Пьер-Жан Беранже. Песни

•

Огюст Барбье. Стихотворения

•

Пьер Дюпон. Песни

Перевод с французского

Три поэта демократической Франции

Творчество трех поэтов, представленных в этой книге, принадлежит первой половине XIX века, бурной и плодотворной эпохе в истории Франции, эпохе, чреватой общественными потрясениями, напряженными идейными исканиями и высоким взлетом искусства. В ходе Великой революции конца XVIII столетия, которая сокрушила многовековую твердыню феодализма, французский народ поднялся на новую ступень национального самосознания и обрел гражданское самосознание, послужившее почвой для преобразующей и созидательной деятельности в самых различных областях общественной жизни, в том числе и для духовного творчества. На протяжении полувека народные массы несколько раз с оружием в руках отстаивали демократические завоевания буржуазной революции и свои политические и социальные интересы; в этот период возникли различные системы утопического социализма; в литературе, поэзии, театре, живописи получила жизнь новаторская романтическая школа, а вслед за тем выступили великие писатели критического реализма; вереница блистательных талантов той поры создала непреходящие духовные ценности и вывела французскую литературу первой половины XIX века на почетное место в истории мировой культуры.

Кто не знает имен великанов Виктора Гюго, Стендаля, Бальзака? Широко известны Жорж Санд, А. Дюма, П. Мериме; не забыты такие поэты и писатели, как А. де Виньи, Т. Готье, А. де Мюссе и многие другие; о них пишут во французских учебниках по литературе, их книги переводят на другие языки, и они до наших дней имеют своих благодарных читателей.

Но рядом с этой общепризнанной высокой литературой существовала и другая, гораздо менее изученная, а порой и сознательно замалчиваемая официальной буржуазной историей и критикой, литература, непосредственно связанная с жизнью широких народных масс, выражавшая их мысли и чувства, их заботы и идеалы. Неотрывная от революционной борьбы народа, а потому полная мотивов политического и социального протеста против утвердившегося после революции общественного порядка, эта литература, и прежде всего поэзия, не укладывалась в канонические рамки устоявшихся во Франции стилей и школ; но она пользовалась необычайной популярностью в широких читательских кругах своего времени и встретила горячий отклик у демократических современников за пределами Франции. Среди революционно-демократических французских поэтов первой половины XIX века были первостепенные дарования, поднявшиеся до уровня высших достижений общенациональной литературы; в их числе — три поэта, чьи избранные произведения включены в настоящий том.

* * *

«Беранже один из самых великих умов, какими должна гордиться Франция», — писала после смерти поэта Жорж Санд. «Гениальным» и «величайшим современным поэтом» называл его Стендаль. Его почитателями были Гюго и Бальзак, Дюма и Мериме, поэты Ламартин и Сент-Бёв, писатель Шатобриан, историк Мишле. Анатоль Франс считал его «лучшим писателем XIX века». Его высоко ценили венгр Петефи и англичанин Теккерей. Гете говорил, что песни Беранже «полны такой грации, такого остроумия и тончайшей иронии, они так художественно совершенны и написаны таким мастерским языком, что возбуждают восхищение не только во Франции, но и во всей образованной Европе». Гейне определил его «прославленным старшиной демократических поэтов». Белинский называл «царем французской поэзии, самым торжественным и свободным ее проявлением», «великим поэтом не одной Франции и национальнейшим поэтом самой Франции». Давая определение народности в искусстве, Белинский писал: «Народный поэт — тот, которого весь народ знает, как знает Франция своего Беранже».[1] Как бы в подтверждение этой мысли, недоброжелательный французский критик нехотя признавался, что «около 1830 года ни один романтик, даже Гюго, не мог соперничать со славою Беранже», а в январе 1833 года французская республиканская газета «Трибюн» писала: «Во Франции насчитывается больше людей, знающих его песни, чем людей, умеющих читать, и любой мальчишка из церковного хора споет эти песни лучше, чем ритуальные псалмы».

Чем объяснить такую исключительную популярность?

Беранже был первый французский поэт XIX века, выступивший от имени широких демократических масс, от имени тех простых людей, которые еще вчера, в старорежимной Франции, составляли безликое большинство бесправного «третьего сословия», а ныне, свершив гигантское дело революции, приобщились к историческому бытию своей страны и почувствовали себя ее гражданами. «Народ — моя муза», — признавался Беранже в «Моей биографии», а в одной из песен он заявил: «Мой вкус и я — мы из народных масс».

И действительно, Пьер-Жан Беранже (1780–1857) был истинным собратом своих будущих героев. Духовный сын Великой французской революции, ребенком видевший с крыши своего дома штурм Бастилии 14 июля 1789 года, он сам вышел из «третьего сословия», — его мать была модистка и происходила из семьи потомственных парижских ремесленников, портных и швей; отец, служивший писцом у нотариуса, был сыном провинциального кабатчика. Пьер-Жан с самых юных лет стал пламенным республиканцем и патриотом, полным гордости за свою революционную родину, которая была в глазах поэта великой страной свободы, сеющей семена освобождения по всей Европе. Любовь к родине — писал позднее Беранже — «была величайшей, я бы даже сказал — единственной страстью всей моей жизни».

Как поэт Беранже самородок; он не получил и первоначального систематического образования, начал слагать песни, не овладев азами французского правописания, не знал обязательных тогда греческого и латыни, даже церковной, никогда не выучился ни одному из живых иностранных языков, был мало знаком с театром и музыкой. Всеми своими знаниями он был обязан лишь чтению и, по собственному рассказу, учился стихосложению, переписывая по многу раз одну из трагедий Расина и поэму Тассо, а грамматике — работая наборщиком в типографии. В годы Империи, перебиваясь с хлеба на воду в нетопленной мансарде, скромный молодой человек искал свой путь в литературе и вскоре понял, что старые каноны в искусстве, как и «старый режим», уходят в прошлое; оставив упражнения в «высоких жанрах», столь оберегавшихся эпигонами классицизма, он навсегда отдался песне, которая считалась тогда презренным, низменным родом поэзии, но испокон веков жила в гуще французского народа и была ярким выражением национального характера.

Начиная с дерзких песенок средневековых странствующих школяров и бродячих певцов, лишенных всякого почтения к владельцам замков, попам и судейским; песен времен Возрождения, полных раблезианского жизнелюбия и густо приправленных «галльской солью»; насмешливых «водевилей» XVIII века — городских куплетов, к которым присочинялись все новые злободневные строфы, — вплоть до традиционных фольклорных жанров и плебейски-революционных и патриотических песен Великой французской революции, — через песню проходила, преломленная народным зрением, вся история страны. И, поставив свою музу на службу народу, Беранже выбрал самый популярный и доступный широким массам народный жанр. Впоследствии он шутливо говорил, что его литературная судьба представляет единственный случай, когда поэт XIX века приобрел славу, не прибегая к помощи печатного станка.

Но, избрав непритязательную форму песни, Беранже придал ей высокое художественное совершенство и полностью уравнял в правах с другими жанрами высокой литературы. За легкостью, изяществом, искрящимся остроумием крылась тщательная и упорная работа; по собственному признанию, он никогда, даже в самые плодотворные периоды, не сочинял более пятнадцати — шестнадцати песен в год. Он создал своеобразный ритмический и музыкальный рисунок песни, которую немедленно схватывало ухо, тем более что, по традиции французских народных песенников, он использовал мелодии уже известных, старых песен в расчете на то, что новые стихи вытеснят старый текст; виртуозно разработал прием рефрена, содержащего как бы сгусток смысла всей песни, и он от многократного повторения выявляет все новые свои грани. Беранже умел говорить с народом на его языке: он смело пользовался народной лексикой, употреблял выразительные обороты разговорной речи, порою строил стих в расчете на простонародное произношение. В своих песнях Беранже вернул поэзии все богатство народного языка, предвосхитив в этом языковую реформу романтиков; но «разум, руководимый вкусом», господствует в его песнях вместо избыточного лиризма и живописности, присущих романтизму. За песнями Беранже стоят мощные пласты французской демократической культуры: старинные побасенки «фаблио», книга Рабле, басни Лафонтена, комедии Мольера и Бомарше, лубочные памфлеты революционных лет. Отсюда и близкий к народной религии «добрый бог» Беранже, его веселые кюре, снисходительные к земным слабостям своей паствы; его издевки над папой и церковниками, способными уморить самого сатану; его неутомимые бражники и беспечные хохотушки.

Искусство Беранже ярко национально, пронизано «галльским духом» неистребимого свободолюбия, жизнерадостности и остроумия. По слову французского критика, в нем отразился «весь народ, от души до костюма».

Первый печатный сборник Беранже «Песни нравственные и другие» появился в 1815 году и объединил созданные в годы Империи произведения, по большей части застольные импровизации, уже известные по исполнению их автором в песенном кружке «Современный погребок» (такие кружки, «гогетты», существовали в Париже с начала XVIII века). Но популярность его началась с песни «Король Ивето» (1813), где за похвалами сказочному добряку-королю таилось иносказательное неодобрение наполеоновскому режиму. Однако подлинный взлет Беранже произошел в годы Реставрации (1815–1830), когда он со всей республиканской страстностью, с плебейской прямотой ринулся на защиту демократических завоеваний революции от клерикально-монархической реакции. Сатирические шедевры тех лет, такие, как «Маркиз де Караба», «Господин Искариотов», «Мелюзга», «Плач о смерти Трестальона», создали Беранже всеевропейскую славу, которой еще более способствовали правительственные преследования: издание сборников новых песен дважды, в 1821 и 1829 годах, повлекло за собой шумные судебные процессы и двукратное тюремное заключение поэта. Политическая сатира Беранже имела могучее воздействие на умы современников, его веселый сокрушительный смех расшатывал и без того неустойчивые основы монархии Бурбонов, этого ненадолго воскресшего нелепого призрака средневековья. По словам Чернышевского, «едва ли кто имел такое сильное влияние на исход тогдашних событий, как он».[2]

Философские и социально-политические взгляды Беранже могли быть не слишком четкими, но искренняя забота о народном благе была делом всей его жизни, и песню он сделал действенным оружием в борьбе за это благо. Гражданские и политические песни Беранже стали образцом для всей французской революционной лирики XIX века, у него учились, влияние его личности и творчества испытали все рабочие поэты и народные песенники последующих поколений.

Но этим не исчерпывается значение Беранже как популярнейшего, наряду с Гюго, французского поэта первой половины XIX столетия. Подобно всякому истинно оригинальному таланту, Беранже был первооткрывателем в поэзии. В пору, когда во французском искусстве господствовала классицистская абстракция и еще только зарождался романтизм, готовый воспеть исключительную личность или бунтаря-отщепенца, из песен Беранже в высокую литературу хлынула толпа обыкновенных людей, его современников — жителей парижских пригородов, завсегдатаев кафешантанов, обитателей чердаков, мелких чиновников и гризеток, бродяг, трактирщиц, отставных солдат и маркитанток. Под пером Беранже они впервые обрели лицо и судьбу. Его музу зовут Лизетта, она простая швея, но поэт не променяет ее любовь на благосклонность великосветской дамы; его излюбленный герой — беспечный гуляка, «бедный чудак», все имущество которого — «два стула, стол трехногий, стакан, постель в углу, тюфяк на ней убогий, гитара на полу», — но он ни за что не сменит свой видавший виды «старый фрак» на придворную ливрею. Опередив демократическую поэзию и социальный роман 30—40-х годов, Беранже разглядел и передал в своих песнях поэзию обыденного существования, к которой были принципиально невосприимчивы ранние романтики.

Открытие народной темы в литературе XIX века — великая заслуга Беранже. Песни Беранже утверждали значительность простого человека — «простолюдина», его гражданское и национальное достоинство, его внутреннюю независимость, шкалу его жизненных ценностей, его нравственные и политические идеалы. Поэт смотрит на мир глазами своих героев. Как и они, он видит в революции конца XVIII века праздничную и героическую страницу народной жизни; как и они, славит «честную бедность» и осуждает бездельников-дворян, лицемерных и развратных церковников; смеется над ничтожеством королей, негодует против реакционного заговора клерикалов и легитимистов, презирает полицейских шпионов и корыстных депутатов; разделяет с простыми людьми оскорбленное национальное чувство патриота, ставшего свидетелем унижения родины, которую топчут сапоги интервентов; преклоняется перед ветеранами войн Республики, которые в свое время спасли Отечество и несли свободу другим народам, а ныне незаслуженно позабыты. Даже фигуру Наполеона он воспринимает сквозь призму народной легенды о «солдате революции», герое в треугольной шляпе и сером сюртуке, разделяя в данном случае с широкими массами Франции их заблуждение (впрочем, это не мешало поэту отделять военную славу Наполеона от его политического деспотизма и сожалеть, что он «и скипетр взял»).

В пору становления романтизма Беранже оставался верен стихийно-реалистическому мировосприятию, свойственному народной литературе, и как бы перебрасывал от него мост к критическому реализму XIX века. Хотя его песни еще пестрят античными и мифологическими именами и аллегориями, а строить характеры он, на первых порах, учился у Мольера и моралистов XVII века, прежде всего у Лабрюйера («гризетка», «обманутый муж», «развратная маркиза» и т. д.), все же, поэтический мир Беранже наливается соками жизни его времени, облекается плотью реальной действительности.

Песня Беранже вобрала в себя все литературные жанры: она и лирическое излияние, и любовный монолог, и философское размышление; и памфлет, пародия, сатира; и жанровая сценка, и комедия, и драма, и даже, как «Старый капрал», трагическая история целой человеческой жизни. Неунывающие гуляки ранних песен постепенно уступали место более глубоким народным образам, сатирические персонажи (вроде маркиза де Караба) становились емкими реалистическими обобщениями. В песнях Беранже содержится неисчерпаемое множество типов, характеров и ситуаций, настроений, мыслей и чувств. Они насквозь пронизаны действием и в совокупности составляют широкую движущуюся панораму эпохи. Один современник с полным основанием (и с одобрения самого поэта) назвал их «песенной комедией».

Позднейшая французская буржуазная критика пренебрежительно утверждала, что Беранже «удручающе вульгарен», что он будто бы воплощает «мещанский дух» и не поднимается над уровнем своих героев. В действительности поэзия Беранже отразила уровень народного сознания своего времени, мироощущение поднимающейся демократии, в которой на первых порах не всегда ясна была грань между буржуазией и трудовым людом, (хотя персонажам Беранже отнюдь не свойственны собственнические черты).

Когда же недавнее «третье сословие» начало расслаиваться, когда после Июльской революции 1830 года, подготовке которой немало способствовал Беранже, к власти пришла финансовая буржуазия под эгидой «короля-банкира» Луи-Филиппа Орлеанского и присвоила себе плоды народной победы, Беранже остался с народом. Он порвал со своими вчерашними соратниками либералами, расхватавшими доходные места в министерствах, наотрез отказался от всякой политической деятельности и уехал из Парижа. После 1835 года он почти перестал печататься. Правда, поэт все еще цеплялся за иллюзию возможности примирить классовые интересы в рамках буржуазного общества и, не одобряя республиканских и рабочих восстаний 1830-х годов, увлекся утопическим социализмом в его самой общей форме — великодушной мечтой об общественной гармонии, о счастье и братстве всех людей («Безумцы», «Идея», «Апостол»). Но буржуазная действительность Франции представала его взору во все более зловещем виде. В эти годы Беранже в значительной мере растерял свою веселость. Он рисует картины нищеты и горя бедняков, задавленных тяжким трудом и непосильными поборами («Сон бедняка», «Рыжая Жанна»), изображает бездомного и гонимого старика, проклинающего свою судьбу («Старик бродяга»), — такие песни Беранже вливались в общий поток гуманистической поэзии и романов тех лет, получивших наименование «литературы социальной жалости». Острие сатиры народного песенника направлено теперь против новых хозяев Франции, при которых простому народу живется нисколько не лучше, чем при старых. В цикле антибуржуазных песен (опубликованных частично лишь в 1847 году, а главным образом в посмертном сборнике) он с отвращением и сарказмом изображает жирных «слизняков моей страны» («Улитки»), омерзительных «июльских червей» («Черви»), подтачивающих корни здоровой жизни нации; а в песне «Бонди» с памфлетной силой обрушивается на денежных дельцов, заражающих духом продажности и стяжательства всю Францию, сверху донизу, и столь же преступных, на взгляд поэта, как разбойники, некогда хозяйничавшие в лесах под Парижем.

Февральская революция 1848 года вызвала у Беранже новую тревогу, хотя он за год предсказал ее в песне «Потоп». Торжественно избранный в мае 1848 года в Учредительное собрание, он уже через две недели добился отставки, чувствуя, что ему не по пути с буржуазными политиканами. Но окончательный удар его буржуазно-демократическим иллюзиям (как и иллюзиям всего поколения его единомышленников) нанесла кровавая расправа буржуазно-республиканского правительства над восставшими парижскими рабочими в июньские дни 1848 года. Предав своих недавних братьев по сословию, в страхе перед революционным народом, озверевшие буржуа вскоре предали и республику, не оказав сопротивления бонапартистскому перевороту 2 декабря 1851 года и установлению реакционного режима Второй империи. Это означало конец эпохи революционности буржуазной демократии, певцом которой был Беранже. Будущее принадлежало революционности пролетарской.

Высокое гражданское и человеческое достоинство не изменило старому поэту до конца дней. Он отверг заигрывания со стороны клики Наполеона III и не пошел на службу ко Второй империи. Он даже запретил переиздавать в эти годы свои прежние песни наполеоновского цикла, не без основания опасаясь, как бы они не прозвучали косвенной поддержкой нынешнего бонапартистского режима, и писал теперь главным образом грустную интимную лирику. Официальные круги отвечали ему холодной настороженностью. Кончина Беранже возымела широкий резонанс среди демократических кругов Франции и всей Европы; за его гробом, несмотря на запрещение сборищ, шло полмиллиона парижан, рабочие многих городов возложили венки на могилу песенника, который был в их глазах другом народа и национальной гордостью.

Вместе с Беранже ушла целая историческая эпоха, и это определило своеобразие его посмертной литературной судьбы. Беранже не менялся до конца, храня верность демократическим идеалам своей молодости, но изменились его читатели. Те самые «простолюдины», которые в годы Реставрации аплодировали песням Беранже, теперь окончательно раскололись на два антагонистических класса. Либеральная буржуазия переродилась в реакционную, антинародную общественную силу и, через посредство своей критики, начала кампанию против Беранже, напоминавшего ей ее собственное славное прошлое, от которого она отреклась. Для трусливого французского буржуа второй половины XIX века Беранже олицетворял «то тенденциозное время, когда не только люди, но и камни вопияли о героизме и идеалах».[3] Его объявляли литературным ремесленником, творившим на потребу толпы, исключали его имя из школьных учебников, историко-литературных трудов, всячески замалчивали.

С другой стороны, поднимавшаяся пролетарски-революционная демократия уже не могла видеть в Беранже властителя своих дум; перед ней стояли новые исторические задачи, далеко ушедшие вперед от идеалов Беранже. Недаром писатель-коммунар Жюль Валлес рассказывает в автобиографическом романе «Жак Вентра» о наивном неприятии песен Беранже юным инсургентом своего поколения, которому кажется, что, прославляя «честную бедность», старый песенник «миссионерствует среди простаков в мансардах и хижинах, охлаждая их гнев», что он «затыкает уши трехцветной кокардой» народу, который готов под красным знаменем сражаться против буржуазного государства и всего эксплуататорского общества. В результате сложилась парадоксальная ситуация: у себя на родине Беранже в течение многих десятилетий был наполовину позабыт. Только в наши дни передовая литературная общественность Франции, стремясь вернуть народу все духовные ценности, созданные на протяжении национальной истории, снова с пристальным вниманием начинает обращаться к творчеству великого народного песенника.

Революция 1830 года вынесла в главное русло французской прогрессивной поэзии новое имя — Огюста Барбье (1805–1882), чье творчество знаменовало рождение гражданской лирики романтизма. Барбье принадлежал к поколению Виктора Гюго, который был старше его всего лишь тремя годами, и к числу пылких его почитателей. Сын скромного юриста, он посещал факультет права, переписывал бумаги у нотариуса и готовился унаследовать отцовскую контору; но как и многих его сверстников — писцов, рассыльных, подмастерьев в художественных мастерских — его подхватила мятежная волна романтизма и увлекла на поприще искусства. Молодой Барбье пробовал свое перо в поэзии, в историческом романе, присутствовал в конце 20-х годов на сходках романтиков, где спорили до хрипоты, отстаивая принципы новой школы от эпигонского классицизма, но оставался незаметным рядовым романтической «гвардии». Всем им тогда казалось, что обновление искусства — это уже начало общественного обновления (ведь заявил их вождь и кумир, Виктор Гюго, что «романтизм — это либерализм в литературе»!); они воспевали бунтарей и мечтали о политической свободе.

Судьбу Барбье как поэта решили «три славных дня» народного восстания июля 1830 года, сокрушившего монархию Бурбонов. Революция разразилась в отсутствие Барбье, а когда он поспешно вернулся в Париж, все уже было кончено. Народ, взявший штурмом королевский дворец и требовавший республики, увидел на дворцовом балконе принца Луи-Филиппа Орлеанского, указывая на которого один из буржуазных министров крикнул толпе: «Вот лучшая из республик!» Обманом навязав революционному народу нового короля — своего ставленника, буржуазия теперь грызлась за государственные должности и выгодные посты. Это зрелище до глубины души потрясло молодого поэта и вызвало в его душе взрыв гражданского негодования, которое излилось в пламенных сатирических стихах. Они были собраны в книгу «Ямбы» (1831), выдержавшую при жизни автора более тридцати изданий.

Громовая сатира «Ямбов» совсем не похожа на жизнерадостный смех песен Беранже; Огюсту Барбье чужд народный юмор, острая, но забавная пародия, его оружие — гневная инвектива, ораторская патетика, романтическое живописание словом, нагромождение метафор и хлестких сатирических уподоблений, — недаром его прозвали «Ювеналом Июля». «Ямбы» стоят в том ряду французской гражданской поэзии, который ведет от «Трагической поэмы» Агриппы д’Обинье, обличавшей католические изуверства в братоубийственных религиозных войнах XVI века, к поэме Виктора Гюго «Возмездие», заклеймившей реакционную клику Второй империи, — поэме, которую непосредственно предвосхитила сатира Барбье.

Но, приблизив свое искусство к еще не остывшим событиям жизни, сделав его оружием политической борьбы, раздвинув границы поэтического языка за счет живой народной речи, Барбье своим особым путем шел к демократизации поэзии. Уже название сборника говорило о гражданской позиции поэта; термином «ямбы» в древнегреческой лирике обозначались обличительные песни, по большей части на темы, связанные с политикой; ямбы писал французский поэт периода Великой буржуазной революции Андре Шенье, поднятый на щит романтиками. Сам автор во вступлении к одному сборнику заявляет, что его муза «простая дочь народа» и что свою задачу он видит в том, чтобы быть «послом человечества» перед лицом общественного зла. Пример такого служения поэта людям для него Данте, чей образ неоднократно возникает в поэзии Барбье.

Первая поэма «Ямбов» — «Собачий пир» — сразу вырвала молодого автора из неизвестности.

Литературную судьбу Огюста Барбье сравнивали с судьбою Руже де Лиля, автора «Марсельезы». Как скромный капитан республиканской армии времен Великой французской революции в порыве патриотического вдохновения за одну ночь создал песню, ставшую национальным гимном, — и она осталась единственным его великим поэтическим произведением, — так и Барбье никогда более не возвысился в своем творчестве до уровня «Собачьего пира». Напечатанная в журнале в августе 1830 года, эта первая сатира выразила чувства сотен тысяч людей, обманутых в Июльские дни. Поэт с высоким романтическим пафосом нарисовал народный героизм, гневно противопоставив его трусости «женоподобных баловней в батистовом белье», которые прятались за занавесками, пока одетая в лохмотья «чернь» умирала на баррикадах, добывая для них власть. Два ряда контрастных образов — романтической героики и сатирического обличения, — сталкиваясь и борясь между собой, проходят через всю поэму, выражая конфликт самой жизни, и тяготеют к двум идейным и художественным ее полюсам: аллегорической фигуре Свободы и точно найденному для характеристики хищнической буржуазии времен Июльской монархии символическому образу своры псов, дерущихся за кость. Этот образ так прочно вошел в сознание современников Барбье, что через много лет его использовал Эмиль Золя применительно к предавшей республику реакционной буржуазии времен Второй империи. Он даже назвал один свой роман тем же охотничьим термином, каким озаглавлена поэма Барбье «La Curée», что означает часть добычи, брошенную собакам (в русском переводе этот роман известен как «Добыча»).

В поэме «Собачий пир» поражает сила живописной изобразительности, грубая жизненность и энергия языка, который не боится самого низкого просторечия и не чурается порою даже брани. Иные дерзкие словосочетания Барбье, как «святая сволочь», «чернь великая», наполнялись глубоким общественно-историческим содержанием, ибо говорили о социальном унижении народа и в то же время — о его нравственном величии. Но главное, что до наших дней делает неотразимо захватывающей поэму Барбье, это ее личная интонация, боль и негодование автора, звучащие за каждой строкой сквозь все романтические метафоры, сквозь все выспренние, на современный слух, тирады. Один французский критик метко определил поэзию Барбье как «лирическую сатиру».

Первых читателей поэмы Барбье особенно поразил совершенно новый для искусства того времени образ Свободы. Это не прекрасная античная богиня-воительница, вдохновлявшая поэтов Великой французской революции, в том числе автора «Марсельезы», а босая, сильная женщина из парижского предместья, которая возникает в проломе стены на июльской баррикаде с трехцветной повязкой на руке. Этот образ, выражавший величие народного подвига и народный идеал красоты, вдохновил вождя французских революционных романтиков в живописи Эжена Делакруа на создание знаменитой картины «Свобода, ведущая народ», которую он выставил в Париже уже в 1831 году, почти одновременно с выходом из печати «Ямбов». Появившись в момент поражения революции 1830 года, Свобода Барбье пророчески предсказывала новые народные восстания, теперь уже против буржуазных хозяев Франции.

Сатиры «Ямбов», написанные в последующие месяцы, развивают идеи «Собачьего пира». По мысли этой поэме близок «Лев», где народ, изображенный в традиционно-аллегорическом образе льва, едва победив в кровавой схватке, оказывается жертвой льстивых пигмеев, и поэма «Идол», нанесшая один из первых ударов по наполеоновской легенде. Но далее Барбье с нарастающей горечью рисует картину нравственного падения буржуазной Франции, и его революционный пафос постепенно угасает. Париж, который был когда-то в глазах всех народов городом свободы, теперь представляется воображению поэта в образе «дьявольского котла», где копится жидкая грязь, чтобы, извергнувшись, затопить весь мир; души людей опустошены погоней за наживой; нет более великих помыслов и возвышенных идей; гибнет искусство — театр превратился в вертеп, продажность прессы сделала даже книгопечатание проклятием, а машина, придуманная «потомками Прометея» для помощи человеку, стала его врагом. Эта картина (истинность которой подтвердил Герцен, рассказывая о впечатлении, произведенном на него «Парижем, описанным в ямбах Барбье, в романе Сю»)[4] приводит поэта в отчаяние; он все меньше надеется на борьбу народа, которому ныне, не в пример великанам 93-го года, «пороха хватает не более, чем на три дня». Его осаждают философские мысли о неодолимости зла, которое, как ему кажется, пронизывает всю человеческую историю и даже все мироздание. К концу сборника трагизм сгущается, уже ясно ощущаются признаки идейного кризиса, который в годы спада революционной волны переживал не один Барбье, но и другие прогрессивные поэты Франции, в том числе Виктор Гюго. Если в момент создания «Собачьего пира» Барбье на мгновение поднялся до народной точки зрения («на миг ощутил в груди биение сердца своего народа», — как сказано было через много лет в некрологе поэту), то теперь он стал как бы сторонним свидетелем заката революционности буржуазной демократии, на идеях которой был воспитан, и не мог разглядеть в первых рабочих восстаниях, в деятельности революционных тайных обществ ростков новой, пролетарской демократии, к идеям которой он, как и многие другие мелкобуржуазные романтики 1830-х годов, не был подготовлен.

Поэтому в последних стихотворениях «Ямбов» Барбье возлагает надежду уже не на народные массы Франции, а на романтического гения, который поведет народ к освобождению против его воли; позднее даже ищет выхода в религиозном мистицизме («Светские и религиозные песнопения», 1843).

Вопрос о судьбе народа, о роли выдающейся личности и ее отношениях с народом стоит в центре сборника сонетов и элегий Барбье «Il Pianto»[5] (1833) — поэтическом дневнике его путешествия по Италии.

Барбье рисует не книжную Италию южного солнца, искусства и любви, уже становившуюся романтическим штампом, а скорее ту Италию, которую изобразил несколькими годами позднее Стендаль: страну великого национального и культурного прошлого, униженную ничтожеством нынешних правителей и угнетенную австрийской оккупацией. Буржуазным пигмеям поэт противопоставляет титанов Возрождения — художников, воспетых в его сонетах. Главное место в книге принадлежит диалогу «Кьяйя», оба участника которого, и художник Сальватор Роза, высказывающий разочарование в народе, уснувшем «с молнией в руках», и Рыбак, твердо верящий, что народ — это «добрая земля, что вырастит свободу», — выражают колебания и душевную борьбу автора «Ямбов», который не может решить для себя этот спор. Но независимо от воли поэта доводы Рыбака оказываются более убедительными, и, как бы признавая это, Барбье завершает книгу жизнеутверждающим образом спящей шекспировской Джульетты, которой уподобляется Италия, и предрекает ей радостное пробуждение.

К итальянским сонетам «Плача» примыкают «Героические созвучия», опубликованные позднее (1841), где тоже рисуются портреты выдающихся исторических личностей, но теперь уже героев действия, большинство которых посвятили свои жизни освободительной борьбе: таковы вождь ирландских повстанцев Роберт Эммет, польский патриот Тадеуш Костюшко, борец за освобождение американских негров Джон Браун.

Наиболее значительным после «Ямбов» произведением Барбье была книга стихотворений «Лазарь» (1837), привезенная из поездки в Англию в 1835–1836 годах. Как и «Ямбы», эта книга тоже стала художественным открытием.

В то время во Франции еще не завершился промышленный переворот, рабочий класс только формировался, еще не выделившись окончательно из всей массы обездоленных; в искусстве времен Июльской монархии — в романах Бальзака, Э. Сю, А. Дюма, Ж. Санд, в начатых в те годы «Отверженных» Гюго, в зарисовках Гаварни запечатлен Париж банкиров и лавочников, людей свободных профессий, нищих и бродяг, ремесленного и разночинного люда; мир промышленного капитала был почти еще незнаком французскому читателю, и Барбье впервые нарисовал в «Лазаре» его зловещий образ.

Капиталистический Лондон предстал взору поэта в леденящих душу мертвенных красках Дантова ада, где «солнце, как мертвец, одетый в саван серый», где «струит свой черный ил» зловонная Темза, «весь ужас адских вод на память приводя», где слышится визг и скрежет машин, раздаются вопли, стенания мучеников, не умолкает плач детей. Здесь труд стал проклятием бедняка, углекоп, как раб, прикован к шахте; джин отравляет тело, алчность — душу целого народа, влекомого «к золоту инстинктом роковым»; и символом безумия этого мира высится больница для умалишенных — Бедлам.

Поэт потрясен трагедией английского трудового народа, жизнь и страдания которого — главная тема книги. Народ он уподобляет бедному Лазарю из евангельской притчи, который в лохмотьях лежал у ворот богача, жаждая напитаться крохами, упавшими со стола его. Центральное произведение сборника — «Медная лира» с впечатляющей силой изображает отношения между эксплуататором-фабрикантом и его жертвами, голоса которых чередуются в поэме.

При всем, обычном для Барбье, изобилии романтической риторики и пристрастии к аллегориям в «Лазаре» заметен след пристального внимания к английской действительности и серьезного с ней знакомства. Поэт увидел многие язвы капитализма: угнетение пролетариев, обнищание народа, рост проституции, развращенность политических деятелей, колониальный разбой, унижение Ирландии, палаческие законы в армии, падение искусства. Картина жизни капиталистической Англии в стихах французского романтика перекликается с поздними романами Диккенса, а некоторые его наблюдения совпадают с фактами, приводимыми в книге Энгельса «Положение рабочего класса в Англии». Барбье необычайно расширил рамки поэзии, включив в нее новый, «непоэтический», даже «антиэстетический», материал, до тех пор противопоказанный искусству, и этим открыл новую дорогу поэзии последующих десятилетий, предвосхитив Бодлера и Рембо.

Но и в «Лазаре» остается сомнительной перспектива обновления общества путем народной революционной борьбы. Как во Франции периода общественного спада Барбье не увидел подспудно бурлящих народных сил, подготавливавших новую волну революционной бури, так и в Англии он не заметил или не придал значения возникавшему чартизму, который в конце 30-х годов, правда, еще только готовился стать самостоятельным рабочим движением. Единственная надежда автора «Лазаря» на проповедь гуманности в христианско-социалистическом духе и смягчение нравов, на то, что богатые проникнутся жалостью и сочувствием к беднякам и бессердечный фабрикант захочет стать отцом своих рабочих. Рабочий класс выглядит в «Лазаре» как бессловесная жертва капитала, а не как общественная сила, которой принадлежит историческое будущее. На этой поэме лежит та же печать безвременья, что и на последних поэмах «Ямбов».

В последующие десятилетия Барбье начал отстраняться от злободневной общественной проблематики, и популярность его постепенно стала угасать. Он не откликнулся на события революции 1848 года и молчал в дни бонапартистского переворота, хотя не пошел на сотрудничество со Второй империей и, подобно Беранже, отказался явиться на официальный прием к новоявленному императору. Правда, он продолжал клеймить нравственные пороки буржуазного общества, но делал это теперь в абстрактно-морализирующей форме, ссылаясь на Горация («Комические сатиры», 1865). Он занимается переводами, возвращается к традиции песенной лирики и публикует несколько книжек стихотворений («Маленькие оды», анонимно, 1851; «Сильвы» и «Легкие созвучия», 1851, 1865), в которых перекликается с Беранже, с «Песнями улиц и лесов» Гюго, появившимися в то же время, с поэзией П. Дюпона, воскрешает строй и образы старинной французской народной песни. При всем их изяществе эти стихотворения уже не были новостью в поэзии. Трудно установить творческое единство между поздними произведениями Барбье и его мощной гражданской лирикой 30-х годов, в которой он сказал свое веское и неповторимое слово, откликнувшееся гулким эхом по всей Европе. В 1870 году, совершенно забытый публикой, Барбье был избран во Французскую Академию, куда не получили доступа ни Бальзак, ни Золя.

Наряду с сатирой Барбье и поэзией Гюго, в которой все большее место отводилось обездоленному человеку из народных низов, во Франции времен Июльской монархии зазвучали песни и стихотворения, созданные самими людьми из народа, поэтами-рабочими — каменщиками, наборщиками, столярами. Эти поэты, по большей части самоучки, связанные с утопическим социализмом, были враждебно встречены официальной критикой, но пользовались заботливой поддержкой со стороны демократических писателей — Беранже, Жорж Санд, Гюго, Эжена Сю.[6] Из поколения народных поэтов, выступивших накануне революции 1848 года, самой яркой фигурой был Пьер Дюпон (1821–1870).

Дюпон родился в Лионе, издавна славившемся своими шелкопрядильными и ткацкими мануфактурами, — городе первых рабочих восстаний (1831, 1834). Его отец был деревенский ткач-ремесленник, поставлявший свою продукцию лионским фабрикантам, один из тех, кого привело к обнищанию начало машинного производства. Из-за бедности в семье будущий поэт, потеряв в четырехлетнем возрасте мать, попал на воспитание в дом своего крестного-священника, который отдал его в духовную семинарию. Выйдя оттуда, юноша некоторое время был учеником ткача, писцом в банкирской конторе; наконец он вырвался в Париж, куда его влекла страсть к стихотворству. Началась голодная жизнь в столичных мансардах, цепь неудач; в довершение всего Дюпон вытянул рекрутский жребий. Но тут ему пришел на помощь земляк его, драматург Пьер Лебрен, к тому времени член Французской Академии. Его стараниями была распространена по подписке первая, еще не вполне самостоятельная, книжечка стихов Дюпона, что позволило молодому поэту выкупиться из рекрутчины; Лебрен даже выхлопотал своему подопечному академический приз и скромную должность сотрудника по составлению словаря. Но Дюпон жаждал независимости и скоро расстался с Академией, как прежде с банком.

Он стал завсегдатаем «гогетт» парижских предместий; сочинял песни, клал их на музыку, тоже собственного сочинения, и сам же исполнял в кабачках, а позднее в рабочих клубах. Творческий облик Дюпона приближался к «шансонье» в современном смысле слова; внезапно пришедшим успехом он был обязан музыкальной стороне своих песен, восхищавшей его друга, композитора Шарля Гуно, неотразимо обаятельной манере исполнения, отмеченной многими современниками, в том числе Бодлером, но в первую очередь своему выдающемуся поэтическому дару.

Начало популярности Дюпона положила песня «Волы», за которой последовали «Тетка Жанна», «Белая корова», «Свинья». Когда вышел из печати сборник «Крестьяне. Сельские песни» (1846), их уже распевали по всей Франции. Накануне революции 1848 года слава Дюпона не уступала славе Беранже перед революцией 1830 года.

Песня Дюпона откровенно восприняла литературную форму, завещанную Беранже: легко запоминающийся ритм, рефрен, в котором концентрируется главная мысль песни, непринужденный тон, широкое использование элементов разговорной речи и народной лексики. Но в ней нет сквозного действия беранжеровой песни, ее интеллектуальной остроты, энергии и динамизма. И тут дело не только в разных масштабах дарования; песня Дюпона другая: в ней господствует лирическая стихия народной песни, грустноватая задушевность, порою теплый юмор; эти песни раздумчиво-описательны, из строфы в строфу тема не развивается, а лишь нанизываются все новые подробности, что иногда даже приводит к некоторой растянутости, вовсе неизвестной Беранже. Следует, однако, иметь в виду, что важную сторону эмоционального воздействия песен Дюпона составляла музыка, и, по единодушному свидетельству современников, они много теряли при чтении.

Дюпон вошел в литературу как певец труженика-крестьянина, патриархального народного быта, сельской природы. Песни из сборника «Крестьяне» открывали мир трудолюбия, простых светлых чувств, душевного и физического здоровья, — мир, к которому в те годы прикоснулась в своих сельских повестях Жорж Санд, но который впервые становился достоянием поэзии. Совершенно новой нотой прозвучала простодушная интонация этих песен (за которой, однако, крылась немалая доля лукавства, словно поэт сознавал, что подчеркнутая деревенская «экзотика» принесет ему успех в литературных салонах).

В песнях Дюпона явственно ощущается иная, чем у Беранже, литературная традиция, традиция крестьянского фольклора. С другой стороны, в них слышны преломленные сквозь призму романтических социальных утопий отзвуки мыслей Руссо о «естественном» существовании человека в единстве с гармонической природой. Поэтическое своеобразие этих песен в немалой мере создают лирические, полные неяркой прелести пейзажи — картины осенних полей, сосновых рощ, цветущих нив, в которых разлит близкий руссоизму «бог добра и красоты» («Сосны»). Человек у Дюпона еще не оторван от природы, и хотя за околицей села поэт уже слышит «фабричный гул», рисует он не столько реальную французскую деревню, куда давно уже проникали капиталистические отношения, сколько народный идеал жизни, которая не мыслится иначе, как жизнь, заполненная мирным, несущим благосостояние трудом. Для героев Дюпона счастье — это честная работа, заслуженный отдых, полное гумно, накормленный скот, здоровые и сытые дети.

Сквозь призму труда воспринимается окружающая крестьянина природа. Закатные лучи «в долину льются, как река пшеничных зерен темно-золотая»; сосновые леса не только величественно-прекрасны, они дают «то, что нужно всем»:

Друзья-деревья, вы всегда при деле,

Вы как рабочий или хлебороб.

Ваш первый дар — простые колыбели,

Последний дар — простой сосновый гроб.

(Перевод В. Портнова)

В духе народного идеала красоты переосмысляется романтическая образность: «серенады», «баркаролы» превращаются у Дюпона в народные песни; любовная лирика облекается в мелодии, ритмы, образы фольклора.

Фольклорная основа крестьянских «идиллий» Дюпона спасает их от фальшивой «пейзанской» идилличности. Поэт превосходно знает живую деревенскую действительность и передает в своих песнях точные ее приметы. Он знает, что «немало требуется пота пролить, чтоб выросло зерно» («Песня о зерне»), что волы — кормильцы пахаря ему дороже жены и детей и он не продаст их самому королю («Волы»); радуется вместе с крестьянином, что корова дает много молока и «всегда приносит двух телят» («Белая корова»); любуется расторопной «Теткой Жанной» или крестьянской девушкой, которая «встает, недосыпая», и работает весь день под палящим солнцем; рисует, как, поднявшись до зари, косарь «долго косу отбивает своим квадратным молотком».

Целиком выйдя из Беранже, как и все народные поэты его поколения, Дюпон не повторял своего глубоко почитаемого учителя, но сделал следующий шаг по намеченному им пути. Беранже открыл поэзию будней простого человека; Дюпон показал поэзию его труда. В песнях Дюпона мир увиден глазами труженика: крестьянина, идущего за плугом, косящего траву по росе; пильщика, вонзающего топор в пахучее сосновое бревно; ткача, гнущего спину за станком, швеи, в наколотых пальцах которой проворно снует иголка.

В песнях Дюпона труд впервые становится меркой жизненных ценностей и человеческого достоинства, источником гордости за свое ремесло, свою сноровку и умение. В его песнях звучит радостное упоение трудом, слышится голос человека, который сознает полезность своего дела и всем обязан только своим рабочим рукам.

По мере подъема народной борьбы в поэтический кругозор Дюпона наряду с сельским тружеником вошел и городской рабочий, образ которого существовал во французской литературе уже со времени рабочих восстаний 1830-х годов; по большей части это еще ремесленник, не потерявший связи с деревней, но появляется уже и песня фабричного ткача, печатника, машиниста. Дюпону было чуждо жалостливое отношение к рабочему, характерное для Барбье, для социально-утопической поэзии и многих демократических романов того времени. Рабочий в его изображении совсем не похож на беспомощную жертву угнетателей, он скорее под стать фольклорному богатырю: таков машинист локомотива, что мчит на своем сказочном огненном коне навстречу будущему; таков Жан Тремалю из одноименной песни — «душевный малый и золотая голова», силач и умница, который шутя перебрасывает мешки на столичном рынке и всегда готов прийти на выручку товарищу; вчера еще робкий крестьянский паренек, а сегодня любимец рабочих кварталов, он своим трудом «завоевал Париж», так же как веселые приятели из «Двух мастеровых» собираются трудом завоевать весь мир.

Герой Беранже когда-то гордо объявил, что он «простолюдин, совсем простолюдин!»; герой Дюпона с не меньшей гордостью говорит о себе, что он «бедняк, но не бродяга, — рабочий человек!». Накануне революции 1848 года в песнях Дюпона заявила о себе новая общественная сила, которой вот-вот предстояло самостоятельно выйти на историческую арену.

Однако обострение социальных противоречий в последние годы Июльской монархии, засуха и голод, волна крестьянских восстаний и рабочих стачек привели к тому, что в лире Дюпона зазвенела иная струна. Впервые он запел не только о поэзии человеческого труда, но и о трагедии труда подневольного, который из радости становится проклятием для труженика. «Песня рабочих» (1846), принесшая поэту европейскую известность, не только по-прежнему славит созидательную силу рабочих рук («Все нашей сделано рукою»), но в мрачных красках рисует нищету и бесправие пролетария, который для хозяина лишь живая машина. В «Хлебе» (1847), явившейся откликом на вооруженное подавление голодного крестьянского бунта в одной из французских провинций, уже нет и следа патриархальной идиллии «Сельских песен»: весь ее угрожающий тон, образы хищной птицы-голода, крестьян, готовых с косами и вилами двинуться против солдат, посланных на их усмирение правительством, скорее напоминают повстанческие песни времен «Жакерии» — крестьянской войны XIV века.

Эти песни открыли новый этап в творчестве Дюпона — переход к революционно-романтической лирике; он прославился как крупнейший политический поэт французской революции 1848 года. Но уже в «Песне рабочих» и в «Хлебе» бросается в глаза характерное для его поэзии революционной поры противоречие: гражданское негодование уживается в них с миролюбивыми призывами перековать мечи на орала, с надеждой на помощь народу со стороны правителей и прославлением отвлеченной «свободы мировой» в духе прекраснодушных мечтаний утопических социалистов. Сам мечтатель и гуманист, добрый и мягкий по природе человек, Дюпон легко усваивал эти идеи и постоянно колебался между признанием справедливости, неизбежности революционного насилия — и пацифистским его неприятием. Дюпон оказался в числе тех, кто восторженно встретил победу буржуазной республики 24 февраля 1848 года и сделался вдохновенным ее певцом. Ему казалось, что республика означает конец всем бедам, что она разрешит все общественные конфликты, откроет эру любви и братства между людьми и положит начало освобождению народов мира, которые сольются в одну счастливую семью. В этих прекраснодушных надеждах сказались буржуазно-демократические иллюзии, в плену которых пребывали трудящиеся массы Франции в начальный период революции 1848 года, когда, — если воспользоваться выражением К. Маркса, — им было присуще «мечтательное стремление возвыситься над классовой борьбой», и «парижский пролетариат упивался этим великодушным порывом всеобщего братства».[7]

В первые месяцы республики Дюпон пел ей дифирамбы в ликующих гимнах («Республиканская песня», «Юная республика», «Песня о голосовании» и многие другие). Он искренне верил в будто бы уже наступившую победу пролетариата, о чем свидетельствует песня «Двое мастеровых» со знаменательным рефреном:

Куда, товарищ? — Шар земной

Иду завоевать я.

