вполне женатый Великий князь по отношению к молодой жене любимого старшего брата. Да что Мишель! Что творилось с императором Александром, который в последние годы впал в такую черную меланхолию, что рядом с ним тяжко было находиться. Приезжая в Бельведер, государь молодел, сутулый стан его волшебным образом расправлялся, а глаза начинали метать такие откровенные взгляды, что присутствующим становилось неловко.

За обедом Мишель в очередной раз пытался понять, что в ней особенного, в этой Жанетте. Да, замечательная пепельная коса вкруг всей головы, видно — не накладная, своя. Тонкий стан, чудесная кожа. Мелкие, но замечательно белые зубки. Дело не в этом. Огонь, непереносимо яркий огонь в глазах. Одно слово — полька! Жанетта видела, какое действие оказывает на своего молодого bon frere, наслаждалась им и трещала не останавливаясь. Мишелю очень нравилось говорить с княгиней по–русски — этот колдовской польский акцент!

— …Я ему говорю, Константин, надобно сначала подумать, а потом сделать, а ты опять наоборот! А он сидит и кивает своей лысой головой… ха–ха–ха!

— Пью здоровье своего любезного брата — вот, кто счастливейший из смертных! — галантно вторил Мишель.

Он старался днем не пить шампанских вин. Мишель, как всегда он хвастался, был здоров как конь и выпить не дурак, однако шампань давался ему с трудом. Потом так и ходишь сонный, пока не выпьешь чего покрепче вечером. Однако под веселую болтовню они с Жанеттой уговорили бутылочку, и, встав из–за стола, Мишель почувствовал, что ему срочно надо ненадолго прилечь. Раздеваться и ложиться в кровать было неохота, и Великий князь, выгнав камердинера, прилег у себя же в гостиной на софе, скинув сюртук и положив ноги в сапогах на вышитую атласную подушку. Он заснул мгновенно, и снился ему сон — яркий, подробный, исполненный какой–то непределенной важности. Что–то белое и красное. Разбудил его громкий голос брата, который звал его.

Мишель открыл глаза. В гостиной было темно, но стор еще не закрывали, огромные вечерние окна были густо–синего цвета. В соседней комнате слышны были торопливые шаги и голоса. Мимо открытой двери лакей провез на колесиках столик со свечами — тени вздрогнули и разбежались по лепному потолку.

— Мишель!

Брат звал его из своих покоев, которые были отделены от комнат Мишеля одним небольшим залом. Голос раздавался из этого зала.

— Сию секунду! — бормотал Мишель, садясь на софе и пытаясь попасть в рукав сюртука. — Бегу!

Он действительно бежал через зал, в дверях которого стоял Константин Павлович, и тогда же в сонной голове Мишеля почему–то возникла мысль: удар, удар судьбы.

— Мишель! — голос у Константина был странный, как будто бы продолжался сон. — Приготовься услышать страшную весть: нас постигло ужаснейшее несчастие.

— О Боже! Что это? Матушка? Что с матушкой?

— Нет благодаря Бога, но над нами разразилось грозное бедствие — мы потеряли нашего Благодетеля. — Только теперь Мишель полностью проснулся и отчетливо видел брата, который стоял спиной к свету, простирая к нему руки.

— Что–что?

— Не стало государя!

В этот момент Константин обхватил его так крепко, будто хотел поднять на воздух, Мишель до боли прижался щекой к колючему сукну его мундира. Слезы потекли. Мишель плакал не от горя даже, а от страха неизвестности. Из беспорядочных фраз Константина объяснилась и причина его нелюдимости в последние дни, и депеши, привозимые фельдъегерями из Таганрога, объяснилось все. Еще Мишель понял, что ему дурно. Константин, почувствовав неладное, разжал объятия, но продолжал крепко держать младшего брата за локти.

— Да ты белый весь, mon cher! — услышал Мишель. — А ну пойдем! Эй, быстро! Сюда! — Он отдавал короткие распоряжения по–польски. Мишель послушно пятился ватными ногами. Брат продолжал держать его спереди под локти, сзади чьи–то невидимые руки уже тянули его за спину, к дивану. Его усадили, кто–то брызнул на него водой, Константин, наклонившись, пристально глядя ему в лицо, расстегивал крючки у него на вороте.

— Ну–ну, мы же вояки, Мишель, мы же старые солдаты… будет, будет… — бормотал брат.

— Да я… ей–богу… не ожидал… не ожидал. — Мишелю было стыдно своей слабости, и он всеми силами пытался прийти в себя.

— Будет, будет… Эй, Стефан! Коньяку сюда, водки, чего–нибудь быстро!

— Мне уже совсем хорошо, честное слово. — Мишель выпрямился, сидя на диване, похлопал себя по лицу. Константин продолжал стоять над ним.

— Никто еще не знает? — шепотом спросил Мишель.

— Нет, mon cher. Мы с тобой — единственные люди в Варшаве. Даже княгиня еще не знает.

— Тогда вот что… — Мишель собрался с мыслями. Он знал, что ему надобно сейчас сделать, но правильные слова не давались. А ведь это важно, черт возьми, важно… — Вот что… прими… примите от меня первого клятву верности… императору Константину Первому… присягаю. — Он низко опустил голову, как будто ждал, что брат извлечет откуда–нибудь церемониальную шпагу и прямо на месте посвятит его в рыцари. Вместо этого Константин Павлович тяжело вздохнул и опустился на диван рядом с ним. Камердинер проворно подкатил столик с коньяком и закусками.

— Напиваться не будем, дел полно, — будничным голосом заметил Константин, — хватим по рюмке и ладно. Держи! Благодарю тебя, друг мой, но я не император и не желаю им быть. У нас с тобой в этой паршивой семейке есть редкое счастие остаться братьями. Пей!

Пробило три часа ночи. Работы было невпроворот. Генералы, вызванные Константином со всех концов Варшавы, уже разошлись. Последним откланялся сонный князь Голицын, который вызвал гнев своего начальника первой же фразой: «Каковы будут приказания Вашего величества?». Когда он ввернул «ваше величество» еще раз, Констатин Павлович в сердцах запустил в него гербовой печатью: «Не смей именовать меня не принадлежащим титулом, дурак! Завтра чуть свет и ты, и все Войско Польское присягнете истинному императору!». Гинц, начальник канцелярии цесаревича, оказался спокойней и проворней всех. Только благодаря ему были уже составлены вчерне самые важные письма — к Николаю Павловичу, к матушке и официальное обращение к Государственному совету. Рабочий стол в кабинете Константина был завален кипами исписанной бумаги, сломанными перьями и сургучом. На бумагах темнели сальные свечные пятна. Братья, отослав спать заплаканную Жанетту (Йезус Мария, Йезус Мария, что с нами будет?), сбросили сюртуки и взбудораженно ходили вокруг стола в измятых белых рубахах.

— Любезный братец, ты точно решил, подумай, ведь это окончательно, ты обо всем подумал? — спрашивал Мишель, заглядывая ему в глаза.

— Я обо всем подумал, Мишель, — в пятнадцатый раз повторил Константин Павлович, резкими движениями расстегивая рубаху. — Ох, натоплено! — Блестел на рыжей волосатой груди тяжелый золотой крест. — Что я тебе могу сказать, чтобы ты поверил мне? Я об этом еще давно сказал и Александру покойному (он быстро перекрестился), и матушке. И бумага у них есть, и от государя, и от меня. А решился я еще раньше. Ведь тогда, когда папеньку убили, ты еще мал был…

Михаил кивнул.

— А я еще тогда все решил, двадцать лет мне было. В этой стране не буду царствовать — где отца и деда моего передавили, как паршивых собак. И безнаказанны остались, уроды. Эй, кто–нибудь, сигар — мне и Великому князю! Слушай, Мишель… ведь ты по–гречески не учился?

— Да мы и по латыни не так чтобы учились, mon cher! — улыбнулся Михаил. — Мы больше с Никой фортификацию изучали…

— Ну вот, фортификацию… А я был, по бабушкиному прожекту, греческий император. У меня и кормилица была гречанка, Еленой звали, и из греческого я знал когда–то порядочно. Ну–ка, как там было… — Константин закрыл глаза, помолчал и тихо произнес тягучую напевную фразу.

— А как это переводится? — с уважением спросил Мишель.

— Изволь. «Лучше быть батраком на земле, чем царем среди мертвых!»

— Царем среди мертвых, — упавшим голосом повторил Мишель. Греческая мудрость сразила его.

— Так–то, милый. — Константин не торопясь раскурил свою сигару и подошел к окну. Рассвет еще не наступил, но голые деревья в дворцовом парке начали обретать очертания. — Здесь я живу, — сказал он, глядя на парк, — здесь я и подохну. И пусть мне любимые поляки шею свернут — мне сие ничуть не обидно. Но ни сажени отсюда на Восток, Мишель, ни единого шагу. Варшава! Вот самая восточная точка на карте Европы, где я могу дышать. Я вашу Россию (отвратительное русское ругательство последовало), понял?

Мишель послушно кивнул. Его коробило. Но он знал, что солдатский лексикон был в устах Константина признаком величайшей откровенности.

— А к чему, думаешь, мне понадобилось жениться на Иоанне? Я здесь хозяин, мне принадлежит эта страна, этот город, я ее и так мог бы …, не женясь. А я нарочно женился, чтобы перекрыть себе путь назад. И матушка одобрила, потому как любимчику Николя это на руку. Ну и пусть облизывает дальше своего ручного царька. Без меня обойдутся!

— Ника тебя любит и уважает, — обиженно вступился Михаил, — а уж матушка…

— Ты добряк и слава богу, — отозвался Константин, — и я к тебе сердечно привязан. Но матушка николи меня не любила, потому как я на батьку курносого больно похож. Да и ты похож, рыжий. А вот на кого красавчик Ника смахивает, мне неизвестно.

— Константин! Побойся Бога!

— Все–все, не волнуйся, волнений нам еще хватит. Давай–ка еще раз просмотрим бумаги, и я буду отдавать их переписывать. А тебе придется их лично волочь в Петербург, так что завтра выезжать. Дорога паршивая, сочувствую, но у нас нет другого выхода. У меня есть новая английская коляска, чудо, тебе отдаю, полетишь как на крыльях. Ты им должен донести, что со мной имел откровеннейшую беседу, так ведь, и что решимость мою поколебать невозможно.

— Я все исполню, ты же знаешь, как я…

— Знаю, знаю. А о чем ты спросить меня хотел?

— Я насчет государя, Александра… — Мишель испуганно оглянулся. — А не может ли так статься, что его… извели?

Константин выдохнул густое облако сигарного дыма и втянул его через ноздри.

— Извели? Все может статься в этой стране. Но я каждый божий день две недели депеши получал подробнейшие. С описаниями болезни. Похоже на то, что брат умер естественным путем. Так что, глядишь, в России — впервые за столько лет — власть будет передана наследнику без смертоубийства. Я бы рад был поверить. Очень рад.

25 НОЯБРЯ 1825 ГОДА, СЕРЕДА, НАБЕРЕЖНАЯ МОЙКИ 72, С. — ПЕТЕРБУРГ

Темно было, мокро и грязно в эти дни в стольном городе Петербурге. Ждали снега, но снега не было — с неба сыпалась противная, тяготящая душу морось. Горожан косила модная болезнь инфлюэнца. Город, несмотря на осеннее уныние, жил своей повседневной жизнью, не поддаваясь ни болезням, ни промозглой морской сырости. Ярко горели освещенные плошками дворцы, зазывно теплились витрины на Невском, да еще многочисленные церкви манили прохожих внутрь мерцающим восковым теплом.

Молодой человек среднего роста, легко соскочивший с извозчика у Синего моста, оглянулся по сторонам и поднял ворот длинной, до пят, серой офицерской шинели с пелериной. «Черт знает, что за погода», — пробормотал он и энергично зашагал в сторону дома Российско — Американской торговой компании на Мойке.

Пожилой лакей, открывший ему тяжелую дубовую дверь, встретил его улыбкой, как хорошего знакомого.

— Ваше высокоблагородие, Николай Александрович! Позвольте одежку! Ждут они вас, ужо спрашивали.

— Здорово, Федор! — вошедший отдал лакею шинель и треуголку с морской кокардой, — а наши все в сборе, я вижу.

Передняя была тесно увешана одеждой, в большой китайской вазе, стоявшей в углу, торчали букетом, вперемешку, трости и шпаги. Николай Александрович достал из кармана складной серебряный гребень и наскоро причесал перед зеркалом густые русые кудри, смятые шляпой. Внешность у него была самая обыкновенная: широкий лоб, глубоко посаженные зеленые глаза, узкие рыжеватые бакенбарды. При этом в облике его, как часто отмечали его знакомые, присутствовала чисто английская элегантность — щегольская морская форма сидела на нем как влитая.

Из–за закрытых двойных дверей раздавались смех и треньканье гитары. Николай Александрович быстро взбежал по знакомым ступеням и вошел в гостиную. Скромная казенная квартира Кондратия Федоровича Рылеева была полна народом. В гостиной у круглого стола под большим шелковым абажуром теснилось человек пятнадцать молодых людей, большею частию в военной форме. В воздухе плавали сизые полосы табачного дыма. Стол был уставлен тарелками и бокалами. У Кондратия Федоровича, который холостяковал за отъездом жены своей в деревню, не было должного ужина — повар тоже был в отъезде, зато изобиловало белое хлебное вино в графинах, черный хлеб и пластовая квашеная капуста. Гости не жаловались на спартанский харч — русские посиделки у Рылеева пользовались успехом. Во всей обстановке, как и в угощении, чувствовались народные вкусы хозяина — на крышке рояля красовалась пара пестрых лаптей, с каминной полки свешивался зеленый, в розах, посадский платок. Впрочем, сии потуги на оригинальность и уют не достигали цели — квартира Рылеевых оставалась казенной, как бы они ее ни обживали.

В углу, в большом кресле, обтянутом вытертой желтой парчой, устроился худенький черноволосый Саша Одоевский с гитарой. Под креслом валялись кивер и белые перчатки — взвод его нынче караулил во дворце. Замечательная способность была у Одоевского — он мог говорить стихами, импровизируя их на ходу, да писать ленился. Если бы не друзья, которые за ним время от времени записывали, ему бы и напечатать было нечего. А так он уже слыл в свои двадцать три года за поэта, и поэта недюжинного. Увидев Николая Александровича, Саша тряхнул кудрявым чубом и запел на расхожий мотив:

— Ты ждешь меня, любовь моя до гроба,

Тебе всю жизнь отдать я был бы рад

На острове, где счастливы мы оба…

На острове с прозванием Крондшадт…..

Импровизация, как видно, намекала на личные дела вошедшего — послышался хохот, отдельные хлопки, ему подмигивали. Николай Александрович, пожимая по дороге со всех сторон протянутые к нему руки, добрался до Одоевского на слове «Крондштадт» и взял его за воротник мундира.

— Выбор оружия за вами, капитан Бестужев! — вскинув руки кверху, улыбнулся ему Одоевский.

— Молод ты драться со мною, — тихо сказал Бестужев, шутливо, но крепко встряхивая его за ворот. — Глупости отставить!

— Есть глупости отставить! — согласился Одоевский. Он был совсем еще мальчик, Николай Александрович и не думал на него сердиться.

Все собравшиеся довольно коротко знали друг друга. Кто служил, кто учился вместе, а кто и познакомился здесь, у Рылеева, собираясь по делам общества, в котором они все состояли. Сам Рылеев, стоя у окна, где он тихо беседовал с красивым черноусым адъютантом, махал Бестужеву рукой.

— Сюда, Николай Александрович, сюда! Давно мы тебя ждем, голубчик!

Бестужев, оглядев стол, взял себе стакан квасу — водки он никогда не пил, положил на стакан горбушку черного хлеба и подошел к хозяину квартиры.

Кондратий Рылеев был худ и невысок ростом. Черный статский сюртук, пошитый для него по особенному, изобретенному им фасону, не слишком к нему шел. Воротник был узкий, когда сквозь носили широкие, да и рукава с огромнейшим регланом только подчеркивали узость плеч. Тонкая шея утопала в пышно повязанном шелковом платке. Лицо его трудно было назвать красивым, когда он молчал — большие черные глаза под тонкими вскинутыми бровями, неправильный нос и маленький, нервно сжатый рот. Молча казался он мрачным. Темные круги под глазами старили его. Однако стоило ему заговорить, а особливо улыбнуться, становилось видно, что он молод — едва тридцать лет — и даже хорош собой — в движении лица его проявлялась живость мысли, влажные глаза блестели. Он быстро располагал к себе самых разных людей.

Бестужев, подойдя, расцеловался с ним и с красивым адъютантом, который приходился ему младшим братом.

— Как тебе новости? — возбужденно спрашивал Кондратий. — Одоевский только из дворца, говорит, что наверное…

Бестужев пожал плечами.

— Верить ничему нельзя, друг Кондратий, — промолвил он, отхлебывая квас, — но в морском министерстве говорят, что государь болен уж давно и опасно. Все может статься.

— Все может статься… — повторил Рылеев, закрывая глаза, — я знаю точно, что в случае смерти государя на юге будет явное выступление. Там настроены по–боевому. Вопрос в том, как уговоримся мы…

— Во дворце, сказывают, паника, — вступил в разговор Александр, младший брат Бестужева, адъютант герцога Вюртембергского. — Старую императрицу сегодня видели в слезах.

— Все зависит от намерений цесаревича Константина, — задумчиво произнес Николай Бестужев, — пока он не прибыл в Петербург, мы ничего не узнаем наверное. А что Трубецкой?

— Должен со дня на день вернуться из Киева, — отвечал Рылеев, — тогда сберемся и будем решать, каковы наши планы…

— Вдоль да по речке, вдоль да по Казанке

Сизый селезень плывет… — неожиданно затянул Одоевский, искусно имитируя гитарою балалаечное треньканье. Несколько сильных молодых голосов с готовностию подхватили:

— Ой, да люли–люли, сэ трэ да трэ жоли… Сизый селезень плывет!..

Оба Бестужева и Кондратий Рылеев замолчали, слушая пение.

Несмотря на свою молодость, а было ему от роду 27 лет, Бестужев–младший был уже на слуху как писатель — об его опытах в стихах и прозе критики отзывались уважительно. Он печатал рассказы под псевдонимом Марлинский, по имени местечка Марли, где когда–то стоял его полк. Поэт Рылеев, самый известный литератор из собравшихся, выпускал вместе с ним альманах «Полярная звезда». Альманах продавался неплохо — за прошлый год вышло за него полторы тысячи рублей чистой прибыли, но для того чтобы жить одной литературою, денег не хватало. Посему Рылеев служил правителем дел Российско — Американской компании, что давало ему, опричь жалования, даровую квартиру в доме на Мойке, а Александр Бестужев делал карьер по гвардии. Сие было причиною постоянных споров между неразлучными друзьями и компаньонами: Рылеев обвинял Александра в том, что эполеты и аксельбанты для него важнее литературы.

— Вот обратите внимание, друзья мои, — горячо заговорил Александр, выждав перерыв в пении, — се язык, на котором мы с вами говорим и мыслим. И ведь это народ так поет, поскольку слышит от нас.

— А по мне отлично, — улыбнулся его старший брат, — тре жоли и селезень… чудное сочетание!

— Саша прав! — воскликнул Рылеев. — От того нет у нас и литературы национальной! Все переводы да пересказы, да все с французского. Да сами никак не решим, на каком языке нам говорить, как будто человеку русскому надобно выражать по–французски мысли свои, ежели речь идет о высоких предметах!

— Да что язык, Кондратий Федорович, — примирительно заметил Николай Бестужев, — язык неважен, были бы мысли…

Всем существом своим рационально мыслящего человека капитан–лейтенант Николай Александрович Бестужев ненавидел российские порядки. Грязь, тупость бюрократии, общее неустройство варварской страны, средневековое самовластье недоумка–императора, крепостное рабство — все это оскорбляло его. Он постоянно испытывал стыд за Россию. «Почему в 12‑м году мы разгромили лучшие армии Европы и до сих пор погрязли в дикости, тогда как побежденная Европа успешно движется вперед?» — думал он. Еще более угнетала его мысль о том, что век человеческий недолог, и единственная жизнь его так и пройдет в этой отсталой, второсортной стране, в то время как столь многого можно было бы добиться руками и головой. Ответа на эти вопросы он не находил, эти же вопросы и привели его в тайное общество. В Обществе, точно так же как и в стране, порядку не было, способы к улучшению положения дел предлагались самые фантастические, но, по крайней мере, здесь собрались люди молодые (он в свои 34 года был старше всех в комнате) и отлично благородные. Это давало надежду. «Да как бы ни переменилось положение дел, все хуже не будет», — полагал он. Он жаждал перемен.

Особенно повлияла на него история с прожектом друга его, капитана Торсона, разработавшего новую, более современную оснастку для военных кораблей. Он знал, сколько ума и сердца было вложено Торсоном в эту адскую работу. Сам он тоже помогал ему сколько мог, хорошо понимая как морское, так и инженерное дело. Прожект расхвалили в морском министерстве, дали им с Торсоном повышение по службе, а реформу так и положили под сукно. Вот так и все у нас — проклятые мы, что ли! А флот по–прежнему нуждается в реформации, и нуждался еще вчера. Николай Александрович год назад ходил в дальнее плаванье и хорошо видел, какими глазами британцы на Гибралтаре оглядывали устарелое парусное вооружение одного из лучших наших фрегатов…

Сейчас, когда начались разговоры про то, что государь болен опасно, Общество воодушевилось. Возможно, грядет смена власти, и грех будет этим не воспользоваться! Сегодня Николай Бестужев рассчитывал на то, что у Рылеева будет важное совещание, но совещание так и не начиналось. Кто–то приходил, кто–то уходил, водка лилась рекой, за круглым столом пели и спорили, но далее обсуждения дворцовых сплетен дело не шло. Пришел Вильгельм Кюхельбекер, смешной долговязый немец, принятый в Общество за книжную ученость и истинно поэтический дух, глуховато завывая, прочитал последние полученные им стихи Пушкина, потом прослезился, ударил кулаком по столу и предложил выпить «за Нее». Эдак у них в Лицее назывался тост за свободу. Хлопнула золоченая пробка Клико.

— За нее, за нее, господа! — слышалось со всех сторон. Николай Александрович молча чокнулся с Кондратием и с братом стаканом кваса. Ему было досадно.

26 НОЯБРЯ 1825 ГОДА, ЧЕТВЕРГ, МОЙКА 72, С. — ПЕТЕРБУРГ

С утра приехали Наташа с Настинькой из деревни, из Батова. Рылееву не давали работать, носили вещи, корзины с провизией. Наташа суетилась, нервничала. Вечером известные люди будут, светские, кормить их нечем, повар едет обозом, будет поздно, а Кондратию это все равно. Придумал людей угощать квасом, водкой да капустой квашеной с огурцами. Это ни на что не похоже.

— Так не есть же они ко мне приходят! — сердился Кондратий. — Есть они и в Демутовом трактире могут. А у нас дела, разговоры важные. Не все равно ли, что есть!

— Как же это может быть все равно, Коня! — убивалась Наташа. — Потом будут говорить, что мы бедные!

Рылеевы всегда были бедные. Причем они были одинаково бедны, когда денег не было и когда они были. Сейчас у них была квартира Российско — Американской компании на восемь комнат, да двор большой, да две лошади на собственный выезд, да корова своя во дворе. Наташа настаивала на хозяйстве, так дешевле. А Кондратия негородской этот уклад раздражал неимоверно. Несмотря на стремление к экономии, жалованье компанейское вкупе с жалкими деревенскими доходами проедалось от получки до получки.

Рылеев, как и полагается истинному поэту, женился по романтической любви на черноглазой красавице–бесприданнице, и только потом понял, как это скучно, когда все, как у всех. Завтрак, обед, дети, служба, ссоры, деньги, деньги, деньги, ты меня больше не любишь! В юности, еще в корпусе, Кондратий представлял себе семейную жизнь как картину идеального счастия. Прелестная жена, румяные младенцы, уютное семейное гнездышко, а он в кабинете среди любимых книг работает над бессмертными стихами. А что вышло? Жена? Нельзя требовать большего от Наташи. С ней можно не опасаться за честь свою, а чего ж еще требовать от современной женщины при нынешней распущенности нравов? Младенцы? Вечный страх, забота, шум, возня, а в итоге, когда потеряли они в прошлом году младшего, грудного Сашеньку, больно невыносимо. Гнездышко? Василеостровская квартира с крикливой хозяйкой была во сто раз уютней, чем просторный этот сарай на набережной Мойки. Восемь комнат, да вдоль реки, да сквозняки такие, что свечи гаснут ежесекундно, невозможно работать. А в кабинете, что окнами во двор, там корова мычит с утра. Весело! До стихов ли тут! А дела Общества, коих с каждым днем становилось все больше, вообще не оставляли ни секунды свободного времени. За последний месяц — ни строчки! Рылеев уже решил, что до лета кое–как доживем, а потом на два месяца к Наташиным родителям, в Малороссию, в Острогожск, засесть там безвылазно и писать новую поэму из народной жизни. Только так, не думая более о том, как подлец Пушкин к ней отнесется.

После того как всеми признанный поэт походя разнес в клочья его любимые «Думы», Кондратий какое–то время вообще не мог писать. Только начнет клеиться что–то путное, сразу мысль: а про это Пушкин скажет, что фальшиво и натянуто, а про это скажет, что сие не есть истинная народность, и рифма дурна, и пошло–поехало. Eсли верить Пушкину, то у него, Рылеева, в стихах почти и нет истинной поэзии. Одну только строчку когда–то похвалил. «Это я у тебя, милый Рылеев, украду». А строчка–то, в сущности, никакая! Там про палача говорится: «Вот засучил он рукава». Ну и что? Странный он все–таки, Пушкин.

— Ты как хочешь, но если гостям снова будут подавать капусту, я к ним и не выйду, и не покажусь даже!

И ведь так хотелось сказать: Наташенька, душа моя, езжай–ка ты обратно в Батово, как здесь без тебя было хорошо и покойно! И гостям моим показываться тебе совершенно не нужно, не твоего это ума дело. Вместо этого Кондратий собрал все свое благоразумие и произнес:

«Натали, ангел, пошлем человека к Пущиным, одолжат они нам по–соседски на вечер своего повара — все будет какой–никакой обед. А ты ложись отдыхать с дороги».

Холодный круглый локон прижался к его щеке. Мир был заключен.

Посольство к соседям принесло неожиданную радость — вместе с поваром, пешком (он жил на Мойке же, у Конюшенного мосту), пришел и сердечный друг, Иван Пущин, который только что приехал к отцу из Москвы. Рылеев любил Пущина несказанно и даже объявил меж своими знакомцами, что тот, кто любит Пущина, должен и сам быть хорошим человеком.

Пущин был высок ростом, широкоплеч, румян, светловолос — от его облика так и веяло молодостью и силой. Иван Иванович в Обществе был давно, проникнувшись передовыми настроениями с самой скамьи лицейской, но в отличие от прочих членов верил в силу мирных преобразований. Сам он, оставив артиллерию, перешел в статскую службу и захотел даже быть квартальным надзирателем, чтобы начать с самых низов наводить порядок в стране, но квартальный — это было бы крайне не comme il faut — сестры валялись у него в ногах, дабы не допустить подобного бесчестия. Сын сенатора и внук адмирала Пущина никак не мог командовать ночными сторожами! Поэтому Иван Иванович пошел служить судьей по Московскому округу, где было у него имение, и, по рассказам, был справедлив, как царь Соломон. «Ежели бы все мы стремились приносить добро на избранном нами месте, — рассуждал Пущин, — мир бы переменился». Впрочем, поработав судьей с полгода, он понял, что был неправ. Бездна российского беззакония оказалась столь необъятной, что, будь в судах хоть сто Пущиных, мир остался бы тем же самым. Он дал себе слово продержаться еще год, но тут в московской отрасли пронесся слух о болезни государя. Иван Иванович взял отпуск, добыл служебную подорожную и прилетел в Петербург вихрем, за двое суток.

Пока друзья распивали чай в кабинете и в деталях обсуждали мысли свои и чувствования по поводу предполагаемых событий, события на кухне были не менее занимательны.

Крепостной повар Левонтий застал еще старого барина, адмирала Пущина, учился языку кулинарии у пленного француза, называл себя мосье Леоном и имел о кухне представления самые изысканные. Смутив до слез бедную Наташу, к которой сперва обратился он по–французски, мосье Леон составил меню, в доме Рылеевых совершенно неслыханное.

— У нас тут баранина из деревни, милейший, — лепетала Наташа, — вот бы ее как–нибудь…

— Анчоусы, ветчина, вино красное — есть ли? — важно спрашивал Леон, словно экзамен принимал

— Так это… за анчоусами мы в лавочку, — сохраняя внешнее достоинство, отвечал лакей Федор. На самом деле он был потрясен видом и ученостью пущинского человека.

— Сэ бьен. Фасоль?

Рылеевская прислуга покорно кивала.

— Гижо а ля борделёз, зелень — сос винегрет, фасоль пармантье, суп аль оньон паризьен, — изрек Леон и красиво поклонился Наташе. Она, не имея ни малейшего понятия о таковых блюдах, согласилась на все и поспешила ретироваться.

После ухода барыни мосье Леон заметно попростел и перешел на русский язык. Кухню объявил он тесной, половину посуды забраковал.

— Печка, что ль? — скривился он и брезгливо, двумя пальцами, приоткрыл заслонку. Тараканы рассыпались веером.

— Так я и знал, невежество. Сэ маль! Вычистить все!

Бабы, Матрена и Лукерья, схватились за тряпки. Федор, самовластно управлявший до сих пор рылеевским домашним хозяйством, наблюдал за вторжением французского элемента в свою вотчину с не меньшим негодованием, нежели в 12‑м году. Он, впрочем, сходил в лавочку со списком «хранцузской дряни», красиво, с вензелями, составленном Леоном, и весь день так и был у него на посылках. Искусство, однако, всецело покорило его. Увидев, как виртуозно пущинский повар орудует ножом, Федор проникся к нему величайшим уважением.

Французский обед в итоге не понадобился. Господа поссорились и кушали отдельно, пятилетняя барышня Настя от парижского супу отказалась наотрез. Баранина по–бордосски доедалась холодной в кабинете, где собралось человек пять офицеров, налегавших более на шампанское. А вот Федор с Леоном поздно вечером навернули водочки под луковый супчик, перемыли кости господам и расстались уже за полночь, совершенно довольные друг другом…

27 НОЯБРЯ 1825 ГОДА, ПЯТНИЦА, ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ, С. — ПЕТЕРБУРГ

Известия из Таганрога были обнадеживающие. Августейшая супруга писала, что в болезни государя совершился благоприятный перелом. На вечер был назначен благодарственный молебен, по городу звонили колокола, и появилась надежда на то, что жизнь будет продолжаться без изменений.

Николай Павлович вздохнул с облегчением. Как же надо уметь ценить то, что у тебя есть, потому как никто не знает, какие испытания пошлет Господь. С утра (последние дни ночевал он в Зимнем, дабы быть ближе к матери) он молился в старой дворцовой образной у иконы своего святого, молился долго, самозабвенно. Икона, заказанная, как все иконы царских детей, доской точно в рост младенца, была больше остальных. В печальном лике Чудотворца было осуждение. Николай никак не мог побороть в себе греховное раздражение в адрес больного брата. Ведь действительно, случись что–нибудь с Благодетелем, и каково тогда нам? Стоило ему заболеть, и сразу все невпопад — заявления матушки, угрозы Милорадовича, перешептывания придворных. Николай искренне желал одного: быть солдатом на службе отечеству. Это желание он осознал в себе трех лет, когда папенька, заглянув к нему в комнату, снял треуголку с белого парика и сказал: «Поздравляю тебя с новым полком, Николаша. Я тебя из Конной гвардии в Измайловский перевел». Как он гордился тогда своей новой сабелькой и измайловской курткой! Он никогда не завидовал старшим братьям — у них была своя работа. Как рассказывала няня его, мисс Лайон, в Англии старшие дети короля несут тяжкую обязанность: heir and spare. Наследник и запасной. Николай родился третьим. И слава Богу! Было бы здоровье да совесть чиста — исполнять свою службу и волю Божью. А на службе он был всю свою жизнь. Когда вернется Благодетель, надо будет любой ценой просить у него окончательной определенности положения. Ведь не может быть, чтобы Кости отказался от своего долга. К морганатическому браку его в конце–концов уже привыкли. Это в старину могли быть какие–то недоразумения на этот счет. В нашем железном веке во всем господствует продуманность, рационализм.

Было еще раннее утро, когда Великий князь в исподней полотняной рубахе, белых панталонах и сапогах вышел на задний двор дворца, между стеною и караульной. Дежурные гвардейцы хорошо знали его привычки. Один козырнул, нырнул в караулку и принес ружье. Николай спросил проворного солдата, как его зовут (ему сказывали, что Бонапарт знал всех своих гвардейцев в лицо, и он положил себе за правило запоминать), взял ружье и начал заниматься. Упражнения с ружьем в любую погоду приучил его делать еще воспитатель, граф Ламздорф. Пробовал он и другую гимнастику, по английской моде, с гирями, но прусские строевые занятия были ближе его сердцу. Ружье было тяжелое, холод бодрил, быстрые движения успокаивали. Он считал про себя по–немецки. Раз, два три — выпад, на плечо. Раз–два три — выпад. И чем дольше он занимался, тем легче становилось на душе. Солнце вставало мутное, желтое, но, к счастью, впервые за эту скверную неделю не было дождя. День был хорош. Позанимавшись, Николай подошел к бочке с водой у стены караулки, сбросил рубаху, умылся до пояса, растерся ветошью, поданной подсуетившимся розовощеким солдатом, который уже и рубаху у него из рук принял и стоял наготове, широко улыбаясь.

— Спасибо, Филимонов!

— Счастлив служить Вашему императорскому высочеству!

— Будь здоров!

День положительно был хорош. Великий князь оправился под стеной караулки, набросил рубаху и пошел обратно во дворец. После гимнастики он был бодр и голоден. Он уже поднялся на крыльцо, когда вдруг у него за спиной — сразу с нескольких деревьев — с оглушительным криком снялась в небо огромная стая ворон. Николай резко обернулся. Что это было? Порыв ветра? Черные птицы плавно кружили над дворцом. И снова сжалось сердце.

В церкви Зимнего дворца служили молебен за здравие государя императора. Царская семья молилась отдельно от придворных, пестрая толпа которых выражала свое счастие по поводу выздоровления Благодетеля за окованными золотом двустворчатыми дверями. Шарлотта прибыла из Аничкова, разодетая как на праздник, в белом тюлевом платье на розовом чехле со своими обычными белыми розами в прическе. Николай с удовольствием отметил, что по прибытии розы в волосах жены были все еще в бутонах, а теперь в тепле церкви распускались на глазах. «Какое чудо», — думал он, стоя в церкви чуть позади Шарлотты и с высоты своего роста разглядывая ее волоса. Он решил, что сие есть хороший знак. Мария Федоровна тоже была по–праздничному — в широком бархатном платье декольте, туго перепоясанная, с мальтийским крестиком на плече, в алмазной диадеме. Племянник Марии Федоровны, принц Евгений Вюртембергский, гостивший в Петербурге, был в белом мундире и в чулках.

Строгий устав богослужения, который был известен Николаю Павловичу назубок, настраивал на торжественный лад и при этом всегда напоминал ему, как далеки они, разодетые в шелка и в золото, от Бога истинного. Но сегодня он с самого утра был настроен хорошо, молитвенно.

— Господи, исцели брата моего Александра, — молился он, — избави меня от искушения, пронеси мимо меня чашу сию!

Еще вечером середы, после беседы с матерью, Николай Павлович имел крайне неприятный разговор с графом Милорадовичем. С истинно солдатской прямотой генерал сообщил, что ему лучше не ввязываться в заваруху с завещанием, надо ждать Константина и уговаривать его взойти на престол. Потому как вариантов нет — «Ваше высочество не любят в гвардии». Это было сказано так, что можно было понять: «Гвардия — это я. Ты мне, щенок, не нужен. Нужен мне Константин — мне и моему гарнизону. В гарнизоне 60 тысяч штыков». Ну что ж, чем больше, тем лучше: случись даже самое страшное — Кости побоится отрекаться! Он подумал об этом сейчас и помолился за Константина.

Мария Федоровна перед молебном распорядилась, чтобы курьера из Таганрога, буде случится таковой, препроводить прямо в церковь. В начале обедни она еще оглядывалась на стеклянную дверь в коридор, отделяющий ризницу от дворцовых покоев, но потом начался благодарственный молебен за выздоровление государя, и она увлеклась церемонией, торжественно и широко крестясь всякий раз, когда слышала единственно понятное ей «Господи помилуй». Шарлотта, чуть лучше понимая по–русски и стараясь вникать в слова, с мучительным напряжением смотрела в лицо священника. Николай внезапно почувствовал, как его тронули за плечо, и обернулся. Кузен, принц Евгений, показывал глазами на дверь. В коридоре было уже темно, но Николай Павлович разглядел за стеклом матушкиного камердинера Гримма, который делал руками неопределенные знаки. За Гриммом в сумерках виднелась белая парадная форма Милорадовича. Это могло означать только одно. Николай, пятясь, как можно тише, дабы не испугать женщин, вышел из церкви. Принц Евгений, зачем–то доставший из–за обшлага белый платок, на цыпочках следовал за ним. Еще мелькнуло: зачем этот платок?

Стоило только лишь взглянуть в лицо Милорадовичу, как стало понятно все. Только не здесь, не здесь. Они одновременно, боком, протиснулись в узкие двери библиотеки, за ними прихрамывал принц, у которого за время обедни разболелось тронутое подагрой колено, они все втроем страшно спешили, как будто от события, которое гнало их вперед, возможно было уйти. В библиотеке они остановились было, но Милорадович вдруг опять почти бегом бросился в следующий зал. Там были еще какие–то люди, но Николай никого не видел. Он лишь смотрел в красный затылок генерала и следовал за ним, но тот вдруг резко остановился, развернулся на каблуках и протянул ему какую–то бумагу.

«Все кончено, Великий князь, — гудел Милорадович, — мужайтесь, давайте пример!». Николай машинально взял бумагу и тут же увидел самое главное. Там было написано знакомым квадратным почерком Дибича: «Скончался 19‑го числа». Принц Евгений, сняв золотое пенсне, кривясь, как от боли, протягивал ему платок.

«Все погибло, — повторял Николай по–французски, — все погибло! Tout est perdu!». В глазах его горячо и с неприятным жжением накапливались непривычные слезы. Все было кончено. Все молитвы его оказались бесполезны. Он оглянулся: с двух сторон от него, приняв шляпы на локоть, склонились в симметрических поклонах генералы Милорадович и Шульгин. Все было кончено. Он взял платок и вытер глаза. В письме по–прежнему было написано: скончался 19‑го числа…

— Дорогой кузен, — бормотал принц Евгений, — дорогой кузен, идемте к тетушке…

— Да, конечно, — опомнился Николай, — мы должны ей объявить… да полно, да правда ли это, генерал?

— С нами фельдъегерь из Таганрога, — сдержанно басил Милорадович, — соблаговолите удостовериться лично…

Все обернулись. Забрызганный дорожной грязью гонец, который только что стоял навытяжку в присутствии титулованных особ, крепко спал в креслах. «Оставьте его, — сказал Николай, — пойдемте, господа». Они пошли обратно в церковь, через библиотеку. Николай опять почувствовал, что у него, как и третьего дня, слабеют ноги, ему захотелось присесть, но уже нельзя было: он понял, что их видели сквозь стекло.

Мария Федоровна стояла на коленях и, странно извиваясь, ломала руки. Николай бросился к ней, тоже опустился на колени, она начала голосить — громко, без слез, крепко схватив его за шею, а потом резко обмякла в его руках. В этот же момент дверь императорской моленной снесло, как будто под напором воды, и небольшое помещение тут же наполнилось людьми. Все громко плакали, все пытались целовать подол императрице, которую Николай, ухватив под руки, поднимал с пола. Она висела, как тряпичная кукла. Старенький священник подносил ей к лицу крест.

— Расступитесь, — крикнул Николай, — ей нечем дышать! Принесите воды!

Придворные теснились еще больше, дамы истерически рыдали. В этот момент Мария Федоровна пришла в себя и тоже начала громко плакать. Николай Павлович передал мать в объятия принца и начал распоряжаться. Церковь опустела так же быстро, как и наполнилась. Подоспел лейб–медик императрицы, под руководством которого лакеи посадили ее в кресла и унесли. А далее наступила тишина.

Принц Евгений, генерал Милорадович, Николай и Шарлотта стояли посреди пустой церкви. Священник, склонив голову набок, ожидал распоряжений. Милорадович, привычно положив руку на эфес придворной шпаги, смотрел выжидающе. Николай Павлович все понял: штыки столичного гарнизона были уставлены на него. «Батюшка, не уходите, — сказал он, одернул на себе мундир и выпрямился. — У нас должен быть присяжный лист. Я буду присягать на верность императору Константину Павловичу…»

При сем событии незримо присутствовал еще один человек. Это был славный поэт Василий Андреевич Жуковский, который уже несколько лет учил русскому языку Великую княгиню Шарлотту. Он стоял в дверях ризницы и, задыхаясь от слез, слушал слова присяги. Поэт трепетал. Он рассказывал потом, что именно тогда он впервые почуял поступь истории.

27 НОЯБРЯ 1825 ГОДА, ПЯТНИЦА, ВЕЧЕР, ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ, С. — ПЕТЕРБУРГ

Перед графом Михаилом Андреевичем Милорадовичем, военным губернатором Петербурга, в 54 года открывался умопомрачительный карьер. Цесаревич Константин Павлович, старинный друг его, товарищ его славных походов, становился наконец императором. Лишь формальности оставались. В архиве Государственного совета вот уже два года лежит пакет с собственноручной надписью государя Александра: «В случае моей смерти вскрыть ранее всякого другого действия». А вскрывать–то его сейчас нельзя. И аргумент у графа Милорадовича самый верный — питерский военный гарнизон у него и Войско Польское у Константина. Армия, и только армия в России короновала царей. И не Романовым со своими манифестами, законами о престолонаследии, семейными неурядицами теперь решать, кто из них будет сидеть на троне. В этот момент генерал ясно видел, что истинная власть в его руках.

Его раздражала медлительность совета, где два беззубых старика, Лопухин и Лобанов — Ростовский, уже битых два часа спорили о том, вскрывать или нет государево завещание. «Мертвые не имеют воли», — поддержал генерала Лопухин. Пакет лежал на столе, по–прежнему запечатанный. План Милорадовича был ясен — совет должен присягнуть Константину — раз. Великий князь Николай, хорошо понимая, что сила не на его стороне, уже присягнул. Пусть он это подтвердит еще раз — два. В том, что он подтвердит, генерал не сомневался. Все сыновья Павла уже один раз напуганы — безвозвратно и на всю жизнь. И немедленно слать депешу Константину Павловичу, чтобы тот был спокоен, пусть знает, что ничто — ни полячка жена, ни завещание покойного императора, который перед смертью впал в опасное рассеяние, не стоят между ним и властью. Генерал понимал, что молчание Константина полностью оправданно: хладнокровный цесаревич выжидает. Тем более не следует опасаться молокососа–брата, которого в армии не хотят, и он об этом знает — три. Так значит, идти к Великому князю, если уж так непременно хотят господа советники, и немедленно самим присягать. Чего же проще! Генерал не был интриганом. Он был полководцем. Его красные мясистые руки, которые в отсутствие сабли и хлыста не знали, чем себя занять, неуклюже лежали на бархатном покрывале стола. Петр Васильевич Лопухин, в белом парике, как привык носить еще при Павле, наконец дал ему слово. Милорадович так волновался, что голос у него сел. Ему подали стакан с водою, голос вернулся — строевой был у него, не комнатный голос.

— Я имею честь донести Государственному совету, что Его императорское высочество Великий князь Николай Павлович изволил учинить присягу на подданство старшему брату своему императору Константину Павловичу, — басил Милорадович. — Я, военный генерал–губернатор, и войско уже присягнули Его величеству, а потому советую господам членам Государственного совета прежде всего тоже присягнуть, а потом уж делать что угодно!

— Это угроза, граф? — осведомился князь Дмитрий Иванович Лобанов — Ростовский. — Не слишком ли свободно вы выражаетесь?

— У кого в кармане 60 тысяч штыков, — наливаясь краской, рявкнул генерал, — тот имеет право говорить свободно!

И снова говорильня. Уже ночь на дворе. Понятно, куда клонит Лопухин. Ему бы, по старой памяти, императрицу–немку! То, что партия Лопухина хочет посадить Марию Федоровну на престол и управлять Россией от ее имени, хорошо известно. Мать отечества, популярная своей рассчетливой благотворительностью, у всех на устах. И усиленно намекает, что не против. Да только нужна ли она теперь? И как обойти закон о престолонаследии — сажать на трон старуху при таком количестве молодых и здоровых сыновей по меньшей мере нелепо. Надо объяснить Лопухину, что он живет вчерашним днем, что он забывается. И тут сухонький, старенький князь Лобанов вдруг делает невероятное. Он берет своими маленькими морщинистыми ручками тяжелый пакет и уверенно тянет по столу — к себе.

— Вы как угодно, господа, но последняя воля покойного государя-Благодетеля для меня священна, — тихо говорит князь Дмитрий Иванович, а в руке у него уже серебряный разрезной ножик. Пакет вскрыт.

Когда члены совета ехали из дворца после окончательной беседы с Великим князем, была уже глубокая ночь. Граф Милорадович выглянул из окна кареты, и его поразила необычайная тишина погруженного в сон города. Карета ехала по набережной Мойки. Ни в одном доме, как ему показалось, не было огней. Фонари светили тускло, на улицах не было ни конного ни пешего, а кроме его кареты — ни одного экипажа. Только глухой стук колес, да бег лошадей, да изредка перекличка часовых и ночных стражей. Он тяжело вздохнул и закрыл глаза. Новое царствование начинается спокойно.

Одно окно по пути следования генеральской кареты все–таки светилось. Это был дом Российско — Американской торговой компании, что у Синего моста.

28 НОЯБРЯ 1825 ГОДА, СУББОТА, МОЙКА 72, С. — ПЕТЕРБУРГ

Рылееву в пятницу нездоровилось. Ночью знобило, и он долго ворочался с боку на бок, потом встал и ушел из спальни в кабинет, чтобы не тревожить Наташу. С утра жар спал, он напился чаю и принялся читать. На столе у него лежали два наиважнейших документа — два проекта конституции Российской империи. Для проведения в жизнь не годился ни один из них, а свести их воедино не представлялось возможным. «Стихи и проза, лед и пламень не так различны меж собой», — вспомнилось ему. Конституция Северного общества была составлена буквоедом Никитой Муравьевым. Кондратий Федорович недоумевал. Ведь ему было ясно как день, особенно после того, как он поработал главой канцелярии Российско — Американской компании, касавшейся до русских владений в Америке, что проект Муравьева был переводом — и не более — Конституции Северо — Американских Соединенных Штатов! Как ее в таком виде применить к России, Рылеев хотел бы понять, да не понимал. Единственной скидкой на российскую действительность была замена американского президента на российского императора. Исполнительная власть в проекте Муравьева была представлена не избранным, а наследующим своему отцу царем, а законодательная власть была в руках двухпалатного народного вече (читай Конгресса). В вече попадали представители 15 держав (читай штатов), которых избирали свободные россияне, обладавшие розданными им собственными огородами. Рылеев, пусть даже и бедный батовский помещик, но при этом все–таки единственный на Мойке владелец коровы, хорошо видел, что огородами этими освобожденные рабы никаким образом не прокормятся.

Как–то Муравьев рассказывал, как он, молоденьким поручиком, во время войны попал в подмосковную деревню, попросил есть и заплатил участливой бабке золотой за кружку молока и кусок хлеба. После этого крестьяне его связали и чуть не казнили как французского шпиона. История уморительна сама по себе — как не понять крестьян! Теперь повзрослевший, но не ставший ближе к народу Никита занялся законотворчеством. И еще примечательно было насчет царской семьи, которая по предложению Муравьева должна будет содержаться казной за огромные деньги. Ежели царь заболеет, умрет и не будет у него наследников, радикал Муравьев предлагает избрать… новую царскую семью. Почему тогда не президента?

Что касается «Русской правды», вышедшей из–под пера полковника Павла Пестеля, то Рылеев смог с трудом прочесть тяжелый волюм до конца. Тяжелым был более не объем, но язык, а как продерешься через заросли языка — угнетал смысл. Татарам магометанство запретить, буде несогласны — выселить, евреев — в Турцию выселить, столицу — в Нижний Новгород отправить. Почему в Нижний? Потому как там Макарьевская ярмарка! Столицу назвать Владимиром, а существующий уже город Владимир во избежание путаницы отныне именовать Клязьминым, в честь реки, на которой расположен. Не слишком ли много перемен! При этом Южное общество во главе с Пестелем собирается выступать как можно скорее и ставит медлительным северянам ультиматумы. Рылеев перечитывал «Русскую правду» в третий раз, вспоминал единственный свой разговор с ее автором, и тем беспокойнее делалось у него на душе. При сем снова знобило, началась резь в глазах. Лишь бы не инфлюэнца!

Он велел Наташе не пускать к нему Настиньку, задул свечу и лег, укрывшись двумя одеялами. Вечерело. Рылеев понимал, что непосильная задача — свести две Конституции воедино — ложится целиком на его плечи. Да, Россию надо спасать. Да, в этом состоит цель обоих обществ, которые пока, как и их конституции, остаются полнейшими антагонистами. Но пока ни он, ни Муравьев, ни тем более Пестель не знали, как именно это следует делать. Все сходились в одном — самодержавие, когда вся власть сосредоточена в руках одного человека, недостойно просвещенного государства. Но вот довольно ли просвещено государство, где даже образованнейшие люди не могут сочинить толковую конституцию, оставалось нерешаемой загадкой. Да, идея прекрасна! Освободить народ — и он сам решит судьбу свою! Республика? Мысли Рылеева все чаще обращались на Америку. Впрочем, сами Северо — Американские Соединенные Штаты никаким образом не могли служить идеалом государства. Там жестоко угнетались туземные народы, и точно так же, как у нас в России, одни люди были рабовладельцами, а другие — рабами! Даром тамошняя Конституция гласила, что Господь создал всех людей равными и дал им права на жизнь, свободу и поиск счастия! Какие прекрасные слова! Но уже устарелые — прошлый век. Да не надо заботиться об объединении двух конституций. Нужно писать третью и работать над ней до тех пор, пока оба общества не признают ее лучшей и единственной. И главное, кавалерийским наскоком здесь не возьмешь. Нужно хорошенько держать за руки полковника Пестеля, который явно глядит в Наполеоны. Одно его отношение к иноверцам обещает ужасы, по сравнению с которыми все наполеоновские войны покажутся детской игрой. Кондратий засыпал. Ему даже успел присниться короткий цветной сон, совершенно бессмысленный и болезненно яркий, но он его тут же забыл, придя в себя. Кто–то оглушительно громко звонил в парадное. Кондратий очнулся весь в поту — волоса на затылке были мокры. «Как же некстати я расхворался… Кого же вечером черт несет!» Он услышал шаги Федора вниз по лестнице, а потом возмущенный голос Наташи: «Но позвольте, он спит, он совсем болен». В этот момент кто–то с силой распахнул двери в кабинет. В сумерках не было видно вошедшего, и Кондратий не узнавал его, пока не вошла Наташа со свечой.

— Коня, к тебе Александр Иваныч, — сердито сказала Наташа, кутаясь в шаль. Ей было неприятно, что к ней ворвались неожиданно и застали в стареньком домашнем платье. Она поставила свечу на конторку и вышла. Поручик Якубович, тяжело дыша, рухнул на стул.

— Что случилось? — тихо спросил Рылеев. Он только сейчас увидал, в каком состоянии был его гость. Бешеный кавказец (в обществе его многие считали помешанным), храбрый офицер и неисправимый дуэлянт, Якубович не только держал себя странно. Его внешность была необычайна сама по себе. Люди на улице оглядывались на него. Огромные черные глаза навыкате, орлиный нос, пышные черные усы и при этом — черная же повязка на лбу, которую он время от времени срывал, показывая гноящуюся рану, след черкесской пули. «С тех пор он и того, — крутил у виска Пущин, — тебя бы так по лбу благословили!» Рассудительный Иван Иванович, кстати, Якубовича в Общество принимать не собирался. Он сам себя принял, навязал, нахрапом, как делал все.

— Что случилось?! — хрипло переспросил Якубович. — Это вы с Сашкой Бестужевым во всем виноваты!

— В чем же?

Якубович вскочил на ноги, словно его подбросило.

— Царь умер! Он умер, и я его так никогда и не убью! Вы вырвали его у меня!

Рылеев сел на диване.

— Император умер? Кто сказал тебе?

Якубович закрыл лицо руками и зарыдал. Он рыдал глухо, трудно, как рыдают сильные мужчины, не умеющие плакать. На него было страшно смотреть.

— Мне некогда, прощай, — наконец выговорил он, — будьте вы прокляты! Прокляты!

С этими словами он опрометью выбежал из комнаты.

28 НОЯБРЯ 1825 ГОДА, СУББОТА, ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ, С. — ПЕТЕРБУРГ

В Зимнем — море слез, и такое впечатление, что матушка в них купается. Так казалось Великому князю Николаю, который стоял рядом с ней, держа ее под руку, и выслушивал бесконечные соболезнования придворных. Каждому человеку, который к ней подходил, она говорила одно и то же, потом начинала плакать, потом вытирала глаза и успокаивалась, пока не подходил следующий. И тогда слезы с новой силой текли по ее пухлым щекам. Николай побыл с матушкой, сколько вытерпел, а потом потихоньку прошел в свои комнаты.

Матушка была им недовольна. Еще накануне вечером, когда схлынула с нее первая волна истерики, она узнала, что он не только сам присягнул Константину, но и успел привести к присяге внутренний и главный дворцовые караулы. Она смотрела на него чуть ли не с ненавистью: «Что сделали вы, Николай!»

Он сделал все как должно. Узнал о смерти старшего брата, принес присягу следующему по старшинству. Это был его долг. Следующий шаг был за Константином — он должен был либо официально подтвердить свое отречение, либо принять присягу. Неужели трудно понять, что у него, Николая Павловича, нет иного выбора?

Люди во дворце, похоже, наслаждались конскими бегами. Те, которые поставили свой жребий на него, искательно заглядывали в глаза, те, которые считали, что он не победит в этой скачке, едва кивали в его сторону и ждали приезда Константина.

Еще один человек, кроме матушки, был крайне недоволен поведением Николая. Князь Александр Николаевич Голицын, бывший министр просвещения и товарищ детских игр императора Александра, узнал о смерти его в Александро — Невской лавре, куда был собран для молебна гвардейский генералитет и куда Николай Павлович отправил начальника штаба гвардейского корпуса Нейдгарта с роковой вестью. В то время как генералы бросились по городу приводить войска к присяге Константину, князь Голицын стрелой прилетел в Зимний дворец. Николай никогда еще не видел опытного царедворца в таком бешенстве. «Сие есть катастрофа, Ваше высочество, — кричал он брызгая слюной, — сами присягнули и других сим завлекли! Нарушение воли покойного государя есть преступление!» Он особо взвизгнул на слове «преступление» и ткнул в небо корявым от подагры пальцем. Николаю Павловичу хотелось его задушить, но вместо этого он с наслаждением вывалил на него полный букет аргументов — своих и Милорадовича.

«Российская империя не есть вотчина, каковую по духовной отписать возможно, к тому же завещание Александра известно только некоторым лицам и неизвестно в народе. Отречение Константина также не явное и осталось необнародованным. Император Александр, ежели хотел, чтобы он, Николай, наследовал после него престол, должен был обнародовать при жизни своей волю свою и согласие на нее Константина. Ни народ, ни войско не поймет отречения и припишет все измене, тем более что ни государя самого, ни наследника по первородству нет в столице, но оба в отсутствии; и, наконец, гвардия решительно откажется принести ему присягу в таких обстоятельствах, и неминуемым затем последствием будет возмущение».

— Возмущение–то будет, Ваше высочество, — после некоторой паузы горько отвечал Голицин, — и именно вы своими неразумными действиями накликали его на наши головы!

— Как вам будет угодно, — поклонился Николай. Все–таки Голицын был старше и душить его было бы неприлично. Но и спорить было более не о чем.

Интересно, что матушка, снова выслушав те же увещевания сегодня, внезапно склонилась на его сторону. Мария Федоровна подумала, что подобная позиция будет хорошо выглядеть в дальнейшем, когда Константин отречется. Очень хорошо, когда корону тебе подносят — не дело тянуться к ней самому. Впрочем, она по–прежнему боялась, что Константин передумает, но внутренне шарахалась от этой страшной мысли. Николай Павлович понимал, что матушка продолжает разыгрывать собственную партию, а его интересы ее отнюдь не волнуют.

Опереться было не на кого.

Несколько раз за сегодняшний день он искал спасения в образной, но и там не было покоя — знакомая до малейшей черточки икона Чудотворца смотрела на него иронически. Тоска душила все ощутительнее — надобно было немедленно отвлечься.

Он съездил в Аничков к детям. Сашка самозабвенно занимался своими солдатиками, Мэри с визгом носилась по комнатам, маленькие — Оли и Адини — ползали у ног Шарлотты. Он вдруг вспомнил, как в раннем детстве их с Мишелем приносили к отцу во время утреннего причесывания, и они так же точно возились на ковре. Папенька сидел спиной к окну в белом пудермантеле: «Ну что, мои барашки!».

Его растерзали, раздавили.

Сердце сжалось. А если мятеж? Только бы умереть с оружием в руках! Бедная Лотта! Жена смотрела на него вопросительно.

«Молись Богу!» — сказал он ей уходя, и она вдруг заплакала, тихо, как плачут только русские женщины, обреченно. Он не оглянулся. У него не было сил смотреть.

30 НОЯБРЯ 1825 ГОДА, ПОНЕДЕЛЬНИК, РИЖСКИЙ ТРАКТ

Михаил Павлович спешил. Английская коляска, подаренная ему братом, действительно была чудо, но осенние дороги были не по ней. В Митаве он пересел в некрасивый, но крепко сработанный отечественный возок. Счастье, что за время пути резко похолодало и дорога временами была уже совсем подмерзшая. Легкий снежок засыпал вывороченную, затвердевшую бурую грязь в колеях. Два экипажа: Великий князь, два адъютанта, медик, камердинер, два лакея и повар тянулись друг за другом, обгоняя телеги и тяжелые почтовые кареты. Иногда они бывали совсем одни на дороге. Сначала по сторонам видны были аккуратные поля и хутора, но потом, по мере приближения к границе, дома становились грязнее, дворы заброшеннее, люди оборваннее и злее, и все это — жалкое, мрачное, запущенное, так угнетающе действовало на сердце! Скорее бы домой! На следующей станции после Митавы, когда меняли лошадей, из второй коляски вышел князь Долгоруков. Мишель, опередивший своих спутников, умывался во дворе, камердинер лил ему воду на руки. Слуги были бледные и небритые с дороги. Один Мишель, по обыкновению, был свеж и весел.

Адъютант Илья Андреевич Долгоруков, ровесник Мишеля, в глубине души относился к нему пренебрежительно. Род его был старее рода Романовых. Он был энергичнее и умнее своего шефа. Недавно государь произвел его в полковники, в Петербурге с ним считались как с восходящим светилом. Что касается Мишеля, то кто он, в сущности, был такой — четвертый сын Павла, при том, что третий уже успел наплодить кучу детей? Российская корона никогда ему не светила. Так и пропрыгает всю свою жизнь игрушечным генералом по артиллерийским смотрам и разводам! Тем не менее адъютантом при нем находиться было хорошо. Работы никакой, а сплетни все самые свежие. Назначение Ильи Долгорукова к особе Михаила Павловича было с радостью встречено его товарищами по Обществу. Князь знал, что везут в Петербург с такой скоростью в новеньком инкрустированном портфеле, и успел отправить несколько записок посвященным. Если его курьер доскачет быстрее — будет бесценная служба нашим! Сухощавый, элегантный Илья Андреевич умудрялся даже в дороге выглядеть опрятно, на предыдущей станции он умылся и поменял воротнички. Мишель, который тоже был чистюлей, храбро подставил шею под струю ледяной воды. Умываться на холодке — вот это славно! Он ахал от удовольствия.

— Ну что, князь, еще денька три–четыре и на месте? Завтра уже в Риге? — весело покрикивал Мишель.

— Если Даугава замерзла, полетим с ветерком, Ваше императорское высочество, — с достоинством (он имел редкую способность выражаться как–то особенно прилично) отвечал Долгоруков. — А у меня интересные известия с самой Митавы — не знаю, правда или нет, но спешу поделиться.

Мишель тщательно вытер лицо и волосы и перед походным зеркалом, поднесенном ему камердинером, наскоро начесывал себе вперед кудрявые височки. Повар вместе с кучером несли из коляски в станционную избу огромный ларец с провизией. Есть хотелось зверски.

— Пока вы имели честь беседовать в Митаве с генералом Паскевичем, я встретил на станции приятеля из Петербурга, — продолжал Долгоруков, — и вообразите что он говорит!

Мишель закончил причесываться и смотрел вопросительно.

— Он говорит, что Великий князь Николай Павлович, весь двор и армия присягнули на верность императору Константину Павловичу. Известия от очевидца, но я желаю подчеркнуть, что сведения получены от одного только человека и могут быть ошибочны.

Румяное лицо Мишеля вытянулось.

— Да ты что, Илья Андреич, голубчик! Не может такого быть!

Долгоруков иронически развел руками — мол, за что купил, за то и продаю.

— Зачем они это сделали! — кричал Мишель. — Присяга! А что будет при второй присяге! Ведь будет вторая присяга! И в городе?

— Весь город еще в субботу присягнул, Ваше высочество!

— Князь, голубчик, зачем ты мне в Митаве еще не сказал… да впрочем, какая разница!.. Прошка!

Из дверей станционной избы выглянул повар.

— Прошка, обедать не будем. Только запрягут и погнали. Дай нам с князем в карету мяса с хлебом и лафиту… ведь это не дай Бог что такое, князь!

Князь прекрасно понимал, что произошло. Он обдумывал известия от самой Митавы.

…Рано утром на берегу Даугавы путешественники смотрели на реку. Она уже стояла, но в середине реки лед был опасно темен и кое–где поблескивали полыньи. На холме, в Риге, морозный туман, розовый от восходящего солнца, скрывал верхи старинных башен. Люди, согнанные в спешке рижским комендантом, клали доски на лед.

— Ну что, — торопил Мишель, — переправимся?

Раздался слабый перезвон бубенчиков, и к реке подъехали пустые сани. Кучер Пахом с императорской конюшни, квадратный мужик лет пятидесяти, вышел на лед и потопал сапогами.

— Сани легкие, Ваше высочество, — задумчиво сказал он, — никак, Богу помолясь, переедем?

Мишель, шурясь от солнца, смотрел то на него, то на сани.

— Экипажи на досках перевезем, а до Петергбурга дорога санная, — подытожил Пахом. Князь Долгоруков в длинной шубе тоже вышел на лед и поковырял его придворной шпагой. Пошел крупный теплый снег. Отступать было некуда.

— Поехали, князь! — решился Мишель, широко перекрестился, крепко прижал к груди портфель и, скрипя ботфортами, пошел к саням. Было страшно и весело.

2 ДЕКАБРЯ 1825 ГОДА, СЕРЕДА, МОЙКА 72, С. — ПЕТЕРБУРГ

Газеты уклончиво сообщали, что император здоров и скоро приедет в столицу. В витринах срочно вывесили литографические портреты цесаревича. Образец, с которого печатали, второпях выбрали плохо, и со всех лавок на горожан смотрел какой–то нахмуренный карлик в низко надвинутой на лоб треуголке.

С утра до вечера в доме Российско — Американской компании на Мойке толпились люди, якобы проведать больного хозяина. Отбросили всякую осторожность — всех ободряло очевидное отсутствие власти в городе. Междуцарствие! Братья Романовы перекидываются короной, словно горячим каштаном, выхваченным из огня. Константин отрекся, Николай не принял отречения. Николай присягнул Константину, а Константин присягнул ему! Вести летели со всех сторон. Вот она, та самая роковая минута, которую невозможно упустить. Надобно или действовать, или навсегда забыть обо всем!

Известия из дворца — с пылу с жару — приносил Рылееву Евгений Оболенский, старший адъютант при генерале Бистроме. Он был вхож в дворцовый гвардейский караул, а там всегда знали все. Но всякие новые известия неизменно вызывали споры. Небольшой крепыш Оболенский, в парадной форме, прямо с дежурства, курил длинную трубку, развалившись в креслах.

— Ты пойми, Кондратий, что мы все, как благородные люди, готовы жертвовать собой для отечества. Мы в том поклялись, и если отступим, будем подлецы. Ты только скажи, нужно ли это отечеству?

Кондратий устал от разговоров, к тому же горло болело немилосердно. Да и в конце концов, этот вопрос он непрестанно задавал сам себе, понимая при этом, что носит он характер преимущественно риторический.

— Наше отечество несчастно, — раздраженно отвечал он, — надеюсь, в этом ты со мной согласен. Значит, ему необходимо помочь. Мы должны спасти народ — или умереть. Это долг наш.

— А народ хочет, чтобы мы с тобой его спасали?

— Да в том–то и трагедия, Евгений, что народ наш находится в таком состоянии, что у него нет средств осознать, чего он хочет.

Оболенский отхлебнул квасу — он сегодня не пил горячительного и потому был убийственно логичен.

— Исторические перемены, насколько мне известно, постепенный и естественный процесс. Может быть, лет через сто–двести народ наш посредством просвещения поднимется на такую ступень развития, что сможет сам определять свой путь. А мы с тобой и еще несколько пусть даже отличнo благородных офицеров пытаемся навязать ему свой образ мыслей, c’est tout!

— Тебя никто силком не тянет, Евгений, — горячился Рылеев. — Мы все вольны следовать голосу нашей совести. Просто настала минута, и минута решительная, когда мы можем чего–то добиться.

— Да, — спокойно соглашался Оболенский, — неплохой момент для дворцового переворота. Во дворце это кстати, отлично понимают. Армия сейчас может посадить на трон кого угодно. Вдовствующую императрицу, например. А сейчас появилась еще одна, я имею в виду Елисавету Алексеевну. У Великого князя Николая есть сын — можно его. Можно и самого Николая, недалек, но честен. Можно и Константина — настоящий рыцарь, отличный рубака. Да вот только народ тут при чем?

— Народ надобно освободить, и в этом наша задача, — ворвался в разговор белолицый, черноусый Саша Бестужев. — Народ — это великан, Прометей, прикованный к скале. Наш долг, подобно Геркулесу, избавить его от оков!

— С землею или без земли? — продолжал рассуждать Оболенский. — Без земли освобождать — не годится. Будут голодать, уйдут в города, сопьются. Ведь так? А освобождать с потребной для пропитания землею, а не по две десятины, как у Никиты в конституции, значит отобрать ее у нас. Я предположим, отдал бы поместье, но…

— Так что, тебе жалко?! — воскликнул Саша, в ажитации смахнув со столика стакан с квасом.

— Мне–то не жалко, да ведь поместье не мое, а папенькино. А папеньке, должно быть, жалко…

Спорщики замолчали. Пользуясь паузой, неслышно подоспел Федор, собрал осколки стакана, вытер тряпочкой с паркета и исчез.

— Вот тебе и народ, Саша, — иронически протянул Оболенский, посасывая трубку. — Мы тут шумим, а он за нами битую посуду выносит!

Саша покраснел и выбежал из кабинета. Повисла пауза.

— Обиделся, уйдет, — улыбнулся Рылеев, — дай я схожу, ворочу его.

Он выглянул на лестницу, но Саши уже и след простыл. В этот же момент позвонили в дверь. В большой шубе с заиндевелым собольим воротником в переднюю ввалился князь Сергей Трубецкой, только этим утром вернувшийся из Киева. Часы зашипели, громко пробили семь, и в этом Кондратию Федоровичу померещился знак судьбы. Отступать было некуда.

3 ДЕКАБРЯ 1825 ГОДА, ЧЕТВЕРГ, ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ, МОЙКА 72, С. — ПЕТЕРБУРГ

Наскоро переодевшись у себя дома в артиллерийский мундир, Михаил Павлович отправился прямо в Зимний. Город, сколько он мог видеть из кареты, был совершенно спокоен. В лавках на Невском были вывешены траурные черные банты, а из витрин выглядывали уродливые портреты Константина. За исключением этого все было абсолютно как всегда. Улицы были довольно пусты в середине дня, а немногие прохожие не обращали особенного внимания на затейливый вензель великокняжеской кареты.

В Зимнем брат бросился к нему на шею с таким видимым облегчением, что у Мишеля, кипевшего нетерпением высказать недовольство случившимся, тут же вылетели из головы все упреки. Он понял, что без него тут было совсем не весело.

Мария Федоровна, в плерезах и с целым пучком черных лент в волосах, которая не видела младшего сына после страшных вестей из Таганрога, отреагировала на его появление точно так, как и ожидалось. Она начала заливаться слезами, делала вид, что ей дурно, говорила то, что полагается, но уже видно было, что это прелюдия к важному разговору и что она особенно не затянется. Материнское сердце Марии Федоровны было закалено перенесенными несчастьями. Наконец, утерев слезы, которые тронули доброго Мишеля и от которых за эти дни уже устал Николай, матушка–императрица приступила к работе. Прямо в ее опочивальне был отомкнут щегольской портфель с письмами Константина, и все погрузились в чтение, прерывавшееся время от времени комментариями Мишеля. Мишель поймал себя на том, что он почему–то несет ответственность за содержание этих писем, при составлении коих присутствовал — во всяком случае, когда матери и брату что–то не нравилось, он каждый раз чувствовал укол самолюбия, как будто авторского. Наконец чтение закончилось. Ника и матушка переглянулись и вопросительно посмотрели на Мишеля.

— Ну вот, — развел руками Мишель, — вот, собственно, что привез я из Варшавы, «летел сломя голову, без дороги, с опасностию для самой своей жизни», — хотел добавить он, но промолчал.

— Этого недостаточно, мой друг! — тихо сказал Николай. — Сии письма носят интимный характер, и мы не можем их обнародовать.

При этом он слегка поклонился в сторону матушки, которая молча сидела в креслах, как бы с вопросом, но на самом деле — это было утверждение.

Мишель не находил слов. Николай, тяжело вздохнув, продолжал.

— Император Константин Павлович пишет нам частное письмо, в котором излагает свое пожелание отречься от престола, однако нынче, после присяги, нам нужен от него манифест, а не эпистола.

Мишель растерялся. Он был оскорблен в самых лучших чувствах. Они с Константином так старались. А потом, получается, что Ника подозревает Кости в неискренности… А это несправедливо!

— А зачем же понадобилось так скоро присягать? Ты же знал, что в твою пользу существует завещание государя, так куда ж было торопиться? — возмущенно выпалил Мишель. На вопрос Мишеля ответила императрица, и видимо уже не в первый раз произнесенной, обкатанной фразой.

— Николай выполнил свой долг, он дал России великий пример того, что наследование престола не подлежит обсуждению, что оно предопределено самим Богом по старшинству рождения. Я, как и он, признаю Константина государем. Далее Константин выполнит свой долг, я в этом не сомневаюсь, но принцип должен быть подтвержден… А теперь, дети, я хочу отдыхать, я совсем слаба нынче, — Мария Федоровна протянула им руки для лобызания и закрыла лицо платком. Николай и Михаил поклонились и вышли.

Это был последний разговор между ними на равных — далее или смерть, или полная перемена всего. В душе Мишель понимал, что Мария Федоровна права — Российская империя не семейный надел, который можно отписывать по духовной. Надобно исполнить закон, но что при этом произойдет? Мишель растерянно оглянулся, взял стул, да и сел на него верхом, крепко обхватив резную спинку. В дороге он столько всего передумал. Мысли его все были тревожные.

— В городе спокойно, — говорил Николай, расхаживая по комнате. Сейчас было видно, как он побледнел и осунулся. — Когда получится отречение Константина, все с этим смирятся.

— Не так просто, Ника! Все знают, что брат Константин остался между нами старший; народ всякий день слышал в церквах его имя первым вслед за государем и императрицами, и еще с титулом цесаревича; все издавна привыкли считать его законным наследником, и потому вступление его на престол казалось вещью самой естественною…

— Но, Мишель, брат имеет право на собственное решение, каким бы оно ни было, и видит Бог…

Михаил Павлович наконец сформулировал свою мысль, причем ему пришло в голову самое правильное сравнение. Он перебил Николая горячо, с убеждением:

— Когда производят штабс–капитана в капитаны, это в порядке и никого не дивит; но совсем иное дело перешагнуть через чин и произвесть в капитаны поручика. Как тут растолковать каждому в народе и в войске — он даже вскочил со стула при слове «войско» — эти домашние сделки и почему сделалось так, а не иначе? Да… и готов ли ты? (Он хотел спросить: да не страшно ли тебе?)

Николай криво усмехнулся. Они стояли в маленькой комнате у дверей в матушкину опочивальню. Свидетелей не было.

— Как перед Богом, Мишель, — не готов. Но далее так продолжаться не может. Я бы сейчас охотно поменялся участью с Constantine и отсиживался бы в Варшаве. Но у меня нет выбора. Я иду писать последнее письмо брату. Пока мы получим ответ, надо набраться терпения и как–то прожить дней десять. Не знаю, как нам Бог поможет это сделать! А теперь иди к ним и говори что хочешь. Только учти, — он замолчал и с сочувствием посмотрел в испуганные светлые глаза Мишеля, — каждое твое слово будет перевираться на тысячи ладов. Иди!

Мишель послушно повернулся и пошел в приемную. Пока лакеи открывали перед ним громадные двустворчатые двери, он набрал полную грудь воздуха, как перед прыжком в воду. Началось! Разноцветная толпа — мундиры с золотым шитьем, платья, ленты, черные траурные повязки, оживленные, разгоряченные лица! Придворные буквально облепили его со всех сторон.

— Великий князь, добро пожаловать домой! Какая погода в Варшаве? Михаил Павлович, с приездом! Примите соболезнования! Как здоровье императора? Когда же Его величество будет к нам?

Он сразу понял, о чем говорил Николай. Как теперь все это расхлебывать? К нему искательно тянулись глаза, руки. Да, конечно, все знают о его близости с Константином, все ищут его покровительства, все хотят узнать, что именно произошло. Что им говорить?

— Брат здоров, — отрывисто, во все стороны отвечал Михаил Павлович, — о его поездке сюда при мне не говорилось. Благодарю за сочувствие. Позвольте, мне надобно поехать к себе — отслужить молебен по покойном государе… Благодарю вас… Позвольте!

Из Зимнего он буквально бежал…

…В тот же вечер Евгений Оболенский был с подробностями на Мойке. Великий князь Михаил Павлович приехал в Петербург. Точно известно, что он выехал из Варшавы уже после известий о смерти императора. Панихиду по Александре уже отслужил. Но ни он, ни свита — и это подтверждает его адъютант, наш человек — отнюдь не присягают на верность Константину. Из этого следует, что между ними решено — престол отходит Николаю, а стало быть, будет вторая присяга.

— А вторая присяга солдатам ох как не понравится, — заключил он.

— Это наш момент, — горячо бормотал Рылеев, — господа, да это наш Тулон! Армия не захочет, чтобы Романовы играли с ней, как с игрушкой. Мы должны воспользоваться переприсягой, поднять войска и вынудить Николая отречься от престола!

— Николая надо уничтожить, — раздался из угла прокуренной гостиной хриплый баритон Якубовича, — как и всю семейку этих ублюдков!

Все замолчали. Якубович в эти дни вел себя как буйнопомешанный.

— Смерть вырвала из рук моих старшего братца, — хрипел Якубович, — и моя кровная обида осталась неотомщенной, — он вытащил из кармана желтый истрепанный листок — приказ Александра о переводе его из гвардии за дуэль. — Восемь лет я носил этот позорный документ здесь, у ретивого (он громко ударил себя кулаком в грудь), восемь лет мечтал о мести! Но ничего! Цари сами делают из нас карбонариев. Дайте мне свободу действия, и я застрелю этого щенка Николая! А это мне сейчас — тьфу!

Он последний раз показал всем приказ и изорвал его в мелкие клочья. Рылеев отошел к окну, где молча стояли Оболенский и Пущин.

— Господа, что нам делать с этим безумцем? До чего мы докатимся с такими людьми? Мы же не террористы, в самом деле?

Иван Пущин, всегда спокойный и сдержанный, медленно покачал головой.

— Видишь ли, Кондратий, с царским семейством все равно придется что–то решать. Самое гуманное было бы отправить их всех за границу, но без борьбы они не согласятся. Будет кровь.

— Значит, быть посему. Или они, или свобода. «Падет преступная секира», — процитировал Рылеев.

5 ДЕКАБРЯ 1825 ГОДА, СУББОТА, ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ, С. — ПЕТЕРБУРГ

Солнечное декабрьское утро, с морозцем, и солдату Филимонову с утра весело. Ну вот и погодка налаживается. В шинели зябко, холодок пощипывает, но Филимонову приятно стоять в карауле у дворца. Место из всей столицы самое почетное. Он часто рассказывает в казарме, каких важных людей видит каждый день — вот прям как тебя, поверишь! А Великий князь — мы с ним друзья. Я ему кажное утро ружьецо подам, так он мне завсегда: спасибо, Филимонов, будь здоров, Филимонов! По имени знает! А сам, даром что Великий князь, такой же человек, как мы с тобой. Поссали с ним, значит, рядком, за караулочкой, а что ж он — не человек после этого? Самый, стало быть, и есть человек! А сам давеча ко мне подходил, скучный такой! Оченно им братца жалко!

В казарме некоторые верили, что Филимонов взаправду дружит с великими мира сего, и они с ним откровенничают, прям как мы с тобой. Другие смеялись, думая, что врет, но Филимонов не настаивал на своей правоте. Человек он был по природе веселый, службу свою любил, и начальство его любило. У него в деревне вообще никто бы не поверил, что Серега стоит в карауле в стольном городе Петербурге у самого что ни на есть Зимнего дворца, каждый день видит и генералов разных, и князей, и графьев, а с царским сыном, стало быть, и у стеночки поссать может. А не забрали бы его в солдаты, так и сидел бы в дыре этой, в Батово, голодал бы, как все, да страдал бы от необразованности. Образованность, в любом ее виде, Серега уважал, но лично сам по ланкастерской системе учиться отлынивал. Завтра воскресенье, к тому ж праздник, значит, пойдет Серега к дядьке своему в гости. Дядька у барина в лакеях живет, покормит вкусно и с собой в казарму гостинца даст. В радостном предвкушении сытного праздничного обеда Серега размечтался и очнулся, только когда увидел Великого князя в дверях караулки.

— Здорово, Филимонов! — приветливо сказал Николай. — А ружьишко–то мое где?

— Здравия желаю, Ваше императорское высочество, — вытянулся в струнку Серега, — зазевался я, значит. Прощения просим.

Николай принял у него из рук старое, еще довоенное ружье со штыком. Он вдруг позавидовал этому веселому солдату. Серега всем своим видом, типично русским круглым лицом с маленьким розовым носиком, ясными глазами и удивительно хорошей улыбкой всегда поднимал ему настроение. А настроение у него было в эти дни подавленное, тревожное. Хотелось хоть на минуту забыть все это, почувствовать физическую радость спорта. Сегодня занимался он с особенным рвением, пока не вымотался вконец, и только потом заметил, что солдат смотрит на него с живейшим интересом.

— Что, Филимонов? — спросил он, отдышавшись

— Да я, Ваше императорское высочество, прям это… как у вас важно получается, прям ефрейтору впору! — Серега страшно смутился, поняв, что сбрехал лишнего, но Великий князь почему–то был доволен.

— Ефрейтор, говоришь? Это хорошо! — Николай искренне расхохотался. — Это, брат, удружил ты мне!

— Рад стараться!

Николай всмотрелся в его свежее круглое лицо. Армия, гвардия, 60 тысяч штыков. Сомнут: говорил Милорадович. А каждый штык — это вот такой симпатичный голубоглазый деревенский паренек, который ничего и знать не знает о судьбах империи.

— А как зовут тебя, Филимонов?

Солдат просиял.

— Меня? Серегой… Сергей, Ваше императорское высочество!

— Будь здоров, Серега!

Слова эти отозвались дивной музыкой в душе Филимонова. «Будь, здоров, Серега». Ведь так и сказал: Серега! Эх, жаль, не поверят!

…К концу недели положение Мишеля стало невыносимым. Казалось, весь Петербург ждал от него ответа на самые неприятные вопросы. Все ездили к нему представляться, все ждали от него присяги. В субботу он буквально сбежал из дома и отправился к брату в Аничков дворец. Был канун зимнего Николина дня, и в иное время обед был бы праздничный, но сейчас о наступающих именинах не говорилось ни слова. Впрочем, за обедом, где были они всего втроем, Николай был полон энергии и почти весел.

— Веришь ли, Мишель, я добился определенных успехов, упражняясь со штыком. Покойник Ламздорф гордился бы мною. Вообрази, солдат у нас в караульной аттестовал меня ефрейтором!

— Ну–ну, замечательно, mon cher! — улыбнулся Мишель. — А ты, как прежде, каждый день занимаешься?

— Каждый день, в любую погоду. Иначе нельзя. Лень, тоска, смерть. Я вот и Шарлотту пытаюсь уговорить позаниматься по моей методе, но она ни в какую!

Шарлотта слабо улыбалась. Она только что жаловалась Мишелю на меланхолию. Конечно, интересно и хорошо иметь всегда в доме маленького ребенка, но и отдохнуть бы от детей не мешало. Последние, четвертые, роды полгода назад были трудными, и Великая княгиня до сих пор не пришла в себя. Однако сегодня ее грусть и слабость были вызваны нервическими переживаниями — это было очевидно. Николай взял со стола ее руку и поднес к губам: «Не грусти, птичка, переживем… А теперь оставь нас с Мишелем, мой ангел». Шарлотта послушно встала, расцеловалась с мужем и Мишелем и вышла из комнаты. Мишель с улыбкой посмотрел ей вслед.

— У вас, как обычно, пастораль, даже скучно. Живете, как два голубка, — отметил он.

— А по–другому и быть не может, mon cher, — семья прежде всего, — с этими словами Николай поднялся, взял рюмку мадеры, которую он разрешил себе в честь праздника, и подошел к камину.

— Вот что, друг мой. Мы с матушкой считаем, что так далее продолжаться не может. Положение твое крайне двусмысленное.

Мишель в сердцах всплеснул руками.

— Это вы с матушкой считаете? А мне каково?

— Поэтому нет другого выхода, кроме как снова сей же час отправиться тебе в Варшаву, якобы успокоить брата насчет здоровья императрицы. А на самом деле будешь по дороге почту вскрывать и действовать сообразно. В Варшаве на словах передашь Константину, ежели у него есть сомнения об наших действиях: действовали так, ибо в противном случае пролилась бы кровь.

— Ну это никогда не поздно, пролить кровь, — не удержался Мишель. — В нашей стране за этим дело не станет!

Николай помрачнел и одним глотком допил свою мадеру.

— Только не каркай, умоляю тебя, я этого не люблю. И поезжай с богом.

Мишель понял, что это приказ. Брат стал ефрейтором, а его сегодня разжаловали в фельдъегеря…

6 ДЕКАБРЯ 1825 ГОДА, ВОСКРЕСЕНЬЕ, АДМИРАЛТЕЙСКАЯ НАБЕРЕЖНАЯ 6, С. — ПЕТЕРБУРГ

Николая Александровича Бестужева ждали у Рылеева, но сегодня был Николин день, его именины, и день этот он всегда старался, если не был в плавании, проводить с Любой. Конечно же они будут вместе не весь день кряду — сие невозможно, следственно, можно успеть и к Рылееву, но сейчас, как и ранее, когда вставал выбор меж важнейшими обязательствами в его жизни — между Обществом и Любовью, Николай Александрович всякий раз испытывал душевный разлад. На этот раз разлад был тем сильнее, что он — вместе с другими членами общества — поклялся держать все в тайне от близких. Товарищи его дали клятву не задумываясь, как само собой разумеющееся, да и женатых среди них было немного. Николаю Александровичу казалось, что они и без клятвы не посвящали бы в свои дела жен. Взять хотя бы милого друга Кондратия — никогда бы не пришло ему в голову делиться политическими планами со своей Натальей Михайловной. Однако Николай Александрович привык рассказывать своей избраннице совершенно все, что его занимает, привык он и советоваться с нею по всем мелочам, даже касающимся работы. Люба всегда вникала и могла сделать дельное замечание, особливо по поводу отношений с людьми по службе. Что делать? Она была его женщиной, как сказали бы братья–масоны, его каменщицей. Кстати говоря, символические женские перчатки, полученные им по вступлении в ложу лет пять назад, отдал он ей, ибо, как сказано в уставе, да не украсят рук недостойных!

Был бы он сейчас уже давно женат, если бы не Люба, но то, что связывало его с нею, было прочнее всяческих брачных уз. Объяснить это невозможно было даже близким. Братья не пытались заговаривать с ним об этом, боялись. Мать только недавно опять начала сетовать:

«Что за страсть такая сатанинская, Николаша, когда столько порядочных девушек на выданье. Объясни хоть мне, старой, что ты в ней нашел?»

Матушка принимала Любу у себя в доме, но держалась с ней, как с хорошей знакомой. То же делали и сестры. Иначе и быть не могло: Любовь Ивановна была замужем, и не за последним в обществе человеком, за капитаном первого ранга Михаилом Гавриловичем Степовым, директором Крондштадского штурманского училища. И при этом — роман длиной в долгих двенадцать лет, со схождениями, расхождениями, письмами, тайными свиданиями, общие друзья и, в конце концов, общие дети. У Любови Ивановны было трое детей, средняя девочка, Софья, Фофо — вылитый Николай Александрович.

А что же капитан Степовой? Давал обеды, принимал гостей, играл с детьми — и все знал. Любовь Ивановна откровенно объявила ему все еще тогда, когда это впервые случилось у них. Бестужев ждал вызова на дуэль в тот же вечер. Вызова не последовало. Капитан ради карьера своего настаивал на сохранении декорума. Это были его слова. «Какой к черту декорум, если я сплю с твоей женой?» — негодовал Бестужев. Его бы больше устроило стреляться. С женой капитан уговорился остаться друзьями, только Бестужева, по понятным причинам, видеть особенно не желал. Это было нетрудно устроить, к тому же он часто отлучался по службе. А что же Любовь Ивановна? Казалось так, что она одна в этом несчастном треугольнике никак не тяготилась своим ложным положением. Ее более всего заботило, чтобы светские знакомые считали ее с Михаилом Гавриловичем идеальной парой. Девочки называли капитана «папенька», а Бестужева «дяденька» и с удовольствием играли и дурачились с ними обоими. Старшей было семь, средней — пять, младшей два. А что будет потом?

Бестужев видел с каждым днем, как ради капитанского декорума его семья, его жизнь идет помимо него, как уходит время и как что–то безумно важное, бесценное, утекает в песок. Детей он любил и ревновал их к капитану больше, чем Любу. В конце концов, она клялась, что все эти годы не живет с мужем. А впрочем, что за охота верить клятвам? Пылкое вображение Николая Александровича нет–нет да и подбрасывало ему среди ночи кошмарные альковные сцены. Да что воображение? Как–то раз, пару лет назад, они присутствовали на церемонии спуска на воду нового корабля, капитан стоял рядом с женой, обнимая ее за талию, а она, играя кружевным зонтиком, прислонилась головкой в белом капоре к его плечу. Николай Александрович стоял позади них и все видел. Он не думал, что способен на помешательство. Подойти и сбросить обоих в воду. Главное, что это было так просто. Они стояли прямо у края дока.

И потом, вечером, когда он ворвался к ней, полубезумный, и взял ее прямо на диване в гостиной, пока дети гуляли с гувернанткой, он хотел сделать ей больно, а она говорила, что никогда еще в жизни ей не было так хорошо. О господи! И он никогда не мог понять, что же это такое. «Что ты в ней нашел?» А действительно, что? Сказать, что была особенно хороша? Да была раньше хороша, но теперь и располнела; она была старше его, ей было уже сорок три года. Умна? Обыкновенна. Но Николай Александрович знал, что никогда в жизни не женится на какой–нибудь молоденькой хохотушке, а даже если и женится — никогда не узнает с ней этой страсти.

— Тебе уже тридцать четыре, — говорила сестра Елена, — пора тебе Николаша, и жизнь устроить.

У Елены, как у любой старой девки, была мания всем жизнь устраивать. Ну так устрой же себе! А она смотрела на него, как матушка, строго и печально.

…Люба сегодня тоже торопилась — по поводу траура по государе большие балы были отменены, но она со старшей дочкой обещалась быть у Никитиных на Васильевском, где намечался домашний детский праздник с танцами. Сейчас дочка ждала ее у других знакомых, а Любовь Ивановна под предлогом деланья визитов взяла наемную карету и заявилась прямо к Бестужеву на его служебную квартиру — без лакея, без горничной, под густым вуалем — поступок смелый, но для него и Любови Ивановны — самый обыкновенный.

А может быть, и держался так долго накал их совместной страсти, что была каждая встреча, как приключение, как подвиг? Кто знает?

В спальне она распустила волосы, и за неимением горничной прическу заново устроивал ей он сам. Ему нравилось, да он и привык. Она сидела в сорочке перед зеркалом, времени было полно — полчаса верных.

— Золотые руки, Николушка, — сказала она, оглядывая работу, легко, кончиками пальцев, трогая виски, — лучше, чем было. Куда ты нынче?

Он боялся этого вопроса. Лгать не мог он и не умел, а она внимательно смотрела на его отражение в зеркале, пока он аккуратно закалывал ей шпильками сзади последние завитушки.

— К Рылееву.

Она слегка поджала губы. О, как он знал все ее выражения. Ревнует!

— Опять к Рылееву?

— Сашу повидать и насчет альманаха, — невнятно ответил Николай Александрович, вынимая изо рта очередную шпильку. Люба, кажется, удовлетворилась объяснением.

На столике перед зеркалом лежал его подарок на день ангела. Это был брелок на часы — серебряный кораблик на шелковой ленточке, она все спрашивала, похоже ли. Оказывается, заказано было у известного ювелира, коему была выдана для образца гравюра: фрегат «Проворный». Николай Александрович как–то сказал ей, что это было самое счастливое его плавание. Он–то видел, что, ежели бы крошечные серебряные мачты и паруса были всамделишными, никто никуда бы не поплыл, да это неважно было. Важно было то, что пушистые, как в шутку называл он их, глаза Любы, большие, серые, в густых черных ресницах, светились детской радостью:

— Правда, Коко? Правда похоже?

— Ты моя любовь прекрасная, — он снова целовал ее полные плечи.

— Жаль, что меня не назвали Вера, — заметила Любовь Ивановна, — или Надежда. Любовь — это как–то слишком…

8 ДЕКАБРЯ 1825 ГОДА, ВТОРНИК, РИЖСКИЙ ТРАКТ

И снова та же самая опостылевшая почтовая дорога! Снова сани, снова хлопает на ходу медвежья полость, снова бубенцы, снова убогие станционные лачуги. Теперь Мишелю было некуда спешить, и, даже несмотря на все неудобства пути, он никуда не хотел попасть — ни в Варшаву, ни в Петербург. Он так устал от интриг за три дня у себя дома, что был рад уехать куда угодно, только бы во все это не ввязываться. «Кости не хочет быть царем, а Ника хочет. На здоровье вам всем, да и черт с вами, с обоими. Оставьте мне мою жизнь и перестаньте гонять меня по полям, как зайца. Мне повезло, братцы, более, чем вам, — меня никто никогда не притянет к этому пропащему месту. Надо быть безумцем, чтобы желать этой погибельной должности. Кости прав — не пощадила она ни деда, ни папеньку!», — с этими мыслями Михаил Павлович въехал в Лифляндскую губернию.

Станция Теев была засыпана снегом, смеркалось, дорога была плохая. Великий князь планировал сегодня добраться до Ниенналя, где можно было заночевать с относительным удобством у губернатора, но еще час назад понял, что не судьба. Рисковать людьми и лошадьми нынче не было никакого смысла. К счастью, станционный смотритель оказался немцем — тараканов в доме не было видно, стол был накрыт настоящей белой скатертью, а в соседней комнате виднелась пышная постель. Михаил Павлович сбросил на лавку шубу, размотал шарф и подсел к столу. Люди таскали в комнаты продукты и вещи. Перепуганный немец, оробевший от стольких важных особ — даже нарядный камердинер Великого князя показался ему важным, — беспрестанно кланялся и извинялся.

— Не бойся, братец, — милостиво произнес Мишель по–немецки, — помоги накрыть к ужину да поешь с нами, провизии у нас полно.

Он расстегнул высокий жесткий воротник. Когда все это кончится, наконец! Чертова дорога… В этот момент дверь отворилась, пахнуло холодом и вошел еще один проезжий в длинной шинели.

— Ба, Лазарев! — воскликнул Мишель. Это был адъютант брата Николая Павловича. — Никак из Варшавы?

— Так точно, Ваше высочество. — Лазарев отдал честь, положил на лавку увесистый пакет и начал медленно, замерзшими пальцами, расстегивать заснеженную шинель.

— С письмами от Константина? — Мишель встал, прошелся по комнате, потом опять сел. — Давай–ка их сюда!

Лазарев был смущен. Письма, запечатанные личным клеймом цесаревича Константина, были адресованы главе Государственного совета, императрице Марии Федоровне и… императору Николаю Павловичу — в собственные руки.