Что Бонапарт передо мной?

Я — пролетарий, братья!

(Перевод В. Швыряева)

Одна за другой следуют песни, выражающие чувство патриотической гордости, вновь вспыхнувшее в революционном народе от сознания, что Франция опять несет миру семена свободы; горячую солидарность с восставшими народами Европы («Песнь студентов», «Варшава», «Кошут», «Песня наций», «Песня солдат», рефрен которой гласит: «Народы — братья нам родные, а все тираны — нам враги!»). Сердце поэта горит сочувствием и к русскому революционеру, томящемуся в сибирской ссылке («Жалобы каторжанина»), и к американскому негру-рабу («Том (Песня черных)»). Нельзя, однако, не заметить, что песни первого периода революции, при всей их искренней восторженности, не отличаются большой глубиной и нередко подменяют живую картину народной жизни риторической декламацией.

Июньские дни 1848 года нанесли жестокий удар романтическим восторгам Дюпона. Когда вспыхнуло рабочее восстание, он оказался на баррикадах, рядом с товарищами, но поражение привело его к полной растерянности. Не обладая ни последовательным революционным мировоззрением, ни исторической проницательностью, он не мог понять значения первого самостоятельного выступления парижского пролетариата и счел июньское восстание роковым заблуждением. Это нашло отражение в «траурной песне» «Июньские дни», где поэт равно скорбит о жертвах, павших по обе стороны баррикад, и готов одобрить пушки, по милости которых «зверь» гражданской междоусобицы опять «загнан в темницу». Правда, он корит буржуазную республику за то, что она «карает слишком строго», но в рефрене снова звучат утопические призывы к классовому миру.

Однако в обстановке разгула реакции, полицейских репрессий, последовавших за июньскими днями, Дюпон почувствовал себя на стороне побежденных. Как бы он ни оценивал восстание, с буржуазно-республиканской романтикой было покончено. В «Песне ссыльных» (1849), оплакивая страдания сосланных на каторгу июньских повстанцев и рисуя картину поражения европейских революций 1848 года, поэт с горечью вопрошает: «Так где ж твой край обетованный, о бог свободы и любви?» Разочарование в буржуазной республике звучит и в других песнях этого периода.

Выход из мучительного идейного кризиса Дюпон нашел в совершенно новой для него идее, рожденной опытом политической борьбы народных масс: в идее единения тружеников города и деревни, в которой он увидел залог освобождения человечества. Результатом была «Песня крестьян» (1849) — выдающееся произведение французской революционной поэзии. И хоть автором и здесь руководит скорее революционный инстинкт, чем понимание реальной исторической перспективы, и будущее рисуется ему в смутном облике «республики крестьян», все же эта песня звучит боевым призывом: «Хозяевами стать пора нам, с рабочими объединясь!» Недаром «Песня крестьян» при Второй империи оказалась под запретом. Она была любимой революционной песней французских трудящихся вплоть до появления «Интернационала».

Идейная незрелость Дюпона не позволила ему верно оценить поворот политических событий в последние месяцы республики. Правда, он не раз задевал президента Луи Бонапарта в песнях этого периода («Смерть никого не пощадит», «Кирасир Ватерлоо»), но все же переворот 2 декабря 1851 года был для него полной неожиданностью. После установления режима Второй империи Дюпон подвергся упорным полицейским преследованиям, целых полгода скрывался, но в конце концов был арестован и приговорен к семи годам ссылки в Северную Африку. При содействии Беранже его удалось скоро освободить, но мягкая, ранимая натура поэта не выдержала перенесенных за все последние годы потрясений. Он начал пить, опустился, пытался, в надежде на заработок, подладиться ко Второй империи и воспеть ее военные победы, но и это кончилось неудачей. Окончательно сломленный алкоголем и нищетой, он умер незадолго до крушения реакционного режима Империи и возникновения Парижской коммуны.

Пьер Дюпон сказал свое собственное, свежее слово в песнях, любовно и растроганно рисующих народный быт, в песнях, славящих «все ремесла» — силу и ловкость рабочих рук, душевную красоту трудящегося человека. В его политической лирике запечатлелись романтические мечтания народных масс в период революции 1848 года, горькое разочарование в буржуазно-демократических идеалах и смутные, еще полуосознанные порывы к новым идеалам пролетарской революционности, которые расцветут в творчестве поэтов-коммунаров, в первую очередь младшего современника Дюпона — Эжена Потье.

При всей несхожести творческого облика, при том, что Беранже, Барбье и Дюпон принадлежат к разным поколениям, в их поэзии есть некая общность: в ней нашли художественное отражение три последовательных этапа народной жизни Франции на протяжении одной и той же эпохи; отразилась борьба и идеалы, надежды и разочарования широких демократических масс их времени; наконец, она выработала принципы и формы искусства, которые были подхвачены и развиты французской гражданской лирикой и популярной песней, начиная с последующих десятилетий и вплоть до нашего времени.

Объединяет, по крайней мере, двоих из этих поэтов также исключительная литературная судьба их в России. Именно здесь поэзия Беранже и Барбье прозвучала особенно громко, нашла самый живой отклик. Еще при жизни авторов их творчество было известно в России сперва во французском подлиннике, затем в переводе, получило глубокую и сочувственную оценку со стороны русской критики. В годы, когда слава обоих французских поэтов начала угасать среди их соотечественников, стала особенно расти их популярность в России. Песни Беранже, сатиры Барбье волновали сердца многих поколений русских читателей; они не сходили со страниц прогрессивных русских изданий шестидесятых и семидесятых годов XIX века, несмотря на весь гнет царской цензуры, постоянно публиковались в России и в последующие десятилетия.[8] Творчество демократических поэтов Франции оказалось необычайно близко духу передового русского искусства, было взято им на вооружение в борьбе против царизма и сыграло немаловажную роль в формировании русской гражданской лирики. Можно сказать, что творчество французов Беранже и Барбье, так же как революционно-демократическая поэзия немца Генриха Гейне, сделалось как бы частью русской прогрессивной культуры.

Любовь к французской демократической поэзии XIX века, особенно к боевой, искрящейся остроумием и жизнерадостностью песне Беранже, не угасла в нашей стране и доныне.

В настоящем томе любители поэзии найдут избранные песни Беранже, знакомые каждому русскому читателю со школьной скамьи; они смогут составить себе более полное представление о поэзии Барбье, менее у нас известного, и о творчестве Дюпона, песни которого много лет не издавались во Франции и впервые представлены в столь значительном объеме на русском языке.

С. Брахман

Беранже Пьер-Жан

Песни

{1}

Король Ивето

Перевод И. и А. Тхоржевских

{2}

Жил да был один король, —

Где, когда — нам неизвестно

(Догадаться сам изволь).

Спал без славы он чудесно,

И носил король-чудак

Не корону, а колпак.

Право так!

Ха, ха, ха! Ну не смешно ль?

Вот так славный был король!

Он обед и завтрак свой

Ел всегда без опасенья;

На осле шажком порой

Объезжал свои владенья;

И при нем достойно нес

Службу гвардии барбос,

Верный пес!

Ха, ха, ха! Ну не смешно ль?

Вот так славный был король!

Был грешок один за ним:

Выпивал он преизрядно.

Но служить грешкам таким

Для народа не накладно,

Пошлин он не налагал, —

Лишь по кружке с бочки брал

В свой подвал.

Ха, ха, ха! Ну не смешно ль?

Вот так славный был король!

Как умел он увлекать

Дам изысканного тона!

И «отцом» его мог звать

Весь народ не без резона.

Не пускал он ружей в ход;

Только в цель стрелял народ

Дважды в год.

Ха, ха, ха! Ну не смешно ль?

Вот так славный был король!

Он отличный был сосед:

Расширять не думал царства

И превыше всех побед

Ставил счастье государства.

Слез народ при нем не знал;

Лишь как умер он — взрыдал

Стар и мал…

Ха, ха, ха! Ну не смешно ль?

Вот так славный был король!

Не забыл народ о нем!

Есть портрет его старинный:

Он висит над кабачком

Вместо вывески рутинной.

В праздник там толпа кутит,

На портрет его глядит

И кричит

(Ха, ха, ха! Ну не смешно ль?):

«Вот так славный был король!»

Знатный приятель

Перевод В. Курочкина

{3}

Я всей душой к жене привязан;

Я в люди вышел… Да чего!

Я дружбой графа ей обязан,

Легко ли! Графа самого!

Делами царства управляя,

Он к нам заходит, как к родным.

Какое счастье! Честь какая!

Ведь я червяк в сравненье с ним!

В сравненье с ним,

С лицом таким —

С его сиятельством самим!

Прошедшей, например, зимою

Назначен у министра бал;

Граф приезжает за женою, —

Как муж, и я туда попал.

Там, руку мне при всех сжимая,

Назвал приятелем своим!..

Какое счастье! Честь какая!

Ведь я червяк в сравненье с ним!

В сравненье с ним,

С лицом таким —

С его сиятельством самим!

Жена случайно захворает —

Ведь он, голубчик, сам не свой:

Со мною в преферанс играет,

А ночью ходит за больной.

Приехал, весь в звездах сияя,

Поздравить с ангелом моим…

Какое счастье! Честь какая!

Ведь я червяк в сравненье с ним!

В сравненье с ним,

С лицом таким —

С его сиятельством самим!

А что за тонкость обращенья!

Приедет вечером, сидит…

— Что вы всё дома… без движенья?

Вам нужен воздух… — говорит.

— Погода, граф, весьма дурная…

— Да мы карету вам дадим! —

Предупредительность какая!

Ведь я червяк в сравненье с ним!

В сравненье с ним,

С лицом таким —

С его сиятельством самим!

Зазвал к себе в свой дом боярский:

Шампанское лилось рекой…

Жена уснула в спальне дамской…

Я в лучшей комнате мужской.

На мягком ложе засыпая,

Под одеялом парчевым,

Я думал, нежась: честь какая!

Ведь я червяк в сравненье с ним!

В сравненье с ним,

С лицом таким —

С его сиятельством самим!

Крестить назвался непременно,

Когда господь мне сына дал, —

И улыбался умиленно,

Когда младенца восприял.

Теперь умру я, уповая,

Что крестник взыскан будет им…

А счастье-то, а честь какая!

Ведь я червяк в сравненье с ним!

В сравненье с ним,

С лицом таким —

С его сиятельством самим!

А как он мил, когда он в духе!

Ведь я за рюмкою вина

Хватил однажды: — Ходят слухи…

Что будто, граф… моя жена…

Граф, — говорю, — приобретая…

Трудясь… я должен быть слепым…

Да ослепит и честь такая!

Ведь я червяк в сравненье с ним!

В сравненье с ним,

С лицом таким —

С его сиятельством самим!

Бедный чудак

Перевод В. Курочкина

{4}

Всем пасынкам природы

Когда прожить бы так,

Как жил в былые годы

Бедняга-весельчак.

Всю жизнь прожить не плача,

Хоть жизнь куда горька…

Ой ли! Вот вся задача

Бедняги-чудака.

Наследственной шляпенки

Пред знатью не ломать,

Подарочек девчонки —

Цветы в нее вплетать,

В шинельке ночью лёжа,

Днем — пух смахнул слегка!

Ой ли! Вот вся одёжа

Бедняги-чудака.

Два стула, стол трехногий,

Стакан, постель в углу,

Тюфяк на ней убогий,

Гитара на полу,

Швеи изображенье,

Шкатулка без замка…

Ой ли! Вот все именье

Бедняги-чудака.

Из папки ребятишкам

Вырезывать коньков,

Искать по старым книжкам

Веселеньких стишков,

Плясать — да так, чтоб скука

Бежала с чердака, —

Ой ли! Вот вся наука

Бедняги-чудака.

Чтоб каждую минуту

Любовью освятить —

В красавицу Анюту

Всю душу положить,

Смотреть спокойным глазом

На роскошь… свысока…

Ой ли! Вот глупый разум

Бедняги-чудака.

«Как стану умирать я,

Да не вменят мне в грех

Ни бог, ни люди-братья

Мой добродушный смех;

Не будет нареканья

Над гробом бедняка».

Ой ли! Вот упованья

Бедняги-чудака.

Ты, бедный, — ослепленный

Богатствами других,

И ты, богач, — согбенный

Под ношей благ земных, —

Вы ропщете… Хотите,

Чтоб жизнь была легка?

Ой ли! Пример берите

С бедняги-чудака.

Беранже. «Тетка Грегуар».

Художник Гранвиль.

Бабушка

Перевод В. Курочкина

Старушка под хмельком призналась,

Качая дряхлой головой:

— Как молодежь-то увивалась

В былые дни за мной!

Уж пожить умела я!

Где ты, юность знойная?

Ручка моя белая!

Ножка моя стройная!

— Как, бабушка, ты позволяла?

— Э, детки! Красоте своей

В пятнадцать лет я цену знала —

И не спала ночей…

Уж пожить умела я!

Где ты, юность знойная?

Ручка моя белая!

Ножка моя стройная!

— Ты, бабушка, сама влюблялась?

— На что же бог мне сердце дал?

Я скоро милого дождалась,

И он недолго ждал…

Уж пожить умела я!

Где ты, юность знойная?

Ручка моя белая!

Ножка моя стройная!

— Ты нежно, бабушка, любила?

— Уж как нежна была я с ним,

Но чаще время проводила —

Еще нежней — с другим…

Уж пожить умела я!

Где ты, юность знойная?

Ручка моя белая!

Ножка моя стройная!

— С другим, родная, не краснея?

— Из них был каждый не дурак,

Но я, я их была умнее:

Вступив в законный брак.

Уж пожить умела я!

Где ты, юность знойная?

Ручка моя белая!

Ножка моя стройная!

— А страшно мужа было встретить?

— Уж больно был в меня влюблен;

Ведь мог бы многое заметить —

Да не заметил он.

Уж пожить умела я!

Где ты, юность знойная?

Ручка моя белая!

Ножка моя стройная!

— А мужу вы не изменяли?

— Ну, как подчас не быть греху!

Но я и батюшке едва ли

Откроюсь на духу.

Уж пожить умела я!

Где ты, юность знойная?

Ручка моя белая!

Ножка моя стройная!

— Вы мужа наконец лишились?

— Да, хоть не нов уже был храм,

Кумиру жертвы приносились

Еще усердней там.

Уж пожить умела я!

Где ты, юность знойная?

Ручка моя белая!

Ножка моя стройная!

— Нам жить ли так, как вы прожили?

— Э, детки! женский наш удел!..

Уж если бабушки шалили —

Так вам и бог велел.

Уж пожить умела я!

Где ты, юность знойная?

Ручка моя белая!

Ножка моя стройная!

Весна и осень

Перевод В. Курочкина

Друзья, природою самою

Назначен наслажденьям срок:

Цветы и бабочки — весною,

Зимою — виноградный сок.

Снег тает, сердце пробуждая;

Короче дни — хладеет кровь…

Прощай вино — в начале мая,

А в октябре — прощай любовь!

Хотел бы я вино с любовью

Мешать, чтоб жизнь была полна;

Но, говорят, вредит здоровью

Избыток страсти и вина.

Советам мудрости внимая,

Я рассудил без дальних слов:

Прощай вино — в начале мая,

А в октябре — прощай любовь!

В весенний день моя свобода

Была Жаннетте отдана;

Я ей поддался — и полгода

Меня дурачила она!

Кокетке все припоминая,

Я в сентябре уж был готов…

Прощай вино — в начале мая,

А в октябре — прощай любовь!

Я осенью сказал Адели:

«Прощай, дитя, не помни зла…»

И разошлись мы; но в апреле

Она сама ко мне пришла.

Бутылку тихо опуская,

Я вспомнил смысл мудрейших слов:

Прощай вино — в начале мая,

А в октябре — прощай любовь!

Так я дошел бы до могилы…

Но есть волшебница: она

Крепчайший спирт лишает силы

И охмеляет без вина.

Захочет — я могу забыться;

Смешать все дни в календаре:

Весной — бесчувственно напиться

И быть влюбленным в декабре!

Как яблочко, румян

Перевод В. Курочкина

{5}

Как яблочко, румян,

Одет весьма беспечно,

Не то чтоб очень пьян —

А весел бесконечно.

Есть деньги — прокутит;

Нет денег — обойдется,

Да как еще смеется!

«Да ну их!..» — говорит,

«Да ну их!..» — говорит,

«Вот, — говорит, — потеха!

Ей-ей, умру…

Ей-ей, умру…

Ей-ей, умру от смеха!»

Шатаясь по ночам

Да тратясь на девчонок,

Он, кажется, к долгам

Привык еще с пеленок.

Полиция грозит,

В тюрьму упрятать хочет —

А он-то все хохочет…

«Да ну их!..» — говорит,

«Да ну их!..» — говорит,

«Вот, — говорит, — потеха!

Ей-ей, умру…

Ей-ей, умру…

Ей-ей, умру от смеха!»

Забился на чердак,

Меж небом и землею;

Свистит себе в кулак

Да ежится зимою.

Его не огорчит,

Что дождь сквозь крышу льется:

Измокнет весь, трясется…

«Да ну их!..» — говорит,

«Да ну их!..» — говорит,

«Вот, — говорит, — потеха!

Ей-ей, умру…

Ей-ей, умру…

Ей-ей, умру от смеха!»

У молодой жены

Богатые наряды;

На них устремлены

Двусмысленные взгляды.

Злословье не щадит,

От сплетен нет отбою…

А он — махнул рукою…

«Да ну их!..» — говорит,

«Да ну их!..» — говорит,

«Вот, — говорит, — потеха!

Ей-ей, умру…

Ей-ей, умру…

Ей-ей умру от смеха!»

Собрался умирать,

Параличом разбитый;

На ветхую кровать

Садится поп маститый

И бедному сулит

Чертей и ад кромешный…

А он-то, многогрешный,

«Да ну их!..» — говорит,

«Да ну их!..» — говорит,

«Вот, — говорит, — потеха!

Ей-ей, умру…

Ей-ей, умру…

Ей-ей, умру от смеха!»

Барышни

Перевод В. Курочкина

{6}

Что за педант наш учитель словесности!

Слушать противно его!

Все о труде говорит да об честности…

Я и не вспомню всего!

Театры, балы, маскарады, собрания

Я без него поняла…

Тра-ла-ла, барышни, тра-ла-ла-ла!

Вот они, вот неземные создания!

Барышни — тра-ла-ла-ла!

Шить у меня не хватает терпения —

Времени, маменька, нет:

Мне еще нужно с учителем пения

Вспомнить вчерашний дуэт…

Музыка с ним — целый мир обаяния —

Страсть в моем сердце зажгла!..

Тра-ла-ла, барышни, тра-ла-ла-ла!

Вот они, вот неземные создания!

Барышни — тра-ла-ла-ла!

Время, maman, ведь не трачу напрасно я:

Села расход записать —

Входит танцмейстер; он на сладострастное

Нынче пришел показать;

Платье мне длинно… Я, против желания,

Выше чуть-чуть подняла…

Тра-ла-ла, барышни, тра-ла-ла-ла!

Вот они, вот неземные создания!

Барышни — тра-ла-ла-ла!

Нянчись с братишкой! Плаксивый и мерзкий!

Сразу никак не уймешь.

А в голове Аполлон Бельведерский:

Как его корпус хорош!

Тонкость какая всего очертания!

Глаз бы с него не свела…

Тра-ла-ла, барышни, тра-ла-ла-ла!

Вот они, вот неземные создания!

Барышни — тра-ла-ла-ла!

Что тут, maman! Уж учили бы смолоду,

Замуж давно мне пора;

Басня скандальная ходит по городу —

Тут уж не будет добра!

Мне все равно; я найду оправдание —

Только бы мужа нашла…

Тра-ла-ла, барышни, тра-ла-ла-ла!

Вот они, вот неземные создания!

Барышни — тра-ла-ла-ла!

Deo gratias[9] эпикурейца

Перевод Вал. Дмитриева

Безбожный, нечестивый век!

Утратил веру человек:

Перед обедом забывает

Молиться иль не успевает.

Но я молюсь, когда я сыт:

— Верни мне, боже, аппетит,

И лакомствам в желудок дай дорогу! —

За аппетит я благодарен богу,

Всегда я благодарен богу.

Сосед мой болен, и давно

С водой мешает он вино,

А на шампанское не взглянет:

Вдруг голова кружиться станет?

Но, слава богу, без вреда

Я чарку осушу всегда,

Из кабачка найду домой дорогу…

Вот почему я благодарен богу,

Всегда я благодарен богу.

Приносит ревность много бед:

Не ест, не пьет другой сосед,

Друзьям своим не доверяет

И все спокойствие теряет:

Его жены так томен взор…

Скорей все двери на запор!

Но я — в окно… Уж отыщу дорогу!

Вот я за что так благодарен богу,

Всегда я благодарен богу.

Провел с актрисой вечерок

Один мой друг и занемог…

Теперь, кляня судьбы коварство,

Глотать он вынужден лекарства.

А я последствий не боюсь

И с восьмерыми веселюсь.

Я к доктору забыл давно дорогу.

И за здоровье благодарен богу,

Весьма я благодарен богу!

Повесив нос, кто там сидит

И кисло под ноги глядит?

Его печали есть ли мера?

Испорчена его карьера…

Когда б в опалу я попал —

На трон сердиться б я не стал,

Но к счастью отыскал бы я дорогу.

А потому я благодарен богу,

Весьма я благодарен богу!

Когда я за столом сижу,

То мир прекрасным нахожу

И твердо верю: в сей юдоли

Зависит все от божьей воли.

Она всегда щадит глупцов

И поощряет мудрецов

Искать к блаженству верную дорогу…

Ну, как не быть мне благодарным богу?

Весьма я благодарен богу!

Тетка Грегуар

Перевод Вс. Рождественского

В годы юности моей

Тетка Грегуар блистала.

В кабачок веселый к ней

Забегал и я, бывало.

Круглолица и полна,

Улыбалась всем она,

А брюнет иной, понятно,

Пил и ел у ней бесплатно.

Да, бывало, каждый мог

Завернуть к ней в кабачок!

Вспоминался ей подчас

Муж, что умер от удара.

Жаль, никто не мог из нас

Знать беднягу Грегуара.

Все ж наследовать ему

Было лестно хоть кому.

Всякий здесь был сыт и пьян,

И лилось вино в стакан.

Да, бывало, каждый мог

Завернуть к ней в кабачок!

Помню в прошлом, как сквозь дым,

Смех грудной, кудрей извивы,

Вижу крестик, а под ним

Пышность прелестей стыдливых.

Про ее любовный пыл

Скажут те, кто с нею жил, —

Серебро — и не иначе —

Им она сдавала сдачи.

Да, бывало, каждый мог

Завернуть к ней в кабачок!

Было б пьяницам житье,

Но у жен своя сноровка, —

Сколько раз из-за нее

Начиналась потасовка.

Как из ревности такой

Разыграют жены бой,

Грегуарша очень кстати

Спрячет всех мужей в кровати.

Да, бывало, каждый мог

Завернуть к ней в кабачок!

А пришел и мой черед

Быть хозяином у стойки,

Что ни вечер, целый год

Я давал друзьям попойки.

Быть ревнивым я не смел,

Каждый вдоволь пил и ел,

А хозяйка всем, бывало, —

До служанок вплоть, — снабжала.

Да, бывало, каждый мог

Завернуть к ней в кабачок!

Дням тем больше не цвести,

Нет удач под этой кровлей.

Грегуарша не в чести

У любви и у торговли.

Жаль и ручек мне таких,

И стаканов пуншевых.

Но пред лавкой сиротливой

Всякий вспомнит час счастливый.

Да, бывало, каждый мог

Завернуть к ней в кабачок!

Мои волосы

Перевод В. Курочкина

Апостол радости беспечной,

Друзья, я проповедь прочту:

Все блага жизни скоротечной

Хватайте прямо на лету…

Наперекор судьбы ударам,

Чтоб смелый дух в свободе рос…

Вот вам совет мой, — а недаром

Я в цвете лет лишен волос.

Друзья, хотите ли игриво,

Как светлый день, всю жизнь прожить?

Вот вам вино: в нем можно живо

Мирские дрязги утопить.

К его струям прильните с жаром,

Чтоб в вашу кровь оно влилось…

Вот вам совет мой, — а недаром

Я в цвете лет лишен волос.

Друзья! вино, вселяя резвость,

Не наполняет пустоты, —

Нужна любовь, чтоб снова трезвость

Найти в объятьях красоты;

Чтоб каждый в жертву страстным чарам

Здоровье, юность, деньги нес…

Вот вам совет мой, — а недаром

Я в цвете лет лишен волос.

Последовав моим советам,

Вы насмеетесь над судьбой —

И, насладившись жизни летом,

С ее не встретитесь зимой;

Над вашим юношеским жаром

Суровый не дохнет мороз;

Вот вам совет мой, — а недаром

Я в цвете лет лишен волос.

Беднота

Перевод Вс. Рождественского

{7}

Хвала беднякам!

Голодные дни

Умеют они

Со счастьем сплетать пополам!

Хвала беднякам!

Их песнею славить не надо,

Воздать по заслугам пора,

А песня — едва ли награда

За годы нужды и добра!

Хвала беднякам!

Голодные дни

Умеют они

Со счастьем сплетать пополам!

Хвала беднякам!

У бедных проста добродетель

И крепкой бывает семья.

А этому верный свидетель

Веселая песня моя.

Хвала беднякам!

Голодные дни

Умеют они

Со счастьем сплетать пополам!

Хвала беднякам!

Искать недалеко примера.

О песня! Ты знаешь сама:

Одно только есть у Гомера —

Высокий костыль и сума!

Хвала беднякам!

Голодные дни

Умеют они

Со счастьем сплетать пополам!

Хвала беднякам!

Богатство и славу, герои,

Вы часто несете с трудом.

А легче не станет ли втрое,

Коль просто пойти босиком?

Хвала беднякам!

Голодные дни

Умеют они

Со счастьем сплетать пополам!

Хвала беднякам!

Вы сыты докучною одой,

Ваш замок — мучительный плен.

Вольно ж вам! Живите свободой,

Как в бочке бедняк Диоген!

Хвала беднякам!

Голодные дни

Умеют они

Со счастьем сплетать пополам!

Хвала беднякам!

Чертоги — подобие клеток,

Где тучный томится покой.

А можно ведь есть без салфеток

И спать на соломе простой!

Хвала беднякам!

Голодные дни

Умеют они

Со счастьем сплетать пополам!

Хвала беднякам!

Житье наше жалко и хмуро!

Но кто улыбается так?

То, дверь отворяя, амура

К себе пропускает бедняк.

Хвала беднякам!

Голодные дни

Умеют они

Со счастьем сплетать пополам!

Хвала беднякам!

Чудесно справлять новоселье

На самом простом чердаке,

Где Дружба встречает Веселье

С янтарным стаканом в руке!

Хвала беднякам!

Голодные дни

Умеют они

Со счастьем сплетать пополам!

Хвала беднякам!

Резвушка

Перевод Вал. Дмитриева

Кто не видывал Резвушки?

Есть ли девушка славней?

И красотки, и дурнушки

Спасовали перед ней.

Тра-ла-ла…

У девчонки

Лишь юбчонка

За душою и была…

Хоть потом в ее мансарде

Был и жемчуг и тафта —

Заложила все в ломбарде

Для любовника-плута…

Тра-ла-ла…

Ведь девчонка

И юбчонку

Чуть в заклад не отнесла!

Кто из дам сравнится с нею?

Как-то лютою зимой

Я в каморке коченею:

В щелях — ветер ледяной…

Тра-ла-ла…

Так девчонка

И юбчонку,

Чтоб укрыть меня, сняла!

Что я слышу? Все бельишко

Продала она свое,

Чтобы выручить фатишку,

Колотившего ее.

Тра-ла-ла…

Эх, девчонка!

И юбчонку,

И юбчонку продала!

Для амура нет помехи:

Вот Резвушка у окна,

Лишь в сорочке… Сквозь прорехи

Грудь округлая видна.

Тра-ла-ла…

Ведь девчонка

Без юбчонки

Даже лучше, чем была!

Снова купят ей банкиры

И ковры и зеркала,

Снова душки-кирасиры

Разорят ее дотла…

Тра-ла-ла…

Чтоб девчонка

Без юбчонки

Напевая, умерла!

Гастрономы

Перевод В. Курочкина

Господа, довольно, знайте честь.

Будет вам все только есть да есть.

Пожалейте тех, кто в этом свете,

Волей иль неволей, на диете.

И притом ведь вам грозит беда:

Лопнете с обжорства, господа.

А такая смерть — не смерть — потеха!

Ах! Уж если лопнуть, так от смеха.

Лопнуть, так от смеха!

Разве можно думать с полным ртом

О любви, полсуток за столом?

Масляные ваши подбородки

Чуть увидят — прочь бегут красотки.

С чревом, полным всяких благ земных,

Вам храпеть лишь впору возле них.

Ваше чрево и в любви помеха.

Ах! Уж если лопнуть, так от смеха.

Лопнуть, так от смеха!

Для любви когда уж места нет,

Что вам слава, что вам знанья, свет?

Для чего вам лавры, всем вам вкупе,

Лишь бы лист лавровый плавал в супе,

Украшал бы окорок свиной!

Вы гордитесь славою одной:

Гениев кухмистерского цеха.

Ах! Уж если лопнуть, так от смеха.

Лопнуть, так от смеха!

Чтобы каждый кус просмаковать,

За столом нельзя вам хохотать.

Как служить сатире и мамоне?

Оттого сатира и в загоне.

Господа, когда на то пошло, —

Мы смеяться будем вам назло.

И наш смех найдет повсюду эхо.

Ах! Уж если лопнуть, так от смеха

Лопнуть, так от смеха!

Обжирайтесь, мрачные умы.

Блага жизни с вами делим мы!

Вам — хандра и тонкие обеды,

Нам — любовь, и разума победы,

И простой обед, где за столом

Остроумье искрится с вином,

И желудок сердцу не помеха.

Ах! Уж если лопнуть, так от смеха.

Лопнуть, так от смеха!

Может быть, последняя моя песня

Перевод М. Л. Михайлова

{8}

Я не могу быть равнодушен

Ко славе родины моей.

Теперь покой ее нарушен,

Враги хозяйничают в ней.

Я их кляну; но предаваться

Унынью не поможет нам.

Еще мы можем петь, смеяться…

Хоть этим взять, назло врагам!

Пускай иной храбрец трепещет, —

Я не дрожу, хотя и трус.

Вино пред нами в чашах блещет;

Я богу гроздий отдаюсь.

Друзья! наш пир одушевляя,

Он силу робким даст сердцам.

Давайте пить, не унывая!

Хоть этим взять, назло врагам!

Заимодавцы! Беспокоить

Меня старались вы всегда;

Уж я хотел дела устроить, —

Случилась новая беда.

Вы за казну свою дрожите;

Вполне сочувствую я вам.

Скорей мне в долг еще ссудите!

Хоть этим взять, назло врагам!

Небезопасна и Лизетта;

Беды бы не случилось с ней.

Но чуть ли ветреница эта

Не встретит с радостью гостей.

В ней, верно, страха не найдется,

Хоть грубость их известна нам.

Но эта ночь мне остается…

Хоть этим взять, назло врагам!

Коль неизбежна гибель злая,

Друзья, сомкнемтесь — клятву дать,

Что для врагов родного края

Не будет наша песнь звучать!

Последней песнью лебединой

Пусть будет эта песня нам.

Друзья! составим хор единый!

Хоть этим взять, назло врагам!

Похвальное слово каплунам

Перевод Л. Мея

Я хоть клятву дать готов, —

Да, молодки,

Да, красотки, —

Я хоть клятву дать готов:

Нет счастливей каплунов!

Всякий доблестный каплун

Со страстьми владеть умеет:

Телом здрав и духом юн,

Он полнеет и жиреет.

Я хоть клятву дать готов, —

Да, молодки,

Да, красотки, —

Я хоть клятву дать готов:

Нет счастливей каплунов!

Ревность, вспыхнувши в крови

Каплуна не втянет в драку,

И счастливцу — от любви

Прибегать не надо к браку.

Я хоть клятву дать готов, —

Да, молодки,

Да, красотки, —

Я хоть клятву дать готов:

Нет счастливей каплунов!

Впрочем, многие из них —

Захотят — слывут мужьями

И с подругой дней своих

Утешаются детями.

Я хоть клятву дать готов, —

Да, молодки,

Да, красотки, —

Я хоть клятву дать готов:

Нет счастливей каплунов!

Проводя смиренно дни,

Достохвальны, досточтимы,

Ни раскаяньем они,

Ни диетой не казнимы.

Я хоть клятву дать готов, —

Да, молодки,

Да, красотки, —

Я хоть клятву дать готов:

Нет счастливей каплунов!

Ну, а мы-то, господа?

В нашей участи несчастной,

Что мы терпим иногда

От обманщицы прекрасной!

Я хоть клятву дать готов, —

Да, молодки,

Да, красотки, —

Я хоть клятву дать готов:

Нет счастливей каплунов!

Сами жжем себя огнем,

Хоть не раз мы испытали —

И должны сознаться в том, —

Что не скованы из стали.

Я хоть клятву дать готов, —

Да, молодки,

Да, красотки, —

Я хоть клятву дать готов:

Нет счастливей каплунов!

Что ж, из ложного стыда

Выносить напрасно муки?

Полно трусить, господа,

Благо, клад дается в руки!

Я хоть клятву дать готов, —

Да, молодки,

Да, красотки, —

Я хоть клятву дать готов:

Нет счастливей каплунов!

Нам ведь миру не помочь:

В нем — что час, то поколенья…

Прочь же наши — сразу прочь —

Молодые заблужденья…

Я хоть клятву дать готов, —

Да, молодки,

Да, красотки, —

Я хоть клятву дать готов:

Нет счастливей каплунов!

Пир на весь мир

Перевод В. Курочкина

{9}

Вино веселит все сердца!

По бочке, ребята,

На брата!

Пусть злоба исчезнет с лица,

Пусть веселы все, все румяны —

Все пьяны!

Черт ли в этих вздорах,

В диспутах и спорах,

В праздных разговорах!

Небом нам дана

Влага винограда —

Честного отрада, —

Пусть и ретрограда

С ног сшибет она!

Вино веселит все сердца!

По бочке, ребята,

На брата!

Пусть злоба исчезнет с лица,

Пусть веселы все, все румяны —

Все пьяны!

Авторы плохие,

Риторы смешные,

Публицисты злые!

Дышат скукой, сном

Все творенья ваши;

Глубже их и краше

Дедовские чаши

С дедовским вином.

Вино веселит все сердца!

По бочке, ребята,

На брата!

Пусть злоба исчезнет с лица,

Пусть веселы все, все румяны —

Все пьяны!

Бой забыв, день целый

С нами Марс пьет смелый;

Утопил все стрелы

В винных бочках он.

Нам уж бочек мало.

Стражи арсенала!

Ваших бы достало,

Кабы порох вон!

Вино веселит все сердца!

По бочке, ребята,

На брата!

Пусть злоба исчезнет с лица,

Пусть веселы все, все румяны —

Все пьяны!

Не сбежим от юбок:

Поманив голубок,

Вкруг Цитеры кубок

Пустим в добрый час.

Пташечки Киприды,

Что видали виды,

Не боясь обиды,

Пьют почище нас!

Вино веселит все сердца!

По бочке, ребята,

На брата!

Пусть злоба исчезнет с лица,

Пусть веселы все, все румяны —

Все пьяны!

Золото так веско,

В нем так много блеска,

Бьющего так резко

В очи беднякам,

Что хрусталь, в котором

Пьем пред милым взором,

За веселым хором,

Драгоценней нам!

Вино веселит все сердца!

По бочке, ребята,

На брата!

Пусть злоба исчезнет с лица,

Пусть веселы все, все румяны —

Все пьяны!

Нам от женщин милых

(Вакх благословил их)

Уж не будет хилых

И больных ребят.

Сыновья и дочки,

Чуть открыв глазочки,

Уж увидят бочки

И бутылок ряд.

Вино веселит все сердца!

По бочке, ребята,

На брата!

Пусть злоба исчезнет с лица,

Пусть веселы все, все румяны —

Все пьяны!

Нам чужда забота

Мнимого почета,

Каждый оттого-то

Непритворно рад,

Всем в пиру быть равным —

Темным или славным, —

Зрей над своенравным

Лавром виноград!

Вино веселит все сердца!

По бочке, ребята,

На брата!

Пусть злоба исчезнет с лица,

Пусть веселы все, все румяны —

Все пьяны!

Прочь, рассудок строгий!

Пусть под властью бога,

Давшего так много

Наслажденья нам,

Все заснут отрадно,

Где кому повадно,

Как всегда бы — ладно

Надо жить друзьям.

Вино веселит все сердца!

По бочке, ребята,

На брата!

Пусть злоба исчезнет с лица,

Пусть веселы все, все румяны —

Все пьяны!

Челобитная породистых собак о разрешении им свободного входа в Тюильрийский сад

Перевод И. и А. Тхоржевски

{10}

Тирана нет, — пришла пора

Вернуть нам милости двора.

Мы с нетерпеньем ждем известья

О том, что с завтрашней зари

Псам Сен-Жерменского предместья

Откроют доступ в Тюильри.{11}

Тирана нет, — пришла пора

Вернуть нам милости двора.

На нас ошейники, в отличье

От массы уличных бродяг;

Понятно: луврское величье

Не для каких-нибудь дворняг!

Тирана нет, — пришла пора

Вернуть нам милости двора.

Тиран нас гнал, пока был в силе,

Пока в руках его был край,

И мы безропотно сносили

Его любимцев жалкий лай.

Тирана нет, — пришла пора

Вернуть нам милости двора.

Но склонны прихвостни к обману, —

Ох! нам ли этого не знать?!

Кто сапоги лизал тирану —

Ему же пятки стал кусать!

Тирана нет, — пришла пора

Вернуть нам милости двора.

Что нам до родины, собачки?..

Пусть кровь французов на врагах, —

Мы, точно блох, ловя подачки,

У них валяемся в ногах.

Тирана нет, — пришла пора

Вернуть нам милости двора.

Пусть в торжестве теперь минутном

Джон Булль{12} снял с Франции оброк,

Кусочек сахару дадут нам,

И будет кошкам кофеек!..

Тирана нет, — пришла пора

Вернуть нам милости двора.

Вот в моду вновь чепцы и кофты

Ввели для женщин в Тюильри;

Не позабудь, о двор, и псов ты:

In statu quo[10] нас водвори!

Тирана нет, — пришла пора

Вернуть нам милости двора.

За эту милость обещаем

Все, кроме глупых пуделей,

На бедняков бросаться с лаем

И прыгать в обруч для властей!

Тирана нет, — пришла пора

Вернуть нам милости двора.

Лучший жребий

Перевод В. Курочкина

{13}

Назло фортуне самовластной

Я стану золото копить,

Чтобы к ногам моей прекрасной,

Моей Жаннетты, положить.

Тогда я все земные блага

Своей возлюбленной куплю;

Свидетель бог, что я не скряга, —

Но я люблю, люблю, люблю!

Сойди ко мне восторг поэта —

И отдаленнейшим векам

Я имя милое: Жаннетта

С своей любовью передам.

И в звуках, слаще поцелуя,

Все тайны страсти уловлю:

Бог видит, славы не ищу я, —

Но я люблю, люблю, люблю!

Укрась чело мое корона —

Не возгоржусь нисколько я,

И будет украшеньем трона

Жаннетта резвая моя.

Под обаяньем жгучей страсти

Я все права ей уступлю…

Ведь я не домогаюсь власти, —

Но я люблю, люблю, люблю!

Зачем пустые обольщенья?

К чему я призраки ловлю?

Она в минуту увлеченья

Сама сказала мне: люблю.

Нет! лучший жребий невозможен!

Я полон счастием моим;

Пускай я беден, слаб, ничтожен,

Но я любим, любим, любим!

Боксеры, или англомания

Перевод М. П. Розенгейма

{14}

Хотя их шляпы безобразны,

God damn![11] люблю я англичан.

Как мил их нрав! Какой прекрасный

Им вкус во всех забавах дан!

На них нам грех не подивиться.

О нет! Конечно, нет у нас

Таких затрещин в нос и в глаз,

Какими Англия гордится.

Вот их боксеры к нам явились, —

Бежим скорей держать пари!

Тут дело в том: они схватились

На одного один, не три,

Что редко с Англией случится.

О нет! Конечно, нет у нас

Таких затрещин в нос и в глаз,

Какими Англия гордится.

Дивитесь грации удара

И ловкости друг друга бить

Двух этих молодцов с базара;

А впрочем, это, может быть,

Два лорда вздумали схватиться?

О нет! Конечно, нет у нас

Таких затрещин в нос и в глаз,

Какими Англия гордится.

А вы что скажете, красотки?

(Ведь все затеяно для дам.)

Толпитесь возле загородки,

Рукоплещите храбрецам!

Кто с англичанами сравнится?

О нет! Конечно, нет у нас

Таких затрещин в нос и в глаз,

Какими Англия гордится.

Британцев модам угловатым,

Их вкусу должно подражать;

Их лошадям, их дипломатам,

Искусству даже воевать —

Нельзя довольно надивиться…

О нет! Конечно, нет у нас

Таких затрещин в нос и в глаз,

Какими Англия гордится.

Третий муж

Перевод Вал. Дмитриева

(Песня в сопровождении жестов)

Мужья тиранили меня,

Но с третьим сладить я сумела:

Смешна мне Жана воркотня,

Он ростом мал, глядит несмело.

Чуть молвит слово он не так —

Ему надвину я колпак.

«Цыц! — говорю ему, —

Молчи, покуда не влетело!»

Бац! по щеке ему…

Теперь-то я свое возьму!

Прошло шесть месяцев едва

С тех пор, как мы с ним поженились, —

Глядь, повод есть для торжества:

Ведь близнецы у нас родились.

Но поднял Жан чертовский шум:

Зачем детей крестил мой кум?

«Цыц! — говорю ему, —

Вы хоть людей бы постыдились!»

Бац! по щеке ему…

Теперь-то я свое возьму!

Просил мой кум ему ссудить

Деньжонок, хоть вернет едва ли.

А Жан за кассой стал следить

И хочет знать — куда девали?

Пристал с вопросом, как смола…

Тогда я ключ себе взяла.

«Цыц! — говорю ему, —

Не жди, чтоб даже грошик дали!»

Бац! по щеке ему…

Теперь-то я свое возьму!

Однажды кум со мной сидит…

Часу в девятом Жан стучится.

Ну и пускай себе стучит!

Лишь в полночь кум решил проститься.

Мороз крепчал… Мы пили грог,

А Жан за дверью весь продрог.

«Цыц! — говорю ему, —

Уже изволите сердиться?»

Бац! по щеке ему…

Теперь-то я свое возьму!

Раз увидала я: тайком

Тянул он с Петронеллой пиво

И, очевидно под хмельком,

Решил, что старая красива.

Мой Жан на цыпочки привстал,

Ей подбородок щекотал…

«Цыц! — говорю ему, —

Ты — просто пьяница блудливый!»

Бац! по щеке ему…

Теперь-то я свое возьму!

В постели мой супруг неплох,

Хотя на вид он и тщедушен,

А кум — тот чаще ловит блох,

К моим желаньям равнодушен.

Пусть Жан устал — мне наплевать,

Велю ему: скорей в кровать!

«Цыц! — говорю ему, —

Не вздумай дрыхнуть!» Он послушен…

Бац! по щеке ему…

Теперь-то я свое возьму!

Старинный обычай

Перевод В. Курочкина

{15}

В надутом чванстве жизни чинной

Находят многие смешным

Обычай чокаться старинный;

Что свято нам — забавно им!

Нам это чванство не пристало, —

Друзья, мы попросту живем;

Нас тешит чоканье бокала.

Мы дружно пьем.

И все кругом,

Чтоб выпить, чокнемся сначала

И пьем, чтоб чокаться потом.

В пирах отцы и деды наши

Златым не кланялись тельцам —

И дребезжанье хрупкой чаши

Уподобляли их судьбам;

Веселость жажду возбуждала

У них за праздничным столом,

Рукой их дружба подымала

Бокал с вином,

И все кругом,

Чтоб выпить, чокались сначала

И просто чокались потом.

Любовь, как гостья неземная,

Гнала задумчивость с лица

И, вместе с Вакхом охмеляя,

Сдвигала чаши и сердца;

Да и красавица, бывало,

Привстав, с сияющим лицом,

Над головою подымала

Бокал с вином,

Чтобы кругом

Со всеми чокнуться сначала

И пить, чтоб чокаться потом.

Где пьют насильно, ради тоста,

Там пьют едва ли веселей, —

Мы пьем, чтоб чокаться, и просто

Пьем за здоровие друзей.

Но горе тем, в ком мрачность взгляда

Изгнала дружбу без следа;

Она — несчастного отрада,

Его звезда,

Среди труда,

Чтоб выпить, чокнется — и рада

Пить, чтобы чокаться всегда.

Расчет с Лизой

Перевод В. Курочкина

{16}

Лизок мой, Лизок!

Ты слишком самовластна;

Мне больно, мой дружок,

Вина просить напрасно.

Чтоб мне, в года мои,

Глоток считался каждый, —

Считал ли я твои

Интрижки хоть однажды?

Лизок мой, Лизок,

Ведь ты меня всегда

Дурачила, дружок;

Сочтемся хоть разок

За прошлые года!

Твой юнкер простоват;

Вы хитрости неравной:

Он часто невпопад

Вздыхает слишком явно.

Я вижу по глазам,

Что думает голубчик…

Чтоб не браниться нам,

Налей-ка мне по рубчик.

Лизок мой, Лизок,

Ведь ты меня всегда

Дурачила, дружок;

Сочтемся хоть разок

За прошлые года!

Студент, что был влюблен,

Вот здесь же мне попался,

Как поцелуи он

Считал и все сбивался.

Ты их ему вдвойне

Дарила, не краснея…

За поцелуи мне

Налей стакан полнее.

Лизок мой, Лизок,

Ведь ты меня всегда

Дурачила, дружок;

Сочтемся хоть разок

За прошлые года!

Молчи, дружочек мой!

Забыла об улане,

Как он сидел с тобой

На этом же диване?

Рукой сжимал твой стан,

В глаза глядел так сладко…

Лей все вино в стакан

До самого осадка!

Лизок мой, Лизок,

Ведь ты меня всегда

Дурачила, дружок;

Сочтемся хоть разок

За прошлые года!

Еще беда была:

Зимой, в ночную пору,

Ведь ты же помогла

В окно спуститься вору!..

Но я его узнал

По росту, по затылку…

Чтоб я не все сказал —

Подай еще бутылку.

Лизок мой, Лизок,

Ведь ты меня всегда

Дурачила, дружок;

Сочтемся хоть разок

За прошлые года!

Все дружные со мной

Дружны с тобой — я знаю;

А брошенных тобой

Ведь я же поднимаю!

Ну выпьем иногда —

Так что же тут дурного?

Люби меня всегда —

С друзьями и хмельного…

Лизок мой, Лизок,

Ведь ты меня всегда

Дурачила, дружок;

Сочтемся хоть разок

За прошлые года!

Наш священник

Перевод М. Л. Михайлова

{17}

Священник наш живет умно:

Водой не портит он вино

И, славя милость бога,

Твердит племяннице (ей нет

Еще семнадцати): «Мой свет!

Что хлопотать нам много,

Грешно иль нет в селе живут?

Оставим черту этот труд!

Э! поцелуй меня,

Красавица моя!

Судить не будем строго!

Овцам служу я пастухом

И не хочу, чтоб им мой дом

Был страшен, как берлога.

Твержу я стаду своему:

«Кто мирно здесь живет, тому

В рай не нужна дорога».

На проповедь зову приход

Тогда лишь я, как дождь идет.

Э! поцелуй меня,

Красавица моя!

Судить не будем строго!

Запрета в праздник я не дам

Повеселиться беднякам:

Им радостей немного.

У кабачка их смех и гам

Порою слушаю я сам

С церковного порога.

А надо — побегу сказать,

Что меньше можно бы кричать.

Э! поцелуй меня,

Красавица моя!

Судить не будем строго!

Мне дела нет, что у иной

Плутовки фартучек цветной

Раздуется немного…

Полгодом свадьба запоздай,

До свадьбы бог младенца дай —

Не велика тревога:

Венчаю и крещу я всех.

Не поднимать же шум и смех!

Э! поцелуй меня,

Красавица моя!

Судить не будем строго!

Наш мэр философом глядит

И про обедню говорит,

Что толку в ней немного.

Зато еще без ничего

Ни разу нищий от его

Не отходил порога.

Над ним господня благодать:

Кто сеет, будет пожинать.

Э! поцелуй меня,

Красавица моя!

Судить не будем строго!

На каждый пир меня зовут,

Вином снабжают и несут

Цветов на праздник много.

Толкуй епископ, злой старик,

Что я чуть-чуть не еретик…

Чтобы на лоне бога

Я в рай попал и увидал

Там всех, кого благословлял,

Целуй, целуй меня,

Красавица моя!

Судить не будем строго!»

Сглазили

Перевод Л. Мея

{18}

Ах, маменька, спасите! Спазмы, спазмы!

Такие спазмы — мочи нет терпеть…

Под ложечкой… Раздеть меня, раздеть!

За доктором! пиявок! катаплазмы![12]..

Вы знаете — я честью дорожу,

Но… больно так, что лучше б не родиться!..

И как это могло со мной случиться?

Решительно — ума не приложу.

Ведь и больна я не была ни разу —

Напротив: все полнела день от дня…

Ну, знать — со зла и сглазили меня,

А уберечься от дурного глазу

Нельзя, и вот — я пластом пласт лежу…

Ох, скоро ль доктор?.. Лучше б не родиться!

И как это могло со мной случиться?

Решительно — ума не приложу.

Конечно, я всегда была беспечной,

Чувствительной… спалося крепко мне…

Уж кто-нибудь не сглазил ли во сне?

Да кто же? Не барон же мой увечный!

Фи! на него давно я не гляжу…

Ох, как мне больно! Лучше б не родиться!..

И как это могло со мной случиться?

Решительно — ума не приложу.

Быть может, что… Раз, вечером, гусара

Я встретила, как по грязи брела, —

И только переулок перешла…

Да сглазит ли гусарских глазок пара?

Навряд: давно я по грязи брожу!..

Ох, как мне больно! Лучше б не родиться!..

И как это могло со мной случиться?

Решительно — ума не приложу.

Мой итальянец?.. Нет! он непорочно

Глядит… и вкус его совсем иной…

Я за него ручаюсь головой:

Коль сглазил он, так разве не нарочно…

А обманул — сама не пощажу!

Ох, как мне больно! Лучше б не родиться!..

И как это могло со мной случиться?

Решительно — ума не приложу.

Ну вот! Веди себя умно и тонко

И береги девичью честь, почет!

Мне одного теперь недостает,

Чтоб кто-нибудь подкинул мне ребенка…

И ведь подкинут, я вам доложу…

Да где же доктор?.. Лучше б не родиться!..

И как это могло со мной случиться?

Решительно — ума не приложу.

Беранже. «Челобитная породистых собак…»

Художник Гранвиль.

Положительный человек

Перевод В. Курочкина

«Проживешься, смотри!» — старый дядя

Повторять мне готов целый век.

Как смеюсь я на дядюшку глядя!

Положительный я человек.

Я истратить всего

Не сумею —

Так как я ничего

Не имею.

«Проложи себе в свете дорогу…»

Думал тоже — да вышло не впрок;

Чище совесть зато, слава богу,

Чище совести мой кошелек.

Я истратить всего

Не сумею —

Так как я ничего

Не имею.

Ведь в тарелке одной гастронома

Капитал его предков сидит;

Мне — прислуга в трактире знакома:

Сыт и пьян постоянно в кредит.

Я истратить всего

Не сумею —

Так как я ничего

Не имею.

Как подумаешь — золота сколько

Оставляет на карте игрок!

Я играю не хуже — да только

Там, где можно играть на мелок.

Я истратить всего

Не сумею —

Так как я ничего

Не имею.

На красавиц с искусственным жаром

Богачи разоряются в прах;

Лиза даром счастливит — и даром

Оставляет меня в дураках.

Я истратить всего

Не сумею —

Так как я ничего

Не имею.

Вино и Лизетта

Перевод Вс. Рождественского

Дружба, любовь и вино —

Все для веселья дано.

Счастье и юность — одно.

Вне этикета

Сердце поэта,

Дружба, вино и Лизетта!

Нам ли любовь не урок,

Если лукавый божок

Рад пировать до рассвета!

Вне этикета

Сердце поэта,

Песня, вино и Лизетта!

Пить ли аи с богачом?

Нет, обойдемся вдвоем

Маленькой рюмкой кларета!

Вне этикета

Сердце поэта,

Это вино и Лизетта!

Разве прельщает нас трон?

Непоместителен он,

Да и дурная примета…

Вне этикета

Сердце поэта,

Тощий тюфяк и Лизетта!

Бедность идет по пятам.

Дайте украсить цветам

Дыры ее туалета.

Вне этикета

Сердце поэта,

Эти цветы и Лизетта!

Что нам в шелках дорогих!

Ведь для объятий моих

Лучше, когда ты раздета.

Вне этикета

Сердце поэта

И до рассвета Лизетта!

Охотники

Перевод В. Курочкина

{19}

В поле, охотник ретивый!

Чу! Протрубили рога:

Тра-та-та-та, тра-та-та.

Следом амур шаловливый

Шмыг на охоту в твой дом!

Тром, тром.

Осень стреляешь и лето;

Знаешь кругом все места.

Тра-та-та-та, тра-та-та.

А за женой, без билета,

Та же охота кругом.

Тром, тром.

Выследив лань в чаще леса,

Ты приумолк у куста.

Тра-та-та-та, тра-та-та.

Но не робеет повеса

Перед домашним зверьком.

Тром, тром.

К зверю кидается свора —

Рев потрясает леса.

Тра-та-та-та, тра-та-та.

Целит повеса и скоро

С милою будет вдвоем…

Тром, тром.

По лесу пуля несется:

Мертвая лань поднята.

Тра-та-та-та, тра-та-та.

Выстрел и там раздается…

Все утихает потом.

Тром, тром.

Рад ты добыче богатой;

Весело трубят рога:

Тра-та-та-та, тра-та-та.

Тащится с поля рогатый;

Милый — налево кругом…

Тром, тром.

Похвальное слово богатству

Перевод И. и А. Тхоржевских

Богачей не без злорадства

Все бранят и поделом!

Но — без чванства и богатство

Нам годится кое в чем!

Откупщик был — в басне — скуп;

А сапожник слишком глуп…

Шли бы выпить оба смело!

Ну, а если б надо мной

Дождь пошел бы золотой,

Золотой,

Золотой, —

Дзинь! — и в шляпе было б дело!

Беден я, но смел и весел:

Чужды зависть мне и гнев…

Разве нос бы я повесил,

Невзначай разбогатев?

Роскошь книг, картин, дворцов,

Экипажей, рысаков —

Разве б это надоело?

Если б только надо мной

Дождь пошел бы золотой,

Золотой,

Золотой, —

Дзинь! — и в шляпе было б дело!

У соседа денег много —

И любовница умна:

Ходит чинно, смотрит строго

И всегда ему верна.

Я напрасно, как дурак,

Тратил время с ней, бедняк…

А когда б в мошне звенело

И когда бы надо мной

Дождь пошел бы золотой,

Золотой,

Золотой, —

Дзинь! — и в шляпе было б дело!

Вина скверного трактира

Часто горло мне дерут;

Но пускай лишь у банкира

Мне шампанского нальют —

Не сморгнув, задам вопрос:

«А почем вам обошлось?

Я его купил бы смело…»

Если б только надо мной

Дождь пошел бы золотой,

Золотой,

Золотой, —

Дзинь! — и в шляпе было б дело!

Я б делиться стал с друзьями

Счастьем с первого же дня!

Живо общими трудами

Разорили бы меня!

То-то любо! Сад, подвал,

Земли, замки, капитал —

Все в трубу бы полетело!..

Лишь бы только надо мной

Дождь пошел бы золотой,

Золотой,

Золотой, —

Дзинь! — и в шляпе было б дело!

Марионетки

Перевод А. И. Сомова

Марионетки — всех времен

Любимая забава.

Простой ли нам удел сужден

Иль нас балует слава,

Шуты, лакеи, короли,

Монахини, гризетки,

Льстецы, журнальные врали,

Мы все — марионетки.

На задних лапках человек

Ступает горделиво,

Гоняясь тщетно целый век

За вольностью счастливой.

Но много бед в погоне той,

Падения нередки, —

Пред своенравною судьбой

Мы все — марионетки.

Вот эта крошка ничего

В пятнадцать лет не знает,

Но вся дрожит, а отчего —

Сама не понимает.

И день и ночь в ее крови

Бушует пламень едкий:

Ах! минет год, и для любви

Ей быть марионеткой!

Приходит в дом красивый гость

К доверчивому мужу…

Сокрыта ль в сердце мужа злость

Иль просится наружу, —

Судить о том со стороны

И не старайтесь метко.

Как ни верти, а для жены

Супруг — марионетка.

Порой и нам велит любовь

Плясать по женской дудке;

И мы, не лучше дергунов,

К ее веленью чутки.

Кружись, порхай, как мотылек,

По прихоти кокетки,

Но знай: претоненький шнурок —

Душа марионетки.

Пономарь

Перевод Т. Щепкиной-Куперник

Злосчастный пономарь! Нет хуже ремесла!

Обедня поздняя — вот адское мученье!

Моя кума Жаннетт давно мне припасла

В уютном уголке винцо и угощенье.

Попировать бы с ней хотелось без помех, —

А все мои попы заснули, как на грех!

Будь проклят наш святой отец!

Ей-богу, из-за опозданья

Я прозеваю и свиданье…

Томится Жанна в ожиданье…

«Изыдем с миром» наконец!

Мальчишки-певчие (хотите об заклад?)

Отлично поняли, что мук моих причиной.

Живее, шельмецы! Валяйте всё подряд —

Иль познакомлю вас с увесистой дубиной!

Эй, клир, гони вовсю: я поднесу винца!

Скорей бы довести обедню до конца!

Будь проклят наш святой отец!

Ей-богу, из-за опозданья

Я прозеваю и свиданье.

Томится Жанна в ожиданье…

«Изыдем с миром» наконец!

Ты, сторож, не зевай… Проси к сторонке дам…

Вот бесконечно-то копаются со сбором:

Викарий милых дам обводит нежным взором…

Эх, если б он сейчас на исповедь к себе

В исповедальню ждал невинную Бабэ!

Будь проклят наш святой отец!

Ей-богу, из-за опозданья

Я прозеваю и свиданье.

Томится Жанна в ожиданье…

«Изыдем с миром» наконец!

Недавно в гости зван к обеду был наш поп.

— Тот праздник, батюшка, забыли вы едва ли.

Когда обед вас ждал — обедня шла в галоп:

Так что Евангелья чуть-чуть не прозевали!

Ну что б вам стоило, не прохлаждаясь зря,

Пол-«Верую» скостить из-за пономаря?

Но проклят будь святой отец!

Ей-богу, из-за опозданья

Я прозеваю и свиданье.

Томится Жанна в ожиданье…

«Изыдем с миром» наконец!

Жаннетта

Перевод Вс. Рождественского

Что мне модницы-кокетки,

Повторенье знатных дам?

Я за всех одной лоретки,

Я Жаннетты не отдам!

Молода, свежа, красива,

Глянет — искры от огнива,

Превосходно сложена.

Кто сказал,

Что у Жаннетты

Грудь немножечко пышна?

Пустяки! В ладони этой

Вся поместится она.

Что мне модницы-кокетки,

Повторенье знатных дам?

Я за всех одной лоретки,

Я Жаннетты не отдам!

Вся она очарованье,

Вся забота, вся вниманье,

Весела, проста, щедра.

Мало смыслит в модном быте,

Не касается пера,

Книг не знает, — но, скажите,

Чем Жаннетта не остра?

Что мне модницы-кокетки,

Повторенье знатных дам?

Я за всех одной лоретки,

Я Жаннетты не отдам!

За столом в ночной пирушке

Сколько шуток у вострушки,

Как смеется, как поет!

Непристойного куплета

Знает соль наперечет

И большой стакан кларета

Даже песне предпочтет.

Что мне модницы-кокетки,

Повторенье знатных дам?

Я за всех одной лоретки,

Я Жаннетты не отдам!

Красотой одной богата,

Чем Жаннетта виновата,

Что не нужны ей шелка?

У нее в одной рубашке

Грудь свежа и высока.

Взбить все локоны бедняжки

Так и тянется рука.

Что мне модницы-кокетки,

Повторенье знатных дам?

Я за всех одной лоретки,

Я Жаннетты не отдам!

Ночью с нею — то ли дело —

Платье прочь — и к телу тело, —

Есть ли время отдыхать?

Сколько раз мы успевали,

Отпылавши, вновь пылать,

Сколько раз вконец ломали

Нашу старую кровать!

Что мне модницы-кокетки,

Повторенье знатных дам?

Я за всех одной лоретки,

Я Жаннетты не отдам!

Политический трактат для Лизы

Перевод Вс. Рождественского

{20}

Лизетта, милостью Эрота

Мы все равны перед тобой,

Так покоряй же нас без счета

Самодержавной красотой.

Твои любовники — французы,

Им по душе колючий стих,

И ты простишь насмешки музы

Для счастья подданных твоих!

О, как красавицы и принцы

Тиранят верные сердца!

Не счесть влюбленных и провинций,

Опустошенных до конца.

Чтоб не смутил мятеж впервые

Приюта радостей ночных,

Совсем забудь о тирании, —

Для счастья подданных твоих!

В лукавой смене настроений

Кокетству женщина верна,

Как вождь, который в дни сражении

Бессчетно губит племена.

Тщеславье вечно просит дани.

Лизетта, бойся слов пустых

И не жалей завоеваний, —

Для счастья подданных твоих!

Среди придворной этой своры

До короля добраться нам

Трудней, чем к даме, за которой

Ревнивец бродит по пятам.

Но от тебя мы ждем декрета

Блаженств и радостей ночных,

Будь всем доступною, Лизетта, —

Для счастья подданных твоих!

Король обманывать народы

Призвал небесные права, —

По праву истинной природы,

Лизетта, в сердце ты жива.

Вне политических волнений

В прелестных пальчиках таких

Окрепнет скипетр наслаждений, —

Для счастья подданных твоих!

Совет, преподанный повесой,

Тебе земной откроет рай,

Но, став властительной принцессой,

Свободу нашу уважай.

Верна Эротову закону,

В венке из кашек полевых,

Носи лишь майскую корону, —

Для счастья подданных твоих!

Новый фрак

Перевод В. Курочкина

{21}

Соблазнами большого света

Не увлекаться нету сил!

Откушать, в качестве поэта,

Меня вельможа пригласил.

И я, как все, увлекся тоже…

Ведь это честь, пойми, чудак:

Ты будешь во дворце вельможи!

Вот как!

Я буду во дворце вельможи!

И заказал я новый фрак.

С утра, взволнованный глубоко,

Я перед зеркалом верчусь;

Во фраке с тальею высокой

Низенько кланяться учусь,

Учусь смотреть солидней, строже,

Чтоб сразу не попасть впросак:

Сидеть придется ведь с вельможей!

Вот как!

Сидеть придется ведь с вельможей!

И я надел свой новый фрак.

Пешечком выступаю плавно,

Вдруг из окна друзья кричат:

«Иди сюда! Здесь завтрак славный».

Вхожу: бутылок длинный ряд!

«С друзьями выпить? Отчего же…

Оно бы лучше натощак…

Я, господа, иду к вельможе!

Вот как!

Я, господа, иду к вельможе,

На мне недаром новый фрак».

Иду, позавтракав солидно,

Навстречу свадьба… старый друг…

Ведь отказаться было б стыдно…

И я попал в веселый круг.

И вдруг — ни на что не похоже! —

Стал красен от вина, как рак.

«Но, господа, я зван к вельможе —

Вот как!

Но, господа, я зван к вельможе,

На мне надет мой новый фрак».

Ну, уж известно, после свадьбы

Бреду, цепляясь за забор,

А все смотрю: не опоздать бы…

И вот подъезд… и вдруг мой взор

Встречает Лизу… Правый боже!

Она дает условный знак…

А Лиза ведь милей вельможи!..

Вот как!

А Лиза ведь милей вельможи,

И ей не нужен новый фрак.

Она сняла с меня перчатки

И, как послушного вола,

На свой чердак, к своей кроватке

Вельможи гостя привела.

Мне фрак стал тяжелей рогожи,

Я понял свой неверный шаг,

Забыл в минуту о вельможе…

Вот как!

Забыл в минуту о вельможе

И… скинул я свой новый фрак.

Так от тщеславия пустого

Мне данный вовремя урок

Меня навеки спас — и снова

Я взял бутылку и свисток.

Мне независимость дороже,

Чем светской жизни блеск и мрак.

Я не пойду, друзья, к вельможе.

Вот как!

А кто пойдет, друзья, к вельможе,

Тому дарю свой новый фрак.

Довольно политики

Перевод Вс. Рождественского

{22}

Зачем меня в тоске напрасной

Вы упрекаете опять?

Ужели к Франции прекрасной

Теперь вы стали ревновать?

Стихи с политикой мешая,

Я с каждым часом вам скучней?

Не огорчайтесь, дорогая,

Не будем говорить о ней!

Мы оба, может быть, не правы.

Ценя своих собратий пыл,

Я об искусствах, детях славы,

В салоне вашем говорил.

Я вслух читал стихи, пылая

Любовью к Франции моей.

Не огорчайтесь, дорогая,

Не будем говорить о ней!

В минуту пылких наслаждений

Я, трус последний, был бы рад

Напоминать вам дни сражений

И славить подвиги солдат.

Штыками их страна родная

Ниспровергала королей.

Не огорчайтесь, дорогая,

Не будем говорить о ней!

Хотя неволя и терпима,

Я рад свободе, как лучу,

Но именем Афин и Рима

Тревожить смех ваш не хочу.

Мне грустно жить, не доверяя

Катонам родины своей.{23}

Не огорчайтесь, дорогая,

Не будем говорить о ней!

Одна лишь Франция, с которой

Никто не хочет быть сейчас,

Могла бы стать меж нами ссорой

И быть опасною для вас.

Напрасно, радостью сгорая,

Я для нее ждал лучших дней.

Не огорчайтесь, дорогая,

Не будем говорить о ней!

Ведь упрекать я вас не вправе,

Коль пить, так пить уж до конца

И, позабыв о нашей славе,

Сдвигать бокалы и сердца.

Пускай в бреду страна родная

И враг свирепствует все злей —

Не огорчайтесь, дорогая,

Не будем говорить о ней!

Марго

Перевод Вал. Дмитриева

Воспоем Марго, друзья,

Что мила и плутовата,

Чьи повадки знаю я,

Ту, чья кофточка измята…

«Как, измята вся? Ого!»

— Такова моя Марго.

Я подчас ее балую…

Подойди-ка, поцелую!

Словно горлинка, нежна,

Зла, как бес… И смех и горе!

Утром ласкова она,

А под вечер с вами в ссоре.

«Как, сердитая? Ого!»

— Такова моя Марго.

Я люблю ее и злую.

Подойди-ка, поцелую!

Поглядите: взяв бокал,

За столом она болтает.

Взор веселый засверкал,

Как шампанское, блистает.

«Как, шампанское? Ого!»

— Такова моя Марго.

Веселись напропалую!

Подойди-ка, поцелую!

Как играет! Как поет!

Как она к искусству склонна!

Но едва ль раскроет рот,

Если с нами примадонна.

«Как, застенчива? Ого!»

— Такова моя Марго.

И не нужно мне другую.

Подойди-ка, поцелую!

Хоть амур непобедим,

Зажигает кровь волненьем,

Но подчас она и с ним

Обращается с презреньем…

«Как, с презрением? Ого!»

— Такова моя Марго.

Ссору вспомнил я былую…

Подойди-ка, поцелую!

Хоть Марго и не робка,

Но боится Гименея.

Ей самой нужна рука…

«Для чего же?» — Ей виднее.

«Как, проказлива? Ого!»

— Такова моя Марго.

Как люблю я удалую!

Подойди-ка, поцелую!

«Что? Всего седьмой куплет,

И конец? — кричит красотка. —

Дюжину — иль песни нет!

Не хочу такой короткой!»

«Просит дюжину? Ого!»

— Такова моя Марго.

И тринадцать ей срифмую.

Подойди-ка, поцелую!

Мое призвание

Перевод М. Л. Михайлова

Хилой и некрасивый

Я в этот мир попал.

Затерт в толпе шумливой,

Затем что ростом мал.

Я полон был тревогой

И плакал над собой.

Вдруг слышу голос бога:

«Пой, бедный, пой!»

Грязь в пешего кидают

Кареты, мчася вскачь;

Путь нагло заступают

Мне сильный и богач.

Нам заперта дорога

Везде их спесью злой.

Я слышу голос бога:

«Пой, бедный, пой!»

Вверять судьбе заботу

О каждом дне страшась,

Не по душе работу

Несу, как цепь, смирясь.

Стремленья к воле много;

Но — аппетит большой.

Я слышу голос бога:

«Пой, бедный, пой!»

В любви была отрада

Больной душе моей;

Но мне проститься надо,

Как с молодостью, с ней.

Все чаще смотрят строго

На страстный трепет мой.

Я слышу голос бога:

«Пой, бедный, пой!»

Да, петь, — теперь я знаю, —

Вот доля здесь моя!

Кого я утешаю,

Не все ли мне друзья?

Когда приязни много

За чашей круговой,

Я слышу голос бога:

«Пой, бедный, пой!»

Простолюдин

Перевод М. Л. Михайлова

{24}

В моей частичке de знак чванства,

Я слышу, видят; вот беда!{25}

«Так вы из древнего дворянства?»

Я? нет… куда мне, господа!

Я старых грамот не имею,

Как каждый истый дворянин;

Лишь родину любить умею.

Простолюдин я, — да, простолюдин,

Совсем простолюдин.

Мне надо бы без de родиться:

В крови я чувствую своей,

Что против власти возмутиться

Не раз пришлось родне моей.

Та власть, как жернов, все дробила,

И пал, наверно, не один

Мой предок перед буйной силой.

Простолюдин я, — да, простолюдин,

Совсем простолюдин.

Мои прапрадеды не жали

Последний сок из мужиков,

С ножом дворянским не езжали

Проезжих грабить средь лесов;

Потом, натешась в буйстве диком,

Не лезли в камергерский чин

При… ну, хоть Карле бы Великом.

Простолюдин я, — да, простолюдин,

Совсем простолюдин.

Они усобицы гражданской

Не разжигали никогда;

Не ими «леопард британский»

Введен был в наши города.

В крамолы церкви не вдавался

Из них никто, и ни один

Под лигою не подписался.

Простолюдин я, — да, простолюдин,

Совсем простолюдин.

Оставьте ж мне мое прозванье,

Герои ленточки цветной,

Готовые на пресмыканье

Пред каждой новою звездой!

Кадите, льстите перед властью!

Всем общей расы скромный сын,

Я льстил лишь одному несчастью.

Простолюдин я, — да, простолюдин,

Совсем простолюдин.

Старый скрипач

Перевод М. Л. Михайлова

Мудрецом слыву в селенье

Я, старик, скрипач простой,

Потому что от рожденья

Не пивал вина с водой.

Любо скрипкой на поляне

Молодежь мне созывать.

Собирайтесь, поселяне,

Здесь, под дубом, поплясать!

Встарь под этот дуб сходились

За советом, за судом.

Сколько раз враги мирились

Под густым его шатром!

Не слыхал он слова брани,

Видел только тишь да гладь.

Собирайтесь, поселяне,

Здесь, под дубом, поплясать!

О владельце знатном вашем

Пожалейте: в замке там

Как завидует он нашим

Незатейливым пирам.

Дружный смех тут, на поляне:

Он один изволь скучать.

Собирайтесь, поселяне,

Здесь, под дубом, поплясать!

Не хулите тех, что с вами

Чтить священства не хотят,

А желайте, чтоб плодами

Был богат их луг и сад.

Вместе надо, христиане,

Не молиться, так гулять.

Собирайтесь, поселяне,

Здесь, под дубом, поплясать!

Если ниву родовую

Ты обнес вокруг плетнем,

Не топчи же и чужую

И не тронь своим серпом.

Будешь знать тогда заране,

Что в наследье детям дать.

Собирайтесь, поселяне,

Здесь, под дубом, поплясать!

После горя прожитого

Мир опять наш край живит,

Не гоните ж прочь слепого,

Что с дороги бурей сбит.

Скольким в этом урагане

Дом и кров пришлось терять!

Собирайтесь, поселяне,

Здесь, под дубом, поплясать!

Вот мое вам наставленье:

Здесь, в тени густых ветвей,

Дети, всем привет, прощенье!

Обнимитеся дружней!

На моей родной поляне

Должен вечно мир сиять.

Собирайтесь, поселяне,

Здесь, под дубом, поплясать!

Сестры милосердия

Перевод Вс. Рождественского

{26}

Через победы и паденья

Ведет благое провиденье,

Чтобы спасала вновь и вновь

Сердца любовь — одна любовь!

Земные долы покидая,

Монахиня, любви сестра,

Столкнулась раз в преддверье рая

С танцовщицей из Opéra.

Летя родной юдоли мимо,

Они предстали пред стеной:

Одна — виденьем серафима,

Другая — розою земной.

Через победы и паденья

Ведет благое провиденье,

Чтобы спасала вновь и вновь

Сердца любовь — одна любовь!

Монахиню к предвечной выси

Ведя сквозь райские врата,

Апостол Петр сказал актрисе:

— Входи и ты, любви мечта! —

Она в ответ: — Я верю тоже,

Но я любила сердца власть.

Мой духовник — прости мне, боже! —

Не понял, что такое страсть.

Через победы и паденья

Ведет благое провиденье,

Чтобы спасала вновь и вновь

Сердца любовь — одна любовь!

— Сестра моя, что за признанье!

Нет! Я монахиней простой

Людское горе и страданье

Поила только добротой.

— А я — увы! — была прекрасной

И, чтоб казалась жизнь легка,

Поила чашей неги страстной

И богача и бедняка!

Через победы и паденья

Ведет благое провиденье,

Чтобы спасала вновь и вновь

Сердца любовь — одна любовь!

— Молитвой я живила силы,

Чтоб умирающий, сквозь бред,

Мог видеть на краю могилы

Конец страданий, вечный свет.

— А я — увы! — лишь сладострастье

Влагала в бедные мечты.

Но я учила верить в счастье, —

А счастье стоит чистоты!

Через победы и паденья

Ведет благое провиденье,

Чтобы спасала вновь и вновь

Сердца любовь — одна любовь!

— Всю жизнь, — монахиня сказала, —

Молилась я, дабы рука

Имущих не оскудевала

В даяниях для бедняка.

— А я, — ответила наяда, —

Улыбкой, смехом, блеском глаз

И грешной ласкою — от яда

Спасала юношей не раз.

Через победы и паденья

Ведет благое провиденье,

Чтобы спасала вновь и вновь

Сердца любовь — одна любовь!

— Входи, входи, чета святая! —

Воскликнул Петр и отпер дверь. —

Лишенные доныне рая,

Его достойны вы теперь.

Мы встретить здесь того готовы,

Кто осушил лишь каплю слез, —

Носил ли он венок терновый

Или простой венок из роз.

Через победы и паденья

Ведет благое провиденье,

Чтобы спасала вновь и вновь

Сердца любовь — одна любовь!

Птицы

Перевод В. Курочкина

{27}

Зима, как в саван, облекла

Весь край наш в белую равнину

И птиц свободных на чужбину

Любовь и песни унесла.

Но и в чужом краю мечтою

Они летят к родным полям:

Зима их выгнала, но к нам

Они воротятся весною.

Им лучше в дальних небесах;

Но нам без них свод неба тесен:

Нам только эхо вольных песен

Осталось в избах и дворцах.

Их песни звучною волною

Плывут к далеким берегам;

Зима их выгнала, но к нам

Они воротятся весною.

Нам, птицам стороны глухой,

На их полет глядеть завидно…

Нам трудно петь — так много видно

Громовых туч над головой!

Блажен, кто мог в борьбе с грозою

Отдаться вольным парусам…

Зима их выгнала, но к нам

Они воротятся весною.

Они на темную лазурь

Слетятся с громовым ударом,

Чтоб свить гнездо под дубом старым,

Но не согнувшимся от бурь.

Усталый пахарь за сохою,

Навстречу вольным голосам,

Зальется песнями, — и к нам

Они воротятся весною.

Нет, ты не Лизетта

Перевод В. Курочкина

Как, Лизетта, ты —

В тканях, шелком шитых?

Жемчуг и цветы

В локонах завитых?

Нет, нет, нет!

Нет, ты не Лизетта.

Нет, нет, нет!

Бросим имя это.

Кони у крыльца

Ждут Лизетту ныне;

Самый цвет лица

Куплен в магазине!..

Нет, нет, нет!

Нет, ты не Лизетта.

Нет, нет, нет!

Бросим имя это.

Залы в зеркалах,

В спальне роскошь тоже —

В дорогих коврах

И на мягком ложе.

Нет, нет, нет!

Нет, ты не Лизетта.

Нет, нет, нет!

Бросим имя это.

Ты блестишь умом,

Потупляешь глазки —

Как товар лицом,

Продавая ласки.

Нет, нет, нет!

Нет, ты не Лизетта.

Нет, нет, нет!

Бросим имя это.

Ты цветком цвела,

Пела вольной птицей.

Но тогда была

Бедной мастерицей.

Нет, нет, нет!

Нет, ты не Лизетта.

Нет, нет, нет!

Бросим имя это.

Как дитя, проста,

Сердца не стесняя,

Ты была чиста,

Даже изменяя…

Нет, нет, нет!

Нет, ты не Лизетта.

Нет, нет, нет!

Бросим имя это.

Но старик купил

Сам себе презренье

И — позолотил

Призрак наслажденья.

Нет, нет, нет!

Нет, ты не Лизетта.

Нет, нет, нет!

Бросим имя это.

Скрылся светлый бог

В невозвратной дали…

Он швею берег —

Вы графиней стали.

Нет, нет, нет!

Нет, ты не Лизетта.

Нет, нет, нет!

Бросим имя это.

Зима

Перевод Вс. Рождественского

Птицы нас покинули давно,

Холода их выгнали из дому;

По лесам и по полю пустому

Зимнее ложится полотно.

За окном ночных ветров угроза,

На стекле — серебряная роза,

Дверь скрипит от жгучего мороза,

Пес мой дрогнет даже у огня.

Мы разбудим, милая, с тобою

Огонек, что дремлет под золою.

Жарче, жарче поцелуй меня!

Путник неразумный, бедный конь,

Возвращайтесь к дому поскорее!

Стужа к ночи сделается злее, —

Слишком уж злорадствует огонь.

Не хочу идти я на уступки.

Да и Роза в серебристой шубке

Мне, смеясь, протягивает губки,

Пылкую мечту мою дразня.

Пальчики твои как лед осенний!

Сядь ко мне скорее на колени,

Жарче, жарче поцелуй меня!

Сумерки сгустились. У окна

Ночь проходит в траурной одежде,

Но любовь к нам, Роза, как и прежде,

Явной благосклонности полна.

Вот в окно еще стучится пара.

Жанна! Поль! Входите без удара.

Нам ли вчетвером не хватит жара

Молодости, пунша и огня?

У камина предадимся лени.

Сядь ко мне скорее на колени,

Жарче, жарче поцелуй меня!

Утомили ласки, и давно

Лампы свет благоразумный нужен.

Роза нам приготовляет ужин, —

Стол накрыт, и пенится вино.

Старый друг за розовым стаканом,

Весь горя рассказом неустанным,

Нас уводит по чудесным странам,

Хрусталем и рифмами звеня.

Алый пунш пылает в горькой пене.

Сядь ко мне скорее на колени,

Жарче, жарче поцелуй меня!

Вся земля под саваном лежит,

Нету ей ни слова, ни дыханья,

Но ночных метелей завыванье

Нашего веселья не смутит.

Нам мечта, с любовью в заговоре,

В пламени показывает море,

Теплый край, где счастье на просторе

Ставит парус, путников маня.

Пусть же в дверь стучатся к нам морозы,

Ведь покуда не вернутся розы, —

Милая, целуешь ты меня!

Маркиз де Караба

Перевод В. Левика

{28}

Задумал старый Караба

Народ наш превратить в раба.

На отощавшем скакуне

Примчался он к родной стране,

И в старый замок родовой,

Тряся упрямой головой,

Летит сей рыцарь прямиком,

Бряцая ржавым тесаком.

Встречай владыку, голытьба!

Ура, маркиз де Караба!

— Внимайте! — молвит наш храбрец, —

Аббат, мужик, вассал, купец!

Я твердо охранял закон,

Я возвратил монарху трон,

Но если, клятвы все поправ,

Мне не вернет он древних прав,

Тогда держись! Я не шучу!

Я беспощадно отплачу!

Встречай владыку, голытьба!

Ура, маркиз де Караба!

Идет молва, что род мой гол,

Что прадед мой был мукомол…{29}

Клянусь, по линии прямой

Пипин Короткий предок мой,{30}

И этот герб — свидетель в том,

Насколько стар наш славный дом.

Пускай узнает вся земля:

Я благородней короля.

Встречай владыку, голытьба!

Ура, маркиз де Караба!

Мне не грозит ни в чем запрет,

Есть у маркизы табурет.

Сынишку сам король пригрел:

В епископы идет пострел.

Мой сын барон, хотя и трус —

Но у него к наградам вкус.

Кресты на грудь — его мечта.

Получит сразу три креста.

Встречай владыку, голытьба!

Ура, маркиз де Караба!

Итак, дворяне, с нами бог!

Кто смеет с нас тянуть налог?

Все блага свыше нам даны,

Мы государству не должны.

Укрывшись в замок родовой,

Одеты броней боевой,

Префекту мы даем наказ,

Чтоб смерд не бунтовал у нас.

Встречай владыку, голытьба!

Ура, маркиз де Караба!

Попы! Стригите свой приход!

Разделим братски ваш доход!

Крестьян — под феодальный кнут!

Свинье-народу — рабский труд,

А дочерям его — почет:

Всем до одной, наперечет,

В день свадьбы право мы даем

С сеньором лечь в постель вдвоем.

Встречай владыку, голытьба!

Ура, маркиз де Караба!

Кюре, блюди свой долг земной:

Делись доходами со мной.

Вперед, холопы и пажи,

Бей мужика и не тужи!

Давить и грабить мужичье —

Вот право древнее мое;

Так пусть оно из рода в род

К моим потомкам перейдет.

Встречай владыку, голытьба!

Ура, маркиз де Караба!

Моя республика

Перевод М. Л. Михайлова

Люблю республику, — не скрою, —

Взглянув на стольких королей.

Хоть для себя ее устрою,

И сочиню законы ей.

Лишь пить считается в ней делом;

Один в ней суд — веселый смех;

Мой стол накрытый — ей пределом;

Ее девиз — свобода всех.

Друзья, придвиньтесь ближе к чашам!

Сенат наш будет заседать…

И первым же указом нашим

Нам скуку следует изгнать.

Изгнать? Нет, здесь произноситься

И слово это не должно.

Как может скука к нам явиться?

С свободой радость заодно!

Здесь роскоши не будет тени:

У ней ладов с весельем нет.

Для мысли — никаких стеснений,

Как Бахус дельный дал совет.

Пусть каждый верует как знает

И молится, как хочет сам;

Хоть у обедни пусть бывает…

Так говорит свобода нам.

Дворянство к власти все стремится:

О предках умолчим своих.

Здесь титлов нет, хоть отличится

Иной — и выпьет за троих.

А если злостная затея

Кому придет — стать королем,

Споимте Цезаря скорее;

Свободу этим мы спасем.

Так чокнемтесь! Пусть год от году

Цветет республика у нас!

Но чуть ли мирному народу

Уж не ударил грозный час:

Лизетта вновь нас призывает

Под иго страсти; как нейти!

Она здесь царствовать желает…

Свободе говори прости!

Пьяница и его жена

Перевод Вс. Рождественского

Что ж ты ни свет ни заря в кабачок?

Выпьем, дружок!

Дома жена ожидает, не спит,

Будешь ты бит!

Жанна в комнатке чердачной

Предается думе мрачной

И напрасно свечку жжет.

Жан в кругу привычных пьяниц

Знай откалывает танец

И за кружкою поет:

«Что ж ты ни свет ни заря в кабачок?

Выпьем, дружок!

Дома жена ожидает, не спит,

Будешь ты бит!»

Жан жену отменно ценит:

«Жанна любит, не изменит…»

А жена в томленье злом,

Подскочив в сердцах к окошку,

Полотенцем лупит кошку

За мяуканье с котом.

Что ж ты ни свет ни заря в кабачок?

Выпьем, дружок!

Дома жена ожидает, не спит,

Будешь ты бит!

Пусть поплачет, потоскует…

Жан и в ус себе не дует,

И, ложась в постель, жена,

Вся в слезах о муже шалом,

До зари под одеялом

Согревается одна.

Что ж ты ни свет ни заря в кабачок?

Выпьем, дружок!

Дома жена ожидает, не спит,

Будешь ты бит!

В дверь сосед: «Позвольте свечку

Мне зажечь; откройте печку,

Поищите уголек».

Пьет и пляшет муж кутила…

Жанна свечку погасила,

С другом села в уголок.

Что ж ты ни свет ни заря в кабачок?

Выпьем, дружок!

Дома жена ожидает, не спит,

Будешь ты бит!

«Спать одной довольно странно, —

Говорит соседу Жанна, —

Кутит мой супруг сейчас.

Ох, ему и отомщу я!

Чарка стоит поцелуя.

Выпьем тоже — десять раз».

Что ж ты ни свет ни заря в кабачок?

Выпьем, дружок!

Дома жена ожидает, не спит,

Будешь ты бит!

Утро. Шепот: «До свиданья». —

«Муж вернулся? Вот терзанье!

Ох, намну ему бока!»

От жены, уже не споря,

Жан спасается, чтоб с горя

Пить и петь у кабака.

Что ж ты ни свет ни заря в кабачок?

Выпьем, дружок!

Дома жена ожидает, не спит.

Будешь ты бит!

Паяц

Перевод М. Л. Михайлова

{31}

Паяцем быть родился я.

Отец, чтоб дать мне ходу,

Пинком спровадил в мир меня…

«Ломайся всем в угоду!

Хоть отрастил брюшко,

Но скачешь ты легко

И мастер кувыркаться.

Для всех, паяц, скачи!

Разузнавать не хлопочи,

Пред кем пришлось ломаться!»

Мать, снаряжая в путь сынка,

Собственноручно сшила

Одежду мне из тюфяка.

«Он долго, — говорила, —

Служил мне. Делай в нем,

Что делала на нем

И я, чтоб пропитаться.

Для всех, паяц, скачи!

Разузнавать не хлопочи,

Пред кем пришлось ломаться!»

Мне скоро встретиться бог дал

С особой августейшей, —

И во дворце я место взял

Собачки околевшей.

Как начал я скакать —

С собакой ли сравнять!..

Завистники косятся.

Для всех, паяц, скачи!

Разузнавать не хлопочи,

Пред кем пришлось ломаться!

Я сладко ел… Вдруг слух идет,

Что из дурного теста

Мой господин и что займет

Законный это место.

Что ж! Тот меня кормил…

И этот будет мил, —

Лишь надо постараться.

Для всех, паяц, скачи!

Разузнавать не хлопочи,

Пред кем пришлось ломаться!

Лишь стал пред новым я скакать,

Вдруг прежний воротился.

Поесть люблю я, — и опять

Пред ним скакать пустился.

Но снова выгнан он,

И новый сел на трон.

С судьбою где ж тягаться!

Для всех, паяц, скачи!

Разузнавать не хлопочи,

Пред кем пришлось ломаться!

Кто ни приди, мне все равно:

Скакать для всех сумею.

Зато пью славное вино,

Ем сытно — и толстею.

Повсюду скакуны

(Не все лишь так умны)

У нас в краю плодятся.

Для всех, паяц, скачи!

Разузнавать не хлопочи,

Пред кем пришлось ломаться!

Моя душа

Перевод М. Л. Михайлова

Порой бокал свой осушая

В веселом дружеском пиру,

Грядущим дням не доверяя,

Люблю я думать, как умру.

Мне грезятся предсмертные мгновенья,

Хотя вокруг живые голоса…

Душа моя! лети без сожаленья;

С улыбкой вознесись на небеса.

Ты примешь образ серафима,

В сиянье станешь утопать,

И радостью невозмутимой

Там будет песнь твоя звучать.

Там встретишь мир: его благословенья

С земли спугнула наших войн гроза.

Душа моя! лети без сожаленья;

С улыбкой вознесись на небеса.

Пал под ударами невзгоды

Наш Илион,{32} дививший свет.

Зачем свой жертвенник свободы

Он превратил в алтарь побед?

К нам нес Терсит{33} обиды, оскорбленья

И наглость отвязавшегося пса.

Душа моя, лети без сожаленья;

С улыбкой вознесись на небеса.

Найдешь ты в сферах над громами

Своих, умерших в добрый час:

Там сохранилося их знамя

От грязи, падавшей на нас.

С полубогами вступишь ты в общенье;

Тебе подвластна будет там гроза.

Душа моя! лети без сожаленья;

С улыбкой вознесись на небеса.