— Давай–ка их сюда — у меня есть бумага от императрицы. Я уполномочен вскрывать всю варшавскую почту.

Адъютант колебался.

— Ты не веришь моему слову, Лазарев? Тебе бумагу принесть? — Мишель сощурился.

— Никак нет, Ваше высочество. — Лазарев протянул ему пакет. Мишель, непослушными от волнения руками вскрыл негнущийся, с мороза, конверт. Вот оно! Вот оно! Константин Павлович явно писал сам — его небрежный почерк, его резкие выражения. Он категорически отказывался от престола. В этот момент Мишель ясно видел перед собою лицо брата, его упрямый белесый взгляд, но главным образом, и это было ему страшно сказать себе, он видел, до какой степени Кости ненавидит Россию. Господи, какие выражения! Есть ли хоть одно официальное письмо? Да, слава богу, вот оно — «Торжественное объявление соотичам». Константин наконец назвал присягу недействительной. Мишель тяжело вздохнул, потом поднял глаза на Лазарева, который так и не решился сесть при нем.

— Филька, бумагу и письменный прибор! — потребовал Мишель. — Лазарев! Ночевать здесь ты не будешь — ты нужен в Петербурге, каждая минута на счету. Бери моих лошадей и скачи дальше. А ночевать здесь тебе все равно негде, прости — нас много.

— Так точно, — покорно отвечал адъютант. Мишель быстро писал сопроводительное письмо брату. В нем он указал, что дальнейшее путешествие в Варшаву лишается для него всякого смысла и что он будет ждать указаний в Ниеннале. Письмо было готово. Мишель подумал и вычеркнул обычное обращение «Любезный Ника». Вместо этого он написал широким росчерком уже на конверте: «Государю Императору Николаю Павловичу, Самодержцу Всероссийскому, и прочая. И прочая».

9 ДЕКАБРЯ 1825 ГОДА, СЕРЕДА, ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ, С. — ПЕТЕРБУРГ

Настроение при дворе постепенно менялось, только монетный двор жил своей собственной жизнью. Художники поднесли Марии Федоровне первый образец нового серебряного рубля с курносым профилем Константина. Царица, далеко отставив руку от глаз, внимательно изучила блестящую тяжелую монету и положила к себе в стол. В эти дни мать удивляла Николая. Она помолодела, в ее походке появилась легкость; Мария Федоровна чувствовала себя в центре событий, как 25 лет назад, после гибели Павла. Она упивалась вниманием — собственным горем и его государственной важностью. Только она чувствовала себя хозяйкой пустующего трона.

Что касается Николая, то с этой недели он решил, что кому–то пора заниматься делами. Сначала в ход пошли не слишком важные донесения, которые он вскрывал без промедлений. Какие–то дела временно взяла на себя канцелярия Константина Павловича в Варшаве. Николай получал мемории из Варшавы, адресованные высшим правительственным чиновникам, вызывал к себе этих чиновников и заставлял их вскрывать и читать бумаги в своем присутствии. Появилась видимость управления, которое, впрочем, было парализовано столь странным способом делопроизводства. Потом он начал вызывать к себе глав иностранных посольств и беседовал с ними от лица Константина. Послы смотрели недоверчиво, но делали вид, что в Петербурге не происходит ничего странного: на то они и были дипломаты.

Впрочем, более серьезные дела не заставили себя ждать. В середу его разбудили в шесть, в Аничковом дворце, где был он у жены, со срочным предписанием явиться в Зимний. В воздухе пахло бедой. И действительно, в рабочем кабинете Александра Павловича лежал пакет из Таганрога от генерала Дибича. Его привез полковник Измайловского полка барон Фредерикс. На пакете было написано: «Императору, в собственные руки». Красная печать, приписка — «о самонужнейшем». Пакет из Таганрога, с того света, вот только — кому? Фредерикс, крайне смущенный неопределенностью положения, не знал содержания письма, и его страшно волновало, тому ли человеку он его вручает. Лицо Великого князя было бледно и неприлично молодо. Неужели ему? Может быть, разбудить императрицу?

— Я ничего не знаю, Ваше императорское высочество. Могу покорнейше доложить лишь, что такой же точно пакет послан в тот же день в Варшаву, по неопределенности в канцелярии покойного государя императора, где имеет честь находиться государь император…

Фредерикс явно зарапортовался, и это почему–то ободрило Николая. Он с силой одернул на себе второпях натянутый домашний измайловский мундир без эполет, в котором, и он это понимал, выглядел совсем молодым и совсем не важным. Государю императору в собственные руки! Без имени!

— Мы можем заключить, барон, что в пакете содержатся обстоятельства особой важности, — сказал Николай.

— Именно так, Ваше высочество, именно так… — Фредерикс мелко кивал.

— Тогда поступаем по необходимости, — спокойно продолжал Николай, обернулся, взял со стола разрезной ножик и в момент сковырнул красную императорскую печать. Фредерикса бросило в пот. «Однако и наглости у этого юнца», — подумал он. Он не знал, что в этот момент у Великого князя все дрожало внутри так, что, открыв пакет, он долгое время не понимал, что написано в письме Дибича. Строчки плыли у него перед глазами. Он поднял голову и еще спокойнее сказал:

— Вы можете идти отдыхать, дорогой барон, я вас не удерживаю.

— Молодец, — подумал барон, кланяясь и щелкая каблуками.

Он сидел один часа два. Ему принесли еду и унесли тарелку нетронутой. Ему принесли кофию. Кофий он выпил, машинально надкусил кусок сыра, но с отвращением бросил его обратно на блюдо. Все погибло, Россия погибла. Речь в письме шла о существующем и только что открытом пространном заговоре, которого нити распространялись через всю империю, от Петербурга и Москвы и до Второй армии в Бессарабии. Николай был потрясен. «Должно действовать, не теряя ни минуты, с полною властию, с опытностию, с решимостию, — думал он, — но я не имею ни власти, ни права на оную; могу только действовать через других, без уверенности, что распоряжениям моим последуют». Притом он чувствовал, что тайну подобной важности должно было скрывать от всех, даже от матери, дабы ее не испугать, и преждевременно не открыть заговорщикам, что замыслы их уже известны.

Пока все эти мысли беспорядочно крутились у него в голове, он понял, что самое худшее уже произошло, и ему полегчало. Что могло быть еще хуже — открытый мятеж и смерть? Значит, надо будет сделать все, дабы умереть с честию, вот и все! Николай встал, подошел к огромному зеркалу над камином и долго вглядывался в свое отражение. Бледен. Нельзя показать им страха. Они почувствуют запах страха и разорвут его как стая бешеных собак. Он потер руками лицо, похлопал по щекам. Что еще? Надо отпустить усы, чтобы выглядеть старше. Что еще? Немедленно начать действовать. Он вызвал дежурного генерала:

— Пошлите за генерал–губернатором Милорадовичем, поднимите его с постели, если надо, дело самонужнейшей важности! Мне нужен также князь Голицын. Срочно!

Николай вслушивался в собственный голос. Голос был правильный.

Заговор был огромен и готовился давно. Так давно, что совершенно непонятно было, каким образом брат Александр знал так много и не действовал. К письму Дибича было несколько приложений, писанных для секретности рукою генерал–адъютанта графа Чернышева. Обилие подробностей поражало. У заключения было два разных источника, один из них — показания англичанина, юнкера Шервуда, служившего в Чугуевском военном поселении, и донесение капитана Майбороды, служившего в третьем пехотном корпусе. Известно было, что заговор касается многих лиц в Петербурге, большею частию в Кавалергардском полку, и в особенности в Москве, в главной квартире Второй армии и в части войск ей принадлежащих, а также в войсках 3‑го корпуса. Выяснилось, что за несколько дней до смерти покойный император велел генералу Дибичу, по показаниям Шервуда, взять под арест некоего Вадковского, выписанного в прошлом годе из Кавалергардского полка. Еще более ясны были подозрения на главную квартиру Второй армии, и генерал Дибич уведомлял, что вслед за сим самолично решился послать генерала Чернышева в Тульчин, дабы арестовать князя Сергея Волконского, командовавшего бригадой, и полковника Павла Пестеля, командовавшего в этой же бригаде Вятским полком.

Милорадович был красен как рак. Столичная полиция ничего не знала. Вообще ничего! Напрасно он говорил, что у него армия в кармане! Он обещал послать своего адъютанта за Майбородой и доставить его в Петербург, а также узнать, где находятся петербургские заговорщики. Генерал, старательно скрипя пером, выписывал имена, чтобы составить ордер на арест. Во время беседы Николай отметил, что Милорадович ведет себя с ним без тени прежней развязности — он был пристыжен, как школьник. Точно так же притих и князь Голицын, который еще так недавно кричал на него, как на мальчишку. В тот же день были собраны справки о поименованных в письме заговорщиках: никого из них не оказалось в столице. Это совпадало с докладом: Свистунов, Чернышев и Никита Муравьев значились в отпуску, и это еще более утверждало справедливость подозрений, что они были в отсутствии для съезда тайного общества, как и в упоминалось в показаниях. Милорадович поклялся обратить на дело все внимание столичной полиции и понуро ушел, бренча шпорами. Даже походка генерала изменилась — куда делась его наглость, он был посрамлен.

Опора для Николая в тот же день нашлась неожиданная — в лице генерал–лейтенанта Александра Христофоровича Бенкендорфа. Помятое, добродушное, типично остзейское лицо сорокатрехлетнего генерала почему–то внушало спокойствие, точно так же, как до этого грубость графа Милорадовича обескураживала и раздражала. Бенкендорф считал, что все обойдется. Да, в армии бузят. Еще три года назад он уже подавал покойному императору записку о так называемом Союзе благоденствия. Были у него в сей мемории и некоторые известные имена, например, князь Трубецкой. Упоминался там и Пестель. Почему–то император не дал записке ходу. (Матушка бы легко объяснила поведение своего старшего сына: Александр все годы своего правления чувствовал себя виновным в гибели отца, поскольку когда–то все знал и не предотвратил цареубийства. Как–то недавно он намекнул ей на брожение в армии и со вздохом сказал: «Ну что ж, не мне их судить». А кому?)

Вызванные Бенкендорфом генералы докладывали, что в армии спокойно, и по случаю возможной второй присяги беспорядков не будет. По его словам, можно было рассчитывать на генералов и на командиров полков и совершенно невозможно было поверить в то, чтобы младшие офицеры могли подтолкнуть на бунт преданных и дисциплинированных солдат. Бенкендорф ручался за все четыре полка своей дивизии, и другие командиры посчитали возможным сделать то же самое. Один Бенкендорф поддерживал Николая, который сегодня окончательно принял самое главное решение в своей жизни. Решение было принято утром, в ту страшную минуту, когда он был один в кабинете у зеркала. Отступать было некуда.

Поздно вечером, сидя в уже ставшем привычным маленьком кабинете Зимнего дворца, где так уютно в смежной комнате гудел и потрескивал камин, Великий князь пытался составить ответ Дибичу в Таганрог. При этом он понимал, что устал настолько, что ничего дельного не будет написано. Тем временем в пустых и темных дворцовых покоях что–то происходило. Кто–то быстрым шагом приближался к комнате, где сидел Николай. Это были характерные шаги военного человека в сапогах со шпорами. Измена? Шпага была в другой комнате. Николай схватил тяжелый кинжал в узорчатых серебряных ножнах, который лежал на камине в качестве украшения. Он взялся одной рукой за ножны, второй за рукоять, примериваясь. Он был готов защищаться. В этот момент двери отворились.

— Лешка! — с облегчением воскликнул Николай Павлович, с грохотом бросая кинжал на стол. — Это ты?

Адъютант Лазарев, в дорожной забрызганной грязью шинели, щелкнул каблуками и пошатнулся. Он еле стоял на ногах.

— Пакет из Варшавы, Ваше высочество!

10 ДЕКАБРЯ 1825 ГОДА, ЧЕТВЕРГ, МОЙКА 72, С. — ПЕТЕРБУРГ

С появлением князя Сергея Петровича Трубецкого сборища у Рылеева заметно остепенились. Сергей Петрович говорил только по–французски, тихо, обстоятельно, без позы — этим он нравился и внушал к себе уважение. Но в нем не было огня, не было жизни. Он все время оговаривался, что момент еще не настал, а может статься — не настанет и вовсе. В эти минуты Рылеева раздражало его длинное умное лицо, его долгие холеные бакенбарды, его дорогие перстни. У Сергея Петровича был замечательно изящный нос с характерной кавказской горбинкой — матерью его была грузинская княжна. У Сергея Петровича были замечательно изысканные манеры — у него было замечательно все. Среди членов Общества было не так много таких солидных людей — князю 35 лет, славная фамилья, славное военное прошлое, славный чин — гвардии полковник! Однако в силу лет своих и заслуг Трубецкой не видел, что вот он — рубикон, он не понимал важности минуты. Сейчас — и Саша Бестужев был прав — самое главное было — узнать, будет ли вторая присяга, и если будет, то когда. И тогда — гори оно огнем: действовать или погибнуть! Осторожный Трубецкой искал пути отступления. Сегодня он огорошил собравшихся, заявив, что ежели, паче чаянья, воцарится Константин, следует и вовсе забыть все планы.

— В этом случае, — авторитетно заявил князь, — общество сие надобно распустить, а нам, оставаясь друзьями, действовать по побуждению мыслей и чувств наших!

— Как, и это все? — возмущался Рылеев. — И как же нам жить далее?

— Так и жить, — спокойно говорил Трубецкой, который упорно не понимал общего накала страстей, — занимая при этом видные чины, желательно в гвардии, и ожидая удобного случая в будущем.

Все–таки важная штука возраст. Неужели и мы остепенимся когда–нибудь! Эдак можно всю жизнь ожидать той волшебной минуты, когда уже по–настоящему пора действовать. А что если минута никогда не настанет? Не действовать? Так и просидеть всю жизнь в дремучей, грязной, обреченной этой стране? Жизнь одна!

— Хорошо, — пытаясь направить мысли Трубецкого в нужное русло, возражал Рылеев, — а что мы будем делать, если Константин действительно отрекся и будет новая присяга — Николаю?

Тогда план вырисовывался такой: возмутить какой–либо один гвардейский полк, заставить его отказаться от переприсяги и с барабанным боем, развернув знамена, вести к Сенату, увлекая за собою другие полки. В Сенате, когда соберется довольно войска, предъявить манифест, который на этот случай надобно составить. Сим манифестом требовать созыва собрания депутатов от всех губерний для выработки нового законоположения. А вот тут–то и можно воплотить в жизнь некоторые свои идеи. Срок солдатской службы необходимо сократить до 15 лет или даже до десяти, как в цивилизованных странах. Вольности крестьянам сразу отнюдь не обещать, дабы избежать возмущения. А главное — депутаты должны назначить временное правительство, куда пригласить почтенных людей (Саша Бестужев в своем углу, кажется, обиделся. Вот Оболенского возьмут, невзирая на годы, — он князь. А его точно не возьмут!) Впрочем, почтенными Трубецкой считал людей государственных — с либеральной репутацией, но при этом уже работавших в правительстве при Александре: Мордвинова, Сперанского, может быть, Ермолова.

В плане Трубецкого все было логично, но он никого не увлекал. Рылеев и Пущин согласились с его основными положениями, вызвались лично представить манифест Сенату, но сами тяжело задумались. Не было конституции. Не было подробного плана. Неясно, что делать с царским семейством. Трубецкой предполагал, что Николая можно запугать (молод, необстрелян) и вступить с ним в переговоры. Если ничего не получится — выслать за границу, а временное правительство решит, кто годится на роль конституционного монарха. Может быть, семилетний сын Великого князя Александр Николаевич? Неплохая мысль. Еще несколько лет назад Трубецкой убеждал Пестеля в том, что республика в России — мысль ужасная. Прежде пришлось бы истребить царскую семью, а как к этому отнесется общество? Нет, царь должен остаться орудием исполнительной власти при двухпалатном парламенте. Членство в верхней палате может быть наследственным для благородных фамилий. («Вот ты себе и место сыскал, голубчик, отдельно от нас, плебеев, — подумал Кондратий Федорович. Его уже не на шутку раздражал Трубецкой.) Впрочем, есть детали, которые можно обсудить потом. Сначала решить, сколько полков необходимо для того, чтобы захватить центр города, ведь речь идет не только о Сенате; Трубецкой, будучи военным человеком, считал, что во избежание беспорядков необходим захват дворца, главных правительственных зданий, банка, почтамта и крепости.

— Полков пятнадцать, — озабоченно прикидывал Оболенский. Он посчитал по пальцам те, которые хотя бы частично возможно поднять — Гвардейский экипаж, Московский, Измайловский гвардейские полки, может быть — Конно–пионерный эскадрон. Мало! А главное — нет никакой надежды на то, что их удастся возмутить. Среди заговорщиков всего несколько полковников. Сергей Петрович — один из них, но он служит в Киеве, в штабе 4‑го корпуса, в Петербурге он ничего сделать не может. Шипов и Мюллер колеблются. Все остальные члены общества молоды, они командуют ротами, а то и взводами. Мало!

— Один решительный капитан может поднять за собой весь полк, ведь так велико недовольство солдат! — спорил Рылеев. При этом он видел, что при всей своей энергии (и при всей мягкотелости Сергей Петровича) командовать восстанием должен не он, а Трубецкой. Кому нужен отставной подпоручик? Вот когда решающее значение имеют наличие и размер эполет!

Рылеев и сам не понимал, каким образом у него дома, прямо на глазах, отвлеченные споры о судьбах России превратились в споры о плане восстания, и притом восстания вооруженного! Болезнь не отпускала его, перешла на грудь, он слабел, худел, его знобило по ночам, мучили головные боли и сухой кашель. Он почти не разговаривал с Наташей, не замечал дочери. Наташа в последнее время мирилась со сборищами в доме, считая их необходимыми по делам торговой компании (Кондратий Федорович придумал сказать ей, что компания посылает тайную экспедицию на Алеутовы острова), но ее раздражение сказывалось на самом воздухе, которым дышал Рылеев. Все–таки как ужасна ограниченность эта женская! Почему из всего, что случается в его жизни, из каждого слова, каждого взгляда Наташа делает два куцых вывода: «ты меня любишь» и «ты меня не любишь»? Между ними не было близости с самого дня ее приезда из Батова.

— Да я болен, в конце концов…

— Ты меня не любишь!

— Святый Боже!

12 ДЕКАБРЯ 1825 ГОДА, СУББОТА, УТРО, ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ, С. — ПЕТЕРБУРГ

Все письма Константина были ужасны. Ждали еще одного посланца, адъютанта Белоусова, надеясь, что хотя бы он привезет хоть какое–то подобие манифеста. Пока Константин с наслаждением выворачивал на публику запутанный клубок семейных отношений. В письмах матери и брату чувствовалось раздражение, которое он даже не пытался скрыть. Мария Федоровна, со своей всегдашней привычкой к драматизированию ситуации, продолжала ломать комедию, даже оставаясь наедине с сыном. Николай Павлович привык ко всему, но сейчас поведение матери его просто бесило. Она опять таинственно зазвала его для разговора в опочивальню. Николай, набычившись, сидел в креслах и слушал. У него буквально сводило скулы от раздражения.

— Преклонитесь перед вашим братом, Николай, — закончила Мария Федоровна, — он высок в своем неизменном желании уступить вам трон!

Это было отвратительно. Отвратительно было это нейтральное «вы» по–французски, отвратительна была ненатуральная жестикуляция, отвратителен был смысл. И Николай не выдержал.

— Кто высок? Кто будет преклоняться? — он с трудом удерживался, чтобы не повысить голос. — Да он решил сидеть в Варшаве, потому что это легко! Да! Ему плевать на то, как мы выпутаемся из этого положения. И это вместо того, чтобы исполнить свой долг и сунуться в эту кровавую кашу или, в конце концов, приехать самому и изложить свою волю прилюдно. Это подлость! — он все–таки кричал.

— Вы забываетесь, Николай! — взвизгнула императрица.

— Да, забываюсь. Меня могут убить каждую секунду, а я имею наглость забываться! А вы, матушка, вспомните, что мы не на театре. Я не Гамлет, а вы не Гертруда. — Николай встал и сделал шаг вперед, прямо на нее, — или вы все–таки хотите, чтобы я обнажил шпагу и убил кого–нибудь? Кто у вас там спрятан за ковром? Лопухин? Милорадович?

Мария Федоровна отступала. Этот почтительный Николай с его белым, красивым, малоподвижным лицом, ее хороший мальчик, из которого она собиралась сделать покорного исполнителя своих капризов, вдруг стал чужим. Она была гораздо меньше его ростом, сейчас, даже стоя на высоких каблуках, она не доставала ему и до плеча. Она испытывала физический страх.

— Я ваша мать, Николай, — сказала она чуть слышно, — и люблю вас!

— Я вам безумно благодарен, маман. Но на сегодня хватит красивых слов. Позвольте откланяться!

Николай развернулся и большими шагами вышел из комнаты. Мария Федоровна стояла перед пустыми креслами, как была — растопырив руки, лишившись дара речи. Ее бенефис был отменен. Ей только что сказали, что она сошла со сцены…

…Николай шел быстрым шагом через приемную императрицы, когда ему попался Милорадович. В этот момент красное наглое лицо генерала было ему особенно неприятно. Разговаривать не хотелось.

— В городе все спокойно, Ваше высочество, — не ожидая вопроса, спокойно пробасил Милорадович.

— Прекрасно. Я думаю, что присягу можно назначить на следующую неделю, — сухо сказал Николай на ходу. Милорадович стоял у окна, глядя ему вслед, машинально дергая себя за длинные бакенбарды. К нему, прихрамывая, подошел принц Евгений. Принца Вюртембергского и графа Милорадовича на всю жизнь связало священное братство 12‑го года. Были они вместе при Бородине! Молодые были!

— Что вы думаете? — поинтересовался принц.

— Думаю, что плохо, — Милорадович таинственно понизил голос, — гвардия привержена Константину.

Принц внимательно посмотрел на военного губернатора Петербурга сквозь пенсне. Потом снял пенсне и посмотрел еще внимательнее.

— А какими сведениями вы располагаете?

Милорадович очевидно наслаждался таинственностью. Он в ней купался.

— Ничего определенного, Ваша светлость, — медленно сказал он. — Мне просто так кажется.

12 ДЕКАБРЯ 1825 ГОДА, СУББОТА, ДЕНЬ, АНИЧКОВ ДВОРЕЦ, С. — ПЕТЕРБУРГ

За все эти дни у Николая не было времени на то, чтобы приватно поговорить с женой. Она была замкнута, отвечала ему односложно и часами сидела в своем маленьком кабинете, где сводчатый потолок был затянут небесно–голубым бархатом, расшитым серебряными звездами. Это было ребячество — она пряталась там, как дети прячутся в домике под столом. За обедом он взялся объяснить ей, что происходит, но она почему–то не смотрела ему в глаза.

— Шарлотта, ты неправа! — не выдержал он. — Ты ведешь себя так, как будто я перед тобой в чем–то провинился. Впрочем, нынче все так себя ведут!

Она, тяжело дыша, вертела в руках массивный хрустальный бокал, низко опустив голову. Он посмотрел на ровный пробор в ее блестящих темно–русых волосах и снова испытал прилив жалости и вины перед ней.

— Шарлотта, — снова начал он, — что я могу сделать? Сегодня получено еще одно письмо. Я уже послал за Мишелем, завтра Государственный совет, я объявлю им волю брата, а в понедельник — самое позднее, во вторник — будет присяга. У нас нет пути назад. Шарлотта, прошу тебя, не плачь, это ни на что не похоже!

— Я не говорю, что ты виноват, — прошептала она. — Я должна была знать, на что иду, но мне было тогда все равно.

— О чем ты?

Шарлотта подняла голову. Она не была красива в классическом смысле этого слова, но ее лицо поражало своей болезненной нежностью. Она была особенно трогательна сейчас, в тревожном состоянии последних дней — красные глаза, под глазами нежные синие тени, синие прожилки на висках. После слез у нее всегда, как в лихорадке, горели щеки и крылья носа. Прозрачная зареванная фламандка с полотен Вермеера.

— Когда отец узнал о том, что ты будешь свататься, он сначала был против, — тихо сказала она.

— Ну да, я знаю, — Николай удивился. Какое это сейчас имеет значение?

— Да, но ты не знаешь, что Мария Федоровна, маман, ему тогда же намекнула, что ты наследуешь Александру, в обход Константина, и он сразу согласился. Я тогда не придала этому значения. Я влюбилась и была готова на все.

Николай был искренне удивлен и рассержен. Маман! Это все было так давно — целых 8 лет назад, а им уже играли как пешкой. Неужели нельзя было предупредить, в конце концов, ввести его в курс дела, дать ему возможность подготовиться! Все — к чертовой матери эти дворцовые интриги! Если все будет хорошо, он наконец наведет порядок. Ради этого стоит рисковать жизнью. Должен быть порядок, в семье, во дворце, в стране. И только тогда…

— Прекрасная семейка, — пробормотал он, — прекрасная чувствительная семейка. Все хороши — и маменька, и детки.

Он перегнулся через стол и крепко взял Шарлотту за руку.

— Слушай меня внимательно. У нас с тобою все будет иначе. Мы всегда будем любить друг друга — нас не зря Бог соединил. Детей мы будем воспитывать сами — обещай мне это. Сашка не будет расти, как я, на руках у чужих людей, видя родителей в назначенные часы, как начальство. Няня–англичанка учила меня крестить лоб. Ежели бы не Мишель, я был бы совершенно один на свете. Но у нас так не будет.

Шарлотта кивнула и улыбнулась.

— Только вот что, — Николай встал из–за стола и одернул на себе мундир, — нам с тобой пора быть серьезнее. Я теперь буду звать тебя при людях Александрой Федоровной — как тебя нарекли в православном крещении. Русской императрице не пристало зваться Шарлоттой.

— Мне все равно, mon amie, — улыбнулась ему Шарлотта.

Он ехал из Аничкова дворца в Зимний по Невскому проспекту. По улице валила нарядная субботняя толпа. Попадавшиеся верховые узнавали его карету и раскланивались с белым плюмажем его шляпы, хорошо видным в темном окне. Город привычно купался в густой синеве зимних сумерек. Сияли тысячами свечей хрустальные люстры в богатых домах. Дорогие кареты стояли у дворцов, от лошадей шел пар на морозе, громко переговаривались кучера, сновали извозчики, все было как обычно, только непоправимо менялась жизнь.

12 ДЕКАБРЯ 1825 ГОДА, СУББОТА, ДЕНЬ, МОЙКА 72, С. — ПЕТЕРБУРГ

Две ночи подряд Александр Бестужев и Кондратий Рылеев ходили по казармам, по улицам, разговаривали с солдатами. В основном слушали уважительно, но вяло. И лишь когда Бестужев в воодушевлении воскликнул: «Завещание царское от вас скрывают!» — их начали слушать по–настоящему.

— Батюшка–государь Благодетель завещал сократить вам службу до 15 лет! — с горячностью импровизировал Саша, — а скрывают они цареву волю от вас, от народа, а наследник цесаревич обещал исполнить! А они не дают ему!

— От то бы важно, — согласился спокойный пожилой солдат, которого они остановили во дворе казармы на Мильонной. — 15 лет отслужил бы, да и вернулся хозяйничать!

— Так не присягайте Николаю! — уже кричал Бестужев. — Он будет вас мучить смотрами и муштрой! Ура Константину!

— Да мы ему, государю нашему, уже и крест целовали, — не возражал солдат.

Накануне поздно вечером они вместе возвращались домой — Саша Бестужев в последнее время жил у Рылеева — в задумчивости. Кондратия Федоровича слушали плохо — худой, болезненный, в большой енотовой шубе, выданной ему за успехи на службе Российско — Американской компании, он не внушал доверия солдатам. Саша был в военной форме, говорил звонко и находил правильные слова.

Шли они медленно. Рылеев останавливался, сухой кашель изводил его.

— А знаешь, о чем я думаю? — тихо спросил Рылеев, когда они в очередной раз остановились под фонарем.

— О чем? — Бестужев был рассеян. Он продолжал наслаждаться воспоминаниями о том, как его слушали, о том, как он говорил.

— Ведь мы их обманываем, Саша!

— Так и не поймут они иначе, — легкомысленно отвечал Бестужев, — а так слушают. Надо так и в прокламациях написать — все выйдут!

Рылееву было не по себе, но отступать было поздно.

…Утро субботы прошло в совещаниях — сначала у Оболенского, затем у Рылеева. Составляли манифест. Князь Трубецкой, которого избрали диктатором восстания, унес черновик к себе домой для доработки. В случае достаточного числа войск решено было занять дворец и обратиться с манифестом к Сенату. Для выступления недоставало одного — точной даты присяги. Оболенский помчался во дворец — выведывать. Планы были по–прежнему неточны. Решено было поднимать полки, но так и не решили, кто отправится куда и в каком порядке. Не все участники совещания знали, где квартирует какой полк. Николай Бестужев отправился на извозчике — записывать адреса казарм. У Рылеева душа была не на месте, неопределенность планов пугала его все более и более, но он противу собственной воли все более погружался в горячий туман разговоров.

«Судьба наша решена! — из последних сил выкрикивал он. — К сомнениям нашим теперь прибавятся все препятствия. Но мы начнем. Я уверен, что погибнем, но пример останется! Принесем жертву для будущей свободы отечества!»

Товарищи захлопали ему, кто–то открыл шампанское — поднять бокал за свободу отечества. В этот момент, в этой прокуренной по самые потолки гостиной, Кондратий Федорович вдруг ощутил болезненный укол совести. Наташа! Он вправе приносить любые жертвы. Не он ли писал недавно, что для Родины надлежит жертвовать не только жизнию, но и честью. Но Натали! Она даже не знает, на что он обрекает ее и дочь. Ее даже и не спросили! Но что она поймет?

12 ДЕКАБРЯ 1825 ГОДА, СУББОТА, ВЕЧЕР, ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ, С. — ПЕТЕРБУРГ

Эта мысль преследовала Николая еще с утра. Необходим манифест, за неимением нужной бумаги от Константина необходимо было правильно составить свою. В комнатах императрицы, как всегда, сидел за чаем и разговорами о старине Николай Михайлович Карамзин. Николай потребовал к себе пожилого историографа — кому еще можно было поручить столь важное задание? Николай Михайлович был нездоров. На его морщинистых щеках горели розовые пятна. Как бы не грудная? Но придворный мыслитель был готов работать. Николай в нетерпении расхаживал по ковру кабинета, а у стола, в придворном мундире, в шелковых чулках, покашливая в платок, сидел автор «Истории государства российского».

— Сжато, Николай Михайлович, без толкований, — настаивал Великий князь.

Карамзин мучился, отирая лоб платком. Николай заглянул ему через плечо. Получалось не делово — слишком длинно и много обещаний. Николай не был в настроении — обещать.

— Вот это уберите — про то, как я во всем буду следовать идеалам царствования Александра, — командовал он, — вычеркните — от сих и до сих! Я никому следовать не желаю. И надо особо подчеркнуть: на прародительский престол Российской империи, сего декабря числа 12‑го….

— Я не успеваю, Ваше высочество, — тихо сказал Карамзин. Ему было тяжело, мысли путались. Всю жизнь готовишь себя к решительной минуте, она приближается, а ты уже не в силах ей отвечать. В этом документе надо было — и не в спешке, а обстоятельно — дать России идею истинно правильного царствования, то, чего никогда не было у нее…

— Спасибо, Николай Михайлович, вы можете идти, — вдруг сказал Николай. Он понял, что толку не будет — старик болен и измучен, и его было жаль. Карамзин встал и низко поклонился. Российская история делала неожиданный поворот прямо на глазах его, но у него уже не было сил писать. Перо падало из ослабевшей руки. Николай проводил его до дверей и вызвал к себе Сперанского.

Поздно вечером манифест был готов. Краткость и сухость. Николай был доволен. Он чувствовал, что прекрасные слова излишни. Наступала черствая рациональная эпоха. К черту Карамзина! К черту сентиментальные кружева прошлого века. Надо будет переодеть лакеев в Зимнем. Белые парики устарели. Это будет новая страна, новый век. Наступает будущее.

Он снова сел писать Дибичу.

«Скоро все решится, — писал он торопливо, своим крупным твердым почерком, — здесь пока тихо, но затишье бывает и перед бурею». Он сделал паузу и задумался. В этот момент дверь в кабинет тихо отворилась.

— Адъютант генерала Бистрома, лейб–гвардии поручик Яков Ростовцев, Ваше высочество, — сказал дежурный генерал. — Личный пакет от генерала Бистрома в собственные руки Вашего высочества.

— Проси! — сказал Николай, не переставая писать.

Посетитель боком зашел в кабинет. Это был на удивление молодой человек даже для ничтожного его чина, худенький, узкоплечий, болезненно бледный. На вид ему было лет 16, прозрачные первые усики, испуганные детские черные глаза. Николай встал. Поручик явно был не в себе. Может быть, от робости?

— Так что же пакет, поручик? — мягко спросил Николай Павлович. Ростовцев молча протянул ему письмо. Письмо было без печатей — и явно не от генерала Бистрома.

— Я п-пришел п-преупредить вас о готовящемся возмущении, — жестоко заикаясь, начал Ростовцев, — дабы избежать к-кровопролития… Возможен заговор, да возможен, но я никогда, никогда не назову вам имен. Я не стану предателем, это противно моим убеждениям… я….

— Постойте, постойте, — Николай подошел и положил руки ему на плечи, — о чем вы говорите, поручик, какое кровопролитие? Да успокойтесь же!

— Я на–написал здесь обо всем, Великий князь. Я не могу го–го–ворить… — Николай понял, что поручик заикается не от волнения — он заика, а написал письмо, чтобы просто быть понятым. Он развернул листок, и перед тем как читать, посмотрел в глаза Ростовцеву. Тот плакал. «Ваше высочество, — писал он, — у нас уже три недели гроб на троне. Для собственной славы погодите царствовать. Противу вас готовится возмущение; оно вспыхнет при новой присяге — может быть, это зарево осветит дальнейшую гибель России».

— Сколько вам лет? — тихо спросил Николай. Ему было страшно жаль маленького поручика.

— Д-двадцать д-два, — отвечал Ростовцев. На самом деле день рождения его был двумя неделями позже, но ему все равно было приятно сказать «двадцать два». Великий князь тяжело вздохнул и прошелся по кабинету.

«Ежели вы находите мой поступок похвальным, — говорилось далее в письме, — прошу вас, не награждайте меня ничем. Пусть я останусь бескорыстен и благороден в глазах своих и ваших!».

— Бедняга, — подумал Николай Павлович, — каково ему служить–то… без дара речи!

Через час после ухода Ростовцева Николай закончил письмо Дибичу о начале следствия по делу о заговоре. В конце он приписал:

«Решительный курьер воротился. Послезавтра поутру я — или государь, или без дыхания. Я жертвую собою для брата. Счастлив, если, как подданный, исполню волю его. Но что будет в России? Что будет в армии?

Всегда ваш, Николай»

13 ДЕКАБРЯ 1825 ГОДА, ВОСКРЕСЕНЬЕ, УТРО, МАРСОВО ПОЛЕ 3, С. — ПЕТЕРБУРГ

Утро началось у Евгения Оболенского, который узнал во дворце точно, когда будет присяга: завтра. За сегодняшний день надобно утрясти все противоречия, доработать все планы. Рылеев и Оболенский сидели у стола и записывали самые важные задачи на сегодняшний день, когда в комнату без стука вошел поручик Яша Ростовцев. Они вместе жили на служебной квартире Бистрома — Оболенский был старшим адъютантом генерала, Ростовцев — младшим. Несмотря на то что в приходе соседа не было ничего необыкновенного, Оболенский и Рылеев как по команде вскочили из–за стола.

Ростовцев стоял против них, спиной к двери, с лицом настолько странным и торжественным, что Кондратий Федорович вдруг вспомнил, в каком состоянии был он сам, когда делал предложение отцу Наташи и угрожал застрелиться в случае отказа. Как давно это было! Сущий ребенок этот Ростовцев — предлагал им стихи полгода назад в «Полярную звезду», в альманах. Стихи были ужасные. Рылеев подумал, что поручик пришел проситься, чтобы его приняли в Общество.

— Го–господа! — изо всех сил перемогая заикание, выкрикнул Ростовцев, — одумайтесь, господа, пока еще не поздно! — Он был бледен настолько, что видны были мельчайшие прыщики на его юношеском лице.

— Что ты имеешь в виду, Яшка? Не томи! — выдохнул Оболенский.

— Господа! Я пришел в-вам все с-сказать, потому что я не по–по–подлец. Я хочу, чтобы вы знали. Я был у Великого князя Николая Павловича. Он знает все!

Рылеев молчал. Оболенский подскочил к Ростовцеву.

— Ты был у Николая? Ты выдал нас? Предатель!

— Я не назвал имен! — отчаянно выкрикивал Ростовцев, — но он все знает! Вот копия письма, которое я вчера отнес ему. Остановитесь, господа!

Оболенский бросился на Ростовцева, тот отступал к дивану, споткнулся, упал на него. Рылеев, бледный, сосредоточенный, разорвал конверт. Письмо было короткое, на одном листке, но он пытался прочесть его так быстро, что ни понимал ни слова. Он только понял, что фамилий нет. Его фамильи нет. Ни одной. Оболенский навалился на Ростовцева, начал его душить. От поручика резко пахло потом. Испуганный зверек. Он, видно, не переоделся со вчерашнего.

— Евгений, Евгений, успокойся, — кричал Рылеев с письмом в руке, — он никого не назвал! Оставь его, Евгений!

— Николай Па–павлович — б-благороднейший человек, — выкрикивал Ростовцев, — я, как офицер, обязан был его п-предупредить. У меня есть честь! А теперь убейте меня!

— И убью! — ревел Оболенский. Рылеев буквально за шиворот оттащил его от дивана. Ростовцев лежал, свесив ноги в высоких сапогах, такой же бледный, как был, страшно вытаращив глаза.

— Постойте, поручик, — стараясь сохранять спокойствие, говорил Рылеев, — что же вы сказали Великому князю в личной беседе? Что он знает, говорите?

— Я сказал, что против него го–готовится… вы–выступление. Что оно будет… завтра. Что вы…погубите Россию! Это все!

— Иуда, предатель, сколько ты получил за измену? — не останавливался Оболенский. Он ощупывал карманы Ростовцева, который лежал, раскинув руки, не сопротивляясь, — Где твои тридцать серебреников? — он наконец вытащил горсть мелочи и несколько конфект и в сердцах швырнул их на пол. — Паскуда!

— Евгений, — умолял его Рылеев, — успокойся. Он не виновен в том, что его образ мыслей иной, нежели у нас. Он не был связан с нами никакими клятвами. Отпусти его!

— Отпустить? Да его убить мало! Я убью его!

Рылеев сложил письмо Ростовцева вчетверо и засунул к себе в карман.

— Поздно!

13 ДЕКАБРЯ 1825 ГОДА, ВОСКРЕСЕНЬЕ, ДЕНЬ, АНИЧКОВ ДВОРЕЦ, С. — ПЕТЕРБУРГ

Николай заехал в Аничков к детям. Ему надо было вырваться из сгустившейся атмосферы Зимнего, где то ли топили жарко, то ли воздух весь выдышали, а взамен напустили какую–то густую отраву. На половине жены на него вихрем налетела Мэри, повисла у него на ноге и потребовала катать ее по комнате. Мэри он никогда не мог отказать. С нею было легко, она весь день крутилась как волчок, но зато вечером ее совсем не нужно было укладывать — набегавшись за день, ребенок засыпал, лишь коснувшись головою подушки. Вот старший, Сашка, был другой — боязливый, замедленный. Это беспокоило. Николай бы предпочел, чтобы Мэри, а не Сашка была мальчиком — со всеми вытекающими из этого последствиями. Сашка теперь будет наследник. Надо с ним заниматься, учить, чтобы не бросили его потом нежданно–негаданно в эту неразбериху. Николай подумал, что, наверное, никогда не простит ни Константину, ни покойному брату суматохи этих дней. Похромав вокруг зала с хохочущей Мэри, которая, обвив его штанину ногами и руками, держалась крепко, как обезьянка на дереве, Николай вдруг понял, что к нему вернулась острота соображения.

Даже если этот поручик и сумасшедший (очень смахивает, в самом деле, и так молод), судя по всему, заговор есть, и нешуточный. Даже если не считать донесения Дибича о тайных обществах, одних только намеков Милорадовича достаточно, чтобы понять: в гвардии все пронизано недовольством. Присяга Константину для них — только предлог, чтобы сбросить его и захватить власть в стране. Значит, первая задача: сделать так, чтобы вторая присяга прошла спокойно. Надобно пораньше начать, чтобы упредить их планы. Пускай господа сенаторы раз в жизни поднимутся в 5 утра! Второе — непременно явиться сегодня на заседание Государственного совета с Мишелем как с живым свидетелем и вестником братней воли. Это придаст уверенности. К вечеру он должен вернуться. Значит, заседание назначить не ранее восьми. Далее — на завтра вызвать Серафима… или нет, не откладывая, поговорить с митрополитом еще сегодня.

Мэри, услышав в соседней комнате звонкий голос сестры, без малейшего сожаления отцепилась от отца и убежала. Николай постоял в дверях, глядя на девочек. «Боже мой, они совсем не говорят по–русски. Шарлотта все время с ними, все понятно. А у меня уже нет времени — и не будет. Взять русскую няню, учителя, в конце концов». Сашка сидел один в своей комнате, в своей любимой гусарской курточке, сосредоточенно раскрашивая акварелью какую–то большую литографию с батальной сценой. Увидев отца, мальчик встал и хмуро поклонился.

— Привет, Сашка! — сказал Николай по–русски. — Что это ты рисуешь?

— Битва Александра Македонского при Гранике, — отвечал ребенок по–французски, — вы не смотрите, я еще только начал.

Николай поморщился.

— Я тебе по–русски говорю, и ты мне по–русски отвечай!

Мальчик еще более помрачнел.

— Хорошо, папенька.

Николай вздохнул и осторожно опустился на детский стульчик.

— Сашка, — он притянул ребенка к себе, убрал с его лица длинные льняные волосы и посадил к себе на колено, — видишь ли, Сашка… Я завтра буду императором, а ты цесаревичем. Знаешь ли ты, что это значит?

— Нет, папенька, — отвечал Сашка, отвернувшись.

— Это значит, что мы с тобой уже не будем играть в игрушки. У нас с тобой теперь будет новая работа, самая трудная работа на свете, и мы будем стараться делать ее хорошо. Ты будешь мне помогать, ты уже большой. Тебе придется много учиться. Ты готов?

Сашка не отвечал. Он плакал.

13 ДЕКАБРЯ 1825 ГОДА, ВОСКРЕСЕНЬЕ, ДЕНЬ, МОЙКА 72, С. — ПЕТЕРБУРГ

Если еще ранее и были сомнения, то теперь их не оставалось. Правительство все знает, значит, надо выступать немедля. В том, что оно все знает, сошлись все. Не может быть, чтобы Ростовцев в личной беседе с Великим князем не сказал ему большего…

— Лучше быть взятыми на площади, нежели на постели, — подытожил Николай Бестужев, — пусть лучше узнают, за что мы погибаем, нежели будут удивляться, когда мы тайком исчезнем из общества. Главное, что никто не будет знать, где и за что мы пропали!

— Да и подлецы мы будем, ежели после всех клятв наших не воспользуемся случаем, — соглашался Пущин.

«Вот эти двое — люди дела, а не слова, — думал Кондратий Федорович. — Ах, если бы таких было поболее среди нас!»

И действительно, людей было много — они уже не помещались в скромной рылеевской гостиной. Кивера, шпаги, эполеты. А на поверку — одни крикуны.

— Надо разбить кабаки! — самозабвенно кричал Якубович. — Чернь должна опьяняться! — сам он уже, судя по всему, успел опьяниться. Глаза его были красные, мутные. — А там, взять в ближайшей церкви хоругви и с иконами, с пением — на площадь! Только так!

— Ни в коем случае, — махал руками Рылеев. — Никакой черни! Никаких кабаков! Народ должен видеть, что мы свято исполняем закон. Поэтому–то и собираемся перед Сенатом и действуем от его имени!

— Ежели мы не выступим, нас возьмут по одному, — тихо говорил Николай Бестужев брату Александру, — это сейчас Николаю Павловичу некогда было допрашивать этого иуду. После присяги, если все сойдет благополучно, начнутся аресты. И тогда — тю–тю, — он красноречиво провел пальцем вокруг шеи.

Братьев Бестужевых в комнате было трое. Самый младший из них, Миша, был штабс–капитаном Московского полка. Он точно обещал привести свою роту. Сейчас каждый человек был на счету. Буквально только что от полковника Финляндского полка Мюллера пришел ответ. Мюллер ясно давал понять, что не намерен, как он выразился «служить игрушкой других в таком деле, где голова нетвердо держится на плечах». Это было досадно, но выхода не было. Надо было собирать те силы, на которые можно было рассчитывать. Трубецкой как–то очень спокойно заметил, что ежели все будет идти правильно, так и одного полка достаточно. Рылеев успокоился — самое меньшее, утром на площади будет два–три полка. Николай Бестужев отвечал за Гвардейский морской экипаж. Были надежные роты в Измайловском и Лейб–гренадерском полках. Были спокойные люди — Розен и Сутгоф, которым можно было поверить на слово. А вот что будет делать Якубович, который вместе с лейтенантом Арбузовым взялся силами Гвардейского экипажа захватить Зимний дворец и арестовать царскую семью, было неясно. Ему советовали раздобыть план дворца, а он только смеялся в ответ: «Николай не иголка — не уйдет, не спрячется!». Рылеев уже советовался с капитаном Торсоном: а что если взять надежный фрегат, погрузить в него царскую фамилию — и за границу! Идею тут же отбросили за отсутствием в данный момент навигации, снова спорили и выкрикивали лозунги до хрипоты. «Умрем, ах, как славно мы умрем!» — восклицал, заразившийся общим настроением восторженный Саша Одоевский.

Рылеев думал совсем о другом: вопрос о царской семье продолжал оставаться нерешенным — на то, что Якубович и Арбузов самостоятельно арестуют или убьют нового царя во дворце, особой надежды не было. Более того, Кондратий Федорович все уверенней приходил к выводу, что, останься в живых Николай Романов, междоусобная война неизбежна, а там и хуже — пойдут Лжедмитрии, смута, пугачевщина!

На этот вопрос был только один ответ: его друг Петр Каховский, которого он принял в Общество год назад. С тех пор Каховский преследовал его предложениями убить царя. Александра не стало — но Каховский, который сперва настроился сложить свою буйную голову в Греции, ждал своего часа — сейчас он снова намеревался стать цареубийцей, на этот раз уже истребив Николая. Бедный Каховский! Он болтался в Петербурге без службы, без денег, был озлоблен до крайности, был должен всем знакомым, больше всего Кондратию Федоровичу, и весь пыл своего озлобления переносил на царскую власть. Он до хрипоты обличал всем известные недостатки российской жизни, от судов, мостов и дорог и до погоды, а решение всех проблем видел в одном: уничтожить самодержавие. Как–то раз посреди вот такой пылкой речи рассудительный Иван Пущин сказал ему: «Петенька, друг, в том, о чем ты говоришь, ничего не изменится. Я сам нарочно вышел из армии, чтобы сделать благородное дело — улучшить наше судопроизводство. И что же? Все воруют, все врут. Мы можем дать России республику, но вряд ли сможем сделать ее Европою…» Рылеев соглашался с Иван Ивановичем — и не соглашался. Да, Родине нужна конституция, свобода, представительское правление. Более того, за это можно было легко жертвовать жизнью. Но вот сможет ли человек русский на свободе жить так, как живет англичанин, он не знал. Все люди одинаковы, надеялся Рылеев, а потом спрашивал себя: а одинаковы ли?

Впрочем, задача ясна: России надо дать республику, а для сего нужна жертва. Время теоретических споров кончилось. Кондратий Рылеев, гуманист и поэт, отведя Петра в угол, говорил ему такие слова, от которых он сам бы содрогнулся еще месяц назад. Больные желтые глаза Каховского не смотрели на него прямо — они без остановки бегали по его глазам: туда–сюда, туда–сюда. Задыхаясь от волнения, Рылеев произнес: «Петр, любезный друг, ты сир на этом свете, я знаю твое самоотвержение, ты в этом деле можешь быть полезнее, чем на площади: истреби царя!»

Способ был прост. Завтра поутру, еще до начала возмущения, Каховский переодевается в офицерский мундир, идет во дворец и убивает Николая выстрелом в упор. Если это не удается, надо ждать момента, когда царь выедет на площадь к войскам и застрелить его там. Каховский просиял. Рылеев в первый раз видел его таким счастливым. Способ был гениальный: Каховский убьет Николая и застрелится. Концы в воду, таким образом, на Обществе не остается позорного пятна цареубийства, а страшное преступление ложится на совесть террориста–одиночки.

При этом разговоре присутствовали Пущин, Оболенский и Александр Бестужев. Все трое молча, по очереди, обняли Каховского. Жребий был брошен.

13 ДЕКАБРЯ 1825 ГОДА, ВОСКРЕСЕНЬЕ, ВЕЧЕР, МОЙКА 72, С. — ПЕТЕРБУРГ

Господа в последние дни совсем замучили Федора. Что грязи было от них, что шуму! Раньше хоть ввечеру расходились, а тут ночь на дворе, а они все сидят, все гудят. Матрена сказала, что она тоже человек, да и ушла ночевать к куме! Поэтому с посудой Федору вечером помогал двадцатилетний племянник Серега, который служил прямо в городе, в лейб–гвардии Финляндском полку, и навещал его по воскресеньям. Как ни рад был Федор видеть у себя на кухне своего, батовского паренька, сегодня ему было не до разговоров — так он устал. Впрочем, как не покормить солдатика, у которого, кроме него, в городе нет никого родни? Да и Серега, сын младшего брата Тольки, был такой человек, с которым не то что поговорить, а и помолчать приятно. Добрый парень, уважительный. Вместе с Серегой они быстро прибрали на кухне, чан помоев вынесли, сели повечерять остатками господского ужина, да и откупорили штоф. Господа за стеною продолжали шуметь.

— Удивляюсь я на барыню, на Наталью Михайловну, — говорил Федор, с наслаждением закусывая квашеной капустой, — в доме с ранья светопреставление такое, прости господи, а она закроется у себя в комнате и ничего. Моя бы мне бы уже накостыляла!

— Уважает, стало быть, занятия, — поддакнул Серега. — Я тарелки носил, послушал в дверях–то: все шумят, все шумят. Делать им нечего!

— А это не тебе судить, — строго, по праву взрослого седого родственника сказал Федор, — ты нашего барина плохо знаешь. Из голого ума человек! Мне вчерась говорит: Федор! Я хочу чтобы всем вам, народу, то есть, жилось хорошо. Чтобы земля у всех была, чтобы с земли кормиться. Я говорю: батюшка Кондратий Федорович! Да за таким барином можно жить, как у Христа за пазухой. А он мне и говорит: а не надо жить за барином. Жить каждый человек должен на свободе. Сам чтоб себе хозяин!

Сереге стало не по себе. Он, что в деревне, что на службе чувствовал себя хорошо по одной простой причине: за него всегда все решали. Слова «сам себе хозяин» пугали его. Он знал, как тяжело жить в деревне. Как добыть леса на ремонт избы? Как прокормить семью и скотину? Как сделать, чтобы не обманули закупщики? Но в Батово на это есть приказчик, а над приказчиком — барин. Это как в армии — чем ниже чин, тем меньше тревоги. Исполнил приказ, молодец — рад стараться! Дядя Федор к идее свободы относился совсем по–другому. — Да мне бы только земли, — мечтал он, — это ж столько делов можно провернуть. Вот живем мы в Петербурге — все в лавках у нас втридорога. Огурцы соленые, дрянь такую — не укупишь. А что там этого огурца в бочке засолить — оно же не стоит ничего, тьфу! Это же сколько можно выручить с одной бочки!

— Да ты–то, конечно, хозяин, дядь Федь, — соглашался Серега, — уж ты бы в деревне себя–то показал! А ты у барина не просился обратно в Батово?

Федор помрачнел и налил себе еще. Как он устал за последнюю неделю — от дыма, от пепла на всех коврах и диванах, от грязных тарелок и бокалов. Да ходить только двери открывать во всякое время дня и ночи — и на то силы уходят!

— Просился… Потом, говорит, скажем летом, так беспременно в Батово. А пока я, говорит, без тебя, Федор, как без рук. Да оно так и есть. Барыня наша, прости господи, не хозяйка вовсе. Не входят они ни во что. Одни переживания! А ежели не входить, так ни корову утром не подоят, ни обеда не сварят, ни в лавочке не скупятся. Так что, вишь, весь дом на мне, вот как…

Серега молчал. Он точно знал одно: как ни тяжело убирать каждый день за двумя десятками пьющих и курящих господ, как ни хлопотно по ночам бегать со свечой отпирать парадное, а по утрам следить, чтобы Матрена обиходила корову — все это не может сравниться с тяжестью деревенской жизни. Сыт, одет, баба под боком — в том, что оторванный от своей жены дядя Федя подживает с краснощекой Мотрей, Серега ни секунды не сомневался

— Да я тебе, дядь Федь, что скажу, — горячо доказывал Серега, — да ну его, Батово! Повезло тебе, живешь сыто, чисто, и за то надо Бога молить. Петербург вокруг, барин у тебя добрый — чего ж тебе еще надо? А че Батово? Грязь одна, тараканы с голоду дохнут и вообще необразованность!

Федор, который всегда быстро хмелел, сидел, понурившись, качая головой.

— Да не доведет–то нас до добра, Серега, образованность, ох, чует мое сердце, не доведет!

13 ДЕКАБРЯ 1825 ГОДА, ВОСКРЕСЕНЬЕ, ВЕЧЕР, ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ, С. — ПЕТЕРБУРГ

Мишель так и не приехал. В том можно было видеть перст судьбы. Не приехал он в восемь вечера, когда собрался Государственный совет, не приехал он и в одиннадцать. В это время Николай, надеясь отвлечь нервных членов правительства, приказал подать им ужин. Важные старики, многие еще в екатерининских парадных мундирах, лентах и звездах, повеселели, задвигались, заговорили. Самое страшное, думал Николай, что в городе не могут не знать, что совет собран. Что думают люди о причинах, по которым заседание продолжается столько часов?

Приближалась полночь. Николай был совершенно один в своем кабинете, жена с матушкой сидели в комнатах императрицы. Мишеля не было — его ждал адъютант на Нарвской заставе с приказанием лететь во дворец прямо с дороги. Ну что ж, одному, так одному. Николай встал, взял со стола необходимые бумаги, поправил на груди голубую ленту, одернул мундир — и пошел по анфиладе темных, угнетающих своим величием зал в покои Государственного совета. Шаги его сапог по паркету были слышны на весь дворец. Он пытался спросить себя, о чем он сейчас думает — ведь хочется остановить свои мысли в самую напряженную минуту жизни, но внутри было пусто и холодно. Ему хотелось лишь дойти до залы совета и сделать то, что требовалось от него.

Господа советники сидели за длинным столом, который отражался в огромном зеркале на стене. Неотвратимо приближался новый день. Их было много, человек тридцать. Стояла мертвая тишина. Николай подошел к пустому месту во главе стола, положил папку с бумагами и обвел взглядом собравшихся. Он уже готов был говорить, но в этот момент часы начали бить полночь. Он стоял и ждал, когда станет тихо, а часы били бесконечно.

— Господа, — наконец, произнес он и замолчал. Было так тихо, что слышалось гудение зимнего ветра за окнами и потрескивание дворцовых печей. — Господа, я выполняю волю моего брата Константина Павловича.

И тут раздался шум отодвигаемых кресел. Все встали. Они стояли, пока он читал манифест, два письма Константина и завещание покойного императора. Потом все начали кланяться, и только адмирал Мордвинов, прежде всех и ниже всех поклонившийся, почему–то выделился из всех этих подобострастно улыбающихся людей в пудреных париках и звездах. «А может быть, и он, — мелькнула мысль, — и он с заговорщиками? Надо выяснить безотлагательно». А впрочем, сейчас ему казалось, что все заговорщики, кроме разве что Мишеля. Как же не хватало Мишеля!

Члены совета откланялись и разошлись. Заседание не заняло и пятнадцати минут. Все было кончено.

Они с Шарлоттой проводили Марию Федоровну в ее покои. Их уже шепотом поздравляли комнатные люди, весь этот сброд, который ездил за старухой по ее резиденциям, из Царского Села в Павловск, из Павловска в Петербург. Каждый считал своим долгом повторять на все лады: «Ваше величество, Ваше величество». Мария Федоровна подавленно молчала. Казалось, она спала на ходу. Кажется, она первая из домашних назвала Шарлотту Александрой Федоровной. Это было похоже на свадьбу: они менялись, жизнь менялась на глазах, вплоть до имен, до обращений друг к другу.

Глубокой ночью по пустому городу вернулись в Аничков. Шарлотта плакала в карете. Плакала она и дома, когда, уже переодевшись ко сну, сидела за туалетным столиком у себя в кабинете. Она снимала серьги и кольца, причесывалась, а слезы все текли по ее щекам. Николай встал на колени рядом с ее столиком.

— Давай молиться, — сказал он, — помолимся вместе.

Она кивала, прижимая к лицу платок.

— Неизвестно, что ожидает нас, — говорил Николай, отводя платок и заглядывая ей в глаза, — мы можем не пережить завтрашнего дня…

Шарлотта снова закрыла лицо платком и снова кивала.

— Ангел мой! Я хотел бы скрыть это от тебя, но это было бы неправильно. Ты должна знать все.

— Я знаю, я знаю! — говорила Шарлотта.

— Ты жена моя. Я прошу тебя быть мужественной, и если придется умереть, умереть с честью

— Я буду с тобой! Я люблю тебя.

— И я люблю тебя, мой друг. Давай молиться!

— Да, мы будем молиться, — повторяла Шарлотта. — мы будем молиться!

Было два часа ночи.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ДЕНЬ МУЧЕНИКОВ ФИРСА, ЛЕВКИЯ, КАЛЛИНИКА, ФИЛИМОНА, АПОЛЛОНИЯ, АРИАНА, ФЕОТИХА

14 ДЕКАБРЯ 1825 ГОДА, САНКТ-ПЕТЕРБУРГ

Те, которые замышляют у нас невозможные перевороты, или молоды и не знают нашего народа, или уж люди жестокосердные, коим чужая головушка полушка, да и своя шейка копейка»

А. С. Пушкин

НИКОЛАЙ ПАВЛОВИЧ РОМАНОВ, 5 ЧАСОВ УТРА

Бреясь, велел цирюльнику оставить усы. Удивительное дело — несмотря на то что ночью не получилось спать вообще (Николай из Аничкова, оставив там жену, уехал обратно в Зимний), он чувствовал невероятную бодрость, все звуки казались резкими, все предметы яркими и четкими. Немного ныл желудок, поэтому он заставил себя сжевать половинку английского овсяного печенья и выпил несколько глотков чаю. Он предполагал, что день будет непростой, но тут главное — спокойствие и твердость. Пора уже показать, на что ты способен.

Шарлотта сказала ночью, что все будет хорошо, что он умеет командовать людьми. Тут все дело в голосе и в глазах, а впрочем, нет — дело в том, насколько ты уверен в себе. Люди чувствуют, когда внутри у тебя есть стержень, и тогда они будут повиноваться. А то, что у каждого внутри — это как мышца, которая закаляется от движения физического, только данное упражнение есть усилие нравственное.

Во время утреннего туалета зашел Бенкендорф, прервав отрывочные мысли и сразу успокоив. За какие–то несколько часов, что они не виделись, в замечательном службисте (шутка ли — столько лет гвардии генерал!) произошла удивительная перемена. Николай еще ничего не сделал, что превратило бы его в царя, но для Бенкендорфа он уже был им, и был несомненно! У генерала изменилось лицо, изменились глаза, изменилась манера кланяться. При этом он не унижался и не заискивал: он общался с царем так, как, в его представлении, было должно. Николай был сейчас благодарен за эту неожиданную поддержку. К тому же Александр Христофорович был пунктуален, как истинный немец; Николай уже понял, что рядом с ним наконец–то (после Милорадовича) человек дела. Все поручения, отданные вчера, были исполнены — Сенат вот–вот соберется, генералитет в соседней зале, почти все уже приехали, а потом начальники отправятся по полкам, приводить людей к присяге, так что к одиннадцати, когда назначен молебен, должны уже и управиться. Касательно заговорщиков Бенкендорф не испытывал особенных опасений.

— Серьезных имен среди них почти нет, Ваше величество — никому не известные молодые прапорщики. Вряд ли преданные войска последуют за кучкой безумцев, хотя, — помятое будничное лицо Бенкендорфа несколько оживилось, — можно было бы нескольких и арестовать.

Николай отвел от лица руку цирюльника.

— Не годится начинать царствование с арестов.

— Согласен, Ваше величество, и сие было бы столь же неправильно, сколь и рискованно, — поклонился генерал.

— Так, значит, и быть по сему, — цирюльник уже снял с него пелерину, Николай встал, выпрямился, не глядя сунул руки в поданный ему парадный измайловский мундир с генеральскими эполетами, — пойдем, Бенкендорф, — камердинер быстро застегнул на нем пуговицы, Николай повел плечами, одернул мундир и доверительно посмотрел на генерала.

— Ну что ж, может быть, к вечеру этого дня нас с тобой уже не будет в живых, но, во всяком случае, мы исполним свой долг!

Бенкендорф с поклоном посторонился, пропустил царя вперед и вышел вслед за ним к генералам, которые с грохотом, бренча шпорами и шпагами, поднялись со стульев. Последние слова молодого императора его удивили — он был твердо уверен в том, что ничего не произойдет.

АЛЕКСАНДР ХРИСТОФОРОВИЧ БЕНКЕНДОРФ, 6 ЧАСОВ УТРА

По пути в казармы кавалергардов Бенкендорф отметил, что весь город уже на ногах. У здания Генерального штаба в этот серый предрассветный час стояло непривычное количество карет. День обещал быть теплым и ветреным. Он выглянул из кареты: мелькали темные окна, телеги с мукой, разгружавшиеся у булочных, тепло закутанные охтенские бабы–молочницы со своими кувшинами. Пестрели вывески, ночные фонари еще теплились. Легкий снежок таял на блестящей от грязи мостовой. И все это — свое, серое, уютное, как старая теплая шинель, внушало особенное спокойствие и уверенность в том, что жизнь никогда не может перемениться.

У кавалергардов Бенкендорфу вообще показалось, что все утренние волнения были напрасны. Будничный запах лошадей, навоза, кожи, сырого песка, дерева и еще чего–то особенного, чем всегда пахнет на конюшне, радовал душу. Полк в пешем строю, позевывая, переговариваясь, уже стоял на песке манежа. Все было сработано четко, вовремя, уже и батюшка, бледный и встрепанный с утра, брезгливо подбирая сутану, ходил по песку. Молодые лица кавалергардов были заспанны и легкомысленны. Увидев генерала в полной парадной форме, строй подтянулся, принял должный вид. Стало тихо, но начали кормить лошадей, из стойл высовывались любопытные морды, слаженно поворачиваясь с радостным ржанием в сторону старика–конюха с ведром овса. Эти утренние звуки отвлекли внимание солдат, головы в строю тоже стали поворачиваться, в то время как уже под крышей манежа гулко начали звучать слова присяги, сопровождаемые ржанием. Несколько молодых офицеров стояли в несколько вольных позах, но Бенкендорф сделал строгое лицо из–за плеча полкового командира, и лица снова приняли должное выражение. «Спокойно», — с облегчением подумал он. Именно обычная рассеянность кавалергардов убедила его в этом. Подошел адъютант — в конной гвардии тоже было спокойно. Бенкендорф поехал дальше по казармам.

НИКОЛАЙ ПАВЛОВИЧ РОМАНОВ, 7 ЧАСОВ УТРА

Сенат и Синод присягнули незамедлительно и скоро. И по мере того как подъезжали вестовые с этими донесениями, менялось настроение генералов в приемной Зимнего дворца. Поначалу Николай видел недовольство на лицах. Они до последнего надеялись на приезд Константина, которого многие из них хорошо знали по военным походам, и готовы были напомнить ему о своих заслугах. Молодой Великий князь в роли императора никаким образом не входил в их планы. Но его воцарение на глазах становилось реальностью. Они присматривались к нему, прикидывая, как теперь изменится игра. Милорадовича сместят, Воинова сместят, Бистрома сместят. Останется ли Дибич? Какие перестановки случатся в совете? С этими мыслями они поздравляли и кланялись. Наконец, царь, зачитав манифест и отречение Константина, распустил собрание, напомнив, что молебен во дворцовой церкви назначен на 11 утра. До этого присяга должна была завершиться. «Если Ростовцев говорит правду, присяга явится для них сигналом к выступлению», — думал Николай. Тем не менее ему казалось, что, если все пройдет как можно быстрее, беспорядков удастся избежать. При этом он с томительным беспокойством почти хотел, чтобы что–то наконец произошло. Руки были холодные, под ложечкой ныло.

«В городе спокойно, Ваше величество», — нагло улыбаясь, доложил Милорадович. Генерал с утра был уже одет к молебну: в парадной белой форме, в голубой андреевской ленте, при всех орденах, которые не помещались на его широкой груди. «Что бы там ни было, а надо показать щенку, кто в городе хозяин, — эта мысль была написана на красном лице генерала, — а дальше хоть трава не расти!» Ему только что донесли, что кирасиры спокойно присягнули, и он преподнес эту новость как свое личное завоевание. Ему в отличие от политика Бенкендорфа трудно было перестроиться: он не видел в Николае императора и до сих пор смотрел на него без должного благоговения. «Говорил я тебе, что тебя не хотят в гвардии? Говорил. Но уж если получилось по–твоему, я, так и быть, уговорю их. Они все у меня в кулаке, и тебе без меня все равно не обойтись». Вышла старая императрица, к руке которой он бросился прикладываться. Мария Федоровна смотрела милостиво, и ей он успел рассказать только что сочиненный им эпизод про присягу кирасир. У него получалось, что кирасиры, коим граф Орлов зачитал отречение Константина и манифест Николая, бросали шапки на воздух и кричали: «Оба молодцы!» Старуха немедленно прослезилась, стащила с руки большой перстень (специально надетый по случаю праздника, как и еще несколько не слишком ценных колец и брошей — на раздачу) и подала Милорадовичу. Тот, крякнув, припал на одно колено, облобызал царский подарок и с трудом напялил его на мясистый мизинец.

Из Аничкова прибыла Шарлотта, теперь уже Александра Федоровна, одетая к молебну. Она была в парадном туалете, затканном серебром по голубому, со своими любимыми розами в волосах, но все это сегодня к ней совершенно не шло. На фоне ослепительно–белых кружев бледность ее маленького осунувшегося лица отдавала синевой. Николай старался на нее не смотреть. Страх, который у него перерабатывался в острое желание физических действий (все внутри дрожало, хотелось на коня, хотелось двигаться) навалился на нее как болезнь. Она еле стояла на ногах. Наконец Милорадович откланялся и уехал, как он объявил, следить за порядком в городе. На самом деле Михаил Андрееевич вовсе не был озабочен порядком. Он сообразил, что до молебна еще полно времени и отправился к актрисе Катеньке Телешовой на Офицерскую улицу.

СЕРГЕЙ ПЕТРОВИЧ ТРУБЕЦКОЙ, 7 УТРА

Как ни странно, Сергей Петрович хорошо спал эту ночь — словно в омут какой провалился. Ни перед одним сражением в жизни своей — а было их немало — не волновался он так, как сейчас. Насколько легче быть солдатом, нежели заговорщиком! У солдата нет этого мучительного выбора — он исполняет долг свой. Смерть его геройская и победа тоже. А здесь — принял решение — и думай потом, прав ты или неправ. Все эти ужасные дни Рылеев с Оболенским давили на него, перекрикивали, переспоривали. Теперь уже некуда было отступать. Надежда на успех была у него только в случае неукоснительного следования плану, который он разрабатывал до поздней ночи. Но с утра все переменилось и план рассыпался как карточный домик.

В семь утра, когда пили кофий с женой, пришли Якубович с Булатовым. Отговорившись делами по поводу присяги, он оставил Каташу за кофейным столиком, а сам бегом, подбирая на лестнице полы длинного шелкового халата, спустился на первый этаж и принял их в пустой парадной зале. Сонный ночной лакей затеплил свечи в лампах и только закончил возиться с камином. Гости ждали уже минут десять, нахохлившись в креслах. Оказывается, мажордом не посчитал возможным отрывать князя от утреннего кофе.

Подполковник Булатов, накануне выразивший желание идти во дворец вместо Арбузова, был бледный молчаливый человек, которого совсем не было заметно на шумных рылеевских посиделках. Трубецкой слыхал, что с полгода потерял он жену и был с тех пор в полнейшей меланхолии. Видно, потому и вызвался на столь опасное дело. Булатов и сейчас молчал, потупившись, а Якубович бесцеремонно раскурил свою вонючую трубку (Сергей Петрович не любил запаха табаку, тем более с утра) и объявил, что планы поменялись.

— Сие все равно что цареубийство, вы понимаете, князь, — кричал Якубович. — Вы полагаете, что Николай не будет сопротивляться при арестовании — еще как будет, он все–таки офицер, беспременно прольется кровь!

— Да, но это и был ваш план, поручик, — обескураженно отвечал Сергей Петрович, — вы же сами…

— Позвольте, позвольте, — Якубович сорвался с кресел и сделал круг по зале, — план был, ваш и именно вы с вашим писакой Рылеевым навязали его нам, верно, подполковник? — Булатов сидел, низко склонив голову, держа на коленях шляпу, и не думал поддерживать своего товарища.

— Да, но ежели дворец не будет взят…

— Дворец нам брать никак невозможно — там женщины, дети… мы же благородные люди, наконец! С Николаем и его придворной сворой я готов встретиться в открытом бою, как мужчина с мужчиной. А так… это все равно что врываться в дом и резать сонных — мы не абреки, князь! C’est tout! Короче, нечего долго рассиживаться! Мы едем в Московский полк! Ждите нас у Сената!

Трубецкой хотел возразить, что в Московском полку должны быть братья Бестужевы, и там помощь Якубовича совсем не нужна, но тот уже опрометью вылетел из дома, рохля Булатов плелся за ним, как за ниточку привязанный.

Как ни странно, Сергей Петрович почувствовал некое облегчение — Якубовича он не уважал совершенно и ждал от него какого–нибудь подвоха. Его точно не следовало посылать во дворец. Диспозицию, впрочем, еще возможно было менять. Трубецкой отправил записочку Оболенскому, предлагая отправить во дворец лейб–гренадер, а сам поднялся наверх, к Каташе. Жена, в широком шелковом домашнем салопе и в утреннем чепце, пила кофий и дочитывала французскую газету, доставленную заграничной почтой.

— Вот, посмотри, Серж, что они о нас пишут, — весело сказала Каташа, обернувшись на его шаги, но в ту же секунду улыбка ушла с ее лица, — что такое?

— Ничего, друг милый, это приходили передать, что мы присягаем не в девять, а в десять. Каждую секунду у них что–нибудь новое, — совершенно спокойно сказал Сергей Петрович. Каташа не сводила с него глаз. — Мне уже подали одеться?

— Все готово, и коляска готова. Чем ты расстроен?

— Абсолютно ничем, мой друг, — смущенно ответил Сергей Петрович, целуя ей руку, — абсолютно ничем. Я еду сей же час. Мне еще надобно к Рылееву.

Он уже неделю говорил жене, что ездит к Рылееву по поводу предполагаемой покупки акций Российско — Американской компании. Каташа, Екатерина Ивановна, в денежные дела обычно не входила, хотя большая часть денег в семье принадлежала ей. Деньги были немалые.

— Опять к Рылееву? — рассмеялась Каташа. — У меня такое чувство, что я с самого Киева тебя не видала — ты там поселился. Я уже скоро начну посылать тебе туда обед. Там по–прежнему кормят одной капустой?

Сергей Петрович промычал нечто неопределенное и пошел одеваться.

МИХАИЛ ПАВЛОВИЧ РОМАНОВ, 8 ЧАСОВ УТРА

Михаил Павлович не спал ночь. Только в воскресенье днем ему пришло письмо от брата — быть в Зимнем в восемь вечера. Это было физически невозможно, но он гнал все равно, понимая, что не успевает. Ночь была ужасна. Потеплело, при подъезде к Петербургу дорогу развезло, экипаж сломался, он пересел в другой, толком не ел — его тошнило от усталости, и только поздно ночью, меняя лошадей между Нарвой и Петербургом, дрожа от холода, выпил стакан горячего чаю. Начиная с восьми вечера пошел отсчет времени, который для него означал только лишь всю необъятность опоздания. Как пройдет присяга, что будет в гвардии? Михаилу Павловичу было два года, когда убили папеньку, но ему об этом дне часто рассказывал Константин. Ведь это при нем заговорщики, не стесняясь, хвастались убийством: «Эх, и славная была каша!»

«Нынче другие времена — не посмеют уже, — легкомысленно успокаивал себя Мишель. — Да, но Нику не любят в гвардии — канальство!» Великих князей в армии не любили — обоих. Они пытались ревностью к фрунту снискать себе авторитет, которого у них не было, поскольку они оба не воевали. «Да был бы я хотя двумя годами старше!» — всегда жаловался ему Ника. Ах, как не повезло! Мишель постоянно смотрел на часы, и только когда въехали в город, услышал, что уже колокола бьют к заутрене, и поздно о чем–то беспокоиться. Он собирался отправиться к себе домой и хотя бы умыться с дороги, но на Нарвской заставе его дожидался тоже одуревший от бессонной ночи адъютант Николая Павловича Васька Перовский. Ну что ж, в Зимний, так в Зимний…

В городе была отвратительная грязь и слякоть, забрызганная по самую крышу дорожная карета медленно волоклась через Театральную площадь, Поцелуев мост и потом ко дворцу — по Большой Морской. Мишель припал к окну. «Тихо, смотрите как тихо!» — повторял он. — «Понедельник, Ваше высочество», — пожав плечами, отвечал Васька. О господи, никто ничего не понимает!

Во дворце он бросился к Нике, но переговорить не смогли — их окружали генералы, потом приехали представляться чиновники, толпилась свита. Мишелю удалось забежать в свои покои, сбросить дорожное платье и натянуть свежий мундир. Вместо умывания он успел бросить в лицо горсть холодной воды. «Вот видишь, все идет благополучно», — на ходу успел сказать ему брат. Мишелю было нехорошо: он был раздражен и мысли были самые неприятные. Братец Ника — Самодержец Всероссийский. Смешно! А с другой стороны, что ему было делать? И действительно, что? Мишель отправился к матери, провел с ней минут пять и опять побежал к брату — им все–таки надо было поговорить. Он шел по коридору из ее покоев, когда под окнами раздался барабанный бой — возвращались, видимо с присяги, знамена Семеновского полка. «Слава богу!» — подумал Мишель. Ника, улыбаясь, шел к нему навстречу, что–то говоря — неслышно из–за барабанов — и показывая рукой в сторону окна. Мол, видишь, как хорошо, Семеновский присягнул…

— Государь, — в первый раз обратился так к Николаю Мишель, — все пока хорошо, но день еще не кончился.

КОНДРАТИЙ ФЕДОРОВИЧ РЫЛЕЕВ, 8 ЧАСОВ УТРА

Кондратий Федорович собирался, как на казнь. Он надел все новое, чистое, белую рубаху. Накануне была мысль выйти на площадь в русском платье, с сумой через плечо, наподобие ополченца, да и встать в ряды солдат. Ведь нелепо — во фраке, в шубе! Бестужев Николай отговорил. Он бережно свернул в трубку и положил в карман свою копию манифеста. Да, пойти в Сенат и потребовать созыва всенародного вече: Романовы не умеют быть отцами отечества, значит, народ должен сам решать судьбу свою. Горло совершенно не болело, и Рылеев был готов произнесть речь свою горячо, проникновенно. Главное, чтобы вышли солдаты. Оболенскому накануне пришла счастливая мысль: говорить всем, что Великий князь Михаил Павлович, которого вчера напрасно ждали во дворце, захвачен Николаем, закован в железы и сидит, скажем, в Дерпте. При этом ехал он в Варшаву на выручку к брату своему, законному государю, а цесаревича не пускает в Петербург варшавский гарнизон!

— На столь романтическую версию они клюнут! — говорил Евгений. Оболенский не подозревал, что его шеф, генерал Бистром, прекрасно знал о готовящемся возмущении, но пальцем не шевельнул, чтобы предупредить оное. «Пущай шумят, — решил старый пес Бистром, который думал примерно в том же направлении, что и Милорадович, — не посадят на престол Константина, так хоть покажут молокососу почем фунт лиха. Пущай обделается, впредь смирнее будет!»

Кондратию никогда в жизни не пришла бы столь циническая мысль. Рано утром он принялся приводить в порядок свои бумаги, две незаконченные поэмы вместе с самыми ценными стихами положил особо, в портфельчик, чтобы были в одном месте в случае чего. Письма от Пушкина, которые хранил он особенно бережно, так не хотелось сжигать! Но в случае неудачи, бедный поэт будет скомпрометирован подобной перепискою. Помедлив, Кондратий положил письма в тот же портфель, потом уронил голову на руки, чтобы отдохнуть минут пять, и заснул за столом так крепко, что проспал бы выход из дома, если бы не Федор. Тот сварил ему кофию.

— Спасибо, Федя, дружок, — Рылеев был растроган. Господи, как же тяжко было прощаться даже с Федором, с прошлой жизнью. Кондратий Федорович принял решение не будить Наташу. Ненадолго зашел Пущин, потом Каховский. Все оставалось в силе. Петр протолкнется к царю перед молебном и сделает свое дело. У него было с собой два пистолета и кинжал.

— Прощай, друг! — хрипло выкрикнул Петя и убежал. Как же сжалось сердце!

Он допивал кофий, когда пришел Николай Бестужев. Николай Александрович направлялся в Морской экипаж, а Кондратий Федорович планировал подъехать в казармы конной гвардии. Им было по пути, и они собирались ехать вместе. Бестужев был молчалив и сосредоточен.

— Ну что, может быть, мы все–таки будем успешны? — улыбнулся Рылеев, накинул шубу, надел цилиндр, и они тихо направились к выходу.

— Не пущу! — в дверях, раскинув руки, стояла Наташа.

Кондратий Федорович был в совершеннейшем неведении о том, что она знала, что думала, последние дни, даже недели, он прожил как в чаду, не замечая ее. Он смотрел на нее с удивлением. Его чопорная Натали, которая в домашнем платье не выходила даже к подругам, сейчас, при постороннем мужчине, стояла посреди передней в каком–то наспех накинутом салопе, с распущенными нечесанными волосами. С плеча у нее свисала шаль.

— Не пущу, ты никуда не уйдешь! — Кондратий остолбенел, он не находил слов. Бестужев стоял, потупив глаза, мрачный, сконфуженный.

— А вы? — Взгляд ее глубоко посаженных черных глаз устремился на гостя. — Куда вы уводите моего мужа? Оставьте его мне, оставьте!

— О господи, Натанинька, душенька, — Кондратий неловко, он был в тяжелой шубе, обнял ее, — что ж ты вздумала такое? Мы с Николаем Александровичем должны уйти по делам компании, а к чаю вернемся, правда Николай?

Бестужев промычал что–то неразборчивое.

— Вы лжете мне, лжете! — кричала Наташа, водя безумными глазами по их потерянным лицам. — Коня! Я вижу, что это ложь! Николай Александрович, оставьте мне его, не уводите, он погибнет! — она начала громко рыдать.

— Настя! Настинька! — вдруг выкрикнула она. — Беги сюда скорее, проси отца за меня и за себя!

Маленькая девочка в белом коротком платье, из–под которого выглядывали кружевные панталончики, быстро, как мяч, бросилась в ноги Рылееву и закричала таким тонким голосом, что зазвенело в ушах.

— Папенька, не уходите, папенька, не уходите, — закатывалась Настя, вцепившись в его шубу. Кондратий Федорович наклонился к ней, отпустил Наташу, но в этот момент она закрыла глаза и начала съезжать на пол вдоль двери. Настя с воплем отшатнулась, подбежала перепуганная няня и подхватила девочку на руки. Кондратий поднял Наташу с пола, посадил ее на кожаный диван у дверей и выбежал, не оглядываясь. За ним, тяжело всхлипывая, шел Бестужев.

МИХАИЛ ПАВЛОВИЧ РОМАНОВ, 9 ЧАСОВ УТРА

Слава богу, узнав о приезде Михаила Павловича в Петербург кто–то догадался прислать ему в Зимний дворец легкие сани! Если бы пришлось еще раз сесть в дорожную карету, Мишеля бы просто стошнило. А ехать надо было: когда они беседовали с братом, прискакал вестовой — по случаю какого–то беспорядка в казармах конной артиллерии. Шефом артиллерии был Мишель, он был в соответствующем мундире, стало быть, разбираться следовало ему. Судя по всему, был сущий вздор: солдаты кричали, что Михаил с Константином арестованы и требовали или Константина или его — подтвердить обратное. Когда Мишель выходил из дворца, он столкнулся с графом Милорадовичем. Хозяин Петербурга в это утро был настоящим щеголем — напомажен, разодет в пух и прах и смотрел чертом. Ордена не помещались на его мундире, все это бренчало, сверкало и переливалось при ходьбе. На боку у него болталась золотая наградная шпажонка.

«В столице полный порядок, присяга идет отлично, сказывают, не пробиться к церквам», — сообщил Милорадович. К артиллеристам пойти показаться, а потом скоренько назад, на молебен. Мария Федоровна как раз проследовала одеваться. Мишель сел в сани в состоянии какой–то тупости и отправился в артиллерийские казармы к Таврическому дворцу. На улицах уже было полно народу, и почему–то это ободрило Мишеля. «Надо было поесть, — догадался он, — а то так можно и с копыт долой, шутка ли — со вчерашнего ни маковой росинки! Сейчас на минутку к артиллеристам, а там обратно в Зимний, отстоять молебен, обед, горячая ванна — и спать. Какое счастье — спать. И пусть себе бедный Ника царствует на здоровье!» Сани значительно лучше коляски, правда временами с оглушительным визгом полозьев, преодолевали зимнюю городскую грязь и уже поравнялись с оградой Летнего сада. Навстречу двигались разноцветные штандарты кавалергардов — верный признак того, что присяга там уже закончилась. Миновали казармы 2‑го баталиона Преображенского полка — и там было спокойно.

Однако Мишель еще только въехал на припорошенный снегом двор конной артиллерии, как стало видно, что что–то не так. Часового в будке на воротах не было, из казармы раздавались возбужденные голоса, а навстречу Мишелю уже бежал через двор — без шляпы — генерал–майор Сухозанет. На молодом красивом лице белорусского шляхтича была растерянность, он был всклокочен и красен. Как выяснилось, когда началась церемония присяги, какие–то молодые офицеры принялись кричать, что Николай хочет узурпировать власть, и стали требовать Михаила для объяснений. Солдаты также стали кричать, сорвали церемонию, причем многие из них — десятка два — ушли со двора казармы в неизвестном направлении. Сухозанет не смог их остановить, но при этом он успел арестовать наиболее крикливых офицеров. Голос боевого генерала дрожал: видимо, он был потрясен самой мыслью о том, что его могли ослушаться.

— Не беспокойтесь, Иван Онуфриевич, голубчик, — Мишель был коротко знаком с генералом. — Кричат и кричат, предоставьте это мне, — с этими словами, с высоко поднятой головой Мишель величественно вышел из саней. Ему очень хотелось показать взволнованному Сухозанету, что такое Великий князь и шеф всей российской артиллерии и как он сыздетства умеет разговаривать с русским солдатом… За ним, подобрав плащ и шпагу, выскочил на мокрый снег адъютант Вешняков. Солдаты толпились во дворе за бараком и оживленно спорили. Мишель не торопился, он дал заметить себя издали (люди заметались, становясь в строй), и когда он подошел, артиллеристы кое–как привели себя в порядок.

— Здорово, братцы! — гаркнул Мишель. Его узнали. «Сам приехал, рыжий приехал», — послышалось в рядах. — «Здравия желаем, Ваше императорское высочество!» Приветствие было недружным. Люди вертелись и переговаривались в строю.

— Почему не присягаем? — спокойно, но строго спросил Мишель. В ответ он услышал гул голосов. Он остановил глаза на офицере.

— Смирно! Вот ты, отвечай. Кто таков?

— Конной артиллерии лейтенант граф Коновницын, — отвечал молоденький офицер, залившись краской, и торопливо прибавил: «Ваше высочество».

— В чем дело, граф?

— Разрешите доложить, Ваше высочество, нам сказали… сообщили известие, что…

— Да ладно небось, че сопли жевать… — загудели ряды, — что за дело — опять присягать? Нам сказывали, Ваше высочество под арестом… и император Константин… в Питер не пущают… они в железы взяты!

— Солдаты, вас обманули! — крикнул Мишель, перекрывая голоса артиллеристов, — брат мой Константин Павлович отказался от родительского престола собственной волею! Я при том был самолично! Я нынче только прибыл от него из Варшавы!

Голоса затихли. Люди вытягивали шеи, чтоб лучше слышать, что он говорит.

— Солдаты! Брат мой Николай Павлович законно вступил на российский престол, и ваш воинский долг ему немедленно присягнуть! Ура государю императору Николаю Павловичу!

Ответное «ура» прозвучало гораздо лучше. Мишель оглянулся в поисках священника, и он был тут как тут — какой–то совсем несолидный, в обтерханной сутане, с таким же облезлым дьячком, однако и налой, и присяжный лист — все у них было. Мишель покровительственно подозвал священника легким движением руки, дескать, давайте, батюшка, работайте! Мишель заявил, что хочет, чтобы все вверенные ему государем артиллеристы присягнули в его присутствии, затем сдал полк генералу, а сам торжественно отбыл к саням. Он был на редкость доволен собою. «Ничего без меня не сделают, — думал Мишель, — сущие дети. Ну ничего. Во дворец, обед, ванну!»

На полпути его догнал верховой. Офицер задыхался от волнения.

— Ваше императорское… Великий князь! В Московском… явное восстание! Полковник Фредерикс…убит!

ВИЛЬГЕЛЬМ КАРЛОВИЧ КЮХЕЛЬБЕКЕР, 9 ЧАСОВ УТРА

Вильгельм возвращался домой несколько раз — забывая то шляпу, то перчатки, то пистолет. В последний раз, уходя, не забыл посмотреться в зеркало. Бледен? Немного, но се — бледность солдата перед решающим сражением. В большом зеркале в передней отразился он весь — долговязый, встрепанный, в круглых золотых очках, в длинной, до пят, оливковой шинели с бобровым воротником. Вильгельм был счастлив. Наконец–то пришел его час: он покроет себя славой, а там, победа или гибель, непонятно, но долг будет исполнен и в потомстве останется. Долг был священный для русского поэта: выйти на площадь и призвать народ свой к свободе.

Сегодня рано утром отправился он на Мойку, поспешал как мог, но Кондратия Федоровича не застал — тот уехал, как сказывал Федор, в Гвардейский экипаж. Вильгельм вернулся к себе на Исаакиевскую площадь, a в дверях дома столкнулся с другом и товарищем по Обществу Сашей Одоевским, с которым они делили квартиру. Саша возвращался с дворцового дежурства в полной форме, веселый, взбудораженный.

— Выбирай, Вильгельм!

У него в руках было два больших пистолета, в дуле каждого торчал шомпол, завернутый в зеленое сукно. Вильгельм взял один. Пистолет был тяжелый, и он старательно затолкал его в карман. «Пригодится сегодня», — значительно сказал Саша и убежал, как сказал он, дальше по казармам. Вильгельм, вооруженный до зубов, остался дома, не совсем понимая, что ему делать и куда идти.

Он не знал, что должно произойти сегодня, он был в Обществе немногим более двух недель, но в одном не сомневался: сия минута более не повторится, надо привести к Сенату солдат и заставить сенаторов слушать Кондратия Федоровича. А далее — если понадобится драться — Вильгельм готов. Вильгельм, несмотря на то что на его счету числилось с полдюжины дуэлей, вовсе не умел обращаться с оружием, и это сильно смущало его боевой дух. А вдруг с пистолетом что–нибудь случится, говорят, может и пуля выкатиться, что же тогда? Впрочем, рядом будут товарищи, они помогут. Накануне Вильгельм вел себя, как перед дуэлью: велел крепостному человеку Семену, который жил с ним в Петербурге, отправляться к маменьке в имение, ежели что, бумаги свои разобрал, переписку сжег. Стихи сложил в большой конверт и отправил почтой сестре. Ни с кем прощаться не стал — это было бы малодушно. Его внезапно осенило: ну и что, что Рылеева нет дома — значит, одному идти к Сенату!

Вильгельм вышел на улицу. Желтое солнце вставало по–петербургски медленно и неохотно, во дворе под чахлыми деревьями темнел сырой черноватый снег, жирно блестела разъезженная мостовая. Засмотревшись по сторонам, Вильгельм столкнулся со здоровенным булочником в белом фартуке поверх полушубка, который нес перед собой поднос со свежими сайками. Булочник, хмуро выматерившись вполголоса, удержал поднос. Вильгельм шарахнулся от него и больно ударился локтем в стену. «Надо быть бережнее, — подумал он, — не дай бог, выстрелит эта штука в кармане!» Вильгельм остановился, осторожно перевернул пистолет дулом книзу. Потом подумал, повернул его обратно и пошел дальше. Вильгельм шел сражаться за справедливое правление. Он твердо верил, что, если оно настанет, такие люди, как он, будут непременно нужны. Пока — за все свои двадцать шесть лет — он не был никому нужен — где ни брался служить, отовсюду прогоняли, и всегда со скандалом, но не служба ему требовалась, а скорее служение. И он был готов — служить! И главное, стихи, которые он писал во множестве, нигде не печатались. Он не мог понять почему. Пушкин так обидел его когда–то, ответив на вопрос его звонким хохотом. А Саша Одоевский с улыбкой, как он говорил все, сказал ему, что Россия, по своей неразвитости, не готова еще к подобным формам искусства. Пушкин писал легко, паря над строкою, подхватывая любым метром летучие слова. Легко писал и Одоевский, но это был новый, французский более стиль, а русской поэзии, по мнению Вильгельма, был свойствен скорее немецкий, тяжеловесный, но высокий строй. И он продолжал обожать Клопштока, несмотря на то, что Пушкин при этом имени всегда делал вид, что хочет засунуть себе два пальца в рот, и смеялся. И ведь сам написал в лучшем своем, последнем: «Служенье муз не терпит суеты, Прекрасное должно быть величаво». А далее, про него, Вильгельма: «Мой брат родной по музе, по судьбам!» Вильгельм получил список с этого стихотворения недавно, тут же выучил наизусть, и теперь, как и всякий раз при воспоминании, горячие слезы восторга и благодарности навернулись на глаза. Там он, Вильгельм, упомянут рядом с Пущиным. Точно так же, рядом, будут они с Жанно сегодня воевать за свободу! Вильгельм шагал по улице, налетая на прохожих, в основном чиновников, опаздывающих в свои департаменты, махал руками, беседуя сам с собой, время от времени ощупывая тяжелый карман, и не заметил, как выскочил на Петровскую площадь. Перед Сенатом никого не было, даже карет не было! Вообще — никого. Площадь была пуста. Недоумевая, Вильгельм подошел к сенатской гауптвахте. Усатый добродушный гвардеец смотрел на него вопросительно.

— А что… а где ж сенаторы, любезный? — пробормотал Вильгельм. — Мне тут надо увидеть… одного человека…

— А их нету, сенахторов, ваше благородие, — охотно ответил солдат, — они как затемно собрались, да и разошлись. Часа три уж как. Раньше надо было приходить!

МОСКОВСКИЙ ПОЛК, 9 ЧАСОВ УТРА

В Московском полку успех был полный. Саша Бестужев был в ударе. Указывая на свои аксельбанты, Саша сказал солдатам, что он адъютант государя цесаревича и лично подтверждает, что Константина не выпускают из Варшавы, а Михаила держат в Дерпте под арестом. Рота Миши Бестужева, младшего брата Саши, ушла к Сенату достаточно быстро, рота князя Щепина — Ростовского была уже построена, когда ее попытался остановить полковой командир. И тут произошло странное. Вместо того чтобы входить в разговоры, Щепин выхватил палаш и ударил барона Фредерикса по голове. Саша был потрясен. Это было так неожиданно и не по–рыцарски!

— Извольте встать в строй, — начал говорить Фредерикс. Это было во дворе казарм, солдаты стояли рядом, смотрели. И тут одно движение — и пожилой генерал, без единого звука, как мешок, оседает в грязь. И он лежит, истекая кровью. И никто к нему не подходит.

— Пойдем, ребята, — командует Щепин, — спасать законного государя! Ура, Константин!

И тут во двор врывается Шеншин, бригадный генерал, соскакивает с коня, и Щепин рубит его с разворота, не давая опомниться — да опытному вояке Шеншину никогда бы не пришло в голову, что кто–то способен рубить своих… И вот уже два человека лежат на земле, и падает мелкий снежок, и Шеншин тихо стонет, и его белый парадный мундир, в котором он собирался на молебен во дворец, намокает красным на плече.

— Штабс–капитан, подождите, — отчаянно кричит Саша, Щепин оборачивается, черные раскосые глаза его смотрят бешено. — Уводи солдат! — кричит он в ответ, а сам бросается дальше, в сторону барака.

Неполные две роты московцев вышли за ворота казармы, потом выскочили еще десятка два человек, догнали, сбили строй, толпой пошли, с криками, с гиканьем. Последним за ворота выбежал князь Щепин, таща тяжелое полковое знамя, отобранное у солдатика, которого тоже пришлось рубнуть. Знамя подхватили, закачали в толпе, понесли. Всего Щепин ранил пятерых — еще контузил рукояткой палаша пустившегося в разговоры унтера и отрубил ухо полковнику Хвощинскому, который прибежал последним и пытался поднять Фредерикса. Саша Бестужев шел молча, слушая веселые разговоры разгоряченных событиями солдат, и ему было страшно.

СЕРГЕЙ ПЕТРОВИЧ ТРУБЕЦКОЙ, 9:30 УТРА

Вышло солнце, и посыпался мелкий снежок, словно редкие морозные блестки кружились в воздухе. Сергей Петрович стоял на площади — полная пустота, только он и сумасбродный фальконетов монумент. Сейчас он понял, что все кончено. Сенаторы принесли присягу и затемно разошлись. О взятии дворца уже можно забыть — посланный им к Оболенскому человек вернулся, не найдя Евгения. Рылеева дома он не застал. Войск на площади не было, да и какой смысл им теперь сюда приходить — к пустому Сенату? План их — неисполнимый, недостаточный, второпях собранный, но все–таки план — уже не исполнился и никогда исполнен не будет. Присяга тем временем шла — его самого чуть не затащили присягать, когда сунулся он в Генеральный штаб. Город потихоньку оживал под воинственные звуки полковой музыки — это означало, что все идет, как намечено — но только не у них.

Куда теперь идти и где искать своих, Трубецкой решительно не знал. Он обошел памятник кругом и какое–то время бессмысленно стоял под ним, прямо под протянутой вперед медной дланью. Он никак не мог понять, что делать далее. При этом после первого приступа отчаяния Сергей Петрович внезапно почуствовал облегчение. Авантюра не состоялась — вот и все. Никто никого не убил, никто никого не захватил, все будет так, как было, невинная кровь не пролилась — теперь надобно сделать так, чтобы не исполнились прочие части плана — еще оставался риск, что кто–то придет сюда и нечто страшное, уже не имеющее никакого смысла, все–таки свершится. Господи, если бы сыскать сейчас кого–нибудь, Рылеева, Оболенского, Бестужева, и убедить их в том, что солдат надо остановить во что бы то ни стало. Может быть, еще можно кого–то спасти — сейчас он готов был сделать для этого что угодно и взять потом всю вину на себя. Он вернулся к экипажу и приказал везти себя в казармы Московского полка — именно там, по его предположениям, можно было встретить кого–то из заговорщиков. До казарм он не доехал — Московский полк, идущий кучей с мотающимися не по форме знаменами, встретился ему на Гороховой. Кучер остановился, пропуская солдат. Впереди них, в одном мундире, с саблей наголо бежал Якубович. Трубецкой позвал его из кареты, но поручик, лицо которого было совершенно безумно, как показалось Сергею Петровичу, пролетел мимо, не услышав его.

— Ура, свобода! — орал Якубович. — За мной, ребята!

Солдаты — несколько сотен человек, далеко не весь полк, почти бежали за ним — на лицах у них выржалось точно такое же веселое отчаянье. Трубецкой понимал, что остановить их невозможно — ни Якубовича, ни людей. Что же это будет? Московцы явно торопились на сборный пункт — к Сенату, а что же было делать ему — догонять их и командовать ими? Тогда тем вернее прольется кровь. Сергей Петрович понимал одно — его будут искать или дома или на площади. Надобно отправиться туда, где его не смогут найти и пока что обдумать ситуацию. Он решился ехать к тетке.

— К княгине Белозерской! Гони! — крикнул он кучеру. Что–то подсказывало ему, что это неправильно, но он совершенно не знал, как сделать что–то правильное. По крайней мере надо попытаться не навредить.

МИХАИЛ АНДРЕЕВИЧ МИЛОРАДОВИЧ, 9:30 УТРА

Дом Голлидея на Офицерской улице был самый веселый дом в Петербурге. Жили там актеры, братья Каратыгины, жили дочери директора Императорских театров Аполлона Александровича Майкова, жила там волшебная балерина, Катенька Телешова, и именно к ней спешил Михаил Андреевич показаться во всей своей боевой красе до молебна в Зимнем дворце.

Катенька знала все — знала, почему генерал был как бы не в себе все эти дни. Сначала радость — будет на престоле Константин Павлович, может быть, и судьба устроится (ведь может же правая рука императора договориться с кем надо, чтобы без шума жениться на актрисе). Потом знала, что Константин Павлович отказался. А напоследок знала, что все равно Милорадович покажет молодому Великому князю, кто в столице хозяин. «Да пускай я и карьер свой погублю, Катиш, — сердито рокотал граф, — а на своем настою и на попятную не пойду! Поеду в имение, и черт бы с ним, с Петербургом!»

А сама Катиш думала, что и хорошо — уедут они в имение, ежели погубится карьер. Может же человек опальный у себя в имении, да потихоньку опять же — и жениться на актрисе! А было ей от роду, актрисе, уже двадцать один год, и она понимала многие вещи. Вот великую Истомину нынче не вспоминал никто — стихи теперь посвящали не Истоминой, а ей, Телешовой Кате. Коллежский секретарь Грибоедов весьма вольную оду ей написал, после чего Милорадович осерчал, и Грибоедова комедия на театре не пошла. Это было славно! Но Катя хорошо понимала, что, пока молода и хороша — пляши младую Армиду на сцене в пантомиме, станешь постарше — играй в пьесах со словами, а вот стукнет тридцать, и не нужна никому, ни со словами, ни без слов. А Михаил Андреич в свои пятьдесят с небольшим — мужчина ого–го. Все говорили — красавец. Он говорил ей: «Катиш, я старик для тебя!» Он говорил: «Так вышло, что ты не первая моя любовь, но уж точно последняя!» А она говорила: «Знаем мы вас, граф Михал Андреич! Сами говорите, что последняя, а сами нас бросите и молоденькую себе найдете». И хохотала — заразительно смеются актерки. И Михаил Андреевич, который сначала похаживал к ней баловства ради, увлекся серьезно. И сегодня как ни торопился он, но успел по дороге в цветочную лавку и отхватил втридорога здоровенный оранжерейный веник алых и белых роз. Сегодня был именинник директор театра, друг его, Аполлон Майков, и на втором этаже с утра пахло знаменитыми майковскими пирогами. Значит, надо было успеть к Кате на часoк, на пирог — этажом ниже — хоть на полчаса, иначе старик обидится, а потом бегом во дворец — успеть к молебну и там до вечера. У Кати был спектакль в семь, и граф обещался всенепременно успеть ко второму действию. Тяжелый был день, понедельник.

Катя знала, что времени будет мало, и оделась легко — в сценическую тунику без корсета — да и зачем в двадцать один год корсет, прямо скажем, ни к чему! Поэтому, когда в ее уютную комнатку на третьем этаже ворвался, бренча алмазными звездами и золотой шпагой запыхавшийся на лестнице Милорадович, он узрел пред собою волшебную нимфу во всем белом, прозрачном. Катенька светилась, отставив танцевально ножку, щечки в ямочках. Армида! Он с порога протянул ей охапку роз, она ткнулась носиком в букет, потом быстро швырнула его на стол и гибко, молодо с места прыгнула на генерала, схватилась цепко за красную шею, обхватила ногами стан.

— Катиш!

Она соскочила так же быстро, отбежала в угол комнаты, топоча по балетному, хитро выглянула из–за портьеры.

— Сейчас я велю чаю….

— Нет времени, нимфа! — воскликнул генерал. — Чаю напьемся у Майкова. Давай–ка лучше чего послаще… — он был явно настроен по–боевому.

— Ах вот вы какой, Михал Андреич, — хохотала Катиш, закидывала головку, показывала острые белые зубы, — с утра бы вам пораньше безобразничать! Сейчас я поставлю в вазу эти чудные розы…

— Да потом поставишь, потом успеешь, — ласково бурчал генерал, снимая через голову орденскую ленту. Катиш скакала на мысочках вкруг него. — Да помоги же мне, коза!

Не успела она взяться за ленту, как в дверь постучали. Это был не просто стук — кто–то со всей дури так и молотил кулаком! Катя и генерал замерли. Стук повторился. Милорадович сделал знак глазами: спроси, кто!

— Кто здесь? — тоненьким голосом спросила Катя.

Голос за дверью был на удивление бесцеремонным.

— Его высокопревосходительство! Срочно!

Милорадович обеими руками водворил орден вместе с лентой на место и распахнул дверь. На пороге топтался огромный жандарм в полной форме. Катя в испуге попятилась к окну. Она только услышала в ответ на быстрый вопрос генерала какое–то невнятное бормотание и только поняла: «…московцы… Шеншина и Фредерикса!» — чушь какая–то.

— Катиш, — не стесняясь жандарма, крикнул Милорадович, — до вечера, душа моя!

Его вынесло на лестницу в одну секунду. Катя изумленно подскочила к окну и увидела, как Михаил Андреевич с жандармом, придерживая шпаги, мчались бегом к полицейской карете, которая тронулась с места так скоро, что лакей на ходу уже захлопнул за ними дверцы и еле успел вскочить на запятки. Раздалось ржанье, щелканье бича, и карета унеслась в сторону набережной. Катя стояла, прижавшись лбом к стеклу. Ему важнее его дурацкая служба! Ей было обидно до слез.

НИКОЛАЙ ПАВЛОВИЧ РОМАНОВ, 9:30 УТРА

Отправив Мишеля в артиллерию, Николай перевел дыхание. Ежели закончится только этим вздором, может быть, и напрасны были все опасения. Цель заговора, о котором говорилось в донесениях Дибича и Аракчеева, пока что ускользала от него. Если генералы хотят посадить на престол Константина, они уже имели время понять, что насильно этого сделать не удастся. Даже ежели они захотят двинуть оставшуюся тяжелую фигуру — матушку, то каким образом они планируют сохранить хотя бы видимость законности? Донесение Ростовцева, поначалу оставленное почти без внимания (уж очень жалок этот заикающийся мальчик), все–таки занимало его мысли. Чего же они добиваются — это если отбросить какое–то сведение личных счетов? Николай сейчас понимал, что волнения последних дней и особенно ночи совершенно опустошили его мозг. Его мучила непереносимая тяжесть умственного услия — думал, как будто тяжелые камни ворочал. Да и думать было особенно некогда — он пытался решить целый ряд практических вопросов. Он принял митрополита, снабдив его копиями манифеста для распространения по церквам. За ночь не успели напечатать довольно копий, и было послано в типографию. Продолжали представляться придворные, каждому надо было кивнуть, назвать по имени, у каждого в глазах был вопрос. На него смотрели испытующе, и это просвечивало сквозь все дежурные изъявления преданности. Слова! Главное — не показывать собственных сомнений, думал он, заставляя себя смотреть в глаза противникам. Противники были сейчас — все. Научиться смотреть так, чтобы они отводили взгляд первыми.

Вдруг он увидел, что кто–то решительно расталкивает хвост дворцовой очереди. Это был генерал–майор Нейдгарт, начальник штаба гвардейского корпуса. Его сейчас очевидно не заботил этикет, и выкрикнутое им французское «Сир!» прозвучало грубо: «Сир, на одну секунду! Срочно!»

Николай отошел к дверям вместе с генералом.

«Ваше величество, — на одном дыхании, по–французски рапортовал Нейдгарт, — Московский полк в полном восстании, Шеншин и Фредерикс тяжело ранены, мятежники идут к Сенату, я едва их обогнал, чтобы донести вам об этом», — и замолчал, вытирая пот со лба, со страхом глядя в светло–серые, с ободком, глаза нового царя. Он ждал приказаний. Николай какую–то долю секунды прислушивался к себе. Он вдруг ожил. Как бывает перед грозой, когда давит–давит и наконец обрушивается небо, и становится легче дышать.

— Отправляйся в конную гвардию, генерал, пусть седлают и готовятся выезжать.

— Как насчет первого Преображенского батальона?

— Пусть выходит, я пошлю к ним Стрекалова. С богом, Нейдгарт.

Тот, уже звякая шпорами, бежал вниз по Салтыковской лестнице. Он забыл поклониться. Николай подозвал дежурного генерала и отправил его к преображенцам. И тут была важная мысль, которая решила для него все: «Ты всегда хотел быть солдатом — воюй. Не будь генералом в штабе, твое место — на поле боя». Он одернул мундир, прошел, не отвечая на вопросы и поклоны, сквозь толпу придворных, в смежном зале, где никого не было, быстро перекрестился и пошел дальше все убыстряющимся шагом. Он спешил на половину императрицы, где была жена. Громко тикали уходящие секунды — или это просто сердце стучало. Мария Федоровна и Шарлотта, уже готовые к молебну, пили чай со старшими фрейлинами. Их нельзя было напугать.

— Я нужен в Московском полку — я ненадолго.

Женщины кивали и улыбались, задавали какие–то вопросы (он не понял ни слова), видел только родные глаза Шарлотты.

В передней, на счастье, попался командир кавалергардов генерал–адъютант Апраксин.

— Полк ко мне! — не останавливаясь, скомандовал Николай, проходя мимо отдававшего честь генерала.

Машина была пущена в ход. Он чувствовал, что, как только он начал двигаться, вокруг него сразу возник какой–то бурун, который вовлекал в движение остальных. Славно! Он, не оглядываясь, слышал за собой быстрые шаги — за ним поспешал генерал–адъютант Кутузов. Навстречу по лестнице пыхтел, поднимаясь, генерал Воинов.

— Ваше величество, — начал тот, разводя руками, — эти негодяи… как Бог свят…

Еще две недели назад он ходил перед ним гоголем, как Милорадович, и у него была гвардия в кармане. «Так в кармане или в заднице у тебя гвардия», — захотелось спросить. Николай на ходу оборвал эти глупости.

— Место твое не здесь, Воинов, а там, где войска, тебе вверенные, вышли из повиновения!

Генерал закрыл глаза, кланяясь.

Николай, весело стуча сапогами, придерживая шпагу, бежал по лестнице. За ним частил, но не отставал маленький толстый Кутузов. Не оглядываясь, бросил ему: «Молодец, голубчик! За мной!» Они оказались на главной дворцовой гауптвахте, куда — как счастливо — только что вступила девятая егерская рота лейб–гвардии Финляндского полка. Этих он знал, и знал хорошо.

— Караул, в ружье! — крикнул Николай еще в дверях. Люди моментально построились, отдали честь — его напор сообщался им. Во всяком случае, с этими все было в порядке. Их радовало, что именно их собственный дивизионный командир стал императором — лица были восторженные, стояли идеально. Ротный, капитан Прибытков, сиял как начищенный самовар. Николай прошел по фронту.

— Ну что, присягали мне?

— Так точно… ваш…ваш…во…во…ство!

— А знаете, что брат мой Константин Павлович по своей точной воле отрекся от престола и передал его мне?

— Ур–ра!!!

— Вот что, ребята, — рота затихла и так и ела его глазами, — московские шалят; не перенимать у них и свое дело делать молодцами.

— Ур–ра!

— Ружья заря–жай!

Быстро замелькали руки в строю.

— Есть!

— Рота вперед, скорым шагом — марш, — скомандовал Николай и повел караул левым плечом вперед к главным воротам дворца. Он был счастлив. У него не было высоких мыслей по этому поводу. Он не думал, что это — его Тулон. За ним четко, как на параде, печатая шаг, шли солдаты, он мог сейчас повести их куда угодно, взять Париж, если понадобится. Он шел в темно–зеленом с красным измайловском мундире, в треуголке с белым плюмажем, и ему совершенно не было холодно.

МИХАИЛ ПАВЛОВИЧ РОМАНОВ, 10 УТРА

Мишель даже и не подумал удивляться — он сам говорил Нике, что во время второй присяги беспорядков не избежать. Однако сейчас он был совершенно уверен в себе: после очевидного успеха у артиллеристов приструнить Московский полк не составит большого труда. Досадно, что пришлось тащиться через весь город — с Преображенского плаца аж к Семеновскому мосту. По дороге адъютант Вешняков донимал его расспросами, поскольку, промотавшись вместе с ним полтора раза из Варшавы и обратно, бедняга вообще не мог понять, что происходит. Мишель уже готов был подробно изложить ему свою точку зрения на поспешность — как он по–прежнему думал — первой присяги, как тут же прикусил себе язык. Это он мог рассуждать, прав или неправ был брат Николай Павлович и как надобно было себя вести брату Константину Павловичу. Но это он! А Вешняков не должен был слышать слово «неправ» о новом государе. Удивительно все–таки: гвардейский полк — и такое явное неповиновение! Кто, интересно, поднял руку на полковника? Впрочем, сейчас в Московском полку было спокойно. Как выяснилось, те четыре роты, которые нынче были выстроены во дворе, только что вернулись с караулов и при мятеже не присутствовали. Перед солдатами взволнованно расхаживал генерал Воинов, которого перед этим турнул из Зимнего Николай Павлович, священник стоял рядом с генералом и, по всей видимости, был готов начать обряд присяги.

— Вот полюбуйтесь, Великий князь, — сетовал Воинов, — эй, Колесников! Ко мне! — из строя вышел небольшого роста солдатик без кивера с перевязанной головой, — извольте удостовериться, как его отделали мятежники! Знамя полковое не хотел отдавать.

— Молодец, Колесников! — похвалил Мишель. Пока генерал сбивчиво рассказывал, что случилось в полку, Колесников стоял, отрешенно моргая светлыми ресницами, как будто бы речь шла совсем не о событиях, в которых он участвовал час назад. В строю узнали Мишеля — солдаты недоуменно перешептывались. «А че он был в оковах? Ничего и не в оковах!» — услышал Мишель и понял, что теперь настала его очередь говорить.

— Солдаты, вас гнусно обманули, — начал он речь, которая уже с успехом произносилась в конной артиллерии. На этот раз он был спокойнее и красноречивей, к тому же для удобства он обращался к солдату Колесникову, который слушал внимательнее всех, часто кивая обвязанной головой.

— Ну что, ребята, согласны ли вы теперь по долгу своему присягнуть законному государю русскому, императору Николаю Павловичу?

— Рады стараться, — дружно выдохнули солдаты. Это вдохновило Мишеля.

— А чтоб доказать вам, — воскликнул он, — что вас обманывали и что от меня вы слышали одну сущую правду, я сам вместе с вами присягну!

Это предложение привело московцев в восторг. Еще немного — и шапки полетели бы в воздух. Велев офицерам, повторяя слова присяги, ходить по рядам, чтобы следить за усердием нижних чинов, Мишель сам стал возле священника и тут же, во дворе, вместе с солдатами принес присягу. Успех был полный — он сам расчувствовался почти до слез.

— Теперь, ребята, — окрыленно продолжал он, — если нашлись мерзавцы, которые осрамили ваш мундир, докажите же, что между вами есть и честные люди, которые присягали не понапрасну и готовы омыть это посрамление своею кровью; я поведу вас против вашей же братьи, которая забыла свой долг!

Громовое «ура» раздалось из тысячи глоток, и все четыре роты в идеальном строю выступили из казарменных ворот, откуда Мишель вдохновенно повел их по Гороховой к Сенатской площади — повел в полном смысле этого слова. Среди всех его переездов с прибытия в Петербург у него даже не было верховой лошади.

МИХАИЛ АНДРЕЕВИЧ МИЛОРАДОВИЧ, 10 УТРА

Пробиться куда–то по утреннему кишевшему народом городу на тяжелой полицейской карете не представлялось возможным, и генерал Милорадович вместе с молоденьким адьютантом Александром Башуцким перебрались в легкий санный возок. Они ехали на Петровскую площадь, где, по сведениям, уже находился мятежный Московский полк. Милорадович был вне себя — он должен был немедленно показать мальчишке–царю, как он в момент уймет начавшееся безобразие, но народу скапливалось все больше и больше — люди так и перли на площадь, откуда неслись нестройные крики: «Ура, Константин!» Канальство! Канальство! Так опростоволоситься! В какой–то момент, когда уже показался памятник Петру, под которым действительно чернела толпа военных, лошади стали.

— Эй, пропусти! — кричал Милорадович, но никто и не думал расступаться перед его скромным возком. — Ваше превосходительство, вернемся, — шептал Башуцкий, — кто знает, что у них на уме?

— Да что бы ни было — разберемся, — отвечал Михаил Андреевич. Его раздражали эти дурно одетые люди в русском платье, которые не обращали никакого внимания на его мундир и регалии. — Эй ты! — обратился он к здоровенному мастеровому, который стоял, тупо оглядываясь по сторонам, прямо на пути его лошадей, — посторонись!

Парень лениво обернулся. Его лоснящееся рябое лицо с заплывшими глазами–щелочками не выражало ни единой мысли.

— Посторонись! — гаркнул Милорадович, — что не видишь, кто я, балда!

— Хто ты? — медленно спросил тот. И тон, его и тыканье взбесили генерала донельзя.

— Я генерал–губернатор Петербурга! Шапку долой, быстро!

— Да плевать мне, что ты анарал, — отвечал парень, выматерился и сплюнул в грязь. Он уже успел похмелиться с утра, на площади кричали про свободу, а этот генералишка в блестящих звездах не внушал ему ни малейшего почтения, — перед каждой б… шапку ломать…Обойдесся!

— А ну–ка, давай его кнутом! — бесился Милорадович. Но и противник его был зол.

— Кнутом! Много вас тут, кнутом, я в гробу тебя видел, курву, кнутом! — с этими словами парень взялся за поводья. Рядом толпились такие же, как он, плохо одетые люди, которые явно наслаждались поединком своего товарища с генералом. Двое в военной форме, красные и расхристанные, подскочили на помощь.

— Анарал, шельма, — слышалось со всех сторон, — раскричался здесь! Покричи- покричи, пока не наваляли! Мало ты на нас кричал!

— Ваше превосходительство, не спорьте с ними, — испуганно бормотал Башуцкий, — ну их к черту… Стой, куда лезешь!

— Свобода, братцы! — орал солдат, — давай–ко вывернем звездатого! Берись дружно! — несколько крепких рук раскачивали возок.

— Отойти немедленно! — кричал Милорадович, но его уже никто не слушал. В то же мгновение их вывалили в грязь, он упал на бок, кто–то тащил его за воротник, он слышал треск рвущейся ткани, его пинали.

— Назад, сволочи! — прохрипел Башуцкий. Вдруг стало тихо и их оставили в покое. Милорадович, грязный, бледный от ярости, поднялся на ноги. Над ним стоял адъютант с поднятым пистолетом. Враги бесследно растворились в толпе.

— А пистолет–то… того… не заряжен, — тихо сказал Башуцкий. По его лицу тек пот.

— За мной! — крикнул Милорадович, громко, как на поле боя, — за мной, во дворец… сейчас мы им покажем!

Они бежали по улице друг за другом, трусцой, на них оглядывались, но такие мелочи сейчас уже никого особенно не удивляли. «Ура, Константин! — кричали под памятником. — Ура, свобода!»

НИКОЛАЙ ПАВЛОВИЧ РОМАНОВ, 10 УТРА

Съезд ко дворцу уже начинался, площадь была густо усеяна народом, вестовые подъезжали один за другим. По всем сведениям, у памятника Петру собралось около тысячи человек, и ожидались еще мятежники. Одной ротой их не возьмешь. Необходимо было ожидать, но при этом ожидать спокойно. Николай прекрасно понимал, что то, что делает он, точно так же становится известным у Сената на Петровской. «Если здесь, у Зимнего, возникнет недостойная суета, они узнают, что я испугался, — думал он. Сейчас ему мучительно не хватало сведений о противнике. — Присяга — только предлог, значит, надо понять, кто ими командует и каковы их требования. Что стало со старой доброй традицией посылать парламентеров? В конце концов — не я же начал!»

Люди узнавали его, кричали «ура», усиленно кланялись в ноги, но долго бездействовать было нельзя. Николай помахал толпе рукой в белой перчатке. Опять «ура», кидание шапок в воздух. В задних рядах отдельные выкрики «Ура Константину!»

Он медленно расхаживал вдоль караула. Свита за это время увеличилась, пришел принц Евгений, в ботфортах, в полевом мундире, встал рядом, Николай благодарно кивнул ему. Кузен был старый вояка, прошел Бородино, только теперь подагра его скрутила — а вот смотри, держится молодцом. И тут появился Милорадович. Генерал был пеш, с одним только адъютантом, и шел скоро, почти бегом, так что шпага далеко отлетала от левой ноги при каждом его шаге. При этом мундир на нем был расстегнут, орденская андреевская лента перекручена, галстук торчал наружу, полуоторванный воротник висел на честном слове. Да и адьютант показался Николаю изрядно помятым.

— Что скажешь, генерал?

Это был реванш. Таким ли был Милорадович еще несколько дней назад — страшно подумать! Тогда он мог угрожать, намекать, дурить мне голову. А теперь кто ж тебя за воротник оттаскал?

— Сеlа vа mаl; ils marchent au Senat, mais jе vаis leur раrlеr! — задыхаясь, выпалил Милорадович. — Плохо дело, они идут к Сенату, но я буду с ними говорить!

Ну вот и парламентер нашелся.

— Ступай, Михаил Андреевич, — холодно ответил Николай по–русски, — но учти, что ты отвечаешь передо мною за порядок в столице… Возьми с собой, кого считаешь нужным, и подтянись, — добавил он вполголоса. Только в этот момент Милорадович понял, в каком виде стоит перед государем, начал торопливо поправлять на себе ленту и галстук, потом как–то потерянно махнул рукой и пошел прочь. Башуцкий щелкнул каблуками и припустил за ним.

— Убежал от девицы и штанов не застегнул, — хихикнул по–французски кто–то из свитских. Как же тонко эти люди чувствовали слово «опала»! Николай недовольно покосился на шутников, и лица моментально приняли должное выражение. Пока он говорил с Милорадовичем, толпа увеличилась вдвое. Пожалуй, нельзя было игнорировать ее более. Он улыбнулся и взмахнул рукою в знак того, что хочет говорить.

— Государь, государь император, — словно шелест пронесся по толпе, — царь–батюшка! И снова где–то отголосок: «Константин!» Или показалось?

— Брат мой Константин Павлович отрекся от престола и своею волею передал его мне, — начал Николай. Толпа волновалась, гудела, разбухала на глазах. Вернувшийся из казарм Бенкендорф стоял совсем близко, внимательно рассматривая первые ряды. Мало ли у кого пистолет за пазухой.

— А вы о манифесте моем известны? — неразборчивое гудение.

— Читали? — опять гудение.

— Есть ли для меня копия? — командным тоном бросил в толпу. Люди задвигались, наконец кто–то протянул ему листок. Николай начал читать в слабой надежде, что удастся выиграть время. В какой–то момент стало тихо. Он стал читать медленнее, тише — шеи вытягивались, он увидел, что слушают, начал отступать от текста — слушали еще внимательнее. Во время речи он собрался с мыслями — на Сенатскую, так на Сенатскую. После появления генерала Милорадовича в столь плачевном виде надежды на то, что он наведет порядок самостоятельно, было мало. Он как раз закончил свою речь, попросил людей надеть шапки (ура государю императору!) и обернулся в сторону дворца. О счастье, к нему спешил дежурный генерал Стрекалов — Преображенский первый батальон был готов! Николай впереди свиты, которая терпеливо проталкивалась вслед за ним, пошел прямо сквозь толпу к батальону, который был выстроен спиной к комендантскому подъезду. Преображенцы лихо отдали честь, он прошел по фронту — красавцы, ничего не скажешь.

— Ну что, молодцы, присягали, значит, пойдете за мной, куда велю?

— Рады стараться! — громко, до звона в ушах, грохнул батальон.

— К атаке в колонну, первый и осьмой взводы, в полоборота налево и направо!

Он вел их левым плечом вперед мимо заборов стройки министерства финансов к углу Адмиралтейского бульвара. На бульваре остановились — батальонный сообщил, что ружья не заряжены, пришлось остановиться и заряжать. Тогда же привели ему лошадь. Он вскочил в седло и, оглядевшись, заметил (зрение у него было острое) у здания Главного штаба полковника Сергея Трубецкого, имя которого было упомянуто в донесении Аракчеева о заговоре. Полковник, казалось, выглядывал из–за угла. Значит, так оно и есть. Трубецкой — какая досада…

КОНДРАТИЙ ФЕДОРОВИЧ РЫЛЕЕВ, 11 УТРА

Речь к Сенату лежала в кармане — только некому ее было прочесть. Братья Саша и Миша Бестужевы быстро и толково выстроили московцев в правильное каре под петровским монументом. Солдаты стояли хорошо, как на параде, время от времени повторяя за Сашей: «Ура, Константин!» — И еще: «Ура, конституция!» Ждали Гвардейский экипаж. Кондратий Федорович волновался: а ежели не подойдут? Надо было менять планы. Где Оболенский? Рылеев быстро ходил взад–вперед вдоль левого фаса каре. Собирались любопытные. К нему подходили, спрашивали, он рассеянно объяснял незаконность присяги, призывал к свободе. Где Трубецкой? Впрочем, все хорошо: подождать еще, пока соберется поболее войска — и идти на дворец. Кажется, еще что–то надо сделать, захватить банк? Зачем банк? Пущин пришел раньше него, спокойный, подтянутый, хоть и в статской шинели, говорил с солдатами, улыбался. Пока все хорошо, кивал Пущин. Так что же делать? Ждать? Как бы солдаты не передумали, не стали расходиться! Бездействовать далее было невозможно, и Кондратий Федорович уже решил самому ехать за подкреплениями в Финляндский полк, как вдруг, непонятно откуда, возник Каховский. Что он тут делает? Его не должно быть здесь — только несколько часов назад они целовались троекратно, прощались навсегда. Каховский был без шинели, его смуглое лицо было сумрачно.

— Я был там, — тихо отвечал он на вопросы Кондратия. — Понял, что не могу.

Планы менялись.

— Я не могу его убить, — тихо говорил Каховский, положив руку на грудь, где за бортом заношенного фрака оттопыривался пистолет, — я был совершенно готов, но у дворца уже понял: не могу убить безоружного.

— Я тебя понимаю, Петр, я все понимаю, — горестно кивал Рылеев.

— Вот что хочешь со мной делай! Не могу!

Он ничего не хотел делать с Каховским, бог с ним, но тактику необходимо было менять. Подождать Трубецкого, и пусть он ведет на дворец! Или нет — подождать еще солдат. Сейчас придет Николай Бестужев с Морским экипажем. Ну где же они? Где Трубецкой? Что же не кричат? Ага, кричат! Кондратий увидел перед каре несуразную длинную фигуру Кюхельбекера. Тот замучил его с утра: прибегал, убегал, требовал себе заданий, объездил весь город, ничего не сделал. Впрочем, искренне старался, просто по жизни был неловок.

— Ура, свобода! — кричал Вильгельм, некрасиво кривя маленький рот. Боже, до чего смешон! Они встретились глазами, Вильгельм торжественно похлопал рукой по карману шинели. Как плохо быть статским! Рылеев понял, что он, должно быть, в своей шубе тоже смешон. Он подошел к Вильгельму и заметил, что с правой стороны его новая шинель мокрая и грязная.

— Я ехал по Мойке, из Морского экипажа, — смущенно объяснял Вильгельм, велел извозчику гнать во весь дух, а он взял — да и вывалил меня прямо в снег, вообразите… И пистолет вывалился. Не смок ли порох?

Он достал пистолет и на вытянутой руке его всем показывал. Пущин осмотрел пистолет. «Все хорошо, Кюхля, — улыбнулся он, — ты его пока прибери, дружище, а то больно на оперного бандита похож!»

Вильгельм спрятал пистолет и нахохлился. Ему не хотелось быть оперным бандитом. Он был сейчас Брут, Марат, кто угодно, только не бандит!

— Я съезжу в Финляндский полк, — сказал Рылеев. Пущин кивнул. Кондратий Федорович только отошел от памятника, как раздались радостные вопли мальчишек и барабанный бой: на площадь, в неровном стою, с распущенными знаменами, входили лейб–гренадеры. Московский полк громкими криками приветствовал подкрепление. «Ура, Конституция!» — услышал он чей–то хриплый вопль, и перед ним мелькнуло перекошенное лицо Якубовича, который бежал впереди строя, размахивая обнаженной саблей, а потом исчез в толпе. Откуда здесь Якубович? Рылеев искал глазами Сутгофа, который должен был вести гренадер, но не видел его. Люди сплошным потоком валили на площадь, ему навстречу. Он продирался сквозь толпу.

— Барин! — окликнул его кто–то. Это был старый дед в тулупе, вид у него был замученный, редкие седые волосы, видные из–под черной шапки, прилипли к потному лбу. Видно, он решил узнать, стоит ли обещанное зрелище таких услилий. — Барин, че там деется, у мунаминта?

Кондратий Федорович растерялся. Как ему объяснить, какие найти слова?

— Люди баили, хотят обидеть государя нашего Константина, корону, Богом данную, отнять у него, — говорил дед, — а солдатики что?

Рылеев собрался с мыслями, но в этот момент в разговор ворвался молодой парень, видимо, из Исаакиевской деревни — он был одет, как строитель, в грязную робу, поверх которой была напялена свалявшаяся овчинная безрукавка.

— Константин Павлович с аршавской гвардией идет сам сюда, расправу творить, — уверенно сообщил парень, — и супруга ихняя с ним! Слышь, солдатики кричат: кто и Константин, а кто и Конституция!

— Но позвольте, — изумленно сказал Рылеев, — конституция… да это вовсе не то значит!

— Нет, господин милый! — еще увереннее сказал строитель, — это должно быть точно есть имя такое — то значит, государева супруга! — в этот момент он замахал кому–то рукой и исчез в толпе. Кондратий Федорович прислонился к фонарному столбу и начал хохотать. Он хохотал до рези в животе, до слез, до тошноты, но никак не мог остановиться.

МИХАИЛ АНДРЕЕВИЧ МИЛОРАДОВИЧ, 11:30 УТРА

— Возьми с собой, кого считаешь нужным, — сказал ему Николай. Значит, все ясно: нужна конная гвардия. Во главе конной гвардии можно усмирить не только жалких две роты Московского полка, которых ввели в заблуждение какие–то прапорщики, — с конной гвардией возможно все. Генерал Милорадович отправил вестового в казармы, чтоб седлали, а сам вместе с тем же молодым адъютантом Сашей Башуцким отправился туда в возке. До казарм было рукой подать, но чтобы не допустить повторения неприятной утренней сцены, они ехали таким кружным путем, что дорога заняла около получаса. Впрочем, ездить стало легче — город пустел на глазах. Перед казармами Милорадович встретил графа Алексея Орлова. Тот чувствовал своей придворной шкурой, что звезда Милорадовича уже закатилась, и вел себя нагло.

— Конная гвардия будет отправлена мною в распоряжение государя императора, — заявил Орлов. Граф, впрочем, не стал вдаваться в подробности — привести конногвардейцев в боевую готовность было ох как нелегко — Саша Одоевский, отбыв дежурство во дворце, успел с утра пробежаться по конюшням и растревожить солдат. Гвардейцы принесли присягу лишь недавно, после того, как Орлов, их дивизионный командир, приехал к ним лично верхом. По дороге его успели освистать и запачкали комьями грязи дорогой плащ.

Милорадович растерянно достал из кармана тяжелые золотые часы, жалованные ему в прошлом году императором Александром.

— 11:23, — констатировал он, — я зря потерял время. Мне нужны гвардейцы — я должен приструнить Московский полк.

— Я был там, — так же надменно сказал Орлов, — и поверьте, генерал, делать там нечего. Эти люди намереваются совершить преступление. И они его совершат. Там прольется кровь!

Милорадович закипел.

— Она прольется, ежели мы будем бездействовать, граф! Мне даже не нужна гвардия — я один разберусь с московцами. Велите привести мне коня!

Адъютант Орлова быстро сбегал за лошадью. Милорадович, побагровев от усилия, но не воспользовавшись подставленной рукой Башуцкого, поднял свое тяжелое тело в седло. Он был настолько зол сейчас, что и не подумал попрощаться с Орловым, а надувшийся Орлов не предложил Башуцкому лошади. Что было делать — тот покорно засеменил за конным начальником на Петровскую. Они взяли самый короткий путь и за каких–то пять минут уже были на подходах к площади. Было людно. За последние два часа тут собрался чуть ли не весь город. Народ вел себя, как в базарный день — люди толкались, спорили, ели семечки, было много пьяных. В толпе сновали сбитенщики с дымящимися подносами: «Эй, купи погреться», бойко торговали калашники, шныряли воры, словом, жизнь кипела. И со всех сторон раздавался барабанный бой. Всюду были войска — одни шли на Дворцовую, другие на Сенатскую, над толпой колыхались разноцветные значки и штандарты, скопления войск были заметны по кучкам высоких белых султанов на киверах. Милорадович, закусив губу, ломился вперед, раздвигая лошадью толпу, худенький проворный Башуцкий, не отставая, лез за ним, и тут пространство расчистилось: прямо перед ними стоял передний фас каре Московского полка, солдаты увидели генерала, узнали, по привычке стали равняться. В передних рядах сделали ружьями на караул. Раздалось нестройное «ура».

Наконец–то генерал Милорадович оказался в своей стихии. Какие страшные унижения перенес он сегодня — и на квартиру любовницы с жандармом приехали, и за воротник оттаскали, и в присутствии свиты пристыдили! Но сейчас он был на коне, во всем блеске своих наград, и чувствовал себя победителем.

— Солдаты! — таким голосом гаркнул он, что разрозненные голоса притихли. — Видите эту шпагу? — он выхватил и поднял высоко вверх свою наградную золотую шпагу, на которой вдруг засверкал пробившийся сквозь серость пасмурного декабрьского дня солнечный луч. Солдаты затихли. Милорадович повернул шпагу эфесом вперед.

— Здесь написано: «Другу моему Милорадовичу — Константин!», — выкрикнул он, — сия шпага — знак вечной дружбы моей с цесаревичем Константином Павловичем!

Войска сдержанно загудели. Кто–то пытался скандировать: Константин, Константин!

— Да, — продолжал Милорадович, легко перекрывая своей мощной глоткой начавшийся шум, — и я бы желал, чтобы Константин Павлович был императором нашим, но он ни под каким видом не хочет царствовать. Вы думаете, что я изменю своему другу?

Солдаты гудели все громче, раздался свист, сбоку каре кто–то громко крикнул: «Это все вздор! Не слушайте его!» Это был Каховский. Он пытался перебить генерала, но у него не хватало голоса.

— Солдаты! — генерал снова перекрыл шум. — Есть ли между вами старые воины, которые прошли со мною Кульм, Лекко, Бородино? Вы что, не знаете меня?

Солдаты не отвечали, но уже слушали. Евгений Оболенский, стоявший внутри каре, ожесточенно проталкивался вперед. Он видел, что Милорадовича надо остановить, причем остановить немедленно. Он выхватил ружье у одного из солдат и тянулся штыком, пытаясь уколоть лошадь генерала. Он не дотягивался.

— Я вижу, — продолжал Милорадович, — что тут одни мальчишки; я с мальчишками не воюю — сложите оружие и просите пощады!

В этот момент Оболенский с силой рванулся вперед, лошадь генерала, танцевавшая на месте, подалась боком ему навстречу, раздался крик — это штык проткнул ногу всадника. Оболенский в исступлении колол еще. Лошадь, одновременно почувствовав нервный рывок повода и горячую боль в боку, поднялась на дыбы.

— Эх! — выдохнуло каре и подалось назад, сминая ряды. Лошадь Милорадовича с бешеным ржанием разворачивалась — и тут раздался выстрел. Это Каховский, который старательно целил прямо в грудь генералу, в Андреевскую ленту, попал ему в спину. Милорадович выпустил поводья (обе руки его резко поднялись в воздух, блеснула в последний раз золотая шпага) и свалился вбок, подмяв собою пытавшегося подхватить его Башуцкого.

Кричали все, толпа хлынула вперед, началась сумятица. Башуцкого и лежащего в грязи Милорадовича обступили плотным кольцом.

— Помогите! — кричал Башуцкий отчаянно, — он успел заметить краем глаза, как кто–то схватил упиравшуюся лошадь под уздцы и повел, и она уходила, как–то странно подпрыгивая, пытаясь задней ногой дотянуться до раны в боку.

— Христа ради, помогите!

Ему никто не собирался помогать, его толкали, чуть не сбили с ног, он, не помня себя, раздавал тумаки направо и налево, достал пистолет, размахивал им, бил кого–то по голове рукоятью… Пистолет снова действовал убедительно. Какие–то непонятные личности во фризовых шинелях наконец согласились помочь, и втроем, а потом вчетвером подняли генерала и понесли. Голова его болталась, изо рта шла розовая пена. «В казармы, — кричал Башуцкий, — я покажу куда, в конную гвардию, быстро, быстро!» Он не заметил, что ему разбили лицо, что у него из носа идет кровь, что он плачет. Из каре раздавалась беспорядочная пальба. Ружья стреляли сами. «Ура, свобода! — истошно орал Каховский, размахивая дымящимся пистолетом, — ура, свобода!»

НИКОЛАЙ ПАВЛОВИЧ РОМАНОВ, ПОЛДЕНЬ

На углу Вознесенского бульвара он впервые услышал сухой нестройный треск выстрелов. Он скомандовал батальону «стой», свита, которая увеличилась к этому моменту до нескольких десятков человек, верхами скучилась вокруг него. Он нашел глазами адъютанта, подозвал к себе, нагнулся с седла.

— Послушай, Кавелин, — сказал он вполголоса, чтобы не слышали остальные, — езжай ко мне в Аничков дом, возьми карету без гербов, с закрытыми окнами, перевезешь детей в Зимний.

Кавелин был польщен. Верх доверия. Он вытянулся в струнку в седле.

— И вот что… береги Сашку особо, он более всех в опасности. Ты меня понял?

— Жизнью ручаюсь, Ваше величество!

Снова выстрелы. Это война. Кто сейчас может ручаться жизнью — или за жизнь? И при этом какие–то хорошо одетые люди все еще прогуливаются по бульвару, глазеют на солдат, на него, оглядываются на выстрелы. Все происходящее казалось ему странно невсамделишным. Зрение и слух у него сейчас были обострены до предела, он обращал внимание на какие–то неважные детали. Вот ломовой извозчик на другой стороне улицы везет какие–то бочки, остановился, поднялся на козлах, пытается понять, что впереди. Надо понять, что там.

— Вперед!

Они только тронулись, когда подскакал князь Голицын, бледный и злой. По нему только что дали залп, сбили шляпу…

— Граф Милорадович ранен, сказывали, смертельно! — выпалил Голицын, и не ожидая ответа, пристроился в хвост свиты. За спиной Николая зашептались, но это мешало ему сосредоточиться.

— Разговоры! — они замерли, как солдаты в строю. Он послал Перовского за гвардейцами. Где их черт носит! У выезда на площадь толпился народ, который с любопытством смотрел на него, на свиту, на их мундиры и плюмажи.

— Стрелки на фланги!

Ему вдруг пришла в голову странная мысль: а ведь они могут сейчас и не выполнять мои приказы. Столица в мятеже. Генерал–губернатора убивают в центре города, на глазах у всех. Все можно. Он недавно объяснял Сашке, что, ежели никто не будет слушаться старших, жизнь прекратится, настанет хаос. Интересно, поверил он или нет? Они еще не видели мятежников, но уже громче были залпы и хорошо слышалось нестройное: «Ура, Константин!» Его окликнули: перед ним стоял драгунский офицер, внешность которого показалась Николаю более чем странной. Черные глаза навыкате, огромные черные усы, черная повязка на голове.

— Ваше величество! — звал он по–французски.

Николай сверху вниз молча смотрел в его глаза. Поручик был в одном стареньком драгунском мундире с малиновым воротником, застегнутом на все пуговицы, с саблей в левой руке. В нем было что–то непонятно–опасное, и это почувствовал генерал Бенкендорф, который пододвинулся ближе, их лошади стояли сейчас рядом, и генерал, наклонившись набок в седле, почти касался Николая плечом. Бенкендорф видел, что у поручика опасно оттопырен мундир на груди, и впился взглядом в его правую руку, которая, жестикулируя, моталась в воздухе.

— Ваше величество, я был с ними, но узнал, что они за Константина, бросил и явился к вам.

— Ваше имя?

— Нижегородского драгунского полка поручик Александр Якубович, — отчеканил он, — а рука его уже тянулась к царю, трогала поводья его коня. Николай, наклонившись, пожал эту холодную жесткую руку. В этот момент в нем что–то дрогнуло от отвращения.

— Московский полк в мятеже, к ним идут лейб–гренадеры, я нагнал их на Гороховой, Ваше величество… Я буду говорить с ними, — бормотал Якубович, задержав в своей руке руку царя.

— Вы ваш долг знаете, — сказал Николай, выдернув руку. Ему было неприятно до тошноты. Якубович поклонился и скорым шагом ушел в сторону площади.

— Убийца, — шепнул Бенкендорф.

— Знаю.

Показалась долгожданная конная гвардия. Гвардейцы шли на площадь хорошей строевой рысью, их вынесло между домом Лобанова и Исаакиевским забором, и в этом промежутке они начали строиться — не более чем в пятидесяти шагах от памятника Петру, где чернели войска мятежников. Народ начал разбегаться с площади, и пространство между Николаем и каре расчищалось на глазах. Он теперь их хорошо видел, человек, должно быть, с тысячу или полторы. Высокие кивера стояли плотно, над ними густо колыхались штыки. И они видели его. Высокий, широкоплечий, в шляпе с большим белым плюмажем, в мундире с ярко–красной грудью он был хорошей мишенью. Они с Бенкендорфом шагом выехали вперед, и их, теперь уже было понятно, что именно их, встретили беспорядочными выстрелами. Николай осматривался, прикидывая, как отрезать инсургентам дорогу с площади, приказал роте Преображенского полка занять Исаакиевский мост, чтобы прикрыть правый фланг гвардейцев. Он делал вид, что не торопится, прислушиваясь к свисту пуль. Этот свист, о котором столько лет мечталось, еще когда мальчиком хотел на войну, он слышал впервые в жизни. Здесь, на открытом пространстве, вдоль которого чернел дощатый забор исаакиевской стройки, томительно медленно тянулось время. И он, впадая в этот неспешный ритм, двигался медленно, почти ползком. На Адмиралтейской площади, где стояли, с каждой минутой увеличиваясь, его войска, дышалось значительно легче. Там его встретил Мишель, веселый, румяный от быстрой ходьбы, который привел свою часть Московского полка. Мишелю кто–то тут же уступил лошадь, и сейчас они были рядом.

— Государь! — громко рапортовал брат. (Браво, Мишель, давай, покажи субординацию.) — Государь! Солдаты Московского полка хотят доказать свою преданность Вашему величеству! — Николай кивнул и улыбнулся в сторону строя, старшие офицеры бросились к нему, обступили, восторженно тянулись целовать сапоги, стремена. — Докажем, докажем кровью! — слышались голоса.

Николай отправил их на самое почетное место, у забора, прямо напротив каре — пусть доказывают. Так и стояли теперь две части Московского полка — друг напротив друга. Перестрелки между ними пока не было. Он послал Мишеля со вторым батальоном преображенцев встать рядом с конной гвардией, а кавалергардов оставил в резерве у дома Лобанова. Диспозиция начинала вырисовываться — сбивало только то, что все — и свои и чужие — были в одной и той же форме. А так все четко, как на картинке. «Это битва Александра Македонского при Гранике, папенька», — вспомнил он и понял, что оставил дворец без защиты.

СЕРГЕЙ АНАТОЛЬЕВИЧ ФИЛИМОНОВ, ПОЛДЕНЬ

Караулы с утра ушли во дворец, но остатняя часть Финляндского полка отказалась выйти из казарм, когда объявили строиться к присяге. Еще ночью приходили чужие господа офицеры и сказывали, что государь император Константин Павлович в Варшаве арестован, власть захвачена непонятно кем и поэтому велели никому более отнюдь не присягать, потому как ежели играть присягою, то что же тогда у русского солдата останется святого? И к тому же Константин Павлович службу сократить обещал и жалованья добавить вдвое. Это было дело серьезное, и Серега вместе с друзьями, молодыми солдатами, так и уговорились — не присягать, покуда сам государь Константин Павлович этого не велит. И действительно, все было ясно как день. Государю присягнули на всю его жизнь, а ежели он жив и народ его не видит — нечисто, значит, дело. Сперва уговорились из казармы не выходить, потом сказали, что все ребята на Петровской стоят, у монумента, и надо им подсобить, стало быть, и побежали молодые все на площадь, к Сенату. По пути Серега отбился от своих, потерял в толпе, когда остановился купить калач. Он был голоден, с утра в казарме завтрака не раздали. Остановился у лотошника, а обернулся — глядь — и никого наших! Он не знал, куда точно ему идти, взял калач и, жуя на ходу, пошел вслед за народом. По дороге его несколько раз остановили — он был в военной форме, и люди думали, что он все доподлинно знает. «Да вот идем, значит, выручать законного государя», — объяснял Серега. Он здесь и узнал, что государя и супругу его, полячку Конституцию, держат в оковах, а весь сыр–бор из–за нее, полячки, и произошел, потому как генералы не хотели царицу–католичку. «Значит, в чем же логика — немку можно, а польку нельзя», — упорствовал пожилой господин из образованных, в европейском платье и при пенсне. С ним спорили, но Серега уже устал от разговоров. Ему уже хотелось раз–навсегда разобраться, кто тут прав, а кто виноват, а главное, выяснить, что он, Серега, может сделать, чтобы все решилось, как надо. Власти как раз начали оцеплять площадь, но жандармов было еще мало, и Серега спокойно, ни с кем не ругаясь, вышел к самому памятнику. Под ним, выстроившись в правильное каре, стояли солдаты — в основном в парадной форме Московского гвардии полка — в мундирах, белых панталонах и крагах — без шинелей. Ненадолго выглянувшее зимнее солнышко ушло, и солдаты начинали мерзнуть. Они грелись прямо в строю, переминаясь с ноги на ногу, подпрыгивая и колотя рукой об руку, но совершенно спокойно, как будто в ожидании смотра или парада. У левого фаса каре ходил черноусый адъютант в мундире и шлеме, а внутри каре было множество людей в статском, кто в шинели, а кто и во фраке, но сразу видно — чистая публика. Господа обходительно беседовали как промеж собой, так и с солдатами. Сереге это понравилось, и он встал с московцами. Адъютант с улыбкой подошел к нему.

— Здорово, солдат, молодец, что пришел!

— Рад стараться, ваше благородие! — ответил Серега офицеру. Тот поморщился.

— Мы тут все равны, братец, без благородиев нынче, — он явно хотел говорить на одном языке с Серегой, и это было приятно. — Тебя как зовут?

— Сергеем, ваше… э-э, виноват.

— А меня Александр Александрович, — по–свойски представился адъютант.

В этот момент его окликнули: «Эй, Бестужев!» — и он отошел. Александр Александрович понравился Сереге простотой обращения; надо бы улучить минутку и хорошенько его расспросить, что случилось с законным государем, но, несмотря на то что господа держали себя просто, Сереге было неловко лишний раз тревожить офицера. Он был в шинели, только что поел и ничуть не мерз. Он решил подождать. Не прошло и получаса, как подошло еще человек двести–триста, Александр Александрович с шутками и прибаутками перестроил солдат, и Серега попал в самую середину каре. Здесь было теплее да и веселее, настроение у всех было самое прекрасное. Сказывали, вот–вот надо ожидать Константина Павловича, который самолично приедет благодарить за их отлично благородное поведение и верность присяге. Однако вместо него к памятнику мелкими шажками двигался митрополит с огромным золотым крестом, который он, подняв обеими руками, нес, положив к себе на голову. За ним шествовал один только поддиакон. Вот это было зрелище! Серафим был облачен к молебну в Зимнем дворце, в золотой тиаре, в зеленом и малиновом одеянии, расшитом золотом и драгоценностями, даже Серега, вхожий во дворцовую караулку, сроду не видывал такой красоты. Он уже настроился на торжественный лад и был готов креститься и бить поклоны, как вдруг вокруг него начали ругаться.

— Вали отсюда, поп! — крикнул кто–то рядом.

Митрополит начал говорить что–то слабым голосом, тряся седой бородкой, но его быстро заставили замолчать.

— Что ж ты за отец церкви, когда на двух неделях двум императорам присягнул? — звонко и весело кричал Александр Александрович, — иди скажи своему хозяину, что мы добром не уйдем. Ура, Константин!

— Ура, Конституция! — привычно подхватили солдаты.

Серега понял — это был плохой митрополит, он против государя. Только что у него был за хозяин–то, он никак не мог уразуметь.

— Давай, Иуда, проваливай, откуда пришел, — кричали солдаты. Передние ряды каре заколебались, и в священнослужителей полетели снежки. Забава была важнецкая: вытянув шею, Серега увидел, как Серафим, подобрав тяжелую рясу, побежал прочь с крестом подмышкой, за ним, точно так же, по–бабьи задрав одеяние, прыгал дьякон. Пастыри один за другим, под свист солдат и насмешливые выкрики публики, нырнули в дыру в заборе и скрылись. Очередная победа была одержана. Серега давно так не смеялся.

НИКОЛАЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ БЕСТУЖЕВ, ЧАС ПОПОЛУДНИ

За Гвардейский морской экипаж никто не беспокоился: все знали, что утром в понедельник в казармах будет находиться сам генерал–майор Шипов, один из старейших членов Общества и близкий друг полковника Пестеля. Шипов, в дивизию которого входили моряки, должен был и озаботиться тем, чтобы там все прошло как должно. Николай Бестужев, отправившийся туда с утра, был немало удивлен тем, что полк до сих пор был в казармах, томясь в ожидании присяги, противу которой никаких разговоров не велось. Разговоры Шипов почему–то вел на офицерской квартире с командным составом полка, включая взводных. Им он к приходу Бестужева уже битый час втолковывал, что присяга есть дело совести каждого офицера, но лично он советует пойти и присягнуть Николаю Павловичу. Бестужев пришел в тот момент, когда офицеры уже готовы были возвращаться к своим подчиненным для устройства присяги. К счастью, Бестужев был лично знаком с Шиповым, что несколько сокращало служебную дистанцию между ними, и это позволило ему отозвать молодого генерала на разговор. Они вышли во двор за казармами.

— Вы не совсем поняли, о чем я, голубчик, — Шипов беседовал с ним ласково. Было в нем что–то ненатурально–сладкое — слишком добрые прозрачные глаза, слишком напомаженные остатки кудрявых волос, зачесанные а-ля государь Александр, — а я, голубчик, уже обо всем подумал. Ну вот скажите, чего вы добьетесь? Константина Павловича насильно на престол не посадишь, а вот с Николаем Павловичем ссориться нам не нужно. Лично я готов был бы выступить против Александра — царствие ему небесное. А новый император…

— Я не понимаю, о чем вы, ваше высокопревосходительство, — недоумевал Бестужев, — вас же известили о порядке действий на сегодня. Уж поздно передумывать — равно как и дружить с Николай Павловичем…

— Не скажите, не скажите, голубчик. Как говорится, семь раз отмерь, один раз отрежь. Я вот ночь поспал, да подумал как следует — Николай Павлович нам совершенно подходит: молод, неопытен, надо лишь попасть в круг его доверенных лиц, и можно горы своротить. Не спешите, душа моя. Пусть офицеры сами примут решение, без нас с вами… а мы можем советовать, да и только!

— Я вас еще раз спрашиваю, генерал, будете ли вы следовать утвержденному уже плану сегодняшних действий или предпочитаете устраниться от совершения оных? — терпению Бестужева подходил конец. Ему очень хотелось просто отшвырнуть в сторону субтильного генерала, но он сдерживался изо всех сил. Он не знал, как отнесутся офицеры к подобному поступку. В конце концов, он был один — надобно было сначала зайти в казарму за мичманами. Среди них было немало выпускников штурманского училища, где работал он воспитателем лет десять назад. Ребята бы пошли за ним в огонь и в воду.

Потолковав еще некоторое время на улице и ни о чем не договорившись, Бестужев настоял на том, чтобы все–таки вернуться к офицерам. Причины непоследовательного поведения Шипова ему уже сделались понятны: генерал относился к числу людей, которые на всякий случай ставят свечку и Богу, и сатане. Шипов решил не ссориться ни с одной из сторон, пока не определился победитель. В то время, как они беседовали, младшие офицеры начали выводить полк из казарм и строить его к присяге; старшие офицеры на всякий случай остались на квартире — будь что будет. Лейтенант Арбузов, который по первому варианту плана должен был брать Зимний дворец, уже успел поработать с моряками, но здесь, как понял Николай Александрович, агитация принесла обратный эффект. Матросы, которым обещали сокращение срока службы до 12 лет за то, что они не присягнут Николаю, вообще отказались выходить из казарм. Было уже более одиннадцати, а полк еще не был построен! Бестужев взял под руку Шипова, как следует сдавив его руку выше локтя, и спокойно повел в офицерское помещение. Генерал, почувствовав на своем плече железные пальцы, шел хорошо и охотно, чуть не подпрыгивая — был от природы понятлив. Вернувшись, Бестужев увидел во дворе толстого полковника, который выступал перед строем, и как ни странно, против присяги. Членом Общества он не был — более того, Николай Александрович даже не знал его в лицо.

— Моряки! Гвардейцы! — кричал маленький толстый полковник. — Вы уже присягали законному императору. Он жив — а клятва на всю жизнь дается. И я с вами присягал. Так вот, я скорее застрелюсь, нежели присягну кому другому!

— Ура! — грянул полк.

— Так не будем же присягать узурпатору, — подхватил Николай Бестужев, — идемте на площадь и защитим законную власть!

Успех был полный. Оставив полковника, пославшего за знаменами, Николай Александрович побежал в казармы. У дверей теснилась густая толпа моряков, которые ждали, когда же их наконец куда–нибудь поведут. Бестужев еще не знал, что он скажет, когда вдруг издалека раздалась отрывочная ружейная пальба. Это решило исход дела.

— Ребята! — воскликнул Николай Александрович, — наших бьют! Айда на площадь, подсобим нашим братьям, защитим отечество!

Гвардейский экипаж отправился на Петровскую в полном составе, не считая нескольких обер–офицеров. Шипов, разумеется, исчез совершенно бесследно.

ВИЛЬГЕЛЬМ КАРЛОВИЧ КЮХЕЛЬБЕКЕР, ЧАС ПОПОЛУДНИ

Вильгельм так остро хотел быть нужным, что всем мешал. Он то выбегал перед строем и повторял команды, путая солдат, то вытаскивал из кармана пистолет и близоруко подносил его к глазам — уже успел где–то потерять очки, то пускался в какие–то долгие расспросы, то обижался. Поэтому когда Пущин послал его за Трубецким и он убежал, все вздохнули с облегчением. Ходил он долго, пока зигзагами, описывая толпу, не добрался до дому графа Лаваля, где жил Трубецкой… Он долго ждал в приемной, потом лакей сказал ему, что князь в отсутствии, а княгиня не принимают, и точно так же долго шел обратно. Сейчас он уже был в полнейшем чаду и мучительно, как и все стоявшие под памятником, ждал, когда же уже начнется то, ради чего все делалось. Вильгельм не мог спокойно стоять на месте, как все, ему хотелось воевать, кричать, погибать! Рылеев, к которому он все время обращался за указаниями, появлялся и исчезал. Кондратий Федорович ездил на извозчике в какие–то казармы, возвращался один, опять уезжал. Вильгельм сначала просился ехать с ним, потом не поехал: вдруг здесь что–то произойдет, а его опять не будет? Солнце ушло, заметно холодало, становилось скользко. Замерзшие солдаты кричали уже не так громко и весело, как час назад. Трубецкой почему–то не являлся, и командовать по–прежнему было некому.

— Командуй ты, Жанно, — горячо уговаривал Пущина Кюхельбекер. Иван Иванович смотрел на него с досадой — все–таки Кондратий совершенно не разбирается в людях: как можно было принять в Общество милого, но совершенно сумасбродного Кюхлю?

— Да как же я могу командовать, — разводил руками Пущин, — был бы я по–прежнему в артиллерийской форме — командовал бы. А так, в статском, какой из меня толк?

— Командуй, Жанно, — горячо шептал Вильгельм, наклонясь к его уху, — добудь себе какой–нибудь мундир, переоденься и командуй нами!

Он отбежал ближе к солдатам, ему хотелось, чтоб снова кричали.

— Долой Николая! — кричал он, размахивая руками, как мельница — долой старую картофельницу Марию Федоровну! Ура!

Предложенные им лозунги были длинны и непонятны, и их не подхватили. Тем временем шагах в десяти от него началась драка — какой–то молодой офицер подошел к солдатам и стал уговаривать их разойтись добром. Вдруг Оболенский, как бешеный, бросился на офицерика, сшиб его с ног. Когда на крик подбежали Саша Бестужев с Одоевским, Евгений уже сидел верхом на поручике Ростовцеве и душил его не на шутку — тщедушный поручик хрипел из последних сил. Их с трудом растащили. Оболенский был вне себя.

— Я еще тогда должен был тебя задушить, — кричал он, — мне помешали! Иуда! Если бы не твой подлый донос, мы бы уже взяли Сенат!

— Г-господа, — заикаясь, задыхаясь выкрикивал Ростовцев, — разойдитесь миром, вы п–п–погубите нас и себя. Вы… п–п–погубите Россию!

Вильгельму было жалко маленького заику. «Кто он такой? — спрашивал он, суетливо бегая вокруг дерущихся, — за что вы его, князь? Да отпустите же его, в самом деле!»

— Он знает, за что, — мрачно сказал Евгений, — уберите его к черту, чтобы я его не убил. С глаз моих… скотина! — Яков Ростовцев, которого выпустили Бестужев и Одоевский, поднявшие его под руки, быстро засеменил прочь. Мундир на нем был порван, панталоны испачканы. Евгений рванулся вслед за ним, ему хотелось ударить его, пнуть, но высокий, здоровый Иван Пущин крепко держал его за плечо. — Ладно, господа, я спокоен, — сказал Евгений, переведя дух, и Пущин, покачав головой, отпустил его.

Оболенскому было нехорошо. Солдат становилось все больше, только что подошел Морской экипаж, который привел Николай Бестужев. Трубецкого так и не было, но кто–то же должен командовать! Евгений никак не мог отделаться от ощущения, которое он испытал, когда его штык так легко, без сопротивления, вошел в ногу Милорадовича. Он действительно хотел отогнать лошадь — и все. Случившееся было ужасно. Он не мог смотреть на Каховского, ему было противно. Да еще холодает, черт!

И тут в строю зашумели! Вот он, сам едет! Рыжий едет! Все вытянули головы — к каре приближалась стайка конных, один из них впереди с большим черным плюмажем на шляпе был Великий князь Михаил Павлович.

…Мишель был в ударе с самого утра. Он разобрался с артиллеристами, разобрался с Московским полком. Теперь он знал, и знал доподлинно, что в обращении с простым солдатом равных ему нет. Он всегда считал, что как командир он гораздо способнее Николая: солдаты чувствовали в нем доброту, верили ему, как отцу, и пойдут за ним в огонь и в воду. Ну и что, что Ника провел все детство над схемами баталий и фортификаций? Для полевого командира важнее грубоватая мягкость в голосе, этого не было у Ники — по природе сдержан и холоден. Поэтому сейчас, когда им донесли, что к инсургентам присоединился Морской экипаж, он уговорил брата отправить на переговоры именно его. Минута была самая решительная. Главное, правильно выдержать тон переговоров. Беседа отца с детьми. Именно так. Тогда они не посмеют его тронуть. С этими мыслями Мишель, как ему казалось, особенно начальственно, добродушно насупившись, подъехал к памятнику. Он наметил для себя моряков и остановился напротив их только что сформированного ряда. Раз они появились на площади недавно, сомнений у них должно быть больше. Тем не менее, когда Мишель увидел сблизи такое множество восставших солдат, ему стало не по себе. Брат говорил ему о полутора тысячах штыков — тут было добрых две с половиной. Великий князь остановил коня, — за ним был генерал Левашов и еще подалее человек пять свиты. Начиналось хорошо.

— Здравия желаем, Ваше императорское высочество! — встретили его моряки. Остальные, особенно московцы, стояли с наглыми лицами — недаром вокруг них все утро вертелись эти личности во фраках. Они и сейчас перебегали из ряда в ряд, мутили толпу.

— Что с вами делается и что вы это задумали? — спокойно спросил Мишель. Сейчас он был абсолютно уверен в успехе переговоров. Он видел, с каким почтением смотрят на него из рядов. Нашлись и охотники отвечать.

— Да эт… Ваш высочество! Без государя нам жить не полагается! То Александр Палыч захворал — нам не сказали… А то присягу принесли — сказали Константин Палыч присяги не хочет. А нам–то что делать?

Михаил Павлович взялся объяснять. Речь, которую он начал составлять еще с утра, к этой минуте стала ярче, длиннее и обросла простонародными словами. Он наслаждался звуком собственного голоса. Моряки слушали прекрасно.

В этот момент Вильгельма, который стоял сейчас в узком коридоре между строем московцев и моряков и, близоруко щурясь, смотрел на Михаила Павловича, тронули за плечо.

— А ну–ка, Вилли, — тихо по–французски сказал Пущин, — ссади Мишеля!

Вильгельм дернулся всем телом. Он совершенно не ожидал подобного предложения. Однако он не ослышался: «Voulez vous faire descendre Michel», — сказал Жанно, показывая глазами в сторону Великого князя. Надо было исполнять свой долг, недаром он с восьми утра таскал в кармане тяжеленный пистолет. А Мишель… он мешает! Господи, да заряжено ли? Вильгельм страшно боялся опростоволоситься. Кто–то помогал ему — то ли Жанно, то ли Саша Одоевский. Каховский подошел, давал советы. Вильгельма вытолкнули вперед, кто–то поддерживал его под локоть.

— Господа, господа, я сам справлюсь, — бормотал он. Ему стало жарко — тяжелая шинель стесняла движения, и он ее сбросил. Он поднял руку с пистолетом — всадников было двое, и их силуэты расплывались в глазах. — Который? Который Великий князь? — страшным шепотом спросил Вильгельм.

— В черном султане, — ответил голос Каховского.

Да, вот он, его хорошо было видно — широкое румяное лицо, рыжие полубаки, густое золотое шитье на мундире. И он смотрел прямо на Вильгельма.

— Господи, — думал Мишель, — да откуда я его знаю, где же я его видел? Точно — видел. У него перед глазами сейчас стоял сад в Царском Селе — лето, стайку лицейских в серых мундирах ведут парами на прогулку у него под окнами, последним идет долговязый, один, машет руками, голова задрана. Это он, несуразный, со смешной немецкой фамилией, как же его звали, этого лицейского? Господи, да как же его звали? И он целится в него. Мишель видел сверху, с седла, наведенный на него пистолет. Долговязый щурится, кривит рот, сзади двое — один в мундире, другой в статской шинели. Дуло пистолета. За что? Это длилось долго–долго, ему показалось, что он услышал звук взведенного затвора. У него пересохло в горле. Он замолчал.

— Ваше Высочество! — встревоженный шепот Левашова. Щелчок — осечка.

— У вас на полке нет пороха, — голос Каховского.

Вильгельм, как во сне, протянул ему пистолет. Мишель, тоже как во сне, стоял и смотрел, как они насыпают порох, как долговязый опять берет в руки пистолет, водит им в разные стороны. «Я не уеду, не уеду», — думал Мишель, до боли в руке сжав повод.

— Да что он тебе сделал?! — услышал Вильгельм. Рядом с ним стоял пунцовый от возмущения белобрысый молоденький солдат. Это был Серега Филимонов, который тянулся к его запястью. В этот момент Вильгельм снова спустил курок. Вспыхнул порох на полке. Выстрела не было.

НИКОЛАЙ ПАВЛОВИЧ РОМАНОВ, ЧАС ПОПОЛУДНИ

Петровская площадь, стесненная с одной стороны строительным мусором и забором Исаакиевской церкви, а с другой — ограниченная рекою, не представляла собою особенно сложной тактической задачи. Николай на всякий случай подозвал к себе принца Евгения, как опытного полководца, посоветоваться, но кузен только кивал и улыбался. Адъютант Володька Адлерберг раздобыл где–то грифель, подставил широкую спину (все трое были верхами) — и Николай, сняв перчатку, стал чертить схему на обратной стороне собственного манифеста. Грифель рвал бумагу на сукне мундира, но все было понятно и без схемы.

— Смотрите, кузен, вот идет Семеновский полк, вокруг Исаакия, и занимает мост. Павловцы — малый баталион — идут по Почтовой улице, мимо казарм, на мост у Крюкова канала и в Галерную. Что вы скажете?

— Скажу, что для нашей фантазии в данных условиях имеется весьма малый простор, любезный Ника, — иронически морща губы, отметил принц Евгений. — Именно так мы и поступим… Кроме того… Я бы посоветовал послать за артиллериею, — принц поднял левую бровь и уже без улыбки смотрел в глаза Николаю, — Ultima ratio regum — последний довод королей… Ваше величество!

— Во всяком случае, им будет полезно увидеть пушки, — согласился Николай. Он спрятал схему в карман. Рассуждать было некогда. Он перебирал в памяти все городские и загородные воинские части, пытаясь не упустить ни одной. Помнить точно, кто присягнул, а кто нет. Загородные полки поднять и привести на заставы — раз. Мосты занять — два. Ко дворцу уже посланы два саперных полка, гвардейский и учебный — все–таки самому проверить, все ли в порядке — три. И послать Левашова, что ли — посмотреть, как там с Измайловским? Конечно, было бы обидно, если бы и мои измайловцы возмутились, но их надо обязательно двинуть, вывести из казарм, за меня, против меня — неважно, главное, чтобы не сидели они там где–то в тылу, как заноза в заднице.

Володька Адлерберг, друг детства, темноволосый, полноватый, веселый, смотрел на него, ожидая приказаний, и его знакомое некрасивое лицо сейчас действовало успокаивающе.

— Слышишь, Федорыч, — тихо сказал Николай, — скачи в Зимний и вели потихоньку шталмейстеру готовить загородные экипажи.

— Куда? — одними губами спросил Адлерберг.

— Думаю, что в Царское Село… с полком кавалергардов… А то у нас с тобой женщины и дети на театре военных действий присутствуют… И матушку свою посади в карету к императрице… Приготовь все и жди моей команды.

Адлерберг прижал руку к груди.

— Исполняй!

Золотой человек Володька. Но таких у него двое–трое — на кого положиться можно. А тех, на кого нельзя — вся империя.

Свита повернула назад, ко дворцу, неспешно переговариваясь. Вдоль бульвара равномерно чернел народ. Все эти люди, совершенно не опасаясь постоянного наплыва войск со всех сторон, стояли густо — кто–то приветствовал царя радостными криками, кто–то просто бессмысленно стоял и глазел. Такая разношерстная, в темной зимней одежде, неприглядная питерская толпа. Женщин было видно мало, но все же скверно, если что. А впереди, прямо по бульвару, на уровне арки Генерального штаба, что–то происходило. Навстречу Николаю и его роте преображенцев в беспорядке, толпой, валили, судя по знаменам, лейб–гренадеры, человек около тысячи на первый взгляд. Николай поискал глазами офицеров. Нет офицеров. «Выстроить и отправить на Гороховую», — решил он и выехал им навстречу.

— Стой!

Первые ряды гренадер остановились, но на них напирали задние, толпа расступилась, сомкнулась и задвигалась вокруг его коня. Вид у них был потерянный — они явно не знали, как правильнее поступить.

— Мы за Константина! — вдруг выкрикнул краснощекий мальчишка–флейтщик и солдаты встрепенулись. — Ур–ра, Константин, ура, Константин!

Николай сидел на коне в густой толпе мятежников, совершенно один, и это было настолько странно, что он не испытывал страха. Беспокоило только, как бы преображенцы не начали стрелять без приказа.

— Когда так, — то вот вам дорога, — командным голосом сказал Николай и махнул рукой назад, в сторону Сенатской. Похоже, они были благодарны ему за подсказку. Гренадеры, сбившись вместе, в стадном порыве закачали знаменами, штандартами, с новой силой закричали «Ура!» и двинули дальше между молча посторонившимися преображенцами. Толпа на бульваре приветствовала их так же рассеянно, как несколько минут назад приветствовала Николая. Шагах в десяти от царя у гренадер нашелся барабанщик, и они валили дальше уже быстрее, с музыкой… Пошел мелкий снег. Свита стояла и слушала, как задорно и дурашливо уходил барабан.

— Абсурд, Ваше величество, — проснулся генерал Бенкендорф.

— Ты находишь? — пожал плечами Николай. Сейчас он был в таком состоянии, что, если бы с неба вдруг посыпались ангелы, он бы просто поинтересовался, какого они полка.

КОНДРАТИЙ ФЕДОРОВИЧ РЫЛЕЕВ, 2 ЧАСА ПОПОЛУДНИ

Кондратий Федорович не мог сосредоточиться — на Сенатской его просто замучили вопросами. Вопросов было два: «что делать?» и «где Трубецкой?» Посылали к нему Вильгельма — сказали: нет дома. Но может быть, он никого не велел принимать, кроме самых близких, доверенных людей, а Вильгельм подал свою карточку? Наверняка Сергея Петровича удержало что–то важное, а он не смог упредить, передать. Или его схватили? Но неужели об этом не знают дома? Рылеев шел к дому Лаваля быстрым шагом, почти бегом. Площадь уже оцепили — он пробивался через ряды подходивших солдат, потом с криком расталкивал жандармов. Тем, видимо, в суматохе не дали точных указаний, кого задерживать, и они пропускали чисто одетых господ. Он шел задать тот же вопрос, на который не мог ответить сам: «Солдаты пришли, стоят, мерзнут, что теперь делать?» На площади он уже сам боялся с ними разговаривать, только просил принести людям чего–нибудь поесть. Какой–то унтер, московец, взял у него денег, долго ходил, лавки вокруг позакрывались, и в конце концов принес лишь несколько ковриг хлеба и штоф водки. Все это разошлось в одну минуту. Где взять еще? Кондратия Федоровича знобило, большая енотовая шуба больно, как мешок, оттягивала плечи и не грела. Он задыхался от ходьбы. На Галерной улице никого. У дома Лаваля ни одного экипажа. Он тяжело дыша, на ватных ногах, вошел в огромную переднюю.

— Князя нет.

— Княгиня? Могу я видеть княгиню?

Пудреный лакей смотрел на него презрительно — притащился пешком, один — посетитель был неважный.

— Как прикажете доложить?

Господи, тут свет кончается, жизнь кончается… и не войдешь без доклада!

Кондратий Федорович пошарил в кармане — карточки при себе не было, он оторвал уголок от речи, в которой сегодня он должен был требовать отречения государя, и нацарапал негнущимися с мороза пальцами: «Кондратий Рылеев — срочно!»

Лакей иронически посмотрел на свой поднос, на который посетитель положил жалкий клочок бумаги, и величественно удалился. Кондратий Федорович рухнул в кресла. Ох, как же он устал! Все тело ныло, виски ломило нещадно, должно быть, и жар начинался.

— Чем могу служить?

Перед ним стояла княгиня Трубецкая, полноватая, бледная, в простом шелковом платье. Рылеев вскочил, растерялся — они видались всего два раза, да он и вообще всегда чувствовал себя скованно при дамах из высшего общества.

— Прошу извинить меня, любезнейшая… любезнейшая княгиня Екатерина Ивановна…

Екатерина Ивановна молча ждала, когда он что–то скажет, не помогая ему. Рылеев понимал, что надо бы обратиться к ней по–французски, но стеснялся своего дурного выговора.

— Я близкий друг вашего мужа… имел счастие бывать у вас летом… мне необходимо видеть Сергея Петровича… срочно! — он, не осознавая этого, театрально прижал обе руки к груди — от этого жизнь зависит!

Бледные губы княгини дрогнули. Рылеев понял, что она только что плакала.

— Я не, я не… — Екатерина Ивановна продолжала по–французски, — я не имею представления о том, где сейчас Сергей Петрович, — он ушел рано утром — я полагаю, к вам, — сердито уточнила она, — и не появлялся более. В городе, сказывают, беспорядки. Я посылала узнавать, где он, — в ее голосе уже звенели слезы, — но никто ничего не знает… Ничего!

Кондратий Федорович уже не сомневался, что она говорит правду.

— Екатерина Ивановна… княгиня… ежели он вернется, соблаговолите сообщить ему… что я жду его… мы ждем его… там, где уговаривались…

Рылеев скороговоркой простился, повернулся и вышел. Ему было невыносимо стыдно перед этой женщиной, перед Наташей, перед собой. Выход на площадь с Галерной улицы был уже перекрыт войсками, он пошел вспять, вышел на Английскую набережную, споткнулся на обледеневших булыжниках, чуть не упал. Что было делать? Он медленно шел вдоль замерзшей Невы, никуда не торопясь, бездумно, бесцельно. Огромное скопление войск было на Дворцовой. Зимний смутно желтел сквозь неплотную пелену начавшегося снега — кругом сплошные штыки. И всюду, по всем улицам барабаны, трубы, знамена. Он вдруг очнулся. Кто разрешал ему гулять? А если Трубецкой уже пришел, уже командует? Тогда подумают, что он дезертир.

Однако попасть к зданию Сената уже было совсем не просто. Войска, которыми за час его отсутствия успел обрасти памятник Петру, теснились на маленьком пятачке у забора, выплескиваясь вперед на площадь черной неправильной колонной. Напротив стояли кирасиры — их белые колеты были отчетливо видны в начинающихся сумерках. Зрителей тоже стало больше, они стояли вдоль всей набережной, глазели. О господи, чего ж они ждут? Кондратий Федорович продирался к своим, шуба мешала, какой–то мастеровой в толпе больно толкнул его в бок.

— Осторожнее, — раздраженно выкрикнул Рылеев.

— Сам осторожнее, — огрызнулся тот, — поди–тка, важный какой нашелся… хрен в шубе!

Своих он нашел с трудом — солдат стало больше, на их фоне кучка его друзей растаяла. Ну вот они — все или почти все — Евгений, Вильгельм, братья Бестужевы, трое… Нет Трубецкого! Не приходил? Они смотрели на него молча, как ему показалось, с укором.

— А где Якубович?

В отличие от Трубецкого, который как сквозь землю провалился, Якубовича видели сегодня в восемнадцати местах сразу. Сначала он бегал по Гороховой вместе с Московским полком, потом пристал к гренадерам, потом видели, как он чуть ли не обнимался с Николаем Павловичем на набережной, потом вернулся, размахивая саблей, с нацепленным на ней белым платком, в виде парламентера. Он призвал солдат «держаться твердо, потому что их крепко боятся».

— А солдаты? — устало спросил Рылеев.

— А солдаты послали его по матушке. Да и мы тоже, — улыбнулся Николай Бестужев, — ты на этого героя посмотри, Кондратий. Каков Аника–воин!

Перед строем расхаживал Вильгельм Кюхельбекер без очков, без шинели. Пистолет, который так ни разу и не выстрелил, был ухарски заткнут за пояс, а в руке у него был здоровенный палаш. Откуда взялось у Вильгельма холодное оружие, никто не знал — предположительно кто–то из солдат отнял у жандарма.

— Я слежу за тем, чтобы распоясавшаяся чернь не увлекла за собою солдат, — бросился к нему Вильгельм, — ко мне уже подходил какой–то пьяный и предлагал присоединиться к нам. Он сказывал, у них есть оружие!

— У кого у них? — спросил Рылеев.

— У народа! У пьяной черни!

Кондратий Федорович осмотрелся. Темнело, но некому на площади нынче было зажигать фонари. Толпа около памятника была зажата солдатами с одной стороны и кольцом жандармов с другой, и стояла неподвижно. Многие точно были пьяны. Он опять посмотрел на Вильгельма. Вильгельм тоже выглядел пьяным. Сейчас он стоял, обняв за плечи невысокого молодого человека, который показался Кондратию Федоровичу знакомым.

— Вот брат нашего любимого друга и поэта — юный Лев Пушкин. Он будет с нами, господа!

Юный Лев, да это же Левушка, Рылеев видел его не раз — тот дружил с Сашей Бестужевым и недавно приносил им стихи своего брата для альманаха. Смешной белокурый мальчик. Что он здесь делает? И тут Вильгельм сунул ему палаш. — Будь нашим солдатом, Левушка, — кричал он, подзывая к себе Одоевского, — Сашка! Князь! Вот, смотри, prenons ce jeune soldat! Вот вам молодой солдат!

Из колонны Морского экипажа внезапно раздалась пальба — это случалось теперь все чаще — и Вильгельм убежал туда с криком: «Не стреляйте, не стреляйте, солдаты! Поберегите пули для узурпаторов! Долой самовластье! Ура!»

Никто не ответил на его ура.

Лев Пушкин посмотрел на палаш, на Рылеева и смущенно улыбнулся. Улыбкой — крупными белыми зубами — он очень напоминал старшего брата. — Я случайно здесь оказался, Кондратий Федорович, поверьте, — сказал он, — и я совершенно не умею… не знаю, как мне…

— Дайте это сюда, Лев Сергеич, — тихо сказал Рылеев, — и уходите, пока не поздно.

НИКОЛАЙ ПАВЛОВИЧ РОМАНОВ, 2 ЧАСА ПОПОЛУДНИ

Во дворе дворца стояли две роты саперов. Гренадеры, встреченные Николаем на набережной, сначала бросились туда же, во двор. Комендант Зимнего, думая, что это правительственные войска, уже открывал им ворота, когда штабс–капитан Панов, который вел их, увидел саперов и с криком: «Не наши!» — скомандовал назад. Гренадеры ушли к Сенату, не взяв дворец. Брать его, в сущности, никто не собирался — не знали просто, куда им идти, пока сам Николай Павлович любезно не указал направление. Начинало темнеть, промозглая сырость сменилась сухим морозцем, стало скользко. Навстречу Николаю из дворца выбежал Николай Михайлович Карамзин, по–придворному, в чулках и туфлях, в наброшенной на плечи медвежьей шубе. Старик, тяжело дыша, подбежал к царю, схатился за стремя, долго не мог говорить. Николай понял, что его, изнемогая от страха, послали мать и жена. «Бедные, они совершенно не знают, что происходит», — подумал Николай, но идти успокаивать женщин времени не было.

— Николай Михайлович, хоть шляпу наденьте, не бегайте по морозу, — сказал он.

— Что же это делается, Ваше величество? — тихо спросил Карамзин, робко глядя на него снизу вверх.

— Что? Я не знаю, Николай Михайлович, вы более моего разбираетесь в российской истории. Солдат кто–то обманул, но Бог на нашей стороне. Скажите моим, что все хорошо, что я скоро вернусь.

— Но… я слышу, они стреляют!

— Да, стреляют, но мы всячески стараемся избежать кровопролития, будьте покойны.

Николай кривил душой. У него не было опыта ведения войны, но одно он видел хорошо: войск с обеих сторон уже было слишком много. Ружья — в большом количестве — были заряжены. А если ружей много, и они заряжены, они будут стрелять. То же самое — в нескольких минутах езды от него — понимал и Евгений Оболенский, который сейчас уже фактически командовал мятежом. Он служил адъютантом, был в чине подпоручика и никогда не руководил таким количеством людей, но ему точно так же, как и Николаю, становилось ясно, что сражения не избежать. Сейчас он пытался следить за тем, чтобы его солдаты хотя бы сохраняли боевой строй и какое–то подобие дисциплины, но они замерзли, были злы, голодны и все чаще стреляли без команды.

Николай, вернувшись на площадь, сразу увидел, даже в начинающихся сумерках, насколько больше стало мятежников. Московский полк стоял сейчас в центре, с его правого фланга угрожающе темнела толпа гренадер, слева виднелись светло–серые мундиры моряков. И из этой плотной людской массы вылетал сухой беспорядочный треск и одиночные вспышки выстрелов. Мишель, который со времени своего неудачного посольства притих и съежился в седле, назвал брату имена офицеров, которых он узнал среди мятежников. Он видел среди них Оболенского, который особенно громко распоряжался. Оболенский был старшим адъютантом генерала Бистрома. Неужели и Карл Иванович с ними? Они с Мишелем командовали дивизиями в его корпусе. Карл Иванович? Все попытки узнать, где он, были бесполезны. Пока Николай видел, что из всех гвардии генералов, которые утром собирались во дворце, один только Бистром не был на коне и не помогал ему. Николаю все–таки было отрадно, что самый старший чин среди заговорщиков, полковник Трубецкой, на площади отсутствовал, однако, если у них есть в запасе такой солидный генерал, положение куда серьезнее. Еще Мишель узнал молодого князя Одоевского, который вчера только дежурил в карауле Зимнего. Это было даже смешно! Заговорщикам не было никакой нужды ополчаться на дворец — они могли еще ночью, имея своего человека в страже, войти внутрь и перерезать сонных. Николай в сотый раз искал логику в поведении мятежников — и не находил ее. Его это раздражало — он не мог строить свою стратегию, не понимая мотивов поведения противника. Что касается солдат, то они палили все чаще и чаще — пока что в воздух, особенно московцы, которые стояли на холоду дольше всех. К ним ездил генерал Воинов, но вернулся с тем же результатом, что и Мишель: немец–лицеист, чьего имени Мишель так и не вспомнил, тоже стрелял в него, но пистолет его снова дал осечку.

Николай не представлял, чем это может кончиться. Вокруг мятежников стоит большая толпа разномастного народу, сказывают, много пьяных. С наступлением темноты эти люди начнут безобразничать. Сие неизбежно. На исаакиевской стройке — неограниченное количество камней и поленьев. Все это пойдет в ход. Переговоров они не хотят — стреляют в парламентеров. Нападать сами не решаются. Как их вынудить разойтись? Видимо, все эти мысли беспокоили не только Николая, потому что принц Евгений, который был на полкорпуса лошади позади него, рядом с Бенкендорфом, тут же ответил на этот вопрос.

— А не попробовать ли кавалериею, Ваше величество?

— Наверное, попробуем, — задумчиво согласился Николай и шагом поехал осматривать поле боя. Он испытывал сейчас живейшее беспокойство. Короткий декабрьский день истаивал на глазах. Уже сейчас, в третьем часу, сгущалась враждебная синева сумерек. Еще немного, а далее… тьма и скрежет зубовный. Пока что всего только разбито столько–то витрин на Невском, да побито столько–то чиновников, да ограблено столько–то лавок, доносил полицмейстер Шульгин. А что они сделают потом, добрые жители Северной Пальмиры, почуявшие пьянящий воздух свободы? Это будет пострашнее пуль.

Как и в прошлый раз, появление царя на площади вызвало вспышку активности мятежников. Стали кричать громче, неразборчиво — в основном мат, улюлюканье. По нему дали несколько залпов, со стороны забора полетели камни, снежки. Кто–то в свите негромко выругался по–немецки — кажется, с принца Евгения сбили шляпу. Лошадь Николая спокойно вела себя под выстрелами, только на каждый звук вздрагивала ушами. Было бы нехорошо, если бы она нервничала, подумали бы, что он боится. Впрочем, какая разница, что они сейчас думали. Для кавалерии, кажется, узковато, но можно попробовать.

КОНДРАТИЙ ФЕДОРОВИЧ РЫЛЕЕВ, 3 ЧАСА ПОПОЛУДНИ

Кондратия Федоровича никогда так не предавали. Даже если бы Сергей Петрович донес на них, даже если бы их всех арестовали на квартирах, чего они накануне так опасались, подобный поступок хотя бы был объясним. Но Трубецкой просто не пришел. Во всей мировой истории не было подобного случая! Оболенский вяло предлагал атаковать дворец, но уже сейчас было понятно, что приниматься за это поздно. Ко дворцу согнали саперов, стало быть, планируют строить укрепления для батарей. Значит, отходить? Но куда? Рылеев видел, что толпа рано или поздно начнет бузить, взял с собой Пущина и пошел уговаривать людей разойтись. Их не слушали, начался беспорядочный крик, кто–то смачно плюнул в него, попал на воротник шубы. Пущин быстрым боксовым приемом вломил обидчику с левой руки и собирался бить еще. «Постой, Иван, оставь его, пусть он скажет за что?» — упрашивал Рылеев. В этот момент он услышал сзади страшный крик, обернулся: всклокоченный Каховский стоял с ножом в руках над каким–то лежащим на земле офицером.

— Петр, что ты делаешь? — Рылеев подбежал к нему, пытался схватить его за руку с ножом.

— Дай мне добить эту свитскую сволочь, — кричал Петр, — это шпион, и я его зарезал!

Офицер неподвижно лежал на боку, поджав колени к подбородку.

— На Зимний! — исступленно кричал Каховский. — На Зимний! Мы перережем их как баранов!

— На Зимний! — размахивал руками Вильгельм. — Ура! Бей шпионов!

— Давай–давай, — орала толпа, — бей шпиёнов! Ура, Конституция! Пали!

— Господа, — кричал Рылеев Вильгельму и Каховскому, — это не должно быть так, мы должны давать им пример, господа! Не забывайтесь!

— Ишь, раскричался тут! — крикнул ему кто–то. — Хватит, накричались! — кто–то тащил с его плеча шубу, — а ну–ка барин, дай погреться! — К нему тянулся какой–то пьяный мужик в пестром зипуне и Кондратий Федорович, дрожа от ярости, толкнул его в грудь. От мужика кисло несло перегаром.

— Кондратий Федорович, барин!

Его звал молодой солдат, в шинели с оторванными пуговицами, с кровавой царапиной под глазом.

— Эт я, Серега, ваш, батовский, Феде вашему племяш. Кондратий Федорович, велите им не безобразить!

Кондратий, ничего не понимая, смотрел на солдата.

— Барин, че они говорят, что он Константин Палыча извел? Неправда это!

Серега чуть не плакал. Он только сейчас, полчаса назад, узнал в высоком всаднике с белым плюмажем своего друга, Великого князя, с которым он так славно беседовал каждое утро. И это был тот, против которого они здесь собрались, которого тут называли плохими словами, в которого они стреляли, которого собирались зарезать, как свитского офицера. Он пытался рассказать это солдатам, с которыми стоял, но они принялись мять ему бока, и он еле вырвался из их рук. Он хотел объяснить барину, что Николай Палыч «во такой человек», что он его, Серегин, друг, но волнение и косноязычие лишали его дара речи.

— Кондратий Федорыч, — мучительно выкрикивал Серега, — че ж вы их обманывали, а? Вон и брат его родной, значит, че ему врать–то, говорил здесь вот, что отрекся Константин Палыч своей волей, а товарищ ваш его еще и убить хотел! А че вы говорите Николай Палычу не присягать? Он во такой, Николай Палыч! Я его знаю! Да я б ему присягал, ежли б ребята не сказали спасать Конституцию… А кто она мне такая?

В глазах Кондратия Федоровича стояли слезы.

— Ты можешь присягать, Серега, кому считаешь нужным, я тебе не судья, — сказал он и пошел, не оглядываясь, в сторону оцепления.

НИКОЛАЙ ПАВЛОВИЧ РОМАНОВ, 4 ЧАСА ПОПОЛУДНИ

Кавалерия атаковала поэскадронно, за неимением места негде было развернуться. Кирасиры в белых колетах, хорошо видных в начинающихся сумерках, покидали бульвар в правильном строю, потом начиналась путаница — кони скользили на летних подковах, теснились между камнями и забором, теряли скорость, и у тесно сомкнутой, обросшей штыками колонны инсургентов был прекрасный шанс обороняться. Николай знал, что у кавалеристов даже палаши не отпущены, и им не с чем бросаться на штыки, но смог остановить конницу лишь после пятой попытки — граф Алексей Орлов, который, видимо страстно хотел отличиться, просто умолял попробовать еще раз.

— Сметем, как есть сметем, Ваше величество!

Врешь, не сметешь. Николай, неподвижно сидя в седле, вдруг понял, что для него все ясно — волнение улеглось и он рассуждал с какой–то пугающей его самого холодной четкостью. Кавалерия исчерпала свои возможности. Парламентеров они не принимают, значит, остается последняя надежда — испугаются пушек. И генералы примолкли, вели себя уже не так, как утром, когда смотрели на него испытующе, как бы ожидая, что он испугается и сдастся. Это они могли бы сдаваться — ему, Николаю Павловичу, сдаваться сейчас некому. Живым его не возьмут. При этом беспорядочное передвижение людей на площади говорило о том, что волнение уже сообщилось черни — не солдаты же бросаются поленьями. Чего они хотят? Если прав Дибич, и Трубецкой, которого он видел сегодня за углом, действительно тайно руководит восстанием, то чего он хочет добиться? Поменять Романовых на Трубецких? Он хочет стать императором, истребив всю его семью, а это более двадцати человек в России и за границей, или он хочет того, что было во Франции — поднять чернь и плясать Марсельезу на обгорелых развалинах Зимнего? Романовых и в этом случае придется убивать. Пожалуй, им вряд ли нужен Константин. Милорадович так думал, но его убили — значит, думал неправильно.

Из артиллерийской лаборатории, куда еще час назад было послано за снарядами, вернулся верховой — они требовали специального разрешения. Николай молча нацарапал несколько слов, и гонец опять умчался в сторону Выборга. Артиллерия без ядер и кавалерия без подков, вооруженная тупыми саблями. Может быть, в этом тоже надо искать злой умысел, или у нас в России просто не бывает по–другому? Кавалергарды потеряли с десяток человек ранеными и убитыми — двое опрокинулись вместе с конями. Граф Орлов рапортовал об этом как–то особенно по–молодецки. Идиот! И тут за спиной со скрежетом развернулись сани.

— Снаряды прибыли, Ваше величество!

ВИЛЬГЕЛЬМ КАРЛОВИЧ КЮХЕЛЬБЕКЕР, 4 ЧАСА ПОПОЛУДНИ

Евгений Оболенский, отнекиваясь отсутствием боевого опыта, все же принял на себя руководство восстанием. Рылеев исчез, Трубецкой так и не пришел, руководили все по очереди, а так как на три тысячи солдат приходилось около 30 офицеров, командиров хватало. Солдаты сетовали на холод и безначалие, но пока слушались. Евгений понимал, что надо всем уговориться об общих действиях, но так не получалось: каждый из них не мог отлучиться со своего маленького участка фронта, опасаясь новой атаки конницы.