Свобода прочно основала

Свое господство в небесах.

Одна любовь лишь помогала

Мне в этом мире жить в цепях;

Но я боюсь ее исчезновенья:

У узника белеют волоса…

Душа моя! лети без сожаленья;

С улыбкой вознесись на небеса.

Покинь мир горя и проклятий;

Луч света, в мир лучей лети!

Из женских сладостных объятий

На лоно бога перейди.

Отходной будет круговое пенье;

Рука друзей закроет мне глаза.

Душа моя! лети без сожаленья;

С улыбкой вознесись на небеса.

Поля

Перевод Вс. Рождественского

Роза, Роза! В час рассвета

Хорошо развеять сон.

Слушай, милая, как где-то

Льется колокола звон.

За Парижем в роще темной

Мы найдем приют укромный.

Руку дай! Бежим в поля!

С нами любит вся земля!

Ах, гуляя на свободе,

Дай мне руку поскорей, —

Мы приблизимся к природе,

Чтобы чувствовать нежней.

Щебет птиц, вдали звенящий,

Манит нас в лесные чащи.

Руку дай! Бежим в поля!

С нами любит вся земля!

Хорошо любить в деревне:

Рано поутру вставать,

Поздно вечером в харчевне

С другом рядом засыпать.

Ты ведь знаешь, дорогая,

Как чудесна страсть земная!

Руку дай! Бежим в поля!

С нами любит вся земля!

Жарче лето, звонче голос

На полях веселых жниц.

Не один уронят колос

Беднякам они с кошниц.

Нас с тобой в снопах тяжелых

Много ждет ночей веселых.

Руку дай! Бежим в поля!

С нами любит вся земля!

Пышной осенью корзины

Наполняет виноград.

В погребах родной долины

Бродит розовый мускат.

Старики в стаканах алых

Видят отсвет дней бывалых.

Руку дай! Бежим в поля!

С нами любит вся земля!

Посетим же берег кроткий,

Столь любезный забытью!

Здесь, в густой тени, походки

Я твоей не узнаю.

Ты слабеешь, друг лукавый.

Ты сама ложишься в травы.

Руку дай! Бежим в поля!

С нами любит вся земля!

Так прощай, Париж продажный,

Не хочу твоих румян!

Здесь искусство — дым миражный,

Нежность женская — обман.

Уберечь от всех хочу я

Тайну рифм и поцелуя.

Руку дай! Бежим в поля!

С нами любит вся земля!

Белая кокарда

Перевод И. и А. Тхоржевских

{34}

Хор

День мира, день освобожденья, —

О, счастье! мы побеждены!..

С кокардой белой, нет сомненья,

К нам возвратилась честь страны.

О, воспоем тот день счастливый,

Когда успех врагов у нас —

Для злых был карой справедливой

И роялистов добрых спас.

День мира, день освобожденья, —

О, счастье! мы побеждены!..

С кокардой белой, нет сомненья,

К нам возвратилась честь страны.

В чужих искали мы оплота,

Моленья были горячи, —

И враг легко открыл ворота,

Когда вручили мы ключи.

День мира, день освобожденья, —

О, счастье! мы побеждены!..

С кокардой белой, нет сомненья,

К нам возвратилась честь страны.

Иначе кто бы мог ручаться,

Что — не приди на помощь враг —

Не стал бы вновь здесь развеваться,

На горе нам, трехцветный флаг!

День мира, день освобожденья, —

О, счастье! мы побеждены!..

С кокардой белой, нет сомненья,

К нам возвратилась честь страны.

Внесут в историю по праву —

Как здесь, в ногах у казаков,

Молили мы простить нам славу

Своих же собственных штыков.

День мира, день освобожденья, —

О, счастье! мы побеждены!..

С кокардой белой, нет сомненья,

К нам возвратилась честь страны.

Со знатью, полной героизма,

По минованье стольких бед,

Мы на пиру патриотизма

Пьем за триумф чужих побед.

День мира, день освобожденья, —

О, счастье! мы побеждены!..

С кокардой белой, нет сомненья,

К нам возвратилась честь страны.

Из наших Генрихов славнейший{35}

Да будет тостом здесь почтен:

Придумал способ он умнейший

Завоевать Париж и трон!..

День мира, день освобожденья, —

О, счастье! мы побеждены!..

С кокардой белой, нет сомненья,

К нам возвратилась честь страны.

Фрак

Перевод Д. Т. Ленского

Будь верен мне, приятель мой короткий,

Мой старый фрак, — другого не сошью;

Уж десять лет, то веничком, то щеткой,

Я каждый день счищаю пыль твою.

Кажись, судьба смеется надо мною,

Твое сукно съедая день от дня, —

Будь тверд, как я, не падай пред судьбою,

Мой старый друг, не покидай меня!

Тебя, мой друг, духами я не прыскал,

В тебе глупца и шута не казал,

По лестницам сиятельных не рыскал,

Перед звездой спины не изгибал.

Пускай другой хлопочет об отличке,

Взять орденок — за ним не лезу я;

Дворянская медаль в твоей петличке.

Мой старый друг, не покидай меня!

Я помню день утех и восхищенья,

Как в первый раз тебя я обновил:

День этот был — день моего рожденья,

И хор друзей здоровье наше пил.

Хоть ты истерт, но, несмотря на это,

Друзья у нас — все старые друзья,

Их не страшит истертый фрак поэта.

Мой старый друг, не покидай меня!

Края твои оборвались немного…

Смотря на них, люблю я вспоминать,

Как вечерком однажды у порога

Она меня хотела удержать;

Неверная тем гнев мой укротила,

И я гостил у ней еще два дня, —

Она тебя заштопала, зашила…

Мой старый друг, не покидай меня!

Хоть мы с тобой и много пострадали —

Но кто ж не знал судьбы переворот!

У всех свои есть радости, печали:

То вдруг гроза, то солнышко взойдет.

Но может быть, что скоро в ящик гроба

С моей души одежду сброшу я, —

Так подожди, мы вместе ляжем оба.

Мой старый друг, не покидай меня!

Варварийский священный союз

Перевод М. Л. Михайлова

{36}

Провозглашен союз священный:

По воле неба непременной

Взаимный заключили мир

Тунис, Марокко и Алжир.

Царям их, доблестным корсарам,

Сулит он выгоды недаром.

Цвети, тройной союз и мир!

Ура, Тунис, Марокко и Алжир!

Цари, вступив в союз священный,

Решили с тонкостью отменной

Не делать порознь ничего:

«Будь двадцать против одного!»

К ним, несмотря на разность кожи,

Примкнет Кристоф, как слышно, тоже.

Цвети, тройной союз и мир!

Ура, Тунис, Марокко и Алжир!

Нам всем велит союз священный

Его законы чтить отменно:

Читать Бональда, Алкоран

И то, что пишет граф Ферран.

Вольтер же — нет сомненья в этом —

У варварийцев под запретом.

Цвети, тройной союз и мир!

Ура, Тунис, Марокко и Алжир!

Французы! в их союз священный

Пошлемте, как залог бесценный,

Всех старых, новых цензоров,

Судей, чиновников, попов.

С такими верными слугами

Пойдет там лучше торг рабами.

Цвети, тройной союз и мир!

Ура, Тунис, Марокко и Алжир!

Коль усмотрел союз священный,

Что где-нибудь король почтенный

Свалился с трона, — вмиг на трон

Посажен будет снова он;

Но пусть заплатит все расходы

На сено, провиант, походы.

Цвети, тройной союз и мир!

Ура, Тунис, Марокко и Алжир!

При этом наш союз священный

Иметь желает непременно

Гребцов галерных — да немых;

Царям-пиратам как без них?

Но для полнейшего их лада,

Народы, евнухов им надо.

Цвети, тройной союз и мир!

Ура, Тунис, Марокко и Алжир!

Независимый

Перевод М. Л. Михайлова

Рабы тщеславия и моды,

Не вам кичиться предо мной;

Я независим; дар свободы

Мне бедность принесла с собой.

Одной лишь ею вдохновляться

Давно привыкла песнь моя.

Лизетта только вправе улыбаться,

Когда скажу, что независим я, —

Да, независим я.

Всем вашим рабским чужд наукам,

Брожу я в свете дикарем.

С веселостью и метким луком

Ничьим не буду я рабом;

Довольно стрел, чтоб защищаться,

Кует сатира для меня.

Одна Лизетта вправе улыбаться,

Когда скажу, что независим я, —

Да, независим я.

Для всех смешно, что в Лувре можем

Мы услыхать холопский хор

Пред каждым царственным прохожим

Чрез постоялый этот двор;

А есть глупцы, что лирой тщатся

Добыть подачку для себя.

Одна Лизетта вправе улыбаться,

Когда скажу, что независим я, —

Да, независим я.

Не каждая ли власть есть бремя?

Несносна доля королей:

Держи чужую цепь все время.

Их пленным, право, веселей.

Могу ль я властью увлекаться,

Любовь ответит за меня.

Одна Лизетта вправе улыбаться,

Когда скажу, что независим я, —

Да, независим я.

В ладу с судьбою, данной небом,

Иду, куда мне путь лежит;

Пою, богат насущным хлебом,

В надежде быть и завтра сыт.

День кончен; нечем сокрушаться,

Когда постель манит меня.

Одна Лизетта вправе улыбаться,

Когда скажу, что независим я, —

Да, независим я.

Но Лиза, вижу я, готова,

Во всеоружье красоты,

Надеть мне брачные оковы,

Рассеять гордые мечты.

Нет, нет! Я не могу поддаться,

Мне воля дорога моя;

Будь, Лиза, вечно вправе улыбаться,

Когда скажу, что независим я, —

Да, независим я.

Капуцины

Перевод Вал. Дмитриева

Хвалу спешите вознести:

Ведь капуцины вновь в чести.

Мне, недостойному, награда!

Могу я вновь, моя Фаншон,

Хранитель божья вертограда,

Напялить черный капюшон.

Хвалу спешите вознести:

Ведь капуцины вновь в чести.

Пускай философы — их много —

Книжонок не плодят своих:

Мы, церкви рыцари, в честь бога

Готовы ринуться на них.

Хвалу спешите вознести:

Ведь капуцины вновь в чести.

Несем от голода спасенье

Мы истощенным нищетой,

Давая им по воскресеньям

Кусочек просфоры святой.

Хвалу спешите вознести:

Ведь капуцины вновь в чести.

Король — надежная опора,

А церковь — всех ханжей приют;

Глядишь — места министров скоро

Церковным старостам дадут.

Хвалу спешите вознести:

Ведь капуцины вновь в чести.

Отведать лакомого блюда

Христовы воины спешат,

И даже господа — вот чудо! —

Их аппетиты устрашат.

Хвалу спешите вознести:

Ведь капуцины вновь в чести.

Пусть, как отцам иезуитам,

Вернут нам всё! О, нас не тронь!

Хоть пеплом головы покрыты, —

Но затаен под ним огонь.

Хвалу спешите вознести:

Ведь капуцины вновь в чести.

Стань набожной и ты, Фаншетта!

Доходно это ремесло,

И даже черт признает это,

Плюя в кропильницу назло.

Хвалу спешите вознести:

Ведь капуцины вновь в чести.

Старушка

Перевод В. Курочкина

Ты отцветешь, подруга дорогая,

Ты отцветешь… твой верный друг умрет…

Несется быстро стрелка роковая,

И скоро мне последний час пробьет.

Переживи меня, моя подруга,

Но памяти моей не изменяй —

И, кроткою старушкой, песни друга

У камелька тихонько напевай.

А юноши по шелковым сединам

Найдут следы минувшей красоты

И робко спросят: «Бабушка, скажи нам,

Кто был твой друг? О ком так плачешь ты?»

Как я любил тебя, моя подруга,

Как ревновал, ты все им передай —

И, кроткою старушкой, песни друга

У камелька тихонько напевай.

И на вопрос: «В нем чувства было много?»

«Он был мне друг», — ты скажешь без стыда.

«Он в жизни зла не сделал никакого?»

Ты с гордостью ответишь: «Никогда!»

Как про любовь к тебе, моя подруга,

Он песни пел, ты все им передай —

И, кроткою старушкой, песни друга

У камелька тихонько напевай.

Над Францией со мной лила ты слезы.

Поведай тем, кто нам идет вослед,

Что друг твой слал и в ясный день и в грозы

Своей стране улыбку и привет.

Напомни им, как яростная вьюга

Обрушилась на наш несчастный край, —

И, кроткою старушкой, песни друга

У камелька тихонько напевай!

Когда к тебе, покрытой сединами,

Знакомой славы донесется след,

Твоя рука дрожащая цветами

Весенними украсит мой портрет.

Туда, в тот мир невидимый, подруга,

Где мы сойдемся, взоры обращай —

И, кроткою старушкой, песни друга,

У камелька тихонько напевай.

Маркитантка

Перевод М. Л. Михайлова

Я маркитантка полковая;

Я продаю, даю и пью

Вино и водку, утешая

Солдатскую семью.

Всегда проворная, живая…

Звени ты, чарочка моя!

Всегда проворная, живая, —

Солдаты, вот вам я!

Меня герои наши знали.

Ах, скольких гроб так рано взял!

Меня любовью осыпали

Солдат и генерал,

Добычей, славой наделяли…

Звени ты, чарочка моя!

Добычей, славой наделяли…

Солдаты, вот вам я!

Все ваши подвиги я с вами

Делила, поднося вам пить.

Победу — знаете вы сами!

Могла я освежить:

В бой снова шли вы молодцами…

Звени ты, чарочка моя!

В бой снова шли вы молодцами, —

Солдаты, вот вам я!

Я с самых Альпов вам служила.{37}

Мне шел пятнадцатый лишь год,

Как я вам водку подносила

В Египетский поход.

Потом и в Вене я гостила…

Звени ты, чарочка моя!

Потом и в Вене я гостила, —

Солдаты, вот вам я!

Была пора то золотая

Торговли и любви моей.

Жаль, мало в Риме пробыла я —

Всего лишь восемь дней, —

У папы служек развращая…

Звени ты, чарочка моя!

У папы служек развращая, —

Солдаты, вот вам я!

Я больше пользы оказала,

Чем пэр любой, родной земле:

Хоть дорогонько продавала

В Мадриде и в Кремле;

Но дома даром я давала…

Звени ты, чарочка моя!

Но дома даром я давала… —

Солдаты, вот вам я!

Когда была нам участь брани

Числом лишь вражьим решена.

Я вспомнила о славной Жанне.{38}

Будь тем я, что она, —

Как побежали б англичане!

Звени ты, чарочка моя!

Как побежали б англичане… —

Солдаты, вот вам я!

Коль старых воинов встречаю,

Которым довелось страдать

За службу их родному краю

И выпить негде взять, —

Я цвет лица им оживляю…

Звени ты, чарочка моя!

Я цвет лица им оживляю… —

Солдаты, вот вам я!

Награбив золота чужого,

Враги еще заплатят нам.

Наступит день победы снова —

И ждать недолго вам!

Я прозвонить вам сбор готова…

Звени ты, чарочка моя!

Я прозвонить вам сбор готова… —

Солдаты, вот вам я!

Ключи рая

Перевод Бенедикта Лившица

{39}

Ключи от райских врат вчера

Пропали чудом у Петра

(Все объяснить — не так уж просто).

Марго, проворна и смела,

В его кармане их взяла.

«Марго, как быть?

Не олухом же слыть.

Отдай ключи!» — взывает к ней апостол.

Марго работой занята:

Распахивает в рай врата

(Все объяснить — не так уж просто).

Ханжи и грешники гурьбой

Стремятся в рай наперебой.

«Марго, как быть?

Не олухом же слыть.

Отдай ключи!» — взывает к ней апостол.

Магометанин и еврей

Спешат протиснуться скорей

(Все объяснить — не так уж просто).

И папа, годы ждавший, вмиг

Со сбродом прочим в рай проник.

«Марго, как быть?

Не олухом же слыть.

Отдай ключи!» — взывает к ней апостол.

Иезуиты, кто как мог,

Пролезли тоже под шумок

(Все объяснить — не так уж просто).

И вот уж с ангелами в ряд

Они шеренгою стоят.

«Марго, как быть?

Не олухом же слыть.

Отдай ключи!» — взывает к ней апостол.

Дурак врывается, крича,

Что бог суровей палача

(Все объяснить — не так уж просто).

Приходит дьявол наконец,

Приняв из рук Марго венец.

«Марго, как быть?

Не олухом же слыть.

Отдай ключи!» — взывает к ней апостол.

Господь отныне — рад не рад —

Декретом отменяет ад

(Все объяснить — не так уж просто).

Во славу вящую его

Не будут жарить никого.

«Марго, как быть?

Не олухом же слыть.

Отдай ключи!» — взывает к ней апостол.

В раю — веселье и разгул:

Сам Петр туда бы прошмыгнул

(Все объяснить — не так уж просто).

Но за труды его теперь

Пред ним захлопывают дверь.

«Марго, как быть?

Не олухом же слыть.

Отдай ключи!» — взывает к ней апостол.

Изгнанник

Перевод М. Л. Михайлова

В кругу подруг веселых

Из девушек одна

Сказала: «В наших селах

Всем радостна весна.

Но между нами бродит

Пришелец, нам чужой,

И грустно песнь заводит

О стороне родной.

Как брата примем странника,

С любовью приютим;

Да будет для изгнанника

Наш край родным!

Над быстрою рекою,

Что к Франции бежит,

Поникнув головою,

Сидит он и грустит.

Он знает, эти воды

Туда спешат скорей,

Где зеленеют всходы

Его родных полей.

Как брата примем странника,

С любовью приютим;

Да будет для изгнанника

Наш край родным!

Оплакивая сына,

Быть может, мать его

В ногах у властелина

Там молит за него;

А он, судьбой неправой

Покинут в грозный миг,

Бежит с своею славой

От зла земных владык.

Как брата примем странника,

С любовью приютим;

Да будет для изгнанника

Наш край родным!

Он без приюта бродит

Среди чужих полей;

Но не везде ль находит

След доблести своей?

Как вся страна объята

Была у нас войной,

Здесь кровь его когда-то

Лилась за край родной.

Как брата примем странника,

С любовью приютим;

Да, будет для изгнанника

Наш край родным!

Когда от бурь военных

Наш бедный край страдал,

Он, слышно, наших пленных

Как братьев принимал.

Напомним время славы

Ему в печальный час;

Пусть он найдет забавы,

Найдет любовь у нас.

Как брата примем странника,

С любовью приютим;

Да будет для изгнанника

Наш край родным!

Когда привет наш примет

И к нам он в дом войдет,

Свою котомку снимет,

Приляжет и заснет, —

Пусть свой напев любимый

Услышит он сквозь сон:

Наверно, край родимый

Во сне увидит он.

Как брата примем странника,

С любовью приютим;

Да будет для изгнанника

Наш край родным!»

Цветочница и факельщик

Перевод А. Эфрон

Вы — факельщик, и ни к чему

Мне ваши вздохи, взгляды…

Я все равно их не пойму,

Я им совсем не рада.

Хоть знаю: предрассудки — зло,

Претит мне ваше ремесло.

Пусть жизнь цветочницы простой

Не бог весть что за сласть,

Но в ваши лапы, милый мой,

Я не спешу попасть.

Вас зацепила коготком

Любовь среди дороги

В тот день, когда с моим лотком

Столкнулись ваши дроги.

Такая встреча поутру

Мне показалась не к добру!

Пусть жизнь цветочницы простой

Не бог весть что за сласть,

Но в ваши лапы, милый мой,

Я не спешу попасть.

Люблю живых, что пьют, поют,

Проводят дни в усладе,

А вы сулите мне приют

В кладбищенской ограде!

Поверьте: ни моим цветам,

Ни мне самой — не место там.

Пусть жизнь цветочницы простой

Не бог весть что за сласть,

Но в ваши лапы, милый мой,

Я не спешу попасть.

Сегодня графа на тот свет

Везете, завтра — князя,

Но не завидую я, нет,

Высоким вашим связям!

С усопшими не знаюсь я:

Живые — вот мои друзья!

Пусть жизнь цветочницы простой

Не бог весть что за сласть,

Но в ваши лапы, милый мой,

Я не спешу попасть.

Хоть будет короток мой час,

Да весел — все мне благо!

Лет через десять жду я вас

И вашу колымагу.

Пока же ваш напрасен труд:

Другие вас клиенты ждут!

Пусть жизнь цветочницы простой

Не бог весть что за сласть,

Но в ваши лапы, милый мой,

Я не спешу попасть.

Добрая фея

Перевод В. Курочкина

{40}

Некогда, милые дети,

Фея Урганда{41} жила,

Маленькой палочкой в свете

Делав большие дела.

Только махнет ею — мигом

Счастье прольется везде…

Добрая фея, скажи нам,

Где твоя палочка, где?

Ростом — вершок с половиной;

Только когда с облаков

Фею в коляске сапфирной

Восемь везли мотыльков —

Зрел виноград по долинам,

Жатвы виднелись везде…

Добрая фея, скажи нам,

Где твоя палочка, где?

Царь был ей крестник; заботы

Царства лежали на ней, —

Ну, и министров отчеты

Были, конечно, верней:

Средств не имелось к поживам

Рыбкою в мутной воде…

Добрая фея, скажи нам,

Где твоя палочка, где?

Перед зерцалом глядела

Фея в судейский устав.

Бедный выигрывал дело,

Если по делу был прав;

Плут, не спасаясь и чином,

Назван был плутом в суде, —

Добрая фея, скажи нам,

Где твоя палочка, где?

Матерью крестной хранимый,

Царь был примером царям;

Сильным народом любимый,

Страшен заморским врагам.

Фею с ее крестным сыном

Благословляли везде…

Добрая фея, скажи нам,

Где твоя палочка, где?

Добрая фея пропала…

Где она — нет и следа:

Плохо в Америке стало —

В Азии плохо всегда.

Нас в нашем царстве орлином

Холят, как птичек в гнезде…

Все-таки, фея, скажи нам,

Где твоя палочка, где?

Господин Искариотов

Перевод В. Курочкина

{42}

Господин Искариотов —

Добродушнейший чудак:

Патриот из патриотов,

Добрый малый, весельчак,

Расстилается, как кошка,

Выгибается, как змей…

Отчего ж таких людей

Мы чуждаемся немножко?

И коробит нас, чуть-чуть

Господин Искариотов,

Патриот из патриотов,

Подвернется где-нибудь.

Чтец усердный всех журналов,

Он способен и готов

Самых рьяных либералов

Напугать потоком слов.

Вскрикнет громко: «Гласность! гласность!

Проводник святых идей!»

Но кто ведает людей,

Шепчет, чувствуя опасность:

«Тише, тише, господа!

Господин Искариотов,

Патриот из патриотов,

Приближается сюда».

Без порывистых ухваток,

Без сжиманья кулаков

О всеобщем зле от взяток

Он не вымолвит двух слов.

Но с подобными речами

Чуть он в комнату ногой —

Разговор друзей прямой

Прекращается словами:

«Тише, тише, господа!

Господин Искариотов,

Патриот из патриотов,

Приближается сюда».

Он поборник просвещенья;

Он бы, кажется, пошел

Слушать лекции и чтенья

Всех возможных видов школ:

«Хлеб, мол, нужен нам духовный!»

Но заметим мы его —

Тотчас все до одного,

Сговорившиеся ровно:

«Тише, тише, господа!

Господин Искариотов,

Патриот из патриотов,

Приближается сюда».

Чуть с женой у вас неладно,

Чуть с детьми у вас разлад —

Он уж слушает вас жадно,

Замечает каждый взгляд.

Очень милым в нашем быте

Он является лицом,

Но едва вошел в ваш дом,

Вы невольно говорите:

«Тише, тише, господа!

Господин Искариотов,

Патриот из патриотов,

Приближается сюда».

Бог простых людей

Перевод И. и А. Тхоржевских

Есть божество; довольный всем, склоняю

Пред ним без просьб я голову свою.

Вселенной строй спокойно созерцаю,

В ней вижу зло, но лишь добро люблю.

И верит ум мой будущему раю,

Разумных сил предвидя торжество.

Держа бокал, тебе себя вверяю,

Всех чистых сердцем божество!

Приют мой прост, бедна моя одежда,

Как друг, верна святая бедность мне;

Но здесь мой сон баюкает надежда —

И лучший пух мне грезится во сне…

Богов земных — другим предоставляю:

Их милость к нам — расчет иль хвастовство.

Держа бокал, тебе себя вверяю,

Всех чистых сердцем божество!

Земных владык законами и властью

Не раз играл здесь баловень судьбы.

И вы, божки, игрушкой были счастью,

Пред ним во прах склоняясь, как рабы!

Вы все в пыли. Я ж чист и сохраняю

В борьбе за жизнь покой и удальство.

Держа бокал, тебе себя вверяю,

Всех чистых сердцем божество!

Я помню дни, когда в дворцах Победы

У нас цвели искусства южных стран.

Потом на нас обрушилися беды,

И налетел нежданный ураган.

Мороз и снег принес на миг он краю,

Но льда у нас непрочно вещество…

Держа бокал, тебе себя вверяю,

Всех чистых сердцем божество!

Угроз ханжи страшна бесчеловечность:

«Конец земле и времени конец!

Пришла пора узнать, что значит вечность…

На Страшный суд восстань и ты, мертвец!

Кто грешен — в ад! Дороги нет уж к раю:

Порок сгубил земное естество…»

Держа бокал, тебе себя вверяю,

Всех чистых сердцем божество!

Не может быть! Не верю в гнев небесный!

Всего творец — всему опорой бог!

Он дал любви дар творчества чудесный

И ложный страх рассеять мне помог.

Ко мне — любовь, вино, друзья! Я знаю,

Что вправе жить живое существо!

Держа бокал, тебе себя вверяю,

Всех чистых сердцем божество!

Птичка

Перевод В. Курочкина

В самой страсти цепь привычки

Я с трудом ношу —

И на крылья вольной птички

С завистью гляжу.

Сколько воздуха, простора,

Недоступного для взора,

Свод небес открыл!

Я летал бы скоро-скоро,

Если б птичкой был!

Завещала б Филомела

Тайну звуков мне;

Птичка б весело запела

В дикой стороне,

Где пустынник, в чаще бора,

Не спуская с неба взора,

Братьев не забыл…

Я летал бы скоро-скоро,

Если б птичкой был!

Знойной страстью бы гремели

Песни по полям;

Поселяне бы хмелели

В честь красавиц там.

Я бы с неба в дни раздора

Всем несчастным без разбора

В звуках радость лил.

Я летал бы скоро-скоро,

Если б птичкой был!

Огласил бы казематы

Звонкий голос мой,

И, мечтаньями объятый

О стране родной,

Накануне приговора

Хоть на миг бы цепь позора

Узник позабыл.

Я летал бы скоро-скоро,

Если б птичкой был!

Чуя в воздухе страданья

И потоки слез,

Я бы на берег изгнанья

Мира ветвь принес.

Царь Саул бы в звуках хора

Дух унынья и раздора

И свой гнев забыл.

Я летал бы скоро-скоро,

Если б птичкой был!

Только злых не усладил бы

Пеньем никогда,

Разве птичку подстрелил бы

Бог любви; тогда,

Покорясь ему без спора,

Я на зов родного взора,

Из последних сил,

Полетел бы скоро-скоро,

Если б птичкой был.

Слепой нищий

Перевод В. Курочкина

Из села в село бредет

Старый нищий, ковыляя,

И, по струнам ударяя,

Слабым голосом поет:

— У народа молодого,

У честных прошу людей:

Бросьте несколько грошей!

(И дают ему без слова!)

Бросьте несколько грошей

В шапку старого слепого.

Ходит с девочкой слепой;

Шумный праздник в околотке.

— Веселитеся, красотки,

В пляске резвой и живой!

Ради друга дорогого

Молодых прошу парней:

Бросьте несколько грошей —

Я за парня слыл лихого!

Бросьте несколько грошей

В шапку старого слепого.

В темной роще, слышит он,

Поцелуй звучит украдкой.

— Ах, — поет он, — здесь так сладко,

Здесь любовь со всех сторон!

Вспомнил я грешки былого…

Смех, как взглянешь на мужей!

Бросьте несколько грошей

Ради мужа отставного…

Бросьте несколько грошей

В шапку старого слепого.

Ходят девушки толпой,

Раздается смех беспечный.

— Ах, — поет, — любите вечно

И цветите красотой!

Оттолкнет меня сурово

Целомудрие ханжей.

Бросьте несколько грошей —

Вы характера иного…

Бросьте несколько грошей

В шапку старого слепого.

К разгулявшимся жнецам

Подойдет, напоминая,

Что и в годы урожая

Жатвы нету беднякам.

— Вам небось от золотого

Винограда веселей?

Бросьте несколько грошей —

Так и я хвачу простого!

Бросьте несколько грошей

В шапку старого слепого.

У солдат ли пир горой —

Кружки двигаются живо.

— Я ведь тоже был служивый, —

Говорит старик слепой, —

И теперь душа готова,

Кабы годы-то с костей!

Бросьте несколько грошей —

В память славного былого!

Бросьте несколько грошей

В шапку старого слепого.

Он канючить не пойдет

В позлащенные чертоги,

А в селеньях, по дороге,

Где поваднее, поет,

Где рука подать готова,

Там поет он веселей:

— Бросьте несколько грошей!

Счастья нет для сердца злого…

Бросьте несколько грошей

В шапку старого слепого.

Наваррский принц, или Матюрен Брюно

Перевод Вс. Рождественского

{43}

Тебе — французскую корону?

Ты спятил, бедный Матюрен!

Не прикасайся лучше к трону,

Гнезду насилий и измен.

Там лесть чадит свои угары

Безделью в кресле золотом.

Займись-ка лучше, принц Наварры,

Своим сапожным ремеслом!

У жизни есть свои законы

Несчастье учит мудреца.

Ты б отказался от короны,

Когда б подумал до конца.

Легко ль считать судьбы удары?

Сначала трон — а что потом?

Займись-ка лучше, принц Наварры,

Своим сапожным ремеслом!

Льстецы смеются над тобою…

И ты захочешь, может быть,

Народ считая сиротою,

Себя отцом провозгласить.

Чем угождать (обычай старый!)

Льстецу то лентой, то крестом,

Займись-ка лучше, принц Наварры,

Своим сапожным ремеслом!

Ты к лаврам тянешься по праву,

Но где бы ты ни побеждал,

Из рук твоих всю эту славу

Ближайший вырвет генерал.

Английский полководец ярый

Кичиться будет над орлом.

Займись-ка лучше, принц Наварры,

Своим сапожным ремеслом!

Какие лютые бандиты

Закону слугами подчас!

Бедняг, что в Ниме перебиты,{44}

Не воскресит ведь твой указ.

Король напрасно в басне старой

Стучался к гугенотам в дом.

Займись-ка лучше, принц Наварры,

Своим сапожным ремеслом!

Ты выпьешь чашу испытаний

Сам, до последнего глотка.

Твой трон, обещанный заране,

Займут союзные войска,

И будут гнать их эмиссары

Все выше цены с каждым днем.

Займись-ка лучше, принц Наварры,

Своим сапожным ремеслом!

Ведь под тяжелою их лапой

Ты должен будешь — рад не рад —

С церковной сворою и папой

Писать позорный конкордат,{45}

И, золотя его тиары,

Ты сам ограбишь отчий дом.

Займись-ка лучше, принц Наварры,

Своим сапожным ремеслом!

Друзья далеко. Враг открыто

Нас оставляет без сапог,

И для чужого аппетита

Кладем мы курицу в пирог.

Из башмаков — нет целой пары,

Одним обходимся плащом…

Пора заняться, принц Наварры,

Простым сапожным ремеслом!

Пузан, или отчет депутата г-на X

о сессии палаты в 1818 году, сделанный

избирателям Н-ского департамента

Перевод Вал. Дмитриева

{46}

Избирателям — почтенье!

Вот правдивый мой рассказ,

Как трудился, полон рвенья,

Я для родины, для вас.

Я вернулся толст, румян…

Разве то — стране изъян?

У министров я бывал,

Пировал,

Пировал,

С ними вина я пивал…

Как солидная персона,

Место я сумел найти

В ста шагах от д’Аржансона,

От Виллеля — в десяти.{47}

Чтобы кушать трюфеля,

Надо быть за короля.

У министров я бывал,

Пировал,

Пировал,

С ними вина я пивал…

Надо быть весьма речистым,

Чтоб министрам угодить,

Надо шиканьем и свистом

Их противникам вредить.

Я болтал, болтал, болтал,

Я свистал, свистал, свистал.

У министров я бывал,

Пировал,

Пировал,

С ними вина я пивал…

Коль газетам рты зажали —

Это я всегда внушал.

Коль военных поддержали —

Это я не оплошал.

Ежедневно, господа,

Я твердил то «нет», то «да».

У министров я бывал,

Пировал,

Пировал,

С ними вина я пивал…

Отвергал я все реформы,

Чтобы двор ценил меня;

При запросах, для проформы,

Спорил о повестке дня.

Я помог закон принять —

Вновь изгнанников изгнать.

У министров я бывал,

Пировал,

Пировал,

С ними вина я пивал…

На полицию расходы

Увеличить я просил.

Хоть француз я от природы —

Я швейцарцев возносил.{48}

Верьте мне, всего умней

Сохранить таких друзей.

У министров я бывал,

Пировал,

Пировал,

С ними вина я пивал…

Вы должны кормить, покорны,

Провиденье не хуля,

Нас, пузанов, штат придворный

И, конечно, короля.

А народ, для пользы дел,

Лучше бы поменьше ел.

У министров я бывал,

Пировал,

Пировал,

С ними вина я пивал…

Я дела свои поправил,

Попечитель я церквей,

Братьям службу предоставил,

Трех пристроил сыновей

И останусь на виду

Также в будущем году.

У министров я бывал,

Пировал,

Пировал,

С ними вина я пивал…

Миссионеры

Перевод И. Гуровой

Велел всем бесам сатана

За дело браться споро:

«Когда просвещена страна,

Раздоры гаснут скоро.

Я нынче ж миссию создам —

Работу всем чертям задам,

Мы верой заторгуем.

Эй, дуйте, дуйте! Кровь и ад!

Повсюду свет задуем,

И пусть костры горят!

Пойдем, молясь, надев кресты,

Мы в города и села.

По-лисьи спрячем мы хвосты:

Наш образец — Лойола.

Хвалу мы богу воспоем

И золотом мошну набьем, —

Мы верой заторгуем.

Эй, дуйте, дуйте! Кровь и ад!

Повсюду свет задуем,

И пусть костры горят!

Бог даст, не смогут сосчитать

Чудес, творимых адом.

Не хочешь нам блага отдать —

Побьем мы землю градом.

И раззвоним на весь народ,

Что сам Христос нам письма шлет.{49}

Мы верой заторгуем.

Эй, дуйте, дуйте! Кровь и ад!

Повсюду свет задуем,

И пусть костры горят!

Грома на худшее из зол —

На суетность — обрушим,

И совратим прекрасный пол,

И семьи мы разрушим.

Пусть запоют в кромешной тьме

Девицы нам «Asperges me».[13]

Мы верой заторгуем.

Эй, дуйте, дуйте! Кровь и ад!

Повсюду свет задуем,

И пусть костры горят!

Напомним: Равальяк не зря

Взял нож во время оно.

Не трон — владыка алтаря,

Алтарь — владыка трона!

И пусть король войдет, как встарь,

Смиренным служкою в алтарь.

Мы верой заторгуем.

Эй, дуйте, дуйте! Кровь и ад!

Повсюду свет задуем,

И пусть костры горят!

Вспять Нетерпимости опять

Не повернуть движенья.

Нет, протестантам не сыскать

Примочки от сожженья.

И всем философам пора

Припомнить запахи костра.

Мы верой заторгуем.

Эй, дуйте, дуйте! Кровь и ад!

Повсюду свет задуем,

И пусть костры горят!»

Над Францией, закончив речь,

Задумал черт расправу:

Занес над просвещеньем меч

Невежеству во славу.

С небес, в испуге, день бежит,

И пляшут у костров ханжи:

«Мы верой заторгуем.

Эй, дуйте, дуйте! Кровь и ад!

Повсюду свет задуем,

И пусть костры горят!»

Счастливая чета

Перевод Ю. Александрова

Комиссар!

Комиссар!

Бьет Колен супругу вновь!

Но пожар —

Не пожар:

Им любовь

Волнует кровь!

Комиссар, здесь разгар

Драки самой безобидной.

Тут — нежнейшая из пар.

Не нужны вы им, как видно!..

Да, Колен Колетту бьет,

И вопит она под палкой.

Раз в неделю так поет

Их любовь в каморке жалкой.

Комиссар!

Комиссар!

Бьет Колен супругу вновь!

Но пожар —

Не пожар:

Им любовь волнует кровь!

Наш Колен здоров, как бык,

А Колетта с пташкой схожа.

По утрам он петь привык,

И она щебечет тоже.

Зря сбирается толпа:

По любви они дерутся.

Поженились без попа,

Без попа и разойдутся.

Комиссар!

Комиссар!

Бьет Колен супругу вновь!

Но пожар —

Не пожар:

Им любовь

Волнует кровь!

Вечерком они вдвоем

В кабачок шагают в ногу,

Чтоб дешевеньким винцом

Разогреться понемногу.

Славно, чокнувшись вот так,

Заглянуть потом в аллейку,

Где они вступили в брак,

Под собой сломав скамейку!

Комиссар!

Комиссар!

Бьет Колен супругу вновь!

Но пожар —

Не пожар:

Им любовь волнует кровь!

Да, бывает иногда,

Что Колен другою занят.

Но Колетта без труда,

В свой черед, его обманет.

Кто тут согрешил — Колен

Иль Колетта — ты не тронь их.

Пусть они своих измен

Счет ведут без посторонних!

Комиссар!

Комиссар!

Бьет Колен супругу вновь.

Но пожар —

Не пожар:

Им любовь

Волнует кровь!

Комиссар, здесь разгар

Драки самой безобидной.

Тут — нежнейшая из пар, —

Не нужны вы им, как видно!..

Ведь Колетта, приоткрыв

На заре в постели глазки,

Синяки свои забыв,

Вспоминает только ласки.

Комиссар!

Комиссар!

Бьет Колен супругу вновь!

Но пожар —

Не пожар:

Им любовь волнует кровь!

Пузан на выборах 1819 года

Перевод И. и А. Тхоржевских

Скорей! минута дорога:

Меня ведь ждут у пирога!

Как депутат — в том нет секрета —

Я ел прекрасно целый год.

Стол накрывают… Жду ответа:

Быть иль не быть мне им вперед?

Скорей! минута дорога:

Меня ведь ждут у пирога!

Я обещаю вам, префекты,

Что если вас возьмут под суд,

То будут судьями субъекты,

Которых вам избрать дадут.

Скорей! минута дорога:

Меня ведь ждут у пирога!

Вам, мэры, также дам поруку,

Что в вашем деле знаю толк:

Когда б рука не мыла руку,

Стеречь овец не мог бы волк.

Скорей! минута дорога:

Меня ведь ждут у пирога!

И в вас, ханжи, я жду поддержки,

Молясь усердно натощак, —

Чтоб был вам выдан без задержки

Патент особенный на мрак.

Скорей! минута дорога:

Меня ведь ждут у пирога!

Вас, консерваторы, отказом

Прошу меня не огорчать:

Ведь я с двух мест, заметьте, разом

Могу доходы получать!..

Скорей! минута дорога:

Меня ведь ждут у пирога!

И вас прошу я, либералы,

В упрек не ставить лично мне,

Что испарились идеалы,

В горниле «мер» кипя в стране.

Скорей! минута дорога:

Меня ведь ждут у пирога!

За все налоги без изъятья

Даю обет из кожи лезть:

Сундук, в котором буду брать я,

Я наполнять сочту за честь.

Скорей! минута дорога:

Меня ведь ждут у пирога!

Речь смельчака всех беспокоит,

Излишней резкостью звеня;

А я — мне рот открыть лишь стоит,

И все министры — за меня!

Скорей! минута дорога:

Меня ведь ждут у пирога!

Природа

Перевод М. Л. Михайлова

Богата негой жизнь природы,

Но с негой скорби в ней живут.

На землю черные невзгоды

Потоки слез и крови льют.

Но разве все погибло, что прекрасно?

Шлют виноград нам горы и поля,

Течет вино, улыбки женщин ясны —

И вновь утешена земля.

Везде потопы бушевали.

Есть страны, где и в наши дни

Людей свирепо волны гнали…

В ковчеге лишь спаслись они.

Но радуга сменила день ненастный,

И голубь с веткой ищет корабля.

Течет вино, улыбки женщин ясны —

И вновь утешена земля.

Готовя смерти пир кровавый,

Раскрыла Этна жадный зев.

Все зашаталось; реки лавы

Несут кругом палящий гнев.

Но, утомясь, сомкнулся зев ужасный,

Вулкан притих, и не дрожат поля.

Течет вино, улыбки женщин ясны —

И вновь утешена земля.

Иль мало бедствий нас давило?

Чума несется из степей,

Как коршун, крылья распустила

И дышит смертью на людей.

Но меньше жертв, вольней вздохнул несчастный, —

Идет любовь к стенам госпиталя.

Течет вино, улыбки женщин ясны —

И вновь утешена земля.

Война! Затеян спор ревнивый

Меж королей — и бой готов.

Кровь сыновей поит те нивы,

Где не застыла кровь отцов.

Но пусть мы к разрушению пристрастны, —

Меч устает; мир сходит на поля.

Течет вино, улыбки женщин ясны —

И вновь утешена земля.

Природу ли винить за грозы?

Идет весна, ее поем.

Благоухающие розы

В любовь и радость мы вплетем.

Как рабство после воли ни ужасно,

Но будем ждать, надежды всех деля.

Течет вино, улыбки женщин ясны —

И вновь утешена земля.

Священный союз народов

Перевод Вал. Дмитриева

{50}

Видел я Мир, снизошедший на землю…

Золото нес он, колосья, цветы.

Пушки умолкли… Все тихо… Я внемлю

Голосу, что зазвучал с высоты:

«Доблестью все вы равны от природы,

Русский и немец, британец, француз.

Будьте ж дружны и сплотитесь, народы,

В новый священный союз!

Распри, о смертные, вас утомили…

Отдых ваш краток, и сон ваш тяжел.

Землю по-братски бы вы разделили:

Место бы каждый под солнцем нашел!

Сбились с пути вы… Не зная свободы,

Власти жестокой влачите вы груз…

Будьте ж дружны и сплотитесь, народы,

В новый священный союз!

Вы у соседей зажжете пожары.

Ветер изменится — вспыхнет ваш дом.

А охладится земля — плуг свой старый

Пахарь-калека и сдвинет с трудом.

Возле границ, где покажутся всходы —

Крови в колосьях останется вкус…

Будьте ж дружны и сплотитесь, народы,

В новый священный союз!

Ваши владыки, что падки до славы,

Смеют указывать скиптром своим,

Чтобы умножить триумф свой кровавый,

Новые жертвы, потребные им…

Вы, словно стадо, скосили невзгоды,

Переменяя лишь бремя обуз…

Будьте ж дружны и сплотитесь, народы,

В новый священный союз!

Не по дороге вам с Марсом жестоким,

Дайте законы отчизнам своим!

Кровь проливать перестаньте потоком:

Это воителям нужно одним.

Ложным светилам вы верили годы,

Завтра же свет их померкнет, клянусь!

Будьте ж дружны и сплотитесь, народы,

В новый священный союз!

Вольною грудью впервые вздохните!

Мрачное прошлое надо забыть.

Весело сейте! Напевы, звените!

Миру должны все искусства служить.

Средь изобилья водить хороводы

Станете вы под защитою муз…

Будьте ж дружны и сплотитесь, народы,

В новый священный союз!»

Молвил так Мир — и цари понурились,

В страхе его повторяя слова.

Но, как весною, цветы распустились,

Снова деревья одела листва.

Лейся вино, чужеземцам в угоду:

Войско уходит их… Нет больше уз!

Будем дружны! Заключим же, народы,

Новый священный союз!

Розетта

Перевод В. Курочкина

Не дорожа своей весною,

Вы мне дарите свой расцвет;

Дитя мое, ведь надо мною

Лежат, как туча, сорок лет.

В былые дни от поцелуя

Простой швеи я счастлив был…

Зачем любить вас не могу я,

Как Лизу некогда любил?

В карете пара вороная

Вас мчит в наряде дорогом,

А Лиза, юностью пленяя,

Ходила, бедная, пешком.

К ее глазам весь свет ревнуя,

За ними зорко я следил…

Зачем любить вас не могу я,

Как Лизу некогда любил?

Здесь в позлащенные карнизы

Громады высятся зеркал;

Дрянное зеркальце у Лизы

Я граций зеркалом считал;

Без занавес постель простую

Луч солнца утром золотил…

Зачем любить вас не могу я,

Как Лизу некогда любил?

Поэтам лучшие созданья

Вы взглядом можете внушать;

А Лиза — знаков препинанья,

Бедняжка, не могла понять;

Но бог любви, ей грудь волнуя,

Любить без слов ее учил…

Зачем любить вас не могу я,

Как Лизу некогда любил?