— Господа, через пять минут, ежели не будет атаки, военный совет под памятником, — кричал Евгений. Николай Бестужев подавленно молчал — он видел, что время безвозвратно упущено и уже ничего не сделаешь. Александр Бестужев предлагал дождаться темноты и атаковать, Иван Пущин считал, что надо подождать еще помощи.

— Солдаты говорят, что семеновские рядовые присылали к ним человека: сказывали, как стемнеет, начнут подходить, — говорил Иван.

Вильгельм смотрел на своего школьного друга с восторгом: как же славно он командует своими солдатами, сразу видно — настоящий боевой офицер. Он был в статском, но солдаты каким–то чудесным образом слышали в его голосе правильные нотки и беспрекословно выполняли его приказы. «Каре… к кавалерийской атаке… становись… Ружья на пле–чо!»

Вильгельм, чуть не танцевавший перед строем в высшей стадии возбуждения, радостно подхватил: «Ружья на плечо! Ружья на плечо!» Иван обернулся, взял его за шиворот и отшвырнул как котенка. Вильгельм не возмущался: он понимал, что не надо соваться под руку людям, занятым столь серьезным делом. Война! Он еще во время войны собирался бежать из Лицея на фронт! Ах, славно! Вдруг он понял, что в поведении его товарищей что–то изменилось — все замолчали и смотрели прямо перед собой. Очков у него не было, он видел какое–то смутное движение в стане врага, но не мог понять, что там происходит.

— Ультима рацио, — тихо сказал Иван. — Прощай, брат.

— Что это? — изнемогал Вильгельм, — ради бога, скажите, что это!

Он не видел, как тесные ряды преображенцев, стоявших против них через площадь, аккуратно расступились на две стороны и в образовавшемся пространстве появилось две, нет, выкатили еще одну — три пушки. Он не видел черные отверстия в дулах этих пушек, которые были направлены прямо на них со ста шагов. Он не видел кучки всадников за пушками, он не видел белого лица мелко крестившегося пальщика, он не видел, как царь, опустив глаза, наматывает себе на руку конец повода — до боли наматывает, он не видел, как… но это же невозможно, правда?

— Что у них там? — повторял Вильгельм.

— Надо броситься вперед, отбить у них орудия, господа, — кричал Оболенский, — захватим батарею!

Никто ему не ответил. Все как завороженные смотрели на пушки. Это продолжалось бесконечно — они стояли и смотрели, а потом над одной из них заколебался бледный огонек фитиля.

— Не сдадимся! — кричал Евгений, — они не будут стрелять по своим!

Колонна молчала.

— Ура, ребята!

Колонна молчала. И в этот момент с оглушительным грохотом, со свистом у них над головами рассыпалась картечь, брызнули куски камня с фасада Сената. Это был первый залп. Впереди над пушками расцвел султан оранжевого дыма. Люди, лепившиеся над площадью, между сенатских колонн, гроздьями посыпались вниз, гулко падая на камни.

— Бегите, братцы! — кричал Пущин. Над ними висел плотный, осязаемый крик, толпа завыла, бросаясь в стороны, потом настиг второй залп — уже прицельно по ним. Колонна, в сумерках черное сплошное тело, разбилась на отдельные вопящие обломки, люди бегали и сталкивались. Вильгельм метался в этом обезумевшем вихре, думая только о том, как удержаться на ногах, его толкали, теснили, его носило в разные стороны, он чувствовал под ногами мягкие кучи, он видел кровь, которая расплескалась веером по пьедесталу памятника, он скользил ногами по черным пятнам, растекающимся по заснеженной мостовой. Мимо него проплыло в толпе бледное лицо Миши Бестужева.

— За мной, ребята, — кричал Бестужев. Солдат вынесло за ним в сторону набережной. — На лед, на лед! — кричал Бестужев. Новая густая колонна пыталась сформироваться на белом льду. Вильгельм растолкал бегущих, полез, путаясь длинными ногами, через парапет. И еще один залп. Под ногами кто–то выл тонким голосом, катаясь по камням.

— На крепость! Мы пойдем на крепость! — перекрывая вой и крики, командовал Миша Бестужев.

Вильгельм уже перебрался через парапет, но остановился — на Неве происходило что–то странное, что вызвало новый взрыв отчаянных голосов, — это лед не выдержал тяжести скучившихся людей и провалился — через секунду образовалась огромная черная полынья, из которой во все стороны тянулись руки, блестящие головы торчали из воды. Вильгельм полез обратно на набережную, прогремел еще один залп, близко–близко, картечь брызгала во все стороны, вырывая фонтаны снега и грязи из мостовой, выхватывая темные мокрые куски из мечущихся, падающих людей. Его толкнуло, это конец, он упал, нет это не конец, он, скуля от ужаса, полз на четвереньках, уткнулся во что–то мягкое. Наступила тишина. Это была самая полная тишина, которую можно было представить, она окутала весь мир, и в этой тишине пар неспешно поднимался от развороченных тел. Вильгельм поднялся, шатаясь, перед ним никого не было — только все лежали, как кучи тряпья, друг на друге. Перед ним возник Саша Одоевский, который махал ему, звал, рот его как–то жалостно двигался. Вильгельм не понял, чего он хочет. Убежал Саша. Какой–то солдат в звенящей тишине корчился у самых его ног, тянулся рукой с растопыренными пальцами. Вильгельм наклонился к нему, почувствовал отвратительный запах крови, переступил несколько шагов ватными ногами и сложился пополам. Его рвало.

МИХАИЛ АНДРЕЕВИЧ МИЛОРАДОВИЧ, 6 ЧАСОВ ВЕЧЕРА

Его принесли с площади в казармы конной гвардии, и он попросил, чтобы положили на солдатскую койку: ее принесли из барака в унтер–офицерскую квартиру. Башуцкий оставил генерала на людей, которые его несли, обещав им хорошо заплатить, а сам бросился за врачами во дворец. Когда через полчаса Башуцкий вернулся с врачами, генерал был один — лежал на койке в одной рубахе и в чулках, без сознания. Добрые люди сняли с него все — мундир с орденами, сапоги, золотые часы, содрали с мизинца перстень, дарованный нынче утром императрицей Марией Федоровной. Пожилые немцы–врачи первым делом обработали штыковую рану на ноге, но он очнулся и не давал себя переворачивать, чтобы осмотреть пулевую рану в спине.

Врачи Арендт и Буш деловито доставали из сумки какие–то порошки, собираясь готовить лекарство.

— Не возитесь, — хрипел Милорадович, — все кончено!

Он то приходил в сознание, то замолкал, то бредил. Саша Башуцкий сидел в углу грязный, истерзанный, закрыв лицо руками. Ему предлагали есть, он с ужасом отказывался. — Как можно! Это я во всем виноват!

— Это я во всем виноват! — хрипел в забытьи Милорадович. Его лицо лихорадочно горело. Время тянулось страшно медленно. С площади доносились крики и ружейные залпы. Только когда стемнело, он стал со стоном шарить у себя на груди, и Арендт, склонившись над ним, нащупал прямо под кожей, под соском, твердый бугорок пули. Пулю немедленно вырезали, но теперь уже стало окончательно ясно, что пробито легкое. Милорадович, который потерял сознание во время операции, открыл глаза и вдруг сказал совершенно твердым голосом:

— Покажите мне пулю!

Арендт, взяв свечу, поднес пулю к глазам генерала.

— Это пуля из пистолета! — радостно сказал он и пояснил для поднявшего бровь Арендта, — не солдатская. Значит, меня не убил… русский солдат…

Все молчали. Когда загремели пушечные залпы, никто не двинулся с места. Арендт закурил трубку в соседней комнате, Буш задернул занавески и встал рядом с кроватью, скрестив руки на груди. Он слышал пушечные выстрелы и раньше — только не здесь, не в городе. Никто не сказал ни слова, но у всех оказавшихся сейчас вместе в этой грязной казарменной квартире было полное ощущение конца света. Милорадович лежал, закрыв глаза и, казалось, вовсе не слышал канонады. А потом наступила тишина. Башуцкий встал, заглянул в лицо генералу, охнул и начал быстро креститься. Арендт покачал головой и тихо сказал: «Еще нет, но скоро!» Они подумали, что священника найти не удастся и послали Башуцкого искать Евангелие. В дверях он столкнулся с принцем Евгением. Принц, как был с утра, в полевом мундире и в ботфортах, едва стоял на ногах. Он замерз. Он весь день провел в седле. Нога болела страшно. Но Николай именно его просил пойти к Милорадовичу — как боевого товарища — и он пошел.

Принц посмотрел на Милорадовича, багровое лицо которого глубоко ушло в подушки. Он видывал раненых на своем веку. Надежды не было никакой. Вдруг генерал задвигался, открыл глаза и посмотрел ясным взглядом на посетителя.

— Вот такие дела… Ваша светлость… — прошептал он, — …помираю.

— Мы вас вылечим, — уверенно ответил принц, — но если у вас есть просьба к государю, который сам желал навестить вас и просит извинения, что не смог, просите всего…

— Всего, — Милорадович улыбнулся, — мне уже ничего не нужно, канальство… Аполлона Майкова, друга моего… не забыть… он ей… Кате приданое…

Евгений кивнул.

— И людишек моих на волю… всех.

Евгений опять кивнул.

— У меня письмо от Его императорского величества, — принц развернул лист бумаги, на котором Николай второпях написал несколько слов.

— Подпись покажи! — попросил Милорадович. Принц развернул письмо и поднес к глазам раненого крупный росчерк: «Друг твой, Николай».

— Передай родне… им это приятно будет… — генерал закрыл глаза и некоторое время лежал неподвижно — его утомил разговор. Все молчали. Потом он опять открыл глаза.

— А какое число нынче… запамятовал…

— Четырнадцатое, мой друг… четырнадцатое декабря, — ответил принц Евгений.

Милорадович нашел глазами вернувшегося с Евангелием Башуцкого.

— Читай, голубчик, что сегодня полагается… на четырнадцатое.

Башуцкий сосредоточенно листал страницы.

— Сегодня из Луки читают, Михаил Андреевич.

— Ну, читай… из Луки…

Башуцкий прокашлялся и начал читать громким голосом, слегка подвывая, как дьячок: «И когда приблизился к городу, то, смотря на него, заплакал о нем и сказал: о, если бы и ты хотя в сей твой день узнал, что служит к миру твоему! Но это сокрыто ныне от глаз твоих, ибо придут на тебя дни, когда враги твои обложат тебя окопами и окружат тебя, и стеснят тебя отовсюду, и разорят тебя, и побьют детей твоих в тебе, и не оставят в тебе камня на камне за то, что ты не узнал времени посещения твоего».

Он поднял голову от книги и вопросительно посмотрел на генерала — читать ли далее. Тот не дышал.

СВОДКА МИНИСТЕРСТВА ЮСТИЦИИ

Убито народа: генералов — 1, штаб–офицеров — 1, обер–офицеров разных полков — 17, нижних чинов лейб–гвардии Московского полка — 93, Гренадерского — 69, Морского экипажа гвардии — 103, Конного — 17, во фраках и шинелях — 39, женского пола — 9, малолетних — 19, черни — 903. Общий итог убитых — 1271 человек.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ВВЕДЕНИЕ ВО ХРАМ

Мы, как дети, которые испытывают первую свою силу над игрушками, ломая их и любопытно разглядывая, что внутри.

Александр Бестужев. «Полярная звезда». Взгляд на русскую словесность в течение 1824 и начале 1825 года.

КОНДРАТИЙ РЫЛЕЕВ, 14 ДЕКАБРЯ 1825 ГОДА, ВЕЧЕР

Он шел как во сне. Какие–то люди бежали навстречу, кричали, толкали его, он не замечал, не оглядывался. Только подходя к дому, ускорил шаг — набережная Мойки была темна и пустынна. Он шел быстро со смутной мыслью: надо успеть, успеть, а что надо успеть, не знал. Двери дома долго не открывались — Федор возился с засовом. Часом ранее приходил пристав, велел запирать на все замки, не открывать никому. Кондратий Федорович сбросил мокрую шубу, прошел в гостиную и рухнул на диван лицом вниз. Он лежал, неловко подвернув под себя руку, но на то, чтобы лечь удобнее, сил не было. Где–то били часы — он не считал ударов. По комнате шаркал Федор.

«Чаю…» — прошептал Кондратий еле слышно. Федор на столик поставил ему стакан, но дотянуться не было сил. Кто–то укрыл его пледом, и он провалился, как в обморок — без звуков, без снов. Он спал часа два или три и не понял, почему проснулся.

На самом деле его разбудили выстрелы — он слышал отдаленный грохот, но не понял, что произошло. По дому слышны были шаги, какие–то неразборчивые возгласы, потом все стихло. Он не хотел открывать глаза — они как будто склеились насовсем от этого мутного вечернего сна. Попробовал открыть и снова закрыл. В комнате было совсем темно, только на угловом столике горел огарок в медном шандале. Рядом с ним на диване, поджав ноги, сидела Наташа, плотно закутавшись в шаль, молча, неподвижно, и видимо, была тут все время, пока он спал. И сейчас молчала, ждала, пока он заговорит. Необходимо было проснуться. Он замычал, ворочаясь.

— Ну что? — не поворачивая головы, спросила Наташа. Она не спала предыдущую ночь, а утром, после того как они ушли, наплакалась до изнеможения и повалилась спать. Ее разбудил Федор, прошептав под дверью спальни: «Вернулись, Наталья Михайловна…» Кондратий приподнялся на локте и отхлебнул глоток холодного крепкого чаю со стола.

— Худо, Натанинька, худо дело, — он говорил равнодушным голосом и сейчас был действительно равнодушен, слишком измучен для того, чтобы переживать. — Я думаю, что всех нас… всех моих друзей будут брать под стражу… меня тоже».

— Что ты сделал? — так же тихо и безучастно спросила она. — В чем ты виновен?

Он не знал, что ей сказать. Это было настолько долго и трудно объяснять, настолько выше ее понимания, настолько страшно, что он не находил слов.

— Я виновен… перед тобой виновен, — выдавил он из себя, садясь на диване, — я так мало думал о тебе…о нас с тобою…

Он, не ведая того, произнес сейчас те слова, которых она так долго ждала. «Я виновен в том, что я так мало думал о тебе!» Да, виновен! Ведь она могла, хотела быть вместе с ним, каждую минуту, разговаривать с ним, так как ей хотелось быть единым целым, обсуждать все на свете, мечтать обо всем! А что было вместо этого? «Натали, я занят! Натали, я пишу! Натали, я работаю!» И он бывал неверен, она точно знала. Женщина всегда знает. И это было потому, что они не так, как нужно, были вместе, что влюбленность его так быстро прошла, а поэтому и стихи, и работа, и другие женщины — все это было последствием этого страшного несчастья. И она, все туже закутываясь в свою шаль, захлебывалась прямо сейчас горячими слезами, потому что в ее голове все так и уложилось — виновен, и за это под стражу возьмут, и за это он должен погибнуть, но господи, ведь я же тебя простила, уже прямо сейчас простила…

— А как… когда это будет?

— Не знаю, скоро, сейчас, — он тоже плакал и обнимал ее, и испытывал сейчас к ней такую жалость и нежность, что впору было умереть, но внизу уже заливался дверной колокольчик, и руки его разомкнулись.

— Наташенька, ангел, пройди к себе, — сказал он, вытирая лицо, — я должен поговорить с людьми… я приду к тебе, ступай.

Она встала и пошла из комнаты, не видя ничего перед собой, ударилась локтем о створку двери и со стоном выбежала в коридор. Он посидел, понурившись, потом нащупал ногами домашние туфли и вдруг понял, что может думать. Слезы пробудили его совершенно. Вошел Федор с большим подсвечником, зажег еще свечи, задернул сторы. Как хорошо было дома, в последнее время тут вечно толклась эта толпа — он так устал от многолюдства, от шума. Он уже забыл, как хорошо одному. За Федором вошел Пущин, молча сел на стул. Иван страшно изменился с утра, как будто проболел две недели — осунулся, глаза запали. В передней он снял перчатки — руки у него были красные, распухшие, он сидел и сосредоточенно тер их одна об другую.

— Чаю бы мне…

— Сейчас, сейчас, голубчик, — Кондратий Федорович встал наконец, выглянул на лестницу — темно и тихо. Как будто ничего и не должно произойти, да как будто бы и не случилось ничего. — Федя! Чаю, поесть, хоть чего–нибудь…

— Они стреляли, — говорил Иван, качаясь на стуле, — они палили из пушек. Ты слышал?

Рылеев покачал головой. Он не понимал, что ему говорят, вернее, понимал — и не верил. — Какие пушки?

Пущин вскочил.

— Я бежал по улице — там лежат трупы, кучи трупов…была давка… они палили прямо в толпу! В людей, в солдат!

— Париж, 13‑е вандемьера, — прошептал Рылеев, — он что, думает, что он Наполеон? Что ему все позволено?

Иван криво улыбнулся.

— Да, друг мой, судя по всему, сейчас он именно так и думает! — Пущин рухнул обратно на стул и закрыл лицо руками. Кондратий никогда не видел его таким.

— А наши? Наши целы?

— Какая разница, — с трудом выговорил Иван, — даже ежели и уцелели, с нами все кончено… Давай решать, как мы будем держаться.

Кондратий выпрямился.

— От меня они не услышат ни слова раскаянья! Я не унижусь пред тираном и сумею умереть свободным человеком, даже если мне и не удалось прожить таковым…

— Все понятно, но что мы будем говорить об Обществе? — перебил его Иван. Его покоробила напыщенная фраза. Кондратий, со свойственной ему тонкостью, увидал это и смутился.

— Нас видели на площади, — подумав, сказал он, — значит, нам не имеет смысла скрывать имена главных деятелей общества. Мы назовем их, дабы нам дали возможность бросить им в лицо…

— Я согласен, — кивнул Пущин.

— Главное — не называть лишних имен… хотя видит Бог, я хочу… я назову этого негодяя! Трубецкой поплатится за свое предательство!

— Он не предатель, он трус, — вздохнул Пущин, — хотя сейчас мне просто хотелось бы дать как следует по его длинной породистой роже!

Федор вошел с подносом. Пущин сел к столу, взял обеими руками чашку с чаем, поднес ее к лицу и долго так сидел, закрыв глаза, дыша паром.

— Никогда в жизни так не мерз, — говорил он тихо, — даже в походе… Трясет до сих пор. Сейчас снимал шинель — пробита картечью в двух местах. Как я остался жив?

Кондратий, сидя на корточках, растапливал камин.

— Сейчас согреешься, дружище, — пробормотал он, — мне надо сжечь очень много бумаги….Сейчас согреешься.

Пущин напился чаю и быстро ушел. Иван понял, что дома тоже много бумаги, которую срочно нужно жечь. Одна переписка с Московской управой — неистощимая кладезь имен. Имен они от него не дождутся, красивых фраз — тоже. За сегодняшний день он понял цену красивым фразам.

После Ивана люди приходили один за другим. Случайно заглянул приятель, журналист Булгарин. Это была редкая удача — он сам ни за что бы не догадался послать за ним. Кондратий сунул ему в руки старенький портфель, набитый стихами и письмами.

— Ты останешься цел, — без всяких объяснений сказал он, — сохрани это у себя. Семью мою не оставляй. А теперь иди!

Никогда в жизни Фаддей Булгарин не видел Рылеева в таком странном состоянии.

— Помилуй, голубчик, — начал он…

— Иди с Богом, — сказал Рылеев, чуть ли не силой выставляя его за дверь, — прощай навсегда!

Сегодня было много прощаний навсегда. Объятия, слезы… Прощай, брат! Прощай! Все рассказывали ему, что случилось на площади, рассказывали разное, и Кондратию было трудно понять, что же действительно произошло в полках, в которых он не был, что было у памятника, когда он ушел, и где кончается правда и начинается горячечный бред. Он уходил в спальню, где лежала Наташа, сидел рядом с ней на кровати, разговоры их были отрывочны, он уговаривал немедленно ехать к родителям или в Батово («Нет, не прогоняй, я буду с тобой, до конца с тобой, что бы ни случилось!»), просил прощенья, она рыдала, уткнувшись ему в ладонь горячим лицом, потом звонил колокольчик и он снова уходил к гостям.

— Я зарезал его, как собаку, — выкрикивал неизвестно откуда возникший Каховский, — я убил этого свитского шпиона!

Никто не знал имени офицера, которого Петр ударил ножом. Это было совершенно не нужно, как и многое сегодня. Петр показывал нож. Кондратию было противно подобное хвастовство, но он не находил в себе осуждения. «Все это произошло от безначалия, от нашей бестолковости», — думал он. — Если бы Трубецкой….» Каждый раз при мысли о Сергее Петровиче он испытывал такой прилив ярости, что ему становилось нехорошо. Будь Трубецкой на площади с утра, все было бы совершенно иначе — у нас же все было, все было!

Пришел дальний знакомый, товарищ по обществу, штабс–ротмистр Оржицкий, который сегодня же собирался ехать в Киев, к южанам. Долго обсуждали, как ему лучше выбраться из города (решили, что в тулупе, пешком, с одним только человеком, потом нанимать сани), и Кондратий, положив ему руки на плечи, горячо просил рассказать южанам о предательстве Трубецкого и Якубовича. «Расскажите, голубчик, каковы эти люди! Пусть все знают!»

Не было Саши Бестужева, не было Кюхельбекера… живы ли? Но как их сейчас искать? Еле переставляя ноги, по лестнице поднялся Евгений Оболенский и со стоном рухнул на диван. Ему пришлось хуже всех — он попал в давку на Галерной, мундир на нем был изорван в клочья, голова в крови. Федор с трудом стащил с него сапоги, чулки — ступни были синие, пальцы разбиты в кровь. Кондратий вдвоем с Федором поставили его ноги в тазик с холодной водой, обвязали его шарфом — Оболенский жаловался на боль в боку, как бы не ребро было сломано. «Ежели бы я тогда упал — это смерть, — бормотал он, — главное было — не упасть. Я едва не упал…»

Все рассказывали разное. Каховский говорил — только картечь, пять–шесть залпов, Оболенский видел ядра, которые, визжа, крутились на реке, разбивали лед… По его словам, палили более часу, бесприцельно, даже в сторону Васильевского острова, по Исаакиевскому мосту. Они возбужденно спорили, кричали.

— Господа, господа, — пытался успокоить их Кондратий Федорович, — времени не остается, нам надобно уговориться!

— Ничего не исправишь, нас все видали, — хрипло и безнадежно говорил Оболенский, держась за больной бок, — я встретился глазами с Рыжим, когда он подъезжал. Он не мог не узнать меня. Я погиб.

— Так не погибнем же напрасно! — воскликнул Рылеев. — Мы будем говорить им о наших целях, о нашей борьбе. Мы бросим правду в лицо тиранам!

— Бесполезно, друг мой, — возбужденно кричал Каховский. В руке у него откуда–то взялся графин с водкой, — бесполезно! Правда им не нужна. Их можно побеждать только силой, только силой!

Рылеев посмотрел на него, на Оболенского, на свою гостиную, где снова клубился дым под потолком и стояли графины и закуски на столе, повернулся и вышел из комнаты. Им снова овладело безразличие. Что говорить, кому говорить? Он пошел в спальню к Наташе, где она, одетая, так и лежала на постели, стащил с себя сюртук, упал рядом с ней, обнял ее, она, тяжело дыша, приникла к его шее — и в тот же момент заснул.

За ним приехали, когда пробило одиннадцать — в двери стали стучать, когда часы еще продолжали шипеть, успокаиваясь. Ломились крепко. Кондратий Федорович накинул халат и быстро спустился по лестнице со свечой, опередив сонного слугу.

«Двери не ломайте, — сказал он, возясь с засовом, — двери не мои, компанейские». Он был совершенно спокоен. Даже обрадовался — наконец–то! На пороге стоял хороший знакомый, частый посетитель литературных салонов, флигель–адъютант Николай Дурново, за спиной его теснились казаки и жандармы. На умном лице Дурново явно читалось сочувствие, и Рылеев с улыбкой протянул ему руку. Он был рад, что за ним пришел именно этот человек, а не безликий усатый страж закона, который так часто ему мерещился в последнее время. Когда тебя арестовывает знакомый, почти приятель — это вселяет надежду.

«Вас просят пожаловать в Зимний дворец, Кондратий Федорович, — буднично сказал Дурново, чуть задержав его руку в своей, и добавил, — весьма сожалею. Извините за поздний час».

СЕРГЕЙ ФИЛИМОНОВ, 14 ДЕКАБРЯ 1825 ГОДА, ВЕЧЕР

Сереге повезло. Он стоял не внутри каре, а с правого фаса, где было посвободнее, и бросился бежать при первом же выстреле. Потом не пробился бы. Да и то, давка была такая, что он несколько раз чувствовал, как ноги отрываются от земли и его несет плотный, вопящий людской поток. Несет по падающим телам. Его спасло, что он успел, не зная как, выскочить из шинели — без нее бежать было ловчее. И еще повезло, что хватило ума скатиться по обледенелым ступенькам в погреб какой–то лавки — конные, бросившиеся ловить бегущих, с гиканьем пронеслись мимо. Серега, дрожа от холода, сидел на корточках в погребе за бочкой, пока не стало совсем темно, потом потихоньку выбрался на улицу и побежал. Он бежал по городу и не узнавал его. Тьма была полная, фонарей не зажигали, окошки все, почитай, темные. Извозчиков нет — только редко–редко прогремит полицейская карета. Он бежал, не останавливаясь, прижимаясь к домам, если слышал экипаж. Мыслей не было. Он только и повторял на бегу: «Господи, Иисусе Христе, Пресвятая Богородица, Господи Иисусе Христе». Это и спасло. С черного хода было не заперто, и он ворвался прямо на кухню, куда как раз входил из комнат дядя Федя с полным подносом пустых чайных стаканов. Федор с каменным лицом смотрел прямо на него, а у Сереги ноги враз подкосились, он упал на лавку, а сказать что — не знал. Он пока бежал, думал только о том, как бы добраться. Вошла Матрена с тазом, да так и открыла рот.

— Откудой взялся–то? Батюшки!

Серега не мог говорить. Он только сейчас понял, что приходить ему сюда было совсем не нужно, но куда еще было идти, он не знал.

— Ты поди, барыня звонила, поди, — сердито сказал Федор Матрене и поставил стаканы на стол. Была у Федора привычка шмыгать носом, когда сердился, и все время, пока Серега рассказывал свою несчастную историю, раздавалось это недовольное шмыганье. Особенно не понравилось ему про Конституцию.

— От ведь выдумали чего, — бормотал Федор, ожесточенно, со скрипом, перетирая один и тот же стакан, — от ведь, дрянь такая!

— Да я понял щас, дядь Федь, — взмолился Серега, — так ведь, бес его знает, все пошли и я пошел…

— Все пошли… Все пошли… а головой–то! Все пошли — и я пошел. Все в пролубь, и я в пролубь!

— Дядь Федь!

— Отвести тя сейчас за ухо — да до первой квартальной будки, — в сердцах говорил Федор, наваливая полную тарелку дымящейся каши, — а то возьмут тебя здесь… а нам самим до себя! Неровен час — все вместе да на съезжую! Ешь, окаянный, ешь. Что я квартальному скажу? Что я матери твоей скажу?

Серега, жмурясь, жадно глотал обжигающую кашу.

— Как безобразить, так никто не думает, а как ответ держать, так никто не знает, — он снова зашмыгал. Господа за стеной продолжали шуметь и разговаривать, но он уже знал, что это в последний раз они собрались — слышал, что говорят, не глухой. А что дальше будет — Федор не знал. Знал только, что Серега, в своем ободранном мундире, тут, на кухне, совершенно не нужен. Вошла Матрена, прислонилась к косяку и, по–деревенски взявши себя под сиськи, жалостливо глядела на Серегу. Тот уже старательно скреб ложкой по дну тарелки.

— Вот что Мотря, — командовал Федор, — посмотри там из старого платья, что барин мне на именины отдавал, порты, рубаху там… приодеть этого орла. А то как придут — а у нас солдат беглый греется!

— А придуть? — испуганным шепотом спросила Матрена.

— Придуть, придуть, куда денутся! Дело государское! Тебе про то знать не положено… давай, шевелись, только ей языком болтать… доболтаешься…

— Ох, Царица небесная, — Матрена метнулась в свою каморку. Федор сел к столу, пошмыгал носом, помолчал, значительно посмотрел на племянника, и Серега понял, что сейчас будет ему решение.

— Ночь поспи, — Федор указал глазами на печь, — а утром шагом марш к себе обратно — с повинной. Простите, скажи, дурака, бес попутал. И надейся на волю божью да на милость царскую, крепко надейся. У нас тебе оставаться никак невозможно. Барина нашего ты, сам баил, видел, где быть не положено…

Серега горько кивал. Федор налил в два стакана господской беленькой из хрустального графина. Они выпили молча, закусили крупными листами квашеной капусты, которая никогда, по приказу барина, не переводилась в доме. Вошла Матрена, положила одежду на лавку и опять встала на свое место, к косяку.

— Вишь, как человек в гордыне своей заносится, — тихо говорил Федор, — а все от ума, от ума… Ведь чего не жилось? Жалованья полторы тыщи ассигнациями, да хоромы казенные, да две лошади, да корова, да летось свинью держали… Чего не жить? Да жисть така — помирать не надо! А теперь чего? То–то, брат! Не знаешь…

— Да где мне знать, — горестно спрашивал покрасневший, захмелевший Серега, — да где мне знать? Все пошли — и я пошел. Свобода вышла, баили, я и пошел!

— Свобода! — мрачно протянул Федор и налил по второй, — да кому она нужна свобода–та? Лавки погромили, губернахтора порешили… Не свобода, а безобразие одно!

НИКОЛАЙ БЕСТУЖЕВ, 14 ДЕКАБРЯ 1825 ГОДА, ВЕЧЕР

Его должны были убить в числе первых — он стоял по самому центру каре. Слева и справа от него падали люди. Оглушительно визжала картечь, и еще ему казалось, что он слышит льющующся воду — это в промежутках между залпами было слышно, как кровь выливается на снег. Он видел, как брат Михаил с остатками Московского полка устремился на Неву. Брат Александр бросился в другую сторону — туда было ближе, и он побежал за гвардейцами по Галерной. Пушки передвинули, покатили в наступление, и картечь ударила им вдогонку по узкой улице. Это было страшнее, чем на площади. Весь коридор улицы был заполнен хищными картечами, солдаты с криками бросались в стороны, прячась от выстрелов за колонны подъездов, за цоколи зданий, но железо догоняло их быстро, выщелкивая куски камня из домов, окатывая бегущих стеклом разбитых оконниц. В последний раз он видел Александра шагах в двадцати, кажется, тот пытался построить солдат и остановить бегство. Еще один залп — все рассыпались, Александр исчез. Бестужев увидел приоткрытые чугунные ворота какого–то богатого дома и бросился туда. Перед ним бежал и упал на бок — прямо под ноги — молодой гвардеец — пуля пробила его насквозь, кровь брызнула из обоих отверстий — и на груди и на спине. Бестужев, не останавливаясь, проскочил в ворота. Они тут же закрылись, и Николай Александрович только сейчас увидел, что рядом с ним стоит высокий пожилой человек в дорогом бархатном халате с кистями, видимо, хозяин дома, который как–то странно вращая плечом, задвигает засов. Еще он увидел, что человек этот однорук — левый пустой рукав халата заправлен за пояс. Он смотрел сквозь решетку на упавшего гвардейца.

— Этому мы уже вряд ли поможем, — спокойно сказал однорукий. — Могу я спросить, кто вы?

Бестужев, запыхавшийся от быстрого бега, вместо ответа распахнул на себе шинель и показал крест и шитье на мундире.

— Пойдемте со мною, — сказал незнакомец. Видимо, он выбежал из дома, услышав выстрелы, — пойдемте, пойдемте, — он, чуть прихрамывая, но быстро шел через большой двор. «Не был ли я здесь когда–нибудь? Какой–нибудь бал?» — рассеянно думал Бестужев, спеша за ним. Особняк был роскошный, фасадом на Английскую набережную, анфилада ярко освещенных зал поражала воображение. Мраморные скульптуры (эта Артемида слева — не Канова ли?), блестящие гранитные колонны, картины европейских мастеров в золотых рамах, персидские ковры… настоящий дворец.

— За мной, за мной, — покрикивал хозяин, летя вперед, только мелькали развевающиеся полы его халата, — извольте сюда, здесь нам будет покойнее.

Они оказались в библиотеке, которая сделала бы честь самому дорогому лондонскому клубу. Шкафы красного дерева неимоверной высоты были плотно уставлены тысячами книг в великолепных переплетах. Лампы италиянского стекла на низких малахитовых столиках подчеркивали уют и роскошь комнаты. Кто бы он ни был, этот неизвестный, сомнений в его сказочном богатстве не оставалось.

— Вот мы и пришли, — как ни в чем ни бывало сказал хозяин дома. — С кем имею честь?

— Я должен предупредить вас, сударь, об одном обстоятельстве, — быстро сказал Бестужев, — события, которым были вы свидетелем, непосредственно касаются меня — я один из предводителей оных. Вам предоставляется возможность либо выдать меня властям, либо оказать мне покровительство. Мое имя…

— О, спокойно голубчик, трещать нет нужды, — сказал хозяин дома, на которого поспешное признание Бестужева, видимо, не произвело особенного впечатления, — мне довольно будет вашего имени–отчества.

— Николай Александрович…

— Александр Иванович, к вашим услугам, — поклонился хозяин. У него было необыкновенно выразительное смуглое породистое лицо, умные карие глаза под густыми черными бровями, голова при этом была почти полностью седа. В кабинете висело несколько его поясных портретов в молодости, в генеральской форме, в орденах, в лентах. Бестужев понял, к кому он попал в гости — это был граф Остерман — Толстой, герой Бородина, потерявший руку под Кульмом. О чудачестве и богатстве его ходили легенды. Впрочем, обстоятельства призывали к анонимности, и Бестужев не сообщил графу о своей догадке.

— Присаживайтесь поближе к огоньку, любезный Николай Александрович, не угодно ли трубочку?

Мысль о табаке вызвала у Бестужева легкую тошноту.

— Вы очень добры, милостивый государь, но я с утра…

— Ничего не ели, — закончил его мысль граф, — и мы сей недостаток устраним.

Пока он распоряжался, Бестужев, сидя в огромном кожаном кресле, собирался с мыслями. В этом доме он чувствовал себя в полной безопасности, но неизбежно навлекал риск на хозяина. Лакей в пудреном парике в мгновение ока сервировал стол. Рябчик в гречневой каше, тонко намекающей на патриотизм графа, был превосходен, но Бестужев был слишком голоден, чтобы оценить ужин по достоинству. Покуда он ел, Александр Иванович неторопливо прохаживался перед камином. На лице его не было ни тени беспокойства.

— Ну-с, — заговорил граф, когда Бестужев расправился с рябчиком, бросил салфетку и откинулся в креслах, — что вы намерены предпринять? Да, и отведайте моей мадеры, голубчик, мне привезли ящик из Парижа, чудесная штучка…

— Благодарю, любезнейший Александр Иванович. Вы, должно быть, понимаете, что мое присутствие здесь для вас опасно…

— Вы бы могли оставаться в моем доме сколько пожелаете, — перебил его граф, — но я здесь живу не один. Скоро приедет мой племянник, который не одного с вами образа мыслей, и ситуация может возникнуть затруднительная — он человек придворный… — то ли Бестужеву показалось, то ли пожилой человек отозвался о племяннике пренебрежительно. — Есть ли у вас надежные друзья, у которых вы могли бы укрыться на ночь?

— Они живут в Кронштадте… Впрочем, эту ночь мне лучше провести в городе, у приятеля… там меня не будут искать.

Оба помолчали, прислушиваясь. Пушки замолкли еще полчаса назад, но под окнами беспрестанно раздавался цокот копыт и редкие ружейные выстрелы.

— Моя карета чуть позже отвезет вас к приятелю вашему, моих лошадей и лакеев все знают, внутрь заглядывать не будут.

Бестужев поклонился.

— А могу я полюбопытствовать, каковы ваши дальнейшие планы?

И опять у Бестужева не возникло ни тени беспокойства. Граф Остерман — Толстой производил впечатление человека прямодушного и независимого, да и слыл таковым. Заподозрить его в желании донести было невозможно.

— Нас пятеро братьев, — откровенно сказал Бестужев, — и четверо были сегодня здесь, — он махнул рукою в сторону площади. — Младшего мы умоляли остаться в стороне от событий — ради матери, — Остерман кивал, необыкновенно ловко одной рукой набивая трубку, — но он молод и рвался отправиться с нами. Я не видал его на площади, но не могу поручиться, что его там не было. Посему, любезнейший Александр Иванович, я поставил себе задачу непременно спастись, ибо о сохранности моих братьев сейчас вестей не имею.

— Вы думаете бежать за границу?

— Да, сударь. Я моряк, хорошо знаю местные берега и не вижу особенного затруднения в том, чтобы добраться по льду до Финляндии.

— Звучит разумно, — пробормотал граф, посасывая трубку, — но у вас будет надобность в средствах. Я могу предложить…

— Боже упаси! — воскликнул Бестужев, — я безмерно ценю ваше благородное предложение, но жалованье мое при мне, и его будет достаточно на первые издержки, к тому же я знаю морское ремесло, у меня хорошие руки, и я имею все возможности к тому, чтобы прокормиться честным трудом.

Граф кивнул, внимательно разглядывая некрасивое, но живое и располагающее к себе своею искренностью лицо Николая Бестужева. У Остермана — Толстого не было законных сыновей, и он никак не мог решить, кому из племянников оставить состояние. Взрослые племянники были оба совершеннейшие олухи и подхалимы — жаль, что ни один из них не был похож на этого молодого человека.

Когда карета была готова и граф отправился провожать своего гостя к парадному подъезду особняка, глазам Бестужева предстало на редкость курьезное зрелище. Посреди большой круглой залы находилось изваяние колоссальных размеров. Скульптура представляла собою юношу в тоге, лежащего на огромной мраморной плите. Юноша правой рукою подпирал голову, а левая его рука, отрезанная, лежала рядом. Эта огромная, отдельная от человека каменная рука производила более чем странное впечатление. Бестужев понял, что статуя, призванная увековечить подвиг ее владельца под Кульмом, заказана в качестве надгробного памятника.

— Сам не позаботишься, никто не позаботится, — заметил граф Остерман — Толстой, перехватив удивленный взгляд Бестужева, — так–то молодой человек… Всякое мы повидали на своем веку… Только из пушек в городе у нас еще отродясь не палили. Нет, чтобы у Бонапарта хорошему учиться — учимся дурному. И чем далее, тем более.

ИВАН ПУЩИН, 15 ДЕКАБРЯ 1825 ГОДА, УТРО

Пущин не думал, что в такую ночь возможно будет уснуть, но усталость взяла свое. Он сжег бумаги, собрал вещи, прилег на кровать отдохнуть и провалился в такой крепкий сон, что не проснулся, даже когда лакей пришел снимать с него сапоги. Он спал в одежде, поверх покрывала. Среди ночи стало холодно, он встал, сбросил верхнее платье, бросился под одеяло и снова мгновенно уснул. Главное — не думать, не думать, почему еще не взяли. У него не было мысли бежать, прятаться — это не по–мужски. Ввязался сам, втянул брата Мишу — это, пожалуй, угнетало более всего — так что, куда теперь скрываться? Поэтому он решил просто ждать у себя дома, пока можно быть дома, и как же славно было проснуться после девяти, когда уже вышло солнце и наступил чудесный, ясный, редкий для Петербурга день, когда вчерашнее все — темное, серое, страшное — казалось нелепой выдумкой. Иван встал, умылся, побрился, еще раз просмотрел дорожную сумку — не забыл ли чего? Вещей он собрал немного — теплое белье, бритвенный прибор, — но бог их знает, можно ли? Иван Иванович был человеком настолько спокойного нрава, что даже на гауптвахте за все время службы в армии никогда не бывал, и он положительно не знал, что может пригодиться в заключении. Однако советоваться было не с кем. Он спустился в столовую, где уже было накрыто к завтраку — кофе, свежий калач, масло, сливки. Рядом на столе лежала свежая газета, «Ведомости» с приложением без номера. «Неужто успели?» — подумал Пущин, сам удивляясь собственному равнодушию. Он не то чтобы ожидал увидеть на первом листе свой портрет с подписью «государственный преступник», но живейшее любопытство овладело им. Глаза разбегались по убористым строчкам, он листал, пачкая руки свежей типографской краской. Вот и оно:

«…жители столицы узнали с чувством радости и надежды, что государь император Николай Павлович воспринимает венец своих предков. Но провидению было угодно сей столь вожделенный день ознаменовать для нас и печальным происшествием, которое внезапно, но лишь на несколько часов, возмутило спокойствие в некоторых частях города. Две возмутившиеся роты Московского полка построились в батальон–каре перед Сенатом, ими начальствовали семь или восемь обер–офицеров, к коим присоединилось несколько человек гнусного вида во фраках. Его Величество решился, вопреки желанию сердца своего, употребить силу…»

Молодцы! Ну какие же молодцы! Пущин вскочил из–за стола и подошел с газетой к окну, чтобы удостовериться, что все именно так. Так.

Наводнение, извержение вулкана, моровая язва… ничего и никогда не изменится в этой стране. Ни слова правды никогда не напечатают. А что же сделали с трупами, о которые вчера он спотыкался на улице? Им тоже приказали молчать? Они–то молчат! Иван выглянул в окно — та же набережная, скованная льдом Мойка, извозчики, люди, все такое же, как всегда. Мир не перевернулся. Только под окном стояла карета.

Да, екнуло сердце. Иван знал, что ему страшно. Он узнал еще в армии, в ранней молодости, что все, даже самые отчаянные храбрецы и дуэлянты, испытывают страх. Страх — это не от тебя зависит, это есть реакция физиологическая. Главное, сделать так, чтобы быть сильнее оной. Иван смотрел в окно, удивляясь, почему не видит жандармов, фельдъегерей или казаков, когда у него за спиной открылась дверь…

— Жанно! Как я рад, что застал тебя дома! — это был завитой, одетый с изысканной и даже смешной роскошью (высоченные воротнички, разноцветный шелковый галстук) лицейский друг, князь Александр Горчаков. — Я только вчера из Лондона… Почему ты так на меня смотришь, не рад?

Иван настолько не ожидал его увидеть, что так и замер с открытым ртом.

— Вообрази мое удивление, когда я только прибыл, а тут у вас черт знает что творится! — Александр снял перчатки и широко раскинул руки, — поцелуемся что ли!

Горчакова в Лицее звали Маркиз. Он сейчас и точно был похож на какого–то французского дореволюционного маркиза в своих непривычных, по–европейски, золотых очках, в небесно–голубом английском фраке, белокурый, худенький, розовощекий, немного манерный. Иван считал его способнейшим и умнейшим человеком на свете, не считая других двух Александров — Пушкина и Грибоедова. Правда, в отличие от оных, Горчаков добьется в жизни действительного успеха — это было всегда написано у него на лбу.

— Вчера должен был я представляться новому государю императору со всем дипломатическим корпусом, — весело рассказывал Горчаков, удобно, но как–то особенно изящно устроившись в креслах с чашкой кофе, — поэтому вместе со всей дипломацией с утра еду в Зимний… — он сделал паузу, чтобы дать возможность собеседнику переварить услышанное. — Подъезжаю… черт возьми, огромнейшая толпа народу. Признаться, я не был удивлен — я в Лондоне привык к многолюдству… Ах, Жанно! Бывал ли ты в Лондоне? Нет? Жаль! Сие есть столица мира, клянусь честью!..

Иван молчал, слушая светскую трескотню своего друга. Как же он говорил! Как все образованные люди их круга, Александр говорил по–французски лучше и правильнее, чем многие парижане. И еще Иван видел, что Горчаков явно не пришел к нему со светским визитом. Молодой дипломат ничего не делал просто так.

— …И вот, наблюдая сие вавилонское столпотворение, я ничуть не был поражен. Являюсь во дворец — суматоха, смятение, императрица в слезах. Конец света, милый друг! Выстрелы, черт знает, что такое, — Горчаков доверительно наклонился в креслах, — когда стали стрелять, у императрицы нервически затряслась голова — я стоял рядом с нею. Бедняжка! Она никак не могла успокоиться и удалилась к себе.

Иван кивал и слушал.

— Жанно! — Горчаков резко сменил тон, стал деловым, — что ты намереваешься делать?

Он знал! Он знал наверное!

— Ничего, дорогой мой, — спокойно ответил Иван, — я жду своей участи…

Горчаков встал.

— А я этого отнюдь делать не советую, — он подошел к столу, брезгливо поднял газету и тряхнул ею, — ты, я вижу, о последних событиях известен? И не только из газет? «Личности гнусного вида во фраках», — прочитал он, — не ты ли? Тебя видели, Жанно!

— Ничуть не сомневаюсь в этом, — согласился Иван.

— И вот мой совет, — как ни в чем не бывало продолжал Александр, — уезжай отсюда, мой друг! Ты по–английски знаешь?

— Да, — удивленно ответил Иван. При чем здесь английский?

— В таком случае советую поселиться в Лондоне. Сказочное место!

— В Лондоне?

Ничего более далекого от действительности невозможно было и предложить, но Горчаков явно говорил серьезно.

— Вот кое–что, что тебе может пригодиться, — он взял с кресла изящный портфельчик, который при входе небрежно бросил туда вместе с перчатками, и извлек из него пачку бумаг.

— Я воспользовался кое–какими связями по дипломатической линии, — самодовольно уточнил он, — времени было мало, но кое–что мне удалось состряпать.

Это был паспорт, самый настоящий паспорт со всеми гербами и печатями.

«Иван Петрович Грибов, дворянин, смоленский помещик, 27 лет, — зачитал Горчаков по–русски, — рост имеет высокий, сложения крепкого, лицом беловат, волос на голове и в усах русый, глаза серые… подходит? Имеет высочайшее разрешение проследовать за границу для водолечения». — Я решил, что тебе будет приятно зваться Иваном, как ты привык. Советую пока держать путь на Германию, а там, как бог даст. И вот еще письмецо рекомендательное в Лондонское торговое пароходство, ежели на службу потянет. А главное — иди из дому быстрее, не бери с собой никого. За границей не принято путешествовать с толпой слуг, азиатчина, к тому же паспорт у нас только один…

Иван был растроган и взволнован. Ай да Маркиз!

— Я… я страшно рад, что…

— Сие не стоит благодарности, любой на моем месте поступил бы так же, — с готовностью замахал руками Александр. Он даже покраснел.

— …но… я не могу воспользоваться. Участь моя решена!

Горчаков всплеснул руками.

— Ты шутишь! Скажи немедленно, что ты шутишь! Ты самоубийца! Жанно! — он в сердцах швырнул паспорт на стол.

— Маркиз… дружище Маркиз… Я запомню твое предложение до конца дней своих, но… мне совершенно невозможно бежать. Я не имею права оставить брата, товарищей своих… Но я сердечно, сердечно тронут!

Горчаков был расстроен настолько, что даже забыл о своей обычной манерности.

— Товарищи, братья, — он снял очки и сощурился, — …а не оставят ли они тебя, когда их прижмут, как следует?.. Ах, Жанно! Ты совершенно, совершенно не изменился. Ты всю жизнь был упрям как осел! Ах, Жанно, Жанно…

Иван подошел к нему ближе, положил ему руку на плечо.

— Еще раз благодарю тебя, но я уже все решил. Ты меня очень обяжешь, если передашь кое–какие бумаги на хранение нашему милому князю Вяземскому. Я хотел их послать прямо сейчас, но с тобой надежнее.

Горчаков молча принял от него увесистый пакет, который Пущин положил рядом с камином, но так и не решился бросить в огонь.

— Не сердись на меня, Маркиз.

Горчаков махнул рукой, торопливо оглянулся.

— Товарищи твои сейчас, как мы с тобой говорим, уже показывают на тебя. Такая глупость… впрочем, я тебе не судья.

Они обнялись.

Когда Горчаков ушел, Пущин быстрыми шагами подошел к столу, взял паспорт на имя Ивана Петровича Грибова и бросил его в камин. Все было кончено. Прощай, Лондон…

КОНДРАТИЙ РЫЛЕЕВ, 14 ДЕКАБРЯ 1825 ГОДА, НОЧЬ

Карета, в которой его везли, сделала круг по центру города. Всюду были войска. Биваки стояли на Сенатской, по Адмиралтейскому бульвару, на Дворцовой, где перед зданием Зимнего были раскинуты палатки и горели костры. Поле боя. На Сенатской видны были телеги, факелы. Видимо, убирали трупы. Здание Сената чернело выбитыми окнами. И всюду солдаты, солдаты, кони, штыки. Город, занятый неприятелем. «Откровенность спасет вас, государь милостив, — сказал Дурново. — Товарищи ваши уже во всем повинились». Рылеев не собирался виниться. На самом деле он не знал, что ему говорить, и говорить ли вообще — он не сделал себе никаких планов на случай поражения — он настроился на два исхода — «победа или смерть» — и не собирался давать никому отчета в своих поступках. И тут же явилась мысль: пусть не напрасно! Надобно бросить им в лицо все, о чем думалось ранее, но в воображении Кондратия Федоровича отсутствовало лицо. Немезида или Фемида его была не только слепа — она была безлика. Может быть, он даже будет говорить с государем, но и государь был безлик. Он видел его сегодня в отдалении — конный силуэт в треуголке, ничуть не живее фальконетовой статуи. Ну что ж, медный всадник оказался сильнее нас. Потребовать казни себе, чтобы помиловали товарищей. Пусть так. И бросить им в лицо…

Карета остановилась, казаки, держа с двух сторон под руки, провели его сквозь густую цепь гвардейцев во дворец. На каждой ступени лестницы стояли часовые, ярко горели факелы. Они быстро поднялись наверх, а потом вместе с догнавшим их Дурново почти бежали по бесконечным комнатам, отражаясь в огромных зеркалах, все далее, далее, где залы становились меньше, охрана редела, и наконец открылись тяжелые двери, и он вошел. Это был, видимо, рабочий кабинет с большим столом, за которым сидел молодой человек в гвардейском мундире и быстро что–то писал. Рядом были два других стола, поменьше — за ними сидели генералы в полной форме и тоже писали. Поодаль стоял за конторкой кто–то в черном, по–видимому, секретарь, и тоже усердно скреб пером. Иной обстановки почти не было — лишь небольшая софа у окна и два больших портрета по стенам — Петр Первый и государь покойный. Было жарко натоплено, на столах ярко горели свечи, в смежной комнате — было видно в приоткрытую дверь — бушевало пламя в большом камине. Рылеев, моргая, стоял посреди комнаты. Когда он ехал, воображение рисовало ему бесконечные сверкающие залы, подавляющие своими размерами и роскошью, но их не было. Здесь ничего не говорило о том, что он находится в Зимнем дворце — в таком кабинете мог бы работать директор скромного департамента.

— Кто? — не поднимая головы, спросил человек за большим столом.

— Сочинитель Рылеев Кондратий Федорович, Ваше величество, — ответил из–за его плеча Дурново. Генералы с интересом подняли головы. Один из них, помоложе, черноволосый, усатый, как–то странно усмехнулся. Второй, с круглым остзейским лицом, напялил пенсне.

— Спасибо, Николай Дмитрич, — сказал человек за столом, — ты можешь идти.

Охрана, щелкнув каблуками и брякнув шпорами, вышла. Рылеев с жадным любопытством, которое изо всех сил пытался скрыть, смотрел на мужчину за столом, которого Дурново назвал «Вашим величеством». Это был человек, должно быть, одних с ним лет, может быть, чуть моложе, с высоким белым лбом и очень правильными (античными, мелькнуло у Рылеева) чертами лица. Все в нем было необыкновенно аккуратно — и прическа волосок к волоску, и новенький мундир как влитой, без единой складки, облегал его плечи. Из–под обшлагов мундира были видны ослепительно белые манжеты. Еще Рылеева неприятно поразили его удивительно холеные белые руки с длинными пальцами. «Эти руки, — подумал Рылеев, — никогда не знали труда физического, не держали ничего тяжеле пера или платка. И им ныне вверены бразды правления, судьбы пятидесяти миллионов людей русских!» Он уже горячо презирал обладателя этих рук.

— Подойдите ближе! — скомандовал государь по–французски. — Вы Рылеев?

Короткий взгляд светло–серых глаз исподлобья.

— Да, Ваше величество, — спокойно и сдержанно отвечал Рылеев на том же языке. Видимо, царь услышал акцент, еще раз посмотрел на него и перешел на русский.

— Кондратий Федорович? Сочинитель?

— Литератор

— Сколько лет от роду?

— Тридцать, — Рылеев помолчал и добавил: Ваше величество.

— Подожди секунду, Рылеев, я сейчас вернусь к тебе, — с этими словами Николай снова углубился в длинное письмо. «11.30. Сейчас ко мне привели литератора Рылеева, — писал он Константину, — эта поимка из самых важных». Он знал о Рылееве уже несколько часов и очень хотел его увидеть, но только допрошенный недавно Сутгоф правильно указал его адрес. Первое впечатление его о противнике было невыгодное. Тщедушный, небольшого роста, сутулый, с болезненно–желтым лицом, Кондратий Федорович показался ему жалким. Эти лихорадочно горящие черные глаза, нервный, сжатый рот. И торчит из непривычно, не по моде, маленького воротничка голая цыплячья шея. Неожиданный вожак для подобного возмущения. Николай отложил перо.

— Мы слушаем тебя, — сказал он спокойно, — со мною вместе сейчас находятся генерал Толь (пожилой немец кивнул) и генерал Левашов (черноусый тоже кивнул). Нам помогает правитель моей канцелярии Вяхирев (тот даже ухом не повел, продолжая строчить). Мы собрались здесь в столь поздний час, чтобы объяснить причины сегодняшнего несчастного происшествия. Товарищи твои были более чем чистосердечны — этого же ожидаем и от тебя. Откровенность и раскаянье облегчат твою участь — ты волен помочь нам и себе.

Повисла пауза. Рылеев должен был говорить, он даже хотел говорить, он хотел обличать, бросать в лицо горячие доводы, но в горле у него пересохло и язык не повиновался. Он ожидал всего чего угодно — криков, угроз, каленого железа — только не этого будничного спокойного тона. Тишина была страшнее всякого крика.

— Я сделал это… потому что не имел права… — начал Рылеев, — не имел права оставаться в бездействии… Я исполнял свой долг гражданина… дабы подарить России правление конституционное… — он замолчал.

— Превосходно, — сказал Николай с интересом, — и с этой целью у тебя на квартире было место сбора твоих единомышленников?

— Место сбора было точно у меня на квартире, — живо отвечал Рылеев, которого почему–то задело слово «единомышленники», — потому как я был болен. Во время болезни моей, продолжавшейся около десяти дней, посещали меня многие мои знакомые. Все единогласно говорили, что, раз присягнув, будет низко присягать другому императору. На этой мысли, каждый утвердясь, все совокупно решились не присягать…

— Ты и твои знакомые?

— Да, Ваше величество

— А откуда с вами взялись солдаты?

— Мы решили, что если солдаты увлекутся примером офицеров, что, по словам сих последних, было верно, ибо солдаты говорили уже об том между собою, то положено было выйти на площадь и требовать Константина Павловича…

— И так вы очутились на площади?

— Да, Ваше величество

— А какова связь между Константином Павловичем и конституционным правлением?

Рылеев молчал.

— Константин Павлович — единокровный брат мой, который во многих официальных и частных письмах отказался от отеческого трона. А ежели бы он его восприял, он вряд ли сделал бы это в качестве конституционного монарха. Можешь поверить мне на слово — Константин Павлович не разделяет твоего образа мыслей.

Рылев молчал.

— Вы требовали Константина Павловича затем, чтобы увлечь солдат?

Рылеев молчал. Николай встал из–за стола, резко одернул на себе мундир и подошел к Рылееву. То ли от того, что он был целой головой выше его, то ли от неожиданности, но Кондратий Федорович заметно шарахнулся в сторону.

— Послушай, Рылеев, — негромко продолжал Николай, — мне почему–то кажется, что намерения твои были не совсем дурны, я просто не в силах их до конца понять. Но я должен это сделать. Сегодня погибли люди. Они — он повел рукой в сторону Левашова и Толя — потеряли боевого товарища. Я — помощника и друга. Кто в этом виноват?

Доверительный тон царя вернул Рылееву дар речи.

— Ваше величество, — громко воскликнул он, — это произошло по вине князя Трубецкого! Это он должен был принять начальство на Сенатской площади! Он не явился, и, по моему мнению, это главная причина всех беспорядков и убийств, которые в сей несчастный день случились!

— Мы вернемся к этому вопросу, — сказал Николай, — но я хотел бы знать о тебе более. Ты женат?

— Да, государь, — растерянно отвечал Рылеев. Он хотел говорить еще о Трубецком. Мысль об этом страшном предательстве мучила его весь день, и ему трудно было переключиться на другой предмет.

— Есть ли у тебя дети?

— Де… дети? Есть, дочь.

— Сколько лет?

— Дочери? Пять лет… Ваше величество

— Пять лет? Как Мэри, моей старшей девочке… Каким образом ты, счастливый муж и отец, мог подвергнуть семейство свое, свою бедную жену такой опасности? Что будет с ними теперь?

Рылеев положительно не знал, что отвечать.

— В твоих руках счастие всей семьи твоей. Садись сюда!

Николай резким движением отодвинул стул от своего стола, убрал неоконченное письмо Константину, положил перед Рылеевым чистый лист бумаги.

— Бери перо! — Рылеев молча повиновался. — Пиши здесь имена своих знакомых… Мне они известны все равно, мне просто важно знать, что ты сейчас правдив со мною… Но для этого я должен иметь от тебя свидетельство твоего чистосердечия. Я хочу, чтобы ты здесь написал, что тебе известно о вашем Обществе, а также об таковом, какое существует на юге. Пиши!

Рылеев не задумываясь начал писать. Он писал быстро, без помарок, понимая, что возможно еще кого–то спасти… и может быть, спастись самому. Он писал, часто макая перо в чернильницу, своим красивым, летящим почерком. Николай в задумчивости ходил вокруг стола, механически трогая колючую верхнюю губу с отросшими за день усами. Генералы уткнулись в бумаги.

«Общество точно существует, — быстро писал Кондратий Федорович, — Цель его по крайней мере в Петербурге — конституционная монархия. Оно не сильно здесь и состоит из нескольких молодых людей. В том числе князь Трубецкой, Бестужевы, князь Одоевский, Сутгоф, Каховский…» — «Этих он уже знает», — подумал Рылеев и обмакнул перо: «Все вышепоименованные суть члены его. Трубецкой, когда был здесь, Оболенский и Никита Муравьев, а по отъезде Трубецкого в Киев, я — составляли Думу. Я был принят Пущиным, и каждый имел свою отрасль. Мою отрасль составляли Бестужевы два и Каховский. От них шли Одоевский, Сутгоф, Кюхельбекер. Это общество уже погибло с нами. Опыт показал, что мы мечтали, полагаясь на таких людей, каков князь Трубецкой. Страшась, чтобы подобные люди не затеяли чего–нибудь подобного на юге, я долгом совести и честного гражданина почитаю объявить, что около Киева в полках существует общество. Трубецкой может пояснить и назвать главных. Надо взять меры, дабы там не вспыхнуло возмущение».

Рылеев остановился писать и посмотрел снизу вверх на Николая. Тот внимательно читал написанное.

— Кто сей? — Николай указал на фамилию Пущина. «Они узнали бы это все равно, — подумал Рылеев и приписал: Иван Иванович Пущин, коллежский асессор, служит в 1‑м департаменте московского надворного суда». Рылеев снова вопросительно смотрел на него.

— Все ли ты написал, что хотел? — мягко спросил Николай.

— Сейчас, государь, — раз начав, Кондратий Федорович не мог остановиться. Ему казалось, что какая–то важная мысль упущена. Он снова начал писать.

«Открыв откровенно и решительно что мне известно, я прошу одной милости — пощадить молодых людей, вовлеченных в общество, и вспомнить, что дух времени такая сила, пред которою они не в состоянии были устоять».

— Хорошо, я понял, — сказал Николай, — а теперь отдай свои показания генералу Толю.

Рылеев встал и, пройдя через комнату, отдал исписанный лист в руки генералу. Николай сел на свое место. Толь внимательно прочел написанное, придерживая пенсне и шевеля толстыми губами, потом расписался в углу, квадратными буквами: «Что он сие показал, то утверждаю моею подписью. Генерал–адъютант барон Толь». Генерал положил перо и внимательно посмотрел на Рылеева.

— Вы тут пишете: дух времени, милейший… дух времени…

— Да, генерал? — Толь со своим пенсне и немецким акцентом был ему неприятен.

— А не кажется ли вам, что… не вздор ли затевает молодость, не достаточны ли для нас примеры новейших времен, где революции затевают для собственных расчетов?

Рылеев выпрямился. Какие расчеты?

— Невзирая на то, что вам всех виновных выдал, — ответил он холодно, — я сам скажу, что для счастия России полагаю конституционное правление самым наивыгоднейшим и остаюсь при сем мнении.

Николай слегка улыбнулся — или ему показалось?

— С нашим образованием выйдет это совершенная анархия, — покачал головой Толь.

— Рылеев, — поднял голову Николай, который в этот момент что–то быстро писал, — я ценю твои собственноручные признания. Я велю дать тебе перьев и бумаги и хочу, чтобы ты писал мне все, что сочтешь нужным. Излагай свои мысли свободно — мне сие важно. До встречи, Рылеев.

Кондратий Федорович поклонился. Николай позвонил и отдал вошедшему фельдъегерю записку.

«Коменданту Петропавловской крепости генералу Сукину: Присылаемого Рылеева посадить в Алексеевский равелин, но не связывая рук, без всякого сообщения с другими. Дать ему и бумагу для письма, и что будет писать ко мне собственноручно, мне приносить ежедневно».

Когда за Рылеевым захлопнулись двери, настала тишина. Николай сидел за столом, задумчиво трогая усы, Левашов пытался подавить зевок, Толь внимательно читал показания Рылеева.

— Что скажете, господа? — поинтересовался Николай.

— Браво, ваше величество, — пробасил Левашов, — эк вы его… скрутили в одну минуту…

Николай встал и прошелся по комнате.

— Комплименты тут излишни, господа, — продолжал он по–французски, — они говорят лишь то, что сами желают сказать, а я до сих пор не понял, чем они руководились. Но мы должны, обязаны это понять. Обязаны…. Следующий!

НИКОЛАЙ БЕСТУЖЕВ, 15 ДЕКАБРЯ 1825 ГОДА

Известный трагик Борецкий трусил безбожно, но был на все готов. Вечером, когда Николай Бестужев так неожиданно возник у него на Офицерской, где жили все актеры, Борецкий поклялся «сделать все» (и в грудь себя ударил при этом), но утром, во время завтрака, уже сидел бледный как смерть и чай пить не мог.

— Да пойми же ты, здесь искать не будут, — успокаивал его Бестужев. Николай Александрович бесцеремонно разложил на полу все гримерные принадлежности своего приятеля, поставил большое зеркало напротив окна и принялся за дело. Сначала он сбрил свои аккуратные рыжеватые бакенбарды — обыкновенное лицо его, лишившись этого привычного украшения, разом приобрело нечто простонародное. Во всяком случае, так заявил Борецкий. Затем Бестужев как попало, большими ножницами обкорнав себе кудри, принялся клеить бороду, но потом бросил — как он ни старался, все выходило ненатурально. Особенно мешала розовая батистовая тряпочка, на которой крепилась фальшивая борода — она всякий раз была видна.

— Это более подходит для сцены, — наконец сказал Бестужев и оторвал уже готовую бороду. Кончилось тем, что он просто намазал себе гримом лицо, так что вышло оно грязным, переоделся в один из костюмов, в котором Борецкий играл поселян, и как следует запачкал сапоги, чтобы они не бросались в глаза. Сапоги у Бестужева были дорогие, а дешевых доставать не имело смысла — дорога предстояла дальняя, каковую в плохих сапогах не проделаешь. Изуродовав себя таким образом, подкрасивши брови и набрав с собой еще грима на завтра, Бестужев наконец нанял извозчика и уехал в Кронштадт. Борецкий, оставшись один, рухнул перед иконой Божьей Матери — был он как все актеры, необычайно набожен — и долго просил (не Богородицу, а столичную полицию) обойти его дом стороною.

Совесть Бестужева была покойна — Борецкий об Обществе ничего не знал, в свете слыл за человека легкомысленного и в случае допроса мог только показать, что ночевал у него приятель, который ничего ему не сказал и исчез в неизвестном направлении. По дороге, остановившись на несколько минут у старьевщика, Николай Александрович приобрел отличный матросский бушлат, толстый шарф и черный, потерявший форму, картуз. Маскарад был хоть куда, хоть и ехали они в Кронштадт, где его каждая собака знает. План был такой — идти на Толбухин маяк, затесаться в казарму для маячной обслуги, где уж точно искать не будут, а вечерком сыскать сани (скорее всего, придется купить в Косном) и по льду — вперед. Впрочем, когда ехали в Кронштадт, Бестужев с неудовольствием заметил, что зима в этом году теплая. Слева и справа от санного тракта темнели полыньи. Значит, в Финляндию придется идти вдоль берега, на всем виду, но другого, лучшего плана не было. Будь сейчас вообще не зима, а навигация, он бы уже сегодня был на рейде — наняться, даже без бумаг, на любой иностранный корабль за половинную плату не составило бы труда. Однако сейчас его мучил совсем другой вопрос — идти или не идти к Любе? И по всему разумению, к Любе идти бы не следовало — потеря времени непростительная; но вместе с тем Бестужев уже доподлинно знал, когда появились перед ним в сумерках красные здания Кронштадта, что пойдет, и пойдет непременно.

В дом Степовых зашел он уже в сумерках, с черного хода. Все равно была опасность столкнуться нос к носу с капитаном (Как поживаете, добрейший Михаил Гаврилович? Хорошо? И я хорошо!) — но выхода не было. Лакей не узнал его, бросился прогонять.

— Молчи, Осип, это я!

— Батюшки мои! Николай Алек…

— Тише, тише! Барыня дома?

— Дома, дома! — Осип убежал. А неплохо работает маскарад, если лакей не узнал, который его уже столько лет впускает и выпускает во всякое время суток. И действительно, надвинуть картуз, замотать подбородок шарфом — и вперед. И тут в лакейскую ворвалась Люба, ахнула, схватилась за отвороты бушлата, потом стала трогать его бритые щеки.

— Что это, Николушка, что за вид? Что с тобой?

— Дома? (Имелось в виду муж. Они за эти годы так привыкли скрываться, что это было совсем естественно.)

— Нет, и не ночует. Иди в нашу комнату, я приду. Ты голоден?

— Принеси чего–нибудь, — вздохнул Бестужев и пошел наверх. Дом был старой голландской постройки, из красного кирпича, с железной винтовой лесенкой на чердак. Бестужев быстро поднялся в темноте — сколько раз он тут уже поднимался, открыл одну дверь, потом другую, от которой ключ был только у него и у Любы, и прошел в каморку. Эта каморка была узаконенным местом их любви, и здесь, а не у матери и не на служебной квартире, он чувствовал себя дома. Разумеется, при Михаиле Гавриловиче он сюда не приходил, хотя Михаил Гаврилович бы, вероятно, и не заметил, раскладывая грандпасьянс в своей уютной гостиной тремя этажами ниже. Бестужев присел на низкую кровать, застеленную ковром, и тяжело задумался. Как ни глупа, ни карикатурна была его жизнь, с общими детьми, общей женою и любезнейшим Михаил Гавриловичем, оставлять ее ох как не хотелось. Пришла Люба, принесла свечу, ветчину с хлебом и бутылку вина в корзинке. Он растопил маленькую железную печь — зимой на чердаке было холодновато. Пламя разгорелось вовсю, и он сбросил бушлат.

— Что это на тебе, Николушка, — недоумевала Люба. Когда он снял картуз и она увидела, как он обстригся, она чуть не заплакала.

— Да что это за ужас! Да ты с ума сошел!

Он начал рассказывать ей о тайном обществе, о том, что они сделали вчера, и сам поражался сумятице, в которой они жили последние две недели. Люба сидела на кровати, смотрела как он ест, слушала, не перебивая. Несколько раз он замолкал — она ждала, не задавая вопросов. Только один раз перебила:

— Так вот зачем ты ходил к Кондратию!

— Ну конечно, а ты что думала?

— Чего только я не думала, — махнула рукой Любовь Ивановна, — да лучше б так и было, как я думала…

Она подозревала, что ее Николушку друзья познакомили с чьей–нибудь молоденькой сестрой на этих вечеринках. А то были и не вечеринки вовсе. То было нечто, навсегда переворачивающее их жизнь. Бестужев поел, выпил бокал красного вина и молчал, глядя на огонь.

— А… что со всеми нашими… Александр, Мишель, Пьер? А Торсон? А Рылеев?

— Рылеев ушел раньше — сейчас он или дома, или взят. Об остальных ничего не знаю. Александра с Мишелем последний раз видел, как начали палить… Ничего не знаю.

— Что ж вы наделали, мальчики, — качала головой Люба, — как же вы о матери не подумали, как она это перенесет, бедная! Как же ты обо мне не подумал?

— Люба! — он ударил кулаком по колену. — Ради всего святого — не казни. И так сердце болит!

— А мне каково: приходит, чтобы сказать, что мы в последний раз видимся! — она замолчала и побелела. Слова, которые она только что произнесла, ужаснули ее.

— Коко! Как такое может быть? Как я буду жить без тебя?

Бестужев встал и забегал по маленькой комнате. У него все было продумано: сначала он проберется в Финляндию, потом в Швецию. Хороший капитан, как он говорил про себя, мореходец, везде пригодится. И он будет жить или в Швеции, или в Англии. А когда жизнь его устроится, она возьмет детей и переедет к нему. Просто поедет за границу, на воды — и исчезнет! И весь этот ужас ложного положения — их самих и детей — будет наконец позади. Они могут поехать куда угодно — даже в Северо — Американские Соединенные Штаты, где никто никогда и не узнает, что они не муж и жена. Они будут жить в уютном городке Бостоне, о котором ему столько рассказывали друзья–моряки, они построят себе большой дом и тоже на берегу моря, только море там не такое мелкое, серое и холодное, как у нас — там это юг, это Гольфштрем, там короткая зима и чудесное длинное лето… Люба, Любаша, Любовь моя, ты мне веришь, скажи, ты мне веришь?

Люба сидела на кровати, уронив голову. Он встал на колени, взял в руки ее лицо, смотрел в ее мокрые глаза.

— Ты такой молодой, Коко… У тебя столько сил, столько планов. У тебя еще будет другая жизнь. А я? Куда я? Я старая, у меня дети… Куда я поеду, куда я их повезу?

— Ты не старая, — шептал он, — ты моя, моя…

Утром она сняла с себя тонкое золотое колечко, надела ему на мизинец.

— Теперь ты мой муж, Коко. Навсегда, на веки вечные. Поезжай, куда хочешь — я буду ждать тебя здесь, в Кронштадте. Теперь я настоящая жена моряка.

— Я найду способ писать сестре, — говорил Бестужев, одеваясь, — она тебя известит. Не тревожься обо мне — молись только.

Детей видеть было нельзя — в такой час он не должен быть здесь, да еще и в таком виде. Он лишь перекрестил дверь в детскую, проходя.

Он торопился уйти из дома, утром ждали капитана из Петербурга, попрощались в дверях кое–как, и он побежал, потом пошел быстрым шагом, и только когда отошел подальше от дома, остановился, схватился за забор и зарыдал.

НИКОЛАЙ РОМАНОВ, 14 ДЕКАБРЯ 1825 ГОДА, ВЕЧЕР, НОЧЬ

Его поздравляли, им восхищались. Победа. Он не понимал истерической радости во дворце. Он еще не мог осознать до конца, что произошло. Вышли какие–то безумцы, лживыми посулами — иначе и быть не могло — вывели на площадь солдат. И он бы понял этих безумцев, если бы узнал до конца, чего они хотели добиться. Логическая сторона замысла ускользала от него. Конституционного правления хотели, как сказал этот черноглазый сочинитель, да только не сумел растолковать, как они хотели вводить оное. Какая конституция была у них — и для кого? Он видел толпу на площади, слышал крики «свобода». Какая свобода? Генерал Толь верно поправил: анархия.

Ранее он задавал этот вопрос Карамзину. Николай Михайлович, и до того больной, сегодня продрог, бегая в туфлях по морозу, и тщетно пытался согреться чаем. Кто–то из людей императрицы из сострадания набросил на него бабий беличий салопчик. Не объяснил ничего Карамзин.

— Какие лица я видел! — повторял пожилой историограф, кутаясь в салопчик и кашляя в платок, — боже, какие там были лица! И мы, русские, не лучше других!

И опять разговоры о французской заразе. Какая чудовищная глупость!

Николай видел, как одинаково глупы и беспомощны оказались и они, и мы. Они — со своей сказкой о присяге, со своими разношерстными частями прекрасно обученных гвардейских полков, которые не знали, куда им идти. Мы — со своими конями, кованными по–летнему для манежных экзерсисов, мы со своими тупыми палашами, мы с четырьмя легкими орудиями без снарядов, мы с генерал–губернатором (уже точно сказали — помер), который не смог или не хотел арестовать десяток пустобрехов и задушить возмущение в зародыше. А теперь говорят: ну вот вам и корона, Николай Павлович, наденьте ее и владейте нами. А за спиной наверняка шепчутся: изверг. Или будут шептаться.

Мишель пришел с площади больной. Он после пальбы проехался к памятнику. Видел тело мальчишки–флейтщика из Морского экипажа, которому оторвало голову картечью. Неужто картечью могло оторвать голову? «На сией дистанции, да, Ваше величество», — согласился Бенкендорф. Мишель сначала хотел помогать ему допрашивать арестованных, потом сказался уставшим и растянулся на ковре у камина, в комнате, смежной с кабинетом. Ему принесли туда коньяк и сигары. Николай не курил сам и не любил запаха дыма, но Мишеля было жаль. Он сделал все, что мог, и даже более. Пусть курит. Вот мы с тобой и повоевали, дружище. Вот и победили. Вот и поделом нам. Самое досадное было, когда понял, что, несмотря на все его старания, семья была на волосок от гибели. Гренадеры, которых он встретил на бульваре, чуть было не заняли дворец. Они шли к нему навстречу, натолкнувшись на саперов, которые успели прийти и выстроиться во дворе Зимнего лишь пятью минутами ранее. Старый дурак комендант Башуцкий (кстати, не забыть наградить его сына–адъютанта) открыл им ворота. Да что Башуцкий! Я еще хуже дурак — не позаботился о тылах.

Когда все кончилось, он въехал во двор Зимнего, увидел в сгустившихся сумерках серые шинели саперов и окончательно понял, как близка была катастрофа. Саперы стояли понурые, замерзшие и, казалось, ждали чего–то. Спешился, и тогда же осенило: послал во дворец, за Сашкой, и через несколько минут сияющий Адлерберг, который все время, по его приказу, был при наследнике, появился на крыльце, ведя его за руку. На усатых, красных от мороза лицах был неподдельный восторг. Сашка прятался за ногу Адлерберга и хныкал. Подошел, взял его на руки (ребенок вцепился в шею изо всех сил), пошел с ним по рядам, благодаря солдат. Шепнул: «Не вздумай плакать, не девчонка!» Затих. Николай Павлович внезапно почувствовал, что этого мало, что нужно сделать еще что–то — и передал Сашку на руки полковнику Горуа.

— Я не нуждаюсь в защите, но вы будете отныне беречь его! Спасибо, ребята!

Пожилой старшина, которому полковник бережно, как хрустальную вазу, передал Сашку, откровенно плакал. Эти не взбунтуются никогда. Эти теперь — его.

Сашка молчал, плывя по рядам на высоко поднятых руках солдат. Черный нарядный кивер съехал ему на лоб. «Батюшка ты наш, царевич, красавчик!» — всхлипывали они, целовали его маленькие гусарские сапожки. Николай Павлович смотрел на солдат, на Сашку, говорил нужные слова, но голос плохо слушался его — только сейчас он почувствовал, как устал и замерз. Он принял ребенка на плечо и понес его, стараясь шагать бодро и прямо, вверх по лестнице, во дворец. «Они страшные, — шепотом жаловался Сашка, — я хочу к маменьке!»

Шарлотта держалась молодцом, на них смотрели, обступив полукругом; она подошла, красиво положила руки ему на грудь, он спустил Сашку на пол, обнял ее. «Я сейчас упаду», — прошептала она ему на ухо по–немецки. Он покрепче взял ее под руку и повел всех в церковь, на молебен, и уже в церкви силы окончательно оставили его. Хватило ума тут же встать на колени — на ногах стоять не мог. Пускай оценят теперь его смирение эти ханжи бестолковые. Мария Федоровна — та и вовсе не могла ходить — ее внесли в моленную с черного хода и положили в ризнице, чтобы придворные не видали, какова она. За сегодняшний день она опала, как тесто.

Шарлотта выдержала службу, но потом, когда отвел он ее в приемную залу, а сам прошел в кабинет, куда уже начали свозить арестованных, ей стало дурно, началась истерика. Ее увели в туалетную комнату, пытались успокоить, потом все–таки послали за ним. С ней сделались судороги — голова тряслась, она задыхалась, не могла даже пить, зубы стучали об край чашки — доктора давали ей нюхать какую–то гадость, только хуже делали. Когда он вбежал, она беспомощно билась в руках врачей — вокруг ахали и теснились придворные дамы. До этикета ли тут было? Подбежал, все расступились, схватил ее крепко, шептал что–то на ухо по–немецки, отпустило, обмякла в его руках. А вокруг вся эта шушера: врачи, камердинеры, лакеи, перепуганные пищащие фрейлины. Он поднял ее, стараясь получше придержать на щиколотках подол, чтобы приличнее было — стоят, не дают идти, причитают — в глазах потемнело от бешенства, так и убил бы всех — шуганул их прочь, вполголоса, стараясь не сорваться, они расступились, понес. И Сашка тут же, под ногами, ревущий, перепуганный: «Что с маменькой, что с маменькой?» Сквозь зубы ему: «Устала маменька». Оглянулся по сторонам: ни одной няньки. Куда все они деваются, когда нужны? Мэри тоже весь день, не евши, так и просидела на подоконнике, вцепившись в куклу. Позвал ее с собой, по дороге послал за своей воспитательницей, старой дамой Ливен, пусть хоть кто–то займется детьми.

В опочивальне, куда он принес Шарлотту, свернувшись клубочком в креслах, спала Оли, рядом, с шестимесячной Адини на руках, суетилась кормилица. Детей так спешно привезли из Аничкова, что никто не знал, где их кроватки. Для Сашки камердинер стелил в той же комнате на софе — спать без маменьки он отказался. Адини положили в кровать к Шарлотте, Мэри, одетая, пристроилась с другого боку, так они и заснули в ту же секунду, обнявшись. Если мы все после сегодняшнего не заболеем и не станем уродами, будет странно.

Вернулся к себе в кабинет, а там уже шум, крик — без него успели привести с десяток арестованных солдат, они толпой обступили стол Левашова, галдят, бьют себя в грудь: «Присягали, батюшку цесаревича выручали, конституцию спасали». Воистину, не ведают, что творят… Гаркнул: «Молчать!», дал кулаком по столу, свечи подпрыгнули в огромном бронзовом жирандоле.

— Смирна! Кругом! На гауптвахту шагом марш!

— Ваше величество, Ваше величество, не прикажи казнить! — и все бух в ноги. Дом скорби!

…Привели террориста, отставного подпоручика Каховского, который убил Милорадовича. Как ни странно, этот более других был понятен. Говорил хорошо, с душой, о разорении дорог в Смоленской губернии, откуда он родом, смело обличал беззаконие. Кое–что Николаю показалось интересным, про тамошнего губернатора — надо бы просмотреть протокол на свежую голову. Впрочем, было в террористе что–то явно нездоровое. Бегающие желтые глаза. Пьет, должно быть, крепко.

«Это счастье, что вы не подъехали тогда к каре, Ваше величество, — глядя прямо на него, говорил Каховский, — я бы непременно искал вас убить, находясь в своей экзальтации». Последнее слово было произнесено приподнятым тоном. Этот больноватый человек в обтрепанном фраке, в стоптанных башмаках, был явно горд тем, что у него есть экзальтация.

— А зачем бы ты убил меня, Каховский? — поинтересовался Николай

— Я благородный человек, Ваше величество!

Генералы перестали писать. Николай, заложив руки за спину, ходил по комнате, остановился у стола Левашова, вздохнул.

— Пиши, пиши, Василий Васильевич. У нас в России патриотический долг требует от благородного человека убийства своего государя. Я правильно тебя понял, Каховский?

Каховский завертелся на стуле.

— Мы имели представление о вас… каковое требовало, — он был смущен.

— Какое представление? Говори, мне интересно.

— Зная пристрастие Вашего величества к фрунтовой муштре… Мы не желали иметь полковника на троне, когда в стране беззаконие и разлад! Когда Европа смеется над нами!

Николай опять ходил.

— Полковник в моих глазах есть звание почтенное, Каховский. Весьма почтенное. Были бы у вас хорошие полковники — могли бы и большего добиться.

Каховский рванулся возразить, но промолчал. Николай остановился перед ним, ему было и смешно, и досадно.

— Судьбами народов хотели вершить, — сказал он наконец, — а сами… взводом командовать не умеете!

Он сел к столу и написал записку коменданту крепости. Пусть дадут бумагу и перо этому патриоту. Может быть, он из своего крайнего благородства припомнит еще парочку имен — на это они все пока что горазды… Имен уже было столько, что не успевали фельдъегерей посылать. Вообще Николай недоумевал. Он ожидал, что откроется сейчас ему мощная тайная организация, что увидит он нити страшного заговора, которые тянутся чуть ли не в Англию. А тут — одна экзальтация. Где же Трубецкой? Он посылал арестовать его в доме графа Лаваля, но там не нашли, поехали к тетке его, княгине Белозерской. Там тоже не было. Потом князь Голицын привез известие о том, что Трубецкой с женою скрываются у австрийского посланника. Посланник был свояком Трубецкого, но это уже было дело дипломатическое, и Голицын был отправлен к министру иностранных дел Нессельроде за необходимой нотой. Лишь теперь поехали опять к посланнику Лебцельтерну, но не было еще ответа.

Он прошел к Мишелю, лег рядом с ним на ковре. Ноги гудели. Какой длинный день, боже мой…

— Это он, я вспомнил! — воскликнул вдруг Мишель, который, протянув сапоги к камину, просматривал записи допросов.

— Что вспомнил? — пробормотал Николай. Он понял, что ложиться нельзя — сей же час начинаешь засыпать, а спать некогда.

— Вспомнил немца! — Мишель размахивал листком бумаги перед его носом. — Немца лицейского, который в меня целился! Которого я фамилью вспомнить не мог?

— Ну да?

— Вот Рылеев на него показал. Кю–хель–бекер!

— А фамилья знакомая…Это не родственник того смешного немца, который был когда–то у матушки директором именья павловского?

— Очень может статься. Как ты всех по именам помнишь? Я весь день голову ломал…

Дверь приоткрылась.

— Ваше величество, — это был голос генерала Толя, — спешу сообщить вам… Трубецкого привезли!

— Иду, голубчик, — отозвался Николай, потянулся на ковре, так что все суставы хрустнули, встал, одернул мундир, поправил волосы. — Ну что, Мишель, посмотрим, каков Брут?

— Посмотрим, посмотрим… Вот забавно, черт возьми… Кюхельбекер…

ВИЛЬГЕЛЬМ КЮХЕЛЬБЕКЕР, 14 ДЕКАБРЯ 1825 ГОДА, ВЕЧЕР

…Кюхельбекер бросил свой пистолет за забор исаакиевской стройки. Это он, по крайней мере, помнил. После контузии, полученной им во время последнего залпа, все его воспоминания о вечере понедельника носили характер весьма отрывочный. Например, выбрасывание пистолета произвел он сознательно, увидев солдат Семеновского полка, которые преследовали участников возмущения. Он так и подумал: «Нехорошо, коли семеновцы увидят меня с пистолетом». Шинели на нем более не было, стало быть, карманов не было, а нести далее в руке пистолет он не мог. Расставшись с пистолетом, он какое–то время блуждал по темным улицам, на ледяном ветру в одном фраке, однако холода не чувствовал и куда ему идти — решительно не знал. Была разумная мысль — каким–либо образом скрываться, но как люди скрываются, Вильгельм не имел ни малейшего представления. Наконец, где–то на углу Почтамтской, совсем недалеко от дома, он очнулся. При этом Вильгельм продолжал понимать, что домой идти совершенно неправильно, и с этой самой мыслью он и пришел домой. В квартире, которую делили они с Сашей Одоевским, было темно и тихо. Саша с утра не возвращался. Крепостной человек Семен сидел у печки и при свете сального огарка чистил сапог. Все было как всегда. Вильгельм пометался по комнате, сел на диван, потом вскочил и опять заметался.

— Что ищете, барин? — осведомился Семен, не выпуская сапога.

— Ты это… вещи собери… или нет, мне не надобны вещи… я уезжаю.

— Куда это мы едем?

— Я еду… не знаю. Ты едешь к маменьке… к Юстине Яковлевне… Собери мне белья какого–нибудь… и платья… или не надо.

— А где шинель–то ваша, барин? — Семен отложил сапог, вытер руки и стоял перед ним укоризненно. — Шинель–то новехонькую где оставили? С бобром–то?

— Что мне в шинели… Ты это… самовар скажи поставить… а впрочем, пустяки, брось…

Вильгельм подошел к столу и долго искал в нем бумаг, которые утром он с таким тщанием отправлял почтою к сестре. Потом он вспомнил, что рукописи уже в безопасности, и повеселел. Все–таки рукописи — это самое главное. И письма Пушкина. И стихи его — все это уже отправлено, стало быть, и собирать нечего! Он решился ехать пока к сестре в имение, оставить там Семена, а далее… там видно будет.

Поздно ночью из дома на Исаакиевской площади вышли двое. Вид у этой пары был настолько комичный, что никто — в городе, кишевшем войсками, жандармами, сторожами, — даже не подумал, что их имеет смысл задержать. Один был маленького роста белобрысый мужичок в драном картузе и неоднократно залатанном ватном зипуне. Он нес сверток. Второй был высок, худ, и тоже в русском платье, которое явно было ему не по росту. Длинные руки в кожаных перчатках далеко торчали из рукавов нагольного тулупчика, порты были безбожно коротки. На голове у высокого криво сидел заячий треух, а внешний вид его довершали круглые золотые очки. Странная парочка беспрепятственно миновала рогатку Московской заставы и ушла из города по царскосельскому тракту. Дорога была совершенно пуста и даже расчищена, хотя и начинало мести. Впрочем, пока идти было хорошо.

Подгоняемый морозцем Вильгельм развил курьерскую скорость — он несся вперед в снежную темноту, бешено размахивая руками. Семен едва поспевал за ним. А Вильгельма наконец осенило, у него появилась цель — и к этой цели он и летел как на крыльях. Он решил взять у сестры хоть какой–то документ и денег (вид на жительство легко можно было позаимствовать у кого–то из ее крепостных), а потом ехать в Варшаву, к Константину Павловичу, и сдаться ему лично. Идея была гениальная. То, что он еще так недавно боролся с тиранией на Петровской площади, каким–то таинственным образом выветрилось из его сознания. Да, он был известный борец с тиранами — об этом знал каждый, кто хоть раз прочитал от начала до конца его эпическую поэму «Тимолеон» (бедный Вильгельм не знал, что таких людей в природе не было — приятелей хватало лишь на самое начало поэмы). Но Константин Павлович, которому он действительно присягал, не сможет не оценить его рыцарское желание проявить верность суверену. Более того, известный своей храбростью полководец, каков Константин Павлович, должен непременно нуждаться в собственном певце–менестреле. Ему–то Вильгельм и собирался предложить свои услуги. Он будет его Блонделем, а отважный Константин будет его Ричардом Львиное Сердце! Более того, в ученой голове Вильгельма понятия «тиран» и «тираноборец» находились достаточно близко. Недаром шиллеровский тиран был вполне готов просить покушавшихся на его жизнь героев, «на память столетьям в союз свой принять его третьим».

Путь Вильгельма был определен, а обстоятельства ему явно благоприятствовали. Верст через пять они вышли к деревне, заночевали в первой же избе, утром наняли обывательские сани и продолжили свой путь уже с комфортом. Впереди были Смоленск и Варшава. Менестрель спешил к своему повелителю.

НИКОЛАЙ БЕСТУЖЕВ, 16 ДЕКАБРЯ 1825 ГОДА, ДЕНЬ

Шинель свою Николай Бестужев оставил у артиста Борецкого, а вот книжник из кармана достал и переложил в бушлат. А там было все что нужно: паспорт, деньги, а главное — бумага от вице–адмирала Леонтия Спафарьева с его печатью и подписью. Бумагу он взял по служебной надобности безо всякой задней мысли, еще чуть ли не неделю назад, да так и не использовал. Теперь он, ничтоже сумняшеся, попросил перо в трактире, где пил чай, и заполнил предписание. Согласно оному, матрос по имени Иван Любкин должен быть принят в команду на Толбухином маяке. Вице–адмирал Спафарьев был директором маяков Балтийского моря, Николай Александрович почти весь последний год был у него под началом, и даже необычная конструкция серебряных рефлекторов на Толбухине частично принадлежала ему. Что и говорить, инженерные наклонности у Бестужева были, и немалые, так что, когда он говорил графу Остерману, что сумеет заработать себе на жизнь руками и головой, он ни на секунду не кривил душой. Бестужев мог сделать из чего угодно что угодно, умел шить сапоги и собирать хронометры, рисовал, точил, пилил и изобретал. Недаром все дети Любови Ивановны так радовались его приходу — он приносил такие диковинные игрушки, каких не было ни в одной немецкой лавке. И все же… ныло у него под ложечкой. Сначала он думал о том, как отразится эта бумага на старике Спафарьеве, который всегда с таким уважением относился к нему. А с другой стороны — Спафарьев скажет, конечно, правду: что дал ему бланк, а за то, что рукой Бестужева туда вписано, отвечать не обязан. Так–то оно так, но Бестужев патологически не переносил лжи в любой форме и только сейчас, отдышавшись после потрясения на площади, начинал понимать, что новая жизнь его будет вся построена на лжи, и неизвестно, сколько лет это будет продолжаться. Да и паспорт на славное имя Бестужева вряд ли когда ему понадобится. Утрата имени, гораздо более, чем туманная перспектива скитаний и лишений, угнетала его. А если сдаться? Мысль была столь заманчива, что Николай Александрович крепко тряхнул головой, чтобы отогнать ее. Пойти и сдаться — и пусть расстреливают! Но мать! Но Люба! Бестужев сидел, глядя на грязную исцарапанную поверхность трактирного столика, и понял в этот момент, что надо делать то, что задумал, вручив свою судьбу Богу, и пусть Он рассудит, что лучше. Мысль о том, что не все ж надо в жизни самому решать, была отрадна. Бестужев встал, расплатился за чай и пошел — куда и собирался — на маяк.

Жизнь на маяке зимой была самая хорошая — учитывая, что в отсутствие навигации маяк не зажигали. Маячная команда спала, ела, драила пол в казарме и резалась в карты почем зря. Поэтому появление нового матроса было воспринято с удивлением. Тощий унтер долго изучал спафарьевское предписание.

— Матрос Любкин… Да что ж я буду с тобой делать?

Матрос совершенно тупо глядел по сторонам.

— Не могу знать, ваше благородие…

— Да мне своих лоботрясов занять нечем, — пожал плечами унтер, — ну скажи, на кой хрен ты мне сдался, олух?

— Не могу знать… сказали идтить, я и пошел.

— М-да, история…

Унтер перевернул бумагу, зачем–то на свет ее посмотрел. Подпись вице–адмирала видно, верная, все печати какие надо… Глупость какая–то. Ну да ладно.

— Вот что, Любкин… чистить картошку можешь?

— Так точно, ваше благородие!

— Ну так чисти, только смотри, чисти как следует, а то по шее!

Бестужев сбегал за тазиком, удобно устроился на табурете, спиной к окну, и начал чистить, да так ловко, что с каждой картошки одна ровная спираль получалась. Унтер подошел, похмыкал, не нашел, к чему придраться и отправился по своим делам. Бестужев получал странное удовольствие от возни с картошкой — вернее, даже не удовольствие, а умиротворение какое–то. Сейчас он четко понял, что будет рад, если его арестуют, и ему стало хорошо и покойно. «Главное — я сделал все что мог», — думал он. За обедом он разговорится с матросами и узнает под каким–нибудь предлогом, как пройти в село (здесь, на западе Котлина, Николай Александрович бывал в летнее время, когда занимался маяком, да на служебной карете Спафарьева, и мест этих не знал). В селе он купит сани. А дальше ему, моряку, и карты в руки… кстати, о картах… хорошо бы раздобыть карту береговой линии, надо подняться потихоньку на башню да посмотреть в вахтенной комнате. Бестужев так крепко задумался, что не сразу заметил, что над ним кто–то стоит. При этом он забыл, что он матрос, и что надо вскинуться с места и отдать честь, если видишь перед собой офицерские сапоги. Он просто поднял голову. Перед ним стоял капитан первого ранга Михаил Гаврилович Степовой, муж Любы. Бестужев молчал.

— Здравствуйте, Николай Александрович, — тихо сказал капитан. — А мы вас повсюду ищем.

Не было на свете такого обличья, в котором капитан не узнал бы Николая Бестужева. И сейчас, только войдя в полутемный казарменный барак в сопровождении лейтенанта и денщика, он сразу узнал его в согнутой фигуре на табурете у окна, в матросской робе, в низко надвинутом на глаза картузе. У капитана был хороший цепкий глаз моряка, но этого человека он увидел сердцем, и сердце его дрогнуло.

— Новых никого не было, ваше высокоблагородие, — отрапортовал унтер, — матрос вон только пришел, картошку чистит.

— Вольно, — сказал капитан и один подошел к матросу. Он даже не знал, что будет делать — только внимательно смотрел в зеленые глаза Бестужева и ждал как будто руководства к действию.

— Ну вот вы и поквитаетесь со мною за все, Михаил Гаврилович, — сказал Бестужев, — нашли вы меня, — он глубоко вздохнул, бросил очищенную картошку в таз с водой, опустил голову и продолжал сидеть, вертя в руках кухонный нож.

Капитан был задет. Теперь он знал, как поступить.

— Вас приказано искать, но не приказано найти, — холодно сказал он, повернулся на каблуках и подошел к своим спутникам. — Пойдемте, господа!

Капитан Степовой не спеша вышел на улицу, лейтенант за ним, на холодный вечерний воздух, где так хорошо и вольно дышалось после пропахшей дымом и чадом казармы. Денщик нагнал их у кареты.

— Ваше высокоблагородие, господин капитан! Соблаговолите вернуться! Это он!

— Кто? — удивленно спросил лейтенант. А капитан стоял молча — говорить он не мог.

— Да матрос этот… — солдат задыхался от волнения, — это и есть он… Бестужев это… я подошел, они картошку чистят, а у них золотое кольцо здесь… блестит! — и он с торжеством показал на свой мизинец, — да я и личность их узнал-с… Николай, говорю, Александрович, а ведь это вы-с, я узнал! А он мне и говорит, ну узнал, так докладывай… Вы только не забудьте, господин капитан… в рапорте обо мне замолвить!

НИКОЛАЙ РОМАНОВ, 14 ДЕКАБРЯ 1825 ГОДА, НОЧЬ

Николай отпустил Левашова спать, велев быть во дворце пораньше с утра, и остался допрашивать арестованных с безупречно работоспособным и ни на что не жалующимся генералом Толем. Карл Федорович ни разу не зевнул, внимание его не рассеивалось — он как сел за стол, так и работал без остановки — такая великолепно отлаженная немецкая машина. При нем раскисать было бы позорно, и Николай держался из последних сил. Им несколько раз приносили еду, но есть было некогда, пили чай с печеньем прямо за работой. Дворец напоминал главную квартиру армии в походное время. В приемной толпились фельдъегеря, вбегали флигель–адъютанты, донесения от генералов Бенкендорфа и Васильчикова следовали одно за другим. Генералы были посланы собирать рассеянные части мятежных полков — и с этой стороны Невы, и с Васильевского острова. Арестованных становилось больше и больше — еще немного и Петропавловская крепость просто лопнет, не справившись с небывалым наплывом заключенных, а Николай по–прежнему не находил главного своего соперника, того, в чьей руке были нити заговора. Не Рылеев же с кучкой своих дурацких единомышленников? «Общество малочисленно и уже погибло вместе с нами», — заявил он. Не может быть — в протоколах Толя уже значились десятки имен, а еще назревала страшная картина огромного заговора во Второй армии, на юге. Но там был Пестель, которого по всем рассчетам уже должны были арестовать, там за дело взялся Дибич, он надежнее многих. Временами Николай Павлович испытывал приступы отчаяния — это был скорее страх перед огромностью задачи. Он понимал, что ни на кого полностью переложить расследование нельзя — надобно все сделать самому, одному, но как возможно обнять такое количество фактов? А главное, он понял в те редкие минуты, когда можно было оставить Толя и выйти в другую комнату за портьерой, пока все не станет ясно, ни на кого из министров положиться нельзя. Следственно, покамест надо обходиться без Государственного совета уж точно, потому что кто они — господа советники, с кем они — уже поступило несколько намеков на то, что в дело замешаны Мордвинов и Сперанский — лучшие умы России, за неимением прочих. То, что мятежники на них считали — что эти двое за ними пойдут в случае победы — было уже ясно. А они сами? В лучшем случае просто ждали, чем дело кончится… И он снова, и снова мерил шагами темную залу, где паркет был набран клетками — светлые квадраты с темными, и он все шагал, шагал, чтобы не уснуть, стараясь наступать то по белым квадратам, то по темным. Сейчас он вспомнил, как кто–то из его учителей–кавалеров в детстве пытался пристрастить его к шахматам. Ему понравилось — в игре была стройность почти военная. Побеждает тот, кто правильно читает замысел противника. И его снова, и снова пугало то, что он противника до сих пор не видит и замысла его не понял. «Дай–то Бог, чтобы это был Трубецкой, — думал он в ту редкую минуту, когда можно было прилечь на ковре рядом с Мишелем, — дай то Бог!» Приди сейчас Трубецкой, признайся ему, что все сегодняшнее происшествие было следствием того, что он, князь, Гедиминович, решил захватить власть в свои руки, истребив всех Романовых и учредив новую правящую династию, тогда бы он просто расцеловал его! Ведь это было бы так понятно! Но эта их болтовня про свободу и конституцию просто смешна. Ведь чернь французская протестовала против того, что у дворян есть все, а у ней ничего — и отправляла на гильотину дворян. Это было ужасно, но хотя бы обосновано логически. А чего добиваются наши дворяне? Отдать власть черни? А что сделает с ними чернь?

Из головы у него никак не шел молодой адъютант его дяди–герцога, Александр Бестужев. Потом ему сказали, что Бестужев — отличный сочинитель, издавал альманах литературный вместе с Рылеевым. Он сдался сам, одним из первых, приехал нарядный, как на бал, говорил как по–писаному. Свобода, конституция, отмена рабства, дух времени…

— Объясни мне, адъютант, каким образом ты намеревался поступить?

И снова те же самые слова — обращение к Сенату, конституционное правление, присяга Константину.

— А ежели бы Константин согласился принять венец, — устало повторял уже сказанное ранее Николай, — вы бы забрали требования свои обратно?

Александр Бестужев мялся.

— Говорил ты солдатам или нет, что я велел арестовать брата своего, Михаила Павловича, дабы он не смог поддержать государя цесаревича? Говорил или нет?

— Подобные вещи говорились, дабы вернее увлечь солдат, — осторожно и отнюдь не так горячо, как ранее, произнес Саша. Николай вскочил из–за стола.

— Мишель! Мишель, не спи, черт побери, побеседуй с адъютантом Бестужевым!

Мишель, кряхтя, поднялся с ковра и подошел к дверям…

— Как поживаете, адъютант? — хрипло спросил по–французски Мишель.

— Благодарю вас, Ваше императорское высочество, превосходно, — поклонился Александр Бестужев. Чего не отнимешь у него, держался он хорошо — как будто с визитом пожаловал. Далее разговор продолжался по–французски, к великому облегчению для Саши, которого оскорбляло русское «тыканье» царя. Николай, наоборот, раздражался все более и более, именно говоря по–французски — русский язык, безупречным знанием которого он так гордился, в его устах был значительно формальнее и сковывал истинные чувства.

— Бестужев, вы знакомы со мною и с Великим князем Михаилом уже не первый год. Вы не могли не видеть, каковы наши отношения с братом. Какого черта… — Николай начинал кипеть, — какого же черта вы говорили подобные вещи? Вы не могли в это верить, Бестужев!

— Ваше императорское…

— К черту… Вы, Бестужев, обманом завлекли солдат… повели их под выстрелы… Так это или не так?

Саша густо покраснел, в его глазах заблестели слезы.

— Ваше величество… все что ни делалось, делалось нами ради общего, величайшего блага… ради которого мы рисковали жизнию! А в момент междуцарствия имели мы на то и политическое право! Но я признаю свое поражение и принес вам повинную голову… Теперь вы вольны сделать со мною что вам угодно!

Николай быстрыми шагами мерил комнату. Мишель, понурившись, так и стоял в дверях. Ему было отчего–то особенно жаль молодого пригожего адъютанта.

— Вы преступник, Бестужев, — наконец сказал Николай, — вы, офицер, обманули солдат. Это все равно что обмануть детей — понимаете ли вы это?

Саша покорно кивнул.

— Бестужев Михаил Mосковского полка, который был здесь сегодня, кем вам приходится?

— Это мой младший брат, Ваше величество… он ни в чем не виновен. Это я увлек его в общество.

— Так вы не пожалели и брата? Обрати внимание, Мишель…

— Ради блага России я готов был принести на жертву… все! — Саша замолчал, пытаясь сдержать слезы. Николай прошел к столу и сел. Он видел, что противник сломлен, и ему было даже неловко добивать его окончательно.

— Ладно, Бестужев. Я ценю твой добровольный приход сюда. Я хочу тебя спасти, зная тебя по службе как отлично благородного офицера. Но я не могу понять, и никогда не пойму: каким образом путь ко благу России может лежать через ложь и преступление… Я велю дать тебе перо и бумагу… напиши мне лично! Изложи все планы своих товарищей, напиши, чего и каким образом вы хотели добиться.

— Спасибо, государь, — Саша рухнул на стул и закрыл лицо руками.

СЕРГЕЙ ФИЛИМОНОВ, 15 ДЕКАБРЯ 1825 ГОДА

Утром Серега проснулся рано, еще при свечах. Федор молча возился с самоваром.

— Ну что, проснулся, орел? Слазь…

Глаза у Федора были красные — с тех пор, как увезли барина, он так и не заснул. Наталья Михайловна лежала в опочивальне, с ней была Матрена, полночи меняла на голове у ней мокрое полотенце. Барыня долго рвалась и кричала, уснула под утро. Наконец в квартире Рылеевых наступила полная тишина — после всех этих посиделок, споров, криков, слез, все было кончено.

— Хлеба я тебе положил, соли, сала кусок, кремень, трут, ложку положил. Куда тебя пошлют, кто знает… Ты сейчас хоть чаю напейся.

Только теперь Серега понял, какое страшное дело вчера совершилось, но и поуспокоился уже.

— Да не виноват я ни в чем, дядь Федь, — тихо, но уже уверенно говорил Серега, отхлебывая чай, — что мне господа офицеры сказали, так я и делал. Ежели б я приказа какого ослушался — а так ведь… поди–тка, уразумей… своей головой–то?

— Да може и не виноват… Христос меньше нашего виноват был, а потерпел. И ты потерпи. Хорошо это…

— А это… что с барином?

Федор покрутил головой.

— На все воля божья. Люди бают, в крепости. Я уж собрал теплого белья ему, разрешат передать, поеду. Барин, как уходил, показал, где квитанции ломбарские… на жалованные перстень и табакерку. Выкупить надоть, а денег с гулькин нос… из Батова присылки не было еще.

Федор еще долго ворчал, жалуясь, сколько в доме накопилось хозяйственных дел, которые теперь все на нем, но не сказал Сереге, какая мысль пришла ему этим утром. Надобно идти в крепость, узнавать, там ли барин, и проситься прямо к Кондратию Федоровичу — сидеть с ним. Потому как барин — он, конечно, человек ученый, а по жизни — как дите малое, и за ним ходить надо… Приняв это решение, он никак не мог взять в толк, кого в этом доме можно за себя оставить. Матрена — хорошая баба, да неграмотна. Нянька с горничной наемные, счас и след простыл. Барыня… не хозяйка совсем, да еще и в горести… Девка ее дворовая, Лукерья — воровка и дура. Повар Степан — мужик порядочный, но пьющий. Вот и получается…

Серега напился чаю, оделся, взял свой сверток и готов был уже идти, но Федор остановил его в дверях.

— Да погоди ты! Благословить! Держи… с Богом!

В руках у него была маленькая засаленная бумажная иконка, которую он бегом принес из своей каморки. Серега поцеловал ее, перекрестился, не зная, что делать дальше, и Федор сам дрожащими руками засунул ее поглубже в карман его шинели.

— Матерь Божья заступница, спаси и сохрани… с Богом! Ступай, чего там…

Серега неловко расцеловался с ним (щеки у Федора были колючие с горя) и вышел на набережную. День был совсем не такой, как вчера, морозец градусов до десяти, но какое же зато солнышко! Искрился лед на грязной Мойке, да и было как–то не по–вчерашнему светло и радостно.

«А може и обойдется?» — подумалось Сереге, и с этой мыслью он бодро зашагал в сторону Зимнего, а как дошел до Дворцовой — обмер. Никогда в жизни не был он на войне, но и без этого представлял, как военному лагерю выглядеть надлежит. Вся площадь была занята бивакирующими войсками, всюду стояли палатки, вкусно пахло кострами и кашей, ржали кони, колыхались гвардейские плюмажи и пестрые штандарты, а ясное зимнее солнце ослепительно сверкало на густой щетине штыков. Красота–то какая! И Серега шел с таким открытым и радостным лицом, что никто из офицеров и не подумал его остановить до самой дворцовой гауптвахты. И какое везенье–то — прямо не входя в двери, наткнулся он на ротного своего командира, капитана Прибыткова. Капитан, правда, был вроде как не в себе — то ли напился давеча, то ли ночь не спамши — глаза красные и личность небритая.

— Стоять! Смирна! Филимонов! Откуда взялся!

И все слова навроде были заготовлены у Сереги, но, глядя в красное злое лицо капитана, подрастерялся он.

— Да я, ваше благородие… это… со вчерашними пошел… с ентими, — махал он рукой в сторону Петровской… за присягу Константину Павловичу… не знал я…

— Бунтовщик! Каналья! — выкатил глаза капитан и двумя перчатками, которые держал в руке, хрясть с размаху Серегу — сначала по левой щеке, а потом справа, прямо медными пуговицами на обшлагах по носу пришлось…

В этот момент дар речи в Сереге проснулся. Из носа его шла кровь, он ее не утирал, стоя руки по швам, но зато быстро и складно все рассказывал — и про Михаил Палыча, и про Константин Палыча, и про супругу его, незаконно пострадавшую, — рассказал про все.

— А мне–то, ваше бродие, мне–то думать по уставу не полагается. Офицер сказал идтить — я пошел, сказали стоять — я стоял, — закончил он, и замер, поднимая нос кверху и пытаясь незаметно хлюпнуть, чтоб на шинель не капнуло.

— Ну и дурак ты, Филимонов! — гаркнул капитан. — Дурак и есть! И куда мне тебя деть? В казарму! На гауптвахту! В карцер! Полковой суд тебя разберет!

— Карцер занят, ваше благородие, — подсказал подошедший унтер, — с вечера десять человек сидит!

— Ну тогда пусть отведут в казарму… под арест… девать их некуда! — капитан надел перчатки, карающий восторг у него уже прошел, — я в рапорте отмечу, что ты явился добровольно, Филимонов! Пшел!

— Слушаюсь, — обрадовался Серега. Потом, когда вели его в казарму, он с караульным разговорился. Рассказал, как свезло ему — и своего ротного капитана встретил, и правильные слова ему сказал, а что по морде перчатками получил, так это оно не страшно — морда у него не французская, небось потерпит.

НИКОЛАЙ РОМАНОВ, 15 ДЕКАБРЯ 1825 ГОДА, НОЧЬ

Каялись в эту ночь все. Называли имена товарищей все. Почти все называли Трубецкого. И почти все, как будто жалуясь победившему противнику на свое поражение, ругали предводителя последними словами. Было в этом нечто непростительно–детское. Флигель–адъютант князь Голицын, искавший Трубецкого последние несколько часов, привез из дома Лаваля, где жили Сергей Петрович с женою, интереснейший документ. Это был на оторванном листке написанный по–французски аккуратным почерком Трубецкого подробный план восстания на Петровской площади. У Сергея Петровича больше ничего не нашли. По словам Голицына, кабинет носил следы торопливого уничтожения улик — в камине была куча бумажного пепла, ящики стола выдвинуты, шкатулки открыты. Листок, принесенный царю, видимо, случайно упал под стол и остался цел. Николай тщательно, пока Толь допрашивал менее интересных арестованных, изучал план восстания. Морской экипаж захватывает дворец. Лейб–гренадеры идут на крепость. Банк, почта. Толково. Значит, считали они на шесть полков, а привели неполных три. Но и это могло быть решающей силой в руках военного диктатора.

Трубецкой! Николай Павлович волновался не на шутку. Только бы привезли скорее — тогда он поговорит с ним и пойдет спать. Более ничего он сегодня не сможет сделать, да сие и не в силах человеческих.

Трубецкого привезли. Николай встал с ковра, резко отодвинул портьеру и вышел.

Князь Сергей Петрович стоял посреди комнаты в полной парадной полковничьей форме, во всех орденах, и никак не походил на человека, только что поднятого с постели, как успел сказать флигель–адъютант. Николай впился взглядом в его длинное горбоносое лицо — сейчас, сейчас, наконец, вот она — разгадка. Сергей Петрович был высок, выше Николая, но сильно сутулился. Он был бледен, смотрел прямо перед собой и, как казалось, не совсем понимал, где он и что происходит…

— Князь Трубецкой! — Николай подошел к нему и чуть по привычке не подал руку, они были знакомы, но сейчас это было неуместно, — мне жаль видеть вас здесь без шпаги!

Трубецкой молча поклонился. Николай продолжал:

— Вы должны быть известны о происходившем вчера. С тех пор многое объяснилось, и, к удивлению и сожалению моему, важные улики на вас существуют, что вы не только участник заговора, но должны были им предводительствовать.

Николай сделал паузу. Трубецкой продолжал молчать.

— Хочу вам дать возможность хоть несколько уменьшить степень вашего преступления добровольным признанием всего вам известного; тем вы дадите мне возможность пощадить вас, сколько возможно будет. Скажите, что вы знаете?

— Я невинен, я ничего не знаю, — скороговоркой ответил Трубецкой. Разговор шел по–французски, и Николай Павлович снова почувствовал, как в нем поднимается раздражение.

— Князь, опомнитесь и войдите в ваше положение: вы — преступник, я — ваш судья, улики на вас — положительные, ужасные и у меня в руках. Ваше отрицание не спасет вас, вы себя погубите, отвечайте, что вам известно?

Бледные губы Трубецкого дрогнули, но он ничего не сказал.

«Наверное, он сумасшедший, — подумал Николай. — На что он рассчитывает?» Он подошел к столу, взял конверт, в котором лежал листок, обнаруженный у Трубецкого, и помахал им перед носом князя. Сергей Петрович истуканом стоял перед Николаем Павловичем, который уже с трудом сдерживал ярость. Он готов был броситься на Трубецкого, схватить его за отвороты мундира, трясти его — только чтобы он уже сказал что–то внятное.

— В последний раз, князь…Отвечайте же!

Трубецкой ответил громче, дерзко, с вызовом.

— Я уже сказал, что ничего не знаю! — он почти кричал.

— Ежели так, так смотрите же, что это? — тоже крикнул Николай, разворачивая листок. Еще немного, и он бы ткнул этой бумагой в длинное, противное ему сейчас лицо Трубецкого, и сделал бы это с наслаждением, но странное поведение врага ошеломило его. С громким стуком князь Трубецкой рухнул на колени, он согнулся весь, он опустился на локти, он тянулся к нему рукой в блестящих перстнях. На это было стыдно смотреть. Николай растерянно оглянулся и поймал взгляд Мишеля, в котором тоже выражались растерянность и брезгливость. Николай поспешно отошел — ему представилось, что Трубецкой может схватить его за сапог.

— Гвардии полковник, князь Трубецкой, — бормотал Николай, шагая по комнате. Сейчас ему уже было досадно, что человек одного с ним круга, офицер и аристократ, способен так унижаться, — что было в вашей голове, когда вы, с вашим именем, с вашим положением, связались с этою дрянью?

Трубецкой мычал нечто неразборчивое.

— А ваша жена? Такая милая жена! Вы погубили вашу жену! Есть у вас дети?

— Нет… — не поднимая головы, прошептал Сергей Петрович.

— Ваше счастье, что у вас нет детей! Ваша участь будет ужасна, ужасна!

Сергей Петрович поднялся с четверенек на колени и закрыл лицо руками. Он плакал самым жалким образом, захлебываясь, как маленький мальчик, он размотал шейный платок и вытирал им лицо, но слезы так и лились. Зрелище становилось невыносимым, Николая и Мишеля коробило — только генерал Толь, ничуть не изменившись в лице, макал перо и писал, макал и писал… В наступившей тишине раздавались громкие всхлипывания Трубецкого. Николай подошел к столу, налил стакан воды из графина и подал князю, стараясь на него не смотреть. Трубецкой взял стакан, расплескав на себя половину, начал пить и затих. Мишель отвернулся к окну, прикрыв стекло рукой, чтобы не мешали отражения свечей, и смотрел на огни костров, разложенных солдатами на Дворцовой площади. Прошло несколько томительных минут, когда все молчали. Николай сел обратно за стол.

— Генерал, голубчик, помогите князю встать, — сказал он наконец, — дайте ему лист бумаги и перо. А вы, князь, пройдите сюда, к дивану, садитесь и пишите — все, что знаете. В этом единственное спасение ваше…

Трубецкой писал целый час, сгорбившись на диванчике за ширмой у маленького стола. Николай ходил по комнате, поглядывая в сторону своего старательно сдающегося врага, и чувствовал, как страшное нервное напряжение последних дней понемногу оставляет его. Повинуясь внезапному порыву, он взял со стола чистый лист бумаги и подал Трубецкому.

— Пиши, князь, — и ответил на его затравленный вопросительный взгляд, — пиши жене!

Николай Павлович вспомнил сейчас искрящиеся синие глаза графини Лаваль. Бедная! Как же звали ее? Катишь? Каташа…

Сергей Петрович послушно взял лист.

— Что писать, Ваше величество?

— Пиши жене, что ты будешь жив и здоров!

Сергей Петрович начал быстро писать своим аккуратным почерком по–французски. «Милый друг! Государь стоит здесь и говорит, что я жив и здоров», — написал Трубецкой.

— Буду! — настаивал Николай, — напиши здесь: жив и здоров БУДУ!

Трубецкой послушно вписал сверху: буду.

Потом, когда увезли его в крепость, Николай разбудил Мишеля, уснувшего на софе в соседней комнате, отправил его спать, снял мундир и сам прилег — в камзоле, в сапогах — на его место. Он чувствовал себя совершенно разбитым, но спать более не хотелось. Он лежал и думал. Генерал внимательно изучал показания Трубецкого. И вдруг из–за портьеры раздался тихий добродушный смех Толя.

— Что там, генерал?

— 79! — ответил Толь. — Вот это память, Ваше величество… Он назвал 79 фамилий, я посчитал…

ЛЮБОВЬ СТЕПОВАЯ, 16 ДЕКАБРЯ 1825 ГОДА

Самые страшные вещи рассказывала прислуга. История, которую Николай Бестужев изложил сухими военными терминами (первый залп, второй залп, три фаса каре ретировались), начинала обретать живые краски. Любовь Ивановна не знала, что такое «фас каре». А люди рассказывали о мертвых телах, о выбитых окнах в Сенате и на Галерной, о давке, о крови на снегу. По городу ходили страшные слухи. Что государь велел полицмейстеру за одну ночь все убрать, а тот нагнал подвод, нагрузил трупами, а трупы в полынью спустили, в Неву. Говорили, что там еще живые были, раненые, так и их под лед! Повара кум там был, на нем одежу в толпе изорвали, так говорил: сотни, да что сотни, тысячи убитых! И там, в этом ужасе, он, ее Николушка, стоял под картечью, а она и не знала ничего! И ведь ни слова, ни слова ей не сказал, не доверился! Уж она бы знала, как остановить… или не знала бы. Это всегда так у мужчин — особенно у Бестужевых — главное честь. Он слово свое дал, так значит, не смогла бы никого из них остановить ни она, ни мать, ни сестры, ни четверка бешеных лошадей. Любовь Ивановна отправила записку к Елене, сестре Бестужева, просила о встрече. Может быть, Елена Александровна знает еще меньше ее, так какая разница — просто хотелось сейчас побыть с кем–то, кто любит его и беспокоится о нем так же, как она. Под вечер привезли ответ.

«Дорогая Лавиния, — по–французски писала Елена. — Свершилось ужасное. Александр и Мишель взяты под стражу, Пьер вчера заходил домой, о Николя известий не имею. Душевно желала бы повидаться с вами, но не имею возможности оставить маман ни на секунду. Как вы понимаете, маман совершенно убита событиями. Я извещу вас, ежели буду что–то знать, но немедленно сожгите эту записку. Общение с нашей семьею теперь может дурно отразиться на репутации вашей. Простите, мой ангел, и молитесь Богу. Ваша Элен».

Бедная, бедная Елена! Она была годом моложе Николая Александровича, ей было 33, и она уже давно потеряла надежду выйти замуж. Поэтому все эти годы Елена играла роль некоего бесполого домашнего ангела, преувеличенно заботилась о матери и братьях, с восторгом ласкала детей Любови Ивановны. «Ах, как похожи, как похожи! Я даже вижу в малышке что–то свое, ах мон дье!» К счастью, ни одна из девочек не была похожа на Елену Александровну! В отличие от братьев, из которых Александр был просто писаный красавец, Мишель очень мил, а Николушка прост, но мужественен, Елена была совсем нехороша, со своим длинным сухим лицом, с жидкими, затянутыми в монашеский узел волосами. Только и было у ней красивого, что мелковатые, но идеально ровные белые зубы, как у Николушки, придававшие неизъяснимую прелесть улыбке. Бедная Елена! Любовь Ивановна записку сожгла, не потому что боялась переписываться с сестрой преступных Бестужевых, а просто потому, что ее об этом попросили.

Весь этот день она была как в тумане. С утра она не переодевалась, не причесывалась — так и бродила по комнатам в халате. Пришел учитель музыки — заниматься с Лизанькой и Софи на клавикордах. Она всегда присутствовала при детских уроках, но сегодня, сказавшись больной, ушла к себе в опочивальню. Михаил Гаврилович так и не приехал из города, но прислал записку, что будет обедать. Она не хотела его видеть — мысль о том, что придется обсуждать страшные события на Петровской, была тягостна. Она только зашла в его кабинет, где на стенах тесно висели морские карты, и долго изучала очертания Невской губы. Далеко ли до Финляндии, и можно ли до нее доехать в санях? Расстояния на карте были не слишком понятны, но Коко такой умный! Он доберется. Сбивающиеся звуки гаммы преследовали ее по всему дому. Какая тоска! Любовь Ивановна приказала задернуть сторы в спальне, задула свечу и легла. Гамма была слышна и здесь, она накрыла голову подушкой, да так и лежала целый час. Мыслей у нее не было. Когда она пыталась заставить себя рассуждать логически, перед глазами начинали мелькать картинки. Как они крестили Вареньку, младшую, в простой деревянной Богоявленской церкви — был чудесный летний солнечный день, Михаил Гаврилович в белой с золотом парадной форме держал ребенка, она стояла рядом, и только оглядываясь, видела родное, растроганное, с мокрыми глазами, лицо Бестужева. И ведь в сущности, несмотря на условности, которые она презирала, несмотря на ложное положение — свое и детей, как глубоко и по–настоящему они были счастливы! А что теперь? А теперь — где бы он ни был — просто хотелось в последний раз подбежать к нему, обнять еще раз. Только бы еще раз попрощаться — и кажется, согласилась бы на муки адские… Дверь в спальню приоткрылась.

— Лавинь? Вы здесь? Вы спите? — это был Михаил Гаврилович. — Мне надобно переговорить с вами.

— Я встану, Мишель, — тихо сказала Любовь Ивановна и села на краю кровати. У нее не было сил даже на то, чтобы волноваться. Тягостное безразличие овладело ею. Она потянулась к голове, поправить волосы, но беспомощно уронила руки.

— Лавинь! Нам надобно поговорить, пока дети заняты с учителем. Это важно.

Любовь Ивановна покорно поднялась и пошла за Михаилом Гавриловичем в кабинет. Муж пропустил ее вперед и тщательно закрыл дверь.

— Садитесь, Лавинь! — она села на большой кожаный диван. — Вы здоровы, мой друг?

Видно, выглядела она действительно ужасно, ей захотелось посмотреться в зеркало, но зеркала в кабинете не было. Сейчас она увидела, что Михаил Гаврилович встревожен не на шутку — это было необычайно при флегматичном его нраве, он ходил по комнате, как приехал, в ботфортах и при шпаге, нервно сцепив руки. Затем, как будто опомнившись, он отстегнул шпагу и бросил ее в угол, с видимым облегчением содрал с себя тесный мундир. В светлом шелковом жилете и белой рубахе он стал больше — кряжистый, с солидным животом, Михаил Гаврилович занимал полкомнаты. Походив, он остановился перед диваном, где она сидела, посмотрел на нее и опять принялся ходить.

— Лавинь… Любовь Ивановна, — он перешел на русский, — я имею вам сообщить нечто, о чем вы узнаете все равно, но я считаю, что будет лучше, ежели вы услышите это от меня… «Он будет рассказывать про мятеж, про то, что Коко замешан», — подумала Любовь Ивановна и тяжело вздохнула.

— Я вас слушаю, Мишель, — кивнула она.

— Мы с вами не были примерные супруги, — запинаясь, продолжил Михаил Гаврилович, — что тем не менее не умалило во мне любви и уважения к вам. Надеюсь, что и вы можете отплатить мне тою же монетой.

— О чем вы, друг мой?

— Дело в том, что не далее как сегодня на Толбухином маяке мною был арестован капитан–лейтенант Николай Бестужев…

И ведь не то, чтобы что–то оторвалось внутри, как говорят в таких случаях, но как будто бы диван вместе с нею стал медленно куда–то проваливаться.

— Вы знаете, что мне незачем вам лгать — я пытался избежать сего ареста, но я был не один. Со мною были лейтенант Орловский и денщик Белорусов. Белорусов узнал Николая Александровича.

Люба молчала.

— Его будут судить, — продолжал Михаил Гаврилович, которого обрадовала столь спокойная реакция жены, он ожидал криков и слез, — и судя по сведениям, которые я имею, он замешан в организации возмущения — и весьма серьезно. Он — преступник, Лавинь!

Она молчала.

— Не пожалеть ни матери… — голос Михаила Гавриловича дрогнул, — ни близких! Поступить противно долгу офицера и христианина! Но полно! Бог ему судья. Мы должны думать о себе!

— О чем вы, Мишель? — Люба слышала свой голос как будто со стороны

— Лавиния! — Михаил Гаврилович стоял над ней, молитвенно сжав крепкие красные руки, — ежели мы с вами жили так, как мы жили… ежели я отказался от привилегий супруга… то я никогда не презрел своих обязанностей! Я в ответе за вас и за детей.

Она смотрела на него, не понимая, к чему он ведет.

— Мне 56 лет, — громко и отчетливо выговорив цифру, словно довод, произнес Михаил Гаврилович, — и карьер мой таков, каков есть, не более и не менее. Чудес не бывает. Неизвестно, найдешь ли, а потерять всегда возможно. В новом году мне должен выйти чин командора!

Она кивала, не понимая.

— Вы должны обещать мне, Любовь Ивановна… поклянитесь, что вы никогда не скомпрометируете нашего имени общением с государственным преступником. Вы не должны искать ни переписки, ни встречи с ним… Обещаете мне это?

Люба молчала. Милый Михаил Гаврилович. Он очень хороший человек, но он никогда не поймет. Ведь это такая безделица — командор, это все просто шитье на рукавах. Неужели он не понимает, что, если бы она, Люба, любила его, а не Николушку Бестужева, она бы точно так же продолжала его любить, что бы ни с ним не случилось? Любила бы и командора, и преступника… А ведь Коко не преступник, он самый благородный человек на свете. «Теперь я настоящая жена моряка», — вспомнила она свои слова. Ну так что ж, никто не помешает ей любить его! Еще казематы такие не построены, чтобы могли помешать женщине любить, кого она хочет!

Михаил Гаврилович смотрел на жену. Ее бледное лицо с кругами под глазами почему–то похорошело, большие серые глаза светились непонятной для него работой мысли. «Вот так живем под одной крышей двадцать с лишним лет, — неожиданно подумал он, — а так друг друга и не узнали… Чему она радуется сейчас? В каком странном мире она живет!»

— Я все поняла, дорогой Мишель! — сказала Люба и легко поднялась с дивана. — Я всегда смогу узнать интересующие меня сведения на словах от Елены Александровны. Ей, ее сестрам и матушке необходима сейчас будет поддержка всех друзей, отказать в которой было бы бесчеловечно, не так ли? А я сейчас же велю подавать обед. Вы голодны?

— Да, пожалуй…

Когда она вышла, капитан снял жилет, расстегнул на полной груди рубаху и, крякнув, упал в кресла. Ему было душно, а главное — досадно, потому что он думал этим разговором напомнить ей — хотя и косвенно — кто прав, а кто виноват в том, что у них получилось, напомнить ей — кто все эти годы тащил на себе семью, а кто и нарушал священные обеты. И для кого! Для вот этого молодчика! Все аттестовали его прекрасным офицером, морской министр от него без ума — а вот, пожалуйста, проявился в своем истинном свете — человек без чести и совести! А Люба так себя ведет, что как будто она во всем права. О господи, эти мне женщины!

НИКОЛАЙ БЕСТУЖЕВ, 16 ДЕКАБРЯ 1825 ГОДА, ВЕЧЕР

Когда везли из Кронштадта, мелькнула мысль: броситься в полынью — и все к черту. Полыньи заманчиво чернели с двух сторон от разъезженного за день санного пути. Бестужев присматривался, как бы удачнее сшибить с облучка полицейского, да только подумал, что это было бы малодушество. Ну да пусть везут. С самого момента ареста испытывал он странное спокойствие — вот и все — не думать о том, что дальше будет: с этого дня судьба его принадлежит другим. Ну и славно — теперь, где бы то ни было, можно будет выспаться (боже, какое блаженство), не бежать, не лгать, не изворачиваться. Достойно умереть он сумеет, он в этом был уверен, а если жить — на то и дан человеку разум, чтобы применяться к новым обстоятельствам.

Его высадили из саней в десяти минутах ходьбы от дворца, связали руки за спиной и повели по Английской набережной. Он не знал, что на этом как на дополнительной мере наказания настаивал глава Морского министерства фон Моллер. Старик покровительствовал Бестужеву, ожидал для него карьера совершенно блестящего и был не на шутку раздосадован участием Николая Александровича в мятеже. «Предатель! — кричал министр, когда ему доложили о поимке Бестужева. — Негодяй! Так он отплатил мне за доверие! Вести на всем виду — с позором!»

Позора Николай Александрович не испытывал. Шел он по привычке в ногу с конвоем, улыбаясь встречающимся на набережной хорошеньким барышням, правда, был благодарен знакомому адъютанту, который набросил ему на плечи теплую шинель. Дворцовая набережная за последний день приобрела обычный для нее нарядный вид, войск было уже не так много, как накануне, барышни гуляли под фонарями, оглядываясь на военных, а фальконетов памятник, как прежде, простирал в серое снеговое небо свою медную длань. Город пережил потрясение, а значит, и мы его переживем. Страшные события третьего дня ушли в прошлое, да и были ли они?

Во дворце его встретил Васька Перовский, судя по новой форме, уже флигель–адъютант.

— Привет, Базиль, с назначением!

Перовский с ужасом окинул взглядом своего давнего приятеля — ему странно было видеть Бестужева в столь диком наряде. Перовский огляделся по сторонам, потом подошел и молча снял со связанного Бестужева черный картуз.

— Благодарю, Базиль, — улыбнулся Николай Александрович, — мне бы еще причесаться не мешало, ну да и так сойдет.

Василий опять нервно оглянулся.

— Я бы развязал вас, но не могу без высочайшего соизволения… — Перовский как будто извинялся перед ним.

— Не беспокойтесь, мне это решительно все равно, — комически поклонился Бестужев. Ему как ни странно, было весело. Из–за двери в приемную выглянул еще один знакомый, адъютант Лазарев, и скрылся с выражением того же ужаса на лице. Бестужев не знал, что за эти два дня и царь, и его ближайшее окружение спали всего несколько часов, допросы шли не прекращаясь, и все уже насмотрелись на истерическое поведение арестованных. То, что он стоял тут, связанный, и улыбался, было им дико. Его провели в одни двери, потом в другие — у каждых дверей парами стояли гвардейцы, потом наконец, продержав перед третьими, завели в комнату, где он никогда не был ранее. Комната была небольшая, с огромным окном аркою, с тремя столами, на которых ярко горели свечи, с портретом Петра Первого над большим столом. В комнате был один человек, генерал Василий Левашов, которого он видел ранее в свете. Левашов усердно разбирал бумаги и едва поднял голову на вошедшего.

— Капитан–лейтенант Бестужев, ваше высокопревосходительство, — доложил Лазарев, — взят сегодня на Толбухином маяке.

Левашов кивнул, сделав рукою знак, чтобы отпустить адьютанта. Бестужев стоял посреди комнаты, осматриваясь. В эту минуту из–за портьеры быстрыми шагами вышел Николай Павлович.

Бестужев видел его в бытность Великим князем много раз — и на балах в Аничковом, и на парадах, и в свете, но никогда внимательно к нему не приглядывался. Ему, как и всем его знакомым, никогда не приходило в голову, что у этого молодого человека есть хоть какие–то шансы на престол. Император Александр не был стар, ему наследовал Константин, а Николай, собственно говоря, никому не был интересен. Бестужев, который недавно с особенным рвением увлекся портретной живописью, впился в нового императора глазами художника. Николай Павлович выглядел значительно старше, чем полгода назад. Нежные русые кудри, тщательно уложенные а-ля император покойный в молодости, уже не закрывали глубоких залысин на идеально ровном, словно мраморном, белом лбу. Черты лица редкостно правильные — хоть сейчас на римский портрет.

«Будет плешив, как братец», — отметил Бестужев. Он также отметил, что государь бледен до синевы и глаза у него красные. На Николае Павловиче был старенький измайловский мундир без эполет, по–домашнему, который тем не менее идеально облегал его точеную фигуру. «Корсет», — предположил Бестужев, глядя на его талию. Он так увлекся наблюдениями, что практически забыл, в каком качестве сюда приведен. В глазах Николая Павловича также чувствовался живой интерес.

— Ага, Бестужев–третий, — наконец произнес царь, обойдя арестованного кругом, — так–так–так…

— Ваше величество изволите ошибаться, я — первый, — поправил его Бестужев, — я самый старший из братьев.

Николай Павлович не удержался от улыбки.

— Здравствуй, Бестужев–первый. Я тоже в определенном смысле первый, но в братьях твоих я положительно запутался. С которыми Бестужевыми мы уже беседовали, генерал?

— С адъютантом герцога Вюртембергского и Московского полку штабс–капитаном, — подсказал Левашов.

— Никакой путаницы, Ваше величество. Это были Александр и Михаил, — объяснил Бестужев, — а я Николай. — Он был счастлив: живы!

Николай Павлович снова слегка улыбнулся.

— Да, имена весьма привычные для слуха… Константина у вас нет?

— Нет, Ваше величество, зато есть Петр и Павел — и по–царски, и по–апостольски, на любой вкус.

— Развяжите ему руки, — бросил Николай Левашову, а сам начал ходить по кабинету, заложив руки за спину. Генерал подскочил к Бестужеву, у которого уже изрядно болели затекшие запястья, и одним движением перочинного ножика перерезал веревку. Занемевшие ладони пошли тысячами иголок, и Бестужев не удержал гримасы.

— Что такое? Они плохо обращались с тобой? — неожиданно сердито спросил царь, останавливаясь прямо перед ним и глядя ему в лицо.

— Отнюдь нет, — поспешил заверить его Бестужев, растирая руки, — со мною обращались прекрасно! Сердечно благодарю вас, Ваше величество!

— Значит, у тебя, как и у меня, сто братьев, Бестужев?

— Нас пятеро, Ваше величество.

— Великолепно! И все — члены тайного общества?

— Отнюдь нет, Ваше величество, только мы трое, двое младших еще почти дети.

— И кто из братьев принял вас?

— У Вашего величества неточные сведения. Александра и Михаила в Общество увлек и принял я. Они узнали о нем лишь за несколько дней до событий, в коих очень мало участвовали.

— А кто принял вас?

— Я, Ваше величество, год назад, узнав об обществе, принял себя сам.

— Интересная история получается, — усмехнулся Николай, — не правда ли, генерал? Оба ваших брата в ходе беседы с нами сообщили, что они приняли в Общество вас и друг друга. Кому я должен верить?

— Верьте мне, Ваше величество, я старший! — с самым искренним выражением лица заявил Бестужев.

— Ах да! — Николай снова улыбнулся. — Послушай, Бестужев, ты можешь смеяться надо мною сколько угодно, но твои товарищи уже изрядно потрудились за тебя. У меня есть все списки членов вашего Общества, по отраслям и управам. Тебе нет смысла кого–либо выгораживать.

— В таком случае Вашему величеству нет смысла задавать мне вопросы, — тихо сказал Бестужев. Повисла пауза. Николай ходил по кабинету, опустив голову…

— Прекрасной фамильи отпрыск, блестящий офицер, замечательное семейство… — задумчиво говорил царь по–французски, — хотите погубить себя и упорствуете. Чего ради?

— О побуждениях наших я расскажу вам охотно, — оживился Бестужев, — поскольку я верю, что вы, как мудрый государь, хотите знать правду. Мы желали покончить с существующим порядком дел, который отбрасывает Россию глубоко в прошлое, а преград на пути России в будущее суть две — крепостное рабство и не ограниченное законом самовластие…

— Как я устал от вашего красноречия, господа, — воскликнул Николай, в сердцах отбросив с дороги стул. — Почему вы думаете, что мне нравится рабство? Оно мне не нравится совершенно, и ежели бы я знал, как его уничтожить с пользою для людей, я сделал бы это завтра. Вы не маленький мальчик, Бестужев, и должны понимать, что одним указом это сделать невозможно!

— Да, государь, и потому мы работали над проектами…

— Я видел ваши проекты! Это не проекты вообще! Это глупость чудовищная! Эта ваша конституция — про освобождение крестьян без земли с огородами… Один ваш товарищ сам назвал их: кошачьи огороды! С них и кошки не прокормишь!

— Ваше величество…

— Нет, я не могу представить, чтобы такое количество образованных людей, собравшись вместе, не смогли принять хотя один мало–мальски толковый проект, — уже кричал Николай, — ваши проекты родили бы катастрофу, милостивый государь! Люди бы стали бродяжить, голодать, грабить и жечь… При том что помещики выступили бы за наследственные владения свои с оружием в руках, и тогда мы уже имели бы войну, и войну гражданскую…

— Я готов согласиться с Вашим величеством, — быстро начал говорить Бестужев, выждав паузу, — все эти проекты недоработаны… но я считаю, что нам, патриотам России, было бы преступно спокойно наблюдать, как страдают люди и как бездействует правительство. Посмотрите, что нас окружает: расстройство финансов, упадок торговли, отсутствие дорог, совершеннейшая ничтожность наша в способах земледелия, произвол судов, взяточничество безмерное — и сравните положение наше с положением Европы. Россия живет в прошлом веке, государь, изменения необходимы, как необходим прогресс…

— А вы считаете, что прогресс — всегда хорошо, Бестужев? И на дороге у него стою я, не так ли?

— Самодержавие, не ограниченное законом, Ваше величество, отбрасывает Россию на годы назад. Мы живем и будем жить на задворках цивилизованного мира. Чем дольше это продлится, тем более мы отстанем…

— …И тем вернее мы сохранимся. Отнимите у России самодержавие, и империя наша распадется в огне революции. Погибнут миллионы людей. Что вы имеете возразить мне?

— Что стране нашей нужны просвещение и свобода!

— Стране нашей нужны власть и порядок, и я буду защищать их до последнего своего вздоха! — Николай стоял напротив Бестужева, — вы слышите, до последнего. Я остановлю революцию на пороге России!

— Вы не вольны остановить время, — сказал Бестужев. Они оба замолчали, тяжело дыша — только скрипело перо в руке Левашова.

— Я выиграю время, — сказал Николай.

— Оно нас рассудит, государь…

Николай опять ходил. Он понимал, что ему не удается переубедить этого человека, хотя он уже двое суток наблюдал, как легко плачут и каются его товарищи. Этот оказался крепким орешком, Бестужев- первый. У него оставался еще один способ воздействия на собеседника.

— Вы знаете, что я могу помиловать вас, если вы раскаетесь. Мне нравится ваша смелость. Хотите, я вас помилую?

Бестужев развел руками.

— В этом и есть недостаток самодержавия, государь. Вы можете миловать и казнить, кого пожелаете, вне зависимости от того, что диктует закон…

— Закон диктует расстрелять вас, милостивый государь! И в любой другой стране вас бы именно расстреляли на месте!

— Как вам будет угодно, — поклонился Бестужев. Николай быстрым шагом прошел к столу, написал записку коменданту крепости и вызвал караульного офицера.

— С вами было очень интересно разговаривать, Бестужев, но вы меня не убедили. Подумайте на досуге, его у вас будет довольно. Если надумаете, напишите мне письмо! Прощайте.

— Честь имею!

Бестужев скомандовал конвою «налево, кругом» и вышел из комнаты в ногу с солдатами.

Николай отодвинул кипу бумаг и взял себя за виски. Только будучи очень убежденным в своей правоте, возможно так упорствовать. Но он тоже убежден в своей правоте. Кто же победил? Да никто. В спорах никто не побеждает.

Из соседней комнаты выскочил Михаил Павлович, взбудораженный настолько, что забыл о присутствии Левашова.

— Какая дерзость, Ника! Это черт знает, что такое! Хорошо, что он мне третьего дня не попался — он бы и меня втянул! Клянусь честью…

— Василий Васильевич, голубчик, оставшихся допрашивайте сами, я вернусь позже, — устало сказал Николай, взял под руку Мишеля и вышел вместе с ним из комнаты. Они медленно шли анфиладой дворцовых зал, вдоль ряда греческих статуй. В плящущем свете свеч гладкий мрамор обнаженных богинь и нимф казался смуглым, живым телом. «Умнейший человек из всех заговорщиков, — тихо говорил Николай, — а видишь, как верит в то, что из России можно сделать Европу. А ведь… — он остановился и внимательно посмотрел на Мишеля, — …а ведь нужно ли?»

Мишель пожал плечами, и они пошли дальше.

НАТАЛЬЯ РЫЛЕЕВА, 18 ДЕКАБРЯ 1825 ГОДА

Она бы вообще не знала, что делать, ежели бы подруга, Прасковья Васильевна, жена судебного пристава, не надоумила немедленно подать прошение на Высочайшее имя. Муж ее прошение и составил. Наталья Михайловна просила объявить ей, где находится Кондратий Федорович, а также просила свидания с ним. По словам Федора, дело было ясное: в Петропавловской крепости. Ему то сказывал человек князя Оболенского, которого вместе с барином арестовали, привезли туда в комендантский дом, а потом домой отпустили. Наташа собиралась подождать ответа дня два, а ежели не будет, то писать уже на имя коменданта крепости. Пристав объяснил, что она, как законная супруга, уж точно должна получить уведомление, где содержат Кондратия Федоровича. Насчет свидания он сомневался, что дадут, но все же присоветовал просить. И еще хорошо, что хоть кто–то нашелся, помог. Остальные знакомые исчезли — она писала еще трем приятельницам, они как будто сговорились: одна сказалась больной, другие две писали, что заняты свыше всякой возможности. Все было понятно: шарахаются, как от зачумленной. А главное, что все друзья мужа, к которым можно было бы обратиться, были взяты или в розыске по тому же делу. Особенно не хватало братьев Бестужевых. Наташа писала к Елене Александровне, но та вообще не ответила, передав с лакеем на словах, что ни о чем не известна и сидит уже три ночи у постели больной матери. Наташа писала еще к журналисту Булгарину — исчез. Петербург опустел. В газетах писали, что участники событий четырнадцатого числа умышляли убить государя императора! Наташа твердо знала, что это неправда. Коня про это никогда не говорил. Самое страшное, что, оставшись наедине с собой, она вообще поняла, какая она всегда была плохая жена. До такой степени ничего не знать о жизни мужа было преступно! В последнюю поездку свою к родителям в Малороссию она жаловалась маменьке на Конину невнимательность, вечные занятия с друзьями и по делам компании. А маменька еще тогда сказала, что это она, Наташа, во всем виновата: «Ты как можно только от него домогайся, чтобы он все тебе поверял. Он твой муж, Богом данный, и ты к нему применяться должна, а не он к тебе. Не понимаешь, пойми. Не интересно — притворись». Во всем виновата леность. Разговоры, которые вел Коня, особенно от нее не скрываясь, были ей скучны, поскольку носили характер самый несбыточный. Он даже ей как–то стал излагать, почему России подойдет Северо — Американская конституция — поскольку Россия похожа на Америку громадностию просторов и разнообразием племен ее населяющих. Далее, когда пошел он в подробности, ей стало так скучно, что она под первым же предлогом сбежала из кабинета. Леность, невежество! А еще Наташа очень теряла, потому как с первобытным воспитанием маменькиным она вовсе не знала по–французски. Конечно же Коня еще женихом взялся ее учить, но сразу стало ясно, что он сам в правилах не особенно тверд, и то, что знал, как сказать, обяснить не мог. У них даже решено было нанять ей учителя по приезде в Петербург, потому как Коня сразу попал в такое общество, где по–французски говорили все. Учитель ходил несколько раз, а тут Наташа забеременела, и стало ей и без французской грамматики дурно. Еще Коня хотел, чтобы она читала историю Карамзина, а посему выход каждой книги стал для нее мучением. Он–то набрасывался на каждый том, как голодный на пищу, купил их один за одним все одиннадцать, они во время наводнения прошлогоднего смокли, испортились, так что же? Не успела вода сойти, Коня мчится к Смирдину и покупает их снова — все одиннадцать! Так ведь уж читано! Эдакий расход. И ведь не только книжки пропали, а еще и мебели хорошие, и надо было покупать другие. А прочтя очередной том, Кондратий Федорович приступал и к ней — почитай, да почитай. Доходило до слез. Карамзина она любила, когда он писал попроще: «Бедную Лизу» или «Наталью, боярскую дочь». Это были прекрасные чувствительные вещи. Но все эти Рюрики, Синеусы и Труворы! Она не могла запомнить все эти диковинные имена, а главное — там все лишь мучили да убивали друг друга, и решительно не было ни строчки о любви! Разве про Владимира и Рогнеду, но когда Коня рассказал ей все, как там у них произошло, поскольку она не поняла этого в целомудренном изложении Карамзина, Наташа в ужасе заткнула уши. И эдакую похабщину, считал Коня, должен прочесть всякий, кто считает себя истинно русским!

Сейчас, когда его увели и друзья его исчезли, а знакомые начали обходить ее дом стороной, Наташа часами лежала, смотрела в стенку и думала. Она была плохой женой! Если бы начать все сызнова, она бы первым делом выучилась французскому и не сидела бы дурой в гостиной, когда так задорно Саша Бестужев и князь Оболенский налетали друг на друга. А во–вторых, прочла бы она эту историю! Ведь это так важно было для Кони! Коня в одну ночь проглатывал том, а потом сразу брался за перо и писал свое, прямо на ходу переводил Карамзина из прозы в стихи. А она, Наташа, была бы его настоящей подругою и музой, как полагается хорошей жене, и он бы тогда не ушел от нее в эту проклятую политику и не погубил бы себя и других. Когда дадут свидание — а свидание точно дадут, в милость царскую Наташа верила твердо, — она встанет на колени и скажет Кондратию Федоровичу: «Не ты предо мною виноват, как сказал ты в понедельник, а я, дура глупая, перед тобой кругом виновата».

Господи, да ежели бы знать, как сложится, да во что выльется, скольких ошибок можно было избежать!

Она бродила по дому, бросив ребенка на няньку, не беспокоясь ни о счетах, ни об обеде — кажется, чем–то они там на кухне кормили Настю. Наташа ничего не ела, иногда пила чай, но совершенно не была голодна. День на четвертый после того как забрали Коню, навестила ее Прасковья Васильевна — она отправилась ее провожать, да и упала на лестнице — в глазах потемнело. Ох и накричала на нее подруга!

— Довела себя до невозможности! Где это видано! Ты мать! Как это можно не есть!

«Кто бы моего ирода забрал в крепость на месяцок», — подумала Прасковья Васильевна, бросилась на кухню, сама налила чашку бульона и принялась кормить Наташу. Ничего хорошего из этого не вышло: стошнило.

При этом Прасковья Васильевна не могла не отметить, что Натали, не евши несколько дней, стала особенно бледна и интересна. Может, самой попробовать?

С уходом подруги Наташа почувствовала себя лучше и пошла к Настиньке. Как ни странно, и она бы в этом не созналась никогда, ребенок ее раздражал. Девочка была бессмысленно деятельна, что–то показывала, рассказывала и настойчиво требовала внимания к себе. Наташа была не в состоянии оказать оное. Она сосредоточилась на своей вине и страдании так сильно, что все, что не участвовало в нем, было ей безразлично — в том числе и дочка, которая хотела играть с ней в кукольное чаепитие и требовала, чтобы и маменька брала игрушечную чашку и делала вид, что пьет. Вытерпев несколько минут, Наташа встала из–за кукольного столика.

— Все, Настинька, поиграй с Дуняшей, у меня голова болит.

Смуглое лицо Настиньки, с отцовскими вскинутыми бровями, вдруг застыло на какую–то долю секунды, рот подковкой искривился книзу, она набрала полную грудь воздуху и громко, на выдохе, заревела.

— Что моя рыбонька, что моя девочка? — очнулась Наташа, подхватив ее на руки, — что мой ангел?

— Ты меня не любишь! Не любишь! — кричала Настинька. — Меня маменька… не любит!

Сквозь ее плач раздался громкий звон дверного колокольчика, а через минуту на пороге детской возник Федор с большим конвертом в руках.

— Кульер… барыня… из дворца, — дрожащим голосом сказал Федор. Наташа спустила затихшего ребенка с рук и взяла конверт. Печати, печати… Федор подал ей разрезной ножик, и она вкривь и вкось взрезала толстую обертку. В конверте была записка, толстая пачка радужных и сереньких ассигнаций и еще какая–то важная бумага. Глаза разбегались. Записка была рукой Кондратия. «Уведомляю тебя, мой друг, что я здоров, — прочла она и разрыдалась. Ассигнации упали на пол, Федор поднял. — Настиньку благословляю. Молись Богу…» — слова расплывались.

— Барыня! — громко сказал Федор. — Две тыщи рублев! От анпиратора!

Бумага была ее прошением, поперек которого квадратным канцелярским почерком было написано: «Переписку разрешить, белья передать». И еще снизу, другой рукой: «В соизволении на свидание отказываю. Николай». И на пол–листа росчерк.

Наташа заметалась. Она схватила бумаги и деньги, бросилась к образам, упала на колени. «Я здоров… в соизволении отказываю… две тысячи», — звучало в ушах. Она поднесла бумаги к иконам, целовала записку Кондратия, деньги, царскую подпись. Болезненное исступление овладело ею. Она не знала, сколько прошло времени, где–то в соседней комнате еще хныкала Настинька, но она не вставала с колен. Потом за ее спиной послышались шаги Федора.

— Барыня, Наталья Михайловна!

Голос Федора был столь торжественным, что она оглянулась. Федор был совершенно одет, в старой шинельке, с картузом на седой голове, в руках у него было два узелка.

— Я тут бельишка барину еще третьего дня собрал, — сказал Федор, — рубашки, чулочки теплые, полотенце. А это я себе.

Себе? Она ничего не понимала.

— Вы уж простите меня, барыня–матушка. Пошел я к Кондратию Федоровичу, в крепость, стало быть. К нему попрошусь. Прощайте-с!

— Федя? — она не находила слов, — Феденька, голубчик… а как же я… как же мы?

— Бог за сирот, Наталья Михайловна, Он вам заступник, — твердо сказал Федор, — а я при барине с самого корпуса состою и уже с понедельника, стало быть, в крепости быть должон. А больше мне ждать никак нельзя. И записку ему напишите, я снесу…

У Федора были деньги на извозчика, но, придя к реке, он подумал–подумал, да и пошел пешком по льду. С утра шел снежок, Неву припорошило, прохожих почти не было, и перед Федором расстилалось ровное, белое, как плат, пространство до самого противуположного берега, уже утонувшего в синеве сумерек. Он оглянулся с реки на набережную. Огромный фасад Зимнего дворца, со статуями на крыше, с дымами из бесчисленных печей и каминов, подсвеченный сотнями фонарей и плошек, во всю ширь развернулся перед ним. И такая это была красота, такая красота, что в горле засвербило. И Федор, не зная, что делать с этой красотой, перекрестился на нее, как на икону. «Господи, спаси и помилуй нас, грешных», — прошептал он, надевая картуз, и как будто ему в ответ неторопливо и плавно с разных сторон зазвонили колокола к вечерней службе….

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ВЕЛИКИЙ ПОСТ

Я начинаю любить человечество по–маратовски: чтобы сделать счастливою малейшую часть его, я кажется, огнём и мечoм истребил бы остальную.

В. Г. Белинский

АЛЕКСАНДР ИВАНОВИЧ ЧЕРНЫШЕВ, ДЕКАБРЬ

Генерал Чернышев чувствовал себя понтером, которому вдруг на исходе ночи повалила счастливая карта. Банчишку он любил. Ставки растут — Sept il va… Что–то дальше будет! В последние годы, находясь при особе покойного государя, он нутром чувствовал, что все идет не так, как надо. Карьер его блуждал в потемках апатии вместе с Александром Благодетелем. А тут за последний месяц рвануло, рухнуло, да и понеслось. Сначала эта гонка бешеная — Таганрог — Варшава-Петербург. Петербург! Он бросился в Малороссию, вылавливать измену во Второй армии, а уже здесь, в Тульчине, где варшавская почта получалась быстрее, узнал об отречении Константина. Говорят, окончательно! Генерал понимал, что он теряет время на юге, если можно назвать югом эти заваленные снегом дикие степи, сейчас те, кто в Петербурге находятся с будущим государем, получают фору в игре. Значит, закончить здесь и немедленно, в тот же час — туда. Туда, пока все они — Бенкендорф, Васька Левашов, Милорадович — все те, кто плотным кольцом обступают неопытного царя, не разобрали, не разделили между собою рычаги управления.

Полковника Вятского полка Пестеля удалось взять без особенных хлопот. Был допрашиван. И ничего. За это генерал был спокоен — Пестелем займутся в Петербурге, но главная задача оставалась невыполненной: у полковника должен был быть наиважнейший документ — так называемая «Русская правда». Поисками документа и занимался Чернышев — пока безуспешно. Пестель говорит — сжег. Полковник Пестель сидит в Тульчине, в доме дежурного генерала Байкова. Чернышев лично отправился на его квартиру в Линцах, верстах в двадцати по морозу — искать. Квартира у полковника оказалась самая простая. Комната для прислуги, спальня, кухня да кабинет, да зало с камином, да несколько полок книг языках на пяти — все более экономические да политические волюмы. «Силен, чертяка! — думал генерал, шагая вдоль полок, механически читая надписи на корешках, — силен!» Книги сбросили на пол, перетряхивали каждую с тщанием. Где же он мог ее запрятать? Жандармы обшарили все. Впрочем, очень может статься, что этого делать уже и не стоило. В камине красноречиво лежала огромная слоистая гора бумажного пепла. Как бы не то, что они искали? Перерыв дом, поковыряв штыками половицы, отправились в сад. Сад завален снегом на аршин, не менее. Копать? Где копать? Канальство! Дворовые люди Пестеля разводили руками: никто, мол, здесь не рылся, не копался, где уж тут. Чернышев негодовал. Земля смерзлась. Ежели закопать что–нибудь, надо костер палить, оттаивать. Велел граблями грести свежий снег, искать копоти. Ничего! Снова позвали слуг, раздали зуботычин. Один особенно бойкий парнишка с хитрой мордой Христом Богом клянется, что ничего «не чул и не бачил». Что за подлое, подлое наречие! Скорее бы в Петербург! Вызвали из Киева капитана Майбороду, Иуду этого, который ясно почему и сдал своего командира — растраты в Вятском полку были такие, что Чернышев прямо на месте посадил работать комиссию из десяти человек — денег там пропало столько, что не снилось интендантству по всей армии. Видно, что и у капитана–то рыльце в пушку, ох в пушку! Любопытно, какую роль в этих растратах играл просвещеннейший полковник? Капитан Майборода с важным видом ходил вместе со всеми, искал, стенки простукивал. Ничего! Генерал в сердцах обругал всех по матушке и после трех дней бесплодных поисков ускакал обратно в Тульчин.

Не заходя домой, поехал к Пестелю, пусть говорит, подлец! Чернышев ворвался в квартиру, где под арестом сидел Пестель, не говоря ни слова караульным офицерам, прошел, как был, в шубе, прямо в комнаты и остановился. Вид арестованного поразил его в самое сердце.

Полковник Пестель сидел на стуле у окошка и читал свою немецкую Библию при колеблющемся свете сального огарка, вставленного в высокий медный шандал. В полумраке вся его фигура вполоборота, высокий лоб, тяжелая челюсть, военный сюртук, намечающееся брюшко — была так поразительно похожа на… Чернышев остолбенел.

Дело в том, что Александру Ивановичу Чернышеву в жизни несказанно повезло: лет 17 назад он вовремя попался под руку покойному государю (попасться под руку великому человеку — не есть ли сие истинный знак Фортуны?) и был отправлен им во Францию — к самому Буонапарту с письмом. И не раз, и не два. Из многолетних этих поездок можно было бы составить несколько часов непрерывного общения с врагом рода человеческого. Да-с! Вот представьте: здесь вы, здесь я, а здесь — он-с! Воспоминания с годами стерлись, приобрели в глазах самого генерала оттенок легендарности, несбыточности, воспоминания эти износились, побелели на швах, как старый мундир, но сейчас они нахлынули с новой силой. Человек, которого он арестовал, был так похож на покойника Бонапарта, что мог бы быть его младшим братом, особенно сейчас, при одной жалкой свече. Сходство, которое заметил он впервые во время ареста, за несколько дней усилилось, затвердело. Преждевременно оголившийся белый лоб, глубоко посаженные выпуклые карие глаза, крупный гладкий нос и особенно подбородок, который сейчас, когда Пестель сидел ссутулившись, будто без шеи, почти лежал на груди, и сейчас в сумерках, когда не видны детали мундира… Генерал Чернышев непроизвольно повертел головой, дабы избавиться от наваждения. Особенно велико было искушение попросить арестованного встать, и склонив голову чуть набок, расстегнуть сюртук и заложить одну руку в карман белого жилета! Тогда иллюзия была бы полной!

— Ничего не нашли, я полагаю? — тягучим высоким голосом спросил Пестель, захлопнув книжку. — Дом в Линцах–то стоять остался? Напрасны были труды, генерал.

Чернышев опомнился. Перед ним был не Наполеон, а всего лишь полковник, один из вожаков очередного невнятного гвардейского заговора, к тому же растративший полковую кассу. Поправлять на себе мундир было вовсе не нужно.

— Я желаю вам только добра, полковник, — сказал Чернышев, — сознайтесь, где документ, и сделайте милость, не заставляйте меня торчать в этом захолустье все Рождество! Я, со своей стороны…

— Документа у меня нет, — так же медленно произнес Пестель, — документ мною уничтожен, — и вы, генерал, могли бы поверить моему слову, каковое есть слово честного человека, законом еще отнюдь не осужденного.

Чернышев вспомнил кучу пепла в камине. Может быть, и не врет. Пойти написать докладную?

— Все ли у вас есть, полковник? — помолчав, осведомился он. Пестель пожал плечами.

— Я неприхотлив, благодарствуйте, — уронил он снисходительно, — да слыхал я, что вами задержан денщик мой, Савченко… человек, который снимал с меня сапоги, не мог быть причастен к тому, в чем меня обвиняют, потому как я сам сего в толк не возьму.

— Я разузнаю о Савченке, — послушно обещал Чернышев, попрощался и вышел на мороз. Он не любил Малороссии, он не любил провинции вообще, но сейчас воздух был так чист, звезды такие яркие, столбы дыма так красиво, недвижно стояли над утонувшими в снегу хатами, что на какой–то момент забота его оставила и стало хорошо. Он так и стоял на крыльце, раскрыв на груди тяжелую медвежью шубу, и дышал этим степным зимним воздухом, подслащенным запахами свежего снега и дыма… За этим несвойственным ему занятием его застал адъютант.

— Пакет, ваше высокопревосходительство, из Петербурга, срочно!

Чернышев, не оглядываясь, отдал толстый конверт вышедшему за ним дежурному офицеру и пошел пешком на свою тульчинскую квартиру, звонко скрыпя сапогами по снегу. В пакете было донесение о событиях на Сенатской, о гибели Милорадовича, приказ срочно везти арестованного в Петербург, но он еще об этом не знал — он наслаждался последними минутами привычной жизни…

ФЕДОР ФИЛИМОНОВ, ДЕКАБРЬ

Перед домом коменданта Петропавловской крепости творился форменный бедлам — несколько дней до этого, не переставая, возили арестованных, и взятые с ними дворовые люди шумно просились в тюрьму с господами — какие из преданности, каким просто идти было некуда. С десяток человек пришлось с жандармами в именья отправлять. Оставшиеся шумели и безобразили. До вечера Федор толкался в этой толпе, бросался к охране, унтер съездил его по уху, а о том, чтобы добраться до самого коменданта, его высокопревосходительства генерала Сукина, даже и надежды никакой не было. К вечеру толпа поредела. Федор, злой и голодный, оказался упорней многих — спрятавшись за углом, долго ждал, когда же все–таки выйдет господин комендант, чтобы броситься ему в ноги. Однако же комендант так и не вышел. Все попытки подкупить охранника оказались тщетны — его даже близко не подпускали к дверям.

«Мне только бельишка передать!» — упорствовал он, но его лицо уже примелькалось и ему не верили, даже бумагу из императорской канцелярии, которую принес он с собой, отказались смотреть. Дело, судя по всему, не ладилось, быстро темнело, да и замерз он основательно. Была еще мысль пошататься под окнами и покричать барина, но она оказалась и вовсе несбыточной: тюрьма оказалсь гораздо больше, нежели он представлял, и он понятия не имел, в котором из зданий содержат Кондратия Федоровича. А даже ежели б и знал: всюду были охранники с ружьями, уже переодетые в новую форму с оранжевыми воротниками, и подступиться к казематам было и вовсе невозможно. Когда он окончательно понял, что ничего не получилось и придется все–таки уйти не солоно хлебавши, ему неожиданно повезло: он встретил друга. Федор не сразу узнал в темноте окликнувшего его человека — это был статный, в возрасте, мужчина с внушительными бакенбардами, одетый в роскошную новую ливрею.

— Федя, друг ситный, ты ли?

Перед ним стоял пущинский повар, с которым так славно они готовили баранину по–бордосски с месяц назад. В руках у него тоже был объемистый узелок.

— Левонтий! Мосье Леон! Братка! Какими судьбами!

Федор был счастлив, он не ожидал увидеть в таком неприятном месте знакомое лицо.

— Покушать принес домашнего, молодому барину, — буднично, как будто это было дело самое обыкновенное, сообщил Леон, — куда мне идти с этим? Остынет, я чай!

Федор развел руками — он не сумел и по закону положенного отдать, где уж тут… Левонтий выслушал историю его мытарств, расправил плечи и решительно направился прямо к подъезду комендантского дома, сделав Федору знак следовать за собой. Федор был настолько уверен в том, что Леона сейчас вышвырнут назад за шкирку, как шелудивого кота, что сделал всего несколько шагов вслед за ним и остановился у крыльца. Однако же он недооценил своего товарища: караульный офицер внимательно выслушал нечто, вполголоса сказанное ему Леоном, и посторонился.

— Сетт персон авек муа, — с достоинством произнес повар, показывая на подбежавшего Федора, и они вместе вошли в приемную комнату. Скудно освещенное помещение было почти пусто. Тоскливо пахло кислятиной и пылью, запахом казенного дома. За большим столом, обнесенным деревянной, отполированной грязными руками оградкой, сидел капрал в новой форме, а над столом, приставив лесенку, двое рабочих вешали большой поясной портрет нового государя императора. В углу на лавке, обхватив ружье, клевал носом охранник. Леон пихнул Федора вперед, к столу.

— Здравия желаем, ваше благородие, — забормотал Федор, кланяясь, — мне бы тут бельишка барину…

— Кто таков? — стрoго спросил капрал

— Филимонов я, Федька, ваше благородие…

— Чьих будешь?

— Рылеевых… Кондратия Федоровича!

— Бумага?

Федор так волновался, что не сразу развернул полученное из дворца предписание. Капрал изучил документ со всех сторон, принял из рук Федора узелок, лениво развязал его, потряс, и не обнаружив ничего, кроме одежды и полотенец, сверился со списком и кликнул дремавшего охранника: «Нефедьеву в равелин… для нумера семнадцатого! Следующий!»

— Мосье корпораль… — елейно улыбаясь, начал Леон. Федор уже понял, в чем секрет его первоначального успеха: нижние чины с уважением относились к изысканной французской речи, которой он их потчевал. Капрал, судя по всему, мало что понимал, но слушал внимательно. Особенно живо он среагировал на слово «аржан», которое было понятно и Федору. Капрал оглянулся на рабочих, которые как раз уходили, таща лестницу, и тихо переспросив «аржан?», слегка наклонился над столом и произнес по–русски: «Пять». Леон оглянулся на Федора, в глазах его было смятение. На эдакую сумму он не рассчитывал — у него было с собой четыре рубля, немалые деньги, если подумать. «Пять», — твердо повторил капрал и уткнулся в бумаги. Леон с Федором отошли в сторонку, Федор стащил с себя картуз и вытащил из подкладки недостающий рубль. Леон чуть не плакал. Был он здесь самовольно, без хозяйского соизволения. Утром, за завтраком, когда осмелился он предложить сенатору Пущину снести покушать молодому барину, старик в бешенстве запустил в него тарелкой.

— Кушать ему! Мерзавец! На хлебе и воде пущай сидит, позорник!

Леон под вечер улизнул из дома без спросу, он не знал, что его ждет, когда вернется, знал одно: сегодня вечером Иван Иванович будет ужинать его коронным блюдом — бёф а ля мод, он поклялся себе в этом.

После передачи денег, которая произошла молниеносно, капрал вызвал охранника и дал ему кастрюльку, которую Леон, задыхаясь от волнения, долго раскутывал из нескольких полотенец. Они вышли на улицу. Дело было сделано. Сначала шли они молча, и лишь на другой стороне Невы Леон остановился и вопросительно посмотрел на своего товарища. Ни в одной другой стране мира взгляд его не был бы понят, как должно, но Федору не нужны были объяснения. В ответ он значительно побренчал медяками в кармане, Леон тоже понял его, взял под руку, и они пошли быстрее, в сторону ближайшего царева кабака, затейливая вывеска которого приветно выглядывала в конце улицы.

НИКОЛАЙ ПАВЛОВИЧ РОМАНОВ, ЯНВАРЬ

Заговорщиками занималась теперь следственная комиссия. После нескольких первых заседаний было решено перенесть их в крепость, чтобы не возить туда–сюда арестованных. Дворец принял более мирный вид, несмотря на то что караульные помещения Зимнего были до сих пор заняты. Крепость не могла принять всех. Равелин заполнился в первую же ночь, но сидели уже и в новой тюрьме, и в комендантском доме. Сидели в караулке Генерального штаба, сидели в Шлиссельбурге, в Ревеле, в Нарве. Сидели, где ни попадя, а все время продолжали везти новых. На первое же заседание комиссии генерал Левашов принес записи сорока трех допросов — комиссия пока новых допросов не учиняла, пытясь разобраться в накопившемся за первые дни материале. Сделав один только перерыв на сочельник, комиссия заседала без выходных.

Николай торопился. Им уже не руководило желание понять, что на самом деле произошло, он не то чтобы понял, но привык к положению вещей. Теперь он просто хотел разобраться с процедурою, чтобы можно было со временем сказать: наведен порядок. Виновных покарать, невиновных отпустить, а главное — люди должны знать, что в делах — и это касалось не только заговора — есть порядок, есть хозяин, которому возражать бесполезно, который сам не спит и другим не дает. Государство представлялось ему заржавым, разбитым механизмом с застревающими шестернями, который требовал немедленной починки. Какие–то детали надобно было упразднить, какие–то смазать или вовсе поменять, а главное — он все чаще осознавал, что до него за эту непосильную задачу никто не брался. Может быть, ангел покойный, Александр, еще до войны, когда был молод и имел подобную амбицию, но с тех пор прошло много лет. Дела были запущены страшно, и это чувствовалось во всем.

После чистенького, уютного Аничкова дворца жить в Зимнем было невозможно. Сквозняки, угар, крысы…Одна нахально бегала по его кабинету поздно ночью, когда он сидел, разбирая бесконечные кипы бумаг. Николай Павлович швырнул в нее пресс–папье, но незваная гостья исчезла, сверкнув голым хвостом, чтобы появиться через полчаса как ни в чем не бывало. Няня, мисс Лайон, всегда говорила ему в детстве, заставляя убирать несметные полчища игрушечных солдатиков: не будет порядка в доме, не будет порядка в голове. По моему дому бегают крысы. У моей жены что ни день нервические припадки. Мой сын, наследник моего престола, каждую ночь мочится в кровать — это началось после 14‑го. Мои ровесники, некоторые из них — товарищи детства, подняли на меня руку. Страна моя утопает в грязи, в пьянстве, во тьме невежества. Казна разворована — да что разворована! Покойный государь, как выяснилось, велел печатать ассигнации в таких количествах, что ими впору оклеивать нужные места, ежели не использовать в оных по непосредственной надобности. А армия? Армия — самое больное место. Именно в армии отсутствие порядка, твердой руки, дисциплины заметнее всего сказывается. И законы! В стране не было законов! Никогда ранее Николай Павлович не заглядывал в бездну, коей представлялось теперь ему российское законодательство. Жалкие попытки кодификации при Великия Екатерине, замершие при покойном родителе, были и вовсе заброшены Александром Павловичем. Опять–таки до войны Сперанский со товарищи предприняли первые романтические усилия по упорядочению правосудия — все ограничилось частичным переводом кодекса Наполеона на русский язык. Николая бесила неопределенность его собственного отношения к Сперанскому. С одной стороны, к этому человеку испытывал он уважение безмерное. Он был необходим, это было понятно. С другой — как с ним работать, не выяснив до конца, на чьей он все–таки стороне? Участники возмущения в своих пространных показаниях на него ссылались, и не один раз. Кто говорил, что Сперанский ни о чем не знал, и ему собирались предложить место во временном правительстве в случае победы. Кто говорил — отнюдь нет — все знал и выжидал, кто победит, дабы предложить свои услуги сильнейшему. Какая подлость! В глубине души Николай Павлович склонялся именно к этому варианту. Да, столь великому государственному уму без подлости, видно, никак нельзя. Кончилось тем, что Николай пошел на крайнюю меру: отправил Бенкендорфа прямо в крепость к Трубецкому, и тот на словах сообщил: да, известен был, переговоры с ним велись, а Михайло Михайлович прямо так и ответил: «Кто же такие вопросы задает заранее? Вот победите, тогда и беседуйте со мною»… Каков кутейник! Во всем происхождение сказывается. Наслушавшись речей бунтовщиков, Николай Павлович понял для себя многие вещи. Он понял несомненное преимущество власти, дарованной свыше, от Бога, которая не позволяет безнравственным честолюбцам добираться до управления государством. Да, только человек, рожденный на троне, самою природою освобожденный от личного стяжательства, имеет право на власть. Но велика ответственность подобного служения! Его к этой цели не готовили — и это было ужасно, но его задача — приуготовить себя самому. Положить жизнь свою на служение отечеству и сына своего воспитать достойно. Он верил в то, что воспитанием можно достичь всего, и потому с недоумением смотрел на ничтожные результаты своих трудов. Сашка упорно сопротивлялся всем усилиям наставников, не было в нем ни твердости, ни дисциплины, ни прилежания. И сколько бы отцовской нежности не было у Николая Павловича к этому тщедушному мальчику, она не туманила его взгляда. Боязлив, слезлив до крайности, слаб! И только на божественное Провидение можно было рассчитывать, на то, что Господь в своей благости и любви к России вложит в Александра ту силу, которой пока в нем нет и близко! А его задача — укрепить тело и душу сына, насколько возможно — и собственным примером руководить! К Сашке сейчас был приставлен адъютант Кавелин. Николай Павлович поставил своей задачей каждый день выслушивать от него рапорт о воспитании наследника. Кавелин старался как мог. Николай присоветовал ему обливать ребенка холодной водой по утрам, по английской системе. Система была хороша, но, как выяснилось, не для каждого — мальчик на третий день заболел. Самое неприятное, думал Николай Павлович, расхаживая по темным ночным залам, что так было во всем. Все, за что бы он ни брался, встречало либо отчаянное сопротивление, либо заканчивалось провалом. Как ни странно, лишь матушкины богоугодные заведения при инспекции демонстрировали хоть какое–то наличие порядка. Да и то, если подумать, причиною успеха было лишь то, что бюджет их прекрасно пополнялся за счет торговли игорными картами. А в карты в России играли так, что пороки с лихвой обеспечивали добродетель.

Все столичные департаменты… он поежился и потуже запахнул на себе старую шинель, которую носил вместо халата… все столичные департаменты были заполнены форменными разбойниками. И если их всех, как и надлежит по делам их, сажать в тюрьмы, то и тюрем не хватит, и работать станет некому. А то, что творится в отдалении от столиц, скорее всего, не снилось даже Господу Богу.

Николай Павлович вернулся в кабинет и сел за стол. Он любил сидеть один, до третьего часу ночи, когда жизнь во дворце замирала и особенно четко и хорошо работала мысль. Ночная работа отучила его пить вино за обедом, а недели через две он перестал и ужинать — ел рано, а во время ужина у императрицы за компанию грыз соленый огурец, иногда давали ему тарелку протертого картофельного супу пармантье. Тогда была ясность в мыслях. Раздумья о природе мятежа он старался оставить — пока не вырисуется четкая картина заговора на юге, им занимались Чернышев и Дибич, приезда каковых ожидал он с нетерпением. Но письма из крепости, которые заключенные писали ему во множестве, он старался прочитывать внимательно. Может быть, все же надеялся, что в одном из них будет изложено что–то важное, то, что ему поможет? Сегодня принесли пачку очередных нумерованных листков. И что? То же самое — мысли заключенных в массе своей были изложены хорошо, с чувством, но самих–то мыслей у них и не было.

«…я не говорю иначе, как чувствую, не скрываю чувств моих, и зачем сыну отечества скрывать правду от отца его, тем более считаю нужным говорить Доброму Государю всю правду, зная, что ни одно Государство столь скоро не способно к восстанию, как наше. Народ, не имеющий никакой собственности, ни прав, не имеет, что терять, алчет приобретения и всегда готов к возмущению. Сия истина основана на вековых опытах и в нашем Государстве бессмысленный казак Пугачев, что произвести мог?»

Чистая правда. В том же письме — от Каховского, кажется, были перечислены те же недостаки и упущения, что и в других подобных письмах. В России плохо, плохо, плохо. А что делать — не знаю, не знаю, не знаю! Диагноз многословный поставлен, а лечения не предложено никакого. Может быть, следовать заповеди Гиппократа и не вредить? А то чем вы, господа хорошие, лучше бессмысленного казака Пугачева?

— Ваше величество?

Николай Павлович задумался так глубоко, что с трудом вернулся в окружающую действительность — как проснулся. Перед ним стоял флигель–адъютант Кавелин.

— Ну что, опять? — понял Николай.

Кавелин развел руками.

— Вот уже и пить перед сном не давали, и вечером я велел Евангелие читать усыпительным голосом, и грелку клали…

Николай усмехнулся. Как ни неприятно было досадное поведение цесаревича, проблема сия по масштабу никоим образом не равнялась с остальными. Он встал из–за стола — все равно нужно было идти спать.

— Ты вот что, голубчик… — сказал Николай Павлович, — иди–ка ты отдыхай. Я иду к себе, так и распоряжусь, как надо.

Кавелин с видимым облегчением щелкнул каблуками. Новые обязанности няньки, судя по всему, не были ему по сердцу.

Николай снял шинель, аккуратно положил ее на стул в кабинете, задул свечу и вышел… Крысы ночью считали себя полными хозяевами Зимнего. Не обращая внимания на дремлющих на диванах и креслах лакеев и камер–пажей, омерзительные твари сновали туда–сюда на полном виду, охотились за сальными огарками, прыгали по мебелям. Со всех сторон раздавался шорох. Боже мой! Неужто ничего нельзя сделать?

Николай поднялся наверх, заглянул к жене в опочивальню — темно и тихо, потом прошел в комнаты цесаревича. В дверях его встретила старая русская нянька, единственная из всей дворцовой прислуги, которая была полноправным членом семьи, хотя никто уже толком не помнил, кого из великих князей или княжон она кормила.

— Опять, опять, батюшка… Все у нас с той ночи навыранты пошло… сглазили мальча! — горестно сообщила нянька.

— Брось глупости, Филатьевна, никто его не сглазил, — сердито отмахнулся Николай и сел на край кровати. Наследник крепко спал в обнимку с тряпичным зайцем. Николай засунул руку под одеяло. Мокро. Он тяжело вздохнул.

— Не буди никого, я сам тебе помогу, — сказал он, снял одеяло — ребенок заворочался, поджимая ноги, но не проснулся — наклонился и осторожно взял его на руки. Филатьевна быстро перестилала постель.

— Ты буди его, что ли, — вполголоса говорил Николай Павлович, слегка покачивая Сашку на руках, — как сама ложишься, разбуди, да к горшку поставь, чего проще!

— Да сроду с ним, с голубчиком моим, такого не было, — гнула свою линию нянька, взбивая бесчисленные подушки, — у нас вот тоже в деревне девку одну сглазили раз, так стала заиковата!

— Я тут сам с вами заикаться начну, — сердито говорил Николай Павлович. На самом деле от ребенка пахло сонным теплом и мочой, и каким–то образом запах этот успокаивал. — Готово? Класть?

— Клади, клади, батюшка, клади, милый, небось… — ворковала нянька.

Он уложил Сашку, перекрестил его и вышел.

ВИЛЬГЕЛЬМ КАРЛОВИЧ КЮХЕЛЬБЕКЕР, ЯНВАРЬ

Путешествия из Варшавы в Петербург Вильгельм почти не помнил — всю дорогу, проделанную необычайно быстро по хорошему пути в санях, он находился в полном помрачении. Дорожные виды, мелькавшие мимо фельдъегерских саней, каморки, в которых ночевали они с жандармом, треньканье колокольчика — все это никаким образом не занимало его мыслей. Он был по–прежнему на Петровской площади, днем и ночью, в ушах его звучали нестройные крики солдат, отдельные выстрелы, отвратительный свист картечи. Еще в Варшаве снят был с него допрос, во время которого он понял: его обвиняют в покушении на Великого князя Михаила. Само покушение, которое он едва помнил, только после наводящих вопросов следователей стало вырисовываться в его мозгу. Он, Вильгельм Кюхельбекер, порядочный поэт и патриот России, обвинялся в покушении на драгоценную жизнь ни в чем не виновного перед ним человека. Первые только минуты допроса он запирался, но затем стал откровенен, потому как сам искал понять, что же все–таки произошло. Да, он направил пистолет свой на черный султан Михаила Павловича. Это точно было. Но он не догадался бы сделать это сам, он повиновался указанию Пущина. Снова и снова в воображении Вильгельма вставала эта сцена. Он опять видел перед собою спокойное румяное лицо Ивана Пущина, его ясные серые глаза. Он слышал его голос: «Voulez vous faire descendre Michel. — Ну–ка, ссади Мишеля!» Фраза снова и снова звучала в ушах Вильгельма. Но не фраза была так уж важна. Ему важнее было понять, зачем он послушался? Хотелось ли ему доказать всем, и особенно Жанно, с которым он вместе рос и учился в Лицее, что он не просто чудак, над которым вечно смеялись мальчишки, а мужчина, боец, закаленный опасностями путешествий и службою, хотя и статской, на Кавказе, где числилась за ним опасная дуэль? Хотел ли он показать, что не зря здесь находится, что он воин в ряду таких же воинов? Что у него недаром в руках оружие и он достоин доверия товарищей своих? Он вышел сражаться, а в итоге стал преступником! Он вышел сражаться, а не убивать, но противоречие, заключавшееся в самой этой мысли, упорно от него ускользало. Он вспомнил слезы восторга, душившие его, когда Рылеев впервые рассказывал ему о тайном обществе.

— Ты немец, Вильгельм, — говорил Кондратий Федорович, — но я верю, что ты глубоко и искренне любишь Россию!

— Я не немец, — горячо возразил Вильгельм, — я русский поэт!

Русский поэт не может быть убийцею!

Русский поэт обязан быть тираноборцем!

Как теперь жить?

Половину пути Вильгельм плакал, укрывшись с головой ковровой полостью саней. Теперь уже Михаил Павлович, которого он до ужасной минуты на Петровской, видел только мельком много лет назад в Царском селе, представлялся ему героем, великодушным принцем, воспевать которого он отныне будет всю жизнь. Если только Михаил Павлович сочтет нужным сохранить его никчемную жизнь. Если оставят ему жизнь, Вильгельм точно знал, что она должна будет стать искуплением этого чудовищного греха. А грех уже в его воображении давно перерос рамки несчастного происшествия с Михаилом Павловичем, он уже захватывал весь день, так бестолково проведенный им на площади. Зачем было идти — впрочем, нет, призвать народ русский к свободе было все–таки благородной целью, но вот зачем было идти вооруженным? Зачем было брать у Саши Одоевского пистолет? Он снова слышал веселый, возбужденный голос Саши: «Вот, выбирай!» и видел два тяжелых дуэльных пистолета в его руках. В пистолете был шомпол в зеленой тряпочке — кажется, он его тогда еще потерял, когда извозчик вывалил его на снег по дороге в казармы. Надо было тогда отказаться, сказать: «Саша, нет, князь Одоевский! Я не воин, я поэт, и не орудье смерти, а одна лишь лира….» Поздно, поздно! Вильгельм иногда мычал в голос, пугая сонного жандарма. Зачем я взял у него пистолет, зачем, зачем?

Вильгельм настолько извелся дорогою, что в Зимнем, куда его привезли вместо крепости (предписание изумило жандарма до глубины души — настолько арестованный не показался ему важной птицей), он уже был не в состоянии говорить связно. Он знал, что стоит перед царем, минута была редчайшая в жизни, судьбоноснейшая минута. Все мысли, вертевшиеся у него в голове дорогой, испарились в этот момент. Вильгельм стоял в грязной рубахе из затрапезки, в той самой, в которой был арестован в Варшаве, в суконных штанах по щиколотку, в заляпанных дорожной грязью опорках, дрожащий, бледный — и не находил слов. Спокойные светло–серые, с синим ободком, глаза Николая Павловича приходились точь-в точь на уровне воспаленных бегающих глаз Вильгельма.

— Вы ведь сын Карла Ивановича, — задумчиво говорил Николай по–французски, — вы жили в Павловском имении, не так ли? Ваш батюшка был там управляющим…

— Да, точно, в Павловском, Ваше величество, — бормотал Вильгельм. Он по–прежнему плохо понимал, что происходит.

— Я справился у императрицы. Мой покойный отец его любил и уважал, — продолжал царь, расхаживая по кабинету, — что сталось с вашим батюшкой?

— Скончался… Грудная болезнь… Давно.

— Душевно жаль, Кюхельбекер. Жаль мне также, что вы пошли дурной дорогой. Что заставило вас, сына столь достойного человека, связаться с бунтовщиками?

Вильгельм нервно дернул головой. Настала торжественная минута, когда он наконец объяснит, кто он такой и зачем родился на свет. Ему было что сказать! Но только он начал, тяжелая дверь открылась без стука и вошел рыжеволосый розовощекий молодой человек в артиллерийской форме. Вильгельм оглянулся на него, сначала не узнал, перехватил его взгляд, полный веселого любопытства, и вдруг с болезненным стоном рухнул на колени.

— Здравствуйте, Кюхельбекер! — приветливо сказал Михаил Павлович и повернулся к брату. — Да, это он, это точно он. Я его хорошо помню.

Перед Вильгельмом было две пары одинаковых, до блеска начищенных сапог, поднять голову он боялся. Он понимал, что от того, что сейчас скажет, зависит его жизнь, но перед глазами у него плыло, во рту пересохло и не было сил говорить. Он судорожно попытался прочистить горло, и тут слезы буквально хлынули по его небритым щекам.

— Ваше высочество… я не… мне сказали стрелять, но я… я знал, что пистолет негоден, но я бы никогда… я не террорист, не убийца!

— Полно, Кюхельбекер, встаньте, — смущенно говорил Мишель, — я на вас не в претензии… встаньте!

Эта простая фраза уязвила потрясенного Вильгельма в самое сердце. Он весь отчаянно дернулся и повалился плашмя прямо перед собой, без сознания.

КОНДРАТИЙ ФЕДОРОВИЧ РЫЛЕЕВ, ЯНВАРЬ

Теперь он был не Кондратий Федорович Рылеев, известный поэт–вольнодумец, а заключенный Алексеевского равелина нумер семнадцатый. Дали ему огромный халат на вате, комнатные туфли изорванные, скуфейку. Наташа белья передала, платков, чулки, полотенце. Кормили четыре раза на дню, вполне порядочно. Из мебелей была узкая кровать с плоским тюфяком, набитым соломою, покрытая шерстяным одеялом, стол да стул. А что еще нужно человеку, у которого столько мыслей? Кондратий Федорович никогда не представлял, насколько насыщена волнениями жизнь в тюрьме, какова разница между одним караульным и другим, как трудно бывает спрятать лишний клочок бумаги и какое счастье получать короткие бестолковые каракули из дома. Все время, пока он не ел и не спал, он предавался размышлениям, и ему было досадно, когда его отрывали. А помех было много — до на допросы таскали чуть ли не через день, то вдруг над самой головой палила пушка, то часовые затевали шумную перекличку, то в коридоре были слышны знакомые голоса, и он вскакивал с места с бьющимся сердцем. По–видимому, где–то близко сидел Евгений Оболенский. Его много раз проводили мимо него, Рылеев слышал у своей двери разговоры его с конвоем. По–видимому, где–то рядом с ним был и Трубецкой — в коридоре время от времени слышалось характерное покашливание Сергея Петровича.

Теперь, по прошествии времени, Кондратий Федорович перестал испытывать дурные чувства к Трубецкому. В то время как невыход Сергея Петровича на площадь был по–прежнему трусливым и нетоварищеским поступком, Рылеев перестал думать, что в этом содержится причина поражения. Причина поражения была в нем самом. Более того, сейчас он думал, что отсутствие Трубецкого на площади было скорее благом, нежели злом — кто знает, куда бы их понесло при действующем диктаторе восстания и какие жертвы за сим бы последовали? Самое главное, что тревожило сейчас Кондратия Федоровича, это была неожиданно на него свалившаяся милость царская. Он был раздавлен этою милостью, столь незаслуженной. Сначала Наташа известила его о двух тысячах, полученных ею буквально через несколько дней после его ареста. Затем последовала тысяча от императрицы Александры Федоровны — на день ангела Настиньки. Именины были 22 декабря, на Настасью. Значит, узнавали, как зовут ребенка. Выдать подарок дочери государственного преступника было поступком неслыханным, переворачивающим все его представления о Николае Павловиче. В жаркие бестолковые дни междуцарствия о Николае было говорено много — в основном плохого. Кондратий Федорович в большом свете не бывал и лично с Великим князем знаком не был. Те, кто был, за исключением разве что Оболенского, считали его солдафоном, тупым, грубым и бездушным человеком, которого надо было отстранить от власти любой ценою. И этот человек зачем–то велел выяснить, как зовут его дочь, и позаботился о ней. «Я мог заблуждаться, могу и впредь, но неблагодарным быть не могу», — написал он Наташе. Новый император, по делам его, был лучшим христианином, нежели он. Был он и лучшим военачальником — это следовало из делового поведения его на площади. Так может быть, и для России будет он лучшим правителем, нежели то, что они так смутно себе представляли?

Кондратий Федорович вскакивал с жесткого своего ложа и ходил по крошечной камере — ровно пять шагов в длину и три в ширину. Какой–то несчастный до него так же точно мерил ее шагами — в каменном полу были заметные углубления, сделанные чьей–то ногой. Господи, помоги мне! Он, Кондратий Рылеев, вступил в тайное общество и был одним из деятельнейших его членов лишь по одной причине — он хотел спасти Россию. Ничего, видит Бог, ничего не желал он для себя лично. В тайном обществе был он два года, а например, Сергей Трубецкой, один из отцов Союза благоденствия, был в подобных обществах десять лет. И чего за десять лет они добились своими разговорами? Говорением, как известно, и за сто лет стакана воды не вскипятишь! Была ли у них правильная идея государственного устройства? Идеи не было никакой. Было две конституции, а он, Рылеев, еще собирался писать третью, которая, как он видел теперь совершенно ясно, была бы еще неисполнимее двух первых. Здесь, в равелине, в этой крошечной каморке с замазанным мелом окном, думалось настолько лучше, чем в просторном кабинете на Мойке 72, что Кондратий Федорович без труда делал выводы, к которым никогда бы не пришел на свободе.