Вы лучше Лизы, вы умнее,

В вас даже больше доброты;

Она теряется, бледнея

В сиянье вашей красоты;

Но к ней влекли меня, чаруя,

Мой юный жар, избыток сил, —

И уж любить вас не могу я,

Как Лизу некогда любил.

Святые отцы

Перевод Вс. Рождественского

{51}

— Вы откуда, совы, к нам?

Из подземного жилища —

Волком здесь, лисою там.

Тайна всем нам служит пищей.

И сам Лойола — наш патрон.

Вы гнали нас когда-то вон,

Но воротились мы с кладбища

Для школ, где пестуем детей, —

И сечь сильней,

И бить больней

Мы будем ваших малышей!

Пусть Климент нас упразднил{52} —

В страшном умер он мученье,

Пий Седьмой восстановил —

И его мощам почтенье.

Все нас теперь должны простить!

Ведь Генрих умер — так и быть!{53}

Король, в нас видящий спасенье,

Стал Фердинанд нам всех милей.{54}

И сечь сильней,

И бить больней

Мы будем ваших малышей!

Явно к нам благоволит

Временщик,{55} хвалой воспетый,

Он народу нас дарит,

Как крестильные конфеты.

Он приготовить хочет в нас

Себе шпионов про запас,

А мы в признательность за это

Его же сбросим поскорей, —

И сечь сильней,

И бить больней

Мы будем ваших малышей!

Пусть народ уверен в том,

Что теперь, в раскатах грома,

Будет хартия — огнем,

Где король — одна солома.

Но мы не лишены ума:

«Солома» — хартия сама,{56}

И мы на ней лежим, как дома,

А как нажиться, нам видней.

И сечь сильней,

И бить больней

Мы будем ваших малышей!

Из ворот монастырей

Повели мы наступленье.

Что монах — то наш лакей:

Лишь в ливреях измененье.

Миссионеры посланы,

Чтоб нас прославить, в глубь страны.

Есть в капуцинах наше рвенье,

Париж возьмем ордой своей, —

И сечь сильней,

И бить больней

Мы будем ваших малышей!

В душах вам узнать пора

Полчищ наших шаг тяжелый,

Под ударом топора

Скоро рухнут ваши школы.

Ценя наместника Петра,

Нам больше жертвуйте добра:

Во всем мы сыновья Лойолы.

Что иезуитов вам страшней?

И сечь сильней,

И бить больней

Мы будем ваших малышей!

Падающие звезды

Перевод В. Курочкина

— Неужто звездочки, пастух,

Над нашими судьбами

На небе смотрят? — Да, мой друг!

Невидимая нами

Звезда для каждого горит…

— Ах, дедушка, кто знает,

Чья это звездочка блестит,

Блестит — и исчезает?

— То умер человек, мой друг,

И с ним звезда упала.

Его веселость тесный круг

Друзей одушевляла;

Его бокал едва допит…

Он мирно отдыхает…

— Еще звезда, блестит-блестит,

Блестит — и исчезает.

— Ясней и чище в эту ночь

Звезды не зажигалось!

Отец оплакивает дочь;

Ей счастье улыбалось:

Венок из роз невесте свит…

Алтарь любви сияет…

— Еще звезда, блестит-блестит,

Блестит — и исчезает.

— Дитя, с мелькнувшею звездой

Сын умер у вельможи.

Покрыто тканью золотой

Младенческое ложе…

Голодный льстец, смутясь, глядит,

Как жертва ускользает…

— Еще звезда, блестит-блестит,

Блестит — и исчезает.

— Мой сын, надменный временщик

Упал звездой кровавой…

Он думал: силен я, велик!

Упал — и раб лукавый

Иному идолу кадит,

Его портрет бросает…

— Еще звезда, блестит-блестит,

Блестит — и исчезает.

— Она упала! Сын мой, плачь!

Лишились мы опоры:

С душою доброю богач

Смежил навеки взоры;

К порогу нищий прибежит —

И горько зарыдает…

— Еще звезда, блестит-блестит,

Блестит — и исчезает.

— Скатилась яркая звезда

Могущества земного!

Будь чист, мой сын, трудись всегда

Для блага мирового.

Того, кто суетно гремит,

Молва уподобляет

Звезде, которая блестит,

Блестит — и исчезает.

Мелюзга, или похороны Ахилла

Перевод М. И. Травчетова

{57}

«Мелюзга, я расплодилась,

Мелюзга, —

Я теперь уж не слуга!

Волей Зевса воцарилась

Я над миром, мелюзга!»

Видя рухнувшим Ахилла,

В беспорядке малыши

Расплясались над могилой,

В свет полезли из глуши:

«Мелюзга, я расплодилась,

Мелюзга, —

Я теперь уж не слуга!

Волей Зевса воцарилась

Я над миром, мелюзга!

Сквозь доспехи, по обломкам,

К жирной трапезе ползем.

Он упал, — при звоне громком

Наши плошки мы зажжем.

Мелюзга, я расплодилась,

Мелюзга, —

Я теперь уж не слуга!

Волей Зевса воцарилась

Я над миром, мелюзга!

Тем, кто славу с ним делили,

Возвратим сторицей в срок

Мы пинки, что получили

От Ахилловых сапог.

Мелюзга, я расплодилась,

Мелюзга, —

Я теперь уж не слуга!

Волей Зевса воцарилась

Я над миром, мелюзга!

Подними-ка меч героя,

Миронтон!{58} Воссядь на край,

И, как пугало ночное,

Детям страх теперь внушай!

Мелюзга, я расплодилась,

Мелюзга, —

Я теперь уж не слуга!

Волей Зевса воцарилась

Я над миром, мелюзга!

Из его простого платья,

Пощаженного ядром,

Мы десятку, без изъятья,

Королей мундир сошьем.

Мелюзга, я расплодилась,

Мелюзга, —

Я теперь уж не слуга!

Волей Зевса воцарилась

Я над миром, мелюзга!

Скиптр его над нашей кучей

Слишком длинен и тяжел;

Хлыст его возьмем мы лучше,

Чтоб народ наш вскачь пошел.

Мелюзга, я расплодилась,

Мелюзга, —

Я теперь уж не слуга!

Волей Зевса воцарилась

Я над миром, мелюзга!

Нестор учит нас напрасно:

«У врагов идет прогресс».

Мы в ответ молчим бесстрастно,

Чтоб не слышал нас конгресс!{59}

Мелюзга, я расплодилась,

Мелюзга, —

Я теперь уж не слуга!

Волей Зевса воцарилась

Я над миром, мелюзга!

Тишине законов внемля,

Спрячем глубже свой испуг,

Мы, измерившие землю

Лишь длиною наших рук.

Мелюзга, я расплодилась,

Мелюзга, —

Я теперь уж не слуга!

Волей Зевса воцарилась

Я над миром, мелюзга!

Пусть Ахилл был поэтичен, —

Мы ж хихикали над ним;

Он — для эпоса отличен,

Мы ж куплетцы вдохновим.

Мелюзга, я расплодилась,

Мелюзга, —

Я теперь уж не слуга!

Волей Зевса воцарилась

Я над миром, мелюзга!

Все ж дрожим мы каждой жилой:

Нас ничто не защитит, —

Боже мой — там тень Ахилла!

Нет, ребенок то стоит…{60}

Мелюзга, я расплодилась,

Мелюзга, —

Я теперь уж не слуга!

Волей Зевса воцарилась

Я над миром, мелюзга!»

Соловьи

Перевод В. Курочкина

Ночь нависла тяжелою тучей

Над столицей веселья и слез;

С вечной страстью и с песнью могучей

Вы проснулись, любовники роз!

Сердце мыслит в минуты покоя,

О, как счастлив, в ком бодрствует дух!

Мне понятно молчанье ночное…

Соловьи, услаждайте мой слух.

От чертогов, где царствует Фрина,

Улетайте, влюбленные, прочь;

Заповедные льются там вина

С новой клятвою каждую ночь;

Хоть не раз испытало потерю

Это сердце, сжимаясь от мук,

В правду чувства я все еще верю…

Соловьи, услаждайте мой слух.

Вот чертоги тельца золотого:

Не запасть вашим песням туда!

Очерствелому сердцу скупого

Благодать этих песен чужда.

Если ночь над богатым витает,

Принося в каждом звуке испуг, —

В бедный угол мой муза влетает.

Соловьи, услаждайте мой слух.

Улетайте далеко, далеко

От рабов, к вашим песням глухих,

Заковавшихся с целью жестокой

Заковать в те же цепи других.

Пусть поет гимны лести голодной

Хор корыстью измученных слуг —

Я, как вы, распеваю свободно…

Соловьи, услаждайте мой слух.

Громче, громче доносятся трели…

Соловьи, вы не любите злых:

Ароматы весны долетели

В ваших песнях ко мне золотых.

В моем сердце вселилась природа,

От восторга трепещет мой дух…

Ах, когда бы всю ночь до восхода

Соловьи услаждали мой слух!

Стой! или способ толкований

Перевод Вал. Дмитриева

(Песня к именинам Марии ***)

Вам письмо, при всем желанье,

Сочинить не в силах я:

В слишком вольном толкованье

Понимает все судья,

И при имени Марии

Закричит Ватимениль:{61}

«Ах, Мария? Мать Мессии?

Нового? Какая гиль!

Эй, постой,

Сударь мой,

Пахнет дело здесь тюрьмой!»

Коль скажу чистосердечно,

Что талант ваш свеж и нов,

Что картины ваши вечно

Привлекают знатоков,

Что вы плачете, жалея

И о краже и о лжи, —

«А, так вы насчет музея? —

Зашипит тут Маршанжи.{62} —

Эй, постой,

Сударь мой,

Пахнет дело здесь тюрьмой!»

Коль скажу я, что стремленье

Есть и к музыке у дев,

Что приводит вас в волненье

Героический напев,

Даже тут найдет отраву

И нахмурится Гюа:{63}

«Петь про Францию? Про славу?

Подозрительно весьма!

Эй, постой,

Сударь мой,

Пахнет дело здесь тюрьмой!»

Коль скажу, что вы сумели

Много добрых дел свершить

И к одной стремились цели —

Слезы бедных осушить, —

«Кто же бедных обижает? —

Обозлится Жакино. —

Он властей не уважает,

С бунтарями заодно!

Эй, постой,

Сударь мой,

Пахнет дело здесь тюрьмой!»

Что мне делать? Я в кручине.

Я боюсь и намекнуть,

Что пятнадцатое ныне,{64} —

Не решаюсь и шепнуть.

«Как, пятнадцатое? — в раже

Завопит Беллар-шпион. —

В этот день — забыть нельзя же! —

Родился Наполеон!

Эй, постой,

Сударь мой,

Пахнет дело здесь тюрьмой!»

Я молчу, стал осторожен…

Ограничу свой привет

Лишь цветами… Но, мой боже!

Он трехцветный, мой букет!

Коль пронюхают об этом —

Мы погибли, вы и я…

Что теперь не под запретом?

Даже милость короля.

Эй, постой,

Сударь мой,

Пахнет дело здесь тюрьмой!

Отпрыск знатного рода

Перевод И. и А. Тхоржевских

Хранители хартий,

Вы чужды всех партий:

Теперь настал для вас черед

Восстановить мой славный род!

От вашей воли благосклонной

Зависит вся моя судьба:

Вельможи сын, хоть незаконный,

Я жажду хартий и герба!

Да, окажусь я, по разведке,

Важней особ в больших чинах, —

Могу сказать о каждом предке:

Покойся в мире, славный прах!

Хранители хартий,

Вы чужды всех партий:

Теперь настал для вас черед

Восстановить мой славный род!

Моя мама — еще хористкой

Всегда стремилась в высший свет:

Сошлась с бароном, быв артисткой,

Жила и с графом в тридцать лет.

Маркизой став, к вопросам чести

Была всех строже на балах…

С такими ж бабушками вместе

Покойся в мире, славный прах!

Хранители хартий,

Вы чужды всех партий:

Теперь настал для вас черед

Восстановить мой славный род!

Папаша мой, — его без лести

Я прежде предков всех назвал, —

Не уронив фамильной чести,

Всю жизнь лишь счастия искал.

Как титулованный бродяга,

К тому ж красавец, в орденах,

На счет он женщин жил, бедняга…

Покойся в мире, славный прах!

Хранители хартий,

Вы чужды всех партий:

Теперь настал для вас черед

Восстановить мой славный род!

Мой дед был верен старой лямке:

Наделав множество долгов,

В старинном заперся он замке,

Где вечно пил до петухов.

Браня крестьян за дармоедство,

Бутылки бил на их плечах!

Так прожил он свое наследство…

Покойся в мире, славный прах!

Хранители хартий,

Вы чужды всех партий:

Теперь настал для вас черед

Восстановить мой славный род!

Мой прадед — граф весьма богатый,

Пристрастье к безику питал.

Заржавел меч его и латы,

Пока он крыл и козырял.

Но изменило в картах счастье, —

И граф остался на бобах:

Туз пик принес ему несчастье…

Покойся в мире, славный прах!

Хранители хартий,

Вы чужды всех партий:

Теперь настал для вас черед

Восстановить мой славный род!

Прапрадед мой — тот был правитель

Одной провинции плохой.

Не мог он, строгости ревнитель,

Великодушничать с толпой.

Он сам воздвиг себе чертоги

И проводил всю жизнь в пирах:

На них он тратил все налоги…

Покойся в мире, славный прах!

Хранители хартий,

Вы чужды всех партий:

Теперь для вас настал черед

Восстановить мой славный род!

Сводя в итог заслуги наши,

Признайте также, что я сам,

Достойней всех — отца, мамаши

И предков их, известных вам.

Пусть наконец считать привыкнут

Меня маркизы в их рядах!..

Когда ж умру — пусть все воскликнут:

«Покойся в мире, славный прах!»

Хранители хартий,

Вы чужды всех партий:

Теперь настал для вас черед

Восстановить мой славный род!

Охрипший певец

Перевод И. и А. Тхоржевских

{65}

— Как, ни куплета нам, певец?

Да что с тобою, наконец?

Иль хрипота напала?

— В дожде законов, как всегда,

Схватил я насморк, господа!

Вот в чем, друзья,

Болезнь моя,

Вот в горле что застряло!

— Певец! но ведь всегда весной

Счастливых птиц веселый рой

Щебечет нам, бывало?..

— Ну да; но я — я вижу сеть:

Бедняжки в клетках будут петь!..

Вот в чем, друзья,

Болезнь моя,

Вот в горле что застряло!

— Спой хоть о том, как депутат

В обедах видит цель Палат, —

Как истый объедало…

— О нет: сажает милость их

На хлеб и на воду других.

Вот в чем, друзья,

Болезнь моя,

Вот в горле что застряло!

— Польсти же пэрам ты хоть раз:

Они пекутся ведь о нас,

Усердствуя немало…

— Нет, нет, у нас от их забот

Народ живет чем бог пошлет…

Вот в чем, друзья,

Болезнь моя,

Вот в горле что застряло!

— Ну, хоть ораторов воспой:

Паскье, Симона{66}… Пред толпой

Их речь нас вразумляла.

— Нет, вразумлял вас Цицерон,

Хоть, по словам их, отжил он…

Вот в чем, друзья, Болезнь моя,

Вот в горле что застряло!

Еще скажу я вам одно:

Отныне всем запрещено,

Хоть многим горя мало,

…………………………

…………………………{67}

Вот в чем, друзья,

Болезнь моя,

Вот в горле что застряло!

— Ну, так и есть. Я слишком смел.

Начальство иностранных дел

Уж, верно, предписало:

Певца отправить к палачу…

Что ж, всякий фарс нам по плечу.

Вот в чем, друзья,

Болезнь моя,

Вот в горле что застряло!

Злонамеренные песни

Перевод И. и А. Тхоржевских

{68}

Послушай, пристав, мой дружок,

Поддеть певцов желая,

Вотрись как свой ты в их кружок,

Их хору подпевая.

Пора за песнями смотреть:

Уж о префектах стали петь!

Ну можно ли без гнева

Внимать словам припева,

Таким словам, как «ой жги, жги»,

Таким словам, как «говори»,

И «ай-люли», и «раз, два, три»?!

Ведь это все враги!..

Чтоб подогреть весельчаков,

Не траться на подарки:

Для Аполлонов кабачков

Достаточно и чарки!

На всё куплетец приберут!

Небось ведь гимнов не поют!

Ну можно ли без гнева

Внимать словам припева,

Таким словам, как «ой жги, жги»,

Таким словам, как «говори»,

И «ай-люли», и «раз, два, три»?!

Ведь это все враги!..

Поют там песню «Мирлитон»

И «Смерть Мальбрука» тоже;

Обижен ими Веллингтон, —

На что ж это похоже?!

Да, преступленьем счесть пора

То, что коробит слух двора.

Ну можно ли без гнева

Внимать словам припева,

Таким словам, как «ой жги, жги»,

Таким словам, как «говори»,

И «ай-люли», и «раз, два, три»?!

Ведь это все враги!..

Протест скрыт в слове «говори», —

По мненью циркуляра…

И может быть припев «жги, жги»

Причиною пожара!..

А «раз, два, три» и «ай-люли»

Вселить безверие б могли!

Так можно ли без гнева

Внимать словам припева,

Таким словам, как «ой жги, жги»,

Таким словам, как «говори»,

И «ай-люли», и «раз, два, три»?!

Ведь это все враги!..

Вот в чем префекта весь указ;

Блюсти его старайся!

За песней нужен глаз да глаз;

Смотри не зазевайся:

Стране анархия грозит!

Хоть мир «God save»[14] пока хранит,

Но — можно ли без гнева

Внимать словам припева,

Таким словам, как «ой жги, жги»,

Таким словам, как «говори»,

И «ай-люли», и «раз, два, три»?!

Ведь это все враги!..

Добрый бог

Перевод А. Дельвига

{69}

Однажды бог, восстав от сна,

Курил сигару у окна

И, чтоб заняться чем от скуки,

Трубу взял в творческие руки;

Глядит и видит: вдалеке

Земля вертится в уголке.

«Чтоб для нее я двинул ногу,

Черт побери меня, ей-богу!

О человеки всех цветов! —

Сказал, зевая, Саваоф, —

Мне самому смотреть забавно,

Как вами управляют славно.

Но бесит лишь меня одно:

Я дал вам девок и вино,

А вы, безмозглые пигмеи,

Колотите друг друга в шеи

И славите потом меня

Под гром картечного огня.

Я не люблю войны тревогу,

Черт побери меня, ей-богу!

Меж вами карлики-цари

Себе воздвигли алтари,

И думают они, буффоны,

Что я надел на них короны

И право дал душить людей.

Я в том не виноват, ей-ей!

Но я уйму их понемногу,

Черт побери меня, ей-богу!

Попы мне честь воздать хотят,

Мне ладан под носом кадят,

Страшат вас светопреставленьем

И ада грозного мученьем.

Не слушайте вы их вранья:

Отец всем добрым детям я;

По смерти муки не страшитесь,

Любите, пейте, веселитесь…

Но с вами я заговорюсь…

Прощайте! Гладкого боюсь!

Коль в рай ему я дам дорогу,

Черт побери меня, ей-богу!»

Старое знамя

Перевод Вал. Дмитриева

{70}

На днях — нет радостней свиданья —

Я разыскал однополчан,

И доброго вина стакан

Вновь оживил воспоминанья.

Мы не забыли ту войну,

Сберег я полковое знамя.

Как выцвело оно с годами!

Когда ж я пыль с него стряхну?

Я в тюфяке своей постели

Храню его, бедняк больной.

Ах, двадцать лет из боя в бой

Победы вслед за ним летели!

Оно прославило страну,

Увито лаврами, цветами.

Как выцвело оно с годами!

Когда ж я пыль с него стряхну?

О, это знамя оправдало

Всю нашу кровь, что пролилась!

Когда Свобода родилась —

Его древком она играла.

Плебейка, ты теперь в плену…

Восторжествуй же над врагами!

Как знамя выцвело с годами!

Когда ж я пыль с него стряхну?

Его орел лежит, сраженный,

В пыли, и гордый взор потух.

Его заменит нам петух,{71}

Величьем галльским окрыленный.

Как был любим он в старину,

Свободен, горд, во взоре — пламя!

Как знамя выцвело с годами!

Когда ж я пыль с него стряхну?

Оно оплотом будет, свято,

Теперь закону одному.

Любой из нас, служа ему,

Стал гражданином из солдата.

Я вновь на Рейне разверну

Его дрожащими руками…

Как выцвело оно с годами!

Когда ж я пыль с него стряхну?

Оно лежит с оружьем вместе.

Дай выну, чтобы посмотреть

И краем слезы утереть…

Моя надежда, символ чести,

К тебе губами я прильну!

Мой зов услышан небесами!

Как ты ни выцвело с годами —

Я скоро пыль с тебя стряхну!

Маркиза

Перевод И. и А. Тхоржевских

{72}

Маркиза я. Мой древний род

Дает права мне на народ,

И, не без гордости сословной,

Я говорю: ко мне, друзья!

И мужику доступна я.

Но мой девиз:

Любя маркиз,

Имей почтенье к родословной!

Меня нисколько не манит

Любовь тщедушных волокит,

Со всей их светскостью условной;

Но ширина могучих плеч

Меня не раз могла увлечь.

Все ж мой девиз:

Любя маркиз,

Имей почтенье к родословной!

Из фаворитов всех моих

Я назову вам пятерых;

Хоть, спев со мной дуэт любовный,

Они смеялись надо мной, —

Что будто куплен титул мой.

А мой девиз:

Любя маркиз,

Имей почтенье к родословной!

Мой камердинер нежен был,

Но он о равенстве твердил;

Глумился, в дерзости греховной,

Над силой грамот… Цыц, лакей!

Чти предков в прелести моей!

Вот мой девиз:

Любя маркиз,

Имей почтенье к родословной!

Потом, под нумером вторым,

Был проповедник мной любим.

Нуждалась в пище я духовной,

Меня в любви он просветил…

И — повышение получил.

Да, мой девиз:

Любя маркиз,

Имей почтенье к родословной!

Я депутата увлекла;

Его, как перепела, жгла

Любовь к свободе баснословной;

Но я пришла, и — бес лукав! —

Лишился он последних прав.

Ведь мой девиз:

Любя маркиз,

Имей почтенье к родословной!

Мой нервный фермер был лентяй!

Ему дворянство, вишь, подай!

Считал он труд обидой кровной;

Со мной же понял милый друг,

Как утомителен «досуг»!

Ах! мой девиз:

Любя маркиз,

Имей почтенье к родословной!

Чуть не забыла: полон чар,

Еще, бедняжка, был гусар.

В угоду мне, беспрекословно,

Храбрец в любви, как на войне,

Всегда мишенью был он мне.

Вот мой девиз:

Любя маркиз,

Имей почтенье к родословной!

Но с кем теперь делить любовь?

По счастью, враг идет к нам вновь…

И я над нотой многословной

Тружусь усердно… А пока —

Займусь швейцарцами слегка!..

Все ж мой девиз:

Любя маркиз,

Имей почтенье к родословной!

Я с вами больше не знаком

Перевод И. и А. Тхоржевских

{73}

Мой друг! да правду ль мне сказали,

Иль только нас хотят пугать?

Ужели с места вас прогнали?

Так надо меры мне принять!

Когда вести опасно дружбу,

Мы узы дружбы сразу рвем,

Ведь я служу и знаю службу…

Итак — я с вами больше не знаком,

Да, да, мой друг: я с вами больше не знаком.

Пусть вы — народа благодетель,

Но — нахлобучка мне страшна!

Пусть даже ваша добродетель

Отчизной всею почтена, —

Я отвечать решусь едва ли

На ваш поклон хотя б кивком…

Вы хороши, но вас прогнали, —

И я — я с вами больше не знаком,

Да, да, мой друг: я с вами больше не знаком.

Нас ваша смелость беспокоит,

И благородный голос ваш

Всегда кого-нибудь расстроит

Из тех, кто быт устроил наш.

Хоть речь блестящая в регистры

У нас заносится тайком,

Но не талант ведет в министры…

И я — я с вами больше не знаком,

Да, да, мой друг: я с вами больше не знаком.

Наследник древней славы франкской

И новой Франции герой,

На лаврах доблести гражданской

Вкушайте в хижине покой…

Я ж, как и все мы, думать вправе,

Что жизнь — не в хлебе лишь сухом,

Не в бесполезной вашей славе…

И я — я с вами больше не знаком,

Да, да, мой друг: я с вами больше не знаком.

От вас отречься я обязан,

Хоть вас любил и уважал:

Я не хочу быть так наказан,

Как вас патрон наш наказал…

За мной следить велит он слугам, —

И я от вас спешу бегом!

Мне… ваш преемник будет другом;

А с вами — я уж больше не знаком,

Да, да, мой друг: я с вами больше не знаком!

Смерть короля Кристофа, или послание дворянства острова Гаити трем союзным монархам

Перевод Вал. Дмитриева

{74}

Кристофа нет… Грозят повстанцы…

Надежда знати — лишь на вас:

Вильгельма, Александра, Франца…

О, сжальтесь и спасите нас!

Хоть далеко от вас Гаити, —

На нем бунтарский дух воскрес.

Скорей конгресс,

Второй конгресс,

Еще конгресс,

Седьмой, восьмой конгресс!

За смерть Кристофа отомстите,

Блюдя монархов интерес!

Он умер, гнева не скрывая:

Народ, трудившийся как вол,

Власть короля не отвергая,

Ее умерил произвол.

Но вы мятежных укротите,

Дадут вам пушки перевес…

Скорей конгресс,

Второй конгресс,

Еще конгресс,

Седьмой, восьмой конгресс!

За смерть Кристофа отомстите,

Блюдя монархов интерес!

Забыв о троице монархий,

Как и о троице святой,

Свободы (корень всех анархий!)

Народ добился озорной.

Святого духа известите!{75}

Он продиктует вам с небес:

«Скорей конгресс,

Второй конгресс,

Еще конгресс,

Седьмой, восьмой конгресс!

За смерть Кристофа отомстите,

Блюдя монархов интерес!»

Однако вспомните испанцев:

Врагу отпор был ими дан.

И берегитесь итальянцев:

Страна их стала как вулкан.

С попутным ветром к нам плывите,

Штыков с собой везите лес!

Скорей конгресс,

Второй конгресс,

Еще конгресс,

Седьмой, восьмой конгресс!

За смерть Кристофа отомстите,

Блюдя монархов интерес!

О, самовластья донкихоты!

Кристоф вам братом был родным.

Хоть он и черный — что за счеты?

Вы миром мазаны одним.

Лишь одного вы все хотите —

Остановить везде прогресс.

Скорей конгресс,

Второй конгресс,

Еще конгресс!

Седьмой, восьмой конгресс!

За смерть Кристофа отомстите,

Блюдя монархов интерес!

Людовик XI

Перевод Вал. Дмитриева

{76}

Пляши, счастливый наш народ!

Скорей затейте

Хоровод!

Звучите стройно, не вразброд,

И флейты

И фагот!

Старик король, укрывшись в башне-келье, —

О нем нам страшно и шепнуть, —

Решил на наше скромное веселье

Сегодня издали взглянуть.

Пляши, счастливый наш народ!

Скорей затейте

Хоровод!

Звучите стройно, не вразброд,

И флейты

И фагот!

Народ поет, смеется, веселится…

Король — чурается людей.

Вельмож, народа, бога он боится,

Наследника — всего сильней.

Пляши, счастливый наш народ!

Скорей затейте

Хоровод!

Звучите стройно, не вразброд,

И флейты

И фагот!

Взгляните, как на солнце заблестели

Мечи… Сверкает лат узор.

Вы слышите: засовы загремели, —

То стража двинулась в дозор.

Пляши, счастливый наш народ!

Скорей затейте

Хоровод!

Звучите стройно, не вразброд,

И флейты

И фагот!

Тем, кто живет в любой лачуге бедной,

Король завидует давно.

На миг мелькнул он, словно призрак бледный,

Украдкой выглянул в окно.

Пляши, счастливый наш народ!

Скорей затейте

Хоровод!

Звучите стройно, не вразброд,

И флейты

И фагот!

Мы думали, что пышный и блестящий

Наряд на нашем короле.

Как скиптру быть в такой руке дрожащей,

Венцу — на пасмурном челе?

Пляши, счастливый наш народ!

Скорей затейте

Хоровод!

Звучите стройно, не вразброд,

И флейты

И фагот!

Как вздрогнул он! Ведь пенье безобидно!

Ужель часов на башне бой

Мог испугать? Его он принял, видно,

За звук набата роковой.

Пляши, счастливый наш народ!

Скорей затейте

Хоровод!

Звучите стройно, не вразброд,

И флейты

И фагот!

Но он не рад веселью… Повернулся,

Сердито хмурясь, к нам спиной.

Страшась его, мы скажем: улыбнулся

Он детям, как отец родной.

Пляши, счастливый наш народ!

Скорей затейте

Хоровод!

Звучите стройно, не вразброд,

И флейты

И фагот!

Гроза

Перевод В. Курочкина

Пойте, резвитеся, дети!

Черные тучи над нами;

Ангел надежды цветами

Сыплет на вашем рассвете,

Пойте, резвитеся, дети!

Книги скорей по шкафам!

В поле из комнаты душной!

Мальчики, девочки… Гам,

Песни и смех простодушный…

Пусть все притихло кругом,

Мрачной исполнясь тоски;

Пусть собирается гром!

Дети, сплетайте венки.

Пойте, резвитеся, дети!

Черные тучи над нами;

Ангел надежды цветами

Сыплет на вашем рассвете, —

Пойте, резвитеся, дети!

Грозно молчание мглы…

В воду попрятались рыбки.

Птички молчат… Но светлы

Детские ваши улыбки.

Светел и верен ваш взгляд,

После не страшных вам бурь

Ваши глаза отразят

Ясного неба лазурь.

Пойте, резвитеся, дети!

Черные тучи над нами;

Ангел надежды цветами

Сыплет на вашем рассвете, —

Пойте, резвитеся, дети!

Жребий нам выпал дурной;

Но мы за правду стояли:

Мстили одною рукой,

Цепи другою срывали.

И с колесницы побед

Пали, не сдавшись врагам,

Но изумившую свет

Славу оставили вам.

Пойте, резвитеся, дети!

Черные тучи над нами;

Ангел надежды цветами

Сыплет на вашем рассвете, —

Пойте, резвитеся, дети!

В черный родились вы час!

Враг в свои медные горны

Первый приветствовал вас

Днем нашей участи черной;

Отозвалися на зов

Средь разоренных полей

Вместе с слезами отцов

Первые крики детей.

Пойте, резвитеся, дети!

Черные тучи над нами;

Ангел надежды цветами

Сыплет на вашем рассвете, —

Пойте, резвитеся, дети!

Лучших из ряда бойцов

Вырвала храбрых могила;

Над головами отцов

Буря детей просветила:

Пусть испытанья отцам!

Дети, господь вас хранит!

Нива грядущего вам

Лучшую жатву сулит.

Пойте, резвитеся, дети!

Черные тучи над нами;

Ангел надежды цветами

Сыплет на вашем рассвете, —

Пойте, резвитеся, дети!

Дети, гроза все слышней…

Гнев приближается Рока…

Рок, не пугая детей,

Взрослых страшит издалека…

Если я гибну певцом

Бедствий народных и слез,

Гроб мой украсьте венком,

Вами сплетенным из роз.

Пойте, резвитеся, дети!

Черные тучи над нами;

Ангел надежды цветами

Сыплет на вашем рассвете, —

Пойте, резвитеся, дети!

Пятое мая

Перевод И. и А. Тхоржевских

{77}

На свой корабль меня испанцы взяли

С тех берегов, где грустно я блуждал;

Империи обломок, я в печали

Туда, далеко, в Индию бежал.

Прошло пять лет. И снова планы строит

Оживший дух солдата-бедняка:

Я Францию увижу, — и закроет

Мои глаза сыновняя рука.

Святой Елены остров перед нами…

Мой бог, так вот томится где герой!

Испанцы, он был ненавидим вами;

Но он любим, любим доныне мной.

Кто путь ему к отчизне вновь откроет?

Увы, никто… Как эта мысль горька!

Я ж Францию увижу, — и закроет

Мои глаза сыновняя рука.

Быть может, спит наш вождь непобедимый,

Взорвав, как бомба, двадцать разных царств.

Воспрянь, герой, в войне неутомимый;

Умри, как жил, — грозою государств!

Но нет надежды! Больно сердце ноет:

Судьба орла богам уж не близка!

Я ж Францию увижу, — и закроет

Мои глаза сыновняя рука.

За ним следить Победа уставала.

Изнемогла… Он ждать ее не стал!

Ему судьба два раза изменяла,

И сколько змей он на пути встречал!

Есть в лаврах яд: смерть быстро яму роет

Тому, чья слава слишком велика…

Я ж Францию увижу, — и закроет

Мои глаза сыновняя рука.

Чуть где мелькнет неведомое судно,

Уж все кричит: «Не он ли вновь идет

Брать мир назад? Нам с ним бороться трудно!

Вооружим стомиллионный флот!»

Напрасный страх, тревожиться не стоит:

В нем точит жизнь по родине тоска!

Я ж Францию увижу, — и закроет

Мои глаза сыновняя рука.

Великий нравом, гением великий,

Зачем он взял и скипетр на земле?!

Теперь ему приютом остров дикий.

Но славы луч сияет и во мгле…

Он — наш маяк!.. Пусть буря в море воет —

Меж двух миров звезда его ярка.

Я ж Францию увижу, — и закроет

Мои глаза сыновняя рука.

Но что же там, там на скале, чернеет?

Я трепещу… О боги! черный флаг!!

Как? Умер он? И слава овдовеет?..

За мною вслед заплакал даже враг!..

Но скоро даль от глаз тот остров скроет:

Померкло солнце, ночь уже близка…

Я ж Францию увижу, — и закроет

Мои глаза сыновняя рука.

Беранже. «Маркиз де Караба».

Художник Гранвиль.

Плач о смерти Трестальона

Перевод Вал. Дмитриева

{78}

Эй, католики, идите,

Плачь, иезуитов рой!

Умер, умер наш герой…

Неофиты, поспешите

К нам в печали и слезах

И почтите славный прах!

Трестальона{79} чтим, который

Широко известен был.

Долго-долго он служил

Реставрации опорой.

Смерть героя в сем году

Предвещает нам беду.

В достопамятное время

Удивлял он город Ним

Благочестием своим

И злодеем только теми

Прозван был, кому мстил он

За алтарь или за трон.

Краснощекий и плечистый,

Ром он часто попивал

И в борделях бушевал.

Все же душу блюл он чистой:

Причащался весельчак

Раз в неделю, натощак.

Горд своей кокардой белой,

Дал обет он не зевать,

Протестантов убивать.

Даже в праздник шел на дело,

У святых беря отцов

Отпущение грехов.

Что за чудо? Убивал он

Ночью так же, как и днем,

Но всегда перед судом

Чист как стеклышко бывал он

За отсутствием улик:

Всяк прикусывал язык.

Он и золота немало

Получал из высших сфер.

Крепко пил, на свой манер

Подражая феодалам.

Каждый бил ему поклон,

Если шел навстречу он.

Нанеся удар тяжелый,

Смерть похитила борца,

Кто помог бы до конца

Нам расправиться с крамолой.

Если б в мире не почил —

Он бы орден получил.

Гроб его несут дворяне,

Вслед судейские идут.

Непритворно слезы льют

И духовные всех званий.

Им — представьте, господа! —

Благодарность не чужда.

Добиваются у папы,

Чтоб святым его признать.

Очевидно, воздевать

Скоро к небу будут лапы

Волки, съевшие овец:

«Помолись за нас, отец!»

Мощи будут! Маловерам

Восхвалит его Монруж.

Станет сей достойный муж

Для католиков примером.

Мысли грешные откинь,

Подражай ему! Аминь.

Навуходоносор

Перевод В. Курочкина

{80}

В давно минувшие века,

До рождества еще Христова,

Жил царь под шкурою быка;

Оно для древних было ново.

Но льстили точно так же встарь

И так же пел придворных хор:

Ура! да здравствует наш царь!

Навуходоносор!

«Наш царь бодается, так что ж,

И мы топтать народ здоровы, —

Решил совет седых вельмож. —

Да здравствуют рога царевы!

Да и в Египте, государь,

Бык — божество с давнишних пор.

Ура! да здравствует наш царь!

Навуходоносор!»

Державный бык коренья жрет,

Ему вода речная — пойло.

Как трезво царь себя ведет!

Поэт воспел царево стойло.

И над поэмой государь,

Мыча, уставил мутный взор.

Ура! да здравствует наш царь!

Навуходоносор!

В тогдашней «Северной пчеле»

Печатали неоднократно,

Что у монарха на челе

След царской думы необъятной,

Что из сердец ему алтарь

Воздвиг народный приговор.

Ура! да здравствует наш царь!

Навуходоносор!

Бык только ноздри раздувал,

Упитан сеном и хвалами,

Но под ярмо жрецов попал

И, управляемый жрецами,

Мычал рогатый государь

За приговором приговор.

Ура! да здравствует наш царь!

Навуходоносор!

Тогда не вытерпел народ,

Царя избрал себе другого.

Как православный наш причет,

Жрецы — любители мясного.

Как злы-то люди были встарь!

Придворным-то какой позор!

Был съеден незабвенный царь

Навуходоносор!

Льстецы царей! Вот вам сюжет

Для оды самой возвышенной —

Да и ценсурный комитет

Ее одобрит непременно;

А впрочем, слово «государь»

Не вдохновляет вас с тех пор,

Как в бозе сгнил последний царь

Навуходоносор!

Бегство музы, или Мой первый визит в суд

Перевод И. и А. Тхоржевских

{81}

Брось на время, Муза, лиру

И прочти со мной указ:

В преступленьях — на смех миру —

Обвиняют нынче нас.

Наступает час расправы,

И должны мы дать ответ.

Больше песен нет для славы!

Для любви их больше нет!

Муза! в суд!

Нас зовут,

Нас обоих судьи ждут.

Мы идем. Лежит дорога

Мимо Луврского дворца:

Там в дни Фронды воли много{82}

Было песенкам певца.

И на оклик часового:

«Кто идет?» — припев звучал:

«Это Франция!» Без слова

Сторож песню пропускал.

Муза! в суд!

Нас зовут,

Нас обоих судьи ждут.

На другой конец столицы

Через мост изволь идти.

Буало лежит гробница,{83}

Между прочим, на пути.

Из обители покоя

Что б воскреснуть вдруг ему?!

Верно, автора «Налоя»{84}

Засадили бы в тюрьму!

Муза! в суд!

Нас зовут,

Нас обоих судьи ждут.

Над Жан-Жаком суд свершился{85} —

И «Эмиль» сожжен был им;

Но, как феникс, возродился

Он из пепла невредим.

Наши песни — невелички;

Но ведь, Муза, враг хитер:

Он и в них отыщет спички,

Чтоб разжечь опять костер.

Муза! в суд!

Нас зовут,

Нас обоих судьи ждут.

Вот и зала заседаний…

Что ж ты, Муза? Как, бежать

От напудренных созданий?

Ты же любишь их щелкать…

Возвратись; взгляни, вострушка,

Сколько смелости в глупцах,

Взявшись весить погремушку

На Фемидиных весах.

Муза! в суд!

Нас зовут,

Нас обоих судьи ждут.

Но бежит моя буянка…

Я один являюсь в суд.

Угадайте ж, где беглянка

Отыскать могла приют?

С председательской гризеткой,

Смело к столику подсев,

За вином и за котлеткой

Повторяет нараспев:

«Муза! в суд!

Нас зовут,

Нас обоих судьи ждут».

Импровизированный донос

Перевод И. и А. Тхоржевских

Попав под суд из-за доноса,

Я судьям сам строчу донос:

Когда я шел к вам для допроса,

Поэт стишки мне преподнес.

Судя по бойкости куплета,

Он вас язвит не в первый раз…

Арестовать его за это!

Арестовать его тотчас!

Он зло смеется над преградой,

Какую ставят для стихов,

Зовет их «страждущих отрадой»

И верит в славу храбрецов.

Ну как же вам простить поэта

За гимны Музочке моей?

Арестовать его за это!

Арестовать его скорей!

Он по героям правит тризну

И льстит гонимым без стыда.

Пожалуй, петь начнет Отчизну?..

Ведь это дерзость, господа!!

Он хвалит то, что мной воспето,

И видит ум во мне — не в вас…

Арестовать его за это!

Арестовать его тотчас!

Прощание с полями

Перевод М. Л. Михайлова

{86}

Как кротко-ласково осеннее светило!

Как блеклый лес шумит и в глубь свою зовет!

Уже надежды нет, чтоб ненависть простила

Мои напевы мне и смелый их полет.

Здесь навещал меня мечтаний рой прекрасный,

Здесь слава мне порой шептала свой обет.

О небо, раз еще пошли мне луч свой ясный!

Даль рощи, повтори прощальный мой привет!

Зачем не пел я так, как птица меж ветвями?

Как был бы волен здесь я с песнею своей!

Но родина моя — унижена врагами —

Клонила голову под иго злых людей;

Стихами колкими я мстил за край несчастный.

Лишь для стихов любви преследований нет.

О небо, раз еще пошли мне луч свой ясный!

Даль рощи, повтори прощальный мой привет!

Их ярость скудных средств меня уже лишила;{87}

Теперь грозят судом веселости моей.

Святою маскою их злость лицо покрыла:

Заставлю ль их краснеть я прямотой своей?

Пред божествами лжи преступник я опасный;

Пред богом истины вины за мною нет.

О небо, раз еще пошли мне луч свой ясный!

Даль рощи, повтори прощальный мой привет!

Величье наше пел я над его могилой,

О славе вспоминал в надгробной песне я;

Но — неподкупная — перед победной силой

Убийства государств хвалила ль песнь моя?

Когда давал ты, лес, мне свой приют прекрасный,

Империю ль я пел? Ее ли солнце? Нет!

О небо, раз еще пошли мне луч свой ясный!

Даль рощи, повтори прощальный мой привет!

Надеясь мне нанесть позор и униженье,

Пусть цепи для меня вымеривает суд!

В цепях и Франция. Оковы, заточенье

В ее глазах венец моим стихам дадут.

Пусть за окном тюрьмы мерцает день ненастный:

Мне слава принесет свой радующий свет.

О небо, раз еще пошли мне луч свой ясный!

Даль рощи, повтори прощальный мой привет!

Не навестишь ли ты мой угол, Филомела?

Когда-то от царя терпела горе ты…

Пора: тюремщик ждет; ему так много дела!

Прощайте, нивы, лес, долины и цветы!

Готовы цепи мне; но я душою страстной

Свободе гимн пою, храня ее завет.

О небо, раз еще пошли мне луч свой ясный!

Даль рощи, повтори прощальный мой привет!

Действие вина

Перевод В. Курочкина

{88}

Вино в тюрьме дает совет:

Не горячись — ведь силы нет.

И за решеткой, во хмелю,

Я все хвалю.

От стакана доброго вина

Рассудил я здраво, что сатира,

В видах примиренья, не должна

Обличать пороки сильных мира.

Лучше даже в очи им туман

Подпускать куреньем фимиама,

Я решил, не затрудняясь, прямо,

Осушив еще один стакан.

Вино в тюрьме дает совет:

Не горячись — ведь силы нет.

И за решеткой, во хмелю,

Я все хвалю.

С двух стаканов доброго вина

Покраснел я, вспомнив о сатирах.

Вижу: вся тюрьма моя полна

Ангелами в форменных мундирах.

И в толпе счастливых поселян

Я воспел, как запевала хора,

Мудрость господина прокурора, —

Осушив еще один стакан.

Вино в тюрьме дает совет:

Не горячись — ведь силы нет.

И за решеткой, во хмелю,

Я все хвалю.

С трех стаканов доброго вина

Вижу я: свободны все газеты.

Цензоров обязанность одна:

Каждый год рассматривать бюджеты.

Милосердье первых христиан,

Что от нас веками было скрыто,

Я увидел — в сердце иезуита, —

Осушив еще один стакан.

Вино в тюрьме дает совет:

Не горячись — ведь силы нет.

И за решеткой, во хмелю,

Я все хвалю.

С двух бутылок доброго вина

Заливаться начал я слезами

И свободу, в неге полусна,

Увидал, венчанную цветами, —

И в стране, счастливейшей из стран,

Кажется, тюрьмы сырые своды

Рухнули б от веянья свободы…

Выпей я еще один стакан.

Вино в тюрьме дает совет:

Не горячись — ведь силы нет.

И за решеткой, во хмелю,

Я все хвалю.

Но избыток доброго вина

И восторг, и умиленья слезы

Безраздельно все смешал сполна

В смутные, отрывочные грезы.

Будь же ты благословен, обман,

Что нам в душу, с утоленьем жажды,

Будто с неба посылает каждый

Шамбертена доброго стакан.

Вино в тюрьме дает совет:

Не горячись — ведь силы нет.

И за решеткой, во хмелю,

Я все хвалю.

Тюрьма Сент-Пелажи

Предательский напиток

Перевод И. и А. Тхоржевских

{89}

В своей одежде с тальей узкой

И с осмоленной головой,

Вот — нектар нации французской

И честь Бургундии родной!

Хоть он почтенных лет, приятель,

И с громким именем в стране,

Но тсс… друзья, — ведь это злой предатель:

Он подстрекает к болтовне.