Итак, конституция Муравьева. Труд порядочный, достойный ученой Никитиной головы. Перевод Северо — Американской Конституции хороший, если верить людям, читавшим оную в подлиннике (английского языка Рылеев не знал), но при этом сохранение монархии, неизвестное в России правление федеративное, избирательное право с высочайшим имущественным цензом, а главное — освобождение крестьян без ничего! Никита Михайлович предлагал сразу после свержения абсолютной монархии созвать великое народное собрание, причем по мере освобождения губерний от старой власти проводить там вечевые собрания народные и на этих собраниях избирать местные органы новой власти. Вот только непонятно: кто бы проводил эти вече и выборы, кто бы собирал непонятно откуда взявшихся делегатов в отсутствие какой бы то ни было власти вообще? Как бы тут обошлось без смуты? На Сенатской площади Кондратий Федорович увидел неизвестный ему доселе облик народного бунта. У него перед глазами стояло красное, испитое лицо мастерового, который тянул шубу с его плеч. И ведь это народ! Народ, на четыре часа, на одной лишь площади петербургской, оставшийся без твердой власти! А сколько голов полетит в голодной пятидесятимиллионной стране, если ее оставить без управления на неделю? Месяц? А крестьяне? Из всех членов общества только позер Якушкин вздумал освободить своих крепостных: берите свою свободу и идите с моей земли, получается. А они ему что ответили: «Пусть мы, батюшка, будем ваши, а землица пусть будет наша!» А Якушкин еще, рассказывая об этом, с гордостью прибавлял: «Любят меня очень, не желают расстаться!» Отдавать им всю землю, которая потребна для прокормления? Невозможно — тогда голодать и побираться Христа ради пойдут помещики. Вот он сам со своим бестолковым именьицем… Весь день Кондратий Федорович составлял реестрик своих долгов на обороте Наташиного письма — самых неотложных насчитал он 19 тысяч семьсот рублей асе. «И это при хорошей службе, да при невзыскательности нашей, да при квартире казенной! Значит, отними у меня доход батовский — и пошел я по миру! А ведь я не один такой!»

Вариант Пестеля, о котором Кондратий Федорович старался не думать вовсе, был настолько ужасен, что волосы вставали дыбом. Сейчас, в одиночестве и кристальной ясности тюремных мыслей, Рылеев не понимал, каким образом никто из них не увидел, что за человек был с ними заодно. Он вновь и вновь вспоминал единственный разговор свой с Пестелем, состоявшийся у него дома, на Мойке, прошлым летом. Как он мог, выслушав все то, что сказал ему Пестель, не броситься к верхушке Северной управы, не написать Муравьеву, не собрать у себя людей, не предупредить их о грозящей опасности? Невероятно!

В тот светлый летний вечер у открытого окошка кабинета, у стола, заваленного корректурами «Полярной звезды», за чашкой чаю, он услышал все, что должен был услышать — и не взял никаких мер. Видно, Бог тогда отнял у него рассудок!

…Павел Иванович Пестель медленно ходил по кабинету, склонив крупную лысеющую голову несколько набок, держа одну короткопалую руку в кармане белого жилета. Голос у него был высоковат для столь солидного, крупного человека, теноровый, и говоря, он как–то странно тянул слова. Русская речь вряд ли звучала над его колыбелью. Построение фразы заставляло предполагать, что думает он по–немецки, а может быть, это нерусская его фамилья навевала Рылееву подобные мысли. Они уже два часа занимались поисками решения — по какому образцу будет строиться управление страною в случае их победы. Павел Иванович, как казалось Рылееву, испытывал собеседника, вызывал его на откровенность, холодно спорил, потом соглашался со всеми его доводами и подбрасывал новую тему.

— Согласен я с вами, любезнейший государь мой, Кондратий Федорович, в том, что один лишь образ правления Соединенных Штатов для России самый приличный и удобный должен быть, — медленно говорил Пестель, — ограничить власть императорскую тою, что имеется у президента американского, сделать императора лицом, согласующим волю свою с парламентом — не достойный ли это выход?

Кондратий Федорович, только что высказавший эту мысль, заерзал на стуле. В изложении полковника Пестеля мысль показалась ему оторванной от действительности.

— Да, но готова ли Россия к правлению чисто республиканскому, даже при номинальной монархии? — спросил Рылеев. — Все же народ американский, даже учитывая молодость этой страны, не в пример просвещеннее и законопослушнее нашего…

На лице Пестеля на секунду мелькнула самодовольная улыбка.

— А что вы скажете о государственном уставе Англии? — продолжал риторически интересоваться он. — Посмотрите на богатство и довольство, каковым англичане пользуются благодаря старинной конституции своей и добросовестному монарху? Сие не есть ли достойный для нас пример?

Кондратий Федорович задумался. Как ни ругали ему Англию, трудно было не согласиться с тем, что, по крайней мере, в сфере матерьяльной англичане на несколько голов опережали русских. Да что говорить: купи кусок мыла в нашей лавке и купи такой же кусок, но в английском магазине. Почему любая английская вещица сделана с таким тщанием, с таким умом, в то время как все, что делается у нас, так некрасиво и дурно? А раз люди все созданы одинаково по образу Божию, стало быть, различие меж ними обязано объясняться устройством государственным…

— Все же английский образ правления кажется мне несколько устарелым… — неуверенно произнес Кондратий Федорович и остановился. Пестель подошел к окну, снова улыбнулся и значительно поднял указательный палец.

— И опять вы совершенно правы, милостивый государь мой, — негромко, но торжественно сказал он, — кого обольщает нынче конституция английская? Лордов, купцов и у нас здесь — близоруких англоманов!

В эту минуту из окна донеслось громкое протяжное мычание. Пестель от неожиданности дернул головой, маска спокойствия на секунду с него слетела — сейчас лицо его действительно выражало живое любопытство.

— Корова? Comme c'est gentil! Как мило! Откуда здесь корова?

Рылеев потерялся и даже покраснел.

— Это наша корова, любезный Павел Иванович. При дороговизне и скверности продаваемого чухонками молока жена моя настаивает на собственном хозяйстве.

— Мудрейшее решение, Кондратий Федорович! Я рад приветствовать в вас человека практически мыслящего! Сие редкость в нашем кругу!

Рылеев молча поклонился. Даже похвала Пестеля была ему не слишком приятна. Как, впрочем, и корова. Он устал спорить с Наташей об этом предмете и хотел бы избегать его и далее — тем более в деловых беседах. Да и покровительственная легкость, с которой Пестель ввел его в «наш круг», оскорбляла в нем плебея. Молодой полковник, сын губернатора Сибири (говорят, ворюга был изрядный), образованный в лучших университетах германских — куда уж с ним равняться отставному подпоручику, воспитанному на медные деньги?

— Так о чем бишь мы? — Пестель сделал вид, что отвлекся и потерял мысль, но Кондратий Федорович, со свойственной ему наблюдательностью, не поверил в это. Такой мысль не теряет — такой вцепляется в нее как клещ. — Какого мнения вы об устройстве Франции? После стольких войн и потрясений народ французский живет куда зажиточней нашего…

— Да, но что была бы Франция без Наполеона? — возразил Рылеев. Услышав это имя, полковник неподдельно оживился.

— Вот истинно великий человек! — воскликнул он. — По моему мнению, если уж иметь над собой деспота, то иметь Наполеона. Как он возвысил Францию! Сколько создал новых фортун! Он отличал не знатность, а дарование! Да-с, милостивый государь! Гении не рождаются на престоле, и счастлив тот край…

— Боже мой, любезный Павел Иванович! — Рылеев вскочил как ужаленный, — да сохрани нас Бог… сохрани нас Бог от Наполеона! Да, впрочем, этого и опасаться нечего. В наше время даже и честолюбец, если он только благоразумен, пожелает лучше быть Вашингтоном, нежели Наполеоном…

— И разумеется, дражайший Кондратий Федорович, — не меняя ни тона, ни интонации отвечал Пестель, — я только хотел сказать, что не должно опасаться честолюбивых замыслов, что если бы кто и воспользовался нашим переворотом, то ему должно быть вторым Наполеоном, и в таком случае мы все останемся не в проигрыше…

Вот такой был разговор. Полковник откланялся, напившись чаю, Кондратий Федорович вяло пересказал беседу Саше Бестужеву, который озабоченно покачал головою, но ничего дельного не сказал. На следующий день советовался он и с Трубецким. Как ни странно, меланхолический Сергей Петрович отреагировал на рассказ Рылеева куда с большей горячностью, нежели вспыльчивый Саша.

Они беседовали, гуляя утром по Английской набережной. Сергей Петрович в светло–сером английском фраке (в отпуску он любил отдыхать от военной формы), в сером шелковом цилиндре, делавшем его еще выше, шел слегка впереди. Кондратий Федорович, отставая от него на полшага, рассеянно следил, как вверх–вниз, вверх–вниз ходит локоть его собеседника, который как–то особенно изящно орудовал тросточкой. В другой руке, на отлете, нес он жемчужно–серые лайковые перчатки.

Трубецкой какое–то время шел молча, обдумывая рассказ Рылеева.

— Значит, он и есть Наполеон, который хочет воспользоваться нашим переворотом? — вдруг спросил он, резко останавливаясь. Рылеев чуть было не налетел на него.

— Во всяком случае, сия картина весьма близка его сердцу…

— Да–да–да, — Трубецкой остановился, положив руку в сверкающих перстнях на теплый гранитный парапет набережной. День положительно был чудесен, нежаркий, нежный, чуть облачный, только время от времени налетал радужный порыв мельчайшего дождя, который рассеивался, не успев никого задеть… Как все–таки жаль, что такое короткое лето в Петербурге…

— Вы читали его «Русскую правду»?

— Нет, князь, но мне обещали список…

— У меня есть часть, я вам непременно пришлю… Вы понимаете, каковы его планы? Он предлагает после переворота — сопровождающегося истреблением всей императорской фамилии (Сергей Петрович оглянулся и понизил голос. Впрочем, опасаться было некого. Набережная была совершенно пустынна) — создать временное правление, Директорию…

— В которую он и садится, — закончил фразу Рылеев.

— Предположительно возглавляться Директория будет по ротации, но, mon cher, мы с вами не ребята малые… Любопытно также, — говорил Трубецкой, задумчиво глядя на крепость, — что после 10–15 лет Директория отдаст все свои полномочия выборному органу власти, со всеми признаками республиканскими — конституция, парламент, et cetera — и наступит всеобщее счастие.

— А какова цель временного правления?

Трубецкой пожал плечами.

— Подавить бунт, который неизбежен при смене власти, я полагаю…

Оба замолчали. На другом берегу Невы, у крепости, над водой показалось белое облачко дыма. Палили полдень; мгновение спустя по реке донесся звук пушечного выстрела… Сергей Петрович озабоченно достал из жилетного кармана брегет, открыл, удовлетворенно хмыкнул — часы шли точно.

— А ведь это не дело, князь, — взволнованно говорил Рылеев, — не дело диктатурою утверждать свободу!

— Да, Кондратий Федорович, но такие люди рассуждают не так, как мы с вами, — спокойно заметил Трубецкой, — для них любые средства хороши. Кстати, знаете ли вы, что он у себя в Вятском полку запарывает солдат насмерть с единственной целью: возбудить в людях недовольство властию!

Рылеев был шокирован.

— Да полноте, правда ли это?

— Мне говорил князь Волконский, а он знает точно… впрочем, entre nous, дурак набитый, прошу прощения…

Кондратий Федорович задумался. Спокойные карие глаза вчерашнего посетителя говорили об уме и воле необычайной, но доброты в них и в помине не было. Однако может ли он быть настолько жесток?

— Мы должны остановить его, Сергей Петрович, и остановить как можно скорее. Ваше влияние на Тульчинскую управу…

Сергей Петрович недовольно фыркнул.

— Мое влияние? По сравнению с Пестелем я там никто — он сблизился со всеми генералами во Второй армии, они ему чуть не в рот смотрят. Не ведаю, как он добился такого почитания. А что уже говорить о наших? Я понимаю, Михайло Бестужев — Рюмин совсем еще мальчик, но и Сергей Муравьев — Апостол, человек взрослый и дельный, полностью под его влиянием. Все только и ждут, когда полковник отдаст приказ выступать, а он планирует сделать это следующим летом

— Мы должны его остановить!

Сергей Петрович внимательно посмотрел на худенького, взбудораженного Рылеева, который, будучи значительно меньше его ростом, чуть ли не подпрыгивал, чтобы быть убедительнее. Он вдруг засмеялся — неожиданно тихим, добродушным смешком.

— Вы сначала Якубовича остановите. Что нам делать с этим карбонаром? Он по–прежнему караулит государя на царскосельской дороге?

— Я сказал ему, что еще одна такая выходка, и я вызову его на дуэль!

— Вы шутите?

— Слово дворянина!

Трубецкой перестал смеяться, взял Рылеева под руку, и они снова пошли по набережной.

— Мое мнение таково, mon cher. Пока мы все не уговоримся, пока не выработаем единую точку зрения на то, чего мы хотим достичь, начинать действовать — это смерти подобно. И пусть мы лучше ничего не сделаем, чем своими действиями вызовем гибель хотя и одной живой души — государя или дворника, неважно. Согласны ли вы со мною?

— Полностью согласен, — горячо воскликнул Рылеев, приложив руку к груди, — я рад, что мы понимаем друг друга…

«Государя или дворника, неважно, — бормотал Кондратий Федорович, сидя раскачиваясь на своей жесткой кровати в 17‑м нумере Алексеевского равелина, — государя или дворника… Грешен, Господи, грешен!»

НАТАЛЬЯ МИХАЙЛОВНА РЫЛЕЕВА, ЯНВАРЬ

Самые невероятные слухи наполняли Петербург. Сейчас уже не осталось ни одной семьи в высших слоях общества, в которой бы не было членов, замешанных в возмущении 14‑го декабря. Бросились просить о помиловании — в ход были пущены все связи, особенно осаждали фрейлин обеих императриц, сотнями писали и на высочайшее имя. Боялись новых арестов. Говорили и о том, что сие выступление не последнее. Говорили, что на юге вся Вторая армия охвачена бунтом и вскоре придет брать Москву. В свете хвалили молодого государя за беспримерную храбрость, им проявленную. Говорили и о его ангельском великодушии по отношению к арестованным. Ждали, что всех отпустят перед коронацией, которая все время откладывалась. Ждали также, что всех расстреляют, и многие называли даже день казни. Ждали, что ни то, ни другое, а всех посадят на корабль и вывезут за границу! Что касается родственников бунтовщиков, то в столице составились две партии. Одна, либерально настроенная, в знак протеста открыто их принимала и всячески носила на руках. Другая — шарахалась от них, как от зачумленных.

У Натальи Михайловны Рылеевой связей в высшем свете не было. Она подавала прошения в законном порядке, а не через фрейлин. Переписку с мужем по делам хозяйственным дозволили ей сразу же. Свидание на словах разрешили, но числа так и не назвали. Подруга Прасковья Васильевна бывала у ней каждый день. Двоюродная тетушка Кондратия, Вера Сергеевна, перестала принимать. Много поддерживал пример Елены Бестужевой, у которой в крепости сидели четверо братьев. Елена Александровна развернула кипучую деятельность — целыми днями писала письма, отправляла посылки и добивалась для своих всяческих поблажек. Наталья Михайловна бросилась с ней советоваться, но Елена ссылалась на занятость и в каждом письме намекала на исключительность своего положения.

Наташа пыталась в одиночку вести имущественные дела, но только сейчас поняла, до какой степени была в них несведуща — в денежных вопросах она была опытна не более пятилетней Настиньки.

Слава богу, Федору не удалось присоединиться к барину в крепости. Ежели б не Федор, Наташа бы и не знала, как еды купить на каждый день, да и обед бы не варился — Лукерья с Матреной без него и палец о палец бы не ударили. Что касается дел сериозных, то Кондратий Федорович из крепости руководил всеми ее действиями. Теперь она по крайней мере знала, где лежат деньги, ломбардские квитанции и документы на имение и на киевский дом (в бюро, в верхнем ящике, слева, писал Коня). Нераспроданные 200 книжек «Полярной звезды» пыталась она пристроить в книжные лавки, но торговцы, не говоря ни слова, вернули их обратно. Оставшиеся экземпляры сочинений Кониных, «Дум» и «Войнаровского», она даже не трогала, понимая, что продавать их сейчас не время.

На дом в Киеве претендовала сводная сестрица Кондратия, Анна Федоровна, но там еще была давняя тяжба покойного родителя Кони с князем Голицыным и решительно непонятные Наташе долги и векселя. Имение заложено было в ломбард, и по нему следовало взнести до мая 800 рублей или сразу 8 тысяч, дабы совершенно очистить его от долга. Деньги можно было бы добыть продажею акций Российско — Американской компании, которых было у Кондратия Федоровича 10 штук. У компании было забрано наперед жалованья 3000 рублей. Кондратий Федорович предполагал, что, учитывая теперешние обстоятельства, компания долг сей простит, в противном случае предлагал покрыть его из акций. За сами акции висел еще долг — 3500 рублей. Ужас заключался в том, что ей только недавно объяснили, что такое акции, и она боялась их трогать. В сентябре по ним ожидались процентные выплаты, но никто не знал, что случится до сего момента — или возрастут в стоимости (тогда следовало ждать), или отнюдь подешевеют (и тогда продавать неотложно). Один из господ директоров, Иван Васильевич, на ее вопрос, как бы заранее узнать, что сделается с акциями, почему–то смеялся, и это Наташе обидно было. Компания, впрочем, вела себя более чем великодушно: долга не взыскивала и с квартиры не сгоняла. Наташа подумывала продать лошадей — собственный выезд в ее положении был куда убыточней извозчика. За лошадей на конской бирже предлагали по 350 рублей, и ей это показалось мало, но кучер считал, что они и того не стоят: вороная, по словам его, была «вконец страчена», вторая — в летах изрядных. Шуба, жалованная компанией, на больших енотах, стоила как минимум 800 рублей, но Наташа с суеверным трепетом боялась с нею расстаться. Ей мнилось, что продать ее означает никогда больше не видеть Коню. Коня прислал ей реестр долгов, составленный им в тюрьме. Долгов было много — Наташа с удивлением узнала, что должны они всем на свете, а им должны люди, которые вряд ли заплатят. За Пущиным Иваном числилось полторы тысячи ассигнациями. Aккуратный Иван Иванович уведомил об том отца своего, сенатора, перед арестом, но присылать за деньгами к старику в нынешнем положении было решительно неприлично. Еще хуже обстояло дело с деньгами, которые был должен Каховский. Зачем Коня целый год помогал этому странному человеку, Наташа никак не могла взять в толк. Выяснилось, что Кондратий Федорович платил за него решительно всем — и квартирохозяину, и в лавки, у одного жида–портного Яухце около 800 рублей долгу накопилось, и он их требовал сей же час. Еще Кондратий предлагал продать столовое серебро, единственное ее приданое. Серебра Наташе было жалко до слез. Жаль было и Батова! Кондратий Федорович самым решительным образом требовал продать имение, расплатиться с ломбардом и долгами, деньги положить в банк и на проценты жить. Он предполагал, что имение уйдет тысяч за 60, учитывая близость его от Петербурга и 200 десятин строевого леса, не считая пахотной земли — 700 десятин! Наташа написала соседям по имению, прося совета, но ответы ее вконец огорошили: 42 крепостных души мужеска полу, из коих числилось лишь 17 работников, не стоили ничего! Лес был точно хороший, но за неимением судоходной реки вывозить его гужевым транспортом стало бы накладно. Короче, одной продажей зерна и сена промышлять в Батово было никак невозможно, при семнадцати–то работниках, а соседи по дружбе предлагали избавить ее от этой обузы за жалкие 40 тысяч! Эта сумма огорчила ее и, судя по письмам, взбесила Кондратия Федоровича — соседи явно хотели воспользоваться их несчастием! Он велел ей припечатать в газетах и самой искать покупщика. О боже! Это было страшнее всего — а ну как обманут! Впрочем, заботы практические поддерживали ее душевно — за подобными переживаниями плакать и терзаться было некогда. Наташа решилась даже и на экспромт: продала все 11 томов истории Карамзина, весь комплект, купленный Коней после того, как предыдущий был подмочен наводнением. Не успели забрать книги в лавку, как пришло письмо из крепости: передай Карамзина! И притом — неподмоченного! Наташа мучилась весь день, но решила, что не будет пока сознаваться в своем поступке. Отправила зато книжку: «О подражании Христу» в переводе Сперанского. Кондратий Федорович об ней тоже спрашивал.

Вечером, покончив с делами хозяйственными, Наташа подсела к туалетному столику. Это стало для нее ежедневным ритуалом — она причесывалась на ночь, а потом у зеркала писала письмо Кондратию — писала она каждый день, потом, через несколько дней выбирала лучшее и отправляла — разрешали передавать только три в неделю. Письма давались ей трудно — столько было мыслей, какие высказать хотелось лишь при свидании! Записанные на бумагу, они сразу становились беспомощными и глупыми. Рядом лежала стопка писем из крепости. Кондратий Федорович был краток и сдержан, все долги помнил до копейки, всем передавал приветы и поклоны, даже Прасковье Васильевне, которую раньше недолюбливал. Наташу удивляла его педантичность. Она плохо представляла себе ясность мыслей, которая возникает в тюремном одиночестве. Сейчас, на расстоянии, он подробно и четко руководил ее повседневной жизнью, которой на свободе почти не интересовался. «Хоть бы его помиловали, вернули бы его мне, — думала Наташа, — как бы мы жили теперь! Совсем не так, как раньше. Как бы я умела любить его!» Только теперь она поняла, насколько права была маменька, которая прожила 30 лет с папенькой покойным! А наука–то была самая простая. «Я всегда преж него вставала, — рассказывала маменька, — при свечах поднимусь, умоюсь, причешусь, дабы не видал меня распустехою. А потом ужо нарядная, свеженькая, и порх — к нему: доброе утро, друг сердечный!» Каждое утро у родителей с улыбки начиналось. А они как жили с Кондратием, как не умели понять друг друга? Из мелочей ссорились, днями не разговаривали, она обижалась, он сердился. Разве так живут, когда любовь? Вот Бог и наказал!

Наташа подняла голову и внимательно посмотрела на себя в зеркало. Бледна, похудела. Дадут свидание, он увидит, что дурна! Что это блестит в проборе? Она ахнула, наклонилась, поднесла к зеркалу свечу. Нет, не седой, почудилось!

Наташа обмакнула перо и начала быстро писать, цепляя за шероховатости скверной бумаги.

«…Ты пишешь, милый друг, что скоро будет позволено с тобою видеться! Не верю глазам своим: нет, это мечта, я кажется не доживу этой минуты! Ты знаешь душу мою, мои чувства. Представь себе мое положение: одна в мире с невинной сиротою! Тебя одного имели и все счастие полагали в тебе…»

Случилось то, чего она боялась — слезы все–таки капнули на письмо. Ну вот, опять переписывать!

ИВАН ИВАНОВИЧ ПУЩИН, ЯНВАРЬ

Пущин никогда не был романтиком. Всю жизнь он повиновался не сердцу, а разуму, за что и поплатился в единственной романической истории, которая за ним числилась. «А ведь это сюжет, Жанно, ей–богу, сюжет», — когда–то сказал ему Пушкин. Сюжет был самый что ни на есть банальный. В Ивана Ивановича лет эдак пять назад влюбилась молоденькая девица, соседка его по имению. Было ей тогда лет 16. Влюбилась настолько, что написала ему длиннейшее письмо по–французски, очевидно, списанное где–нибудь у Руссо или Ричардсона. Обескураженный Иван Иванович, который тогда отнюдь не планировал жениться, счел разумным дружески побеседовать с девушкой и посоветовал ей не делать глупостей. Далее он должен был ехать в полк и через некоторое время вовсе забыл о милой Натали. Потом ему рассказали, что влюбленная девица с горя чуть не сбежала в монастырь, а через годик вышла замуж за генерала Фонвизина, богатого человека лет сорока. Ивана это известие совершенно не смутило, но года полтора назад он встретил Фонвизиных на рауте в Москве и был потрясен. Натали так похорошела и повзрослела, что от нее нельзя было глаз оторвать. Толстый генерал ходил за ней гоголем.

«И что же ты предпринял, Жанно?» — потирая руки, воскликнул Пушкин. «А что я мог предпринять, милый друг, — растерянно отвечал Иван Иванович, — ну понял, что дурак был!»

Иван Иванович, разумеется, понимал, что цинический собеседник ждет от него подробного рассказа о тайной связи его с замужнею красавицей. Но полноте! Это было слишком сложно, хотя Натали на него так приветно поглядывала! Такую искру ничего не стоило сызнова раздуть, но Иван прекрасно знал, что он отнюдь не способен на подобные приключения. Мысль о браке не посещала его до сих пор, и он продолжал довольствоваться умелыми ласками жриц Киприды. Конечно, ежели бы Натали вдруг стала свободна, он бы действовал без промедления. Удивительно, как он ее тогда не разглядел, а впрочем… Иван считал, что сожалеть о прошлом — занятие самое бессмысленное и вредное.

Так и сейчас он определил для себя. Ошибкою было случившееся или нет, но оно уже случилось. От того, что он будет сейчас бить себя по лбу, ничего не изменится. Во всяком случае, он до сих пор не сомневался в правильности идеи. Идея была самая простая. Россия — прекрасная страна, населенная даровитыми и добрыми людьми. Очевидное зло, которое ее уродует, — самодержавный деспотизм и средневековое рабство. Значит, выход один: избавить ее от этого зла. Более того, Иван считал, что это не только лишь его долг, но и долг каждого благородного и мало–мальски образованного человека. Он мучился этой мыслью в армии, где мало кто его понимал, и лишь выйдя в отставку и вступив в тайное общество, успокоился. В его жизни появилась цель. Он пошел работать в судебное ведомство с единственной мыслью: принести пользу. Это был любопытнейший опыт! Он попал в страшную страну, куда доселе не ступала нога порядочного человека, как выразился кто–то из друзей его. Иван окончательно понял, что, как ни старайся в одном только отдельно взятом месте, в общей картине ничего не изменится. Поэтому, когда в тайных обществах в Москве и в Петербурге стали все чаще и чаще заговаривать о решительной смене образа правления, Иван был полностью «за». Поддержка друзей и единомышленников была для него бесценна.

Другой вопрос, конечно, заключался в том, каким образом осуществить сие намерение. Времени на подготовку решительного выступления оказалось мало, войск недостаточно, безначалие на площади сгубило их окончательно. Да, Иван в мыслях своих рисовал себе выступление совершенно по–другому. Не думал он, что применят против них пушки, надеялся на то, что в темноте другие полки к ним пристанут, а главное, почему–то вовсе не рассматривал ситуацию, в которой одни русские солдаты будут действительно убивать других. Он никак не мог забыть про этого мальчика–кавалергарда.

Конница бестолково налетала несколько раз, он скомандовал каре строиться к кавалерийской атаке (кажется, тогда же он отшвырнул за шиворот беднягу Вильгельма), всадники были уже близко, он скомандовал стрелять, и одна пуля попала переднему кавалергарду в грудь. Иван хорошо видел его молодое, разгоряченное скачкой лицо, видел, как он откинулся в седле, как рухнул вбок, зацепившись в стремени, и даже слышал глухой удар — когда лошадь копытом размозжила ему голову.

Он никогда не задумывался о том, что гражданская война в России возможна, но если это так, то не приведи Господи. Когда по другую сторону барьера от тебя находятся твои родственники, друзья, пусть даже мимолетные знакомые — ох, бесполезно сейчас вспоминать, где я мог его видеть, того и гляди, придумаешь лишнего…

Его поразила недавно у Карамзина цитата из одной из хроник Смутного времени:

«…учинили в Московском государстве междоусобное кровопролитие и восста сын на отца, и отец на сына, и брат на брата, и всяк ближний извлече меч, и многое кровопролитие христианское учинилося».

Иван целыми днями ходил по камере для моциона, и мысли послушно подстраивались в такт шагам. «И восста сын на отца, и отец на сына…» — как просто и как страшно! А, и вот еще — камера у него была — нумер 13, как в Лицее! Наверное, поэтому его с утра сегодня и потянуло на романтические воспоминания.

На допросы Ивана Ивановича теперь таскали каждый день. Он понимал, почему: подобный интерес к нему у господ следователей возник лишь после ареста и первого допроса Вильгельма. До этого ситуация была несложная. Он вел себя точно так, как сговорились в последний вечер у Кондратия: говорить о политике, что думаешь, а лишних имен не называть. Иван, кроме себя и Рылеева, назвал человек пять покойников, а дальше, когда подходящие покойники кончились, занялся придумыванием несуществующих имен. Фантазия на имена у него была небогатая. Заявив, что в Общество принял его некий капитан Беляев, он серьезно думал о том, не присовокупить ли к нему и ротмистра Черняева, но подумавши, заменил его на поручика Желткова. Но вот незадача: пока жандармы рыскали по всей России в поисках господ Беляева и Желткова, явился Кюхля и смешал все карты. Если бы он знал, что Кюхля будет говорить так откровенно, он бы назвал себя сам, но теперь отступать было некуда. С самого начала Иван описал свое поведение на площади, как крайне пассивное — ничего не делал, никого не видал. Его спросили: не подстрекал ли? Он ответил: не подстрекал. И тут генерал Левашов тычет ему лист бумаги, на котором незабвенным кюхлиным почерком написано: «Ссади Мишеля!»

Иван тут же отказался — он считал, что запираться надо до конца, и будь что будет. Но это оказалось нелегко. Вильгельма, по всей видимости, хорошо снабжали бумагой и перьями, и он строчил пространные трактаты о том, кто, кому и что именно сказал. Что было делать? Иван Иванович недаром работал в уголовной палате. Если следственная комиссия есть хоть сколько–нибудь юридический орган, рассуждал он, то она может рассматривать только обвинение, сделанное двумя независимыми свидетелями. Если противуположные показания дают двое, тогда, в отсутствие свидетелей и улик, склоняются на сторону того, кто вызывает у суда наибольшее доверие. У Ивана Ивановича были неплохие шансы. Каков Кюхля, он знал лучше других. При этом совесть его отнюдь не была покойна. Конечно же Кюхлю нельзя было ни принимать в Общество, ни тащить за собой на Петровскую. Доверчивый Кондратий Федорович готов был повести за собой кого угодно… Дурак был также тот, кто дал ему пистолет — это был один из Александров, либо Бестужев, либо Одоевский. И дурак был тот, кто дал ему команду стрелять — а именно он сам. Иван уже успел раскаяться в этом, но что уже было делать? На площади в нем проснулся офицер. Он привычно руководил действиями солдат и точно так же попытался использовать вооруженную пистолетом единицу — Вильгельма. А то, что Михаила Павловича, которого он терпеть не мог, служа в артиллерии, надо было если не ссадить, то спугнуть, для него было ясно как день. Ведь он, единственный из всех парламентеров, мог действительно объяснить солдатам, что их вывели на площадь под надуманным предлогом. И вообще, никто не ожидал, что он так быстро вернется из Варшавы и появится как черт из табакерки! Однако сейчас совесть ему подсказывала, что распоряжаться Вильгельмом было нехорошо. Надо было взять у него пистолет и стрелять самому — было достаточно сбить с Рыжего шляпу…

— Нумер 13! — из окошка в двери высунулся караульный, — на допрос пожалуйте!

Иван тяжело вздохнул. Даже не допросы его тяготили, а то, что каждый раз кандалы напяливали, а это было и тяжело, и неудобно. Когда после неприятной этой процедуры вышли они в коридор, Иваном вдруг овладело ребячество, и он громко забасил по–церковному: «Муж блажен, иже не иде на совет нечестивых!»

Запретить божественное пение было неловко, конвоир молчал, а из камер раздался смех, кое–где сопровождавшийся аплодисментами и звяканьем цепей. В Алексеевском равелине резко улучшилось настроение.

КОНДРАТИЙ ФЕДОРОВИЧ РЫЛЕЕВ, ФЕВРАЛЬ

В этот день в камере было совсем темно — замазанное мелом окошко пропускало свет лишь в самую солнечную погоду. Утром пришел солдат, принес чай, кашу, затеплил свечу. На столике лежало полученное вчера письмо от Наташи. Он перечитывал его несколько раз — все пытался представить, как она там сидит, выводит своим детским почерком эти неровные строчки. Бедная! Что с ней теперь будет? На имение не было покупщиков. Как странно все меняется — только недавно сохранение матушкина именья было одной из главных задач его жизни. Все что угодно, только не продавать — его детство, его положение в обществе (ибо кто ты, если не помещик?), могилку маменькину около покосившейся церкви. А теперь это имение сбрасывалось с плеч, как старая изношенная одежда. Кондратий Федорович не надеялся на жизнь, хотя и наказывал Наташе молиться за императорский дом — в ожидании милости. Он в нескольких своих показаниях сам просил, чтобы казнили его, а через то — сохранили жизнь товарищам. Он почти хотел взойти на плаху и этим искупить общий нависший над его друзьями грех. Слишком огромно было то, что они сделали. Он старался не терзаться этим — видно, судьба так вела. Сам когда–то сказал в армии: кому суждено быть повешенным, тому пуля не страшна. Только бы не повесили! В душе он надеялся на расстрел — воинскую смерть он в мыслях принимал легко.

Батово! В его воображении там всегда было лето, самое начало лета, когда фиалки только начинают пробиваться сквозь темный ковер прошлогодней листвы, а над упругими одуванчиками порхают желтые лимонницы. Красные слоистые песчанники отражаются в темно–синих, почти черных от изобилия снеговой воды, извивах Оредежи. Камень, где он сиживал целыми днями, бессмысленно следя за зависающим над водой полетом тонких голубых стрекоз… Если и есть существование за гробом, а оно есть, не туда ли предстоит отправиться ему, в весенний зеленый дым зацветающих березовых перелесков? Березы цвели так дружно, что все мебели в доме, деревянные диваны, обтянутые грубой темной кожей, были с утра до вечера припорошены нежно–зеленой пыльцой. Зелеными становились и оконные стекла. Как ни возилась маменькина ключница Мавра, на солнечный свет видны были разводы тряпки по зелени. В такие дни он уходил гулять, забирался далеко вверх по реке, мочил ноги в топких оврагах, ядовито пахнущих черемухами, потом долго блаженно жарился на солнце, сушил сапоги и чулки, сидя на теплом поваленном сосновом стволе.

Именно в один из таких дней, когда жизнь так легка и прекрасна, он в первый раз встретился со своей смертью, но они оба тогда были так молоды, что не узнали друг друга.

Это было начало мая. Наташа давно уехала к родителям в Острогожск, рожать Настиньку, маменька была у кузины в Петербурге, он был один в Батове, вещи его были уже все собраны, надобно было ехать к Наташе — долг чести удерживал его.

С утра он верхом ездил на Луганский тракт, в Рождествено, встречать гостей, не дождался, но они потом прекрасно доехали сами. Гостей было трое — его противник, с ним два секунданта. Его секунданты с раннего утра играли на биллиардах в пустой, похожей на сарай, обшитой досками зале старого господского дома. Секунданты были двоюродный брат Саша Чернов (уже покойник, бедный) и другой сосед, юный князь Виттгенштейн, тогда еще безусый прапорщик. Оба они вышли из дома, услышав шум подъехавшей тяжелой кареты. Все шестеро церемонно раскланялись (он вспомнил, как князь, выскочивший на двор в одном камзоле, при виде застегнутых на все пуговицы гостей опрометью помчался в дом за сюртуком). Рылеев был смущен — ему странно было быть сразу и хозяином дома и дуэлянтом. Но долг гостеприимства возобладал.

— Господа, не угодно ли чаю с дороги?

— Благодарствуйте, у нас есть занятия поважнее, — без улыбки ответствовал его противник.

— Барон Дельвиг, Павел Яковлев, — представились его секунданты. У мрачного Яковлева подмышкой был тяжелый деревянный ящик.

— Ну что ж, дело прежде всего, — поклонился Рылеев, — пойдемте, господа, — и он махнул рукой в сторону липовой аллеи. Они пошли, все шестеро, мимо влажного, черного еще цветника, на котором лениво возились крестьянские девки, чавкая по грязи белыми, еще не загорелыми с зимы ногами, по аллее из молодых, с нежными ароматными листочками лип. Соперники молча шли впереди, за ними, прилично случаю переговариваясь, шли секунданты. Дельвиг, полноватый белокурый немчик, шел позади всех, громко восторгаясь красотою пейзажа. Аллея закончилась, уткнувшись в березняк, и полянка, которую предложил Кондратий Федорович, оказалась более чем подходящая. Яковлев и Чернов, посовещавшись, начали деловито отмерять двенадцать шагов. Оглушительно пели птицы.

— Господа, — взволнованно начал Виттгенштейн, для которого эта дуэль была первой в жизни, — я должен напомнить вам, что повод для сегодняшнего поединка самый ничтожный и вы уже проявили себя истинно благородными людьми, выказав готовность свою исполнить долг чести…

— Нет уж, стреляться, так стреляться, — быстро сказал соперник, оскалив в улыбке крупные белые зубы. Кондратий Федорович промолчал. Он все утро думал, не извиниться ли ему, но теперь, увидев подобное бессердечие, расхотел окончательно. Письма, Наташе и маменьке, в случае смерти, были готовы у него, он был хозяином Батова, люди не поленились к нему приехать, и он не имел права оставить их без удовлетворения.

— Потрудитесь осмотреть пистолеты, — предложил Яковлев. Кондратий Федорович отказался. Он стоял там, где ему велели, у ветки, воткнутой в сырую мягкую землю секундантами. У своей отметки, спиной к солнцу, встал его соперник, разминаясь, ловко двигая руками, потом примерился, молниеносно скинул черный широкий сюртук и швырнул его на толстую березовую ветвь.

— Тебе против солнца не видно, Кондратий, — забеспокоился Чернов.

— В самом деле, господа, бросим жребий, кому здесь стоять, — великодушно предложил соперник.

— Не беспокойтесь, мне совсем удобно, — по праву хозяина отказался Рылеев. Все замолчали.

— Что ж, начинать? — мрачно спросил Чернов.

— Начнем, пожалуй, — согласился соперник. Они решили стреляться по–английски, не сходясь. Первый выстрел принадлежал оскорбленной стороне. Кондратий Федорович стоял вполоборота, держа, как и полагается, тяжелый пистолет против сердца. Солнце слепило ему глаза. Ну когда же? Его беспокоили странные мысли. Правильно ли он стоит? Не бледен ли он? Скорее же стреляй, скорее! Кто–то громко считал по–французски от десяти назад. Маменька! Наташа! Простите меня! Как же долго они считают! Только бы не закрыть глаз! И он смотрел, до боли смотрел на темный силуэт в солнечных лучах напротив, на светящийся нимб рыжеватых кудрей, на тонкие березовые ветви, переплетенные в слепящей вышине. И только какая–то птица там, в этом сплетении, все выводила свое надоедливое: пити–пить! Пити–пить!

Грохнуло, как показалось ему, у самого уха, и тут же радостно всколыхнулось: «Ежели я это слышу, стало быть, жив». Пахло пороховым дымом, слезы, накопившиеся в глазах от весеннего света, текли по его щекам. Он почти забыл, что ему тоже надобно стрелять, потом очнулся, негнущимися пальцами взвел курок и, высоко подняв свой пистолет, выстрелил на воздух.

Птицы, испуганные выстрелами, с жалобными криками плавали в небе над березами.

— Удовлетворены ли вы, милостивый государь? — спросил он сиплым чужим голосом

— Вполне, благодарю вас!

Соперник отдал пистолет Дельвигу и преспокойно снял свой испачканный белым сюртук с березы. Все было кончено. Они шли обратно к дому, ненатурально громко беседуя, у Рылеева легко, как у паяца, мотались руки при ходьбе. Гости снова отказались от чая, церемонно попрощались, начали усаживаться в карету. Вся дуэль не отняла у них и двадцати минут.

— Александр Сергеевич! — не выдержал Рылеев. — Я должен сказать вам… я люблю и уважаю то, что вы пишете, и душевно, душевно сожалею о повторенной мною за кем–то нелепости. Я надеюсь, что вы…

Тот пристально посмотрел в его взволнованное лицо, рассмеялся и протянул ему маленькую руку в серой лайковой перчатке.

— Бросьте, Рылеев! — веселой скороговоркой сказал он, — это все так, пустяки! Прощайте!

Карета, переваливаясь с боку на бок, потащилась прочь по влажной колее. Кондратий Федорович стоял на дороге, покуда они не скрылись, потом медленно, оставив своих горячо споривших друзей, пошел обратно на полянку. Он нашел большую березу, в которую попала выпущенная в него пуля, и долго водил рукою по теплому шероховатому стволу.

Они никогда больше не виделись, но потом писали друг другу и в письмах наконец перешли на «ты». Александр Сергеевич написал о нем недавно Саше Бестужеву: «Очень знаю, что я учитель Рылеева в стихотворном языке, но он идет своею дорогою. Он в душе поэт. Я опасаюсь его не на шутку и жалею очень, что его не застрелил, когда имел тому случай — да черт его знал. Жду с нетерпением «Войнаровского» и перешлю ему все свои замечания. Ради Христа! чтоб он писал — да более, более!» «Видишь, он ценит в тебе поэта! — восклицал Саша. — Видишь! А ты говорил!»

Рылеев задул свечу, стал на колени посреди камеры и начал молиться. Он молился горячо, как никогда. Он молился, чтобы можно было ему вернуться в тот весенний день, в Батово, чтобы подольше остаться в нем, он молился за Наташу, за Настиньку, за Пушкина. Он молился о том, чтобы снова увидеть эти березы, чтобы услышать эту птицу, чтобы все повторилось снова, и тогда, только тогда он будет знать, как поступать правильно, и только тогда наконец будет совершенно счастлив…

ВИЛЬГЕЛЬМ КАРЛОВИЧ КЮХЕЛЬБЕКЕР (из собственных показаний), ФЕВРАЛЬ

…В продолжение моей бурной и несчастливой жизни я не раз подвергал ее опасности для спасения — не того, что теперь перед лицом Бога и чуждый светских предрассудков называю честию — но для выручки того даже, чему приличие, суетность и тщеславие дали сие священное имя. Между тем, тогда представлялись мне вдали и надежды, и желания и обольщения, я еще не отчаивался в счастии. Теперь же, чего мне ждать? Чего желать? Чего надеяться? Сверх того, милосердный Бог приник ко мне своею неиссякаемою любовью; он услышал вопль сердца моего: «Господи, помози моему неверию!» В глубине души моей рождается живое упование на другую, лучшую жизнь — и да не вниду в нее, обремененный лжесвидетельством!

…Я желал бы теперь взять на одного себя все бремя, которым тяготит меня обвинение в покушении на жизнь его императорского высочества, но не могу; сказанное мною в сем случае о Пущине, к несчастью, истинно — в моем же объяснении причин, заставивших меня целить в его императорское высочество, нет противоречия, ни несообразности: уверенный в том, что пистолет мой не стреляет, я хотел выиграть время, хотел умышленно неловкостию обратить на себя внимание его императорского высочества (от коего я находился в очень недальнем расстоянии и мог быть им замечен), сперва прицелился не в него, а на клики: «Не туда! Сюда!» метался из стороны в сторону; все это с тем, чтоб другой кто с лучшим оружием и с большей готовностью не заступил моего места. Где тут явная несообразность, не заслуживающая никакой веры, и могу ли по совести в том сознаться? Впрочем, в силах ли я теперь отдать ясный отчет во всем том, что тогда во мне происходило? Но живо помню, что надеялся на осечку пистолета; живо помню, что меня объяла жалость, когда всмотрелся я в лицо великого князя; что когда солдат отвел мою руку, у меня будто камень с души свалился…

…Если же, несмотря на мою твердую уверенность в виновности Пущина, окажется, что Пущин прав, да бросит в меня камень первый тот, кто в сердце своем может сказать: «Я в моих показаниях был бы осторожнее и совестливее!» Пусть тогда осудит меня суд человеческий; есть другой суд, перед которым я надеюсь в сем случае оправдаться, суд Бога гневного, рука Коего на мне слишком тяжело отяготела и имя Коего страшусь употреблять всуе! Если окажется, что Пущин прав, не крепость мое место, а дом безумных!

…Что же касается до великого князя Михаила Павловича, я бы желал, чтобы Господь Бог даровал мне случай пожертвовать за него своей жизнию. Я любезнее и прекраснее не могу вообразить себе юного героя; слова его человеку, которого считал желавшим его смерти: «Я на вас не в претензии!» во всей простоте своей высоки, рыцарски: так, воображаю, мог говорить один Ричард Львиное Сердце!

Но поверь же, герой, я не хотел и не мог хотеть твоей смерти! Горькая необходимость и твоя собственная безопасность заставили, принудили меня взять на себя притворную, но и тут гнусную для меня роль Равальяка…

…Боюсь прогневить моих судей, но да снизойдут они к языку художника, к языку поэта, не знающего и не разумеющего той важности, которая требуется в допросах и судилище… Быть Блонделем, спутником в жизни и певцом Михаила Павловича, я бы счел величайшим для меня земным счастием, но чувствую, что увлекаюсь пустыми, нелепыми мечтами, оправдающими, может быть, мнение о помешательстве, в коем полагают рассудок мой. И мне ли в самом деле, преступнику, ожидающему казни и бесславия, думать о славе и счастии?

…Много я говорил о себе, а забыл о верном слуге своем, Семене Балашове, не бросившем меня в злополучии. Оказывается, насколько я слышал, он задержан в Гродне; осмеливаюсь рекомендовать его доброте и милосердию его императорского высочества великого князя Михаила.

Пусть он принадлежит Вам, Ваше высочество, примите его, удостойте принять его из рук недостойных и преступных, но делающих Вам очень ценный подарок: верного слуги. Он мой крепостной…

НИКОЛАЙ ПАВЛОВИЧ РОМАНОВ, ФЕВРАЛЬ (НАЧАЛО)

Жизнь понемногу вошла в какое–то подобие рутины. Работы по–прежнему было больше, чем возможно обнять одному человеку, но Николай Павлович уже втянулся в новую лямку. Известия о восстании в Черниговском полку еще более растревожили, но Дибич и Чернышев справились героически. Уже начали свозить во дворец для допросов участников Южного общества. Снова несколько бессонных ночей. Особенно врезался в память разговор с Сергеем Муравьевым — Апостолом. Его привезли с поля боя, с засохшей кровавой повязкой на голове. Он еле держался на ногах, но не просил о снисхождении — Николай Павлович вместе с генералом Левашовым помогли ему сесть, а потом, когда допрос был окончен, поднимали под руки. Несмотря на подобное состояние, Муравьев держался с достоинством и внушал к себе немалое уважение.

Пестель, напротив, что во время беседы, что по изучении его дела, вызывал у Николая Павловича отвращение, граничащее с брезгливостью. У этого человека подлинно не было ничего святого. С одной стороны, он был куда последовательнее товарищей своих по заговору. Поняв, что вооруженная революция стоит денег, полковник всерьез озаботился их добыванием. Николай Павлович при одной мысли о том, как он это делал, багровел до корней волос. Пестель умудрился поставить полк свой на двойное довольствие, получая потребные деньги как в Балтской, так и в Московской комиссариатской комиссии, будучи отнюдь не приписан к последней! Воровство и безразличие казенное было настолько обычным делом на святой Руси, что за несколько лет не нашлось ни одного порядочного человека, который бы озаботился схватить его за руку. Да порядочных рядом с ним и не было. Пестель окружил себя мерзавцами, наподобие доносчика Майбороды, и делился с ними преступными прибылями.

Финансовые операции Пестеля совершались с полного ведома дивизионного и бригадного начальства, которое он тоже аккуратно подкармливал. Сейчас еще только предстояло распутать огромное количество нитей, которые от него тянулись. Пока лишь было ясно, что замешан командир 18‑й пехотной дивизии генерал–лейтенант князь Сибирский, которому было выдано из артельной кассы Вятского полка 12 тысяч рублей, да бригадный генерал Кладищев, получивший из этого же источника 6 тысяч рублей.

Растраты обнаружились не только в Вятском полку, где за четыре года сгинуло бесследно не менее 60 тысяч рублей, но и во всей Второй армии, где приятель пестелевский, генерал Юшневский, орудовал по интендантской части. Добила Николая Павловича история с солдатскими крагами, на замену коих казна выделила по 2 рубля 55 копеек на человека. Полковник Пестель раздал солдатам по тридцати–сорока копеек с тем, чтобы краги остались старые. Не гнушался он и солдатским жалованьем, так что полк его регулярно голодал. По словам Пестеля, примеры Риеги и Наполеона вдохновляли его. Как ни относись к Бонапарту, думал Николай, в одном его никто никогда не обвинял — в пренебрежении здоровьем солдат своих и в мелком интендантском воровстве.

При этом сам Пестель, судя по показаниям всех, кто его окружал, вел крайне спартанский образ жизни и тратил деньги лишь на книги. Значит, воровал во имя идеи. Ново, но от того ничуть не более привлекательно!

Сейчас, когда масштаб заговора ограничился конечным числом замешанных, по подсчетам Левашова, по делу проходило чуть более пятисот человек, половина коих, по его же разумению, должна быть отпущена с миром, нужно было решать, каким образом с оставшимися поступить. И здесь уже начинались истинные трудности. Матушка, к мнению которой Николай Павлович прислушивался, поскольку за ней стояли весьма влиятельные сановники старшего поколения, считала, что всех мятежников, чье активное участие в восстании будет доказано, надобно истребить публично. Ее, по всей видимости, до сих пор мучила легкость, с коею, с благословения Александра, убийцы Павла Петровича избежали своей участи. На «друзьях четырнадцатого числа», как называл их Николай Павлович, Мария Федоровна хотела отыграться за все несправедливости своей долгой жизни. Николай сообщил матушкино мнение Сперанскому, с которым теперь он работал самым тесным образом, несмотря на все подозрения первых дней — лучше Сперанского все равно никого не было.

— И ни в коем случае, Ваше императорское величество, — без тени эмоции высказался Сперанский, — расстреляйте 200 человек, и вы получите 200 мучеников. Пантеон российский недостаточно обширен, чтобы вместить их, Ваше величество!

Они сидели в Эрмитаже у камина друг напротив друга в золоченых креслах, обтянутых узорной красной кожей, между ними был небольшой рабочий стол. Здесь Николай Павлович позволял себе отдыхать от кабинета. Он был в измайловском мундире, стареньком, с продранными локтями — в таком виде он чувствовал себя лучше всего. Михайло Сперанский был в скромном черном сюртуке с одной звездою, тоже почти по–домашнему. Час был поздний, ужин давно закончился, и они просто беседовали, отложив в сторону бумаги. Михайло Михайлович для Николая был находкой — этот человек обладал работоспособностью и терпением мула, к тому же он был энциклопедически образован и обладал громадной памятью. Все это не могло не привлекать. Единственным недостатком его было полное отсутствие чувств. Николая подмывало спросить: «Любите ли вы свою дочь?» Ему казалось, что Сперанский ответит что–нибудь вроде: «Этот вопрос следует рассмотреть двояко, Ваше величество, в зависимости от того, к какой юрисдикции мы сейчас относимся…» Холодность сердца в этом человеке с лихвой возмещалась жаром ума, не тронутым возрастом, и бесценным опытом, накопленным за предыдущее царствование. Николаю нравилось, как Сперанский держится с ним — почтительно, но с полным отсутствием аффектации — даже слова «Ваше величество» в его устах звучали просто, как имя и отчество. Сказывалась многолетняя привычка общения с царями.

— В таком случае, Михайло Михайлович, вы считаете, что мы должны всех помиловать? — поинтересовался Николай. Длинное розовое лицо Сперанского, с выпуклыми голубыми глазами, не поменяло выражения.

— Вопрос состоит не в этом, Ваше величество, — промолвил он, четко, но несколько деревянно выговаривая французские слова, — вопрос в том, дабы поступить так, чтобы общественное мнение приняло наше решение как должное.

— Вы имеете в виду мнение света? — удивился Николай. На щеках советника показался румянец. Общественное мнение и его роль в истории была его любимым и последним концептом.

— Общественное мнение есть совокупное выражение заблуждений и чаяний всего народа, сир. Сие, на мой взгляд, есть одна из главных сил в современном государстве. Общественное мнение создается равно газетными журналистами и сельскими проповедниками, оно равно довлеет в салонах аристокрации и в дипломатических передних. И ежели мы с вами помним императора Нерона как кровавого деспота, то это лишь в силу того, что он предстал таковым в глазах современников своих. Кто знает, не имели ли на совести другие императоры больше невинных жертв, войдя при этом в память народную как отцы и благодетели своего отечества?

— Да, я понимаю, о чем вы говорите, — поморщился Николай, — но есть же деяния практические, не подлежащие толкованию? Ежели государь трудится честно, помнит Бога, наводит в государстве порядок, радеет о народном достатке — какое мнение может ему повредить?

Сперанский тонко улыбнулся и перешел на русский язык.

— Вспомните Бориса Годунова, Ваше величество. Все хроники согласны с тем, что то был богобоязненный, кроткий государь, заботливый пастырь подданных своих. В неурожайные годы, гласят хроники, он открывал хлебные закрома и кормил голодных. А что мы видим? Неясные обстоятельства смерти царевича Димитрия погубили его царствование! При этом добавлю, что я, справедливости ради, изучал материалы следственной комиссии князя Шуйского и нахожусь под впечатлением, что смерть сего царственного младенца была лишь плодом несчастной случайности…

— Так, значит, сие царствование погубила случайность?

— Сие царствование, сир, погубило незнание того, как воспитывать общественное мнение и управлять оным.

Николай Павлович встал, с грохотом отодвинув тяжелое кресло, и принялся ходить по темной зале. Два высоких серебряных шандала по три свечи освещали большой поясной портрет Петра Первого над камином. Великий государь представлен был лет, наверное, сорока с небольшим, в зеленом семеновском мундире, в одной переливчатой орденской ленте, с обнаженной шпагою в узловатой мощной руке. Боялся ли он общественного мнения? Скорее, оно боялось его…

— Ежели мы проявим излишнюю мягкость, сие будет воспринято как слабость нашего правления, — рассуждал вслух Николай Павлович, — кроме того, вооруженное выступление против законной власти есть преступление государственное и должно быть наказуемо.

— Безусловно, Ваше величество, — склонил лысую голову Сперанский.

— Однако… — Николай кивнул Сперанскому, ожидая контраргумента.

— …Однако на этом этапе правления Ваше величество не может позволить себе того, чтобы общественное мнение заклеймило вас как тирана. Просвещение со времен великого пращура вашего — Сперанский значительно обернулся на портрет — выбило не одну опору из–под самодержавного трона. Просвещенный государь должен в решениях своих руководствоваться законом.

— Законом, Сперанский! — восклинул по–русски Николай Павлович. — Так дай же мне закон! Где наши законы? Я велел тебе подобрать потребные законы — где они?

— Я изучил все, что мог найти, сир, — тихо, как бы надеясь утишить раздражение, овладевшее его сувереном, отвечал Сперанский, — но не думаю, что вы останетесь довольны плодами моих изысканий. Ежели мы пойдем по концепции британского права, ближайшие прецеденты содержатся в законах царя Иоанна. Призывы к цареубийству и измена государственная — а это именно то, что вы просили меня найти — караются мерами пресечения, кои нынче будут восприняты превратно.

— А именно?

— В конце шестнадцатого столетия подобных преступников варили в кипящей смоле…

— Михайло Михайлович!

— А следуя тому же британскому праву, прецедент 1807‑го года, что куда ближе к нашему времени, описывает казнь через вырезывание внутренностей…

— Михайло Михайлович!

— И сожжение оных на глазах казнимых, — невозмутимо закончил Сперанский.

Николай Павлович одернул на себе мундир и остановился. Он кипел.

— На черта мне нужно тогда твое британское право, Сперанский? Вот скажи мне, мне, русскому государю, христианину, в конце концов? Эти люди в день восшествия моего на престол, обагрившие кровью, кровью Сперанский, столицу моих предков — они теперь говорят мне, они пишут мне письма из крепости, они доказывают мне, что я — это воплощенное зло, изверг и деспот… нет, нет, выслушай меня… Они говорят мне, что я — это погибель России, которую они желали очистить в священном огне революции, они подняли руку на меня, на дом мой, на детей! А теперь мы сидим и оглядываемся на свет, на общественное мнение, на Европу, трепеща перед несуществующим правосудием… так ведь? Мы не можем карать и не можем миловать — нас осудят, что бы мы ни сделали, и осудят в потомстве! Damn if you do and damn if you don’t — мы останемся виноваты в любом случае, не так ли?

Сперанский молчал. Вспышка гнева, овладевшая Николаем Павловичем, живо напомнила ему Александра Благодетеля в молодости. Тот так же точно загорался мыслию, возвышая голос, так же желал высшей справедливости, так же мечтал о великих свершениях. Куда оно все ушло с годами, когда его пресытила власть? Впрочем, в отличие от Александра, Николай Павлович умел быстро брать себя в руки.

— Значит, так, Михайло Михайлович, — сказал он уже спокойно, садясь за стол, — просьба моя к тебе будет такая. За неимением потребных законов, или прецедентов, как тебе будет удобнее это назвать, ты должен составить мне подробную роспись для всех участников мятежа. Мы будем исчислять вину каждого и подбирать — для каждого — справедливое наказание. Мы будем стремиться скорее помиловать десять виновных, нежели наказать одного невинного. Мы будем составлять законы в ходе следствия, и это дурно, но, по крайней мере, мы оставим после себя нечто, что сможет пригодиться тем, кто будет управлять Россиею после нас. Я не хочу, чтобы сын мой или внук оказался в том положении, в котором нашел себя я. Вот твоя задача. Умри, но сделай! Кроме тебя, с этим никому не справиться…

— Я буду счастлив, в меру скромных сил своих, исполнить долг свой, Ваше величество, — вставая, сказал Сперанский. Он понял, что беседа окончена.

ЕКАТЕРИНА ИВАНОВНА ТРУБЕЦКАЯ, ФЕВРАЛЬ

За последнее время она располнела — выписанное недавно из Парижа платье на ней не сходилось, корсет, который она пыталась сильнее стянуть, не помогал. Вечером, когда она его снимала, на коже оставались безобразные багровые рубцы. Она бы и не одевалась, и не причесывалась, ежели б не мать. Матушка настаивала на том, чтобы она держалась достойно, выходила к гостям. Екатерина Ивановна сама понимала, что нельзя опускаться, но силы ее оставили. Целыми днями она бродила по роскошным залам родительского особняка, отказывалась обедать, ела только сладости. Окна в ее комнатах были всегда задернуты тяжелыми сторами — настолько нестерпим для нее был вид на Неву и крепость, которая прекрасно была видна в любую погоду с Английской набережной. В крепости был заключен Сергей, как испуганно предположил отец: навечно? Самым страшным было для нее неведение — что будет с ним дальше. Отец, граф Лаваль, тридцать лет назад покинувший милую Францию, был настроен мрачно. «В любой стране, — доказывал он, — любое выступление против власти, особливо вооруженное, должно караться либо смертью, либо вечным заточением». Екатерина Ивановна не верила в подобную суровость: Сергея выпустят, надеялась она, удалят от столиц, но выпустят. Так она думала в хорошую погоду. В плохую, когда проклятая крепость едва маячила в снежной дымке, она начинала думать, что все надежды напрасны. При дворе намекали, что будет очень хорошо, ежели она докажет свою преданность государю, публично осудив преступного супруга. Поговаривали, что женам преступников будет высочайше разрешено с ними развестись. «Это несбыточно, — в ужасе сказала мать, — кто же ты тогда будешь, при живом–то муже?» При этом Екатерина Ивановна понимала, что родители втайне между собою обсуждали подобный исход и желали бы этого. Может быть, рассчитывали даже, что она вновь выйдет замуж. Капиталы в семье были несметные. Мать принесла отцу бесчисленные именья во всех губерниях, уральские заводы и более 20 тысяч душ. Пять лет назад Каташа была одною из лучших невест в России, была бы и сейчас, но развод для нее был невозможен.

Брак ее с Сергеем Петровичем был бездетен, и при этом по взаимной любви исключителен. Каждый день на протяжении этих пяти лет они сами удивлялись подобной редкостности собственных отношений, и в этих обсуждениях сами обратили их в легенду. «Никто не живет так, как мы, — говорили они между собою, — сам Бог послал нас друг другу!» Поэтому, как бы ни оборачивалась всевозможными событиями их жизнь, они боялись допустить хоть крупицу раздражения друг на друга — однажды высказанное недовольство разрушило бы столь трепетно созданный ими идеальный брак. Когда стало понятно, что она не беременеет, начались хождения по врачам и поездки на воды. Именно тогда, несколько лет назад, Сергей Петрович начал внушать ей, что так Господь, в неизреченной своей мудрости, печется о том, что они должны жить друг для друга. В глубине души она понимала, что Сергей Петрович детей не хочет. Его эгоистическая натура сопротивлялась мысли о том, что на его место в сердце жены будет претендовать кто–то другой. Сама Каташа тоже не совсем понимала, хочет ли она детей. Все это было так непонятно, и ее вовсе не занимали разговоры подруг, которые вечно рожали, кормили, дурнели и дрожали над своими младенцами. Когда Сергея арестовали, в ту самую ночь, когда были они вместе в последний раз, ей пришла фантазия, что это наконец произошло. Целые две недели она ходила как в тумане и прислушивалась к себе. Ее даже тошнило по утрам. Она уже со слезами на глазах рисовала себе картины своей будущей жизни — одной, с младенцем, и как это будет горько и одиноко, а при этом сладко и радостно, что не поверила, когда природа дала ей понять, что чуда не будет. Самое странное, что, хотя Каташа и говорила себе, что желает ребенка более всего на свете, она испытала огромное облегчение, когда поняла, что не беременна. «Может быть, я плохая женщина и вовсе недостойна быть матерью?» — спрашивала себя она. Ей было уже 26 лет, и у многих подруг были не только первые, но и четвертые дети. Они с высоты своего опыта разговаривали с нею покровительственно. «Только ставши матерью, можно понять…» — начинали они, а ей хотелось заткнуть уши, так это было утомительно. Старшие родственницы замучили ее одними и теми же расспросами. Когда?

Только Сергей поддерживал ее. «Не кажется ли тебе, мой ангел, что подруги и сестры лишь завидуют нашей свободе?» — говорил он. Он действительно видел в ней друга, которого бы отняло у него крикливое существо в распашонках и свивальниках, сколько бы нянек и мамок над ним ни суетилось.

Она привыкла жить для Сергея — читать все новые книги, чтобы обсудить их с ним, заниматься музыкой и пением, чтобы услаждать его слух, делать себе модные прически, чтобы он восхищался ею. И он неизменно восхищался. Сама Каташа очень знала, что некрасива. Всегда, с раннего отрочества, была она полновата, волосы и глаза никакие, а главное, что она особенно не любила в собственной внешности, — этот ужасный толстый матушкин нос, краса и гордость всех Козицких. Так что, хотя и родилась она графиней Лаваль, а зеркало не обманешь: лишь манеры да туалет отличали ее от самой обыкновенной русской крестьянки–лапотницы. «Ты знаешь, друг милый, что для меня краше тебя нет никого на белом свете, — ровным спокойным голосом говаривал Сергей Петрович, когда она вечером, сидя перед своим роскошным туалетным столиком, жаловалась ему на то, что нехороша нынче. Она причесывалась на ночь английской серебряной щеткой, Сергей Петрович в длинном бархатном халате с кистями сидел рядом, в своих любимых креслах, заложив длинным пальцем место в томике Монтескье, она в зеркале видела, как улыбались его миндалевидные темные глаза.

Нежарко, несмотря на молодой еще возраст, было меж ними супружество. Это Каташе нравилось более всего — не глупые вспышки неприличной страсти, о которых она от подруг слыхивала, а ровный, ясный свет постоянно горящей лампады взаимной приязни и уважения освещал их брачное ложе. Плотская любовь, о которой так спокойно говорили древние греки и которую так вычурно обходили современые немецкие романы, не приносила ей ни малейшей радости и вовсе оскорбляла бы своей грубой телесностью, ежели бы не непревзойденная деликатность Сергея Петровича. Он и не беспокоил Каташу понапрасну. На втором или на третьем году супружества, когда родители забили тревогу по поводу их бездетности, очередной немецкий доктор составил ей реестрик, каких дней не пропускать. Каташа, краснея, передала листок Сергею Петровичу, и с тех пор вопрос о продолжении рода был полностью в его ведении. И только тогда, в ту страшную ночь на 15‑е декабря, когда на нижнем этаже их особняка лопнуло стекло от первого же картечного залпа и когда они поехали ночевать к сестре, в дом австрийского посланника, тогда все вышло не так, как всегда. Именно поэтому она была почти уверена, что забеременела. Как непостижимо он был нежен! Значит, понимал, что расстаются они надолго, если не навечно. Бедный, бедный Серж! И утром эта записка: «Государь стоит рядом и говорит, что я жив и здоров». И сверху перед «жив» вписано: «буду». Жив и здоров БУДУ. Это несомненно означало, что государь обещал Сергею Петровичу жизнь. Впрочем, в семье так думала одна только Каташа. Папенька, граф Лаваль, за долгие годы своего камергерства вхожий во дворец, как в дом родной, принес известия и вовсе неутешительные. Императрица–мать, у которой он ранее был в чести, говорила с ним холодно. Сергей Петрович был бунтовщик из самых отъявленных, и его не собирались прощать. Каташа порывалась ехать сама, бросаться в ноги. Папенька отговорил покамест. Средство было крайнее, и его надо было придержать, пока обстоятельства участия Сергей Петровича в мятеже не станут яснее. А куда ж яснее — государыня сказала папеньке, что Серж был у мятежников диктатор. Каташа уже поняла, что в ноги бросаться надо будет не ей, и даже не добрейшей Александре Федоровне, а самому… Это было в тысячу раз страшнее, но и настолько же действеннее. Родители даже не рассматривали подобной возможности, тем не менее Каташа хорошо понимала, что сам Николай Павлович — это ее последняя и единственная надежда. Дело в том, что она когда–то уже беседовала с Николаем Павловичем.

Это был очередной бал у них в доме. Каташа была еще не замужем, Великий князь, по–холостяцки, явился с Михаилом Павловичем и с целым роем прекрасно танцующих адъютантов — затем их и звали. Бал был великолепен. Стояла зима, но в огромной, с колоннами, парадной зале было душно от испарений, исходящих от бесчисленного множества оранжерейных растений. Цветы и свечи отражались в огромных золоченых зеркалах, хрустальные люстры в вышине бросали на стены и мраморные полы тысячи мелких радуг.

— Ваш дом прекрасен, графиня, — восхищались Великие князья, — забываешь о том, что ты на севере — Ривьера!

Дорого стала папеньке сия Ривьера! Граф Лаваль не жалел ничего, создавая среди заснеженного Петербурга волшебное царство цветов и пальм. Желтые ананасы громоздились на драгоценных блюдах. К столу были поданы осетры, которых по четверо лакеев в расшитых золотом ливреях вносили на носилках под музыку, словно на военных похоронах. В центре залы бил фонтан, изливаясь из высеченной изо льда пасти грифона, у прозрачных его лап в ледяной крошке стыли бутылки, украшенные хвостатыми кометами, — славный урожай 11‑го года…

— Не кокетничай с Великим князем, — сердился отец, — он не может жениться на русской подданной!

Да кто ж тогда думал о женитьбе! Великий князь был отлично любезен, был он тогда очень хорош собой, только, может быть, чересчур худой для своего роста — его талия, туго обтянутая полковничьим мундиром, была тоненькая, как у девушки, мягкие русые кудри, которых тогда было много, великолепно оттеняли его мраморно–белый высокий лоб. «Это самый красивый молодой человек в Европе», — уверенно сказала сестра. Она тогда только вышла за австрийского посланника и знала все о Европе. Николай Павлович, вокруг которого вились все красавицы Петербурга, смотрел только на Каташу. На третьей кадрили Каташа подумала, что никогда не видела у мужчины таких красивых глаз. При этом разговор их касался самых серьезных тем. Каташа, которая была замечательно образованна и привыкла удивлять кавалеров глубиной своих познаний, начала с античной поэзии, бывшей ее коньком, но была сама удивлена реакцией Николая Павловича. Вместо того чтобы делать вид, что ему безмерно интересен этот разговор, как сделал бы любой кавалер на его месте, он сразу раскрыл карты.

— Я в этом не сведущ, графиня, — улыбнулся он, — мы с Мишелем не потрудились изучить древних авторов. Поговорим о современности!

Его откровенность была свежа. Николай Павлович в отличие от всех молодых людей на этом балу не ставил себе целью увлечь Каташу. Это было увлекательно само по себе. Они много говорили о политике, о французской революции, от ужасов которой бежал когда–то граф Лаваль, о прошедшей войне, о будущности Священного союза. Они так увлеклись разговором, что маменька, вставши сбоку, чтобы он не видел, делала Каташе знаки глазами и веером. Знаки были понятны. Лавали издерживались на балы, дабы привлечь в свой дом, которому более подходило имя дворца, лучших женихов России. Великие князья в России не были женихами, в то время как самая захудалая немецкая принцесса, в сотни раз беднее и глупее Каташи, могла составить им пару…

…Участь Николая Павловича была уже практически решена. Даже он доподлинно не знал, что императрица–мать уже полгода ведет сложнейшие переговоры с прусским королем по поводу его женитьбы на принцессе Шарлотте. Сия партия на данный момент была самая родовитая в Европе. Марией Федоровной овладел охотничий азарт. Спесивые Гогенцоллерны упирались. Великий Фридрих когда–то сказал: «Можно и должно выдавать наших принцесс за наследников Российского престола. Я согласен на это, лишь бы это была не сестра моя, не дочь и не внучка». Шарлотта Прусская была ему правнучкой…

«Простое лицо, но сколько в нем мысли, — думал великий князь, глядя на Каташу, — какое редкое счастие иметь рядом с собою умную, обворожительную женщину!» О династических браках он знал все. Его отец и оба старшие брата были женаты на немецких принцессах. Они с Мишелем были на очереди, в ожидании своего печального жребия. Особенно неудачен был брак императора Александра. Никакой этикет не мог скрыть, с каким отвращением смотрел он на свою худосочную, капризную Елизавету Алексеевну. Николай видел, как брат, обедая в семейном кругу, усаживается так, чтобы вовсе не видеть жены. Неужели и ему предстоит подобное счастие семейное? Ему говорили, что Шарлотта красива. Может быть, и красива, а будет ли она столь же интересна, как эта полноватая полуфранцуженка с такими искрящимися синими глазами и таким низким контральтовым голосом? Екатерина Лаваль лучше, чем красива — она хороша. Николай выпил бокал шампанского за ужином, но сейчас он чувствовал, что не шампанское, а прелесть этой русской девушки — она была совсем русская, эта графиня Лаваль — стремительно ударила ему в голову. У ней была такая точеная белая шея, с одной только ниткой жемчуга, и невозможность коснуться ее сводила с ума.

После того вечера Николай Павлович дал себе слово не бывать у Лавалей и сдержал его. Он всегда держал слово. После того вечера Каташа упросила родителей отправить ее в Париж, в Париже они встретились с Сержем, там и обвенчались, и все у них было хорошо и просто, и так естественно и непринужденно они были счастливы, но эти три кадрили с Великим князем — так и не забылись они. А помнил ли он?

Сейчас Каташа не могла этого понять, разум подсказывал ей, что сейчас наступила совсем другая жизнь, в которой мимолетные увлечения юности не играют никакой роли, что человек, с которым она танцевала когда–то, неожиданно стал императором, следственно, не может остаться прежним человеком. Да и она из лучшей невесты России превратилась в жену государственного преступника — следственно, недостойна ни уважения, ни сочувствия. Но все–таки! Каташа прежде всего была женщиной и не могла всерьез бояться человека, который когда–то смотрел на нее таким неприкрыто мужским взглядом. Все остальное как раз были условности.

Она подошла к окну и решительно отдернула тяжелую стору. Маленькая полная луна стояла высоко, хорошо освещая белое полотно замерзшей Невы и силуэт проклятой крепости напротив. В растревоженном состоянии, в котором Каташа пребывала последние дни, воображение работало четко. Она представила, что летит сейчас в этом ясном морозном небе над геометрическими громадами города, видит под собою Английскую наберeжную, все три огромные площади и выстроившуюся перед рекой во фрунт тяжеловесную махину Зимнего дворца — тоже бесчисленными окнами на крепость. Она представила себе императора в его неизменном измайловском мундире, который стоит у своего окна и видит то, что видит она, она представила себе Сержа (есть ли у него там окно?), который отвечает им взглядом с другой стороны. Как все это близко и как безнадежно далеко, как будто стена невидимая выстроена между ними… И еще, с тоскою подумала Каташа, как все–таки радостно быть мужчиной, не спрашиваясь никого, действовать, совершать поступки, допускать собственные ошибки, принимать решения. Но сейчас она осознала неизведанное доселе равенство между собою и Сергеем. Он всегда думал за нее, он защищал ее, но теперь он скован, бессилен, значит, действовать, защищать его предстоит теперь ей. Все это время она упивалась своим несчастием и ничего не делала, но довольно! Жажда деятельности овладела ею. «Я спасу тебя», — пообещала она, глядя на крепость.

В комнату вошел сонный лакей с подносом. Видно, маменька, ложась спать, решила послать ей ужин. Каташа подошла к подносу. Чай, сливки, калач, фрукты и еще что–то в закрытой серебряной кастрюльке. «Этого не нужно, — решительно сказала она лакею, — я не ужинаю». Каташа подумала, что надо худеть. Потом еще подумала и взяла яблоко.

НИКОЛАЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ БЕСТУЖЕВ, ФЕВРАЛЬ

…Они шли четко с севера на юг. Позади остались дожди и бури Английского канала, где самый туман вечно пропитан запахом каменного угля. Потеплело, небо стало высоким и прозрачным, море искрилось, а от берегов Испании и Португалии, невидимых еще на расстоянии двадцати миль, доносились ароматы померанцевых и апельсинных деревьев в цвету. Потом, приблизившись к берегу, увидели одинокую вершину, коей заканчивался славный мыс Трафальгар, а правее возникла высокая горная цепь, не скрытая облаками. Африка! Никогда не думал он, что увидит ее так близко. Фрегат, переждав ночь в открытом море, с первыми лучами утреннего солнца вошел в пролив между Геркулесовых столбов, держась ближе к африканскому берегу. Прошли в правой стороне Тангер; видели белые стены домов, минареты мечетей, вытащенные лодки; шли к берегу так близко, что казалось, будто слышен шум прибоя о прибрежные камни…

Тонкая ткань сна заколебалась, подернулась посторонними звуками и ощущениями, и Николай Александрович, повернувшись к стене, какое–то время еще тщетно цеплялся за волшебные краски ускользающего видения.

Он был деятелен по природе, он никогда не позволял себе распускаться, особенно поддаваться искушению испытывать жалость к себе. В тюрьме должно быть занятым с утра до вечера — и душою, и телом. Ему сказывали опытные вояки, что англичане, когда их брали в плен, выходили из него людьми здоровыми как нравственно, так и физически. Французы же, напротив, опускались, болели, гибли. Николай Александрович решил для себя, что он англичанин. Поэтому все дни его были заполнены гимнастикой и размышлениями. Как только он начинал чувствовать приближение тоски, он немедленно бросался на пол и отжимался на кулаках, как их заставляли когда–то в мичманском училище. Способ был славный — тоска быстро уступала место физической усталости. И только ночью, когда мозг не принадлежал ему, проклятое воображение искушало его. Ему снилась жизнь, причем более яркая и заманчивая, чем наяву. Ему снилось море, ему снилась Люба. И после того как он так остро наслаждался своими видениями, просыпаться было тяжелым испытанием. Но не просыпаться было нельзя. Он вскочил с кровати. Было еще темно, и печей не топили, в камере было так холодно, что пар шел изо рта. Холод делал гимнастику необходимой. Николай Александрович, крякнув, поднял на плечи тяжелую деревянную скамью и начал приседать.

Быт в тюрьме он наладил с первого же дня. Лишь переступив порог камеры, он понял, что работа предстоит большая. Более всего опасностей таил в себе убитый соломенный тюфяк. Бестужев осторожно его встряхнул, и самые страшные подозрения немедленно подтвердились. Ему не повезло — незадолго до него камера была обитаема — с тюфяка градом посыпались крупные вишневые клопы. Он забарабанил в дверь, и в решетчатом окошке показалась испитая опухшая морда охранника.

— Шуметь не положено!

— А ну–ка открой дверь, любезный, — потребовал Бестужев, и как только дверь приоткрылась, вышвырнул тюфяк в коридор.

— Не положено!

В руке охранника немедленно оказался рубль.

Далее все его требования исполнялись таким же манером. Ему принесли ведро кипятку и тряпку, потом появился кусок черного дегтярного мыла. Раздевшись до исподнего, Николай Александрович вымыл полы в камере (воду пришлось менять три раза), протер их насухо, прошелся по стенам, соскреб всю гниль и паутину, где только мог дотянуться. Каждый раз раздавался окрик: «не положено», и каждый раз вопрос решала очередная мятая бумажка. Две ночи он проспал на бушлате, потом сестра передала ему из дому вместе с бельем подушку и плотный коврик, которым он застелил свое ложе. Одеяло (опять за мзду) принесли ему новое. Железную кровать он оттер, насколько мог, и на всякий случай подставил под каждую ножку по миске с водой. Это спасло его от клопов, но тараканы упорно продолжали ходить в гости. Он истреблял их кипятком, хоть до конца победить не смог, но по крайней мере, никто не посягал на его кровь, что было отрадно. Печку он наладил, чтоб не дымила, договорился, что, когда водят его на допрос или в баню, в камере открывали бы вентиляцию (в ответ на это требование у охранника глаза на лоб полезли — зимою окно здесь не открывалось никогда), и приспособился каждое утро купаться. Охранники с изумлением наблюдали, как он на страшном холоду становится в таз и поливает себя ледяной водой из кувшина. «А баня на что?» — недоумевали они. «Поутру не мыться — это не чисто!» — объяснял Бестужев. «Плещется кажный день, словно утка какая», — с недоумением резюмировали они, но оставили странного заключенного в покое. Деньги у него были, и раздавал он их без малейшего сожаления.

Наведя в своем жилище относительную чистоту, Николай Александрович всерьез занялся его украшением. В красном углу для начала нарисовал он на стене икону угольком. Получилось неплохо — на каменную стену уголь ложился прекрасно. Затем над кроватью в несколько дней нарисовал он большой портрет Любы и сам отметил, что вышло похоже.

— Ишь ты, — расчувствовался охранник, — жана што ль?

— Жена, — не стал уточнять Бестужев.

— Эх, матушка, раскрасавица ты какая!

Охранника звали Соколов. Оказался он очень милым мужичком, несмотря на пугающее свое обличье. Самой примечательной чертою его наружности был исчерна–синий бугристый нос, которым он, казалось, гордился. Бестужев слышал, как Соколов говорил молодому солдатику, который отметил в разговоре его «носяру»: «Ты, милок, выпей–ка с мое… Таку носяру заслужить надо, во как!»

Соколов был добр по природе, а постоянный заработок, который предоставил ему Бестужев, сделал его еще добрей, особливо по вечерам, когда начальство уходило и можно было «принять». На мелкие просьбы Николая Александровича отказа не было. Единственное, чего нельзя было добиться от него, это передать записку кому–то из соседей или узнать вообще, что у него за соседи. «За это нашего брата сквозь строй», — извиняющимся голосом объяснил Соколов, и Николай Александрович перестал настаивать. Зато каждый почти вечер был у Бестужева биф–стек из ближайшей ресторации, был непременно лимон — к этому приучила жизнь на кораблях — у тех, кто не следил за питанием, начинались болезни, и была при возможности бутылка красного вина, без которого он и ранее не представлял себе ужина. А так как спорту предавался он сейчас более, чем обычно — за избытком времени, аппетит у него был хороший. Соколов бегал в трактир и в лавочку с большим удовольствием: во–первых, Бестужев его за это вознаграждал, а во–вторых, скармливал ему тюремный харч.

Занятия умственные наладились вслед за бытом. Елена привезла ему латинский лексикон и Ветхий Завет — на латинском же языке. Духовные книги и с самого начала передавали охотно, но коменданта смутила латынь. «Мой брат недавно перешел в католичество», — нашлась Елена. Новоиспеченный католик Бестужев занимался латынью по два–три часа в день и вскоре освежил свои школьные знания настолько, что смог читать, не прибегая к словарю. Потом Елена Александровна передала ему томик Данте в оригинале, выдав его за латинскую же душеспасительную книжку. Латинского языка для понимания оказалось довольно, и Николай Александрович декламировал и заучивал наизусть душеспасительные терцины. Он никогда не представлял себе, что учеба может доставлять столько удовольствия. Затем он сделал себе шахматы, слепив фигурки из крупчатого хлеба и из ржаного, нацарапал на столе клетки и играл сам с собою, а также составлял шахматные задачи. По вечерам занимался он и геометрией, которую всегда знал порядочно, найдя в итоге вполне изящное новое доказательство для давно известной теоремы. Жаль, что не разрешали сочинять — бумагу приносили нумерованную и ровно в том количестве, чтобы ответить на допросные пункты, но Николай Александрович не особенно переживал. В ранней юности он уже отдал дань стихам, а для прозы хотелось бы большей определенности.

Ему страшно хотелось узнать, где сидят его братья, и он ломал голову в поисках способа общения с ними. Случай, как это всегда и бывает, предоставился неожиданно.

Как–то вечером Соколов принял более обычного и принялся петь, сначала тихонько бормоча себе под нос, а потом все громче и громче. Был он, несомненно, музыкален, но, очевидно, не имел об этом представления. Это было инстинктивное, не рассчитанное на слушателей, пение птицы на ветке. Он начинал одну песню, а заканчивал другою. В этих песнях было все — и разбойнички–станичнички, и купцы касимовские, и калина–малина, и Париж, ты Париж–городок, который братушки–солдатушки с большим успехом брали у Бонапартия, грамотно заложив под него бочку с порохом… Сначала Николаю Александровичу было досадно, что пение отвлекает его от очередной шахматной задачи, но потом он подвинул табурет к двери и стал слушать. Слышно было прекрасно. Голос у Соколова был приятный, и хотя он время от времени смешивал партию хора с партией запевалы, а припев начинал петь на вдохе, его пение безусловно доставляло удовольствие. В соседних камерах завозились, задвигались, раздалось пару раз «браво», кто–то захлопал…

«А слышимость–то неплохая, — понял Бестужев. — Что если спеть самому?»

В голову пришел известный романс на слова Баратынского, который они пели, собравшись вместе буквально накануне несчастных событий 14‑го числа. Было воскресенье, Саша сидел за фортепианами, они с Мишей пробовали петь дуэтом и бросили — Елена потом, ритмически отбивая такт свернутыми в трубку нотами, все равно спела лучше всех… Если братья сидят недалеко от него, они услышат, они подпоют!

— Славно ты поешь, Соколов, спасибо, — выждав паузу, обратился к охраннику Бестужев, — давай и я тебе спою?

— А и спойте, ваше благородие, — охотно отозвался Соколов, убирая холщовую сторку, которой была обычно завешена решетка на двери, — спойте, а то ж… веселее будет…

Бестужев встал поближе к дверям, прочистил горло — он почему–то нервничал, выждал воображаемое фортепианное вступление и начал:

— Не искушай меня без нужды, — пел он. Стоило начать, как волнение прошло, и его голос окреп, — возвратом нежности твоей…

В этот момент чудо, которое он заклинал, произошло. Совсем рядом, казалось, что с расстояния нескольких шагов, к его глуховатому, но правильному баритону подстроился чистый юношеский тенор:

— Разочарованному чужды все обольщенья прежних дней! — спели они вместе. Это был брат, Миша Бестужев, который оказался соседом слева. Николай Александрович остановился — слезы счастья душили его.

— Уж я не верю увереньям, уж я не верую в любовь, — чисто, радостно, высоко заливался Миша, — И не могу предаться вновь раз изменившим сновиденьям, — справившись с волнением, вторил Николай. Они допели романс до конца, и тюрьма ожила.

— Браво, фора! — раздавалось со всех сторон.

Дверь внезапно распахнулась. На пороге стоял Соколов. Он громко всхлипывал, слезы катились по его красным небритым щекам. Лицо его было торжественно.

— Ваше благородие, — начал он громким шепотом, тыкая пальцем влево, — Муравьев! — продолжая показывать влево, — Бестужев, — потом показал на Николая Александровича — Бестужев, — а потом вправо — Одоевский, Рылеев!

Никогда еще Николаю Александровичу так сильно не хотелось расцеловать столь неказистого человека…

НИКОЛАЙ ПАВЛОВИЧ РОМАНОВ, ФЕВРАЛЬ (КОНЕЦ)

Матушка по–прежнему считала, что виновных, особливо активно участвовавших в беспорядках на Петровской площади и в Черниговском полку, надобно судить военным судом в 24 часа, а затем расстрелять без промедления. Таковых людей более шестидесяти человек набиралось. С ее мнением был полностью согласен военный министр, старик Татищев, который каждый день председательствовал следственной комиссией, собиравшейся в крепости. На этих заседаниях он в основном подремывал. Руководить действиями комиссии, таким образом, должен был Михаил Павлович, который по молодости и неловкости своего положения предпочитал, в отличие от Татищева, заседания пропускать. Неловкость ощущалась Великим князем в том, что он как раз и был олицетворением власти, на которую подняли руку мятежники, соответственно, не считал возможным их самолично судить.

— Вообрази, любезный Ника, — говорил он брату без свидетелей, — что горожанин украл калач у немца–булочника. Вора судят за покражу, но не сам же немец руководит следствием?

— Да, но ты, как никто иной, можешь заменять меня там, где я присутствовать не имею возможности, — говорил Николай Павлович, — а без самоличного надзора я оставить следствие не могу!

В результате Михаил Павлович старался быть милостивым и великодушным, олицетворяя правый суд. На деле же не олицетворяли, а вершили его совсем другие люди — энергичные генералы Чернышев и Левашов, новый военный губернатор Петербурга Голенищев — Кутузов, и наконец — старательнейший из смертных генерал Бенкендорф. Все эти генералы с удовольствием покрикивали на заключенных, но без подготовительной работы секретарей ничего сделать бы не смогли. И поэтому, если бы не такие люди, как скромный правитель канцелярии военного министра Александр Боровков, генералы оказались бы бессильны. Именно Боровков и его помощники–канцеляристы составляли допросные пункты, сводили вместе бесчисленное количество бумажных дел, следили за тем, чтобы в комендантском доме вовремя топили, приносили закуски, свечи, перья и бумагу — вся черная работа была на них.

Тем не менеес Михаил Павлович не упускал случая пожаловаться на свою безмерную занятость.

За семейным обедом в покоях императрицы–матери он только об этом и говорил. Еженедельный этот обед всем, кроме Марии Федоровны, был в тягость. На этот раз обед был особенно неудачен, поскольку никому не хотелось есть. Николай после семи почти никогда не ел, чтобы не клонило в сон за вечерней работой. Шарлотта, так и не вжившаяся в роль Александры Федоровны, была в постоянной меланхолии и тоже не ела — молодая императрица похудела так, что уже стеснялась появиться на дворцовом приеме в открытом платье. Приступы нервические, начавшиеся в достопамятный день возмущения, так и не оставили ее. Малейшая усталость или дурное самочувствие — и голова у ней вновь начинала заметно трястись. Она даже перестала носить длинные серьги, дабы не подчеркивать своей болезни.

Более всего императрица Александра тосковала по своей прежней великокняжеской жизни, она говорила, что монарший сан отнял у нее мужа — в эти два месяца они с Николаем почти не виделись. Великая княгиня Елена, супруга Мишеля, к жалобам его на усталость относилась с едкой иронией. Они с Мишелем в последние недели постоянно ссорились, и даже при посторонних взаимное раздражение было заметно. Все пятеро, собравшиеся за маленьким столом у Марии Федоровны, с удовольствием обедали бы в другом обществе и в другом месте, однако матушка и слышать не хотела о том, чтобы обеды эти отменить. Она наслаждалась заведенным в незапамятные времена ритуалом. Блюда у нее подавались всегда золотые. Сначала камер–пажи приносили сами блюда, на которые дамы клали перчатки и веера, каковые затем уносили. Потом блюда приносили пустые, а на каждое из них ставили фарфоровые тарелки, с которых ели. Потом, после шестикратной перемены тарелок, золотые блюда снова служили подносами для перчаток. Николай Павлович, тяготясь потерей времени, смотрел по сторонам и очевидно ждал, когда закончится обед. Не улучшало настроения и то, что все они были в глубоком трауре — намедни в столицу наконец прибыл гроб с телом Александра Павловича — никому более не нужный покойный император дожидался своего часа уже три месяца и должен был ожидать еще — похороны были назначены лишь на 7‑е марта. По придворной традиции дамы были во всем белом, мужчины с черными повязками на рукавах. Ставшая привычной смерть Александра была теперь лишь тяжелой ритуальной обузой.

Михаил Павлович возмущенно передавал факты, только что выведанные комиссией. По его словам, полковник Пестель всерьез рассматривал убийство всех членов их семьи, для чего планировалось формирование некоего отряда обреченных, la cohorte perdue. Отряд этот из двенадцати, что ли, человек, должен был истребить всех Романовых, после чего члены общества должны были убийц казнить, объявив, что мстят таким образом за императорскую фамилию.

— И этих вы собираетесь щадить, Николай? — раздраженно вопрошала Мария Федоровна. Возражать здесь нечего было, но тон матери в последнее время вызывал в Николае Павловиче желание спорить. Он поднялся из–за стола и стал, по своей привычке, ходить по обеденной зале взад–вперед.

— Во–первых, маман, мы должны совершенно достоверно выявить намерения бунтовщиков. О cohorte perdue лично я слышу впервые, — он недовольно покосился на Мишеля, который напрасно затеял столь неприятную беседу за столом. — Во–вторых, мы должны думать о том, как отнесется к нашей политике общество.

Заплывшие маленькие глазки императрицы–матери недовольно забегали.

— Вы отравлены идеями Сперанского, Николай, — воскликнула она, — вспомните о том, что сей низкий человек сидел и ждал победы этих злодеев! Теперь он вас настраивает на снисхождение к этим… к этим… — все молчали. Шарлотта смотрела в свою тарелку — на ее осунувшемся лице появились красные пятна. Елена, сощурившись, смотрела в сторону. Мария Федоровна обратилась к ней.

— Вы ничего не едите, Элен, вам это нездорово! — в тоне матушки была притворная заботливость — Великая княгиня была весьма заметно беременна. Впрочем, сменив тему, императрице не удалось изменить унылое настроение, царившее за столом.

— Я все время ем, маман, — лениво ответила Елена, не глядя на свекровь, — мне надоело…

— Ничего–ничего, мадам Мишель, — Николай Павлович подошел к столу и с улыбкой потрепал ее по плечу, — исполняйте свой долг! Родите нам рыжего вояку!

Невестку он любил. Она много читала, следила за политикой, и с ней можно было поболтать и посмеяться, когда она была в духе. Будучи не в духе, белокурая миловидная Елена становилась сущей мегерой. Муж ее откровенно боялся.

— Она ест по ночам, когда все спят, — попытался сострить Мишель, — днями она ест меня!

Елена закатила глаза и ничего не ответила.

— Прошу прощения, но мне нездоровится, — вдруг сказала Шарлотта, положила салфетку и быстро вышла, шурша белым шелковым платьем. Мишель значительно посмотрел на мать и оба они — вопросительно — на Николая Павловича. Тот, опустив голову, продолжал ходить.

— Что сие означает, Николай? — бестактно поинтересовалась Мария Федоровна, высоко подняв нарисованные коричневые бровки.

— Сие означает, дорогая маман, что моей жене нездоровится, — сухо ответил Николай. Повисла пауза. Всем стало неловко.

— А знаете ли вы, кто сегодня был у меня? — вдруг очнулась императрица. — Юстина! Она просила за своего несчастного сына! Мне все нынче докучают, весь Петербург. Впрочем, я всегда хорошо относилась к бедняжке… Я, может быть, отправлю ей денег!

— Кто такая Юстина? — поинтересовался Мишель, уныло болтая ложкой в ненавидимой им ботвинье. Стол у императрицы нынче был постный.

— Юстина Кюхельбекер, вдова директора Павловских…

— А-а, Кюхельбекер, — отозвались хором Николай и Мишель.

— Я сказала ей, что мне очень жаль, что у нее такой сын, но я ничем не могу ей помочь… Такая милая семья! Они нам с императором покойным так нравились… Юстина даже кормила кого–то из моих детей… так я ей доверяла!

— Кого из нас, маман? — поинтересовался Николай Павлович. — Не меня ли?

— Мишеля, — после паузы, но уверенно сказала императрица и с увлечением погрузилась в ботвинью.

Николай и Мишель, улыбаясь, смотрели друг на друга.

— Лет ему, ежели я точно помню, от роду 27, — сказал Николай Павлович, — как и тебе!

— Матушка, а ведь преступник Кюхельбекер — мой молочный брат! — радостно сообщил Мишель. — Ведь это забавно, правда, Элен? Ну скажите, забавно?

Элен пожала плечами. Матушка сердито жевала кусок рыбы и не ответила.

ВИЛЬГЕЛЬМ КАРЛОВИЧ КЮХЕЛЬБЕКЕР, МАРТ

На сегодня назначена была очная ставка его с Пущиным. Во всю ночь Вильгельм не спал, ворочался, вскрикивая на клопином своем ложе, молился. Молитва не укрепила его, только растревожила до необычайности. В ушах у него звенело, а еще когда вытащили его под руки на улицу, где хлынули на него после смрада и темноты камеры солнечный свет и свежий воздух, он и вовсе ослабел и тяжело повис на руках солдат. Ему завязали глаза грязным табачным носовым платком, предложенным комендантом, — платок тут же смок от слез. Его вели по мокрому грязному снегу, но даже и сейчас Вильгельм понял, что во дворе уже весна, и птицы поют, и так сладко, так неожиданно дохнуло на него свободой, что он и вовсе расквасился, как сказал у него за спиной кто–то из охранников. Посадили его в сани и так, в оковах и с завязанными глазами, привезли в комендантский дом, где заседала комиссия. Он путался скованными ногами на высокой лестнице, к тому же дурнота все сильнее накатывала на него. В просторной зале с деревянными полами и большим столом, где бывал он и раньше, платок сняли. Он стоял, всклокоченный, заросший бородою, дико озирая чисто одетых господ за столом. Многих из них видел он и ранее. Михаила Павловича не было, что ободрило его — всякий раз при одном только взгляде на Великого князя, который неизменно смотрел на него с неподдельной жалостью, Вильгельма охватывало столь острое чувство вины, что говорить он не мог. Во главе стола сидел старик Татищев, в белом парике, по–екатеринински, и сладко спал, уронив голову на грудь, тесно увешанную орденами. Полковник Адлерберг, по своему обыкновению, увлеченно рисовал какие–то кудрявые каракули на листке бумаги и вовсе не смотрел на вошедшего. Один только усатый энергичный генерал–адъютант Левашов, казалось, проявлял к нему интерес.

— Коллежский асессор Кюхельбекер!

— Я… — прошептал Вильгельм.

Левашов посмотрел на него внимательно, потом шепнул что–то часовому. Солдат отлучился в другую комнату и принес Вильгельму стул, на который тот благодарно рухнул как куль с мукой. Ноги у него и точно подкашивались.

— В присутствии сего высочайше учрежденного комитета, по отрицанию коллежского асессора Пущина, дана ему очная ставка с коллежским асессором Кюхельбекером, — громко читал Левашов по бумажке. — Привести коллежского асессора Пущина! — У Вильгельма сердце так и ухнуло вниз. Пущин выглядел на удивление хорошо, шел твердо, был выбрит, цепи свои нес легко, аккуратно подвязав их за среднее звено белым платком. И что самое удивительное, Иван улыбался и кивал ему!

— Жанно… — прошептал Вильгельм чуть слышно и уронил голову на грудь.

— Коллежский асессор Кюхельбекер, — продолжал читать Левашов, — утвердительно показал, что во время происходившего на Петровской площади 14 декабря неустройства, он, Пущин, вызвал его ссадить из пистолета Его высочество Михаила Павловича, в которого он и целил, будучи уверен, что пистолет его не мог произвести выстрела. Пущин же напротив сего отвечал, что господин Кюхельбекер напрасно вышеизложенное показывает на него и что он никогда сего и в мыслях не имел. Таковы ли ваши показания, господин Пущин?

— Именно таковы, ваше высокопревосходительство, — твердо отвечал Иван.

— И вы отрицаете показания господина Кюхельбекера?

— Отрицаю, генерал.

— Не имеете ли чего добавить?

— Добавить не имею и сколько бы ни испытывал память и совесть свою, но не могу сего взять на себя, поскольку и мыслей таковых не имел, — четко, как по–писаному отвечал Пущин.

Вильгельм задыхался, глаза его были полны слез. Его нравственные мучения достигли апогея. С одной стороны, ему хотелось сейчас броситься на колени перед Иваном и перед следователями, просить у всех прощения, говорить о том, как он забывчив и безумен, и все, что он показывал до этого, ему просто почудилось, но с другой — совесть кричала ему, что Иван лжет, а он прав, и назад этого взять уже никак невозможно…

— Господин Кюхельбекер, продолжаете ли вы уличать господина Пущина? — спросил Левашов.

Вильгельм судорожно сглотнул и перевел дыхание. Он поднял голову и посмотрел на Ивана. В ясных глазах Пущина не было ничего, кроме сострадания.

— Я? Да. — выдохнул он.

— Утверждаете ли вы это с уверениями чести и клятвы?

— Я? Да. — Вильгельм закрыл глаза, и две крупные слезы одна за другой скатились по его щекам.

Остальные детали очной ставки он потом помнил смутно, как во сне. Его, кажется, подвели к столу, сунули в руку перо и заставили подписать протокол. Потом Иван оказался с ним совсем рядом и прошептал что–то вроде: «Держись, Кюхля!» Потом повели его обратно по лестнице, где он чуть не упал, потом на улицу, потом в сани. А потом он и вовсе обеспамятел…

…После того как заключенных увели, генерал Левашов встал из–за стола, достал свою любимую короткую трубочку и отправился в другую комнату к камину, где уже сидел и курил комендант крепости генерал Александр Сукин. Левашов всегда был с ним преувеличенно любезен — в основном из сострадания к носителю столь неудачной фамильи. К тому же Сукин был изранен в боях за отечество, вследствие чего имел вместо ноги деревяшку.

— Вот что, генерал, голубчик, — обратился к нему Левашов, раскурив трубку, — был у нас сейчас заключенный Кюхельбекер… Совсем он у вас плох, вид цинготный… Еще немного, он и до суда не дотянет.

Сукин хитро прищурился.

— Так ведь, Василий Васильич, содержим всех одинако…

— Содержим–то одинако, — задумчиво говорил Левашов, устроившись в кресле у камелька, — а люди–то все разные. Я же не говорю, генерал, что у вас за людьми уход плохой. Вот намедни был капитан Бестужев — свеж, хоть сейчас в Петергоф на гулянье, да и дерзит отменно — стало быть, здоров… Вы бы этого Кюхельбекера подкормили, Александр Яковлевич… Великий князь к нему всячески благоволит, — добавил он, понизив голос.

— Понятно, — без тени удивления отвечал Сукин.

— Помните, как мы на войне солдат лечили? Луку зеленого, да рюмку водки на ночь… может, и мясца свежего из комендантской кухни прислать…

— А у нас, Василий Васильевич, насчет мясца–то… Великий пост! — улыбнулся Сукин.

Левашов встал и аккуратно выбил трубку об стенку камина.

— Это у нас с вами, любезный, Великий пост, — сказал он сухо, — а в тюрьме да на войне поста не держат. К плавающим они и к путешествующим приравниваются…

НИКОЛАЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ БЕСТУЖЕВ, МАРТ

После достопамятного вечера, когда он вдруг услышал голос брата Миши и узнал, кто сидит с ним рядом, Николая Александровича не покидало хорошее настроение. Одиночество его кончилось! На следующий же день, часов эдак в шесть утра, он усышал стук с Мишиной стороны. «Та–та, та–та–та!» — негромко, но отчетливо стучал Миша. «Доброе утро», — пробормотал Николай Бестужев, взял оловянную ложку и тоже ритмически постучал в ответ. Обменяться приветствием с братом было приятно, но еще приятнее было бы обменяться с ним парой слов. Да только как? Мысль о том, чтобы составить азбуку, посредством которой возможно было бы общаться, немедленно пришла ему в голову. Однако что пользы в шифре, ежели нельзя передать собеседнику ключ? Подвергать опасности жизнь добрейшего Соколова, который бы уже, наверное, согласился передать записку, было нехорошо. «На что человеку голова? — бормотал Николай Александрович, расхаживая взад–вперед по камере, — думайте, капитан, думайте!»

Ключ к шифру, таким образом, должен был быть заведомо известен и Михаилу, и ему. Таковой константой являлась последовательность букв в русском алфавите. Ежели взять аз за один, буки за два, а веди за три, то уже можно передавать послания друг другу, но уж очень это громоздко! Букв в алфавите до сорока набирается, стало быть, на одно только мыслете придется стучать 13 раз!

Николай Александрович подсел к столу, взял перо и на припрятанном ранее клочке бумаги написал весь алфавит с нумерами, а потом безжалостно вычеркнул из него лишние буквы. Последним он выбросил ять. Следующим на выброс стояло ща, но он пока решил от него не избавляться. После подобной чистки осталось 28 букв. Все равно много! На то же самое неизбежное мыслете все равно уйдет 12 ударов. Думайте, капитан!

Бестужев перебрал в памяти все известные ему морские сигналы, в основном фонарные и флаговые — все они были рассчитаны на восприятие глазом, а не ухом. К тому же это был набор условленных сообщений, а не азбука. Что–то там, кажется, существовало у древних греков, когда они зажигали огни на горных вершинах и мигали ими, но Николай Александрович никак не мог припомнить принципа. Он встал из–за стола и снова принялся ходить, но вдруг остановился на полпути и хлопнул себя по лбу. Склянки! Двойной удар! Все было ясно как день — алфавит следовало поделить на группы, таким образом, каждой букве присваивается два нумера — нумер группы и нумер последовательности в группе. Эдак выходило попроще. Ближайший квадрат от двадцати восьми — 25. Пять групп по пять же букв!

Он снова бросился к столу. Бестужев не сомневался в том, что Миша идет по его пути — недаром он моряк и его любимый брат, следственно, голова его обязана работать похоже. Он сел на корточки за печкой — единственное место в камере, которое из коридора не просматривалось, и нацарапал угольком на стене квадрат с буквами. Пока он дорисовывал буквы, с Мишиной стороны раздался стук: раз, два, три, четыре — пять ударов. Потом, после длинной паузы, снова 5. Потом, помолчав, снова 5.

— Да я понял, понял, — бормотал Николай Александрович, — у меня тоже 5! — 3–2, — стучал он, — 2–4, 5–4, 1–1… Миша! Миша!

Миша с той стороны стены просто взорвался серией стуков.

— Я понял! — тарахтел он. — Как ты?

— Хорошо, — смеясь, выстукивал Николай.

— Здоров ли? — не унимался Миша.

— Да, да, да, — отвечал Николай — он был на верху блаженства. Конечно же выдуманный ими способ долог и неудобен — зато и времени у них было хоть отбавляй. К тому же он не сомневался в том, что за несколько дней они азбуку выучат назубок и начнут пользоваться ею быстро и вслепую. Он также успел отметить, что двадцатипятилетний Миша стучит не в пример ловчее его. Молодость, черт возьми! Ничего, нагоним!

Будучи ловчее, Миша, соответственно, был и болтливее. Николай Александрович выслушал все его приключения за прошедшие два с половиной месяца. Как выяснилось, первые две недели сидел он на хлебе и воде — и по сию пору — в цепях. Сие было наказанием за буйный темперамент Бестужева–младшего. Едва оказавшись в тюрьме, он бросился с кулаками на плац–майора, который сказал ему «ты».

— Ума нету, — кратко и по–отечески комментировал Николай Александрович.

— Пусть убьют, но не отнимут честь! — высокопарно стучал Миша.

— Честь, — отвечал Николай, — можешь отнять у себя только сам!

Так уж получилось, что он с малолетства воспитывал брата. В военном 12‑м году мичманское училище, куда только поступили братья Миша и Петруша, вывезли от греха подальше в Швецию. Николай Александрович, закончивший курс и преподававший там навигацкие науки, поехал вместе с отроками — он, двадцатидвухлетний, был им и учителем, и нянькой.

Вволю наговорившись с Мишей, он взялся за соседа своего справа. Ведь рядом с ним Саша Одоевский, тоже молодой, взбалмошный, ему тоже нужна поддержка! К тому же, освоив азбуку, Саша сможет передавать от него приветы Рылееву!

Вдохновленный легкостью, с которой они с Мишей поняли друг друга, Бестужев принялся стучать в другую стенку. Однако здесь его постигло разочарование. Одоевский отреагировал бурно, пожалуй, даже слишком бурно. При первом же стуке он буквально бросился на стенку всем телом, молотил ее обеими руками, судя по грохоту, прыгал с ногами на кровать!

— Безобразить не положено, — немедленно последовал окрик из коридора, да где уж тут! Саша и не думал угомониться. Осторожный Бестужев давно уже замолчал, а Саша все буйствовал.

Только через несколько минут в нумере шестнадцатом наступила тишина.

— Саша, — стучал Николай Александрович, — Саша!

И снова взрыв звуков, беспорядочные удары в стену, падение стула — с грохотом, на весь равелин!

— Не положено!

В таких попытках прошел весь вечер, наконец после очередного обращения последовала пауза — неужто записывает? Бестужев не представлял себе человека, который раз записав подобную последовательность, не сможет ее потом расшифровать. «Сашенька! — буквально молился он. — Не колотись, успокойся, подумай хоть немного!»

Одоевский взял паузу, видно записал и расшифровывает, подумал Бестужев, ложась спать. Он был доволен своим днем — правда, латынью не позанимался, зато какую чудесную штуку придумали они с Мишей. Теперь только осталось князю немного взяться за ум — и все пойдет путем. А там, глядишь, и по всей тюрьме можно будет перестукиваться, даже согласовывать свои показания!

Возможности были безграничны!

На следующее утро последовало сообщение от Саши. Он явно пользовался похожим шифром — его послание состояло из ритмических пар. Два–три сигнала с паузами, потом частый стук, потом опять с паузами. Бестужев записал, но получилась у него полнейшая чушь. Саша пользовался какой–то другой азбукою. На самом деле не составило бы особенного труда расшифровать и ее… если бы она имела смысл! Николай Александрович бился полдня, пока не понял: Одоевский просто решил, что его развлекают, а выстукивал он в ответ совершенно произвольные ритмические фигуры!

Ближе к вечеру, когда грубого и неприятного дневного охранника сменил Соколов, Николай Александрович снова взялся за Одоевского.

— Жертва моя вечерняя, — стал он, как бы молясь, напевать из церковного канона, — жертва–а–а…

При этом он несколько раз простучал слово жертва.

Одоевский тоже спел какую–то молитву, но на стук не ответил.

— Никола! — раздалось с Мишиной стороны, — я все понял, не трудись понапрасну!

Прекрасный поэт Александр Одоевский не знал последовательности букв в русском алфавите!

НИКОЛАЙ ПАВЛОВИЧ РОМАНОВ, МАРТ

Он проснулся, как частенько нынче просыпался — на своей походной кровати, устроенной в кабинете. Еще только начинало светать, но уже какая–то птица так и заливалась на ветке под окном. Весна! Николай Павлович сел на кровати, натянул рейтузы, сунул ноги в сапоги, потянулся — суставы хрустнули. Совсем он в последнее время забросил гимнастику — на улице было холодно, да и времени не стало совсем. Лишь иногда по вечерам в большой зале с колоннами фехтовали они с адъютантом Кавелиным. Фехтовал Кавелин не ахти как, зато хоть не поддавался ему сразу же, как все остальные, этим, по крайней мере, был полезен. Эдак и распуститься недолго! Николай набросил на себя мятую сорочку и решительно отправился вниз на улицу. Снега во дворе почти не было — лежала только большая подтаявшая серая куча у самого крыльца. Весна! У караулки, где всегда занимался он раньше, стоял незнакомый усатый солдат, который испуганно вытаращился и вытянулся перед ним в струнку.

— Как зовут? — по привычке спросил царь.

— Брусков, Ваше императорское величество! — глаза у него были вытаращены до невозможности, вот–вот выскочат.

— Принеси–ка мне ружьишко, Брусков, — как можно ласковее попросил Николай Павлович — ему стало жалко солдата.

Выделывая артикулы, он вспомнил, что давно уже не видал того солдатика, с которым они так весело когда–то болтали по утрам, и ему стало интересно, куда это он делся. После упражнений, запыхавшись, подозвал он караульного.

— Тут был у вас такой солдатик, небольшого росточка, — он рукой показал какого, — кажется, Филимонов Сергей. Где он?

— Не могу знать, Ваше императорское величество!

— Ротного ко мне!

Пулей прибежавший ротный, капитан Прибытков, точно так же вытягивался в струнку и робел, как солдат. К этому Николай Павлович еще не совсем привык — к этой всеобщей боязни. Чем ниже чин, тем мягче он старался разговаривать с людьми, но они все равно, глядя на него, менялись в лице так, словно видели перед собою привидение.

— У тебя в роте Сергей Филимонов?

— Так точно, Ваше императорское величество, — рапортовал Прибытков, — арестован-с… в связи с событиями 14‑го числа-с!

— А он в них участвовал, капитан? — усмехнулся Николай. Ему показалось забавным, что розовощекий Филимонов с его пуговичным носиком был способен на участие в мятеже. Капитан замялся.

— Участие рядового Филимонова в декабрьском неустройстве-с устанавливает полковой суд, Ваше величество!

— Нынче у нас уже март, капитан. Можно было б и установить. Пришли его ко мне, да не мешкай!

Николай Павлович, как всегда умылся холодной водой из бочки, растерся ветошью и застегнул рубаху до самого горла. Теперь, даже рано утром, ему уже нельзя было пройтись по дворцу расхристанным. Жизнь у него давно была уже совсем другая.

Весь этот день он занимался полицейским ведомством. Первая же инспекция показала, что нерешенные дела в участках пылятся годами, поэтому теперь он наезжал с неожиданными проверками в разные округа столицы и требовал отчитываться о наведении порядка в делах. Порядку больше не становилось. Сегодня заглянул он в книгу, куда заносились происшествия по Васильевскому острову. «Найдено на улице мертвых тел — 2» — значилось в книге. Далее следовало: «Скончавшихся от неизвестных причин — 2». А графою ниже стояло: «Итого — 4».

Полицмейстер, генерал Шульгин, стоял перед ним, как истукан, глядя ему прямо в глаза преданным собачьим взглядом, и никак не мог объяснить, что означает цифра четыре.

— Ты пойми, генерал, — выговаривал ему Николай Павлович, — ни ты, ни я за каждым дураком–квартальным проследить не можем. А даже если и сможем в Петербурге, уже до Ярославля нам не добраться. Однако лестницу метут сверху… Ты согласен со мной?

— Более чем согласен, Ваше величество!

— Так найди же мне средство научить людей думать, исполняя вверенную им должность… Вознаграждай их, наказывай, составляй мемории — но научи!

…На этом поучительном пассаже портьера отодвинулась, и в кабинет заглянул адъютант Алексей Лазарев. Вид у него был смущенный.

— Ваше величество…

— Да, Лазарев?

— Было приказание доставить к вам лично солдата Филимонова…

— Да, где он?

— Он здесь, Ваше величество, но войти отказывается!

Генерал Шульгин открыл рот, но не сказал ни звука…

— В каком это смысле отказывается, Лазарев? — Николаю Павловичу стало весело, и он встал из–за стола.

— Он говорит, что это в ваших интересах, Ваше величество, — развел руками Лазарев.

— Генерал, побудь с нами, голубчик, — улыбаясь, одернул мундир Николай Павлович и вышел в приемную залу.

Посреди комнаты, между двух конвойных, стоял Серега Филимонов. Узнать его было трудно. Он похудел в два раза, лицо его было изжелта–бледно, глаза ввалились, он зарос неровной прозрачной бороденкой, волосы торчали спутанными клочьями. Тем не менее выражение лица его было прежнее — веселое и оживленное, и точно так же весело смотрел вверх его крошечный круглый носик.

— Ба–ба–ба, Филимонов! — воскликнул Николай Павлович, — старый знакомец! С каких это пор ты нас не жалуешь?

— Да я объяснял им, Ваш величество, — бойко и совершенно бесстрашно отвечал Филимонов, — там у нас бани–то не было… грязный я немножко, как говорится, волосья–то от вшей шевелятся, прощенья просим… я и говорю, куда я пойду–то, к ним в кибинет… там ковры, стало быть, они с меня, черти, на ковры и попрыгают!

При этих словах конвойные отшатнулись от него в обе стороны. Николай Павлович звонко захохотал, вслед за ним прыснул и Лазарев, а потом уже, прикрывая ладонью рот, беззвучно затрясся от смеха генерал Шульгин.

— Вот, генерал, — отсмеявшись, сказал Николай, показывая пальцем на Серегу, — смотрите и учитесь. Неграмотный солдат умеет думать головой, в то время как ваши квартальные, знающие арифметике, этого занятия отнюдь не освоили… Лазарев! Распорядись, ради Христа, чтобы сего мыслящего воина отвели помыться, переодели и покормили!

…Через два часа румяный после бани, чисто одетый и наголо остриженный Филимонов вернулся обратно. Рассказ его о «декабрьском неустройстве» был самый обстоятельный.

«…А они мне и говорят: идет к нам государь–цесаревич Константин Павлович со всем аршавским гарнизоном, расправу вершить, и супруга ихняя с ними, Конституция, стало быть. И все ну кричать: да здравствует, стало быть, Конституция».

— И ты кричал? — строго для виду спрашивал Николай Павлович. На самом деле он наслаждался. Ему казалось, словно вернулся он в детство и слушает какую–то страшно запутанную русскую народную сказку, точно как любила ему сказывать нянюшка Филатьевна.

— Дак и кричал, — задушевно соглашался Серега, не выпадая из сказочной интонации, — чего ж не кричать, когда такое дело! А офицер мне и говорит: стой тут, отступать не моги, потому как сейчас Великий князь придет, отбирать у государя–цесаревича корону его, Богом данную. А он брата своего уж младшего и в железа оковал…

— Так это я, что ли? Я брата оковал? А ты поверил?

— А мне откудова знать, Ваше императорское величество? Эт я уж потом спознал, что это вы, как вас на коне увидел впереди войска, да как Михаил Палыч с нами беседовать изволили. Тут–то я ему и говорю: Эх, говорю, барин, Кондратий Федорыч, что ж вы, нас, солдат–то, во искушение ввели?

— Какой барин?

— Да барин наш, батовский… — тут Серега прикусил язык, не зря ли он назвал барина.

— Кондратий Рылеев — твой барин? Ты говори, говори, мне он уж давно известен!

— Батовские мы, рылеевские, оттуда меня и в некруты–то забрили… А я его на площади увидел, говорил я с ним. А он посмотрел–то на меня, барин, печально так посмотрел — да и прочь пошел…

— Так ты когда понял, что вас обманули?

— Дак, Ваше величество, тогда и понял, как Михаил Палыч приехали и говорят: вот он я, никто меня не неволил, и братца я свого в Аршаве третьего дня видал, как он от короны от своей при мне самолично отказывался… А господа офицеры не захотели слушать Михаила Павловича, зашумели, тогда тот барин, что в статском, выходит, стало быть, перед баталионом, да и поднимает на него, на голубчика, свой пистолет… А сам белый весь, что плат, дрожит–трясется…

— Кюхельбекер? — Николай Павлович так увлекся, что присел на край стола, наклонившись в сторону Филимонова, который тоже ушел в рассказ настолько, что и вовсе перестал бояться

— Точно! — обрадовался Серега. — Точно так его и звали, имячко такое чудное, я все потом упомнить не мог — хлебопекарь–не хлебопекарь… Значит, поднимает он на него пистолет, а я рядом и случись!

— Ну? А дальше–то что?

— Ну вот, а дальше я за руку его беру и говорю ему: что он, говорю, тебе сделал? А он, бедный, пистолетом поводил–поводил в разные стороны, но не выпалило ничего у него… Так он голову–то опустил, да и пошел кругами, да и пошел…

— А ты что делал? — тяжело вздохнул Николай Павлович.

— Я‑то? Мне там еще морду помяли немного, когда я заспорил, да это пустяки. Ну а потом и палить начали — только одною молитвою и спасся, — на глазах у Сереги выступили слезы, — вы уж, Николай Павлович, Ваше величество то есть, простите меня, дурака глупого! Наше дело солдатское. Сказали стоять — я и стоял… Сказали идтить — я и пошел…

Николай Павлович встал и прошелся по кабинету. У него самого почему–то в горле так и свербило.

— Мне тебя, Серега, прощать не за что, — тихо сказал он, — я тебе верю. Иди сейчас к господину Лазареву, скажи, что я велел тебя поместить, где казаки мои находятся. Будешь служить при моей особе, согласен?

— Рад… Счастлив стараться, Ваше величество, — просиял Серега. Он действительно не верил своему счастью. Как будто сон какой! Вот так, в один день, как праведник старозаветный, из ада во рай!

— Иди, иди Филимонов, час поздний. Мы тут встаем рано, у нас работы много… Ступай!

Николай Павлович торопился удалить Филимонова от себя. Он боялся разреветься.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

ПАСХА

Animula, vagula, blandula,

Hospes comesque corporis,

Quae nunc abibis in loca,

Pallidula, rigida, nudula,

Nec ut soles dabis jocos?

О, душенька, легкая, нежная,

О, гостья и спутница тела,

В какие пустыни безбрежные

Навек от меня полетела,

Веселость забывшая прежнюю?

Император Адриан. 2‑й в. н.э

СЕРГЕЙ ПЕТРОВИЧ ТРУБЕЦКОЙ, МАРТА 11, 1826 ГОДА

Сергей Петрович ненавидел себя уже четыре месяца. Сколько раз бы он ни обращался к Богу с отчаянной мольбой о помощи, состояние это не проходило. Первых недель в тюрьме он просто не помнил. Как будто бы тьма глубокая навалилась на него. Открылось кровохарканье, про какое дворцовый медик, пользовавший его последние несколько лет, говорил, что это не чахотка, а следствие некоей врожденной его особенности. Тюремный лекарь, уверенный, что это чахотка, прописал холодное молоко, и он его послушно пил, лежа целыми днями на жестком своем топчане; сейчас все ему сделалось все равно.

— Что было в вашей голове? — спросил его тогда государь, и слова эти не шли у него из памяти. Как все это получилось, что он так распорядился своею и Каташиной жизнию? Он не находил ответов. То, что они сделали, сделалось в такой горячке, что никакому рассудочному рассмотрению сие не подлежало. Все эти годы он состоял в тайном обществе, думая, что желает спасти Россию от неминуемого народного бунта, но только сейчас понял, что бунт чуть было не произошел по вине их самих. Мысль была настолько неотвязной, что он не представлял, как жить далее. Единственным правильным поступком в последовательности событий, приведших его в крепость, считал он решение, принятое им рано поутру 14‑го декабря, — не быть в рядах восставших. Он знал, и знал твердо, что, приди он на площадь, его заставили бы сделать нечто, что привело бы всех к катастрофе. Особенно давили на него эти двое — Рылеев с Оболенским. Надо было пойти еще далее и остановить самые события, но доносчиком быть он не мог — эта мысль была сама по себе позорна, а лучшего способа не знал. В Зимнем, у ног Николая Павловича, и выплакал он свое бессилие. Потом, когда наконец оставили его наедине с собою, он более не плакал. Чудовищное равнодушие, а затем и ощущение душевной нечистоты полностью овладело им. Он начал молиться и молился сутками, пока ему наконец не открылось, что он был только орудием в руках Провидения. И действительно, зачем Богу надобно было сохранить его от смерти — хотя бы на войне, под Кульмом, где он был особенно к ней близок; искушать его попеременно деньгами и славою, даровать ему исключительное по полноте счастие семейное — только для того, чтобы с размаху бросить в эту зловонную дыру? (Сергей Петрович после многих лет, проведенных в походах, готов был к любым физическим лишениям — но не к неотвязному запаху параши.) Чем это все можно было объяснить, кроме как промыслом Божьим? Значит, Господь возлюбил его настолько, что привел пострадать, и эта мысль была ему даже отрадна, пока он не думал о жене. За что страдает она, сестра Лиза, братья, все те, кто ему близок? Ответов на этот вопрос он не находил. Каташа не была виновата ни в чем; более того, он слишком знал ее отношение к революции, к самой идее революции, с детства — по рассказам отца — внушавшей ей самое живое отвращение.

Сергей Петрович все время желал открыться Каташе — и смертельно боялся ее осуждения. Недавно, в Киеве, она, кажется, поняла, чем он занят: «Поклянись мне, Серж, что ты никогда не станешь Робеспьером!» Он с готовностью поклялся, и поклялся искренне. Во–первых, ему столь же, как и ей, противен был Робеспьер. Во–вторых, по нраву своему Сергей Петрович и не чувствовал в себе сил сделаться Робеспьером.

Тогда утром, когда Якубович с Булатовым ворвались к нему в дом и заявили, что не поведут войска на Зимний, он все понял. План рушился. Как бы ни был он неисполним по сути своей, это все–таки был план. Без плана, и он это сразу понял, начнется кровавое безумие, в котором не имел он никакого права участвовать. Тогда же должен был он и объявить все жене, но малодушие — да, малодушие или Провидение — распорядились им по–другому. Он не мог сейчас свободно писать Каташе — письма его читались неизвестно каким количеством людей — но в глубине души он верил, что она и так поймет. Кроме того, Сергей Петрович почему–то верил и в то, что она уже все поняла. Намерения его были самые благородные. В то же время, тайна, на протяжении всех этих лет лежавшая между ним и любимой женщиной, делала из него подлеца.

И как будто нарочно, во время последних допросов, члены следственной комиссии, заседавшей в комендантском доме, умудрялись постоянно попадать в самую болезненную точку в его душе, растравляя рану. В комендантском доме было зеркало, на которое он бросил взгляд с удивлением: он не представлял, насколько худ и бледен. Краше в гроб кладут. Ему стало жалко себя, и грубые окрики членов комиссии, которые поначалу наперебой набрасывались на него, как на бешеную собаку, чуть не довели его до слез — так он был слаб и болен. Хуже всех был Бенкендорф. Тот не кричал, а беседовал особенно добродушно, как будто они встретились в очередной раз в чьей–то гостиной. И этот его фамилиярный тон как–то особенно подчеркивал, насколько переменились их отношения. В некрасивом, вечно помятом лице генерала сквозило самое очевидное любопытство. И еще во всем его облике чувствовалась какая–то новая уверенность в себе. Звезда его стояла высоко: он пользовался дружбою и доверием молодого государя. От этого французская непринужденная его болтовня приобретала неприятно–покровительственный оттенок.

— Ну что ж, князь, — лениво интересовался Бенкендорф, развалившись в кресле, — как именно вы провели вечер тринадцатого числа? Я полагаю, что, когда все было положено между вами, вы, возвратившись домой, поверили все княгине, вашей жене?

— Нет, генерал. Я жене ничего не поверял, она знала не более, как и вы, — стоя перед ним в оковах, тихо говорил Сергей Петрович. В этот момент ему особенно тяжело было искать и находить в себе хоть искру христианского смирения.

— Почему не поверить, — упорствовал Бенкендорф, — это очень натурально. Когда любишь жену, то очень натурально поверить ей свои тайны.

— Я не понимаю, какое вы имеете понятие о супружеской любви, генерал, когда полагаете, что можно поверить жене такую тайну, которой познание может подвергнуть ее опасности…

Сергею Петровичу стало страшно. Чего они добиваются этими расспросами?

— Да что тут удивительного? — продолжал оживленно настаивать генерал. — Все крайне просто — ежели даже вы и доверились княгине не во всем, то вам непременно нужно было поведать ей хотя бы о чем–то, — на этих словах он преспокойно достал новенькую золотую табакерку с портретом Николая Павловича (очередной знак отличия, очевидно) и стал старательно, с расстановкой набивать свой толстый нос табаком. Сергея Петровича стало подташнивать, он с трудом сдерживал раздражение.

— Ежели бы я когда–нибудь и доверил жене моей тайну, знание каковой хотя бы и косвенно могло скомпроментировать ее, я бы счел себя подлецом!

Настроение Трубецкого передалось остальным членам комиссии — во всяком случае, на лицах Левашова и Великого князя Михаила читалась очевидная неловкость; первым на выручку Сергею Петровичу пришел генерал Левашов.

— Послушайте, Бенкендорф, есть большая вероятность того, что князь не пожелал ничего говорить жене своей, и что она так ничего и не узнала, — негромко сказал он, слегка отклонившись назад в своем кресле.

Бенкендорф вместо ответа развернул большой белый носовой платок, чихнул, обстоятельно утерся и снова с улыбкой обратился к Трубецкому.

— И все–таки, князь, вы не вполне меня убедили…

— Бенкендорф, голубчик, я считаю, что ответ князя Трубецкого на ваши вопросы был самый исчерпывающий, — слегка покраснев, вмешался Михаил Павлович. Бенкендорф поклонился и замолчал.

Сергей Петрович смотрел на Великого князя с благодарностью. Рыжего в гвардии считали злым дураком. Может быть, он и был дурак, но зла в нем не было совершенно. И это при том, что Сергей Петрович был так виноват перед ним! Ведь об этом Трубецкой именно сегодня и думал, и наткнулся как раз на этот стих из апостола Павла: «Несть бо власть, аще не от Бога, сущия же власти от Бога учинены суть». Это он сегодня несколько перечитывал перед вызовом на допрос и даже заложил место в книге обрывком веревки, чтобы вечером вернуться к нему. Плоха ли власть в России, хороша ли, но она точно исходит от Бога — иначе в чем было бы таинство присяги и помазания? А тогда раздражение на Бенкендорфа, который конечно же искушал его терпение, было бессмысленным и даже греховным!

Бессмысленным и греховным было настроение, с которым он стоял сейчас перед комиссиею, любуясь своим несчастием и своими оковами, и видя себя чуть ли не Христом перед судом Пилата. Но кто из них — он или мучители его — лучше ведал, что творил? К тому же Сергей Петрович понимал всю глубину своего падения. Сейчас, когда одна лишь тонкая нить отделяла его от смерти, он был еще весь погружен в суету мира, который, и может быть, очень скоро, предстояло ему покинуть для суда иного, высшего. Ему было по–прежнему важно, как он держится, каким тоном говорит, с достаточным ли негодованием отвечает Бенкендорфу. Трубецкого остро раздражала манера генерала говорить, его вульгарный французский выговор, его табакерка, его желтые от табаку пальцы с обломанными ногтями. Он смотрел на Бенкендорфа, судил его, и все это вместо того, чтобы раскаяться и искупить свой грех! Да, но невозможно же было каяться перед следственной комиссией!

Следователи уже забыли о нем, шурша бумагами и тихо совещаясь, уже солдат подталкивал его в спину, когда Сергей Петрович вдруг очнулся.

— Господа… Ваше императорское высочество, — взмолился он, — мне обещали священника! Я хотел причаститься!

Шуршание прекратилось. Генералы, оставив свои занятия, внимательно и сочувственно, включая Бенкендорфа, глядели на него.

— Я думаю, что в этом у вас не будет препятствий, князь, — тихо произнес Михаил Павлович, — вы имеете право исполнить долг христианина, когда считаете нужным.

— Благодарю вас, — еле слышно ответил Сергей Петрович. Ему было совсем худо — и точно — в камере у него снова открылось кровохарканье. Двое суток лежал он на кровати с мешком льду на груди, по указанию медика, и не переставая думал о том, что он будет говорить на исповеди. Он никак не мог собрать мыслей. Одно утешало его — он понимал, что страдания как нравственные, так и телесные, уже довольно приготовили его к причастию. Сознательно, как он привык делать это всегда, постом и молитвой готовиться он не мог.

Только через два дня после допроса он смог ответить на письмо Каташи. Каташу в мыслях своих он всегда представлял себе заплаканной и несчастной. Поэтому в письмах он всякий раз извинялся перед нею. Последнее письмо растревожило его совершенно: Каташа писала, что он напрасно просит у ней прощения, поскольку ни в чем перед нею не виноват. Письмо было путаное. Он только сейчас понял, насколько сильно она терзается. Он не знал, как ее утешить, но сейчас наконец понял для себя какие–то вещи. За неимением бумаги для ведения дневника, он записал их в письме. Ему было сейчас совершенно все равно, кто и в каком департаменте будет читать эти строки. Он писал для себя, для Каташи и еще — для Бога.

«Ты говоришь, друг милый, что я не должен у тебя просить прощения, потому что я, конечно, не хотел против тебя грешить; но я, друг милый, ни против кого не хотел грешить. Познание греха удержало бы меня от согрешения. Ложное понятие о долге и обязанностях моих, может быть, и о чести; забвение, что Бог все устраивает по своей предвечной премудрости и предведению к благому концу, что мы не должны предугадывать судеб его, но, в простоте сердца, исполнять волю его и что противящийся власти противится воле божией — вот, друг мой, причина моего преступления и твоих страданий. Благодарю Бога моего, что он мне их указал, и молю его, чтоб простил меня».

Написав эти строки и отдав запечатанное письмо солдату, Сергей Петрович почувствовал самое живительное облегчение. Грудь не болела, крови не было, Господь явно укрепил его. Это явилось подтверждением правильности его слов. Сознание прояснилось. Он с самым хорошим, добрым христианским чувством подумал сейчас о Николае Павловиче. «Да если бы сие только от него зависело, он простил бы меня, — думал Трубецкой, — он бы просто сказал мне: иди, я тебя прощаю. Тогда всю жизнь свою я обязан посвятить ему. Ежели он не сможет меня простить совершенно, я приму страдание свое как должное, и не просто как должное, как необходимо нужное мне. Тогда всю оставшуюся жизнь свою я посвящаю Богу и Каташе, которая непременно будет искать страдания мои разделить со мною». Все было понятно. И только последний вариант, если накажут его смертию, он пока не мог принять для себя. Ему это было страшно, и он еще не решил, что заслуживает этого.

Он лежал на топчане и думал об этом, когда дверь приотворилась. Это было не ко времени. Посуду после ужина уже забирали, голоса в коридоре затихли. Куранты только недавно вывели свою надоедливую мелодию — God save the King, которую в Петропавловской крепости отзванивали каждый час. Было десять вечера.

— Здравствуйте, князь Трубецкой!

Это был священник, в черной рясе и черной же камилавке, с окладистой бородой и крестом на груди. Облачение никоим образом не позволяло усумниться в его сане, но погруженный в свои тяжелые мысли Сергей Петрович до такой степени был сейчас не готов к любому общению, что ему стало неприятно. Более того, в полутьме камеры высокий черный человек, тут же занявший собою все скудное пространство, казался вышедшим из дурного сна.

Трубецкой вскинулся на кровати, не здороваясь и не подходя к благословению, и растерянно смотрел на гостя. Священник по–домашнему оглянулся, подбросил под себя табурет и уселся, женским заботным движением подбирая широкую рясу. Когда он сел, лицо его стало лучше видно при слабом свете одного огарка. У него были живые, глубоко посаженные карие глаза.

— Отец Петр Мысловский, протоиерей Казанского собора, — представился он высоким окающим говорком, — не тревожьтесь, князь, — добавил он, — я такой же грешник, как и вы.

Сергей Петрович до сих пор не находил слов, так он был взволнован.

— Я не агент правительства, — продолжал Мысловский, — мне не важны ваши политические убеждения. Мне важно лишь то, что вы страдаете.

Слова его, лишенные церковной выспренности, моментально успокоили Трубецкого.

— Страдаю, отец, — с готовностью согласился он.

— И хорошо! — улыбнулся Мысловский, — и хорошо!

НИКОЛАЙ ПАВЛОВИЧ РОМАНОВ, МАРТА 12, 1826 ГОДА

Все его мысли были поглощены султаном Махмудом. Николай Павлович был согласен с Нессельроде: Турция для нас важнее, чем Франция, и прямо сейчас, с первых же шагов своего правления, он должен был объяснить султану, каково отношение России к Молдавии и Валахии, под чьей защитой находятся сербские и греческие единоверцы, и каковы будут последствия возможного нарушения Бухарестского договора. Николай Павлович несколько ночей просидел над текстом ультимативной ноты и был доволен ею. Граница по Дунаю, Сухум наш! И это последнее наше слово: навеки! Туркам уступать невозможно. На самом деле он столько думал над поведением своего противника Махмуда, что, как казалось, многое в нем понял. Султан, хотя и десятью годами старее его, был уже человеком нового века. А будучи человеком нового века, Махмуд не желал более быть азиатом. Отсюда — желание его избавиться от средневекового института янычар и ввести в Турции европейские костюмы и обычаи. При этом султан родился азиатом, пришел к власти, как азиат, убив брата своего и перерезав его сторонников, но сопротивлялся сему родимому пятну как только мог, с азиатским же фанатизмом. Ах, как похоже! Точно смотришься в кривое зеркало.

Снова и снова взор его обращался к портрету Петра Великого: пращур смотрел на него весело и уверенно. Он решился истребить в России Азию, но не истребил ее в себе. А мы? Мы продолжаем его дело. И точно — мы просвещены и развращены не хуже французов. А Азия — неистребима, и она в нас.

Так не лучше ли положить конец сей досадной двойственности?

Об этом он размышлял вслух на очередном обеде у матушки, которая в отличие от прочих женщин в семье живо интересовалась турецким вопросом.

— Вы сегодня особенно интересны, Николай! — похвалила Мария Федоровна, поправив на пышной груди бриллиантовую булавку, коей держалась салфетка, — но сомнения ваши необоснованны. Мы — Европа, и давно уже Европа.

Это прозвучало безапелляционно, как приговор. Николай Павлович обвел взглядом семейный стол. Ему стало смешно. Напротив сидела Великая княгиня Елена, невестка его, чистокровная немка, рядом императрица Александра, жена его — пруссачка, во главе стола матушка Мария Федоровна — немка. И они с Мишелем, неизвестно каким образом относящиеся к дому Романовых, учитывая разгульную натуру Великия Екатерины, — кто они? Разговор сейчас велся по–немецки, ради дам, наедине они с братом беседовали по–французски, и им ли пристало оспоривать принадлежность свою к Европе?

— Все, что у нас есть европейского, так недолговечно и тонко… вот как пенка на молоке, — продолжал Николай Павлович, указывая на серебряную сливочницу на чайном подносе, — сдул и нету. И это — уже пять поколений просвещения, и просвещения насильственного. Так что нашему другу султану предстоит путь долгий, болезненный и напрасный. Зачем уродовать естество?

— Так что им теперь, этим туркам, не развиваться, сидеть в гареме… с янычарами? — спросила Мария Федоровна. Первым, как всегда, понял всю прелесть двусмысленности Мишель, который откинулся в кресле и захохотал, вовсе не боясь сердитого взгляда матушки. Дамы, сдерживая улыбки, наклонились к чашкам.

— Полно, Мишель, маман оговорилась, — усовещивал брата Николай Павлович, ощутительно толкая его коленом под столом, — она имела в виду евнухов, верно, маман?

— Да уж… спроси любую султаншу, Ника, с кем она более желает остаться в гареме… молчу, молчу, — Мишель в последний раз фыркнул и утер глаза салфеткой, — простите, маман!

— Вы ребенок, Мишель, и всегда будете ребенком, — изрекла Мария Федоровна, беззлобно, но решительно положив конец веселью, — а нам надобно обсудить еще многие серьезные темы. Нынче не до ребячества!

Дамы поняли, что обед окончен, и встали, разбирая свои веера. Шарлотта повела Элен в детскую: у крошки Адини вышло уже четыре передних зубка, и она стала прелесть как хороша. Мишель и Николай галантно встали из–за стола, провожая жен. Камер–паж, ожидавший их ухода, подал Великому князю сигару на серебряном подносе. В покоях императрицы Мишелю разрешалось курить, что категорически запрещалось в комнатах Николая Павловича, который испытывал непреодолимое отвращение к запаху табака. Здесь, из уважения к матушке, приходилось терпеть, и Николай встал и начал ходить по обеденной зале.

— Итак, — выпустив первое облачко густого белого дыма, начал Мишель, — наши последние изыскания в деле друзей четырнадцатого числа установили определенно: цареубийство ими не только обсуждалось, но и заведомо планировалось.

Николай Павлович остановился у камина, облокотившись о полку. Торжественный тон Мишеля раздражал его. Глава следственной комиссии как будто бы желал ему что–то доказать.

— Ты имеешь в виду планы полковника Пестеля, Мишель?

— Позвольте, — подбросилась Мария Федоровна, — это о плане покушения на нашего ангела Александра? Это правда, что негодяи сбирались его убить?

— Отнюдь, маман, — с тем же торжеством в голосе продолжал Мишель, — они сбирались убить нас всех!

— Негодяи… без Бога, чести и совести, — воскликнула Мария Федоровна, — я знала, я знала!

— Надеюсь, что ты не голословен, Мишель, — тихо сказал Николай Павлович, пощипывая усы.

— Разумеется, — с готовностию подхватил Мишель и потянулся к новенькому инкрустированному портфелю, который он принес с собой, — я захватил кое–какие протоколы… Позвольте… вот показания подполковника Поджио, который беседовал на эту тему с полковником Пестелем. Зачитываю: «Давайте, мне говорит, считать жертвы, и руку свою сжал, чтобы производить счет ужасный сей по пальцам, — это свидетельствует Поджио, — уточнил Мишель, продолжая чтение. — Видя Пестеля перед собой, я стал называть, а он считать; дойдя до женского пола, он остановил меня, говоря: знаете ли, что это дело ужасное; — Я не менее вас в том уверен, — отвечал я, — но тут уже я видел, что он хотел мне дать усмотреть, что я бесчеловечнее его; сей же час после сего опять та же рука стала предо мной и ужасное число было тринадцать! Наконец, остановившись, он, видя мое молчание, говорит так: этому и конца не будет, ибо также должно будет покуситься и на особ Фамилии, в иностранных краях находящихся. Да, я говорю, тогда точно уже конца ужаса сему не будет, ибо у всех Великих княгинь есть дети».

Мишель перестал читать и значительно посмотрел на собеседников. Мария Федоровна сидела, выпрямившись, в своем кресле, ее маленькие глазки сердито бегали.

— Насколько я понял, сие показывает Поджио против Пестеля, — сказал Николай Павлович, — а что возражает Пестель?

— Полковник Пестель заявил, что сия сцена описана с избыточной театральностью, — отвечал Мишель, заглянув в свои бумаги: «Жертв, — как он выразился, — точно считали, — но никакого счета по пальцам отнюдь не было».

— Ты обращал внимание, что англичане и немцы всегда разгибают пальцы от кулака, когда считают, — заметил Николай Павлович, — русские — загибают, начиная с открытой ладони. А Пестель у Поджио руку сжал.

— Он, стало быть, немец, — пробормотал Мишель, глядя на свой увесистый кулак, — я загибаю.

— Я тоже загибаю, — улыбнулся Николай.

— Да какое это имеет значение! — взвизгнула Мария Федоровна. — Их надобно казнить смертью, всех до единого! Какое неслыханное злодейство!

— Прежде чем казнить смертью, надобно исчислить и доказать вину каждого. Необычный жест Пестеля добавляет правдивости показаниям Поджио, поэтому я на нем остановился… Мишель, вели прислать мне вечером дело Пестеля, я хочу уточнить кое–какие детали.

— Меня удивляет ваше бесчувствие, Николай! — продолжала кипятиться Мария Федоровна, часто обмахиваясь большим веером, — они собирались убить нас всех, ваших ни в чем не повинных сестер с маленькими детьми, а вы ведете себя так, как будто следствие идет о растрате кассы…

Николай Павлович одернул мундир и выпрямился.

— Видите ли, маман, кассу полка своего Пестель точно растратил, и сие меня возмущает несказанно. А вот на уничтожение всего дома Романовых у них бы не хватило ни духу, ни умения. Тем не менее подобное злоумышление должно быть наказано — государь не имеет права прощать врагам государства. А теперь, матушка, позвольте ручку — меня ждут работать. Пойдем, Мишель, я хочу показать тебе кое–какие занятные прожекты…

Мария Федоровна, оставшись одна, испытала неприятное чувство, похожее на разочарование. Пока с ней обсуждали дела политические, она чувствовала себя на высоте положения, она была государыней, с которой беседовал неизменно почтительный сын, царствующий император. Но сын уходил, чтобы далее царствовать, а она оставалась не у дел. Это было досадно, но Мария Федоровна не унывала: она не собиралась довольствоваться жалкой ролью матушки, с которой говорят о делах государственных лишь затем, дабы поддержать обеденную беседу. Она положила себе лично встретиться со всеми важными персонами из следственной комиссии и не допустить, чтобы неопытный Ник оставил преступников без наказания. Переваливаясь на высоких каблуках, Мария Федоровна отправилась в свою опочивальню подремать после обеда. По пути у нее опять разболелась косточка на ноге, и она разбранила за это первую же встреченную камер–фрау.

Николай с Мишелем, оживленно беседуя, спустились вниз по лестнице и под руку прошли длиннейшую анфиладу парадных зал по пути к рабочему кабинету. Зимний кипел народом. Вестовые в форме различных ведомств так и летали с этажа на этаж, флигель–адъютанты, беспрестанно попадавшиеся навстречу, с особенной свитской ловкостию раскланивались, щелкая каблуками и брякая шпорами. Как непохоже это было на сонную одурь последних александровских лет, которая царила здесь еще так недавно! Перед кабинетом, в небольшом зальчике с одним узким окном, Николай Павлович остановил Мишеля.

— Здесь нет никого, так давай здесь и переговорим, дабы людей от работы не отрывать, — предложил Николай. В его кабинете, как всегда, за столами трудились генералы, на этот раз — по иностранному ведомству.

— Изволь, — согласился Мишель, присаживаясь на низкий деревянный подоконник, — мои уши к твоим услугам.

Николай попробовал по привычке пройтись во время разговора, но помещение было маленькое, и он, в конце концов, примостился на подоконнике рядом с братом.

— Вот что, mon cher, — начал Николай Павлович, — во–первых, хотел отметить твою деликатность… что при Шарлотте… Александре Федоровне, разговор сей не начал. Очень и очень ценю! — Мишель, улыбаясь и кивая, ждал продолжения.

— Нервы у ней совсем никуда, после памятных тебе событий, здоровье тоже. Если так будет продолжаться, она и обязанности свои не сможет исполнять так, как должно. Посему… ты, как лиазон между нами и следственной комиссиею, при ней об этом деле речь не заводи и впредь. Коли спросит, отговориться ты мастер.

— Очень понимаю, Ника, — кивнул Мишель.

— Маменька иное дело. Что за женщина… чугун!

— Да, в ней твердости поболее, чем у нас с тобою вместе!

— Словом, наша задача — не огорчать императрицу… И сделать так, чтобы никто другой не огорчал. Следи также за тем, чтобы лишние подробности сего дела не попали к газетчикам… Газеты городские ей все зачитывают.

— Понял, — кивал Мишель, — да, кстати, о деле. Имею я до тебя просьбу. Отдай мне Кюхельбекера.

— Ты шутишь! Я не могу оставить преступление безнаказанным. — Николай вскочил с подоконника и прошелся по маленькой комнате, — я тебе адъютанта твоего Долгорукова уже отдал — он избежал и арестования… Ты хочешь отпустить и этого преступника? Почему?

Мишель пожал плечами.

— Не знаю, Ника. Скорее всего, мне его просто жаль. Он несчастное существо. А я, как лицо, на коее он покушался, думаю, имею право его лично помиловать…

Николай Павлович продолжал ходить, резко поворачиваясь, как тигр в клетке.

— Сие очень и очень сложный вопрос, Мишель. Ежели б мы были с тобою частные лица, мы бы могли — и должны были бы — прощать согрешившим против нас по законам христианским. Но обладая браздами государственной власти, мы подчиняемся совсем иным законам.

— Все короли средневековые, — возразил Мишель, — обладали правом помилования преступников. Правом сиим нельзя пользоваться часто, но оно у нас есть, не так ли?

— Не знаю, можем ли мы на данном этапе правления нашего позволить себе подобную роскошь. У нас есть обязанности — и очень мало прав. И кстати, о королях: Людовик XVI не понял своей обязанности и был за это наказан — Николай красноречиво провел ребром ладони себе по шее.

Мишель почесал в затылке и тяжело вздохнул.

— Давай тогда сделаем так. Когда у Сперанского готова будет роспись по разрядам преступников, мы сможем, в зависимости от степения раскаяния их, участь некоторым смягчать… скажем, кого–либо из разряда в разряд переводить?

— Да, только делать это будем не мы, а суд.

Мишель встал, потянулся, и на его свежем круглом лице появилась хитрая улыбка.

— А вот на суд, братец Ника, у нас в России повлиять может каждый. Особливо Великий князь Михаил Павлович, любимый брат августейшего государя. Кстати, у меня через час заседание, мой император! Разрешите откланяться?

— Проваливай! — со смехом сказал Николай. Удивительно, но каким–то образом Мишель всегда добивался своего и при этом еще и поднимал ему настроение. Что за счастливый характер!

Николай Павлович принял серьезный вид, вошел в кабинет, ответил на приветствия генералов и сел за стол, заваленный бумагами по турецкому вопросу. Он должен был сегодня дописать письмо тестю, прусскому королю, в котором излагал свой взгляд на российскую политику в Азии. Ему подали свежеочиненное перо. Николай Павлович обмакнул его в чернильницу и стал расписывать на обрывке бумаги. Перо писало замечательно. Только нацарапанное в рассеянности потом удивило его: «Проба… проба пера, — написал он по–русски. — Когда же наконец все это кончится?»

КОНДРАТИЙ ФЕДОРОВИЧ РЫЛЕЕВ, АПРЕЛЯ 12, 1826 ГОДА

Кондратий Федорович с нетерпением ждал Пасхи. Праздник для него был важнейшей нравственной вехою, до коей следовало дожить, а далее погибнуть без сожалений. В том, что необходимо нужно погибнуть, он не сомневался более. Ежели сначала он был готов чистосердечно принять милость царскую, которая была вполне возможна для них, то теперь он понял, что помилование его уничтожит. Ведь ежели выпустят его, Кондратия Рылеева, лицо много более других ответственное за мятеж, какова в дальнейшем будет роль его в обществе? Славословить до конца дней своих великодушного царя? Презреть все идеи, все убеждения свои политические? Играть роль пленника, которому оставили жизнь в обмен на службу победителю? Позорно! А все эти юноши, которых он завлек авторитетом своим, стихами и красноречием, — как смотреть им в глаза?

О нет! Стократ лучше будет для него взойти на эшафот с незапятнанной честью!

Сейчас, когда несколько недель поста и непрестанных молитв очистили его душу, Кондратий Федорович сознавал, что одного греха он так и не изжил: гордыни… Романтическое его самолюбие радостно отзывалось на перспективу мученического венца. Его беспокоило лишь одно опасение, что не одного его казнят — это затушевало бы блеск его подвига. Он внушал себе, что не хочет смерти для товарищей из любви к ним, а на самом деле не хотел ее из эгоизма. Он понимал это, терзался совестью, гнал от себя мелкие всплески самолюбия и деятельно готовился к принятию креста своего на рамена. Были вещи, утаенные им и от отца Мысловского, который уже в полной мере был его духовником и к которому он испытывал живейшую любовь и благодарность. Священник бы осудил его. Кондратий Федорович решился делать все от него зависящее, чтобы сделать нежелательную для него милость невозможной — то есть давать показания против себя и сознательно искать смертной казни. Это было, в сущности, ничем иным, как самоубийством, и Мысловский бы указал ему на недопустимость подобного поведения, но что было делать? Самой страшной для Рылеева стала бы промежуточная мера: не казнят и не простят, а запрут в крепость навечно. Тут уже впору, как полковник Булатов, разбить себе голову о стену равелина — единственное было за эти четыре месяца самоубийство в Петропавловке… Нет, пусть казнят!

Его камера, нумер семнадцать — в самом конце коридора, как он понял за эти месяцы, была больше и покойнее других. Кормили его, как сообщил ему охранник Никита Нефедьев, тоже особо. Далеко не все получали обед из четырех блюд и стакан вина к нему. Значит, завлекали его надеждой. Кондратий Федорович отвечал на эту милость подробнейшими показаниями о целях и устройстве Общества, сознательно стараясь выставить его более обширным и деятельным, нежели оно было на самом деле. Он считал это полезным для воспитания новых идей в свете и для той роли, которую когда–нибудь приобретет оно в истории. В том, что история не забудет их, а следственно и его подвига, он не сомневался ни на секунду. Именно сия мысль (гордыня, друг Кондратий!) поддерживала его несказанно.

И еще поддерживала природа, которой никогда он особенно не ценил и не понимал. Ведь когда–то давно, у себя в Батове, когда прогуливался он по берегам Оредежи с томиком Парни в кармане, восторги его красотою этой неяркой местности были без сомнения литературны. Литературою и питалась его поэзия. Николи не быв на брегах Иртыша, он красочно описал грозу в Сибири, не расспросив даже никого об особенностях дикой этой местности. Товарищи Ермака, в стихах его преспокойно «спали средь дубравы». Потом уже путешественник Штейнгель, товарищ по Обществу, заметил ему, что дубы в Сибири не растут. Он не стал поправлять. Это красиво звучало и, как сейчас он понимал, за версту несло Оссианом. А сейчас, в преддверии жизни вечной, глаза наконец раскрылись у него на мельчайшие особенности окружающей жизни.

Окно его, не замазанное известкой, как у остальных заключенных, выходило на крошечный треугольный дворик равелина, куда стали водить его гулять, как только потеплело. А что там было — немного чахлой травы, болезненная серенькая березка, да смородиновый куст, вот и все, но сколько было поэзии в этой скромной растительности, которая точно так же, как и он, была отгорожена от воли мрачными крепостными стенами. Этот смородиновый куст был сейчас для него исполнен глубочайшего смысла, и он с замиранием сердца ждал, когда распустятся на нем первые листики. Куст этот да неизвестная птица, выводившая по утрам весенние трели под окном, занимали его сейчас более, чем пышные красоты всех полуденных стран, существовавших единственно в его воображении. Прогулки, бывавшей далеко не каждый день (заключенных было много, и выводить всех по одному за день не успевали), ждал он с не меньшим замиранием сердца, нежели светлого Христова Воскресенья.

Одна из таких прогулок подарила ему неожиданную радость. Его вели по узкому коридору, когда вдруг открылась дверь пятнадцатого нумера — унтер–офицер выносил оттуда обеденную посуду. Он заглянул в камеру и увидел Николая Бестужева. Оттолкнуть унтера и броситься друг другу в объятия было делом одной секунды. «Эк, и зарос ты, брат!» — успел прошептать Николай Александрович. Кондратий точно оброс густой черной бородой, которая преображала его совершенно, поскольку бороды никогда он не нашивал. Они буквально вцепились друг в друга, их насилу растащили.

«Молись, брат, молись, — кричал Кондратий Федорович, пока конвойные волокли его прочь по коридору. Слезы так и текли по его щекам. — Молись, Бог милостив!»

Потом, светлым весенним вечером, Рылеев долго не ложился спать, все думал о друзьях, о Бестужевых, о том, как вся эта семья (включая матушку и всех трогательно–некрасивых сестер) была по–родственному близка ему. Что бы он был без них, особенно без Александра, с которым они последние несколько лет просто не разлучались! Ведь даже Наташе он никогда не писал так много и аккуратно, отлучаясь из дому, как милым своим друзьям, Саше и Николаю! Наташа…Чем больше проходило времени в разлуке с нею, тем меньше он думал о ней. Такое признание для него было постыдным и уличало в бесчувственности. Но сегодняшняя встреча с другом ясно дала ему понять, насколько она ему была дороже, нежели обещанное свидание с женою. Сейчас, когда душа его была полностью раскрыта в ожидании светлого праздника, он мог себе сознаться: Наташу он не любил. Вернее, любил, но тою же ненатуральною любовью, как любил ранее природу: отдельно от нее, от живого человека, которым она была. Любил романтическую красавицу, которая оказалась неумной, суетливой женщиной. Да, понимал он и вечный долг свой перед нею, и мучился, что вверг ее в непосильные испытания, но друзей своих он любил много больше. Да что Наташа! Он и к дочери Настиньке испытывал подобное чувство — одной лишь жалости перед ее детской слабостью. И еще одна мысль пришла — не так ли любил он и свободу, как понятие, как идею, не понимая, что она такое? Но при этом готов был жизнь свою за эту неизвестную ему свободу положить. Господи, что делать, научи меня!

Свеча давно потухла, но из окна еще шел тусклый вечерний свет, поэтому он схватил растрепанный молитвослов и примостился на стуле у подоконника. Было видно. Он с замиранием сердца открыл книгу на первом попавшемся месте — это был 54‑й псалом — и стал читать шепотом, вслух: «Вонми ми и услыши мя: возскорбех печалию моею и смятохся. От гласа вражия и от стужения грешнича, яко уклониша на мя беззаконие и во гневе враждоваху ми. Сердце мое смятеся во мне и боязнь смерти нападе на мя. Страх и трепет прииде на мя и покры мя тьма. И рех: кто даст ми криле, яко голубине? И полещу, и почию?»

Он еще не понял почему, но ему незамедлительно стало легче. «Кто даст мне криле, яко голубине?» — повторил он. Слова завораживали его, даже не смыслом, а одним только волшебством звучания. Голубине — Пустыне-Чужбине! Он схватил припрятанный за печкой обломок карандаша и начал писать на полях книги — скоро, как только мог, пока слова еще пели в нем.

Мне тошно здесь, как на чужбине.

Когда я сброшу жизнь мою?

Кто даст крыле мне голубине,

Да полечу и почию.

Весь мир как смрадная могила!

Душа из тела рвется вон…

Творец!

Кондратий Федорович запнулся. А ведь как шло, как шло! Он никогда не писал так скоро, стихотворная речь не была ему легка, напротив, он испытывал порою мучительную зависть к своему славному соседу по Парнасу. «Я не поэт, я гражданин!» — когда–то возразил он на критику Пушкина. Потом князь Вяземский передал ему язвительный ответ: «Не поэт, так гражданствуй прозою!» О господи, чем же обладал Александр Сергеевич, где был тот ключ Кастальский, который поил его легкостью? Да, точно, никто не видал его черновиков, и может быть, эта легкость такой же кровью давалась? Впрочем, обманывать себя более не было времени. Не такою! «Творец, ты тра–та–та и сила», — звучало в нем. «Творец, ты мне…тра–та и сила»… «Творец, ты мне прибежище…» Да, прибежище! И точная цитата из другого псалма! Кондратий Федорович поморщился, как от физической боли, но разломал ямбический размер.

Творец, ты мне прибежище и сила,

Вонми мой вопль, услышь мой стон:

Приникни на мое моленье,

Вонми смирению души,

Пошли друзьям моим спасенье,

А мне даруй грехов прощенье

И дух от тела разреши.

В стихотворении этом не было ни единой помарки. Это было оно. Вот как бывает, когда диктует Бог! Рылеев захлопнул книгу, спрятал карандаш и упал на топчан.

ЛЮБОВЬ ИВАНОВНА СТЕПОВАЯ, АПРЕЛЯ 13, 1826 ГОДА

Сегодня Николушкино рождение. Тридцать пять лет ему исполнилось. Любе всегда было досадно, что он настолько моложе ее, и она пыталась думать об этом как можно реже. Он, зная об этом, в разговорах избегал темы возраста. Только совсем недавно, в декабре, он как–то сказал ей, что тридцать пять — это уже совсем серьезная дата. Молодость прошла, пора уже и существование свое переосмыслить, пора творить великие дела. Она тогда не знала, что он весь поглощен мыслями о предстоящем возмущении, и решила, что он думает об их дальнейшей судьбе, что пора что–то делать, искать выход из этого опостылевшего ложного положения. Ведь это из–за нее у Николая Бестужева не было настоящей семьи. Семья была у нее — дети, муж, дом, и о том, что придется изменить что–то в этом привычном порядке вещей, думала она с трепетом. Развод? Страшно и несбыточно. Тогда что — бегство? А дети? А ложь?

Николай Александрович написал недавно повесть «Трактирная лестница», которую друзья его сочинители очень хвалили за простой и ясный язык, ломающий наконец вычурные каноны современной романтики. В повести речь шла о человеке, который на старости лет остался в одиночестве, потому что всю жизнь любил замужнюю женщину. Повесть ударила ее прямо в сердце. Так вот о чем он задумывается! И точно: есть у него жена, да чужая, есть дети, да не свои.

Мысли все эти были прерваны грозными событиями четырнадцатого декабря, а потом, когда развеялся пушечный дым и высохли первые слезы, снова пришли тяжелые раздумья и неизвестность. Что будет?

Первой на этот вопрос ответила Николушкина сестра, Елена Александровна, у которой Люба часто бывала в гостях на Васильевском острове. Елена после ареста братьев ходила вся в черном, словно схиму приняла, от всего личного отрешилась.

— Мы все, родственники заключенных и особливо жёны, написали прошения на высочайшее имя, — рассказывала Елена Александровна.

Они сидели в скромной квартире, где жила она с сестрами и матушкой на Пятой линии. Здесь было, как всегда, темновато и уютно. Поблескивали бесчисленные золотые корешки отцовской библиотеки, в высоких застекленных шкафах теснилась единственная в своем роде коллекция минералов, на полках отсвечивали латунью навигацкие приборы. Именно среди таких вещей и должен был вырасти такой человек, как ее Николай: всюду были предметы, развивающие разум.

— Слух прошел, что будут ссылать их в работы… и ежели так, то женам, и даже сестрам, — подчеркнула она, — разрешено будет соединиться с ними.

— В работы? — не поняла Люба.

— Ну да, на каторгу! — Елена Александровна произнесла это слово легко, как будто бы всю жизнь рассматривала таковую возможность. Ее белое сухое лицо было торжественно, как будто она искала сейчас доказать Любе (точно сопернице!), кому из них важнее судьба Николая.

— За Радищевым, как вы знаете, свояченица поехала. А среди простого народа, как я теперь стала известна, это и вовсе не редкость. Каждый год пять тысяч женщин едет в Сибирь за мужьями, прямо в кибитках, за этапом. И живут! Мы с сестрой нашего милого Кости Торсона так и порешили. И матушка Торсона тоже поедет. Ах, если б нам всем быть рядом…

— На каторгу!

Каторга для Любы была неожиданностью. До этого в голове было: крепость, тюрьма. Ей стало душно. Они с Еленой сидели вдвоем, и она не стала церемониться: решительно сорвала с себя кружевной чепец, цепляя жесткими коричневыми лентами прическу, бросила его в кресло. Лицо вдруг так и обдало жаром — от корней волос на лбу и до шеи — как будто наклонилась над печью. На верхней губе и на крыльях носа выступил пот.

— Вам дурно, душа моя? — засуетилась Елена. — Я велю воды…

— Да, благодарствуйте, — прикрыв глаза, прошептала Люба. Жар отпустил так же скоро, как и налетел, только кожу на голове как–то странно покалывало. — Нельзя ли вентиляцию отворить?

Пока Елена Александровна суетилась, Люба и так и эдак переворачивала в голове это совершенно чужое, иностранное почти слово: каторга. Что такое каторга? Он видела, и не раз, как каторжан отправляли по этапу — они шли по городу рядами, оборванные, грязные, испитые, гремя кандалами за частоколом штыков. Чистая публика шарахалась от них, только женщины из черни не боялись, бросали им хлеб, одежку, медные деньги: спаси вас Бог, несчастненькие!

— Но не может же быть, чтобы их… и в работы? — спросила наконец она. Елена Александровна иронично пожала тощими плечами.

— С нашим правительством возможна любая азиатская дикость, — небрежно бросила она, — радует лишь то, что замешаны самые известные фамилии. Трубецкие, Оболенские, Волконские, Орловы — за них–то есть кому попросить. Я полагаю, смягчат. Будет поселение в Сибири. И мы с сестрою Торсона…

Дальнейшее Любовь Ивановна поняла с трудом — слишком много собственных мыслей теснилось у ней в голове. Она поняла одно: Элен Бестужева, тридцатичетырехлетняя барышня, равно как и сестры ее, давно поблекшие двойняшки Ольга и Маша, как и одинокая сестра Торсона, нашли свое предназначение в жизни. Они поедут в Сибирь и будут жить там для своих братьев, они будут гордиться этим подвигом и станут героинями в глазах света, от которого им здесь, в Петербурге, ни холодно ни жарко. Но сейчас они будут презирать тот свет, который ранее с унизительной жалостью относился к ним. И в этом их победа. А она? Что делать ей, не сестре, не жене, а всего лишь стареющей любовнице государственного преступника Бестужева, к тому же обремененной тремя маленькими детьми? Что будет делать она? И Елене этот вопрос, судя по всему, и непонятен, и неинтересен.

Она велела везти себя на служебную квартиру мужа, в город, куда вся семья перебралась к праздникам, она по–прежнему была в смятении, ей было душно, она смотрела в окно и ничего толком не видела перед собою. А между тем ослепительно сверкали синеватые глыбы льда, которые всякую весну вырубали на Неве и развозили обозами по ледникам, укутав в сено. Хрустальные кубы, поставленные друг на друга, так и поливали радугами ее карету, когда ехала она по набережной, но этот самый первый в Петербурге признак весны никак не радовал ее теперь…Она уже почти подъехала в дому, когда вдруг осенило:

— К Казанскому собору, скорее!

Из кареты чуть не на ходу соскочила, как девчонка, не дождавшись протянутой руки лакея. В церкви как всегда — прохлада и полумрак, службы не было, народу никого не было. Люба, торопливо взяв свечу, шурша коричневым шелковым платьем, быстро шла к алтарю, где слева, да, слева, был образ Николая Чудотворца. Она лишь взглянула на черную старинную икону, как слезы полились градом. Зажгла свечку, но никак не могла справиться дрожащими руками.

— Позвольте, дочь моя, — раздался приятный высокий голос. Протоиерей Петр Мысловский с улыбкой принял у нее свечу и ловко пристроил ее в медный подсвечник. — Вы скорбите… Не нужна ли вам помощь?

— Да, батюшка, нужна… помолитесь со мной, — всхлипнула Люба, — за моего Николая!

Она не знала, что отец Петр ее Николая видел. Николай Александрович отказался с ним говорить — он ведь тоже не знал.

Oтeц Петр помолился за раба божия Николая и за рабу божию Любовь — дабы простились им грехи их.

НИКОЛАЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ БЕСТУЖЕВ, АПРЕЛЯ 16, 1826 ГОДА

За последние несколько недель они с Мишей много усовершенствовали азбуку. Постоянно перестукиваясь, они поняли, что необходимо отделить согласные буквы от гласных. Гласных звуков в русском алфавите немного, и, если четко распознавать их в разговоре, можно домысливать неправильно понятые согласные. Сказать «не надо» можно, и простучав, к примеру, «де дадо». Косноязычно, но ясно, а это самое главное. Общими усилиями азбука была сокращена ими до шестнадцати букв, появилось множество слов, для которых изобрели они собственные сокращения, и уже не нужно было тратить несколько часов для того, чтобы обменяться важнейшими новостями.

Миша не жаловался, но ему было гораздо труднее — оковы так и не сняли, и перестукивание для него было тяжелой физической работой — между скованными вместе запястьями торчал тяжелый железный штырь, и когда он особенно долго стучал, вторая рука, находящаяся в неестественном положении, начинала немилосердно ныть. Поначалу, дорвавшись до разговоров, сбил он себе ногти до крови, потом приспособился стучать палочкой, дело пошло легче. Зато у Миши было полное впечатление, что они водят комиссию за нос, согласовывая свои показания. Николай Александрович понимал, что в этом не слишком много пользы: вопросы к ним большею частию были разные. Но Мише, который черпал в этом моральные силы, он старательно подыгрывал, спрашивая у него совета в мелочах.

Перед Пасхою каждый из них получил, как подарок, по письму от матери. Она писала обоим примерно одно и тож, наказывая молиться за императорский дом (сия цензурная вставка верно была предложена умненькой Еленой), но сообщила при этом любопытную вещь: государь назначил ей пенсию в связи с потерею кормильцев — по пятисот рублей в год серебром. Это была сумма немалая, очень кстати старушке, оставшейся без всякой помощи, да с тремя старыми девками на руках, да с расстроенным поместьицем, но она навела Мишу и Николая на одну и ту же мысль. Выразил ее конечно же Миша.

— Оценили нас пятерых по сту рублей за голову!

Николаю Александровичу было досадно. Он от себя эту мысль тут же отогнал, не высказывая: во–первых, младший, Павел, был на свободе, в артиллерийском училище, так что Миша напрасно посчитал его вместе с ними. Петр, к несчастью, был в крепости, но наказание его не должно быть особенно тяжким — он же действительно пришел на площадь без их согласия! Петруша, правда, был горяч и неуравновешен — Николай Александрович боялся за него. Что касается Александра, то от него Соколов недавно приносил записочку: Саша писал, что во всем искренне покаялся и ждет для себя всяческих поблажек. В это Николай Александрович не особенно верил. Саша был настолько деятельным помощником Рылеева накануне восстания, да и на площади так привлекал к себе внимание, что шансы его были плохи. Одни только песни, писанные им во множестве для солдат, должны были обеспечить ему суровую кару. «Царь наш немец русский, носит мундир узкий», — это же его сочинения было, не Рылеева. Впрочем, зная благородство Рылеева, легко предположить, что все это он, сколько можно, возьмет на себя.

Что касалось до него самого, то Николай Александрович решил с судьбою не заигрывать: как будет, так и будет. Каяться и просить помилования, после того как таких дел наворотили, да таких слов накричали, было, по его мнению, неправильно; впрочем, он считал, что вопрос сей достаточно интимен и мнений своих никому не навязывал. Самому ему не в чем было себя упрекать. Пусть косо, криво, неправильно, но кто–то должен был бросить вызов этой стране дураков! Именно поэтому, когда пришел к нему в камеру священник с влажными карими глазами, Мысловский, и стал заводить разговоры про отпущение грехов, Николай Александрович вежливенько выставил его за дверь. Миша, тот вообще заподозрил в нем шпиона. Николай не шел так далеко, но кое в чем был согласен с братом: церковь в просвещенной стране не должна быть на службе у правительства. Не в их ли книжке написано: Богу Богово, а Кесарю — кесарево!

С недавнего времени, по наблюдениям его, политика следственной комиссии изменилась. Если до этого господ следователей подробно интересовала история тайных обществ, и они словно клещами тянули из заключенных все новые имена (с братьями Бестужевыми им не слишком повезло, не на тех напали), то теперь они крепко ухватились за нить предположительного цареубийства и уже не отпускали. Николай Александрович предполагал, что виною сему убожество наших российских законов. И действительно, в чем их можно было юридически обвинить: в покушении на введение конституции? Так Александр Благодетель своими руками дал конституцию Царству Польскому! В желании освободить крестьян? Так тот же Александр давным–давно предложил закон о вольных хлебопашцах — в высшей степени неисполнимый, как все романтические изыскания кабинетной крысы Сперанского. А вот цареубийство — это уже серьезный крючок, на который их всех можно будет с легкостью повесить. Расправиться, вестимо, хотят, да хотят и законность соблюсти. Но только он, Николай Бестужев, в этом им не помощник!

Очередной допрос в комендантском доме на сей раз закончился скандалом. За столом, покрытом красным сукном, собрались знакомые все лица: скучающий Михаил Павлович, Чернышев, нарумяненный, как продажная девка, спящий, сложивши руки на брюхе, старичок Татищев, деловой Левашов, Володька Адлерберг со своими каракулями, да гнида эта — новый губернатор Петербурга Голенищев — Кутузов. А — и Бенкендорф, куда же без Бенкендорфа! Вышел в царские любимцы, постная морда. И все бы обошлось тихо–спокойно, как всегда, если бы не дотошный Кутузов.

— Я диву даюсь, капитан Бестужев, как же вы, отличный офицер, могли ввязаться в подобную гнусность, каково цареубийство… — в очередной раз завел он. И тут Николай Александрович с наслаждением ответил:

— Я удивляюсь, что именно вы мне это говорите, генерал, — с расстановкой произнес он, глядя не в глаза Кутузову, а поверх бровей, как на полное ничтожество, — я‑то еще ни одного царя не убил…

Еле слышный шелест пробежал по комиссии, словно все в одну и ту же секунду набрали в легкие воздух.

— …а вот промеж судьями моими имеются уже и настоящие цареубийцы!

О, как налился краской генерал Кутузов! Предположим, не он пробил висок императору Павлу Петровичу золотой табакеркой. Не он душил его шарфом. Но рядом–то был! Да, убийц Павла оставили без наказания. Да, никто по нему особенно не плакал. Но совесть должна же быть, в конце концов!

— В Сибири… в Сибири будете дерзить, капитан, — пробормотал наконец Кутузов, делая знак конвою, чтоб уводили.

«Убегу, — в первый раз отчетливо подумал Николай Александрович, — с каторги, из ссылки, из Сибири — убегу!»

Он обещал это Любе, Люба обещала ждать его. До тех пор, пока договор этот в силе, он ничего не боялся. За время заточения своего он укрепился физически и нравственно, и сейчас ему казалось, что все нипочем. А тут еще и весна!

Его пешком вели из комендантского дома в равелин, и он ликовал. Снега более не было, на серых, заваленных прошлогодней грязью газонах показались первые стрелки светлой молодой травы, пахло березовыми почками, мокрой землею и сыростью от вскрывшейся Невы. Вот, казалось бы, какие убогие запахи у нашей петербургской весны, далеко ей до благоухания заветных долин Андалузии, но как же это все славно, коли ты здесь вырос! Да такое здесь высокое небо… Да еще на большой березе маленькая серая птичка жалобно так выводит: «Эти, эти, эти…» — потом делает паузу и добавляет: «И те, и те, и те…»

— Стой, дай послушать! — неожиданно попросил Бестужев конвойного. Солдат неожиданно согласился, встал рядом, мечтательно опираясь на штык. Бледное северное солнце нежно ласкало им щеки, они оба стояли, блаженно закрыв глаза и подняв лица, и все слушали, как птица озабоченно выражает свои претензии к окружающему миру. «И эти, эти, эти… и те, и те, и те…»

А когда все виноваты, стало быть, и никто не виноват…

КОНДРАТИЙ ФЕДОРОВИЧ РЫЛЕЕВ, АПРЕЛЯ 18, 1826 ГОДА

Никогда еще в жизни своей Кондратий Федорович не понимал значения великого праздника Пасхи и не получал от него столь высокой радости. Праздник он любил и в детстве. Любил ощущение страшного голода в церкви и предвкушение пиршества дома (маменька постилась строго, и ему спуску не давала), любил стоять вместе со всеми крестьянами батовскими в темной церкви с горящей свечой, которую маменька ему подавала, заботливо завернув в бумажный кулечек. Любил слушать радостный этот возглас, когда батюшка выходил на крыльцо, белобородый, светлый и трижды бросал в толпу, как призыв: «Христос Воскресе!» Любил, днем еще, в субботу, сладкий запах куличного теста на весь дом, любил играть красивыми, словно деревянными, пасхальными яйцами — все любил, особенно маменьку, когда она, такая красивая и молодая, в кружевном праздничном чепце, таинственно ему говорила: «Вот и привел Господь, дождались мы, Коня, праздничка, вот уж и весна пришла…»

Но это наряду с вкусной едой и весенними каникулами были лишь внешние атрибуты великого праздника. Только здесь, в темнице, лишенный обрядовых признаков Пасхи, он понял ее истинный смысл.

«Аз есмь Воскресение и жизнь!» Впереди была жизнь вечная, для которой нужно было ему воскреснуть. И то, что для этого необходимо было здесь, на земле, умереть, нисколько не пугало, а лишь радовало его. И суд земной, который ранее казался — и был по сути, как и все суды земные, очередным жалким Синедрионом, не внушал ему более презрения и отвращения. Напротив, суд был необходим для исполнения великого плана: умереть рабской, позорной смертью здесь на земле, дабы там, в Царствии небесном, воссесть одесную Отца. Подобный подвиг требовал усиленной подготовки, и Кондратий Федорович, подобно тренирующемуся атлету, ежедневно укреплял свою душу чтением Евангелия и молитвой. Он знал, что иначе может не выдержать, смалодушествовать и сорваться, но тренировки брали свое. Теперь он даже не боялся встречи с Наташей. Ни она, ни даже Настинька не выплачут, не вымолят у него другого решения. На святой неделе он причастился святых таин и был полностью готов.

На допросах старался он не раздражаться, смотреть на судей своих с любовью и жалостию, а на все вопросы их он теперь отвечал как только можно подробнее. Он по–прежнему думал, что все эти записи, которые так усердно делались правителем дел Боровковым, когда–нибудь станут основою для грядущих историков, которые захотят (и он в этом не сомневался) узнать как можно более про первый прозвучавший в России голос свободы. Голос этот он всеми силами старался сделать внятнее и чище. Боровкова он знал еще по Обществу любителей русской словесности, коего был тот членом, и знал за человека порядочного. Мысль сия радовала, и Кондратий Федорович, глядя прямо на секретаря, старался растолковать ему смысл и цели тайных обществ за последние десять лет, приукрашивая и придавая им больший смысл, где только мог.

Да, он прекрасно знал, отчего развалился Союз благоденствия. Собрались молодые честолюбивые офицеры, пошумели, пообещали освободить крестьян, поклялись разными клятвами, а потом ведь жизнь–то взяла свое. Крестьяне тогда у всех у них были родительские. Как только родители поумирали и они начали вступать в наследные права свои, острое желание освободить крещеную собственность заметно поутихло. А потом пошли у них семьи, да детки, да и пошли они отходить от дел Общества один за другим. Это произошло лет пять назад, да и потом, когда остались между ними лишь самые убежденные, точно так и с ними стало делаться к тридцати годам. Вон Никита Муравьев — какая светлая голова, да и тот, женившись на красавице Александрине, вовсе перестал заниматься делами. Когда ни напишешь к нему — приехать не может, жена вот–вот родит. За три года брака трое детей. Занят! При этом новые члены успешно замещали выбывших. Но это опять–таки была зеленая молодежь. Корнеты приходили на смену полковникам…

Это Кондратий Федорович прекрасно знал, но сейчас он утаивал сие от членов комиссии точно так же, как утаивал ранее от вновь принятых своих товарищей, которые думали, что общества плодятся как грибы по всей России. Он вспомнил возмущение практика Николая Бестужева, который лишь накануне восстания узнал о малочисленности и слабости общества в Петербурге. «Да где же твои бойцы, Кондратий?» — бросил он тогда с укоризной.

Сейчас речь шла не о бойцах, а об идеях, и их–то старался спасти от забвения Рылеев, радостно следя за бойко движущимся по бумаге пером Боровкова.

«Нет ничего бессмертнее, нежели идея, — думал Кондратий Федорович, слушая звон колоколов у себя в камере в Пасхальное воскресенье, — первый список Евангелия давно рассыпался в прах — но каждое слово в нем осталось с нами. Такова сила человеческой мысли, перед которою бледнеет все тленное. Ведь этот город, который мы справедливо считаем совершеннейшим архитектурным произведением на свете, когда–нибудь будет смыт с лица земли яростными водами Невы. Да что наводнения? Люди могут расправиться с ним гораздо вернее. Грядущие варвары сдерут золотую облицовку с церковных куполов. Узорный чугун дворцовых оград пойдет на подковы будущей кавалерии, а ценнейшие книги из наших библиотек когда–нибудь сожгут в печах, спасаясь от зимних холодов. Следственно, что я могу оставить после себя? Только мысль, легенду, житие…»

Дальнейшая логика была ясна. Для того чтобы легенда была полна, надобно заплатить за нее жизнию. Они, власть, ждут от него признания в умысле цареубийства — сейчас это было более чем очевидно. И именно сейчас он был готов предоставить им средства осуществить свою цель. Не так ли было и в Евангелии?

Стопка нумерованных листков с вопросными пунктами лежала перед ним на колченогом столе. На какие–то вопросы он уже ответил, два листка чистых оставалось. Кондратий Федорович встал с кровати, осенил себя крестным знамением и подсел к столу.

«Я пишу это, — начал он, проведя жирную чернильную черту после своего последнего ответа, — дабы полностью облегчить совесть свою. Мне самому часто приходило на ум, что для прочного введения нового порядка вещей необходимо истребление всей царствующей фамилии. Я полагал, что убиение одного императора не только не произведет никакой пользы, но, напротив, может быть пагубно для самой цели общества, что оно разделит умы, составит партии, взволнует приверженцев августейшей фамилии и что все это совокупно — неминуемо породит междоусобие и все ужасы народной революции. С истреблением же всей императорской фамилии, я думал, что поневоле все партии должны будут соединиться. Словом, если нужна казнь для блага России, то я один ее заслуживаю».

Он еще раз перечитал написанное. Он был доволен. Все было абсолютно правильно, ни убавить ни прибавить. Он постучал в дверь и отдал солдату пачку своих ответов. Было необычайно легко и празднично на душе. Он чувствовал себя человеком, завершившим наконец тяжелейший многолетний труд. Теперь можно будет хорошенько отдохнуть…

НИКОЛАЙ ПАВЛОВИЧ РОМАНОВ, АПРЕЛЯ 20, 1826 ГОДА, ЦАРСКОЕ СЕЛО

Большой Екатерининский дворец был создан нарочно для солнечной погоды. Лишь когда небо было голубое, а солнце яркое, и можно было по достоинству оценить сию красоту — бьющий в глаза контраст ультрамаринового фасада, белых колонн и золоченой лепнины. Деревья еще стояли почти голые, мокрые, блестящие на солнце, и чистые дорожки, усыпанные битым кирпичом, тоже были яркие, темно–красные от влаги. Николай Павлович и Мишель в парадных мундирах и треуголках прогуливались по дорожкам царскосельского парка. Впереди без поводка бежал черный пудель Гусар.

— Нигде в Европе нет ничего подобного, — горячо спорил Мишель, — ниже в Версале… Разве что в Вене… Но нет! Ты посмотри, какая красота, Ника!

— Красиво, — вертя в руке стек, буркнул Николай Павлович, который с утра был не в духе, — но именно что как в Европе. Бабка наша, — он не удержал неодобрительную гримасу, — всеми силами Европу у нас насаждала. Вот глянь–ка на этот дворец! — он развернул Мишеля за плечо, лицом к сине–бело–золотому фасаду, — красиво! Как у нас хотят красоты, так сразу Растрелли. А где же наше? У нас — ея стараниями — есть лучшая европейская архитектура, а нашей, русской — никакой? Ты согласен?

— Так покажи мне русскую архитектуру, что она? — не унимался Мишель, — что есть русская архитектура? Кремль? Изба? Троицкий монастырь? Накрашено, налеплено, оконцы маленькие… А здесь — величие, стройность!

— У италиянцев тоже когда–то не было национальной архитектуры… Гусар, Гусар, фить! Ко мне!.. Да и простые греки не жили в Парфенонах… Для национальной архитектуры потребен художник, который, изучивши лучшие образцы, каков Растрелли, создаст на основе природы и вкусов отечественных — свое.

Мишель, щурясь на солнце, смотрел на фасад, да вдруг рассмеялся.

— А ты обрати внимание, мы просто привыкли и не видим — как смешно на фоне классицизма сего здания смотрится дворцовая часовня!

Николай Павлович улыбнулся.

Ослепительно горящие золотом купола и кресты православной церкви, никак не вписываясь в идеальный ансамбль дворца, торчали прямо из крыши, как драгоценный сказочный куст. При всей несуразности зрелище было великолепное.

— Вот тебе и ответ, mon cher, — торжествующе продолжал Мишель. — Что такое Россия? Гремучая смесь Европы с Азией! Вот оно. Прямо здесь, у нас, в Царском Селе, на крыше. Се Европа, а се Азия. Любуйся!

— Любуюсь, — со вздохом сказал Николай Павлович, — пойдем, Мишель, на ходу лучше думается.

Они подошли к большому пруду, где их встретили грязные и облезлые после зимы лебеди, выбравшиеся из птичьего домика. Мишель бросил в их сторону камешек, вызвав громкий восторг собаки, и они свернули в сумрачную еловую аллею. Здесь было сыро и прохладно, только редкие полосы солнца так и впечатывались во влажный песок.

— Ну и что ты думаешь об этом письме Рылеева? — заговорил Николай Павлович. Он хотел задать этот вопрос ранее, еще во дворце, но почему–то не решался. Мишель посерьезнел и надвинул шляпу на лоб.

— А что я думаю, Ника? Комиссия расценила сие как смертный приговор, а я сам, — Мишель развел руками, — даже и мой либерализм имеет пределы, mon cher!

— У меня есть ощущение, что он это делает нарочно, — пробормотал Николай Павлович, — он меня дразнит!

— Или раскаялся, — примирительно предложил Мишель.

Николай Павлович в раздражении щелкнул себя стеком по сапогу. Пес принял это за команду и послушно бросился к ноге. — Когда каются… молодец, рядом! …не становятся в позу. Все его письмо есть поза. Ты согласен?

— Хороша поза, — недоуменно поморщился Мишель, — он со смертью играет. К чему это?

— А вот к чему! — Николай Павлович резко остановился. — Он не играет со смертью — он добивается смерти. И тогда он будет мученик, а я — изверг. Он проиграл — и мстит!

— Господь с тобою, Ника, нормальные люди так не делают, — не слишком уверенно возразил Мишель. — Ну–ка погоди, тут нет никого… Ты не хочешь? Ну я сейчас!

Он оглянулся и отошел к кустам.

— Я тебя слушаю, Ника!

Николай Павлович тоже оглянулся. И точно — никого не было, только в конце аллеи маячил неподвижный как статуя караульный.

— А что комиссия, — спросил он широкую спину Мишеля.

— Комиссия… настроена кровожадно… особенно старик Татищев… коего матушка изрядно уже успела обработать… всех желает четвертовать, да и все…

— Жаль, что комиссия прежде меня все почитала, — недовольно отметил Николай Павлович, — надобно было прямо ко мне…

— Да писал–то он на комиссию, — Мишель оправил мундир и вернулся на дорожку. — Татищев мне так и сказал: я, Ваше императорское высочество, креатура Марии Федоровны… ея желаниями и руковожусь!

— А ты что сказал, — морща губы, поинтересовался Николай Павлович. По хитрому лицу Мишеля он предчувствовал шутку.

— А я и сказал… Видите ли, граф… я тоже креатура Марии Федоровны, однако своим умом существую!

— Смешно, — без улыбки констатировал Николай Павлович, — идем, креатура. А матушка, значит, жаждет крови? Гусар! Ко мне!

— Как капитолийская волчица… Кроме шуток, Ника, что ты можешь на все это возразить? Оставить без наказания сей злодейский умысел? Тогда что мы будем делать в следующий раз? Как сказал бы твой любимый Сперанский — се есть прецедент!

— Сперанского я не люблю, к твоему сведению. Я его уважаю — это разные вещи. А что касается прецедента — был лишь преступный умысел…

— Хорош умысел, — взвился Мишель, — на нас напали — и весьма ощутительно! Даром мы весь день, как зайцы, прыгали под пулями! Я до сих пор не понимаю, как нас с тобой тогда не пристрелили…

— Так что ты предлагаешь? — кричал Николай Павлович. — Всех казнить? Превосходно! Четвертуйте, колесуйте, рубите головы — только давайте вы с матушкой будете сами этим заниматься! Вы ведь только болтать горазды с Татищевым, а отвечать буду я, не так ли?

— Да ты меня неправильно понял… ты же сам говорил, что все будет решать суд, а мы только…

— Сколько угодно — суд, ты, матушка, старая каналья Татищев — и решайте! А я умываю руки! Гусар! Домой!

По дороге во дворец Николай Павлович несколько успокоился и попросил прощения у Мишеля, однако на душе у него было положительно нехорошо. Его мучили дурные предчувствия.

Мишель улыбался, но и у него на душе кошки скребли. Он успокоился, только водворившись в своем любимом кресле у камелька и закурив сигару. «Это плохо, что он не курит, — подумал Мишель, — ничто так не помогает от нерв!» Однако сигары ему показалось недостаточно, и он велел принести выпить. Это действительно помогло. После первой же рюмки лафиту хорошее расположение духа вернулось и уже не покидало его до самого вечера…

МИХАИЛ МИХАЙЛОВИЧ СПЕРАНСКИЙ, АПРЕЛЯ 30, 1826 ГОДА

Сперанский переживал вторую молодость. У него снова появилось великое дело. Только ежели когда–то, в начале царствования Александра Благодетеля, он имел дело с ленивым и мечтательным существом, которого ему приходилось верноподданнейше подгонять, то теперь новый принципал все время подгонял его. Этот царь был человек энергический, жадный до деталей, охочий во все вникнуть — и ему–то и хотелось в полной мере показать, на что ты способен. Снова, как и 20 лет назад, не делая себе скидок на возраст, работал он круглые сутки, и ежели по некоему капризу природы в сутках стало бы более часов, Сперанский бы сие только приветствовал.

Рабочий день его начинался в пять утра, при свечах. Он вставал, пил кофий в кабинете, туда же подавали ему и гренки — и работал. В девять принимал просителей и читал мемории. В двенадцать, по английской системе, ел он ленч (на ленч или к чаю раза два в неделю заезжала к нему взрослая дочь), после ленча спал у себя в кабинете на диване один час. Затем работал до пяти. Пил чай. Далее ехал во дворец. Ежели требован был государем, работал с государем. После приема ехал домой. Обедал в восемь — дома или в семь — во дворце. До двенадцати перечитывал и правил сделанное за день. За сим спал.

Подчиненные его ненавидели за точность во всем. «Это не человек, это машина заведенная, без сердца», — говорили они. Даже Николай Павлович, который ценил таких людей безмерно, тоже считал, что Сперанский не способен любить. Но он как раз таки умел любить в большей степени, нежели многие другие люди. Любил он в молодости жену свою, англичанку Элизабет Стивенсон, самозабвенно, страстно, до безумия — был счастлив с ней два года и чуть не лишился рассудка, когда, оставив его с младенцем, померла она чахоткою. Никогда он более не женился и с другими женщинами близок не был. Всю свою нерастраченную любовь перенес он на дочь, тоже Елисавету. Дочь любила и понимала его, как никто, и одна только потаенная ревность к ее мужу и отравляла теперь его жизнь. Все остальное для него была работа, и работу Сперанский тоже любил — истово, как языческий жрец любит своего мстительного и жестокого бога.

— Дай мне законы, — не попросил, потребовал у него Николай Павлович, и Сперанский решил положить остаток своей жизни на сию благородную цель. Он был глубоко, фанатически религиозен и верил в божественное Провидение, но при этом, вместо того чтобы пассивно ожидать от него преобразований, стремился к ним сам, неустанно наводя порядок в своей вселенной. Вселенная взывала к нему из первобытного хаоса, и он греховно чувствовал себя единственным ея творцом и садовником. Титанический труд его не был совсем неблагодарен. Когда ему удавалось округлить очередное дело или меморию, найти точную формулировку для закона или особенно удачно обработать сложную статью — тогда бывал он искренне счастлив.