«Вот друг несчастных», — мне сказали,

Его поставив здесь на стол.

Меня утешит он? Едва ли!

Он чрез полицию прошел, —

А там не раз благожелатель

Бывал доносчиком при мне.

Но тсс… друзья, — ведь это злой предатель:

Он подстрекает к болтовне.

Едва мы им смочили глотку,

Как стали храбрых воспевать

И сквозь тюремную решетку

Вдали Надежду созерцать.

Один из нас, певец-мечтатель,

Запел уж песню о вине.

Но тсс… друзья, — ведь это злой предатель:

Он подстрекает к болтовне.

Уже мы славим дружным хором

Его источник — виноград,

И пьем в честь Пробуса,{90} которым

Был насажден наш первый сад, —

Богатств Бургундии создатель,

Достоин славы он вполне.

Но тсс… друзья, — вино ведь злой предатель:

Он подстрекает к болтовне.

Нельзя не дать ему острастки;

Друзья, продлимте ж наш обед:

Пусть, до тюрьмы побыв в участке,

Он чрез участок выйдет в свет!..

Ступай, несносный подстрекатель,

Нашли мы истину на дне.

Но тсс… друзья, — ведь это злой предатель:

Он подстрекает к болтовне.

Тюрьма Сент-Пелажи

Мой карнавал

Перевод И. Гуровой

Друзья, опять неделя смеха длится —

Я с вами столько лет ее встречал!

Грохочет шутовская колесница,

Глупцов и мудрых Мом везет на бал.

Ко мне в тюрьму, где мгла царит без срока,

Пришли Амуры — вижу их в тени,

Смычки Веселья слышу издалека.

Друзья мои, продлите счастья дни!

Любви посланцы всюду проникают,

Танцоров радостный несется круг.

Касаясь талий девичьих, взлетают

И падают счастливых сотни рук.

Меня забудьте — нет в печали прока —

И прикажите радости — «звени!»

Смычки Веселья слышу издалека.

Друзья мои, продлите счастья дни!

Не раз я, рядом с той, что всех прелестней,

Веселый пир наш брался возглавлять.

В моем бокале закипали песни,

Я пил, вы наливали мне опять.

Взлетали искры радости высоко,

Из сердца моего рвались они.

Смычки Веселья слышу издалека.

Друзья мои, продлите счастья дни!

Дней не теряйте радостных напрасно

И празднуйте — завет небес таков.

Когда любимая нежна, прекрасна,

Невыносимо горек груз оков.

А ныне я старею одиноко,

Порой гашу светильников огни.

Смычки Веселья слышу издалека.

Друзья мои, продлите счастья дни!

Когда ж пройдет неделя опьяненья,

То соберитесь все в тюрьму мою

И принесите радости мгновенье, —

И вновь любовь я вашу воспою

И вашу радость разделю глубоко,

Как между нас ведется искони.

Смычки Веселья слышу издалека.

Друзья мои, продлите счастья дни!

Тюрьма Сент-Пелажи

Тень Анакреона

Перевод М. Л. Михайлова

{91}

«Мы победили! — молвил юный грек,

Кладя венки на свежие могилы. —

Покиньте Стикс! Мы повторим ваш век,

О полубоги, древних дней светилы!»

И пред собой в лучах утра

Он видит призрак, слышит пенье:

«Пора на родину, пора,

Дитя Свободы, Наслажденье!

Пора!

Мне жизнь была, о греки, сладкий сон

При ваших предках, гнавших прочь печали.

Когда на их пирах Анакреон

Им пел любовь, они цепей не знали.

Душе, не жаждущей добра,

Чужда любовь и вдохновенье.

Пора на родину, пора,

Дитя Свободы, Наслажденье!

Пора!

Все так же к небесам летит орел,

Песнь соловья полна все так же чувства…

А где же ваш, о греки, ореол:

Законы, слава, боги и искусства?

Природа так же все щедра;

А пир ваш глух и нем без пенья.

Пора на родину, пора,

Дитя Свободы, Наслажденье!

Пора!

Иди же, грек, сражаться, побеждать!

Рви цепь свою! Проснулся страх в тиранах, —

Недолго будет варвар сладко спать

На ложе роз твоих благоуханных.

Недолго с данью серебра

Ему брать дев на униженье.

Пора на родину, пора,

Дитя Свободы, Наслажденье!

Пора!

Довольно, греки, потуплять глаза,

Довольно вам краснеть пред древней славой!

Помогут правой мести небеса,

Вернется слава… Мчитесь в бой кровавый!

И почва будет вновь щедра:

Ей кровь тиранов — удобренье.

Пора на родину, пора,

Дитя Свободы, Наслажденье!

Пора!

Берите у соседей только меч;

Их рук не нужно, скованных цепями.

Гром Зевса будет с вами в вихре сеч!

Звезда Киприды всходит над полями;

Вин искрометная игра

Ждет победивших из сраженья.

Пора на родину, пора,

Дитя Свободы, Наслажденье!

Пора!»

Исчезла тень певца. Свой тяжкий плен

Клянут грозней, с мечом в руках, эллины.

Дрожат надеждой камни ваших стен,

Коринф и Фивы, Спарта и Афины!

Тьму ночи гонит свет утра, —

И ваших дев нам слышно пенье:

«Пора на родину, пора,

Дитя Свободы, Наслажденье!

Пора!»

Тюрьма Сент-Пелажи

Эпитафия моей музы

Перевод Бенедикта Лившица

Сюда, прохожие! Взгляните,

Вот эпитафия моя:

Любовь и Францию в зените

Ее успехов пела я.

С народной не мирясь обузой,

Царей и челядь их дразня,

Для Беранже была я музой, —

Молитесь, люди, за меня!

Прошу, молитесь за меня!

Из ветреницы своевольной

Я стала другом бедняка:

Он из груди у музы школьной

Ни капли не взял молока

И жил бродяги бесприютней…

Представ ему в сиянье дня,

Его я наградила лютней, —

Молитесь, люди, за меня!

Прошу, молитесь за меня!

Лишь моему послушный слову,

Он кинул в мир отважный клич,

А я лихому птицелову

Сама приманивала дичь.

Пленил он рой сердец крылатых;

Но не моя ли западня

Ему доставила пернатых? —

Молитесь, люди, за меня!

Прошу, молитесь за меня!

Змея… (ведь двадцать лет, о боже,

На брюхе ползал Маршанжи!)

Змея, что год то в новой коже

Влачащая свои тяжи,

На нас набросилась, ликуя, —

И вот уже в темнице я…

Но жить в неволе не могу я, —

Молитесь, люди, за меня!

Прошу, молитесь за меня!

Все красноречие Дюпена

Не помогло нам: гнусный гад

Защитника четы смиренной

Сожрал от головы до пят…

Я умираю. В приоткрытом

Аду я вижу вихрь огня:

Сам дьявол стал иезуитом, —

Молитесь, люди, за меня!

Прошу, молитесь за меня!

Тюрьма Сент-Пелажи

Сильфида

Перевод Аполлона Григорьева

Пускай слепой и равнодушный

Рассудок мой не признает,

Что в высях области воздушной

Кружится сильфов хоровод…

Его тяжелую эгиду

Отринул я, увидя раз

Очами смертными сильфиду…

И верю, сильфы, верю в вас!

Да! вы родитесь в почке розы,

О дети влаги заревой,

И ваши я метаморфозы

В тиши подсматривал порой…

Я по земной сильфиде милой

Узнал, что действовать на нас

Дано вам благодатной силой…

И верю, сильфы, верю в вас!

Ее признал я в вихре бала,

Когда, воздушнее мечты,

Она, беспечная, порхала,

Роняя ленты и цветы…

И вился ль локон самовластный,

В корсете ль ленточка рвалась —

Все был светлей мой сильф прекрасный…

О сильфы, сильфы, верю в вас!

Ее тревожить рано стали

Соблазны сладостного сна…

Ребенок-баловень она,

Ее вы слишком баловали.

Огонь виднелся мне не раз

Под детской шалостью и ленью…

Храните ж вы ее под сенью…

Малютки-сильфы, верю в вас!

Сверкает ум живой струею

В полуребячьей болтовне.

Как сны, он ясен, что весною

Вы часто навевали мне…

Летать с ней — тщетные усилья:

Она всегда обгонит нас…

У ней сильфиды легкой крылья.

Малютки-сильфы, верю в вас!

Ужель пред изумленным взором,

Светла, воздушна и легка,

Как чудный гость издалека,

Она мелькнула метеором,

В отчизну сильфов унеслась

Царить над легкою толпою

И нас не посетит порою?

О сильфы, сильфы, верю в вас!

Месса святому духу при открытии Палаты

Перевод Вал. Дмитриева

{92}

Нахлобучив, как колпак,

Митру, чтобы не свалилась,

Возгласил епископ так:

«Дух святой, яви нам милость!

На дворян твоих взгляни:

Нацию должны представлять они.

Чтоб беды не приключилось —

Ниспошли совет им хоть раз в году.

Дух святой, сойди! О, сойди, я жду!»

Молвил дух святой: «Нет, брат, не сойду!»

«Что такое? — вопросил

Тут бретонец горделивый.{93} —

Иль спуститься нету сил?

Или он такой трусливый?

Откровенно говоря,

В троице святой состоит он зря.

Впрочем, этот дух болтливый

Пригодится нам — случай я найду.

Дух святой, сойди! О, сойди, я жду!»

Молвил дух святой: «Нет, брат, не сойду!»

Финансист:{94} «Что за напасть?

Не дерите даром глотки.

Для того чтоб в рай попасть,

Надо вызолотить четки.

Вот дождешься — низложу!

Не таких, как ты, за нос я вожу.

Разговор со мной короткий!

Выгодней тебе жить со мной в ладу.

Дух святой, сойди! О, сойди, я жду!»

Молвил дух святой: «Нет, брат, не сойду!»

Закричал тут и судья:{95}

«Долго ль ждать тебя мы будем?

Иль не знаешь ты, кто я?

Мы с Фемидой вместе судим.

Суд во всем нам подчинен,

Признает тебя лишь для виду он.

Всех к покорности принудим!

Подчинись, не то привлеку к суду!

Дух святой, сойди! О, сойди, я жду!»

Молвил дух святой: «Нет, брат, не сойду!»

Тут промолвил Фрейсину:

«Мы без божьего глагола

Обойдемся. Подчеркну,

Что полезней нам Лойола.

Сети ткет свои Монруж,

И Сорбонну мы воскресим к тому ж.

Молодежь мы учим в школах,

Белый воротник нынче на виду.

Дух святой, сойди! О, сойди, я жду!»

Молвил дух святой: «Нет, брат, не сойду!»

«Объяснись же, дух святой!»

«Ладно! Взор мой все же меток.

Я здесь вижу пред собой

Не людей — марионеток.

Не хочу я помогать

Вам обманывать, плутовать и лгать!

Не спасете души этак».

«Тише! На тебя мы найдем узду!

Дух святой, сойди! О, сойди, я жду!»

Молвил дух святой: «Нет, брат, не сойду!»

Новый приказ

Перевод Вал. Дмитриева

{96}

Приказ, солдаты, вам…

Победа явно

Становится бесславна.

Приказ, солдаты, вам:

— Кру-гом! И по домам!

— Слышь, дядя, что испанцам нужно?

— Сынок, они уж не хотят,

Чтоб Фердинанд, король недужный,

Их вешал, как слепых котят.

А мы к монахам черным

На выручку спешим

И ядовитым зернам

Взойти у нас дадим…

Приказ, солдаты, вам…

Победа явно

Становится бесславна.

Приказ, солдаты, вам:

— Кру-гом! И по домам!

— Слышь, дядя, как насчет войны-то?

— Сынок, не ладится она.

Наш государь, скажу открыто,

Святоша… Грош ему цена!

Нас Генриха{97} потомки

Пошлют из боя в тыл,

Коль справки нет в котомке:

«У исповеди был».

Приказ, солдаты, вам…

Победа явно

Становится бесславна.

Приказ, солдаты, вам:

— Кру-гом! И по домам!

— Слышь, дядя, что это за птицы,

Зовут траппистами{98} их, что ль?

— Сынок, хотела б поживиться

За счет французов эта голь.

Отомстить собратьям рады,

Готовы красть и лгать…

Им эмигранты-гады

Решили помогать.

Приказ, солдаты, вам…

Победа явно

Становится бесславна.

Приказ, солдаты, вам:

— Кру-гом! И по домам!

— Слышь, дядя! Что же будет с нами?

— Сынок, вновь палки ждут солдат,

А офицерскими чинами

Одних дворян вознаградят.

Усилят дисциплину:

Шпицрутены одним —

А ну, подставьте спину!

Жезл маршала — другим…

Приказ, солдаты, вам…

Победа явно

Становится бесславна.

Приказ, солдаты, вам:

— Кру-гом! И по домам!

— Слышь, дядя! С Францией родною

Что станется, пока мы тут? —

— Сынок, вновь жадною толпою

К нам иноземцы прибегут.

Домой вернувшись вскоре,

В те цепи попадем,

Что мы, себе на горе,

Испании куем.

Приказ, солдаты, вам…

Победа явно

Становится бесславна.

Приказ, солдаты, вам:

— Кру-гом! И по домам!

— Слышь, дядя! Ты умен, ей-богу!

Недаром ты давно капрал.

С тобой мы! Укажи дорогу!

— Вот это, брат, француз сказал!

Отчизна под угрозой,

Под тягостным ярмом…

Чтоб утереть ей слезы,

Мы старый стяг возьмем!

Приказ, солдаты, вам…

Победа явно

Становится бесславна.

Приказ, солдаты, вам:

— Кру-гом! И по домам!

Дурное вино

Перевод В. Курочкина

Будь благословенно, скверное вино!

Не опасно вовсе для меня оно.

Пусть льстецы, съедая даровой обед,

Восхваляют громко тонкий твой букет;

Будь благословенно: я тебя не пью —

Лишь цветы тарелки я тобой полью.

Будь благословенно, скверное вино!

Нашему здоровью не вредит оно:

Потому что, знаю, — как начну я пить,

Я могу советы доктора забыть, —

Доктора, который говорит: «Не пей!

Время миновало, — говорит, — затей.

Можешь петь стихами Вакха торжество,

Но, как жрец, не зная, славит божество».

Будь благословенно, скверное вино!

Постоянству страсти не вредит оно:

Потому что, знаю, — охмелев чуть-чуть,

Отыщу к соседке заповедный путь;

А уж там, известно, не уйдешь, пока

Не лишишься вовсе чувств и кошелька…

А хозяйка Лиза, как итог сведет,

Видимый упадок поутру найдет…

Будь благословенно, скверное вино!

Нашему сознанью не вредит оно:

Потому что, знаю, — ум воспламенив,

Ты возбудишь разом стихотворный взрыв;

А хмельной слагает песни без труда —

Да такие песни, что за них — беда!

С песенкой такою на кого найду!

Отрезвлюсь — да поздно: уж попал в беду!..

Будь благословенно, скверное вино!

Нашему веселью не вредит оно:

Потому что в клетке вовсе не смешно…

Будь благословенно… Где ж, друзья, вино?

Вместо этой дряни — весело, легко

Рвется из бутылки резвое клико.

Ну, уж будь что будет — наливай, друзья!

Наливай, не бойся — уж не трушу я,

Наливай полнее — мне уж все равно…

Будь благословенно, доброе вино!

Портной и волшебница

Перевод В. Курочкина

В Париже, нищетой и роскошью богатом,

Жил некогда портной, мой бедный старый дед;

У деда в тысячу семьсот восьмидесятом

Году впервые я увидел белый свет.

Орфея колыбель моя не предвещала:

В ней не было цветов… Вбежав на детский крик,

Безмолвно отступил смутившийся старик:

Волшебница в руках меня держала…

И усмиряло ласковое пенье

Мой первый крик и первое смятенье.

В смущенье дедушка спросил ее тогда:

— Скажи, какой удел ребенка в этом мире? —

Она в ответ ему: — Мой жезл над ним всегда.

Смотри: вот мальчиком он бегает в трактире,

Вот в типографии, в конторе он сидит…

Но чу! Над ним удар проносится громовый

Еще в младенчестве… Он для борьбы суровой

Рожден… но бог его для родины хранит… —

И усмиряло ласковое пенье

Мой первый крик и первое смятенье.

Но вот пришла пора: на лире наслажденья

Любовь и молодость он весело поет;

Под кровлю бедного он вносит примиренье,

Унынью богача забвенье он дает.

И вдруг погибло все: свобода, слава, гений!

И песнь его звучит народною тоской…

Так в пристани рыбак рассказ своих крушений

Передает толпе, испуганной грозой… —

И усмиряло ласковое пенье

Мой первый крик и первое смятенье.

— Всё песни будет петь! Не много в этом толку! —

Сказал, задумавшись, мой дедушка-портной. —

Уж лучше день и ночь держать в руках иголку,

Чем без следа пропасть, как эхо, звук пустой…

— Но этот звук пустой — народное сознанье! —

В ответ волшебница. — Он будет петь грозу,

И нищий в хижине и сосланный в изгнанье

Над песнями прольют отрадную слезу… —

И усмиряло ласковое пенье

Мой первый крик и первое смятенье.

Вчера моей душой унынье овладело,

И вдруг глазам моим предстал знакомый лик.

— В твоем венке цветов не много уцелело, —

Сказала мне она, — ты сам теперь старик.

Как путнику мираж является в пустыне,

Так память о былом отрада стариков.

Смотри, твои друзья к тебе собрались ныне —

Ты не умрешь для них и будущих веков… —

И усмирило ласковое пенье,

Как некогда, души моей смятенье.

Богиня

Перевод М. Л. Михайлова

(К женщине, олицетворявшей Свободу на одном из празднеств Революции)

Тебя ль я видел в блеске красоты,

Когда толпа твой поезд окружала,

Когда бессмертною казалась ты,

Как та, чье знамя ты в руке держала?

Ты прелестью и славою цвела;

Народ кричал: «Хвала из рода в роды!»

Твой взор горел; богиней ты была,

Богиней Свободы!

Обломки старины топтала ты,

Окружена защитниками края;

И пели девы, сыпались цветы,

Порой звучала песня боевая.

Еще дитя, узнал я с первых дней

Сиротский жребий и его невзгоды —

И звал тебя: «Будь матерью моей,

Богиня Свободы!»

Что темного в эпохе было той,

Не понимал я детскою душою,

Боясь лишь одного: чтоб край родной

Не пал под иноземною рукою.

Как все рвалось к оружию тогда!

Как жаждало военной непогоды!

О, возврати мне детские года,

Богиня Свободы!

Чрез двадцать лет опять уснул народ, —

Вулкан, потухший после изверженья;

Пришелец на весы свои кладет

И золото его и униженье.

Когда, в пылу надежд, для красоты

Мы воздвигали жертвенные своды,

Лишь грезой счастья нам явилась ты,

Богиня Свободы!

Ты ль это, божество тех светлых дней?

Где твой румянец? Гордый взгляд орлицы?

Увы! не стало красоты твоей.

Но где же и венки и колесницы?

Где слава, доблесть, гордые мечты,

Величие, дивившее народы?

Погибло все — и не богиня ты,

Богиня Свободы!

Дамоклов меч

Перевод И. и А. Тхоржевских

Дамоклов меч давно известен миру.

Раз на пиру я сладко задремал —

И вижу вдруг: тиран, настроив лиру,{99}

Под тем мечом мне место указал.

И я сажусь и смело восклицаю:

— Пускай умру, с вином в руке, шутя!

Тиран! твой меч я на смех поднимаю,

Пою и пью, стихам твоим свистя.

Вина! — кричу я слугам добродушно. —

Вина и яств!.. А ты, тиран-поэт,

Встречая смерть чужую равнодушно,

На мой же счет строчи пока куплет.

Ты убежден, что, всех нас угнетая,

Уймешь наш вопль, стихами заблестя.

Тиран! твой меч я на смех поднимаю,

Пою и пью, стихам твоим свистя.

Ты хочешь рифмой тешить Сиракузы;

Но если так, ты родине внемли:

Отчизны голос — голос лучшей музы…

Жаль, вам он чужд, поэты-короли!

А как душист, поэзия родная,

Малейший цвет, с ветвей твоих слетя!..

Тиран! твой меч я на смех поднимаю,

Пою и пью, стихам твоим свистя.

Ты ждал, что Пинд тобой уж завоеван

Ценой твоих напыщенных стихов;

К ним лавр тобой был золотом прикован,

Чтоб ты в венке предстал на суд веков;

Но ты в другом венце дал цепи краю:

Их взвесит Клио много лет спустя…

Тиран! твой меч я — видишь — презираю,

Пою и пью, стихам твоим свистя.

— Презренье? Нет! мне ненависть сноснее! —

Сказал тиран и дернул волосок;

И меч упал над лысиной моею…

Тиран отмстил — свершился грозный рок.

И вот я мертв, но снова повторяю

В аду, крылами смерти шелестя:

— Тиран, твой меч я на смех поднимаю,

Пою и пью, стихам твоим свистя.

Разбитая скрипка

Перевод И. и А. Тхоржевских

Ко мне, мой пес, товарищ мой в печали!

Доешь остаток пирога,

Пока его от нас не отобрали

Для ненасытного врага!

Вчера плясать здесь стан врагов собрался.

Один из них мне приказал:

«Сыграй нам вальс». Играть я отказался;

Он вырвал скрипку — и сломал.

Она оркестр собою заменяла

На наших праздничных пирах!

Кто оживит теперь веселье бала?

Кто пробудит любовь в сердцах?

Нет скрипки той, что прежде вдохновляла

И стариков и молодых…

По звуку струн невеста узнавала,

Что приближается жених.

Суровый ксендз не строил кислой мины,

Заслышав музыку в селе.

О, мой смычок разгладил бы морщины

На самом пасмурном челе!

Когда играл он в честь моей отчизны

Победный, славный гимн отцов,

Кто б думать мог, что в дни печальной тризны

Над ним свершится месть врагов?!

Ко мне, мой пес, товарищ мой в печали!

Доешь остаток пирога,

Пока его от нас не отобрали

Для ненасытного врага!

В воскресный день вся молодежь под липки

Уж не пойдет теперь плясать.

Пошлет ли жатву бог, когда без скрипки

Ее придется собирать?..

Смычок мой нес рабочим развлеченье,

Больных страдальцев утешал;

Неурожай, поборы, притесненья —

С ним все бедняк позабывал…

Он заставлял стихать дурные страсти,

Он слезы горя осушал;

Все то, над чем у Цезаря нет власти,

Простой смычок мой совершал!

Друзья! скорей… ружье мне дайте в руки,

Когда ту скрипку враг разбил!

Чтоб отомстить за прерванные звуки —

Еще во мне достанет сил!

Погибну я, но пусть друзья и братья

Вспомянут с гордостью о том,

Что не хотел в дни бедствия играть я

Пред торжествующим врагом!

Ко мне, мой пес, товарищ мой в печали!

Доешь остаток пирога,

Пока его от нас не отобрали

Для ненасытного врага!

Старый сержант

Перевод Ю. Александрова

Рядом с дочкой, страданья свои забывая,

Удалившись от ратных трудов на покой,

Он сидит, колыбель с близнецами качая

Загорелой, простреленной в битвах рукой.

Деревенская сень обласкала солдата.

Но порой, выбив трубку свою о порог,

Говорит он: «Родиться еще маловато.

Смерть хорошую, дети, пусть подарит вам бог!»

Что же слышит он вдруг? Бьют вдали барабаны.

Там идет батальон! К сердцу хлынула кровь…

Проступает на лбу шрам багряный от раны.

Старый конь боевой шпоры чувствует вновь!

Но увы! Перед ним ненавистное знамя!..

Говорит он со вздохом, печален и строг:

«Час придет! За отчизну сочтемся с врагами!..

Смерть хорошую, дети, пусть подарит вам бог!

Кто вернет нам нашедших на Рейне могилу,

Во Флерюсе, в Жемаппе погибших от ран,

Гордо встретивших вражью несметную силу,

За республику дравшихся добрых крестьян?

К славе шли они все! Без раздумий, сурово,

Не боясь ни лишений, ни бурь, ни тревог…

Только Рейн закалит нам оружие снова!

Смерть хорошую, дети, пусть подарит вам бог!

Как синели мундиры, когда батальоны

Нашей гвардии шли, наступая с холма!

Там обломки цепей и обломки короны

Замешала с картечью свобода сама!

И народы, решив, что царить они вправе,

Возвеличили нас, кто победе помог.

Счастлив тот, кто из жизни ушел в этой славе!

Смерть хорошую, дети, пусть подарит вам бог!

Только рано померкла та доблесть святая!..

Нас вожди покидают, превращаются в знать, —

С черных уст своих пороха не вытирая,

Тут же стали тиранов они восхвалять.

Им себя они продали, — продали вскоре,

И свободу вернуть нам никто уж не мог…

Нашей славой измерили мы наше горе.

Смерть хорошую, дети, пусть подарит вам бог!»

Тихо дочь напевает, склонившись над пряжей,

Песни нашей бессмертной и доброй земли, —

Песни те, что смеются над яростью вражьей,

Песни те, от которых дрожат короли.

«Значит, время пришло! — ветеран восклицает. —

Содрогнется теперь королевский чертог! —

И, склоняясь к малюткам своим, повторяет: —

Смерть хорошую, дети, пусть подарит вам бог!»

Честь Лизетты

Перевод Вал. Дмитриева

О дамы! Что вам честь Лизетты?

Вы насмехаетесь над ней.

Она — гризетка, да… Но это

В любви всех титулов знатней!

Судью, священника, маркиза

Она сумеет покорить.

О вас не сплетничает Лиза…

Не вам о чести говорить!

Всему, что дарят ей, — ведете

Вы счет в гостиных без конца,

А на балах вы спины гнете,

Златого чествуя тельца…

Империя во время оно

Легко могла всех вас купить,

А Лиза гонит прочь шпионов…

Не вам о чести говорить!

Под пеплом разожжет Лизетта

Всегда огонь… Решил ввести

Ее в среду большого света

Один барон, чтоб быть в чести.

Ее краса и двор принудит

Ему вниманье подарить…

Хоть фавориткой Лиза будет —

Не вам о чести говорить!

Тогда вы станете, наверно,

Твердить, что вы — ее родня,

Хвалу кадить ей лицемерно,

К ней ездить каждые два дня…

Но хоть могли б ее капризы

Все государство разорить —

Не вам судить о нравах Лизы,

Не вам о чести говорить!

Вы в чести смыслите, простите,

Не больше, чем любой лакей,

Что возглашает при визите

У двери титулы гостей.

Кто на ходулях этикета —

Душою тем не воспарить…

Храни господь от вас Лизетту!

Не вам о чести говорить.

Начнем сызнова!

Перевод Аполлона Григорьева

Я счастлив, весел и пою;

Но на пиру, в чаду похмелья,

Я новых праздников веселья

Душою планы создаю…

Головку русую лаская,

Вином бокалы мы нальем,

Единодушно восклицая:

«О други, сызнова начнем!»

Люблю вино, люблю Лизетту, —

И возле ложа создан мной

Благословенному Моэту

Алтарь достойный, хоть простой.

Лизетта любит сок отрадный

И, мы чуть-чуть лишь отдохнем,

«Что ж, — говорит, лобзая жадно, —

Скорее сызнова начнем!»

Пируйте ж, други: позабудем,

Что скоро надо перестать,

Что ничего не в силах будем

Мы больше сызнова начать.

Теперь же, с жизнию играя,

Мы пьем и весело поем!

Красоток наших обнимая,

Мы скажем: «Сызнова начнем!»

Сын папы

Перевод Вс. Рождественского

— О мать, оставь суму! Сам папа

С тобою спал в пуховиках.

Пойду к нему — где плащ и шляпа? —

Скажу, что он дурной монах.

Пусть даст мне рясу капуцина, —

Хоть и ландскнехт я недурной.

Вот ты какой,

Создатель мой!

Святой отец, примите сына.

Иль черт с тобой,

Отец святой,

Я трон твой в пекло пхну ногой!

И вот я в дверь ломлюсь с нахрапу.

Выходит ангел. — Эй, дружок,

Хочу скорее видеть папу,

Я от Марго, ее сынок.

С Марго валялся он в перинах,

И сам, должно быть, я святой.

Вот ты какой,

Создатель мой!

Святой отец, примите сына.

Иль черт с тобой,

Отец святой,

Я трон твой в пекло пхну ногой!

Вхожу с поклоном поневоле,

А он зевает — встал от сна.

— За индульгенцией ты, что ли?

— Э, нет! Им нынче грош цена!

Я — сын твой. Вот всему причина:

Твой рот, твой нос и голос твой.

Вот ты какой,

Создатель мой!..

Святой отец, примите сына.

Иль черт с тобой,

Отец святой,

Я трон твой в пекло пхну ногой!

Мои сестрицы — дочки ваши —

За хлеб и за цветной лоскут

В притонах, с ведома мамаши,

Любовь и ласки продают.

И дьявол только ждет почина…

Подумайте над их судьбой.

Вот ты какой,

Создатель мой!

Святой отец, примите сына.

Иль черт с тобой,

Отец святой,

Я трон твой в пекло пхну ногой!

Но он в ответ мне: — В эти годы

Бедны мы, что ни говори!

— Как? А церковные доходы?

А мощи? А монастыри?

Дай мне хоть кости Августина —

Их купит ростовщик любой.

Вот ты какой,

Создатель мой!

Святой отец, примите сына.

Иль черт с тобой,

Отец святой,

Я трон твой в пекло пхну ногой!

— Вот сто экю, исчадье ада!

Ну и сыночек! Ну и мать!

— Пока мне больше и не надо,

А завтра я приду опять.

Крепка у церкви паутина,

Улов всегда в ней недурной.

Вот ты какой,

Создатель мой!

Святой отец, примите сына.

Иль черт с тобой,

Отец святой,

Я трон твой в пекло пхну ногой!

Пока довольны мы и малым.

Прощай, родитель, не скучай,

Приду — так сделай кардиналом

И красной шапкой увенчай.

Ведь это только половина

Того, что надо взять с собой.

Вот ты какой,

Создатель мой!

Святой отец, примите сына.

Иль черт с тобой,

Отец святой,

Я трон твой в пекло пхну ногой!

Мое погребение

Перевод А. Арго

Сегодня в солнечной пыли

Ко мне, овеянному снами,

Амуры резвые сошли.

Они за смерть мой сон сочли

И занялись похоронами.

Под одеялом недвижим,

Я проклял тех, с кем век якшался.

Кому же верить как не им?

О, горе мне!

О, горе мне!

Вот я скончался!

И сразу все пошло вверх дном,

Уж тризну надо мною правят

Моим же собственным вином.

Тот сел на катафалк верхом,

Тот надо мной псалмы гнусавит.

Вот музыканты подошли,

И флейты жалобно гундосят.

Вот поднимают… понесли…

О, горе мне!

О, горе мне!

Меня выносят.

Они несут мой бедный прах,

Смеясь и весело и пылко…

Подушка в блестках, как в слезах,

На ней, как и в моих стихах,

Цветы, и лира, и бутылка!..

Прохожий скажет: «Ей-же-ей —

Ведь все равно уходят силы,

Но этак все же веселей!»

О, горе мне!

О, горе мне!

Я у могилы!

Молитв не слышно, но певец

Мои куплеты распевает,

И тут же тщательный резец

На белом мраморе венец,

Меня достойный, выбивает!

Призванье свыше мне дано,

И эту славу узаконят —

Досадно только лишь одно:

О, горе мне!

О, горе мне!

Меня хоронят!

Но пред концом произошла,

Вообразите, перепалка:

Ко мне Лизетта подошла

И враз меня оторвала

От моего же катафалка!

О вы, ханжи и цензора,

Кого при жизни я тревожил,

Опять нам встретиться пора!

О, горе мне!

О, горе мне!

Я снова ожил!

Беранже. «Господин Искариотов».

Художник Гранвиль.

Подвенечный убор

Перевод Т. Щепкиной-Куперник

Дождавшись завтрашнего дня,

Свершай же в церкви святотатство!

Обманщица, забудь меня.

Удобный муж сулит богатство.

В его саду срывать цветы

Я права не имел, конечно…

В уплату, друг, получишь ты

Убор сегодня подвенечный.

Вот флердоранж… Твоя фата

Украсится его букетом.

Пусть с гордостью: «Она чиста!» —

Твой муж произнесет при этом.

Амур в слезах… Но ты зато

Мадонне молишься предвечной…

Не бойся! Не сорвет никто

С тебя убор твой подвенечный.

Когда возьмет твоя сестра

Цветок — счастливая примета, —

С улыбкой снимут шафера

С тебя еще часть туалета:

Подвязки!.. Ты их с давних пор

Забыла у меня беспечно…

Послать ли их, когда убор

Тебе пошлю я подвенечный?

Наступит ночь… и вскрикнешь ты…

О!.. подражанье будет ложно.

Тот крик смущенной чистоты

Услышать дважды — невозможно.

Наутро сборищу гостей

Твой муж похвалится конечно,

Что… укололся Гименей,

Убор снимая подвенечный.

Смешон обманутый супруг…

Пусть будет он еще обманут!..

Надежды луч блеснул мне вдруг:

Еще иные дни настанут.

Да! Церковь, клятвы — только ложь.

В слезах любви чистосердечной

Платить к любовнику придешь

Ты за убор свой подвенечный!

Дешевое и дорогое издание

Перевод И. и А. Тхоржевских

{100}

Как, мои песни? И вы in-octavo?

Новая глупость! На этот-то раз

Сами даете вы критикам право

С новою злобой преследовать вас.

Малый формат ваш для глаз был отводом,

В большем — вас больше еще разбранят,

Кажется мошка сквозь лупу уродом…

Лучший формат для вас — малый формат.

Вмиг Клевета вас насмешкою встретит:

«Столько претензии в песнях простых!

Видно, певец в академики метит,

Хочет до Пинда возвысить свой стих».

Но так высоко не мечу я, право,

И понапрасну меня в том винят.

Чтоб сохранить вам народности славу,

Лучший формат для вас — малый формат.

Вот уж невежда толкует невежде:

«Я освистать трубадура велю.

Ради награды, в придворной одежде

Песни свои он несет королю».

Тот отвечает: «И то уж находит

Их недурными король, говорят…»

Так на монарха напраслину взводят…

Лучший формат для вас — малый формат.

В скромном формате вы были по нраву

Там, где искусство не сеет цветов:

Труженик бедный найти мог забаву,

Сунув в котомку мой томик стихов.

По кабачкам, не нуждаясь в подмостках,

Темными лаврами был я богат,

Славу встречая на всех перекрестках.

Лучший формат для вас — малый формат.

Я, как пророк, даже в пору успеха

Мрак и забвенье предвижу за ним:

Как бы ни громко вам вторило эхо —

Звуки его исчезают, как дым.

Вот уж венок мой ползет, расплетаясь…

Красные дни и для вас пролетят,

С первым же ветром исчезнуть сбираясь…

Лучший формат для вас — малый формат.

Чердак

Перевод Вс. Рождественского

И вот я здесь, где приходилось туго,

Где нищета стучалась мне в окно.

Я снова юн, со мной моя подруга,

Друзья, стихи, дешевое вино…

В те дни была мне слава незнакома.

Одной мечтой восторженно согрет,

Я так легко взбегал под кровлю дома…

На чердаке все мило в двадцать лет!

Пусть знают все, как жил я там когда-то.

Вот здесь был стол, а в том углу кровать.

А вот стена, где стих, углем начатый,

Мне не пришлось до точки дописать.

Кипите вновь, мечтанья молодые,

Остановите поступь этих лет,

Когда в ломбард закладывал часы я.

На чердаке все мило в двадцать лет!

Лизетта, ты! О, подожди немножко!

Соломенная шляпка так мила!

Но шалью ты завесила окошко

И волосы нескромно расплела.

Со свежих плеч скользит цветное платье.

Какой ценой свой легкий маркизет

Достала ты — не мог тогда не знать я…

На чердаке все мило в двадцать лет!

Я помню день: застольную беседу,

Кружок друзей и песенный азарт.

При звоне чаш узнал я про победу

И срифмовал с ней имя «Бонапарт».

Ревели пушки, хлопали знамена,

Янтарный пунш был славой подогрет.

Мы пили все за Францию без трона…

На чердаке все мило в двадцать лет!

Прощай, чердак! Мой отдых был так краток.

О, как мечты прекрасны вдалеке!

Я променял бы дней моих остаток

За час один на этом чердаке.

Мечтать о славе, радости, надежде,

Всю жизнь вместить в один шальной куплет,

Любить, пылать и быть таким, как прежде!

На чердаке прекрасно в двадцать лет!

Будущность Франции

Перевод В. Курочкина

{101}

Я дружен стал с нечистой силой,

И в зеркале однажды мне

Колдун судьбу отчизны милой

Всю показал наедине.

Смотрю: двадцатый век в исходе,

Париж войсками осажден.

Все те же бедствия в народе, —

И все командует Бурбон.

Все измельчало так обидно,

Что кровли маленьких домов

Едва заметны и чуть видно

Движенье крошечных голов.

Уж тут свободе места мало,

И Франция былых времен

Пигмеев королевством стала, —

Но все командует Бурбон.

Мелки шпиончики, но чутки;

В крючках чиновнички ловки;

Охотно попики-малютки

Им отпускают все грешки.

Блестят галунчики ливреек;

Весь трибунальчик удручен

Караньем крошечных идеек, —

И все командует Бурбон.

Дымится крошечный заводик,

Лепечет мелкая печать,

Без хлебцев маленьких народик

Заметно начал вымирать.

Но генеральчик на лошадке,

В головке крошечных колонн,

Уж усмиряет «беспорядки»…

И все командует Бурбон.

Вдруг, в довершение картины,

Все королевство потрясли

Шаги громадного детины,

Гиганта вражеской земли.

В карман, под грохот барабана,

Все королевство спрятал он.

И ничего — хоть из кармана,

А все командует Бурбон.

Стрелок и поселянка

Перевод В. Курочкина

Проснулась ласточка с зарею,

Приветствуя весенний день.

— Красавица, пойдем со мною:

Нам роща отдых даст и тень.

Там я у ног твоих склонюся,

Нарву цветов, сплету венок…

— Стрелок, я матери боюся.

Мне некогда, стрелок.

— Мы в чащу забредем густую!

Она не сыщет дочь свою.

Пойдем, красавица! Какую

Тебе я песенку спою!

Ни петь, ни слушать, уверяю,

Никто без слез ее не мог…

— Стрелок, я песню эту знаю.

Мне некогда, стрелок.

— Я расскажу тебе преданье,

Как рыцарь к молодой жене

Пришел на страшное свиданье

Из гроба… Выслушать вполне

Нельзя без трепета развязку.

Мертвец несчастную увлек…

— Стрелок, я знаю эту сказку.

Мне некогда, стрелок.

— Пойдем, красавица. Я знаю,

Как диких усмирять зверей,

Легко болезни исцеляю;

От порчи, глаза злых людей

Я заговаривать умею —

И многим девушкам помог…

— Стрелок, я ладанку имею.

Мне некогда, стрелок.

— Ну, слушай! Видишь, как играет

Вот этот крестик, как блестит

И жемчугами отливает…

Твоих подружек ослепит

Его игра на груди белой.

Возьми! Друг друга мы поймем…

— Ах, как блестит! Вот это дело!

Пойдем, стрелок, пойдем!

Надгробное слово Тюрлюпену{102}

Перевод Вал. Дмитриева

Умер он? Ужель потеха

Умирает? Полно врать!

Он-то умер, кто от смеха

Заставлял нас помирать?

Не увидим больше, значит,

Ах!

Мы ни Жилля, ни Скапена?

Каждый плачет, каждый плачет,

Провожая Тюрлюпена.

Хоть ума у нас палата —

Мы не смыслим ни черта:

Не узнали в нем Сократа

Мы под маскою шута.

Мир о нем еще услышит,

Ах!

Клио или Мельпомена

Нам опишет, нам опишет

Жизнь паяца Тюрлюпена!

Хоть обязан он рожденьем

Аббатисе некой был —

Знатным сим происхожденьем

Вовсе он не дорожил:

— Ведь один у всех был предок,

Ах!

Наплевать мне на Тюрпена.{103} —

Как он редок, как он редок,

Ум паяца Тюрлюпена!

Он Бастилью брал, был ранен,

Был солдатом, а потом

Очутился в балагане,

Стал паяцем и шутом.

Выручая очень мало,

Ах!

Был он весел неизменно…

Поражала, поражала

Бодрость духа Тюрлюпена.

Всем, кто беден, — брат названый,

Он всех чванных осуждал

И, свой плащ латая рваный,

Философски рассуждал:

— Что за прок в наряде новом?

Ах!

Разве счастью он замена? —

Каждым словом, каждым словом

Дорожили Тюрлюпена.

— Королевскую персону

Хочешь видеть? — А к чему?

Разве снимет он корону,

Если я колпак сниму?

Нет, лишь хлебопеку слава,

Ах!

Вот кто друг для Диогена! —

Крикнем «браво», крикнем «браво»

Мы ответу Тюрлюпена.

— Победителей народу

Восхваляй! Лови экю!

— Чтоб бесчестил я свободу?

Побежденных я пою!

— Так в тюрьму иди, да живо! —

Ах!

— Я готов, о тень Криспена! —

Как красиво, как красиво

Прямодушье Тюрлюпена!

— Ну, а черные сутаны?

— Мы соперники давно.

Церкви или балаганы —

Это, право, все равно.

Что Юпитер, что Спаситель —

Ах!

Два бездушных манекена. —

Не хотите ль, не хотите ль

Знать о боге Тюрлюпена?

У покойного, конечно,

Недостаток все же был:

Слишком влюбчив, он беспечно,

Как и мать его, любил…

Право, яблочко от Евы,

Ах!

Он бы принял непременно…

Стройте, девы, стройте, девы,

Мавзолей для Тюрлюпена!

Паломничество Лизетты

Перевод Л. Пеньковского

— Пойдем, — сказала мне Лизетта, —

К мадонне Льесской на поклон. —

Я, как ни мало верю в это,

Но коль задаст Лизетта тон,

Уверую и не в мадонн:

Ах, наша связь и нрав наш птичий

Становятся скандальной притчей.

— Так собирайся, друг мой, в путь.

В конце концов таков обычай.

Да кстати четки не забудь,

Возьмем же посохи — и в путь!

Тут я узнал, что богомольный

Сорбоннский дух воскрес опять;

Что по церквам, в тоске невольной,

Опять зевает наша знать;

Что философов — не узнать;

Что — век иной, иные моды;

Что пресса будет петь нам оды —

И что потом за этот путь

Причислят Лизу все народы

К святым… — Так четки не забудь,

Возьмем же посохи — и в путь!

Вот два паломника смиренных —

Пешком шагаем и поем.

Что ни трактир, забыв о ценах,

Закусываем мы и пьем, —

Поем, и пьем, и спим вдвоем.

И бог, вином кропивший скверным,

Теперь из балдахинных сфер нам

Улыбки шлет. — Но, Лиза, в путь

Мы шли, чтоб с нами по тавернам

Амур таскался?! Не забудь:

Вот наши посохи — и в путь!

Но вот мы и у ног пречистой.

— Хвала божественной, хвала! —

Аббат румяный и плечистый

Зажег нам свечи. — О-ла-ла! —

Мне Лиза шепчет, — я б могла

Отбить монаха у Лойолы!

— Ах, ветреница! Грех тяжелый

Ты совершишь! За тем ли в путь

Мы снарядились, богомолы,

Чтоб ты… с аббатом?! Не забудь,

Как с посохами шли мы в путь!

Аббат же приглашен на ужин,

Винцо развязывает рот:

Куплетцем ад обезоружен,

И в папу — ураган острот.

Но я заснул: ведь зло берет!

Проснулся, — боже! паренек сей

От рясы уж давно отрекся.

— Изменница! Так, значит, в путь

Меня звала ты, чтоб вовлекся

И я в кощунство? Не забудь —

Вот посохи, и живо в путь!

Я о делах чудесных Льессы

Восторга в сердце не припас…

Аббат наш — там, все служит мессы,

Уже епископ он сейчас:

Благословить он жаждет нас.

А Лиза, чуть в деньгах заминка,

Она, гляди, уже бегинка.{104}

Вот и для вас, гризетки, путь:

В паломничество — чуть морщинка!

Но только — четки не забудь

И, посох взявши, с богом — в путь!

Смерть Сатаны

Перевод М. Л. Михайлова

Чтоб просветить моих собратий,

Я чудо расскажу для них:

Его свершил святой Игнатий,{105}

Патрон всех остальных святых.

Он шуткой, ловкой для святого

(В другом была б она гнусна),

Устроил смерть для духа злого, —

И умер, умер Сатана!

Святой обедал. Бес явился:

«Пьем вместе, или тотчас в ад!»

Тот очень рад; но изловчился

Влить в рюмку освященный яд.

Бес выпил. В пот его кидает;

Упал он; жжет его с вина.

Как еретик, он издыхает…

Да, умер, умер Сатана!

Монахи взвыли в сокрушенье:

«Он умер! Пал свечной доход!

Он умер! За поминовенье

Никто гроша не принесет!»

В конклаве все в унынье впали…

«Погибла власть! Прощай, казна!