Каждое утро просыпался он с радостью и спешил к своим бумагам. Бумаги ждали его, разложенные аккуратнейшими стопками в нумерованных папках. Неряшливость и неупорядоченность бесила его во всем, и его небольшое холостяцкое хозяйство работало аккуратно, как хронометр. Он ценил своего английского камердинера за то, что тот умел шелковые чулки его и ночные сорочки раскладывать в комодах по цветам и по дням недели. Сие был порядок, и в таком порядке, по мнению его, и могло только существовать мыслящее существо.

Точно такой порядок хотел он завести и в России, описав ее существование законами настолько точными и справедливыми, чтобы каждый человек сделался необходимым винтиком в великолепно отлаженном механизме государства. Будет порядок, будет процветание всеобщее. К воплощению своих идей он был близок при Александре. Но тогда он был молод, взялся за дело рьяно, во многом преуспел — что и сгубило его. Его растущего влияния про дворе побоялись, да и убрали его в ссылку, сперва в деревню, затем в Пензу, а там и в Сибирь, пускай ссылка и была прикрыта губернаторским чином. Но до Пензы, в 11‑м году, он был близок как к разрешению крестьянского вопроса, так и к осторожному намеку на парламентское правление. Бюджет тогда же он привел в профицит, государственный долг изничтожил, удешевление ассигнаций остановил. И что? Ссылка, а затем и война свели на нет все его завоевания. Казна снова была пуста, ассигнации падали, долги зияющие и порядка никакого. Сперанский хорошо понимал, что дело о «друзьях четырнадцатого числа» было свалено на него в качестве испытания. Новый государь проверял его лояльность накануне главного, самого масштабного прожекта, который предстоял ему после рассмотрения сего важного, но все–таки частного дела. Ежели все будет удовлетворительно с делом о мятеже, ему поручено будет составление всего законодательного кодекса Российской империи — а се, возможно, станет его наследием, венцом всей его жизни. Заниматься кодификацией он хотел безумно, а что касается теперешнего дела, никак нельзя было допустить в нем и тени необъективности. Государь подумает, что он пристрастен — и отстранит от полезной деятельности. Таким образом, Михайло Михайлович опять ходил по лезвию ножа — как тогда, в 11‑м году, когда убрали его руками Карамзина, обвинявшего его в опасном для России западничестве. Западником Сперанский не был. Либерализм, выветрившийся вместе с молодостью, никогда не доходил у него до республиканских устремлений. Россия, в его представлении, всегда была монархией, причем монархией естественной и богоугодной. Евангельская антиномия — Кесарь — Бог — на Россию не распространялась. Когда на престоле не кесарь, не царь Ирод, а помазанник Божий, между Богом и властью нет противоречий — Бог и есть власть.

Когда он встречал имя свое в показаниях мятежников как кандидата на участие в управлении страною в случае их победы, ему это лестно было. Помнят. Уважают. Но каждая такая строчка говорила ему, сколь шатко его положение и сколь пристально за ним следят сотни подозрительных глаз. Один неверный шаг — и вот она, пропасть!

Его опасения сегодня за чаем подтвердила дочь, у которой были большие связи при дворе. Елисавета была фрейлиной до замужества.

— Ходят слухи, что князь Трубецкой на вас показывал, папа, — сказала она, лишь только усевшись за чайный столик и снимая перчатки, — мне об этом стало известно уже из второго источника!

Елисавете было 26 лет. Ее трудно было назвать красавицей, она была очень похожа на отца длинным белым лицом и выдающейся вперед челюстью, но Михайло Михайлович видел в ней покойную Элизабет и считал, что она прекрасна собою.

— Спасибо, мой друг, спасибо, — он, нежно заглядывая ей в глаза, принял чашку, — никто толком не знает, как сделать мне чай, только ты, мой ангел… Так что же мог показать на меня Трубецкой?

— Он якобы предлагал вам пост в правительстве, а вы якобы сказали: «Сначала победите, затем предлагайте»… Я сказала мужу, что сие совершенно не в вашем стиле, папа! It’s not in your line at all!

Сперанский тяжело вздохнул. Разговор у него с Трубецким конечно же был, но никогда в жизни он не стал бы выражаться столь откровенно. Ну что ж, Трубецкой выкручивается, как может. Своя рубашка ближе к телу!

— Выдумки, выдумки, милая Лиза, под меня всегда копали и всегда будут копать… а впрочем, я с нежностью вспоминаю то время, когда мы жили с тобой в деревне, в Великополье, и когда занимался я лишь Господом Богом и тобою… как я был счастлив! Что ж, у изгнания есть своя прелесть!

Лиза улыбнулась. Ей было 12 лет, когда их выслали в деревню. Отец, отстраненный от государственных дел, мучил ее математикой и латынью до такой степени, что она до сих пор с содроганием вспоминала о сих предметах. Впрочем, геометрию выучила она порядочно и «Записки о Галльской войне» помнила до сих пор — стало быть, была польза.

— Об изгнании вам нечего беспокоиться, папа, молодой государь к вам благоволит, но вы должны быть предельно осторожны! — Лиза поставила чашку на стол и пристально смотрела на отца своими чуть выпуклыми серо–голубыми глазами, — особенно внимательны должны вы быть относительно людей, с коими вы были дружны… или — и она сделала характерное с детства, точь–в–точь, как у него, движение ртом, — или тех, в дружбе с которыми вас могут подозревать!

— Ты верно, имеешь в виду…

— Я имею в виду бывшего секретаря вашего Батенькова…

Лиза всегда выражалась определенно. Это он воспитывал в ней сыздетства — не юлить, не жеманничать. «Да» значит «да», «нет» значит «нет». Развивал ум, а не воспитывал барышню. В Лизе и не было барышни. Когда–то сетовала она ему на то, что не родилась мальчиком. «Да я тебя, моя Лисавета, на десять мальчиков бы не променял!» — сказал тогда он. Нрав у ней был определенно мужской.

— Батеньков… — вздохнул он, — как жаль, что он связался с ними. Какой дельный молодой человек! Как полезен был бы для отечества…

— Очень жаль его, но от вас ждут, что вы будете делать ему поблажки. Мой совет: больше жесткости. В конце концов, он не малый ребенок и знал, на что шел. То же касается и Трубецкого, который не задумался бросить тень на вас… Впрочем, это только мое мнение, папа!

— К твоему мнению я всегда особенно прислушиваюсь, милая моя Лиза, — растроганно сказал Сперанский, — ты единственный человек в целом свете, который желает мне добра. А в отношении преступников важнее проявлять не жесткость или мягкость, а справедливость, чему в меру слабых моих сил способствовать пытаюсь. Закон должен быть справедлив, а государь милостив, се есть его парафия, а не закона. — Лиза допила чай и встала, оправляя платье. — Куда ты так скоро?

— Мне еще домой переодеваться. Мы едем в оперу. Ежели вы раньше освободитесь, можете успеть ко второму отделению. Приходите прямиком к нам в ложу. Дают «Вольного стрелка».

— Попробую, попробую, мой друг! — с печальной улыбкой сказал Сперанский, вставая и целуя ее в лоб. Этой улыбкой он давал понять, что в оперу не попадет, потому что занят сверх всякой меры, но за приглашение благодарен. На самом деле он постарался бы не прийти, даже и не будучи занятым, дабы избежать скучной и натянутой беседы с зятем, которая была, в его представлении, самой пустой и неприятной потерей времени. Ну что ж, Лиза с ним, кажется, довольна, покойна, и хорошо, и прекрасно… Хотя он недостоин ее мизинца. Впрочем, как говорится, на все воля Божья.

НАТАЛЬЯ МИХАЙЛОВНА РЫЛЕЕВА, ИЮНЯ 9, 1826 ГОДА

Свидания ждала она так давно, и обещали его так долго, что теперь, когда разрешение было получено, Наталья Михайловна не знала, что делать. Государь был в Царском Селе, и город, как всегда в отсутствие двора, вокруг которого вертелась вся жизнь, впал в спячку. Никаких решений не ожидалось, и Наташа с изумлением получила пакет, прибывший поутру с пыльным фельдъегерем. Письмо было от дежурного генерала Потапова, следственно, пришло из Царского. Наташа перечитала письмо несколько раз и пришла в полную растерянность. К счастью, приехала к ней Прасковья Васильевна и несколько успокоила.

Потапов писал: «Имею честь уведомить Вас, милостивая государыня, что государь Император, снисходя на прошение Ваше, дозволяет Вам иметь свидание с супругом Вашим. Посему и остается вам адресоваться к коменданту Петропавловской крепости господину генерал–адъютанту Сукину, который о таковом высочайшем дозволении уведомлен».

Наташа решила, что надо брать письмо и ехать с Настей сей же час, но Прасковья Васильевна надумала сперва послать своего племянника в крепость. Это оказалось правильно — комендант назначил срок лишь через три дня. Напрасно бы проездила, да и ребенка бы растревожила. Настиньку решила она брать с собой, несмотря на недавнюю ее болезнь и на то, что до сих пор ей говорилось, что папенька по делам в Москве. Если ранее Наталью Михайловну сильно тревожило, что подумает ребенок о положении отца, когда увидит его в тюрьме, то сейчас почему–то она была твердо уверена, что это все равно. Кондратий Федорович должен увидеть дочь во что бы то ни стало, особенно учитывая, как тяжело было это свидание получить и ввиду полной неизвестности, когда дано будет следующее. Наташа к тому же была сильно огорчена и тем, что остальным заключенным очевидно ставились меньшие препоны. Трубецкой еще в марте видал и сестру, и жену свою, да и многие другие уже успели повидать близких. Кондратий Федорович в письмах успокаивал ее надеждою на милость царскую, но милость эта покамест ни в чем не проявлялась. И вдруг — как гром среди ясного неба — свидание.

Хозяйственные дела все сплошь были непонятные. Продажа имения не двигалась ничуть — покупщиков все не было, а те, какие были, совсем уже копейки предлагали. Наташе удалось лишь вернуть акции в компанию, которая простила за это долг и обещала оставить за ними квартиру до конца года. Шубу енотовую они забрали за семьсот рублей асе, да из царской присылки сущая ерунда оставалась. Из имения ожидалось за зерно и за сено лишь к осени, так что, почитай, жить было нечем.

Наташа рассчитала наемных слуг — кучера, повара и няньку. На хозяйстве остались теперь только крепостные люди — Лукерья с Матреной и Федор, которые втроем управлялись со стряпнею, коровой да лошадьми. Лошадей она думала продать ближе к осени, когда дадут лучшую цену. Так что когда собрались они наконец в крепость, кучером поехал Федор.

Сначала их продержали более двух часов в комендантском доме, где жена коменданта осмотрела зачем–то на Настиньке платье и шапочку. Настинька надулась, но плакать боялась. Затем повели их на улицу. Наталью Михайловну это удивило, потому как она слыхала, что свидания дают прямо в доме, при коменданте. Вместо этого целый отряд караульных со штыками (что еще более напугало бедную Настю) повел их в обнесенный решеткой садик, где простояли они в ожидании еще с полчаса. Настя начала скулить и громким шепотом просилась по–маленькому. За оградой, где оставили они коляску, был виден Федор, сидевший на козлах. Наташа как раз смотрела в его сторону и увидела, как он быстро стащил с себя шапку и начал креститься. Она обернулась. Со стороны равелина вели к ней Кондратия Федоровича, тоже окруженного солдатами; она с болезненным криком, выпустив руку Настиньки, рванулась к нему, но не тут–то было. Солдаты, примкнув штыки, построились вокруг него в два ряда и подойти не пускали. Подскочивший плац–майор выкрикивал команды, растерявшаяся Наташа не понимала, что происходит, вглядываясь с расстояния нескольких шагов в страшно бледное лицо Кондратия. Он был очень худ, и кажется, стал меньше ростом, руки и ноги были закованы длинными цепями, которые страшно гремели при каждом его движении. Черная густая борода старила его. Наташа почти не слышала, что он говорил, но потом поняла, что он просит обнять дочь. Плац–майор разрешил. Солдаты молча и сосредоточенно, на поднятых руках, передавали друг другу затихшую Настю, пока Кондратий, гремя цепями, ее не принял.

— Папаша, у вас волосики отросли, — громко сказала Настинька — как ни странно, она узнала его и не боялась, несмотря на бороду. Он, кривя рот, говорил ей что–то. Наташа не слышала — сердце стучало у нее в ушах.

— Натанинька, ангел мой, — громко сказал он, прижимая к себе ребенка, — молись Богу, слышишь мой друг? За всех молись!

— Да, да, Коня, я слышу!

— У меня все хорошо, я здоров… Настя, душа моя, слушайся маменьку…

Наташа не слыхала, что говорила ему Настинька, как и не слыхала она половины того, что он говорил. Она плакала, ей было стыдно плакать при майоре и солдатах, ей видно было, что им тоже почему–то стыдно, но она не могла удержаться. Она приготовила утром столько вопросов для Кондратия: о делах домашних, приготовилась сказать, что разделит участь его, какой бы она ни была, поедет за ним куда угодно, сказать, что прошение уже подано, хотела передать ему приветы и поклоны от знакомых и родственников, но ничего не смогла сделать. Она просто смотрела на его лицо и руки, на его белую, похоронную рубаху, на цепи и продолжала молча плакать, схватившись за узел шляпных лент под подбородком

— Ваше высокоблагородие… — это обращались к ней, — извольте прощаться, свидание закончено.

Господи, да как же так!

— Коня… пиши мне, Коня, Бог милостив… Коня!

Она не слышала, что он ответил, и не поняла толком, как ей вернули Настю в съехавшей на ухо шапочке. Кондратия уже вели прочь.

— Ваше высокоблагородие! Мадам! — плац–майор взял ее под руку и повел. Она вполне очнулась лишь возле кареты, услышав голос Федора. Федор, сидя на козлах с шапкой в руках, причитал точно так, как в деревнях принято причитать по покойнику. Это было дико и неприлично, но сейчас Наташа ничуть не удивилась.

— Ох, барин вы наш, Кондратий Федорови–ич! Да на кого ж вы нас сирот покинули-и! Да сокол–то ты наш ясный! Ох, семеюшка ты наша, семеюшка! Да что ж нам теперь делати… Ох же, горе–то какое! — качаясь взад–вперед, вполголоса тянул Федор.

— Феденька… будет… поехали, голубчик, поехали, — умоляла Наташа…

— Маменька, а что это он? — громким шепотом недоумевала Настинька, — он болеет?

— Ох, барыня–голубушка, одни мы остались с вами, одни на свете… Ох, как же жить–та, что делать–та?

Наташа совершенно не знала, как жить и что делать.

АЛЕКСАНДР ДМИТРИЕВИЧ БОРОВКОВ, ИЮНЯ 14, 1826 ГОДА

Последняя неделя была тяжелая. Сверху постоянно подгоняли — во дворце совершенно определенно дали понять, что следствие, плавно перешедшее в суд, задерживает коронацию, да и рождение государя на носу — пора бы уже и подбить–то дело. Будучи с конца декабря правителем дел Его императорского величества высочайше утвержденной следственной комисии, Боровков наблюдал весь процесс от альфы до омеги.

Сначала — кипы подробнейших записей, сотни имен, самые первые, еще во дворце с пылу с жару допросы. Потом волна арестов. Потом — волна эта рождает новую, втрое большую волну, Петербург гудит, как улей, мест в тюрьмах не хватает, Петропавловка трещит по швам. Потом — спад. Тюрьмы стали освобождаться. По подсчетам Боровкова, около 290 человек за последние два месяца было выпущено по недостатку на них улик. О невиновности некоторых велено было в газетах припечатать. Осталось примерно 170, но человек 50, самых сторонних, было решено наказывать во внесудебном порядке. Чином подвинули, из гвардии в армию перевели. Осталось 120. Их–то судьба и была сейчас в рассмотрении.

Всего 120! Да хорошо бы только они, а то как обычно бывает в судебных делах подобного масштаба, еще и мелкая шушера нацеплялась. То подает прошение фейерверкер Белорусов, участвовавший в арестовании Бестужева–первого. Дескать, вместо него за поимку государственного преступника кого–то другого наградили. То же самое — матросы Дорофеев, Федоров и Куроптев, каждый из которых клялся, что именно он убийственную руку коллежского асессора Кюхельбекера отвел, посредством чего жизнь Великого князя Михаила от опасности избавил. После мильона допросов было ясно, что пистолет так ни разу и не стрелял. Кюхельбекер на очной ставке не узнал ни одного матроса, но кончилось тем, что их все равно наградили. Это было хорошо: Боровков был человек порядочный и считал своей прямой обязанностью ошибаться в сторону добра. Пусть лучше лишнего наградят, нежели невинного накажут. Плохо было то, что все эти Дорофеевы да Куроптевы отнимали у комиссии, а следственно у него, несчитанные пуды драгоценного времени.

Первого июня дело было передано в суд. Высочайшим указом комиссия была распущена, и все бумаги поступили на рассмотрение господ судей. Однако новой канцелярии не было создано, это значит, пожалуйте-с, господин Боровков, готовить бумаги для шестидесяти восьми судей, кои в судебном делопроизводстве смыслят не более малых ребят! Судьями назначили сенаторов, членов Государственного совета, троих батюшек из Синода, и еще человек 13 вписано государем — из соображений только ему известных. Суд заседал в той же Петропавловской крепости, сбираясь в зале комендантского дома, где ранее шли допросы, с первым ударом полуденной пушки. По рекомендации Сперанского, из состава суда сразу была выделена разрядная комиссия, и первая сортировка началась.

Сам Боровков еще в марте, когда Нева вскрылась и несколько дней в море шел серый ладожский лед, начал, ночуя у коменданта в отсутствие сообщения города с крепостью, потихоньку разбрасывать дела по степени тяжести. Он учитывал подготовку к бунту, приход–неприход на площадь в роковой день возмущения, поведение на площади (активно–злодейское или умеренное), а также поведение на допросах — со степенью признания и раскаянья.

Легче было с выступлением на юге Черниговского полка — те, по крайней мере, поднялись с оружием в руках, и те, кто был взят, взяты с оружием же. А как быть с Пестелем, который и на площади не был, и в выступлении полка не участвовал? Там были одни лишь намерения, но их хватало и на две смертных казни. К тому же — но это были уже личные чувства Боровкова — Пестель настолько гнусно вел себя на следствии, что, если бы руководиться лишь его показаниями, надо было бы человек 500 взять и расстрелять на месте. У него все были замешаны, все были виновны — не потому ли, что надеялся он на то, что казнить 500 человек — дело несбыточное, и так хотел их спасти? Подобная линия поведения, пусть даже и направленная на благородную цель, Боровкову претила.

Разрядная комиссия, имея уже расписанную Сперанским сетку, взялась за работу довольно бодро. Лишь с преступниками особо сериозными дело застопорилось. Первым в самую опасную категорию — вне разрядов — попал Пестель. Здесь Боровков отметил, что чувствования его с судом совпали, но вот то, что они сбросили туда же Рылеева, расстроило его. Рылеев был ему симпатичен (он знал его ранее за отличного стихотворца), но защищать его было трудно. Рылеев чуть созданную линию защиты своей самолично разрушал. Взять хотя бы это признание в помысле на цареубийство… Хотелось защищать и тех, кто прилично вел себя на допросах — и достоинства своего не ронял, и товарищей не топил. Таковые люди, впрочем, тоже много способствовали своему же несчастию. В этой категории у Боровкова числились ротмистр Лунин, капитан Бестужев–первый и коллежский асессор Пущин. Боровков искренне желал им помочь, но они, как, впрочем, и Рылеев, старательно работали против себя. Только Рылеев сочинял самоубийственные эпистолы в камере, а эти трое словно бы получали особое удовольствие, всячески настраивая против себя комитет изустными показаниями.

В самом несчастном положении был князь Трубецкой, который во всем раскаялся, товарищей выдал и на допросах был кроток, но здесь сыграло роль то, что он в самый что ни на есть роковой день на площадь не явился. Товарищи его недовольство свое выразили в таких выражениях, что по совокупности показаний князь тоже попал в опасную кипу «вне разрядов».

Кипа эта недавно попалась на глаза Великому князю Михаилу, который в работе суда не участвовал, но мог прийти откуда ни возьмись на любое заседание и начать хозяйничать, как будто бы в этом его назначение и состоит. Он, не говоря ни слова, дело Трубецкого достал (оно значилось по важности «нумер один», и там бумаги было поболее, чем у других) и самолично в первый разряд переложил. Затем он порылся в первом разряде, достал из него дело Кюхельбекера (немец угодил туда благодаря своему нестреляющему пистолету) и небрежно бросил в разряд второй. Спорить с Михаилом Павловичем было бесполезно, но его поступок нарушал всю юридическую логику: во втором разряде людей, выступавших против кого–либо с оружием в руках, уже не было. Тот же капитан Бестужев, для сравнения, был на площади без пистолета, хоть и при шпаге. Шпага, требуемая формою, за орудие злодейства не считалась — на этом после целого дня прений и порешили.

Роспись преступников по разрядам, предложенная Сперанским, всех устраивала в целом и никого в частности. Сам Боровков понимал, несмотря на сугубое уважение к сему гениальному деятелю, что ничто человеческое ему не чуждо. Из росписи Сперанского ясно виднелись его личные симпатии и антипатии. Например, секретарь его бывший Батеньков оказался в сей табели о рангах неоправданно высоко — за один ли манифест им под руководством Трубецкого составленный? Впрочем, Батенькова общими усилиями удалось несколько спустить по разрядам. Вне разрядов осталось шестеро — вместе с вновь переложенным в страшную стопу Трубецким.

Туда внес его прокурор, князь Лобанов, который вместе с председателем Лопухиным представлял в суде линию «патриотов», выступавших за самые строгие меры. Говорили, что за ними стоит непосредственно императрица–мать, но в такие политические подробности Боровков не вникал. Другую линию избрали себе «филантропы» во главе с членом Государственного совета адмиралом Мордвиновым. Мордвинова одно время сильно подозревали в сочувствии мятежникам, но он был стар, сед и ничего не боялся. Мордвинов вообще выступал противу смертной казни, как средства сугубо варварского и в современном государстве бесполезного.

— В Англии людей по–прежнему вешают за кражу пятипенсовой булочки, господа, — хриплым голосом сказал он на одном из заседаний, — во Франции за это же ссылают на галеры. Булочки продолжают красть так же само, и средством от покражи не крайняя суровость закона должна быть, а таковое устройство общественное, дабы люди не голодали — это еще у Адама Смита написано. Тогда и булочки без виселиц целы будут, милостивые государи мои…

«Патриоты» скопом накинулись на Мордвинова, крича о том, что нынче речь не о булочках, а о злодействе, равного которому уж 50 лет в России не было, затем, как всегда неожиданно, появился Михаил Павлович, вновь достал дело Трубецкого из стопки «вне разрядов», демонстративно швырнул его в «первый», а потом, взяв за галстух князя Лобанова, удалился с ним из залы заседаний.

Боровков был доволен. Ему не нравился Трубецкой, но нравился Михаил Павлович.

Самым сложным пунктом, как Боровков и подозревал, являлось вынесение преступникам потребных по разряду наказаний. Формально до сих пор действовало Соборное уложение 1649 года, согласно которому всех 120 человек надобно было смерти предать. Не помогал здесь и позднее введенный петровский Воинский устав, тою же суровостию отличавшийся. Сперанский намекал на то, что грядущая кодификация сии устарелые законы устранит, но ее еще не было, а посему надобно опираться на прецеденты. Впрочем, дела Гурьева и Мировича, равно как и дело Пугачева, настолько глубоко уходили в прошедший век, что оставалось лишь одно соображение — вынести приговоры как бог на душу положит, а затем ожидать, что государь их высочайше смягчит. Каковы пожелания государя, никто не знал толком — он всемилостивейше даровал суду полную свободу мнений. Весь июнь судьи жонглировали мнениями. Боровков подготовил по числу их бюллетени для голосования, отпечатанные в типографии Сената. В них писали все, на что были горазды. Чаще всего в бумагах встречалось сокращение «чтв». Четвертовать. По примеру казни Пугачева предлагалось в ходе ее отдельно наткновение головы на кол. Люди более молодые и современные писали скромно: «чтв» без подробностей, то есть, четвертуя, голову на кол отнюдь не сажать. Более скромные писали: «казнить смертию». Батюшки из Синода писали еще витиеватее: «согласуемся, что преступники достойны жесточайшей казни, а следовательно, какая будет сентенция, от оной не отрицаемся, но поелику мы духовного чина, то к подписанию сентенции приступить не можем».

В ходе голосования филантропы требовали смягчить и решения государя отнюдь не дожидаться. Патриоты требовали крови, как древние римляне в цирке. Мордвинов, на другом конце сего юридического спектра, предлагал удалять от столиц.

Сам Сперанский, бывший душою и центром процесса, аккуратно держался посередке.

По рекомендации того же Сперанского, всем участникам дела составлялся реестр, куда вписывались слева вины их, а справа обстоятельства, вины эти смягчающие. Светлыми июньскими ночами Боровков, который опять ночевал в крепости уже не по отсутствию сообщения, а по наплыву бумажной работы, упорно насиловал свою фантазию, придумывая оправдания для вписания в голосовательные листки. Молодость, раскаяние, малый чин, количество детей — все шло в ход. Днями работа его ночная шла насмарку.

«Вообрази меня Пенелопою наоборот, ночами ткань свою ткущую, а днями вынужденную смотреть, как работу ее распускают другие», — жаловался он жене. Мадам Боровкова, располневшая красавица из купчих, только и молила Бога за дальнейшее продолжение процесса. Пока законный супруг ее не ночевал дома, свела она знакомство весьма близкое с щеголеватым мещанином по соседству, стало быть, наличие Боровкова в родных пенатах сильно ограничивало ее личную свободу. Боровков, находящийся в счастливом неведении по поводу сего неустройства в хозяйстве, трудился что было сил, дабы скорее воссоединиться с супругой, по которой ощутительно скучал.

В ходе прений дела доставались, дополнялись, меняли свои места в категориях, и правитель дел Боровков, замученный бессонными ночами, уже не совсем ясно понимал, для чего он тут поставлен и к чему стремится. Ему хотелось, чтобы все уже закончилось и можно было ходить в присутствие, как все люди, с девяти до четырех пополудни, не думая о том, что за каждым бумажным делом стоит человек, которого надо пытаться спасти, выясняя, сколько у него душ детей и каких он лет был принят в проклятое Общество.

Был за Боровковым и грешок: ночами он повытаскал из показаний стишки Пушкина, до которых был большой охотник, и тайком списал. Там не всегда было понятно, что Пушкина, а что не Пушкина, но Боровков сам решал, что похоже на любимого его поэта, а что непохоже. За распространение материалов дела грозило суровое наказание, но он продолжал переписывать с замиранием сердца, прячась от стряпчих, охранников и истопников. Некоторые стишки были похабные — их он прятал особенно бережно, но почти все они были самые что ни на есть политические. И ведь нельзя сказать, что Боровков политические убеждения подсудимых разделял. Отнюдь! Он и думал–то о них с ужасом. Но стихи были так хороши, что их хотелось повторять бесконечно:

О юный праведник, избранник роковой,

О Занд, твой век угас на плахе;

Но добродетели святой

Остался глас в казненном прахе.

«Но добродетели святой остался глас в казненном прахе», — бормотал Боровков, поздно ночью спеша к себе домой через мост. Было светло, как посреди пасмурного дня, на небесах, как будто написанные акварелью, розовели нежные росчерки кучевых облаков.

«Остался глас в казненном прахе», — произнес он вслух, испытывая живейшее наслаждение. Стишки были мало того что хорошие — запрещенные были стишки…

СУД, 30 ИЮНЯ 1826 ГОДА

Полуденный удар крепостной пушки. Заседание открыто.

Присутствовали: 16 членов Государственного совета, три члена Синода, 13 особо назначенных чиновников, 35 сенаторов.

На утреннем заседании обсуждены «вне разрядов». Первый — Павел Пестель. Второй — Кондратий Рылеев. Третий — Сергей Муравьев — Апостол. Четвертый — Михаил Бестужев — Рюмин. Пятый — Петр Каховский.

Постановили: «К смертной казни. Четвертованием» — 5 человек.

По бюллетеням голосования: четвертование без пояснений: 44 голоса. Четвертование, как Пугачева (четвертовать, голову взоткнуть на кол, части тела разнести по четырем частям города, положить на колеса, а после на тех же местах сжечь) — 19 голосов. Постыдная смертная казнь — 2. Просто «смертная казнь» — 2. Против казни — адмирал Мордвинов.

Первый разряд: «К отсечению головы» — 31 человек.

По бюллетеням: смертная казнь — 39 голосов. Четвертование — 17 голосов. Отсечение головы — 7 голосов.

Против казни — адмирал Мордвинов.

Второй разряд — 19 человек.

Постановили: вечная каторга.

По бюллетеням: смертная казнь — 22 голоса, политическая смерть с вечной каторгой — 12, повешение — 11, политическая смерть — 6, казнить, но если монарху угодно, политическая смерть — 3, четвертовать — 2, вечная каторга — 2, политическая смерть и ссылка в Сибирь, согласно прецеденту Гурьева и Хрущева (1762 год) — 2.

Против казни — адмирал Мордвинов.

К работам на пятнадцать и меньше лет — 38 человек,

В ссылку или в солдаты — 27 человек.

НИКОЛАЙ ПАВЛОВИЧ РОМАНОВ, 1 ИЮЛЯ 1826 ГОДА

На столе у него со вчерашнего дня лежало подробное донесение из Турции: описание янычарского мятежа, имевшего место июня 15‑го. Янычары, подобно нашей гвардии, на протяжении веков свергавшие и ставившие султанов, поднялись против Махмуда Второго. Разгромив дворец великого везира, двадцать тысяч вооруженных янычар собрались в поле под Стамбулом, громогласно понося реформы и высказывая друг другу наболевшие обиды.

Султан Махмуд вызвал начальника артиллерии, топчу–баши («Надобно при случае так обозвать Мишеля», — решил Николай Павлович.). Ударили картечью пушечные батареи. Семь тысяч янычар полегли на месте, а остальные разбежались. Вот и нет более в Оттоманской Порте янычар…

Николай Павлович был взволнован. Ежели его самого так интересовал султан Махмуд и он искал узнать о нем все, что только возможно, похоже, и султан к нему присматривается. Каков! К тому же янычарский мятеж, оставивший султана с плохо обученной и недовольной армией и лишь с восемью тысячами верных ему гвардейцев–эшкенджи, делает его сейчас удобной мишенью. Но каков! Картечь!

…Сегодня было рождение императрицы. С утра молебен, затем прогулка по Петергофу. Императрица в восьмистекольной карете, за ней дети в открытых колясках с няньками и наставниками. За ними — матушка в закрытой карете. За ними — фрейлины в колясках и адъютанты верхом. И он сам на огромном сером жеребце и в каске с плюмажем, рыцарственно гарцующий перед жениной каретой под громовые возгласы: «Да здравствует государь император! Ур–ра! Государыне императрице — Ура! Матушке–императрице — Ура!»

Это им сегодня полагалось — колесить два душных полуденных часа на самом солнцепеке в толпе народа. Дети, включая годовалую Адини, улыбались, как куклы на витрине. Как бы они ни вели себя дома, на людях они каким–то образом всегда знали, чего от них ждут, за них не нужно было даже беспокоиться.

После прогулки поехали во дворец умываться. Дети, полумертвые от жары и усталости, попадали спать. Потом был большой выход и прием, затем опять молебен, а вечером бал. Между молебном и балом приняли делегацию купечества. Молодой императрице поднесли хлеб–соль на золотом блюде, которое блюдо она с поклоном вернула, не имея в нем нужды, а хлеб–соль с благодарностию приняла. Подобные церемонии ей были внове, но она справлялась отлично. Николай Павлович с тревогой следил за женой. К вечеру она была совсем измотана, осунулась, деревянная улыбка застыла на ее лице. Он подошел, встал рядом, она почти повисла на его руке. «Упирайся сильнее», — шепнул он по–немецки, ближе и выше подвигая локоть. Как бы не упала при всех!

Перед балом пошли они к себе, переодеваться в третий раз. Николай Павлович облился водою с одеколоном и снова поменял белье. Проклятая жара. Александра Федоровна лежала в своей опочивальне в одной сорочке, с мокрым полотенцем на голове. Было еще минут пятнадцать времени, и Николай Павлович, в рейтузах и в белой расстегнутой рубахе, прилег у нее в ногах поперек кровати.

С самого начала ее болезни, еще зимой, придворный врач запретил им супружескую близость. Это могло плохо влиять на пошатнувшиеся нервы императрицы Александры, да и очередная беременность в ее плачевном состоянии была бы нежелательна. Запрет время от времени нарушался, но они всякий раз чувствовали себя нашалившими школьниками — если сейчас да забеременеть, что скажут врачи? Но сходило. В целом невольное воздержание делало их отношения, как ни странно, доверительней. Плохо было одно — здоровье Александры Федоровны, несмотря на бесконечные лекарства и лечебные процедуры, никак не укреплялось. Она по–прежнему мало спала и плохо ела — худоба ее в бальном платье была избыточная.

— Я обещаю тебе два экосеза, — тихо говорила императрица, — два экосеза и удалюсь спать. У меня болит голова — нет сил.

— На балу будет весь иностранный корпус. Я должен кое с кем обсудить события в Турции, значит, экосез нам придется пройти позже. Потерпи хотя бы до ужина…

— О господи, Ник… За что?

— А мне за что? — Николай Павлович потянулся на кровати, взял ее босую ногу и прижал к своей щеке. — Что это у тебя в такую жару ноги холодные?

— Значит, как русские говорят: сэрца горячая!

— Сердце — оно, — поправил он, — сердце горячее!

— Как русские знают, что сердце оно, а ночь — она? — пробормотала Александра. Ей страшно хотелось спать.

— Потому что мы умные, — ответил он, целуя маленькую розовую ступню. Может быть, к черту сегодня доктора?

В опочивальню громко стучали.

— Ваше величество, пожалуйте причесываться, — из–за двери объявила камеристка. Николай Павлович сел на кровати.

— Подъем, моя птичка, — скомандовал он. — Пошли работать!

…Она хотела быть Шарлоттой и жить в Аничковом дворце. Она не хотела быть Александрой Федоровной и жить в Зимнем. Она хотела, как раньше, танцевать на балах и возиться с детьми, а не принимать в свой день рождения купеческие делегации. Она горько оплакивала утерянную свободу. Кроме того, Лотта наотрез отказывалась перестать мыслить, как частное лицо. Это противоречие всякий раз сказывалось, когда они затрагивали тему «друзей четырнадцатого числа».

Ссоры всегда начинались с того, что Шарлотте передавали очередное прошение. А прошений было много — весь высший свет обеих столиц был так или иначе затронут. Получив письмо от престарелой матери, больного отца или, что еще хуже, беременной жены арестованного, Шарлотта срывалась с места и летела к нему в кабинет. Меланхолическая птичка превращалась в тигрицу. Она требовала одного: немедленно помиловать, немедленно отпустить.

— Мы не должны действовать и даже рассуждать, не думая о государственных интересах! — в десятый раз объяснял Николай Павлович. — Людей, совершивших преступление против государства, надобно наказывать. Иначе государство перестанет существовать. Суд решит…

— Суд решит всех казнить, — кричала Шарлотта, — я слышу эти разговоры отовсюду. А мы христиане и должны прощать!

Когда жена кричала, он всегда усиливался говорить как можно тише, дабы понизить градус ссоры.

— Лоттхен, ты хочешь добиться анархии — раз, действовать противу закона — два… и проявлять те черты деспотического самовластья, противу коих они и выступили…

— Как ты можешь быть бездушным, когда речь идет о людях, Ник! Ты сейчас мне тут высказываешь свою противную логику…

— Логика есть логика…

— Противно, противно, — восклицала она, — говорить о логике, когда у людей есть дети!

— Если у людей есть дети и они об этом помнят, — еще тише произнес Николай Павлович, — они не вступают в тайные общества…

— Но надо же и прощать ошибки!

Он смотрел на нее, и каждый раз его болезненно трогала ее худоба, красные пятна, которые в последнее время все чаще выступали на ее впалых щеках, дрожание головы, наконец. Он каждый раз понимал, что его жене сделали больно, а это было гораздо хуже, нежели бы физически пострадал он сам. Всякий раз он сознавал себя виноватым, что не защитил, и всякий раз приходилось сдерживать в себе животную ярость и желание мстить. Этого нельзя, это роскошь. Ежели суд над мятежниками будет воспринят как месть, тут уже и всему царствованию конец — он никогда ничего не добьется, и все труды его будут напрасны. Единственным средством против сего видел он максимально устраниться самому от процесса. Потому и назначил столь представительный суд — никогда еще в России такого не было. 68 человек. Все сенаторы. Все советники. Синод. Все. Только не он. Но как объяснить?

— Оставь прошение, — говорил он, — я посмотрю.

Он и правда смотрел. В последние дни тон прошений был пронизан истерическим накалом. Некоторые письма были невнятны, как будто бы их писали больные, помешанные от горя люди. Он понимал, что читать их вредно — он потом надолго терял ясность соображения, заражаясь сумасшествием от этих густо исписанных листков. Не читать их было нельзя — они как будто притягивали его.

Но самое страшное был Рылеев. Этот золотушный человечек с горящими черными глазами изводил его. Он ему снился, и во сне Николай Павлович спорил с ним и кричал на него в голос. Его надобно было казнить — по тем признаниям, каковые он сделал. Но вместе с тем, мысли о нем поднимали в душе Николая Павловича такую бездну сырых, не поддающихся анализу эмоций, что он испытывал какое–то подобие физической боли. Он бесился. Как будто бы Рылеев в своей камере днем и ночью издевался над ним, искушал его…

Недавно рано утром он гулял с собакой, задумался и, неизвестно как, сломал толстый, обмотанный кожей стек. Он стоял посреди аллеи, бессмысленно глядя на обломки. Потом долго не мог вспомнить об этом без дрожи. Невыносимо.

ПЕТРОПАВЛОВСКАЯ КРЕПОСТЬ, 9 ИЮЛЯ 1826 ГОДА

Решение Верховного уголовного суда. Разряды наказаний.

Вне разрядов — четвертование. Первый разряд — смертная казнь (отсечение головы). Второй разряд — политическая смерть, т. е. положить голову на плаху, затем ссылка на вечную каторгу. Третий разряд — вечная каторга. Четвертый разряд — каторга на 15 лет, поселение. Пятый разряд — каторга на 10 лет, поселение. Шестой разряд — каторга на 6 лет, поселение. Седьмой разряд — каторга на 4 года, поселение. Восьмой разряд — ссылка на поселение. Девятый разряд — ссылка в Сибирь. Десятый разряд — лишение чинов, дворянства и запись в солдаты с выслугою. Одиннадцатый разряд — лишение чинов и запись в солдаты с выслугою.

ЦАРСКОЕ СЕЛО, 10 ИЮЛЯ 1826 ГОДА

«Указ Верховному уголовному суду: Рассмотрев доклад о государственных преступниках, от Верховного уголовного суда нам поднесенный, мы находим приговор, оным постановленный, существу дела и силе законов сообразным. Но силу законов и долг правосудия желая по возможности согласить с чувствами милосердия, признали мы за благо определенные сим преступникам казни и наказания смягчить нижеследующими в них ограничениями:

Преступников первого разряда, Верховным уголовным судом к смертной казни осужденных, а именно: полковника князя Трубецкого, поручика князя Оболенского… коллежского асессора Пущина, даровав им жизнь, по лишении чинов и дворянства сослать вечно в каторжную работу… Нижеследующих преступников того же первого разряда и к той же смертной казни Верховным уголовным судом осужденных, по лишении чинов и дворянства сослать в каторжную работу на двадцать лет и потом на поселение, а именно: Коллежского асессора Кюхельбекера по уважению ходатайства его императорского высочества великого князя Михаила Павловича; Штабс–капитана Александра Бестужева по уважению того, что лично явился ко мне с повинною головою…

Преступников второго разряда, Верховным уголовным судом осужденных, — к политической смерти с положением головы на плаху и к ссылке вечно в каторжную работу, а именно: капитан–лейтенанта Николая Бестужева 1‑го и штабс–капитана Михаила Бестужева по лишении чинов и дворянства сослать вечно в каторжную работу… Преступников третьего разряда, Верховным уголовным судом осужденных, — в каторжную работу вечно, а именно: подполковника Батенькова по лишении чинов и дворянства сослать в каторжную работу на двадцать лет и потом на поселение…

Наконец, участь преступников, здесь не поименованных, кои по тяжести их злодеяний поставлены вне разрядов и вне сравнения с другими, предаю решению Верховного уголовного суда и тому окончательному постановлению, какое о них в сем суде состоится. Верховный уголовный суд в полном его присутствии имеет объявить осужденным им преступникам как приговор, в нем состоявшийся, так и пощады, от нас им даруемые, и потом обратить все к надлежащему, куда следует, исполнению. Правительствующий Сенат, со своей стороны, не оставит доклад Верховного суда и настоящие по оному постановления издать совокупно во всеобщее известие. На подлинном собственною его императорского величества рукою подписано тако:

Николай».

ПЕТРОПАВЛОВСКАЯ КРЕПОСТЬ, 13 ИЮЛЯ 1826 ГОДА

— Как это может быть сентенция? — спрашивали они друг друга. — А когда был суд? Неужели нас уже судили?

Они все, первый разряд, 31 человек, набились в узкий зальчик комендантского дома, где их ранее допрашивали и где большую часть места занимал выставленный покоем стол, крытый красным сукном. День был солнечный, и большой масляный портрет покойного императора Александра во весь рост, висящий над столом насупротив окна, горел бликами и слепил глаза. За столом теснились судьи, много судей. Генералы в форме, в орденах, члены совета, многие из них старики, в екатерининских парадных мундирах, в пудре, члены Синода в священнических одеяниях — десятки лиц. И все они смотрели на осужденных. Одни искали среди них знакомых — или отводили глаза, когда находили, многие просто с любопытством глазели, как в зверинце, наводили золотые лорнеты. А осужденные, которые провели все эти месяцы в одиночках, щурившиеся от непривычно–яркого солнца, ошалевшие от многолюдства, наконец увидевшие друзей, испытывали странный подъем чувств, целовались, радостно пожимали руки в толпе. Ради сегодняшнего дня их не заковали — это было как праздник. Почти все они с четырнадцатого числа и до недавнего времени считали, что никогда не подадут руки Трубецкому. Но сейчас, когда его высокая сутулая фигура возникла в дверях, к нему так и бросились знакомые.

— Сергей Петрович, князь, идите к нам! Сюда!

И Сергей Петрович, точно так, как все они, был счастлив увидеть своих товарищей, обнимал всех по очереди, целовался, как на Пасху. Это был момент какой–то неизвестно откуда взявшейся в этой комнате чистой радости. Они с трудом угомонились, перестали разговаривать, чтобы заслушать сентенцию.

Никому не известный молодой человек в модном фраке, выбранный на эту роль ради звучного голоса, с видимым удовольствием от важности момента начал зачитывать. И последнюю фразу он прочел на подъеме, так же радостно, после того, как все собравшиеся были перечислены по именам и званиям, после того, как вины их были скороговоркой названы: казнить… отсечением головы.

Казалось бы — и так думали они сами несколько позднее, когда успокоились и начали рассуждать, — все должно было перемениться во мгновение ока. Какой–то холод должен был их сковать, тишина должна была упасть на комнату, где собрались люди, которым прочитали смертный приговор. Однако так не случилось. Точно так же ярко блестел портрет веселого полноватого государя над красным столом, точно так же весело горели на солнце планки навощенного желтого паркета, точно так же у окна, у подвязанной толстой кистью бархатной сторы, плясали пылинки в солнечном луче. Они продолжали улыбаться друг другу и разглядывать судей. Обращал на себя внимание особенно старый в парадном черном сюртуке адмирал Мордвинов, который грустно смотрел прямо на них из–под кустистых белых бровей. На коленях у него лежал расстеленный носовой платок. Невнятный говор стоял в комнате. После паузы, прокашлявшись, молодой человек взял со стола другую бумагу и точно так же весело и значительно зачитал царский указ о смягчении наказания, «даровав жизнь, в каторгу навечно». И снова ничего не изменилось. Кивал и улыбался спокойный Пущин. Заложив руку за спину, слегка покачивался на носках Трубецкой. Кюхельбекер, которому в отличие от других почему–то не передали приличного платья, так и явился в русской рубахе и портах, в которых его арестовали в Варшаве. Он забыл в камере очки и стоял, дико озираясь, ничего не видя вокруг себя, странно двигая заострившимся от худобы кадыком. Лишь на красивом лице Саши Бестужева была какая–то растерянность. А может быть, так казалось, потому что он сегодня побрился впервые за долгое время и оставил более длинные, чем раньше, усы, которые опускались книзу подковкой и придавали лицу его печальное выражение.

Когда закончили читать, все замолчали — ждали еще чего–то, но никаких бумаг им больше не прочли. Первым очнулся Евгений Оболенский, в толпе протиснувшийся поближе к Трубецкому.

— А где Кондратий?

И в самом деле, Кондратия Рылеева с ними не было. Оболенский беспокойно оглядывался. И наконец, как сообразил Сергей Петрович, с ними почему–то не было и Пестеля. Трубецкой внимательно оглядел своих товарищей — все были люди из самой опасной категории, насколько он мог представить, Пестель бы должен быть вместе с ними. И кстати, где Каховский? Конвойные вяло зашевелились — выводить, дабы уступить место следующим. В эту минуту неизвестно откуда взявшийся священник Мысловский быстрыми шагами вошел в самую гущу осужденных.

— Не волнуйтесь, — говорил он направо и налево, — ваших товарищей, как и вас, сначала осудят на смерть, а потом простят. Все слава Богу, молитесь за милосердие государя. Все живы — слава Богу!

Его обступили, загудели:

— А что дальше?

— Далее — конфирмация, — уверенно продолжал священник, — не тревожьтесь. Конфирмация–декорация!

На этих непонятных словах его оттеснили.

Через полчаса, когда зачитывали приговор второму разряду, братья Бестужевы встретились. Миша хромал — он так долго был в ножных кандалах, что совсем разучился ходить без них. Они стояли рядом, не веря тому, что опять увиделись. Николай Александрович крепко держал его за рукав. Опять зачитывали два раза — сначала сентенцию, затем смягчение. Приговор для них не менялся. В каторгу навечно.

— Будем вместе, — быстро сказал Николай Александрович, — это самое главное. Вместе. Будем жить.

В этот момент дверь в соседнее помещение приотворилась, раздался общий на несколько десятков человек вдох. Там, окруженные конвоем, стояли пятеро: Рылеев, Каховский, Пестель и еще двое с ними, один молодой, другой постарше. Молодой плакал. Толпа качнулась, Николай Александрович бросил Мишу, который спешил за ним заплетающимися ногами, и, расталкивая, разбрасывая вокруг себя товарищей и солдат, рванулся в эту комнату. Через секунду он уже обнимал Рылеева.

— Что, Кондратий, что? — успел спросить он. Кондратий Федорович молчал и улыбался, глаза его, как всегда, когда он был взволнован, влажные, непроницаемо–черные, были устремлены на него. Миша подоспел, схватил его за руки, какую–то секунду они простояли, обнявшись, втроем, тут начали их растаскивать. Растащили. Это случилось так быстро, что никто ничего не понял.

Вечером отец Мысловский в сопровождении дьячка со святыми дарами обходил камеры. Важные сведения были получены. Пятерых осудили на четвертование, замененное, по просьбе государя, на более человеколюбивую казнь: повесить. Но все, слава Богу, закончится хорошо. Может статься, их и поведут, и на шею петли наденут, а уж потом о помиловании сообщат. Советовал для конфирмации не застегивать на все крючки мундиры. Мундиры будут срывать. Шпаги сломают. Слава Богу, все живы. Слава Богу, все кончилось.

ПЕТРОПАВЛОВСКАЯ КРЕПОСТЬ, 12 ИЮЛЯ 1826 ГОДА, НОЧЬ

После того как крепостные куранты пробили полночь, было велено одеваться. Сергей Петрович, которому принесли гвардейский полковничий мундир, одевался долго и тщательно. Перед сентенцией он не спал ночь. Боялся смертного приговора, а пуще боялся выказать слабость при его зачитывании. Кроме того, боялся он осуждения товарищей, многие из которых бросали ему в лицо оскорбительные слова на очных ставках. Но товарищи распахнули ему объятия — перед страшной судьбою все они были равны. А приговор тоже приняли хорошо — никто не ослабел, не выказал страха. Правда, страха он до сих пор и не чувствовал — видно по страшном напряжении нерв, им сегодня перенесенном, был он как в тумане — ненормальное было состояние, подобное которому он испытывал когда–то в бою под Кульмом. Стоя под жестоким батарейным огнем, когда солдаты падали справа и слева от него, был он тоже спокоен. Дали ему крест за храбрость, только он сам понимал, что сие не храбрость, это какая–то природная хитрость тела, которое на краю смерти подавляет в себе лишние чувства. Кстати, тогда, после баталии, стало ему дурно, и он к вечеру следующего дня харкал кровью.

Теперь, собираясь на конфирмацию приговора, он вполне владел собою. Попросил принести бриться второй раз за день, привел в порядок руки (Каташа передала ему английский несессер), причесался перед маленьким мутным зеркалом и выглядел настоящим щеголем. Мундир застегнул он весь, до самого последнего крючка — пускай срывают, как хотят. Застегнуться было тем более несложно, потому как сегодня он понял, до какой степени сделался худ — мундира не надевал он с декабря. Сергей Петрович оглядел свои регалии и в очередной раз отметил, как глупа предстоящая церемония. Да, это, видимо, кажется им — он усмехнулся — страшным наказанием: с позором отобрать все эти когда–то столь ценные вещи — мундир, золотые эполеты, ордена. Но это — им, которые живут по–прежнему той же самой суетной жизнию, от которой он на сегодняшний день уже отрекся. Для него вся эта брякающая дребедень — это то, что уже потеряло ценность. И путешествие, которое сейчас начинается для него — путь к душе, яко крещение духом святым, — уже лишено интереса к этим предметам, хотя он жизнь свою положил на добывание сих глупых значков — золотых висюлек и серебряных крестиков. У него остаются две великие ценности — любовь к Богу и Каташе, и ни одну из них отнять и уничтожить нельзя.

Опять пробили часы, он был готов.

После приговора они более не вернулись в равелин — стража привела его в один из нумеров кронверкской куртины, которые в отличие от каменных мешков равелина были просто комнатками, разделенными не доходящими до верха дощатыми перегородками. Отовсюду слышны были голоса: кто–то громко молился, кто–то переговаривался с соседом, часовые перекликались, он слышал малейшее движение в коридоре. Там что–то происходило — вели нескольких человек закованных, судя по бренчанию цепей. «Пора», — подумал Сергей Петрович и выпрямился, сидя на кровати, но шаги не остановились у дверей его камеры, а прошли мимо. И тут он услыхал высокий, протяжный голос Кондратия: «Прощайте, прощайте, братья!»

Он бросился к двери, попробовал выглянуть, но не дотянулся, быстро подтащил табурет и встал на него. В зазор меж дверью и потолком удалось увидеть лишь несколько фигур в конце коридора, окруженных солдатами, кажется, между ними действительно чернелась кудрявая голова Рылеева — и все, они скрылись.

Все казематы были открыты. Всех их, построив в четыре неровных каре, вели на вал кронверка. В рядах был слышен смех, громко разговаривали, ночь светлая была, теплая. Трубецкой нагнал Пущина и Оболенского в тот момент, когда Пущин досказывал Евгению похабный анекдот. Хотелось идти быстро, энергически двигаться, смеяться. Они хотят, чтобы тут плакали, каялись? Не бывать тому — и они старательно подогревали истерическую веселость, царившую в рядах. Один только маленький подполковник из Тульчинской управы был очень озабочен своими эполетами. «Они совсем новые, золотые, — жаловался он, — я бы передал брату… Жалко».

Ему тут же принялись помогать, кто–то увидел знакомого сторожа, которому ранее давал деньги: «Слышишь, друг, я сейчас дам тебе… снесешь на 7‑ю линию… идет? Имя записать… господа! Карандашик!»

Снова встретились братья Бестужевы — на этот раз Миша и Саша. Николая не было с ними — как объяснил священник, морякам политическая казнь полагалась на корабле. Бестужевы шли, обнявшись, весело болтая, но тут все вышли на вал и разговоры кончились. Они увидели виселицу и разведенные перед ней костры за густой цепью павловских гренадер.

«Так вот какая бывает виселица», — подумали все разом. Никогда в жизни никто из них не видел подобного сооружения. А сооружение было самое простое — качели, да и только. К перекладине вязали веревки. Один солдат сидел на ней верхом, другой, снизу пробуя веревку, ухватился и закачался, как для забавы. Веревок было пять. «Ну и здоровая же дура!» — пробормотал кто–то в толпе. Вокруг конструкции суетились, что–то приколачивали, возились с досками помоста, бегал туда–сюда офицерик в форме инженерного корпуса. И все это было так обыденно, так делово, как будто для маневров редут устраивали. Да кстати и саперы с лопатками, дополняя сходство, суетились весело, как муравьи.

«Петли накинут, да и отпустят», — говорил священник. И ради этого такой огород городить? Сергея Петровича пробрало холодом до костей. Неужто? Багровые костры в полусвете северной, но уже вполне темной июльской ночи поплыли у него перед глазами. Кто–то заплакал — это был Кюхельбекер, который стащил с себя картуз и, всхлипывая, закрывал им лицо. Его обнимали — кажется, Пущин, который крепко держал его под руку. Да, это был он. «Будет, Кюхля, будет!»

— «Прости меня, Жанно, — захлебывался Вильгельм, — прости, Христа ради!»

Их выстроили перед кострами, барабаны ударили первое полуколенье похода. Виселица довлела над ними, смешивая мысли, и все происходящее внезапно стало дико и страшно — пришла даже мысль: может быть, всех сейчас убьют? Сожгут? Впрямь отрубят головы, как в сентенции? Трубецкой обернулся. Со всех сторон были войска, с музыкой, знаменами, флейтами, барабанами, несколько десятков генералов верхами и река за спиной. Вырваться, спастись было нельзя. Снова зачитали сентенцию. Первый разряд. Профосы, подхватив с двух сторон под руки, вывели его вперед, к костру. Трубецкой выпрямился, стараясь улыбаться холодно и презрительно, и тут началась возня — с него пытались сорвать мундир, крючки не поддавались, солдаты были в перчатках и не могли расстегивать. Сергей Петрович, набычившись, расставив ноги, пытался устоять на месте. Наконец, хорошее сукно с треском поддалось — мундир, разодрав на три куска, бросили в костер. Запахло паленой шерстью. Снова били барабаны. Солдаты, разозленные возней с мундиром, грубо швырнули его на колени и занесли над ним обнаженную шпагу.

«Фиглярство, — бормотал Трубецкой, — глупость…»

В этот момент он неожиданно почувствовал жгучую боль в темени — плохо подпиленная шпага при переламывании ударила его по голове. Он вскрикнул и чуть было не упал лицом вниз, но его под мышки подхватили и подняли. Все было кончено. В ушах звенело. Сергей Петрович потрогал темя — волоса были мокры.

— Господа, нет ли платка? — как можно спокойнее попросил он. Кто–то подал ему платок, и он прижал его к ссадине. Стало темнее — пламя костров с трудом справлялось с таким количеством тряпок — ярко рдели пуговицы, ордена, золотые нити в горящих аксельбантах. Кто–то кричал, бранился.

— Вот вам ордена, кои мы кровью своей заслужили в боях за отечество… Нате, жгите, палачи! — это, кажется, был Якубович, который и тут нашел повод поораторствовать. Какие дешевые слова. Какая глупость общая происходит… Им раздали арестантские халаты на смену сорванным мундирам. Это было, разумеется, символическим жестом — ночь стояла теплая, и они в камзолах отнюдь не мерзли. Но начали одеваться. Как нарочно, высоким достались короткие халаты, маленьким — длинные, и в толпе арестантов снова началось неуместное веселье. Особенно хорош оказался Якубович, явившийся на шельмование в треуголке и огромных ботфортах. Халат не доходил ему и до колен. Кто–то кривлялся и делал непристойные жесты. Ротмистр Лунин успел помочиться в костер, что тоже сопровождалось взрывом хохота, но Трубецкой уже перешел грань наигранного веселья. Кровоточащая ссадина на голове так и пекла, хотелось пить и подташнивало. Да и виселица прямо над головой с каждой минутой все четче вырисовывалась на фоне светлеющего неба…

ПЕТРОПАВЛОВСКАЯ КРЕПОСТЬ, 13 ИЮЛЯ 1826 ГОДА, НОЧЬ

Инженер Матушкин сходил с ума от волнения. Все складывалось неправильно. За день до этого виселица чин чином была собрана в городской тюрьме; долго устраивали, сверяли размеры с чертежом. Наконец собрали в лучшем виде: две опоры и перекладину с пятью большими нарочно изготовленными в кузнечной мастерской железными кольцами. Собрали, поставили, испытали веревки. К каждой веревке для пробы привязали по восьмипудовому мешку. Держали. Несколько раз переделывали петли — когда смазали салом, узлы затягивались прекрасно. Затем после многих волнений вызваны были три ломовых извозчика из мясницких лавок, и на них, тщательно увязав каждую опору отдельно и перекладину отдельно, повезли. Все было хорошо и вовремя. И тут на тебе: когда Матушкин, запыхавшись, к полуночи прискакал в крепость, где опоры уже врыли и яма с помостом была почти готова, выяснилось, что перекладины–то и нет. Послали узнавать на заставу — не видели. Ни телеги, ни лошади, ничего. Ломовик бесследно растворился в ночном городе. Бросились устраивать новую перекладину, вязали веревки прямо на брус. Привязали, но за отсутствием колец веревки были коротки. Матушкин был весь в поту. Яма, доски — все было рассчитано на определенную длину веревок. Да еще и с помостом напутали — застревал. «Господи, Боже мой, Пресвятая Богородица, — бормотал он, мечась среди солдат, мешая им работать. — Время–то, время!»

Кто–то догадался принесть школьные скамьи из Морского коммерческого училища неподалеку. Скамьи притащили, поставили на помост. Все не так, все косо–криво. Что ж это будет? А дополнительная тяжесть скамеек нарушит плавное пожатие пружины. Будет грохот, безобразие. Все не так!

В своих метаниях Матушкин не заметил, как прошла церемония с шельмованием, покашливал только, когда ветер наносил омерзительную гарь костров. Барабаны били все время, потом павловцы начали играть разные марши. Светало. Он не видел ничего. Он не был готов…

…Все было не так, как он себе это мыслил. Из каких романтических книжек взял Кондратий Федорович свои представления о смертной казни, каковую мыслил он церемониею жертвоприношения на алтарь отечества, он не помнил. Но все было неверно, хотя поначалу вполне похоже. Отец Петр исповедовал его, плакал и принял от него для передачи Наташе медальон бронзовый и крест. Потом он писал письмо Наташе — долго писал, весь вечер. Отрывался лишь, чтобы помолиться, съел кусок булки, запил водою из кувшина и снова писал. «Друг мой, как спасительно быть христианином!» — искренне признался он, и так хорошо лились слова, лишь под конец чистый источник в его душе понемногу иссяк, он принялся передавать ненужные совсем приветы и поклоны родне, а под конец добавил: «У меня тут осталось 535 рублей асе. Может вернут тебе». Ему самому не понравилось так закончить, но звали одеваться, пришел солдат с оковами, начал их прилаживать, и переделать письмо уже не было никакой возможности. Он подумал, что так и на протяжении всей жизни своей делал все как бы на пробу, начерно, дабы переписать и сделать правильно потом, вот как письмо это, как стихи свои, которые, раз написав, неинтересно было перерабатывать — так и в печать шли несовершенными. И сейчас, в важнейшую минуту свою, он все намеревался переделывать, совершенствовать, да так и остался с черновиком.

Он побрился, причесался, застегнул доверху черный сюртук, в котором поехал когда–то из дому в Зимний. Длинную ножную цепь привычно подвязал белым носовым платком к поясу. Все было хорошо. К душе прислушался. Душа покойна была. Он боялся, пожалуй, лишь физических судорог, которыми душа рано или поздно начнет сопротивляться расставанию с телом. Он боялся, что не сможет их сдержать.

Их повели. Он поймал себя на том, что его внимание рассеивают товарищи его несчастья. Ему хотелось погибнуть одному. Присутствие еще четырех человек в связке мешало ему. Особенно этот молоденький поручик Бестужев — Рюмин, который во весь путь жаловался и плакал. Его утешал высокий полноватый Муравьев, он взялся тоже увещевать из Евангелия, но это отнимало у него силы. И Пестель, белый как полотно, мрачный, молчаливый, тоже раздражал его, мешал сосредоточению. Они шли по кронверку маленькими шажками скованных ног, томительно долго.

— Скорее бы, — умолял кого–то встрепанный Каховский, — ох, скорее бы!

Сначала их завели в церковь, где уже был отец Петр и снова напутствовал, но Кондратий Федорович уже так сладко наговорился с ним в тишине камеры, что прилюдные благословения были излишни. Пестелю предложили привести лютеранского пастора, но он охотно подошел к руке протопопа.

— Я не вашей веры, — сказал он, — но благословите, отче!

— Мне все равно, какой вы веры, — тихо отвечал Мысловский, — Бог един….

Это было хорошо и правильно, но Кондратий Федорович снова и снова чувствовал, что уходит внимание и что ему по–прежнему хочется остаться одному, один на один со своей смертью. Когда вывели из церкви, уже светало, и теперь было видно, что с виселицей еще не готово. Их посадили на траву, его рядом с Пестелем, Муравьева рядом с Бестужевым, Каховский, закрыв лицо руками, сидел в стороне и не хотел целовать крест. Павловский полк продолжал играть марши. Сквозь истошное визжание полковых флейт доносилась ругань под виселицей. Было там уже все начальство — от последнего лейтенанта до губернатора Кутузова. Все они спорили и подгоняли офицерика в инженерной форме, который никак не мог наладить какую–то важную деталь помоста. Крики отвлекали. Рылеев начал молиться, дабы обрести прежнее спокойствие, но уже не мог. Ему было плохо, тошно, желудок свело узлами до боли. Он боялся, что, когда поднимут, не сможет идти. Пестель, напротив, будто бы успокоился и как–то доверительно, по–товарищески, наклонился к нему.

— Никогда мы не отвращали чела своего от воинской смерти, — заметил он, — уж могли бы, кажется, нас и расстрелять!

Рылеев кивнул — виселица была на деле гораздо отвратительнее, нежели он представлял. Но говорят, что сие быстро — теряешь сознание. Хоть бы так! Ему стало легче. Он смотрел внимательно на солдат, на инженера, на толстого багрового Кутузова и думал о том, что ведь и солдатик умрет, и инженер умрет, и Кутузов умрет, просто все они чуть более долгое время будут суетиться, вот как сейчас: есть, пить, метаться, чтобы как–то продлевать свою жизнь, и бессмысленно, потому как закончится совершенно тем же. Одного только Мысловского было жалко.

— Сейчас будет гонец с помилованием, господа, — округлив глаза, шептал священник, — видите, они нарочно затягивают время… Они ждут!

Кондратий Федорович встретился глазами с Пестелем — полковник чуть заметно покачал головой. Ну что ж, на то он и священник, чтобы верить в лучший исход. Но ничего такого не будет. Будет все совершенно как всегда.

Наконец забил барабан. Они кое–как встали, построились и пошли вслед за пятью полицейскими, которые четко шагали, выставив перед собою обнаженные шпаги. С осужденными шел Мысловский — ему пришлось вести под руку Бестужева — Рюмина, который был на грани обморока и не мог идти сам. На помосте построились насупротив пяти полицейских. Кондратий заметил, как у того, кто пришелся против него, мелко тряслась нижняя челюсть.

«Ему это должно быть страшно, — подумал он, — ведь этот человек не помнит сейчас о том, что он тоже умрет».

На помосте появились еще два человека в черных жилетах, и это уже, по всей вероятности, были палачи. Как только в голове у него мелькнуло слово «палач», все его спокойствие рассыпалось. Тот самый животный ужас, которого он боялся более, чем смерти, навалился на него свинцовой тяжестью, до рези в животе, до холодного пота. Палачи возились с ними, снимали с них сюртуки, напяливали белые, до пят, балахоны. На грудь ему приспособили что–то вроде черного кожаного фартука с надписью мелом: «Преступник Кондрат Рылеев». Царь Иудейский. Глупо, глупо. Почему же так глупо! Им помогли взлезть на скамью, связали руки, начали надевать на головы мешки (Господи, неужто не могли без этого!), он почувствовал, как на мешок надели петлю, кто–то омерзительно холодными руками держал его сзади.

— Сейчас, господа, сейчас будет гонец! — почти выкрикнул Мысловский. — Сейчас будет гонец!

Да, Мысловский прав, сейчас будет конец! Бесконечно зачитывали приговор — он слышал последнюю фразу уже как сквозь воду, он, очевидно, терял сознание, он не чувствовал своего тела, он боялся сам упасть со скамьи, скорее бы… «…за такие злодеяния повесить!». Барабанный бой, громкий хлопок снизу… он почувствовал, как скамья уходит у него из–под ног, начал проваливаться, но вдруг не смерть, которой сейчас он уже с нетерпением ждал, а жгучая боль, которая могла относиться лишь к жизни, яростно охватила его со всех сторон. Он действительно упал, сильно ударился ногой, рукой, боком, мешок слез с него, и он увидел, что лежит на ребре перевернутой скамьи поперек ямы. По лицу текла кровь — его ободрала сорвавшаяся петля. Двинуться он не мог, руки были связаны. Только теперь он понял, что произошло: веревки оборвались у него и еще двоих. Они, связанные, слепые, спеленутые своими белыми балахонами, со стонами барахтались у его ног, в яме. Он поднял голову — прямо над ним судорожно билось в петле длинное тело Пестеля. Он видел дергающиеся подошвы его сапог.

Над ним склонились испуганные лица солдат, его вытащили наверх, посадили. Он хотел что–то сказать, но не мог. Было уже совсем светло. Он увидел первый ряд крестящихся павловцев, увидел Мысловского, распластавшегося ниц прямо на земле рядом с помостом, увидел мутные догорающие костры, конных офицеров чуть поотдаль. Господи, за что такое несчастье?

— Бедная Россия… повесить толком не умеют, — как бы в ответ ему сказал кто–то из генералов. Это подстегнуло разъяренного Кутузова.

— Что стоите, канальи! Вешайте их снова, скорее, скорее, вешайте…

— Аль положено? — жалобно спрашивал солдатик, торопливо вязавший новую петлю, — два раза–то…

Другие солдаты, пыхтя от усилия, выволокли из ямы скамью и вернули помост на место.

— Вешайте скорее, — кричал Кутузов, — скорее!

— Скорее, — кривясь от боли в боку, повторил Рылеев, — скорее…

— Прощаю и разрешаю, — поднявшись на колени, захлебывался Мысловский, — прощаю и разрешаю!

ЦАРСКОЕ СЕЛО, 13 ИЮЛЯ 1826 ГОДА

«Экзекуция кончилась с должною тишиною и порядком, как со стороны бывших в строю войск, так и со стороны зрителей, которых было немного. По неопытности наших палачей и неуменью устраивать виселицы, при первом разе трое, а именно: Рылеев, Бестужев и Муравьев сорвались, но вскоре опять были повешены и получили заслуженную смерть. О чем Вашему Императорскому Величеству всеподданейше доложу. Генерал–адъютант Голенищев — Кутузов».

ПЕТРОПАВЛОВСКАЯ КРЕПОСТЬ, 13 ИЮЛЯ 1826 ГОДА, УТРО

«Милостивая Государыня, Наталья Михайловна!

Во исполнение сообщенного мне Князем Александром Николаевичем Голицыным Высочайшего повеления, препровождая при сем к Вам оставшиеся после Кондратия Федоровича Рылеева деньги, пятьсот тридцать пять рублей ассигнациями, имею честь быть с истинным почтением, Милостивая государыня, ваш покорный слуга А. Сукин.

С. — Петербургская крепость,

Ея благородию Н. М. Рылеевой»

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ, 14 ИЮЛЯ 1826 ГОДA

Петербург нисколько не изменился — та же грязь, то же летнее затишье, та же удушливая каменная жара. Но казалось, что город притих, как будто сжавшись после удара. Люба, в новом черном платье, сшитом для похорон императрицы Елисаветы, вышла из коляски у Казанского собора. Солнце жгло вовсю, и она опустила на лицо густой вуаль — ей не хотелось никого видеть, не хотелось, чтобы ее узнали знакомые. Она уже все знала. Бедная Рылеева — ей всего–то двадцать пять лет! Люба не нашла в себе мужества писать к ней. Послала цветы. Белые. А надо бы красные. Ей всюду мерещилась кровь. Рассвет вчера и был такой — кошмарный, пыльно–красный. В этом городе совершилось преступление. Не отмоют.

Троих братьев Бестужевых ссылают в каторгу навечно. Младшего, Петрушу, совсем еще мальчика, в солдаты, в какой–то гарнизон, неизвестно где. Жизнь кончена. Это Люба хорошо поняла, когда обнимала рыдающую Элен. Ведь как ни храбрилась бедная Елена Александровна, какие бы планы ни строила — никто не ожидал такого страшного исхода. Сегодня она опять должна была ехать к Елене, должна была сказать ей самое главное. Решение у нее было, но у Любы не хватало храбрости на то, чтобы выразить его словами. Она шла в церковь — девушка горничная не поспевала за ней — помолиться о том, чтобы Бог дал ей силы. Раньше она только и думала о том, как же могли они решиться — Николушка, Александр, Кондратий — на то, что они сделали. Она судила их тогда. Сейчас она судила государя, который мог пощадить и не пощадил. Что бы они там ни сделали — они хотели лучшего, они не были злодеями. А с ними поступили, как со злодеями. Этого нельзя простить.

Как хорошо в церкви, прохладно. У алтаря стояло несколько человек, какие–то просто одетые женщины, и Люба тихо отошла к левому притвору, где она всегда молилась. Кто–то в самой глубине храма тихо тянул панихиду.

— Господи, упокой души усопших раб твоих…

Люба быстро перекрестилась и поставила приготовленные свечи за упокой.

— Господи, упокой младенцы…

Она думала, что будет плакать, но слез не было. Она была слишком растревожена, чтобы плакать. Батюшка, весь в черном, стоял спиной к ней и читал заупокойную. Она прислушалась….рабов божиих Павла, Петра, Сергея, Михаила… Кондратия… Кондратия! Это о них!

Панихиду тихо, наедине с собой, служил отец Петр Мысловский. Весь вчерашний день он был болен. Его обманули. Начальство, зная о том, что он стал близок с заключенными, сказало ему, что наверное будет помилование — дабы они встретили смерть спокойно. Он поверил и обманул их в свой черед. И вчера вечером, услышав подтверждение от архиерея, Петр Николаевич возмутился в сердце своем и решил сложить с себя священнический сан. Сегодня он встал с этой мыслью, но вспомнил о женах и детях тех, с кем стал он близок, увещевая их, и решился исполнять долг свой до конца — как это ни больно. «Господи, прости им, бо не ведают, что творят», — решил он для себя. Забыть это все, жить так, как ранее, уже было для него невозможно. Но долг остается долгом. И отец Петр, исполняя долг свой, так и не заметил высокую женщину в черном, которая всегда приходила к нему в храм и просила молиться за Николая.

…Она поняла, что может сделать для Николая Александровича только одно — отказаться от него. Это будет бесконечно больно сделать, но она обязана ему помочь. Он так молод, вечная каторга — огромная жизнь, которая, так или иначе, пройдет там, куда она не сможет попасть. Зачем тешить себя иллюзиями? Они никогда не будут вместе — сие невозможно. Значит, надо убедить Николушку в том, чтобы он жил так, как будет лучше для него. Как легче. Сибирь велика. Вечная каторга не может быть вечной. Он встретит хорошую девушку и будет с ней счастлив, но этого не произойдет, если она, старая грешница, чужая жена, скажет ему сейчас, что будет ждать его. Она свяжет его по рукам и ногам. Она хорошо знала своего Николая, и если есть один человек на свете, который не способен на измену данному слову, то это он. Поэтому именно она должна взять на себя эту страшную операцию: взять нож и отрезать его от себя. Это невозможно пережить, но она переживет. Он дал ей двенадцать лет счастья. Редко какая женщина может похвастаться таким богатством. 12 лет счастья. Не слишком ли это много, Господи, по грехам нашим?

…Именно в этот день и час на флагманском 74-пушечном корабле «Святой Владимир» состоялась политическая казнь над наиболее опасными преступниками из числа морских офицеров. Руководил казнью адмирал Кроун. Корабль стоял на рейде. Солнце светило вовсю, и всегда тусклое Балтийское море переливалось сегодня всеми радостными оттенками зеленого и синего, как венецианское стекло. Паруса хлопали, наливаясь ветром. Как только от крепости отвалила яхта с осужденными, на крюйс–брам–стеньге «Владимира» был поднят черный флаг и прогремел пушечный выстрел.

Николай Бестужев в полной парадной форме стоял на носу яхты и видел, как приближается, нависая над ними, огромный флагман. Николай Александрович был весел. Всю дорогу он, чтобы приободрить осужденных мальчиков–мичманов, дурачился и пел песни, но вот теперь все они замолчали — приближалась судьба. Морской ветер трепал его отросшие в заключении волосы. Все они будут живы, а значит, счастливы. Он не знал, какова Сибирь, которой его так настойчиво пугали на следствии, но Сибирь велика, Петербург далек, а значит, любой человек, сильный и мыслящий, может быть там свободен. Свобода духа помогла ему сохранить силы в заточении, значит, она не оставит его и впредь. Яхта пришвартовалась к борту флагмана, им спустили лестницу, и они поднялись на «Владимир». Кого там только не было — все адмиралы, министр флота, все высшие чины, делегаты со всех кораблей, блестя орденами и эполетами, столпились на верхней палубе. Матросы и мичманы стояли внизу в боевом построении. Гремели барабаны. На миру и смерть красна, тем более политическая. Когда приблизился к нему матрос, чтобы, как полагается, сорвать с него мундир и бросить в воду, Николай Александрович остановил его взглядом, сам снял с себя мундир, аккуратно сложил его вчетверо и сам швырнул за борт — с нетронутыми орденами и эполетами. Вот и поплыли остатки старой жизни за кораблем. Все хорошо, лишь только моря не будет ему хватать в новой жизни. Он не сомневался, что все, что ему нужно, он добудет — руками и головой. Для церемонии преломления шпаг сам встал он на одно колено, как будто для посвящения в рыцари. Подпиленная шпага сломалась со звоном. Все. Это кончилось. Он встал и посмотрел на адмиралов. Все стояли мрачные — кто переживал, кто злорадствовал, но молчали. И лишь одно лицо он выделил в этой толпе. Среди начальства, большой, осанистый, в новенькой командорской форме, стоял Михаил Гаврилович Степовой. Он смотрел на Николая Бестужева, который в белом атласном камзоле и белой рубахе, без шляпы, то ли улыбался ему, то ли просто скалился на солнце. «Есть же люди, которых победить нельзя. Ведь все равно он счастливее меня», — подумал Михаил Гаврилович. Ему стало грустно. Он почувствовал себя старым.

25 ИЮЛЯ, САНКТ-ПЕТЕРБУРГ

В шесть утра по Дворцовой набережной прогуливались двое. Один, высокого роста, в длинной полковничьей шинели и фуражке, шел впереди, заложив руки за спину. За его большими шагами перебежками поспешал маленький солдатик в казачьей форме. Оба были увлечены беседою. Солдатик, почтительно держась чуть сзади, в пылу разговора забегал вперед и, запрокинув мальчишеское курносое лицо, заглядывал в глаза своему старшему по возрасту и по званию собеседнику. У высокого в руках был стек, которым он время от времени пощелкивал по гранитному парапету. Иногда он останавливался и терпеливо отвечал на вопросы солдатика, потом они снова неспешно двигались вперед. Людей на набережной не было — полная тишина, безветрие, река, розовая от рассветного солнца, блестела как стекло. Розовые блики горели на огромных дворцовых окнах. Розовел и шпиль Адмиралтейства. Было прохладно и ясно.

— Сие есть самый красивый город на свете, Филимонов, — негромко говорил Николай Павлович, — когда–нибудь поедем с тобой в Европу, и у тебя будет случай убедиться. Красиво, хорошо, но не то… Европейские города строились в разное время, без плану, как бог на душу положит. Посему и нет в них стройности, только общим планом достигаемой…

— Да уж, что говорить, Ваше величество, — весело отвечал Серега, — как посмотришь вон на громады такие — сердце и радуется. Еще б подольше лето, так и вообще благодать!

— Ты прав, лето наше кратко — тем и приучаемся ценить… Гляди–ка, никак карета графа Лаваля в такую рань…

И точно, навстречу им от Английской набережной переваливался тяжело груженый дормез. Штук шесть огромных сундуков увязано было на крыше. Карета поравнялась с ними, в окне мелькнуло бледное женское лицо, и Николай Павлович, приложив ладонь к козырьку, слегка поклонился. Серега, глядя на него, стащил с себя фуражку. Кажется, их видели — кажется, белая рука взмахнула в окне, но четыре лошади цугом довольно быстро увезли вдаль, в сторону солнца, и карету, и путешественницу.

— Думаю, что это она, — сказал Николай Павлович, — судя по обилию вещей, да и час ранний…

Серега вопросительно смотрел на него.

— Это, Филимонов, княгиня Екатерина Ивановна Трубецкая, коей вчера позволил я следовать за мужем ее в Сибирь.

— За преступником поехала! — воскликнул Серега, — ишь ты!

— Поехала… ибо так велит священный долг супружества. Я три раза отказывал ей, отговаривал, да не тут–то было. А потом приходит жена моя и говорит — прямо при мне: «Очень хорошо, что вы делаете, княгиня, я на вашем месте поступила бы точно так же!» Что мне было делать? Пустил!

— Стало быть, правильно, Ваше величество, — авторитетно подтвердил Филимонов, — хорошая, значит, жена…

— Да, — задумчиво отвечал Николай Павлович, — князю Трубецкому очень повезло… и мне тоже…

— Повезло–то повезло… эт не везенье, эт награда у Бога такая. Как говорится–то… не у всякого жена Марья, а кому Бог дасть!

— Да ты философ, Филимонов!

— Никак нет, Ваше величество, ни в чем я таком не виноват-с! — обиделся Серега. Николай Павлович со смехом положил ему руку на плечо.

— Философ — се не обидно, Филимонов. Я тоже философ. Пытаюсь им стать, вернее. Когда ночью не сплю и думаю о своих ошибках. А ведь бывают ошибки, которые не исправишь…

Серега не знал, о чем он, но кивал усердно. Они остановились у парапета, и Николай Павлович, положив ладонь на гладкий гранит, долго смотрел на крепость напротив и молчал.

— …А потом, я думаю, что ошибки–то будут всегда. Верно же говорят, что только тот, кто не делает, никогда не ошибается?

— Так точно, Ваше величество!

— Потом–то легко будет судить, когда будут знать, чем дело кончилось. А я, ежели буду об этом думать, то работать не смогу, а работать надо…

— Да все с Божьей помощью, Ваше величество…

— Да, Филимонов, только на Бога и надеюсь… Ну что, пойдем восвояси, кофий пить да за работу?

— Как скажете, Ваше величество!

И они неспешно двинулись обратно в сторону Зимнего дворца.

КОНЕЦ

Content

Правда Мария Владимировна Площадь отсчета

Мария Правда ПЛОЩАДЬ ОТСЧЕТА РОМАН

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ НИКОЛИН ДЕНЬ

25 НОЯБРЯ 1825 ГОДА, СЕРЕДА, АНИЧКОВ ДВОРЕЦ, С. — ПЕТЕРБУРГ

25 НОЯБРЯ 1825 ГОДА, СЕРЕДА, ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ,С. — ПЕТЕРБУРГ

25 НОЯБРЯ 1825 ГОДА, СЕРЕДА, БЕЛЬВЕДЕРСКИЙ ДВОРЕЦ, ВАРШАВА

25 НОЯБРЯ 1825 ГОДА, СЕРЕДА, НАБЕРЕЖНАЯ МОЙКИ 72, С. — ПЕТЕРБУРГ

26 НОЯБРЯ 1825 ГОДА, ЧЕТВЕРГ, МОЙКА 72, С. — ПЕТЕРБУРГ

27 НОЯБРЯ 1825 ГОДА, ПЯТНИЦА, ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ, С. — ПЕТЕРБУРГ

27 НОЯБРЯ 1825 ГОДА, ПЯТНИЦА, ВЕЧЕР, ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ, С. — ПЕТЕРБУРГ

28 НОЯБРЯ 1825 ГОДА, СУББОТА, МОЙКА 72, С. — ПЕТЕРБУРГ

28 НОЯБРЯ 1825 ГОДА, СУББОТА, ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ, С. — ПЕТЕРБУРГ

30 НОЯБРЯ 1825 ГОДА, ПОНЕДЕЛЬНИК, РИЖСКИЙ ТРАКТ

2 ДЕКАБРЯ 1825 ГОДА, СЕРЕДА, МОЙКА 72, С. — ПЕТЕРБУРГ

3 ДЕКАБРЯ 1825 ГОДА, ЧЕТВЕРГ, ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ, МОЙКА 72, С. — ПЕТЕРБУРГ

5 ДЕКАБРЯ 1825 ГОДА, СУББОТА, ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ, С. — ПЕТЕРБУРГ

6 ДЕКАБРЯ 1825 ГОДА, ВОСКРЕСЕНЬЕ, АДМИРАЛТЕЙСКАЯ НАБЕРЕЖНАЯ 6, С. — ПЕТЕРБУРГ

8 ДЕКАБРЯ 1825 ГОДА, ВТОРНИК, РИЖСКИЙ ТРАКТ

9 ДЕКАБРЯ 1825 ГОДА, СЕРЕДА, ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ, С. — ПЕТЕРБУРГ

10 ДЕКАБРЯ 1825 ГОДА, ЧЕТВЕРГ, МОЙКА 72, С. — ПЕТЕРБУРГ

12 ДЕКАБРЯ 1825 ГОДА, СУББОТА, УТРО, ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ, С. — ПЕТЕРБУРГ

12 ДЕКАБРЯ 1825 ГОДА, СУББОТА, ДЕНЬ, АНИЧКОВ ДВОРЕЦ, С. — ПЕТЕРБУРГ

12 ДЕКАБРЯ 1825 ГОДА, СУББОТА, ДЕНЬ, МОЙКА 72, С. — ПЕТЕРБУРГ

12 ДЕКАБРЯ 1825 ГОДА, СУББОТА, ВЕЧЕР, ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ, С. — ПЕТЕРБУРГ

13 ДЕКАБРЯ 1825 ГОДА, ВОСКРЕСЕНЬЕ, УТРО, МАРСОВО ПОЛЕ 3, С. — ПЕТЕРБУРГ

13 ДЕКАБРЯ 1825 ГОДА, ВОСКРЕСЕНЬЕ, ДЕНЬ, АНИЧКОВ ДВОРЕЦ, С. — ПЕТЕРБУРГ

13 ДЕКАБРЯ 1825 ГОДА, ВОСКРЕСЕНЬЕ, ДЕНЬ, МОЙКА 72, С. — ПЕТЕРБУРГ

13 ДЕКАБРЯ 1825 ГОДА, ВОСКРЕСЕНЬЕ, ВЕЧЕР, МОЙКА 72, С. — ПЕТЕРБУРГ

13 ДЕКАБРЯ 1825 ГОДА, ВОСКРЕСЕНЬЕ, ВЕЧЕР, ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ, С. — ПЕТЕРБУРГ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ ДЕНЬ МУЧЕНИКОВ ФИРСА, ЛЕВКИЯ, КАЛЛИНИКА, ФИЛИМОНА, АПОЛЛОНИЯ, АРИАНА, ФЕОТИХА 14 ДЕКАБРЯ 1825 ГОДА, САНКТ-ПЕТЕРБУРГ

НИКОЛАЙ ПАВЛОВИЧ РОМАНОВ, 5 ЧАСОВ УТРА

АЛЕКСАНДР ХРИСТОФОРОВИЧ БЕНКЕНДОРФ, 6 ЧАСОВ УТРА

НИКОЛАЙ ПАВЛОВИЧ РОМАНОВ, 7 ЧАСОВ УТРА

СЕРГЕЙ ПЕТРОВИЧ ТРУБЕЦКОЙ, 7 УТРА

МИХАИЛ ПАВЛОВИЧ РОМАНОВ, 8 ЧАСОВ УТРА

КОНДРАТИЙ ФЕДОРОВИЧ РЫЛЕЕВ, 8 ЧАСОВ УТРА

МИХАИЛ ПАВЛОВИЧ РОМАНОВ, 9 ЧАСОВ УТРА

ВИЛЬГЕЛЬМ КАРЛОВИЧ КЮХЕЛЬБЕКЕР, 9 ЧАСОВ УТРА

МОСКОВСКИЙ ПОЛК, 9 ЧАСОВ УТРА

СЕРГЕЙ ПЕТРОВИЧ ТРУБЕЦКОЙ, 9:30 УТРА

МИХАИЛ АНДРЕЕВИЧ МИЛОРАДОВИЧ, 9:30 УТРА

НИКОЛАЙ ПАВЛОВИЧ РОМАНОВ, 9:30 УТРА

МИХАИЛ ПАВЛОВИЧ РОМАНОВ, 10 УТРА

МИХАИЛ АНДРЕЕВИЧ МИЛОРАДОВИЧ, 10 УТРА

НИКОЛАЙ ПАВЛОВИЧ РОМАНОВ, 10 УТРА

КОНДРАТИЙ ФЕДОРОВИЧ РЫЛЕЕВ, 11 УТРА

МИХАИЛ АНДРЕЕВИЧ МИЛОРАДОВИЧ, 11:30 УТРА

НИКОЛАЙ ПАВЛОВИЧ РОМАНОВ, ПОЛДЕНЬ

СЕРГЕЙ АНАТОЛЬЕВИЧ ФИЛИМОНОВ, ПОЛДЕНЬ

НИКОЛАЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ БЕСТУЖЕВ, ЧАС ПОПОЛУДНИ

ВИЛЬГЕЛЬМ КАРЛОВИЧ КЮХЕЛЬБЕКЕР, ЧАС ПОПОЛУДНИ

НИКОЛАЙ ПАВЛОВИЧ РОМАНОВ, ЧАС ПОПОЛУДНИ

КОНДРАТИЙ ФЕДОРОВИЧ РЫЛЕЕВ, 2 ЧАСА ПОПОЛУДНИ

НИКОЛАЙ ПАВЛОВИЧ РОМАНОВ, 2 ЧАСА ПОПОЛУДНИ

КОНДРАТИЙ ФЕДОРОВИЧ РЫЛЕЕВ, 3 ЧАСА ПОПОЛУДНИ

НИКОЛАЙ ПАВЛОВИЧ РОМАНОВ, 4 ЧАСА ПОПОЛУДНИ

ВИЛЬГЕЛЬМ КАРЛОВИЧ КЮХЕЛЬБЕКЕР, 4 ЧАСА ПОПОЛУДНИ

МИХАИЛ АНДРЕЕВИЧ МИЛОРАДОВИЧ, 6 ЧАСОВ ВЕЧЕРА

СВОДКА МИНИСТЕРСТВА ЮСТИЦИИ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ ВВЕДЕНИЕ ВО ХРАМ

КОНДРАТИЙ РЫЛЕЕВ, 14 ДЕКАБРЯ 1825 ГОДА, ВЕЧЕР

СЕРГЕЙ ФИЛИМОНОВ, 14 ДЕКАБРЯ 1825 ГОДА, ВЕЧЕР

НИКОЛАЙ БЕСТУЖЕВ, 14 ДЕКАБРЯ 1825 ГОДА, ВЕЧЕР

ИВАН ПУЩИН, 15 ДЕКАБРЯ 1825 ГОДА, УТРО

КОНДРАТИЙ РЫЛЕЕВ, 14 ДЕКАБРЯ 1825 ГОДА, НОЧЬ

НИКОЛАЙ БЕСТУЖЕВ, 15 ДЕКАБРЯ 1825 ГОДА

НИКОЛАЙ РОМАНОВ, 14 ДЕКАБРЯ 1825 ГОДА, ВЕЧЕР, НОЧЬ

ВИЛЬГЕЛЬМ КЮХЕЛЬБЕКЕР, 14 ДЕКАБРЯ 1825 ГОДА, ВЕЧЕР

НИКОЛАЙ БЕСТУЖЕВ, 16 ДЕКАБРЯ 1825 ГОДА, ДЕНЬ

НИКОЛАЙ РОМАНОВ, 14 ДЕКАБРЯ 1825 ГОДА, НОЧЬ

СЕРГЕЙ ФИЛИМОНОВ, 15 ДЕКАБРЯ 1825 ГОДА

НИКОЛАЙ РОМАНОВ, 15 ДЕКАБРЯ 1825 ГОДА, НОЧЬ

ЛЮБОВЬ СТЕПОВАЯ, 16 ДЕКАБРЯ 1825 ГОДА

НИКОЛАЙ БЕСТУЖЕВ, 16 ДЕКАБРЯ 1825 ГОДА, ВЕЧЕР

НАТАЛЬЯ РЫЛЕЕВА, 18 ДЕКАБРЯ 1825 ГОДА

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ ВЕЛИКИЙ ПОСТ

АЛЕКСАНДР ИВАНОВИЧ ЧЕРНЫШЕВ, ДЕКАБРЬ

ФЕДОР ФИЛИМОНОВ, ДЕКАБРЬ

НИКОЛАЙ ПАВЛОВИЧ РОМАНОВ, ЯНВАРЬ

ВИЛЬГЕЛЬМ КАРЛОВИЧ КЮХЕЛЬБЕКЕР, ЯНВАРЬ

КОНДРАТИЙ ФЕДОРОВИЧ РЫЛЕЕВ, ЯНВАРЬ

НАТАЛЬЯ МИХАЙЛОВНА РЫЛЕЕВА, ЯНВАРЬ

ИВАН ИВАНОВИЧ ПУЩИН, ЯНВАРЬ

КОНДРАТИЙ ФЕДОРОВИЧ РЫЛЕЕВ, ФЕВРАЛЬ

ВИЛЬГЕЛЬМ КАРЛОВИЧ КЮХЕЛЬБЕКЕР (из собственных показаний), ФЕВРАЛЬ

НИКОЛАЙ ПАВЛОВИЧ РОМАНОВ, ФЕВРАЛЬ (НАЧАЛО)

ЕКАТЕРИНА ИВАНОВНА ТРУБЕЦКАЯ, ФЕВРАЛЬ

НИКОЛАЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ БЕСТУЖЕВ, ФЕВРАЛЬ

НИКОЛАЙ ПАВЛОВИЧ РОМАНОВ, ФЕВРАЛЬ (КОНЕЦ)

ВИЛЬГЕЛЬМ КАРЛОВИЧ КЮХЕЛЬБЕКЕР, МАРТ

НИКОЛАЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ БЕСТУЖЕВ, МАРТ

НИКОЛАЙ ПАВЛОВИЧ РОМАНОВ, МАРТ

ЧАСТЬ ПЯТАЯ ПАСХА

СЕРГЕЙ ПЕТРОВИЧ ТРУБЕЦКОЙ, МАРТА 11, 1826 ГОДА

НИКОЛАЙ ПАВЛОВИЧ РОМАНОВ, МАРТА 12, 1826 ГОДА

КОНДРАТИЙ ФЕДОРОВИЧ РЫЛЕЕВ, АПРЕЛЯ 12, 1826 ГОДА

ЛЮБОВЬ ИВАНОВНА СТЕПОВАЯ, АПРЕЛЯ 13, 1826 ГОДА

НИКОЛАЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ БЕСТУЖЕВ, АПРЕЛЯ 16, 1826 ГОДА

КОНДРАТИЙ ФЕДОРОВИЧ РЫЛЕЕВ, АПРЕЛЯ 18, 1826 ГОДА

НИКОЛАЙ ПАВЛОВИЧ РОМАНОВ, АПРЕЛЯ 20, 1826 ГОДА, ЦАРСКОЕ СЕЛО

МИХАИЛ МИХАЙЛОВИЧ СПЕРАНСКИЙ, АПРЕЛЯ 30, 1826 ГОДА

НАТАЛЬЯ МИХАЙЛОВНА РЫЛЕЕВА, ИЮНЯ 9, 1826 ГОДА

АЛЕКСАНДР ДМИТРИЕВИЧ БОРОВКОВ, ИЮНЯ 14, 1826 ГОДА

СУД, 30 ИЮНЯ 1826 ГОДА

НИКОЛАЙ ПАВЛОВИЧ РОМАНОВ, 1 ИЮЛЯ 1826 ГОДА

ПЕТРОПАВЛОВСКАЯ КРЕПОСТЬ, 9 ИЮЛЯ 1826 ГОДА

ЦАРСКОЕ СЕЛО, 10 ИЮЛЯ 1826 ГОДА

ПЕТРОПАВЛОВСКАЯ КРЕПОСТЬ, 13 ИЮЛЯ 1826 ГОДА

ПЕТРОПАВЛОВСКАЯ КРЕПОСТЬ, 12 ИЮЛЯ 1826 ГОДА, НОЧЬ

ПЕТРОПАВЛОВСКАЯ КРЕПОСТЬ, 13 ИЮЛЯ 1826 ГОДА, НОЧЬ

ЦАРСКОЕ СЕЛО, 13 ИЮЛЯ 1826 ГОДА

ПЕТРОПАВЛОВСКАЯ КРЕПОСТЬ, 13 ИЮЛЯ 1826 ГОДА, УТРО

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ, 14 ИЮЛЯ 1826 ГОДA

25 ИЮЛЯ, САНКТ-ПЕТЕРБУРГ