Отца, отца мы потеряли…

Ах, умер, умер Сатана!

Лишь страх вселенной управляет:

Он сыпал нам свои дары.

Уж нетерпимость угасает;

Кто вновь зажжет ее костры?

Все ускользнут из нашей лапы,

Всем будет Истина ясна,

Бог станет снова выше папы…

Ах, умер, умер Сатана!»

Пришел Игнатий: «Я решился

Его права и место взять.

Его никто уж не страшился;

Я всех заставлю трепетать.

Откроют нам карман народный

Убийство, воровство, война.

А богу то, что нам негодно, —

Хоть умер, умер Сатана!»

Конклав кричит: «В беде суровой

Спасенье нам в его руках!»

Своею рясой орден новый

Внушает даже небу страх.

Там ангелы поют в смущенье:

«Как участь смертного темна!

Ад у Лойолы во владенье…

Ах, умер, умер Сатана!»

Папа-мусульманин

Перевод Вс. Рождественского

В столетье, кажется, десятом,

Святейший папа (вот урок!)

Был схвачен на море пиратом

И продан в рабство на Восток.

Сначала взвыл он от печали,

Потом стал клясться невпопад.

— Святой отец, — ему сказали, —

Вы попадете прямо в ад.

Боясь, что скоро сядет на кол,

От ужаса лишаясь сил,

Светильник церкви вдруг заплакал

И к Магомету возопил:

— Пророк, молю тебя о чуде.

Признать тебя давно я рад.

— Святой отец, что скажут люди?

Вы попадете прямо в ад.

Подвергнут чину обрезанья,

Скучая в праздности, без дел,

Забыв проклятья, покаянья,

Он развлекался, как умел,

И даже Библию безбожно

Рвал по листочку, говорят.

— Святой отец, да разве можно?

Вы попадете прямо в ад.

Лихим он сделался корсаром,

Омусульманился совсем.

И, подражая янычарам,

Завел блистательный гарем.

Его невольницы, как розы,

У ног владыки возлежат.

— Святой отец! Какие позы!

Вы попадете прямо в ад.

Чума те страны посетила,

И в ужасе, забыв кальян,

Он, добродетели светило,

Удрал обратно в Ватикан.

— Вам снова надобно креститься. —

А он: — Зачем идти назад?

— Святой отец, так не годится,

Вы попадете прямо в ад.

С тех пор и ожидаем все мы,

Как папа — что ни говори —

Преобразит в свои гаремы

Все женские монастыри.

Народ оставлен им в покое,

Еретиков уж не палят…

— Святой отец, да что ж такое?

Вы попадете прямо в ад.

Красный человечек

Перевод В. Левика

{106}

Я во дворце, как вы слыхали,

Метельщицей была

И под часами в этой зале

Лет сорок провела.

Иную ночь не спишь

И, притаясь, глядишь,

Как ходит красный человечек:

Глаза горят светлее свечек.

Молитесь, чтоб творец

Для Карла спас венец!{107}

Представьте в ярко-красном франта,

Он кривонос и хром,

Змея вкруг шеи вместо банта,

Берет с большим пером.

Горбатая спина,

Нога раздвоена.

Охрипший голосок бедняги

Дворцу пророчит передряги.

Молитесь, чтоб творец

Для Карла спас венец!

Чуть девяносто первый минул,

Он стал нас посещать —

И добрый наш король{108} покинул

Священников и знать.

Для смеху мой чудак

Надел сабо, колпак;

Чуть задремлю я левым глазом,

Он Марсельезу грянет разом.

Молитесь, чтоб творец

Для Карла спас венец!

И раз мету я, как бывало,

Но вдруг мой кавалер

Как свистнет из трубы: «Пропал он,

Наш добрый Робеспьер!»{109}

Парик напудрил бес,

Как поп с речами лез,

И гимны пел Верховной Воле,

Смеясь, что вышел в новой роли.

Молитесь, чтоб творец

Для Карла спас венец!

Он сгинул после дней террора,

Но вновь явился вдруг,

И добрый император скоро

Погиб от вражьих рук.

На шляпу наколов

Плюмажи всех врагов,

Мой франтик вторил тем, кто пели

Хвалу Анри и Габриели.{110}

Молитесь, чтоб творец

Для Карла спас венец!

Теперь, ребята, дайте слово

Не выдавать вовек:

Уж третью ночь приходит снова

Мой красный человек.

Хохочет и свистит,

Духовный стих твердит,

С поклоном оземь бьет копытом,

А с виду стал иезуитом.

Молитесь, чтоб творец

Для Карла спас венец!

Народная память

Перевод Аполлона Григорьева

Под соломенною крышей

Он в преданиях живет,

И доселе славы выше

Не знавал его народ;

И, старушку окружая

Вечерком, толпа внучат:

— Про былое нам, родная,

Расскажи! — ей говорят. —

Пусть была година злая:

Нам он люб, что нужды в том!

Да, что нужды в том!

Расскажи о нем, родная,

Расскажи о нем!

— Проезжал он здесь когда-то

С королями стран чужих,

Я была еще, внучата,

В летах очень молодых;

Поглядеть хотелось больно,

Побежала налегке;

Был он в шляпе треугольной,

В старом сером сюртуке.

С ним лицом к лицу была я,

Он привет сказал мне свой!

Да, привет мне свой!

— Говорил с тобой, родная,

Говорил с тобой!

— Через год потом в Париже

На него я и на двор

Поглядеть пошла поближе,

В Богоматери собор.

Словно в праздник воскресенья,

Был у всех веселый вид;

Говорили: «Провиденье,

Знать, всегда его хранит».

Был он весел; поняла я:

Сына бог ему послал,

Да, ему послал.

— Что за день тебе, родная,

Что за день сиял!

— Но когда Шампанье бедной

Чужеземцев бог послал

И один он, словно медный,

Недвижим за всех стоял, —

Раз, как нынче, перед ночью,

В ворота я слышу стук…

Боже, господи! воочью

Предо мной стоит он вдруг!

И, войну он проклиная,

Где теперь сижу я, сел,

Да, сюда вот сел.

— Как, он здесь сидел, родная,

Как, он здесь сидел?

— Он сказал мне: «Есть хочу я!..»

Подала что бог послал.

«Дай же платье просушу я», —

Говорил; потом он спал.

Он проснулся; не могла я

Слез невольных удержать;

И, меня он ободряя,

Обещал врагов прогнать.

И горшок тот сберегла я,

Из которого он ел.

Да, он суп наш ел.

— Как, он цел еще, родная,

Как, еще он цел?!

— Вот он! Увезли героя,

И венчанную главу

Он сложил не в честном бое —

На песчаном острову.

Долго верить было трудно…

И ходил в народе слух,

Что какой-то силой чудной

К нам он с моря грянет вдруг.

Долго плакала, ждала я,

Что его нам бог отдаст,

Да, его отдаст…

— Бог воздаст тебе, родная,

Бог тебе воздаст!

Негры и куклы

Перевод М. Л. Михайлова

В продажу негров через море

Вез португальский капитан.

Они как мухи гибли с горя.

Ах, черт возьми! какой изъян!

«Что, — говорит он им, — грустите?

Не стыдно ль? Полно хмурить лбы!

Идите кукол посмотрите;

Рассейтесь, милые рабы».

Чтоб черный люд не так крушился,

Театр воздвигли подвижной, —

И вмиг Полишинель явился:

Для негров этот нов герой.

В нем все им странно показалось.

Но — точно — меньше хмурят лбы;

К слезам улыбка примешалась.

Рассейтесь, милые рабы.

Пока Полишинель храбрился,

Явился страж городовой.

Тот палкой хвать — и страж свалился.

Пример расправы не дурной!

Смех вырвался из каждой груди;

Забыты цепи, гнет судьбы:

Своим бедам не верны люди.

Рассейтесь, милые рабы.

Тут черт на сцену выступает,

Всем мил своею чернотой.

Буяна в лапы он хватает…

К веселью повод им другой!

Да, черным кончена расправа;

Он стал решителем борьбы.

В оковах бедным снится слава.

Рассейтесь, милые рабы.

Весь путь в Америку, где ждали

Их бедствия еще грозней,

На кукол глядя, забывали

Рабы об участи своей…

И нам, когда цари боятся,

Чтоб мы не прокляли судьбы,

Давать игрушек не скупятся:

Рассейтесь, милые рабы.

Ангел-хранитель

Перевод Вс. Рождественского

Был бедняк разбит параличом…

Ангела-хранителя встречая,

Он его приветствовал смешком:

— Вот, скажи на милость, честь какая!

Квиты мы, мой ангел дорогой!

Кончено! Лети себе домой!

Родился в соломе я. Беда

До седин меня лишала дома.

— Что ж, — ответил ангел, — но всегда

Свежей ведь была твоя солома.

— Квиты мы, приятель дорогой,

Что нам спорить? Улетай домой!

— Расточая молодости пыл,

Скоро я лишился состоянья…

— Да, но ведь тебе я подарил

Крепкую суму для подаянья!

— Это правда. Квиты мы с тобой!

Что нам спорить? Улетай домой!

— Помнишь, ангел, как в бою ночном

Бомбою мне ногу оторвало?

— Да, но ведь подагрою потом

С ней пришлось бы мучиться немало.

— Это правда. Квиты мы с тобой!

Что нам спорить? Улетай домой!

— Помнишь, как судья меня пилил:

С контрабандой раз меня поймали?

— Да, но я же адвокатом был.

Только год в тюрьме тебя держали.

— Квиты мы, приятель дорогой!

Что нам спорить? Улетай домой!

— Вспоминаешь горький час, когда,

На свою беду, я шел к Венере?

— Да, — ответил ангел, — из стыда

Я тебя покинул возле двери.

— Квиты мы, приятель дорогой!

Что нам спорить? Улетай домой!

— Скучно без хорошенькой жены.

Мне моя дурнушка надоела.

— Ах, — ответил ангел, — не должны

Ангелы мешаться в это дело.

— Квиты мы, приятель дорогой!

Что нам спорить! Улетай домой!

— Вот умру, у райского огня

Мне дадут ли отдых заслуженный?

— Что ж! Тебе готовы — простыня,

Гроб, свеча и старые кальсоны.

— Квиты мы, приятель дорогой!

Что нам спорить? Улетай домой!

— Ну так что же, — в ад теперь мне путь

Или в рай, где радость вечно длится?

— Как сказать! Изволь-ка потянуть

Узелок: тем дело и решится!

— Квиты мы, приятель дорогой!

Что нам спорить? Улетай домой!

Так бедняк из мира уходил,

Шутками больницу потешая,

Он чихнул, и ангел взмахом крыл —

Будь здоров — взвился к чертогам рая.

— Квиты мы, мой ангел дорогой!

Кончено. Лети себе домой!

Камин в тюрьме

Перевод М. Л. Михайлова

Мне взаперти так много утешений

Дает камин. Лишь вечер настает,

Здесь греется со мною добрый гений,

Беседует и песни мне поет.

В минуту он рисует мир мне целый —

Леса, моря в углях среди огня.

И скуки нет: вся с дымом улетела.

О добрый гений, утешай меня!

Он в юности дарил меня мечтами;

Мне, старику, поет о юных днях.

Он кажет мне перстом между дровами

Большой корабль на вспененных волнах.

Вдали певцам уж виден берег новый

В сиянии тропического дня.

Меня же крепко держат здесь оковы.

О добрый гений, утешай меня!

А это что? Орел ли ввысь несется

Измеривать путь солнечных лучей?

Нет, это шар воздушный… Вымпел вьется;

Гондолу вижу, человека в ней.

Как должен он жалеть, взносясь над нами,

Дыша всей грудью вольным светом дня,

О людях, обгороженных стенами!

О добрый гений, утешай меня!

А вот Швейцария… ее природа…

Озера, ледники, луга, стада…

Я мог бежать: я знал — близка невзгода;

Меня свобода кликала туда,

Где эти горы грозно громоздятся

В венцах снегов. Но был не в силах я

От Франции душою оторваться.

О добрый гений, утешай меня!

Вот и опять переменилась сцена…

Лесистый холм, знакомый небосклон…

Напрасно шепчут мне: «Согни колена —

И мы тюрьму отворим; будь умен».

Назло тюремщикам, назло оковам

Ты здесь, — и вновь с тобою молод я…

Я тешусь каждый миг виденьем новым…

О добрый гений, утешай меня!

Тюрьма Ла Форс

Моя масленица в 1829 году

Перевод П. Антокольского

Король! Пошли господь вам счастья,

Хотя по милости судьи —

И гнева вашего отчасти —

В цепях влачу я дни свои

И карнавальную неделю

Теряю в чертовой тюрьме!

Так обо мне вы порадели, —

Король, заплатите вы мне!

Но в бесподобной речи тронной

Меня слегка коснулись вы.{111}

Сей отповеди разъяренной

Не смею возражать, — увы!

Столь одинок в парижском мире,

В день праздника несчастен столь,

Нуждаюсь я опять в сатире.

Вы мне заплатите, король!

А где-то ряженым обжорам,

Забывшим друга в карнавал,

Осталось грянуть песни хором —

Те самые, что я певал.

Под вопли их веселых глоток

Я утопил бы злость в вине,

Я был бы пьян, как все, и кроток.

Король, заплатите вы мне!

Пусть Лиза-ветреница бредит,

Мое отсутствие кляня, —

А все-таки на бал поедет,

И лихом помянет меня.

Я б ублажал ее капризы,

Забыл бы, что мы оба — голь.

А нынче за измену Лизы

Вы мне заплатите, король!

Разобран весь колчан мой ветхий —

Так ваши кляузники мстят.

Но все ж одной стрелою меткой,

О Карл Десятый, я богат.

Пускай не гнется, не сдается

Решетка частая в окне.

Лук наведен. Стрела взовьется!

Король, заплатите вы мне!

Тюрьма Ла Форс

Четырнадцатое июля

Перевод М. Л. Михайлова

Как память детских дней отрадна в заточенье!

Я помню этот клич, во всех устах один:

«В Бастилью, граждане! к оружию! отмщенье!»

Все бросилось — купец, рабочий, мещанин.

То барабан бил сбор, то пушка грохотала…

По лицам матерей и жен мелькала тень.

Но победил народ; пред ним твердыня пала.

Как солнце радостно сияло в этот день,

В великий этот день!

Все обнимались, все — и нищий и богатый;

Рассказ чудесных дел средь женщин не смолкал.

Вот криком радостным все встретили солдата:

Герой осады он, народу помогал.

С любовью Лафайет, я слышал, поминался;

Король же… вкруг него черней сгущалась тень.

Свободна Франция!.. Мой разум пробуждался…

Как солнце радостно сияло в этот день,

В великий этот день!

Назавтра был я там: уж замок с места срыли.

Среди развалин мне сказал седой старик:

«Мой сын, здесь произвол и деспотизм душили

Народный каждый вопль, народный каждый крик.

Для беззащитных жертв им мест недоставало…

Изрыли землю всю: то яма, то ступень.

При первом натиске, шатаясь, крепость пала».

Как солнце радостно сияло в этот день,

В великий этот день!

Свобода, древняя святая бунтовщица,

Вооруженная обломками желез,

Зовет — торжественно над нами воцариться —

Святое Равенство, сестру свою с небес.

Они своих борцов уж выслали насилью:

Для громов Мирабо двор — хрупкая мишень.

Народу он кричит: «Еще, еще Бастилью!»

Как солнце радостно сияло в этот день,

В великий этот день!

Где мы посеяли, народы пожинают.

Десятки королей, заслышав наш погром,

Дрожа, свои венцы плотнее нажимают,

Их подданные нас приветствуют тайком.

Отныне светлый век — век прав людских — начнется,

Всю землю обоймет его святая сень.

Здесь новый мир в пыли развалин создается.

Как солнце радостно сияло в этот день,

В великий этот день!

Уроки старика я живо вспоминаю;

И сам он, как живой, встает в уме моем.

Но через сорок лет я этот день встречаю —

Июльский славный день — в темнице за замком.

Свобода! голос мой, и преданный опале,

Звучит хвалой тебе! В окне редеет тень…

И вот лучи зари в решетках засверкали…

Как солнце радостно выходит в этот день,

В великий этот день!

Тюрьма Ла Форс

Девушки

Перевод В. Курочкина

{112}

О боже! Вижу предо мною

Красавиц молодых цветник.

(Ведь все красавицы весною!)

А я… что делать?.. я старик.

Сто раз пугаю их летами —

Не внемлют в резвости живой…

Что ж делать — будем мудрецами,

Идите, девушки, домой.

Вот Зоя, полная вниманья.

Ах! между нами, ваша мать

Расскажет вам: в часы свиданья

Меня случалось ли ей ждать.

«Кто любит в меру — любит мало» —

Вот был девиз ее простой.

Она и вам так завещала.

Идите, девушки, домой.

От вашей бабушки… краснею…

Урок любви я взял, Адель…

Хоть я и мальчик перед нею,

Она дает их и досель.

На сельском празднике стыдливо

Держитесь лучше предо мной:

Ведь ваша бабушка ревнива.

Идите, девушки, домой.

Вы улыбаетесь мне, Лора,

Но… правда ль?.. ночью, говорят,

В окошко вы спустили вора,

И этот вор был светский фат?

А днем во что бы то ни стало

Вы мужа ищете с тоской…

Я слишком юн для вас, пожалуй.

Идите, девушки, домой.

Идите, вам заботы мало!

Огонь любви волнует вас.

Но чур! Чтоб искры не упало

На старика в недобрый час.

Пусть зданье ветхое пред вами,

Но в нем был склад пороховой, —

Так, придержав огонь руками,

Идите, девушки, домой.

Кардинал и певец

Перевод И. и А. Тхоржевских

Как для меня нападки ваши лестны!{113}

Какая честь! Вот это я люблю.

Так песенки мои уж вам известны?

Я, монсеньер, вас на слове ловлю.

Любя вино, я перед Музой грешен:

Ее терять я скромность заставлял…

Грех невелик, коль хмель ее потешен;

Как ваше мненье, милый кардинал?

Как, например, вам нравится Лизетта?

Я посвящал ей лучшие стишки.

Вы отвернулись… Полноте! Секрета

Ведь в этом нет: мы с Лизой старики.

Она под старость бредит уж Лойолой,

В нем находя рассудка идеал,

И управлять могла бы вашей школой…

Как ваше мненье, милый кардинал?

За каждый стих свободный об отчизне

Со мной вести желали б вы процесс.

Я — патриот; вольно же вам при жизни

Считать, что все мы — граждане небес.

Клочок земли в краю моем родимом

Мне каждый мил, хоть я на нем не жал;

Не дорожить же всем нам только Римом!

Как ваше мненье, милый кардинал?

В моих припевах, часто беспокойных,

Не всё, признайтесь, ересь и раскол.

Не правда ль, много истин в них достойных

Самаритянин добрый бы нашел?

Держа в руках бальзам любви целебный,

Когда б в цепях он узника видал,

Не стал бы петь он судьям гимн хвалебный!..

Как ваше мненье, милый кардинал?

Еще не правда ль: сквозь веселость Музы

В моих стихах сверкает божество?

Остер и весел я, как все французы,

Но в сердце с небом чувствую сродство.

Став жертвой гнева, я смеюсь над гневом

И рад предстать пред высший трибунал…

Кто ж эту смелость дал моим напевам?

Как ваше мненье, милый кардинал?

Но вы в душе добры, я это знаю;

Простите ж мне, как я прощаю вам:

Вы мне — куплет, который я слагаю,

Я вам — проклятье всем моим стихам.

Да, кстати: папа, слышал я, скончался…{114}

Еще конклав другого не избрал:

Что, если б вам престол его достался?

Как ваше мненье, милый кардинал?

Тюрьма Ла Форс

Надгробный камень

Перевод Д. Т. Ленского

Я жив, здоров, а вы, друзья, хотите

Воздвигнуть мне богатый мавзолей;

К чему? Зачем?.. Карман свой пощадите

И блеск гробниц оставьте для князей.

Что в мраморе и бронзе для поэта?

Я и без них просплю в земле сырой,

Пока я жив — купите мне моэта:

Пропьем, друзья, надгробный камень мой!

Друзья мои, придется вам немало

За мавзолей богатый заплатить:

Не лучше ль нам, под чоканье бокала,

Мой памятник приятельски распить?

Все за город! Затеем там пирушку!

Своих подруг возьмите вы с собой;

Уж так и быть… и я возьму старушку…

Пропьем, друзья, надгробный камень мой!

Старею я, но молода подруга,

И нет у нас того, чем блещет знать.

В былые дни мне приходилось туго,

Так уж теперь давайте пировать.

Куплю Лизетте веера и ленты,

В ее сердечке оборот такой

Мне принесет изрядные проценты, —

Пропьем, друзья, надгробный камень мой!

Но прежде чем почнем из казначейства,

Подумаем о том, мои друзья,

Что, может быть, есть бедные семейства,

Которые не ели два-три дня…

Сперва мы им отложим хоть две трети,

А там — катай из суммы остальной!

На радости, что счастье есть на свете,

Пропьем, друзья, надгробный камень мой!

Что пользы мне, когда на золоченой

Большой доске чрез двести, триста лет

Какой-нибудь археолог ученый

Прочтет, что здесь такой-то вот поэт?..

Я не ищу ни славы, ни потомства…

С веселою, беспечною душой

Я пропивал и жизнь в кругу знакомства…

Пропьем, друзья, надгробный камень мой!

Десять тысяч

Перевод Вс. Рождественского

{115}

Десять тысяч. Десять тысяч штрафа

После стольких месяцев тюрьмы!

Видно, я живу не хуже графа.

Дешев хлеб, далеко от сумы.

О министр! Ведь нет таких законов,

Сбавьте хоть немного, вас молю.

Нет? За оскорбление Бурбонов

Десять тысяч франков королю?

Хорошо! Я заплачу. Но надо

Выяснить и мне один вопрос.

Это что ж? Всему суду награда

Или только плата за донос?

Сыщикам за грязную работу?

Цензору ли, мстящему стихам?

Так и быть! Две тысячи по счету

Отделяю этим подлецам.

Коль платить — так лопнувших от жира

И льстецов вношу я в свой бюджет.

Там, где трон, всегда ржавеет лира

И страдает насморком поэт.

Господа поэты! Для вельможи

Пойте лишь за деньги, — так и быть,

С этой суммы в вашу пользу тоже

Я готов две тысячи скостить.

Сколько наплодилось великанов

В орденах и лентах там и тут.

Как для коронованных болванов

Все они охотно спину гнут!

Много им добра перепадало.

Францию проглотят — дай лишь срок!

Двух-то тысяч им, пожалуй, мало.

Дам все три лакеям на зубок.

Что я вижу? Митры и тиары,

Женщины, пиры, монастыри…

Сам Лойола, греховодник старый,

Насыпает золотом лари.

Вопреки грядущему блаженству,

Ангел мой ощипан догола.

Менее трех тысяч духовенству

Дать нельзя за все его дела.

Подсчитаем! Две да две — четыре.

Шесть еще, — все десять есть как раз.

Лафонтен-бедняга в этом мире

Не платил за роковой указ.{116}

Был добрей Людовик, — как хотите, —

Высылал, расходов не деля.

Ну, Лойяль, квитанцию пишите:{117}

Десять тысяч в пользу короля.

Тюрьма Ла Форс

Дочь народа

Перевод М. Тарловского

Цветов весенних ты даришь немало,

Народа дочь, певцу народных прав.

Ему ты это с детской задолжала,

Где он запел, твой первый плач уняв.

Тебя на баронессу иль маркизу

Я не сменяю ради их прикрас.

Не бойся, с музой мы верны девизу:

Мой вкус и я — мы из народных масс.

Когда мальчишкой, славы не имея,

На древние я замки набредал,

Не торопил я карлу-чародея,

Чтобы отверз мне замкнутый портал.

Я думал: нет, ни пеньем, ни любовью,

Как трубадуров, здесь не встретят нас.

Уйдем отсюда к третьему сословью:

Мой вкус и я — мы из народных масс.

Долой балы, где скука-староверка

Сама от скуки раскрывает зев,

Где угасает ливень фейерверка,

Где молкнет смех, раздаться не успев!

Неделя — прочь! Ты входишь в белом платье,

Зовешь в поля — начать воскресный пляс;

Твой каблучок, твой бант хочу догнать я…

Мой вкус и я — мы из народных масс!

Дитя! Не только с дамою любою —

С принцессою поспорить можешь ты.

Сравнится ли кто прелестью с тобою?

Чей взор нежней? Чьи правильней черты?

Известно всем — с двумя дворами кряду

Сражался я и честь народа спас.

Его певцу достанься же в награду:

Мой вкус и я — мы из народных масс.

Тиран Сиракузский

Перевод В. Курочкина

{118}

Как Дионисия из царства

Изгнал храбрец Тимолеон,{119}

Тиран, пройдя чрез все мытарства,

Открыл в Коринфе пансион.

Тиран от власти не отстанет:

Законы в школе издает;

Нет взрослых, так детей тиранит.

Тиран тираном и умрет.

Ведь нужно все чинить и ведать —

Он справедлив, хотя и строг:

Как подадут детям обедать —

Сейчас с их трапезы налог.

Несут, как некогда в столицу,

Орехи, виноград и мед.

Целуйте все его десницу!

Тиран тираном и умрет.

Мальчишка, глупый, как овечка,

Последний в школе ученик,

В задачку раз ввернул словечко:

«Тиран и в бедствиях велик».

Тиран, бессмыслицу читая,

«Он далеко, — сказал, — пойдет», —

И сделал старшим негодяя.

Тиран тираном и умрет.

Потом, другой раз как-то, слышит

Он от фискала своего,

Что там в углу товарищ пишет,

Должно быть, пасквиль на него.

«Как? Пасквиль?! Это всё от воли!

Ремнем его! И чтоб вперед

Никто писать не смел бы в школе!»

Тиран тираном и умрет.

И день и ночь его страшили

Следы измены и интриг.

Раз дети на дворе дразнили

Двоих каких-то забулдыг.

Кричит: «Идите без боязни!

Им нужен чужеземный гнет.

Я им отец — им нужны казни».

Тиран тираном и умрет.

Отцы и матери озлились

На непотребный пансион

И Дионисия решились

И из Коринфа выгнать вон.

Так чтоб, как прежде, благодатно

Теснить и грабить свой народ —

В жрецы вступил он. Вот так знатно!

Тиран тираном и умрет.

Тюрьма Ла Форс

Старый капрал

Перевод В. Курочкина

В ногу, ребята, идите.

Полно, не вешать ружья!

Трубка со мной… проводите

В отпуск бессрочный меня.

Я был отцом вам, ребята…

Вся в сединах голова…

Вот она — служба солдата!..

В ногу, ребята! Раз! Два!

Грудью подайся!

Не хнычь, равняйся!..

Раз! Два! Раз! Два!

Да, я прибил офицера!

Молод еще оскорблять

Старых солдат. Для примера

Должно меня расстрелять.

Выпил я… Кровь заиграла…

Дерзкие слышу слова —

Тень императора встала…

В ногу ребята! Раз! Два!

Грудью подайся!

Не хнычь, равняйся!..

Раз! Два! Раз! Два!

Честною кровью солдата

Орден не выслужить вам.

Я поплатился когда-то,

Задали мы королям.

Эх! наша слава пропала…

Подвигов наших молва

Сказкой казарменной стала…

В ногу, ребята! Раз! Два!

Грудью подайся!

Не хнычь, равняйся!..

Раз! Два! Раз! Два!

Ты, землячок, поскорее

К нашим стадам воротись;

Нивы у нас зеленее,

Легче дышать… Поклонись

Храмам селенья родного…

Боже! Старуха жива!..

Не говори ей ни слова…

В ногу, ребята! Раз! Два!

Грудью подайся!

Не хнычь, равняйся!..

Раз! Два! Раз! Два!

Кто там так громко рыдает?

А! я ее узнаю…

Русский поход вспоминает…

Да, отогрел всю семью…

Снежной тяжелой дорогой

Нес ее сына… Вдова

Вымолит мир мне у бога…

В ногу, ребята! Раз! Два!

Грудью подайся!

Не хнычь, равняйся!..

Раз! Два! Раз! Два!

Трубка, никак, догорела?

Нет, затянусь еще раз.

Близко, ребята. За дело!

Прочь! не завязывать глаз.

Целься вернее! Не гнуться!

Слушать команды слова!

Дай бог домой вам вернуться.

В ногу, ребята! Раз! Два!

Грудью подайся!

Не хнычь, равняйся!..

Раз! Два! Раз! Два!

Рыжая Жанна

Перевод Л. Мея

Спит на груди у ней крошка-ребенок.

Жанна другого несет за спиной;

Старший с ней рядом бежит… Башмачонок

Худ и не греет ножонки босой…

Взяли отца их: дозор окаянный

Выследил, — кончилось дело тюрьмой…

Господи, сжалься над рыжею Жанной…

Пойман ее браконьер удалой!

Жизни заря и для Жанны алела:

Сельский учитель отец ее был;

Жанна читала, работала, пела;

Всякий за нрав ее тихий любил,

Плясывал с ней и под тенью каштанной

Жал у ней белую ручку порой…

Господи, сжалься над рыжею Жанной:

Пойман ее браконьер удалой!

Фермер к ней сватался, — дело решили,

Да из пустого оно разошлось:

Рыжиком Жанну в деревне дразнили, —

И испугался он рыжих волос.

Двое других ее звали желанной, —

Но ведь у ней ни гроша за душой…

Господи, сжалься над рыжею Жанной:

Пойман ее браконьер удалой!

Он ей сказал: «Не найти мне подружки,

Краше тебя, — полюбил тебя я, —

Будем жить вместе в убогой лачужке,

Есть у меня дорогих три ружья;

По лесу всюду мне путь невозбранный,

Свадьбу скрутит капеллан замковой…»

Господи, сжалься над рыжею Жанной:

Пойман ее браконьер удалой!

Жанна решилася, — Жанна любила,

Жаждала матерью быть и женой.

Три раза Жанна под сердцем носила

Сладкое бремя в пустыне лесной.

Бедные дети!.. Пригожий, румяный,

Каждый взошел, что цветок полевой…

Господи, сжалься над рыжею Жанной:

Пойман ее браконьер удалой!

Чудо любовь совершает на свете.

Ею горят все прямые сердца!

Жанна еще улыбается: дети

Черноволосы, все трое — в отца!

Голос жены и подруги избранной

Узнику в душу вливает покой…

Господи, сжалься над рыжею Жанной:

Пойман ее браконьер удалой!

Моим друзьям, которые стали министрами

Перевод Вс. Рождественского

Нет, нет, друзья! Мне почестей не надо,

Другим бросайте деньги и чины.

Я — бедный чиж — люблю лишь зелень сада

И так боюсь силков моей страны!

Мой идеал — лукавая Лизетта,

Обед с вином, друзья и жар поэм.

Родился я в соломе, в час рассвета, —

Так хорошо на свете быть никем!

Вся роскошь дня вот здесь, в моем окошке.

Порой судьба, удачами маня,

И мне на стол отряхивает крошки,

Но я шепчу: — Твой хлеб не для меня!

Пускай бедняк, работник неустанный,

Возьмет по праву то, что нужно всем,

Я для него рад вывернуть карманы, —

Так хорошо на свете быть никем!

Когда меня охватит вдохновенье,

Мои глаза уже не различат,

Кто там, внизу, достоин сожаленья —

Царь или раб? Сам маршал иль солдат?

Я слышу гул. Я знаю: это Слава,

Но имени не слушаю, — зачем?

Ведь имя — прах. Оно пройдет. И, право,

Так хорошо на свете быть никем!

О кормщики на вахте государства!

Вы у руля! Я удивляюсь вам.

Оставя дом, презрев стихий коварство,

Вы свой корабль доверили ветрам.

Махнул вам вслед, — счастливая дорога! —

А сам стою, мечтателен и нем.

Пускай судьбой отпущено вам много. —

Так хорошо на свете быть никем!

Вас повезут на пышном катафалке,

И провожать вас будет весь народ,

Мой жалкий труп в канаве иль на свалке,

Под крик ворон, без почестей сгниет.

Звезда удач меня ведь не манила,

Но мы в судьбе не рознимся ничем:

Не все ль равно, когда конец — могила?

Так хорошо на свете быть никем!

Здесь, во дворце, я предан недоверью,

И с вами быть мне больше не с руки.

Счастливый путь! За вашей пышной дверью

Оставил лиру я и башмаки.

В сенат возьмите заседать Свободу, —

Она у вас обижена совсем.

А я спою на площадях народу, —

Так хорошо на свете быть никем!

Совет бельгийцам

Перевод Вс. Рождественского

К делу, бельгийцы! Довольно! Нельзя ли

Вновь на престол короля возвести?{120}

Много мы гимнов свободе слыхали,

И Марсельеза у нас не в чести.

За королями ходить недалеко —

Если не Жан, то сосед или я, —

Высидеть птенчика можно до срока.

Ставьте, бельгийцы, себе короля,

Да, короля, да, короля!

Мало ли с принцем сойдет благодати?

Пышный сначала дадут этикет.

Будет вам много и свеч и распятий,

Лент, орденов и придворных карет.

После дослужитесь вы и до трона.

И в удивленье увидит земля,

Что увенчала кого-то корона.

Ставьте, бельгийцы, себе короля,

Да, короля, да, короля!

Будут приемы у вас и парады,

Будут балеты в бенгальских огнях,

Низкопоклонство, и льстивые взгляды,

И комплименты на рабьих устах.

Будут равны повелитель и нищий,

Всех донимает тщеславная тля.

Идола каждый по сердцу отыщет.

Ставьте, бельгийцы, себе короля!

Да, короля, да, короля!

Судьи, префекты, жандармы, шпионы

Сворой лакействовать ринутся к вам.

Вот уж солдаты идут, батальоны,

Всюду ракеты, и грохот, и гам.

Крепнет бюджет ваш, Афинам и Спарте

Стоили меньше родные поля.

Чудище жрет вас. Платите по карте.

Ставьте, бельгийцы, себе короля,

Да, короля, да, короля!

Что я? Как смел я? Гляжу как в тумане…

Как мог забыться я, граждане, как?

Всех нас история учит заране:

Если король — это значит добряк.

Будет он править, не требуя платы,

Только доходы и земли деля, —

Карла Девятого сменит Десятый.{121}

Ставьте, бельгийцы, себе короля.

Да, короля, да, короля!

Отказ

Перевод Вс. Рождественского

{122}

Министр меня обогатить

Решил однажды. Так и быть!

Не надо шума, публикаций —

Привык я жить на чердаке.

Лишь думая о бедняке,

Возьму я пачку ассигнаций.

Ведь не разделишь с нищетой

Ни этикет, ни титул свой,

Ни почести, ни «близость к трону».

Делиться надо серебром!

Когда бы стал я королем,

Я б заложил свою корону!

Чуть заводился грош когда,

Он плыл неведомо куда.

(В богатстве я не знаю толку!)

Удел поэта мне не дан,

И, чтоб зашить пустой карман,

Я взял у дедушки иголку.

Что мне ваш «золотой запас»?

На утре жизни — в добрый час

Избрав любовницей Свободу, —

Я, легкомысленный поэт,

Любимец ветреных Лизетт,

Стал ей вернее год от году.

Свобода — это, монсеньер,

Такая женщина, чей взор

Горит, от ярости пьянея,

Чуть в городах моей страны

Завидит ваши галуны

И верноподданные шеи.

Правдив и смех ее и стон.

Правительственный пенсион

Меня совсем сживет со света.

Я только су, я только медь.

Велите золотом тереть, —

И я фальшивая монета.

Не надо денег ваших мне.

Всю жизнь я прожил в стороне,

Не повторяйте обещанья,

Министр! Я только выдам вас.

Коснетесь лиры — и тотчас

По ней пройдет негодованье!

Реставрация песни

Перевод Л. Пеньковского

{123}

Да, песня, верно: чуждый лести,

Я заявлял, скорбя,

Что ниспровергли с Карлом вместе

С престола и тебя.

Но что ни новый акт закона —

Призыв к тебе: «Сюда!»

Вот, песнь моя, тебе корона.

— Спасибо, господа!

Надежду я питал в душе ведь

На то, что дату дат,

Что дату «восемьдесят девять»{124}

Дела у нас затмят.

Но лишь на подмалевку трона

Мы не щадим труда…

Вот, песнь моя, тебе корона.

— Спасибо, господа!

С декабрьских дней{125} у нас палаты

(Регламент ли таков?)

Друг другу хлопают. Могла ты

Оглохнуть от хлопков.

Кто там — лисица, кто — ворона,

Поймешь ты не всегда…

Вот, песнь моя, тебе корона.

— Спасибо, господа!

Как он ни грязен — между нами, —

Министров птичий двор,

Потомственными каплунами

Засижен он. Позор!

А тронь — какая оборона!

Птенцов бог даст — беда!..

Вот, песнь моя, тебе корона.

— Спасибо, господа!

Но гвардии гражданской — слава!

Столпу закона! С ней

Общественный покой и право,

Ну право же, прочней.

В верхах об этом неуклонно

Заботятся. О да!..

Вот, песнь моя, тебе корона.

— Спасибо, господа!

Планета, что взошла над Гентом,{126}

Чей свет почти угас,

Светить июльским инсургентам

Пытается у нас.

К чертям! Убрать бы с небосклона!

Подумаешь, звезда!

Вот, песнь моя, тебе корона.

— Спасибо, господа!

Министры наши, — кстати, грош им

Цена, пожалуй, всем, —

Сочтут барометр тот хорошим,

Какой замрет совсем.

Чуть где-то гром — спаси, мадонна,

От Страшного суда!..

Вот, песнь моя, тебе корона.

— Спасибо, господа!

Чтобы самим не впасть в опалу

(Считать их не берусь) —

Поддерживать кого попало

Привыкли вор и трус.

Коль никого я сам не трону,

Не будет мне вреда…

Вот, песнь моя, тебе корона.

— Спасибо, господа!

Ты восстановлена. Бодрее

Будь, песнь, моя любовь!

Трехцветная и без ливреи —

В тюрьму не сядешь вновь.

Тебя уже не свергнет с трона

Судейская орда…

Вот, песнь моя, тебе корона.

— Спасибо, господа!

Но я устал. И лучше мне бы

Спокойно отдыхать.

У юных же собратьев небо! —

Какая благодать!

Им — розы пышные Сарона,

Мне — скорби лебеда…

Вот, песнь моя, тебе корона.

— Спасибо, господа!

Старик бродяга

Перевод М. Л. Михайлова

Я стар и хил; здесь у дороги,

Во рву придется умереть.

Пусть скажут: «Пьян, не держат ноги».

Тем лучше, — что меня жалеть?

Один мне в шапку грош кидает,

Другой и не взглянув идет.

Спешите! Пир вас ожидает.

Старик бродяга и без вас умрет.

От старости я умираю!

Не умер с голода. Я ждал —

Хоть при смерти покой узнаю.

Да нет — в больницу не попал.

Давно везде народ набился,

Все нет ему счастливых дней!

Я здесь, на улице, родился,

Старик бродяга, и умру на ней.

Я смолоду хотел трудиться,

Но слышал в каждой мастерской:

«Не можем сами прокормиться;

Работы нет. Иди с сумой».

У вас, твердивших мне о лени,

Сбирал я кости по дворам

И часто спал на вашем сене.

Старик бродяга благодарен вам.

Приняться мог за воровство я;

Нет, лучше по миру сбирать.

Дорогой яблоко чужое

Едва решался я сорвать.

Но двадцать раз меня сажают

В острог благодаря судьбе;

Одно, что было, отнимают;

Старик бродяга, солнца нет тебе!

Отечества не знает бедный!

Что в ваших тучных мне полях,

Что в вашей славе мне победной,

В торговле, в риторских борьбах?

Когда врагу ваш город сдался,

Поил-кормил гостей чужих,

С чего слезами обливался

Старик бродяга над подачкой их?

Что, люди, вы не раздавили

Меня, как вредного червя?..

Нет, лучше б вовремя учили,

Чтоб мог полезен стать и я!

Я был бы не червём — пчелою…

Но от невзгод никто не спас.

Я мог любить вас всей душою;

Старик бродяга проклинает вас!

Пятьдесят лет

Перевод Ю. Александрова

Откуда вдруг цветы? В чем дело?

Рожденья не справляю, нет, —

Хотя и вправду пролетело

Над головой полсотни лет.

Как быстротечны эти годы!..

Как много миновало дат…

Как сморщили мой лоб невзгоды…

Увы, увы, — мне пятьдесят!

Жизнь ускользает ежечасно…

Кто там в мою стучится дверь?

Не буду отворять напрасно, —

Надеждам всем конец теперь!..

Уверен я, что доктор это, —

Ведь он моим страданьям рад.

Уж не воскликну: «Вот Лизетта!»

Увы, увы, — мне пятьдесят!

Как старость муками богата!

Подагра гложет без конца,

В ушах моих как будто вата,

И впереди — удел слепца…

Слабеет разум… Уж на свете

Я вижу только цепь утрат…

Ах, уважайте старость, дети!

Увы, увы, — мне пятьдесят!

Кто там стучится так упорно?

О небо! — Это смерть! — Пора!

Пойду открою ей покорно…

Как видно, кончена игра!

Земля грозит войной, чумою…

Не видит звезд последний взгляд…

Открою!.. Бог пока со мною!

Увы, увы, — мне пятьдесят!

Но что я вижу? Ты, подруга,

Опора юная любви!

Меня спасая от недуга,

Себя ты жизнью назови!

Ты, как весна, рассыпав розы.

Пришла в мой помертвелый сад,

Чтоб я забыл зимы угрозы!

Увы, увы, — мне пятьдесят!

Сон бедняка

Перевод В. Курочкина

{127}

Милый, проснись… Я с дурными вестями:

Власти наехали в наше село,

Требуют подати… время пришло…

Как разбужу его?.. Что будет с нами?

Встань, мой кормилец, родной мой, пора!

Подать в селе собирают с утра.

Ах! не к добру ты заспался так долго…

Видишь, уж день… Все до нитки, чуть свет,

В доме соседа, на старости лет,

Взяли в зачет неоплатного долга.

Встань, мой кормилец, родной мой, пора!

Подать в селе собирают с утра.

Слышишь: ворота, никак, заскрипели…

Он на дворе уж… Проси у него

Сроку хоть месяц… Хоть месяц всего…

Ах! Если б ждать эти люди умели!..

Встань, мой кормилец, родной мой, пора!

Подать в селе собирают с утра!

Бедные! Бедные! Весь наш излишек —

Мужа лопата да прялка жены;

Жить ими, подать платить мы должны

И прокормить шестерых ребятишек.

Встань, мой кормилец, родной мой, пора!

Подать в селе собирают с утра.

Нет ничего у нас! Раньше все взято…

Даже с кормилицы нивы родной,

Вспаханной горькою нашей нуждой,

Собран весь хлеб для корысти проклятой.

Встань, мой кормилец, родной мой, пора!

Подать в селе собирают с утра.

Вечно работа и вечно невзгода!

С голоду еле стоишь на ногах…

Все, что нам нужно, все дорого — страх!

Самая соль — этот сахар народа.

Встань, мой кормилец, родной мой, пора!

Подать в селе собирают с утра.

Выпил бы ты… да от пошлины тяжкой

Бедным и в праздник нельзя пить вина…

На вот кольцо обручальное — на!

Сбудь за бесценок… и выпей, бедняжка!

Встань, мой кормилец, родной мой, пора!

Подать в селе собирают с утра.

Спишь ты… Во сне твоем, может быть, свыше

Счастье, богатство послал тебе бог…

Будь мы богаты — так что нам налог?

В полном амбаре две лишние мыши.

Встань, мой кормилец, родной мой, пора!

Подать в селе собирают с утра.

Господи!.. Входят… Но ты… без участья

Смотришь… ты бледен… как страшен твой взор!

Боже! недаром стонал он вечор!

Он не стонал весь свой век от несчастья!

Встань, мой кормилец, родной мой, пора!

Подать в селе собирают с утра.

Бедная! Спит он — и сон его кроток…

Смерть для того, кто нуждой удручен, —

Первый спокойный и радостный сон.

Братья, молитесь за мать и сироток.

Встань, мой кормилец, родной мой, пора!

Подать в селе собирают с утра.

Безумцы

Перевод В. Курочкина

{128}

Оловянных солдатиков строем

По шнурочку равняемся мы.

Чуть из ряда выходят умы:

«Смерть безумцам!» — мы яростно воем.

Поднимаем бессмысленный рев,

Мы преследуем их, убиваем —

И статуи потом воздвигаем,

Человечества славу прозрев.

Ждет Идея, как чистая дева,

Кто возложит невесте венец.

«Прячься», — робко ей шепчет мудрец,

А глупцы уж трепещут от гнева.

Но безумец-жених к ней грядет

По полуночи, духом свободный,

И союз их — свой плод первородный —

Человечеству счастье дает.

Сен-Симон все свое достоянье

Сокровенной мечте посвятил.

Стариком он поддержки просил,

Чтобы общества дряхлое зданье

На основах иных возвести, —

И угас, одинокий, забытый,

Сознавая, что путь, им открытый,

Человечество мог бы спасти.

«Подыми свою голову смело! —

Звал к народу Фурье. — Разделись

На фаланги и дружно трудись

В общем круге для общего дела.

Обновленная вся, брачный пир

Отпирует земля с небесами, —

И та сила, что движет мирами,

Человечеству даст вечный мир».

Равноправность в общественном строе

Анфантен{129} слабой женщине дал.

Нам смешон и его идеал.

Это были безумцы — все трое!

Господа! Если к правде святой

Мир дороги найти не умеет —

Честь безумцу, который навеет

Человечеству сон золотой!

По безумным блуждая дорогам,

Нам безумец открыл Новый Свет;

Нам безумец дал Новый завет —

Ибо этот безумец был богом.

Если б завтра земли нашей путь

Осветить наше солнце забыло —

Завтра ж целый бы мир осветила

Мысль безумца какого-нибудь!

Чудесный скрипач

Перевод Вс. Рождественского

{130}

Друзья! Над скрипкой в добрый час

Смычок мой занесен.

Пускаю вас в веселый пляс,

В безумный ригодон!

Под листвой, густой и зыбкой,

Ученик и друг Рабле,{131}

Он идет с волшебной скрипкой

По родной своей земле.

А за ним толпятся толки,

Что мудрец он и колдун

И что пляшут даже волки

От безумных этих струн.

Друзья! Над скрипкой в добрый час

Смычок мой занесен.

Пускаю вас в веселый пляс,

В безумный ригодон!

Колдовское чарованье!

Подымает струнный строй

В стариках — воспоминанье,

Счастье — в юности живой.

Ох, уж свадебные трели!..

«Молодые» — вот игра! —

Под смычок его в постели

Часто пляшут до утра.

Друзья! Над скрипкой в добрый час

Смычок мой занесен.

Пускаю вас в веселый пляс,

В безумный ригодон!

Раз увидел он в окошко

Дроги с важным мертвецом

И провел, совсем немножко,

Колдовским своим смычком.

Лицемерья сбросив маску,

Люди песню завели

И покойника вприпляску

До могилы донесли.

Друзья! Над скрипкой в добрый час

Смычок мой занесен.

Пускаю вас в веселый пляс,

В безумный ригодон!

Так молва о чудной скрипке

Долетела до двора.

Но иные там улыбки

И совсем не та игра.

Кружева, роброны, маски…

Даже хмель иной в крови.

Все там есть — есть даже ласки,

Нет лишь истинной любви.

Друзья! Над скрипкой в добрый час

Смычок мой занесен,

Пускаю вас в веселый пляс,

В безумный ригодон!

Он играет, и в награду

Ни один не блещет взор,

Вызывает лишь досаду

Струн веселый разговор.

Кто бы сердцем развернуться

В буйной пляске пожелал,

Если можно поскользнуться

На паркете модных зал?

Друзья! Над скрипкой в добрый час

Смычок мой занесен.

Пускаю вас в веселый пляс,

В безумный ригодон!

От придворной тирании,

От тебя, лукавый свет,

Он бежал в поля родные,

Где и умер в цвете лет.

Но не спится и в могиле:

При луне скрипач встает,

Чтоб играть нечистой силе

Посреди ночных болот.

Друзья! Над скрипкой в добрый час

Смычок мой занесен.

Пускаю вас в веселый пляс,

В безумный ригодон!

Предсказание Нострадама на 2000 год

Перевод А. И. Куприна

{132}

Свидетель Генриха Четвертого рожденья,

Великий Нострадам, ученый астролог,

Однажды предсказал: «Большие превращенья

В двухтысячном году покажет людям рок.

В Париже в этот год близ Луврского чертога

Раздастся жалкий стон средь радостных людей:

«Французы добрые, подайте ради бога,

Подайте правнуку французских королей».

Так у толпы, к его страданьям равнодушной,

Попросит милости больной, без башмаков,

Изгнанник с юности, худой и золотушный,

Отрепанный старик — потеха школяров.

И скажет гражданин: «Эй, человек с сумою!

Ведь нищих всех изгнал закон страны моей!»

«Простите, господин! Мой род умрет со мною,

Подайте что-нибудь потомку королей!»

«Ты что толкуешь там о королевском сане?»

«Да! — гордо скажет он, скрывая в сердце страх. —

На царство прадед мой венчался в Ватикане,

С короной на челе, со скипетром в руках.

Он продал их потом, платя толпе безбожной

Газетных крикунов, шпионов и вралей.

Взгляните — вот мой жезл. То посох мой дорожный.

Подайте что-нибудь потомку королей!

Скончался мой отец в долгах, в тюрьме холодной.

К труду я не привык… И, нищих жизнь влача,

Изведать мне пришлось, что чувствует голодный

И как безжалостна десница богача.

Я вновь пришел в твои прекрасные владенья,

О ты, моих отцов изгнавшая земля!

Из сострадания к безмерности паденья

Подайте что-нибудь потомку короля!»

И скажет гражданин: «Иди, бедняк, за мною,

Жилища моего переступи порог.

Мы больше королей не чтим своей враждою, —

Остатки их родов лежат у наших ног.

Покуда наш сенат в торжественном собранье

Решение судьбы произнесет твоей,

Я, внук цареубийц, не откажу в даянье

Тебе, последнему потомку королей!»»

И дальше говорит великий предсказатель:

«Республика решит назначить королю

Сто луидоров в год. Потом, как избиратель,

В парламент он войдет от города Saint-Cloud.

В двухтысячном году, в эпоху процветанья

Науки и труда, узнают средь людей

О том, как Франция свершила подаянье

Последнему потомку королей!»

Четыре эпохи

Перевод И. и А. Тхоржевских

Как ты старо, общественное зданье!

Грозишь ты нам паденьем каждый час,

И отвести удар не в силах знанье…

Еще в руках нет светоча у нас!

Куда идем? Раз двадцать сомневаться

В том суждено и высшим мудрецам!..

С пути лишь звезды могут не сбиваться,

Им бог сказал: «Вот путь, светила, вам!»

Но жизнь нам в прошлом тайну раскрывает,

И человек уверен хоть в одном:

Чем больше круг труда он расширяет,

Тем легче мир обнять ему умом.

У берегов времен ища причала,

Ковчег народов предан весь труду:

Где пал один, другой начнет сначала…

Нам бог сказал: «Народы, я вас жду!»

В эпохе первой в мир инстинктов грубых

Вошла звеном связующим семья:

Особняком, в каких-то жалких срубах

С детьми ютились жены и мужья.

Но вот сближаться робко стали дети:

И тигр и волк для них был общий враг…

То колыбель была союза в свете,

И бог сказал: «Я буду к смертным благ!»

А во второй эпохе пышным древом

Цвела отчизна; но и ей в крови

Пришлось расти: к врагам пылая гневом,

Лишь за своих вступалися свои!

За рабством вслед упрочилось тиранство,

И раболепством был испорчен век.

Но засияло в мире христианство —

И бог сказал: «Воспрянь, о человек!»

И, вопреки господствовавшим нравам,

Эпохи третьей выдвинут Алтарь.

Все люди — братья; силу гонят правом;

Бессмертен нищий так же, как и царь.

Науки, свет, закон, искусства всходы —

Всё, всё для всех! С победой на челе,

В одно связует пресса все народы…

И бог сказал: «Все — братья на земле».

Царит сама Гуманность в веке новом.

Идей отживших власть уж не страшна:

В грубейших странах ветер с каждым словом

Гуманной мысли сеет семена…

Мир, мир труду, снабжающему хлебом, —

И пусть любовь людей соединит!

Когда ж опять мы землю сблизим с небом,

В нас бог детей своих благословит.

Одну семью уж люди составляют…

Что я сказал? Увы, безумец я:

Кругом штыки по лагерям сверкают,

Во тьме ночной чуть брезжится заря…

Из наций всех лишь Франция вступила

На путь широкий с первою зарей.

Ей бог сказал: «Ты новый путь открыла —

Сияй же миру утренней звездой!»

Нищая

Перевод В. Курочкина

Снег валит. Тучами заволокло все небо.

Спешит народ из церкви по домам.

А там, на паперти, в лохмотьях, просит хлеба

Старушка у людей, глухих к ее мольбам.

Уж сколько лет сюда, едва переступая,

Одна, и в летний зной, и в холод зимних дней,

Плетется каждый день несчастная — слепая…

Подайте милостыню ей!

Кто мог бы в ней узнать, в униженной, согбенной,

В морщинах желтого, иссохшего лица,

Певицу, бывшую когда-то примадонной,

Владевшей тайною обворожать сердца.

В то время молодежь вся, угадав сердцами

Звук голоса ее и взгляд ее очей,

Ей лучшими была обязана мечтами.

Подайте милостыню ей!

В то время экипаж, певицу уносивший

С арены торжества в сияющий чертог,

От натиска толпы, ее боготворившей,

На бешеных конях едва проехать мог.

А уж влюбленные в ее роскошной зале,

Сгорая ревностью и страстью всё сильней,

Как солнца светлого — ее приезда ждали.

Подайте милостыню ей!

Картины, статуи, увитые цветами,

Блеск бронзы, хрусталей сверкающая грань…

Искусства и любовь платили в этом храме

Искусству и любви заслуженную дань.

Поэт в стихах своих, художник в очертаньях —

Все славили весну ее счастливых дней…

Вьют гнезда ласточки на всех высоких зданьях…

Подайте милостыню ей!

Средь жизни праздничной и щедро-безрассудной

Вдруг тяжкая болезнь, с ужасной быстротой

Лишивши зрения, отнявши голос чудный,

Оставила ее с протянутой рукой.

Нет! не было руки, которая б умела

Счастливить золотом сердечней и добрей,

Как эта — медный грош просящая несмело…

Подайте милостыню ей!

Ночь непроглядная сменяет день короткий…

Снег, ветер все сильней… Бессильна, голодна,

От холода едва перебирает четки…

Ах! думала ли их перебирать она!

Для пропитанья ей немного нужно хлеба.

Для сердца нежного любовь всего нужней.

Чтоб веровать она могла в людей и небо,

Подайте милостыню ей!

Июльские могилы

Перевод под ред. Вс. Рождественского

{133}

Июльским жертвам, блузникам столицы,

Побольше роз, о дети, и лилей!

И у народа есть свои гробницы —

Славней, чем все могилы королей!

Промолвил Карл: «За униженье трона

Отмстит июль. Он даст победу нам».

Но чернь схватила ружья и знамена,

Париж кричит: «Победа трем цветам!»

О, разве мог победоносным видом

Наш враг-король глаза нам отвести?

Наполеон водил нас к пирамидам,

Но Карл… куда народу с ним идти?

Он хартией смягчает нам законы,

А сам в тиши усиливает власть.

Народ! Ты не забыл, как рушат троны.

Еще король, который хочет пасть!

Уж с давних пор высокий голос строго

В сердцах людей о Равенстве твердит:

К нему ведет широкая дорога,

Но этот путь Бурбонами закрыт.

«Вперед, вперед! По набережным Сены!

Идем на Лувр, на Ратушу, вперед!»

И, с бою взяв дворца крутые стены,

На старый трон вскарабкался народ.

Как был велик он — бедный, дружный, скромный,

Когда в крови, но счастлив, как дитя,

Не тронул он казны своей огромной

И принцев гнал, так весело шутя!

Июльским жертвам, блузникам столицы,

Побольше роз, о дети, и лилей!

И у народа есть свои гробницы —

Славней, чем все могилы королей!

Кто жертвы те? Бог весть! Мастеровые…

Ученики… все с ружьями… в крови…

Но, победив, забыли рядовые

Лишь имена оставить нам свои.

А слава их — всегда гроза для трона!

Воздвигнуть храм им Франция должна.

Уж не забыть преемникам Бурбона,

Что вся их власть отныне не страшна.

«Нейдут ли вновь со знаменем трехцветным?» —

Твердят они в июльский жаркий день.

Они дрожат пред знаменем заветным:

На их чело оно бросает тень.

То знамя путь далекий совершило:

К скале святой Елены в океан, —

И перед ним раскрылась там могила,

И встал ему навстречу великан.

Свое чело торжественно склоняя,

«Я ждал тебя!» — сказал Наполеон,

И, в небеса навеки исчезая,

Меч в океан, ломая, бросил он.

Какой завет оставил миру гений,

Когда свой меч пред знаменем сломал?

Тот меч грозой был прежних поколений;

Он эту мощь Свободе завещал.

Июльским жертвам, блузникам столицы,

Побольше роз, о дети, и лилей!

И у народа есть свои гробницы —

Славней, чем все могилы королей.

Напрасно смысл великому движенью

Вельможи дать хотели бы иной, —

Не приравнять им подвиг к возмущенью!

Кто мстил тогда, тот жертвовал собой.

Слыхали мы, что с ангелами, дети,

Вам говорить дано во время сна:

Узнайте, что ждет Францию на свете, —

Утешьте тех, кем вольность спасена!

Скажите им: «Герои! Ваше дело

Нам суждено в грядущем охранять.

Вы нанесли удар громовый смело,

И долго мир он будет потрясать».

И пусть в Париж все армии, народы

Придут стереть следы Июльских дней, —

Отсюда пыль и семена Свободы

В мир унесут копыта их коней.

Во всех краях Свобода водворится.

Отживший строй погибнет наконец!

Вот — новый мир. В нем Франция — царица,

И весь Париж — царицы той дворец.

О дети, вам тот новый мир готовя,

В могилу здесь борцы сошли уснуть,

Но в этот мир следы французской крови

Для всех людей указывают путь!

Июльским жертвам, блузникам столицы,

Побольше роз, о дети, и лилей!

И у народа есть свои гробницы —

Славней, чем все могилы королей!

Прощайте, песни!

Перевод Л. Руст

{134}

Чтоб освежить весны моей трофеи,

Когда-то полный блеска и огня,

Я вздумал петь, — но слышу голос феи,

Что у портного нянчила меня:

«Взгляни, мой друг, зима уж наступила.

Ищи приют для долгих вечеров.

Ты двадцать лет пропел под шум ветров,

И голос твой борьба уж надломила.

Прощайте, песни! Старость у дверей.

Умолкла птица. Прогремел Борей.

Те дни прошли, когда в клавиатуре

Твоей души был верен каждый звук,

Когда, как молния, навстречу буре

Твоя веселость вспыхивала вдруг.

Стал горизонт и сумрачней и уже,

Беспечный смех друзей твоих затих.

Сколь многих нет из сверстников твоих,

Да и Лизетты нет с тобой к тому же!

Прощайте, песни! Старость у дверей.

Умолкла птица. Прогремел Борей.

Ты пел для масс — нет жребия чудесней!

Поэта долг исполнен до конца.

Ты волновал, сливая стих свой с песней,

Всех бедняков немудрые сердца.

Трибуна речь всегда ль понятна миру?

Нет! Но, грозивший стольким королям,

Ты, не в пример напыщенным вралям,

Простой волынке уподобил лиру.

Прощайте, песни! Старость у дверей.

Умолкла птица. Прогремел Борей.

Ты стрелы рифм умел острить, как жало,

Чтоб ими королей разить в упор.

Ты — тот победоносный запевало,

Которому народный вторил хор.

Чуть из дворца перуны прогремели,{135}

Винтовки тронный усмирили пыл.

Твоей ведь Музой взорван порох был

Для ржавых пуль, что в бархате засели.

Прощайте, песни! Старость у дверей.

Умолкла птица. Прогремел Борей.

Ты сердцем чист был в годы испытаний,

Ты на добычу не хотел смотреть.

Теперь, в венце своих воспоминаний,

И годы старости достойно встреть.

Учи пловцов искусству переправы,

Им повествуя про былые дни;

Когда ж возвысят Францию они,

Согрейся сам у пламени их славы».

Прощайте, песни! Старость у дверей.

Умолкла птица. Прогремел Борей.

О фея добрая, в мою мансарду

Пришла ты вовремя пробить отбой.

Забвенье скоро стихнувшему барду,

Рожденное покоем, даст покой.

Когда ж умру, свидетели сраженья —

Вздохнут французы, грустно говоря:

«Его звезду, сверкавшую не зря,

Бог погасил задолго до паденья».

Прощайте, песни! Старость у дверей.

Умолкла птица. Прогремел Борей.

Вильгему

Перевод А. Кочеткова

{136}

Мой старый друг, достиг ты цели:

Народу подарил напев —

И вот рабочие запели,

Мудреным ладом овладев.

Твой жезл волшебный, помогая,

Толпу с искусством породнит:

Им озарится мастерская,

Он и кабак преобразит.

Вильгем, кем юношеству в школе

Открыты Моцарт, Глюк, Гретри,

С народом, темным поневоле,

Словами песни говори!

В сердца, не знавшие веселья,

Высоких чувств пролить елей, —

Друг, это сумрак подземелья

Осыпать золотом лучей.

О музыка, родник могучий,

В долину бьющий водопад!

Упоены волной певучей

Рабочий, пахарь и солдат.

Объединить концертом стройным

Земную рознь тебе дано.

Звучи! В сердцах не место войнам,

Коль голоса слились в одно.

Безумен бред литературы,

Ты покраснеть ее заставь!

Ее уроки — злы и хмуры,

Ей новый Вертер снится въявь.

Осатанев от пресыщенья,

В стихах и в прозе, во всю прыть,

Она взалкавших утешенья

Спешит от жизни отвратить.

Над девственным пластом народа,

Чей разум темен, резок нрав,

Ты приподымешь тусклость свода,

Покров лазурный разостлав.

И звуки, властные сильфиды,

Овеют молот, серп и плуг.

И смертоносный нож обиды

Ненужно выпадет из рук.

Презрев успех на нашей сцене, —

Доходной славы ореол,

Довольство, толки об измене, —

К рабочим детям ты пришел.

Толпу влекло твое раденье,

Твоих уроков щедрый сев, —

И к небесам, в горячем рвенье,

Ты направлял ее напев.

Придет ли время шумной славе

Слететь на тихий подвиг твой?

Не все ль тебе равно? Ты вправе

Гордиться славной нищетой.

Ты дорог тем, в ком светлой силой

Душевный мрак рассеял ты.

Верь: будут над твоей могилой

Напевы, слезы и цветы!

Голуби биржи

Перевод И. и А. Тхоржевских

Вы, голубки, — которым Муза

Служить Любви вручала честь, —

Куда ваш путь? — Мы от француза

Несем бельгийцу с биржи весть.

— Все в руки забрано дельцами!

И, не избегнув кабалы,

Должны служить им маклерами

Венеры нежные послы!

Ужель поэзией напрасно

С любовью вскормлен человек?

Увы! страсть к золоту опасна:

С ней красоты короче век!..

От нас, о голуби, летите

И, в наказанье миру вновь,

С земли на небо унесите

И вдохновенье и любовь!

Клара

Перевод Вс. Рождественского

Что за девушка! Так кротко

Светит взгляд из-под бровей,

Так легка ее походка,

Столько радостей у ней!

Хоть швея, а с ней сравниться

И не думай — так стройна.

Кларой сам отец гордится, —

Дочь могильщика она.

За кладбищенской оградой

Весь в плюще и розах дом.

Вместе с утренней прохладой

Зяблик свищет под окном.

Белый голубь над могилой

Замедляет свой полет.

Не его ли песней милой

Дочь могильщика зовет?

У стены, где все цветенье,

Замираешь сам не свой,

Потому что чье-то пенье

Так и реет над душой.

Эта песня счастьем веет,

То печальна, то ясна.

Ах, зачем так петь умеет

Дочь могильщика одна!

Клара встанет до рассвета

И смеется целый день.

В руки Клары — для букета —

Так и просится сирень.

Сколько роз здесь в мае будет

Для того, кто хочет жить…

Никогда их не забудет

Дочь могильщика полить.

Завтра праздник — быть угару.

Жан-могильщик сгоряча

Раскошелился и Клару

Выдает за скрипача.

Уж совсем готово платье,

Сердце бьется и поет.

Пусть от жизни больше счастья

Дочь могильщика возьмет!

Потоп

Перевод Вал. Дмитриева

Я выполнил священный долг пророка,

О будущем я бога вопросил.

Чтоб покарать земных владык жестоко,

Залить весь мир потопом он решил.

Вот океан, рыча свирепо, вздулся…

«Глядите же!» — кричу князьям земли.

Они в ответ: «Ты бредишь! Ты рехнулся!»

Потонут все бедняжки-короли…

Но в чем вина монархов этих, боже?

Двух-трех из них благословят в веках,

А коль несем мы иго — ну так что же? —

Забыл народ о собственных правах.

Валы кипят и с ревом налетели

На тех, кто жил от всех забот вдали:

Они ковчег построить не успели…

Потонут все бедняжки-короли!

Воззвал к волнам потомок черный Хама,

Царь Африки, что босиком весь год.

«Смиритесь же! — он им кричит упрямо. —

Я — божество! Удвойте мой доход!»

Ведь золото царю всех черных наций

Должны везти пиратов корабли:

Он продает им негров для плантаций…

Потонут все бедняжки-короли!

«Сюда, ко мне! — кричит султан жестокий. —

Рабы, рабыни, все, кто уцелел!

Воздвигну я, чтоб обуздать потоки,

Плотину из покорных ваших тел!»

В гареме, где он нежиться так любит,

Невольники у ног его легли.

Куря кальян, он головы им рубит…

Потонут все бедняжки-короли!

Вот началось… Дрожат цари Европы,

Спасет союз священный их едва ль.

Все молятся: «Избавь нас от потопа!»

Но бог в ответ: «Тоните, мне не жаль!»

О, где ж они, венчанные персоны?

Где троны их? Всё волны унесли.

Все будут переплавлены короны,

Потонут все бедняжки-короли!

«Пророк, скажи, кто океан сей грозный?»

«То мы, — народы… Вечно голодны,

Освободясь, поймем мы, хоть и поздно,

Что короли нам вовсе не нужны.

Чтоб покарать гонителей свободы,

Господь, на них наш океан пошли!

Потом опять спокойны станут воды:

Потонут все бедняжки-короли».

Улитки

Перевод Вс. Рождественского

С квартиры выгнан, по полям

Скитаюсь я, связав пожитки.

Присел передохнуть, а сам

Смотрю, как ползают улитки.

О, как чванливы, как жирны

Вы, слизняки моей страны!

Вот эта — очень уж жирна —

Мне крикнуть хочет:

«Друг сердечный,

Проваливай скорей!» (Она —

Домовладелица, конечно!)

О, как чванливы, как жирны

Вы, слизняки моей страны!

У раковины на краю

Приятно кланяться знакомым.

В ней буржуа я узнаю,

Своим гордящегося домом.

О, как чванливы, как жирны

Вы, слизняки моей страны!

Не надо ей дрожать зимой

И на квартиру разоряться.

Горит сосед — она домой

Сумеет вовремя убраться.

О, как чванливы, как жирны

Вы, слизняки моей страны!

Для скуки слишком неумна,

Не оставляя гордой позы,

Живя за счет других, она

Слюнявит виноград и розы.

О, как чванливы, как жирны

Вы, слизняки моей страны!

Напрасно свищет соловей, —

Зачем улитке птичье пенье?

Жирея в ракушке своей,

Она вкушает наслажденье.

О, как чванливы, как жирны

Вы, слизняки моей страны!

«Как, жить процентами ума,

Когда имеешь дом доходный?»

Улитка не сошла с ума.

Иди-ка прочь, бедняк голодный!

О, как чванливы, как жирны

Вы, слизняки моей страны!

Улитки — что ни говори —

Сзывают съезды по палатам,

И эта вот (держу пари!)

От правых будет депутатом.

О, как чванливы, как жирны

Вы, слизняки моей страны!

Не научиться ль ползать мне

И, всем друзьям своим в забаву,

Пройти в Сенат по всей стране —

По избирательному праву?

О, как чванливы, как жирны

Вы, слизняки моей страны!

Моя веселость

Перевод В. Курочкина

Моя веселость улетела!

О, кто беглянку возвратит

Моей душе осиротелой —

Господь того благословит!

Старик, неверною забытый,

Сижу в пустынном уголке

Один — и дверь моя открыта

Бродящей по свету тоске…

Зовите беглую домой,

Зовите песни петь со мной!

Она бы, резвая, ходила

За стариком, и в смертный час

Она глаза бы мне закрыла:

Я просветлел бы — и угас!

Ее приметы всем известны;

За взгляд ее, когда б я мог,

Я б отдал славы луч небесный…

Ко мне ее, в мой уголок!

Зовите беглую домой,

Зовите песни петь со мной!

Ее припевы были новы,

Смиряли горе и вражду;

Их узник пел, забыв оковы,

Их пел бедняк, забыв нужду.

Она, моря переплывая,

Всегда свободна и смела,

Далеко от родного края

Надежду ссыльному несла.

Зовите беглую домой,

Зовите песни петь со мной!

«Зачем хотите мрак сомнений

Внушать доверчивым сердцам?

Служить добру обязан гений, —

Она советует певцам. —

Он как маяк, средь бурь манящий

Ветрила зорких кораблей;

Я — червячок, в ночи блестящий,

Но эта ночь при мне светлей».

Зовите беглую домой,

Зовите песни петь со мной!

Она богатства презирала

И, оживляя круг друзей,

Порой лукаво рассуждала,

Порой смеялась без затей.

Мы ей беспечно предавались,

До слез смеялись всем кружком.

Умчался смех — в глазах остались

Одни лишь слезы о былом…

Зовите беглую домой,

Зовите песни петь со мной!

Она восторг и страсти пламя

В сердцах вселяла молодых;

Безумцы были между нами,

Но не было меж нами злых.

Педанты к резвой были строги.

Бывало, взгляд ее один —

И мысль сверкнет без важной тоги,

И мудрость взглянет без морщин…

Зовите беглую домой,

Зовите песни петь со мной!

«Но мы, мы, славу изгоняя,

Богов из золота творим!»

Тебя, веселость, призывая,

Я не хочу поверить злым.

Без твоего живого взгляда

Немеет голос… ум бежит…

И догоревшая лампада

В могильном сумраке дрожит…

Зовите беглую домой,

Зовите песни петь со мной!

Конец стихам

Перевод М. Л. Михайлова

Конец стихам, как ни кипит желанье!

Старинной силы в рифмах нет моих.

Теперь мне школьник страшен в состязанье,

По пальцам составляющий свой стих.

Когда, как встарь, мой голос начинает

Беседу с сердцем в глубине лесов,

Родной их шум мне прозой отвечает…

Меня покинул светлый дар стихов.

Конец стихам! Как осенью глухою

Поселянин в увядший сад идет

И смотрит: под последнею листвою

Не притаился ль где забытый плод, —

Так я хожу, ищу. Но все увяло;

На дереве ни листьев, ни плодов:

Корзины не наполнить, как бывало…

Меня покинул светлый дар стихов.

Конец стихам! Но я душой внимаю

Зов бога к вам, поникшие сердца:

«Воспрянь, народ, тебя провозглашаю

Отныне я наследником венца!»

И радостен, и полон веры ясной,

Тебе, народ-дофин, я петь готов

О милости и кротости… Напрасно!

Меня покинул светлый дар стихов.

Муравьи

Перевод М. Л. Михайлова

Муравейник весь в движенье,

Все шумит, кричит, снует.

Войско в сборе к выступлению, —

Царь ведет его в поход.

Полководец горячится,

Возглашая храбрецам:

«Целый мир нам покорится!

Слава, слава муравьям!»

Войско в марше достигает

До владений гордой тли,

Где былинка вырастает

Из-за камня, вся в пыли.

Царь командует: «Смелее!

С нами бог — и смерть врагам!

Молодцы, ударь дружнее!

Слава, слава муравьям!»

Есть у тли свои герои

Для свершенья славных дел:

Все помчалось в вихорь боя.

Сколько крови, мертвых тел!

Наконец — хоть храбро билась —

Тля бежит по всем углам.

Участь варваров свершилась!

Слава, слава муравьям!

Двое старших адъютантов

Сочинили бюллетень,

Днем сражения гигантов

В нем был назван этот день.

Край разграбить покоренный

Остается молодцам.

Что трухи тут запасенной!

Слава, слава муравьям!

Вот под аркой из соломы

Триумфальный вьется ход,

Чернь, работавшая дома,

Натощак «ура» ревет.

Местный Пиндар в громкой оде

Всем другим грозит врагам

(Оды были очень в моде).

Слава, слава муравьям!

В пиитическом паренье

Бард гласит: «Сквозь тьму времен

Вижу мира обновленье;

Муравьи, ваш данник он!

И когда земного шара

Все края сдадутся нам,

Ты, о небо, жди удара!

Слава, слава муравьям!»

Он еще не кончил слова

Пред восторженной толпой,

Как нечаянно корова

Залила их всех мочой.

Лишь какой-то Ной остался…

«Океан на гибель нам, —

Говорит он, — разливался!»

Слава, слава муравьям!

Беранже. «Смерть Сатаны».

Художник Гранвиль.

Мой садик

Перевод И. и А. Тхоржевских

Я часто бога беспокою;

Но он так благ, что мне в ответ

Шлет вечно что-нибудь такое,

Чем я утешен и согрет.

Раз я сказал: «Летят мгновенья;

Мне шестьдесят; в моей груди

Уж гаснут искры вдохновенья…

Чем скрасить время впереди?

Вино зажечь могло бы радость,

Вернуть веселье с ним легко, —

Но одному и пир не в сладость,

А все друзья так далеко!..

Любви не ждет меня улыбка,

И сердцу не к чему вздыхать,

Хоть жаждет, бедное, как рыбка,

И подо льдом еще играть.

Твердили мне: «Чтоб ждать без страха

Суда людей твоим стихам,

Трудись; для собственного праха

Готовь бессмертья фимиам».

Но и хвала теперь мне — бремя,

В мои лета уж не поют!

И хоть часы заводит время, —

Они идут, но уж не бьют.

Да, отдых здесь, с тобой, природа, —

Вот мой удел. Но пусть творец

Мне не откажет в капле меда,

Который любит и мудрец!..

О боже, дай мне к счастью средство!

Словам бесхитростным внемли:

Я, как старик, впадаю в детство, —

Игрушку, боже, мне пошли!»

Сказал — и вижу: распустились

Вокруг меня рои цветов;

Зари алмазы заискрились

В оправе пестрых лепестков.

Беру я грабли, чищу, сею —

И за цветком растет цветок.

По воле бога я успею

В рай превратить мой уголок.

Деревья! тень свою мне дайте!

Цветы! мне запах дайте свой!

Вы ж, птички, бога прославляйте

В саду, укрытые листвой!

Урок истории

Перевод И. и А. Тхоржевских

Великий пленник океана

Один по острову гулял.

Красивый мальчик, сын Бертрана,{137}

К нему с цветами подбежал.

Наполеон присел, вздыхая:

— Дитя, приди ко мне на грудь!

Быть может, в Вене там, страдая,

Мой сын обласкан кем-нибудь…

Скажи: ты учишься? Чему же?

— Я, государь, с отцом моим

Учу историю… Не хуже

Других детей я знаю Рим!

— Да, Рим… А Францию?.. Хоть славе

Мы римлян честь отдать должны,

Родной истории не вправе

Не знать отечества сыны!

— О государь! Ее я знаю.

Известны галлы, франки мне…

Всегда охотно я читаю

О нашей славной старине:

О том, как веру принял Хлодвиг,{138}

Как пал язычества престиж,

Как Женевьевы скромный подвиг{139}

Спас от Атиллы наш Париж;

Как, из железа будто скован,

Грозой арабов был Мартелл;{140}

Как, в Риме папой коронован,

Потом учиться Карл хотел;{141}

Как с крестоносцами своими

Людовик{142} дважды выступал:

Герой — ходил он за больными,

Король — страдальцев утешал!

— Да, сын мой!.. не было честнее

Законодателя, чем он!

Теперь скажи: кто всех храбрее

Шел защищать народ и трон?

— Баярд, Конде, Тюренн…{143} Нам вечно

Примером будет их успех!

Но подвиг Жанны д’Арк, конечно,

Для сердца трогательней всех.

— Ах! Это имя пробуждает

Всё, чем гордиться мы должны.

Всех женщин Жанна возвышает,

Явясь защитницей страны…

Чудесной силою молитвы

Владела дочь родной земли —

И там выигрывала битвы,

Где отступали короли.

Взамен искусства и науки

В ней искра божия была:

Судьбу всей Франции ей в руки

Лишь божья власть отдать могла!..

Когда для общего спасенья

Рок только жертвы чистой ждет,

Господь ту жертву искупленья

Из темных масс всегда берет…

Позор и горе тем, кто брани

Подверг тебя — борцов сестру…

И да погибнут англичане,

Тебя влачившие к костру!

Их гордость стоит наказанья,

Смириться их заставит бог:

Он вместо пепла покаянья

Для них твой пепел приберег!..

И, забывая, где и с кем он,

Наполеон воскликнул вдруг:

— Как Жанну д’Арк — меня ты, демон,

Лишь мертвым выпустишь из рук!

Но, Альбион! чтоб от насилья

Ей не томиться, как в аду,

Она в костре нашла хоть крылья…

А я пять лет уж смерти жду!

Заплакал мальчик. Детским горем

Герой растроган. — Вот, смотри:

Идет с улыбкой там, над морем,

Отец твой. Слезки оботри!

Зови его… А я на камне

Здесь подожду вас… ну, лети!

Ах, как ни плачь мой сын, нельзя мне

К нему с улыбкой подойти!

Девятнадцатое августа

Перевод Вс. Рождественского

(Моим друзьям)

Август! Девятнадцатое! Боже,

Что за дата! В этот самый день

Я пришел на свет под солнцем тоже

Влечь свою коротенькую тень.

Плакал ангел, мать моя стонала.

Для того чтобы родиться, я,

Знаю, побарахтался немало, —

Вы уж извините мне, друзья!

Добрый ангел протянул мне руку,

Но, щипцы расставив, акушер

Взял к себе в помощницы науку

И извлек младенца на простор.

Оттого ль, что горьким наважденьем

Показалась мне вся жизнь моя,

Только долго медлил я с рожденьем, —

Вы уж извините мне, друзья!

Ангел не был неразумным скрягой:

Он сказал, что в жизни кочевой

Буду полунищим я бродягой

Песни петь и плакать над толпой.

Что отныне, как бы мне ни пелось,

Ждет меня тюремная скамья.

Оттого и жить мне не хотелось, —

Вы уж извините мне, друзья!

Добрый ангел предсказал мне тоже

Много для страны родимой гроз:

Будет счастье на любовь похоже,

Будет убивающий мороз.

Самое глухое из столетий!

Слава канет в пропасть забытья…

Как мне не хотелось жить на свете! —

Вы уж извините мне, друзья!

Но родиться мог я и с улыбкой,

Если б ангел захотел сказать,

Что с друзьями в этой жизни зыбкой

Научусь я горе забывать.

Если б знать мне: сколько обещаний

Сдержит дружба, спутница моя,

Если б знать! Но я не знал заране, —

Вы уж извините мне, друзья!

Тамбурмажор

Перевод И. и А. Тхоржевских

{144}

(Молодому критику)

Я на вопрос: «Как ваше мненье?» —

Скажу вам вот что: ложный вкус

Пора изгнать, и я гоненье

Начать немедленно берусь.

Авось окажет вам подмогу

И в деле критики певец:

Где мгла, там часто на дорогу

Выводит зрячего слепец!

О, гром стихов высокопарных!

Как ты противен мне и дик!

Толпа новаторов бездарных

Совсем испортит наш язык;

Собьет нас с толку фраз рутина,

И будут впредь, к стыду страны,

Для Лафонтена и Расина

Нам переводчики нужны.

На музу глядя, я краснею!

Она теряет всякий стыд

И давит формою идею,

Приняв отменно важный вид;

Не скажет «страсти», а «вулканы»,

Не «заговор», а «грозный риф»!

Ее герои — истуканы,

И вся их слава — дутый миф…

Искусство быстро вымирает,

Где вырождаться начал вкус.

Ведь лексикон свой расширяет

Народ без нас, без наших муз…

Он новых слов даст много свету

При новом веянье в стране;

К чему ж подделывать монету,

Которой нет еще в казне?!

Язык наш любит смесь величья

И простоты; он чужд прикрас.

Педант и школьник — без различья —

Пугают вычурностью фраз!

В нем есть давно слова угрозы,

Слова любви в нем есть давно,

И тем, кто вызвать хочет слезы, —

Их искажать запрещено.

Цель языка: чтоб мысль царила

Без всяких блесток и затей.

Пойдем на площадь; окружила

Там батальон толпа детей.

Вот барабанщик. Все в волненье;

Расшит тесемками убор!..

Он — бог войны, в их детском мненье…

«Ура! Ура, тамбурмажор!»

А там, далеко на чужбине, —

Другой, в походном сюртуке,

С холма за битвою в долине

Следит, бинокль держа в руке.

План действий весь его системы:

— Направо! В тыл! Отрежь; ударь!..

Так. Хорошо. А кстати: где мы?

— Мы в Аустерлице, государь.

Вот этот серый человечек{145}

И есть герой; он — мысль… Она

Без фраз, без блесток и колечек

В вожде и в авторе видна!

Она теряет от убора.

И дело критики — следить,

Чтоб в галуны тамбурмажора

Не смели гения рядить!..

Идея

Перевод Вал. Дмитриева

{146}

От зол земных душой скудея,

Искал я выхода в мечтах,

И вот гляжу: летит Идея,

Всем буржуа внушая страх.

О, как была она прекрасна,

Хотя слаба и молода!

Но с божьей помощью, — мне ясно, —

Она окрепнет, господа!

Я крикнул ей: — Куда, бедняжка?

Шпионы притаились тут,

И от судей придется тяжко,

Полиция, жандармы ждут! —

Она в ответ: — Тебя тревожит

Попытка их меня сгубить?

Она народу лишь поможет

Меня понять и полюбить.

— Но ведь твой путь загородили.

Я стар… Боюсь я за тебя!

Солдаты ружья зарядили,

И мчится конница, трубя.

— Штыки преградой мне не будут,

Проникну я во вражий стан.

Сердца людей мой голос будит,

Гремя сильней, чем барабан.

— Беги, дитя! Беги скорее!

Тебя сотрут с лица земли!

Взгляни: готова батарея,

Уже дымятся фитили!

— Быть может, нашей завтра станет

Та пушка, что тебя страшит.

Кем адвокат сегодня нанят,

Тому служить он и спешит!

— Тебя невзлюбят депутаты!

— Они ведь с теми, кто сильней.

— В тюрьме сырые казематы!

— Но крылья вырастают в ней.

— Тебя от церкви отлучили!

— Ее проклятий не боюсь.

— Тебя изгнать цари решили!

— Я во дворцы их проберусь.

И вот резня… Властей насилья…

И кровь и смерть… И смерть и кровь…

Напрасны мужества усилья —

Восставшие разбиты вновь.

Но, в пораженье став сильнее

И мертвых лавром увенчав,

Вновь к небесам летит Идея,

У побежденных знамя взяв.

Дрозд

Перевод Л. Руст

Весной, в лесу, где свет неярок

И где журчит живой родник,

Я флейту взял, простой тростник,

Волшебный мудреца подарок,

На зов ее слетелось вмиг

Пернатых множество товарок.

Налетели,

Загалдели,

Засвистели,

Льются трели,

Трели,

Трели.

Малиновки и коноплянки,

Дрозды, щеглы и снегири,

И жаворонок, друг зари,

Певучей уступив приманке,

Мой дар за песни — сухари —

Клевали на лесной полянке,

Налетели,

Загалдели,

Засвистели,

Льются трели,

Трели,

Трели.

Я встал перед дроздом болтливым:

«Скажи мне, дрозд, откуда страх

Передо мной у вольных птах?

Чуть покажусь я — и пугливо

Уже вы прячетесь в кустах,

А я душой почти сродни вам».

Налетели,

Загалдели,

Засвистели,

Льются трели,

Трели,

Трели.

Дрозд молвил: «Воздух, землю, воды

Для нас одних лишь создал бог.

Не зная никаких тревог,

Плодились мы — закон природы!

И скоро мир уже не мог

Вместить все виды и породы».

Налетели,

Загалдели,

Засвистели,

Льются трели,

Трели,

Трели.

«Но бог дела заметил эти,

И рек он: «Пресеку напасть —

Кому-нибудь доверю власть,

Кто б их убавил на две трети,

Чтоб ими лакомиться всласть».

И человек возник на свете…»

Налетели,

Загалдели,

Засвистели,

Льются трели,

Трели,

Трели.

«С тех пор от деспота беда нам!

Он нашу птичью мелюзгу

На каждом стережет шагу.

Пресыщен хлебом он румяным, —

Идет нередко на рагу

Сам соловей к иным гурманам!»

Налетели,

Загалдели,

Засвистели,

Льются трели,

Трели,

Трели.

«Забудь, мой дрозд, свои проклятья, —

Сказал я, — вот мой талисман:

Я с ним, поверь, не злой тиран

И всех люблю вас без изъятья.

Мне общий с вами жребий дан:

Ведь птицы и поэты — братья».

Налетели,

Загалдели,

Засвистели,

Льются трели,

Трели,

Трели.

Тут поднялись восторгов бури,

А дрозд, сквозь гам и кутерьму,

Кричит: «Он знает песен тьму!

Он добрый малый по натуре!

Не худо б крылья дать ему,

Чтоб с нами он парил в лазури».

Налетели,

Загалдели,

Засвистели,

Льются трели,

Трели,

Трели.

Путешествие

Перевод И. и А. Тхоржевских

«Хочешь, смелой силой пара

Я тебя с собой умчу

И вокруг земного шара

Шибче птицы пролечу?

Я — железный путь — чрез горы,

Сквозь леса, везде проник;

Ты доверься мне — и вскоре

Будешь знать, как мир велик!»

«Хочешь, — парус предлагает, —

Посмотреть людей тех стран,

От которых отделяет

Нас широкий океан?

Там, быть может, ты откроешь

Новый, чудный свет, старик;

Сумму знаний ты утроишь,

Будешь знать, как мир велик!»

«Хочешь, — молвил шар воздушный, —

К облакам взлететь со мной?

К блеску звезд неравнодушный,

Ты коснешься их рукой!

Мир неведомый, чудесный

Я исследовать привык;

Ты, проникнув в свод небесный,

Будешь знать, как мир велик!»

— Прочь! других пусть соблазняют!

Счастлив я и здесь вполне:

Птицы слух мой услаждают,

Тень дают деревья мне;

А когда та тень сгустится,

И дневной стихает крик,

И звезда в ручей глядится —

Вижу я, как мир велик!

Чего я боюсь

Перевод И. и А. Тхоржевских

Лебрен, меня ты искушаешь!

Ведь я всего — простой певец,

А ты в письме мне предлагаешь

Академический венец!..

Но погоди, имей терпенье!

Всю жизнь проживши как в чаду,

Я полюбил уединенье

И на призыв твой не пойду.

Ваш светский шум меня пугает;

Я пристрастился к тишине.

«Свет по тебе давно скучает…»

Свет вряд ли помнит обо мне!

Ему давайте меньше славы

И больше денег — свет таков;

А для пустой его забавы

И так достаточно шутов!..

«Займись политикой!» — поэту

Твердят настойчиво одни.

Ужель, друзья, на тему эту

Я мало пел в былые дни?!

Другие мне кричат: «Пророком

Ты назовись отныне сам

И в этом звании высоком

От нас заслужишь фимиам».

Прослыть великим человеком

Я никогда бы не желал:

Неэкономным нашим веком,

Увы, опошлен пьедестал!

Есть свой пророк у каждой секты,

И в каждом клубе гений есть:

Того спешат избрать в префекты,

Тому спешат алтарь возвесть…

Но переменчива бывает

Судьба подобного столпа,

И часто в год охладевает

К любимым идолам толпа!

Она их гонит: «Вы — не боги,

Вы устарели; отдохнуть

Пора бы вам, покуда дроги

Вас не свезут в последний путь!»

Да, век наш грубо-своенравен;

В нем всякой славе есть конец,

И только тот до смерти славен,

Кто смело топчет свой венец!..

При мне свет многим поклонялся

И после… грязью в них бросал!

Их ореолу я смеялся,

Над их паденьем — я рыдал!..

Так пусть же, друг мой, вихорь света

Нас за собой не увлечет!

Страшна нужда, но для поэта

Страшней обманчивый почет!..

Боюсь… талантам первоклассным

Твой друг дорогу заградит…

«Быть умным — значит быть опасным»

(Так мне Лизетта говорит).

Умен ли я? Ленив я слишком!

Мне умным быть мешает лень.

Боюсь и с маленьким умишком

Я на других набросить тень!..

Когда страданье тяготеет

Над всеми, вплоть до богачей, —

Верь, самый умный не сумеет

Быть самым лучшим из людей!

Пусть мой пример тебя научит

Свет по достоинству ценить…

Пускай мой пост другой получит,

А я в тиши хочу пожить…

И — в оправдание поэту —

Одно лишь я друзьям скажу:

Чем меньше отдаюсь я свету,

Тем больше им принадлежу!

Фея рифм

Перевод Вс. Рождественского

{147}

(Поэтам-рабочим)

Вот фея рифм, властительница песен.

В земной туман для счастья послана,

Она поет, и взгляд ее чудесен.

Отдайся ей — иль улетит она.

В размахе крыл простор есть лебединый,

Она несет вступившим с ней в союз

Завидный дар для наших бедных муз:

Алмазы, бриллианты и рубины.

В ее словах для нас любовь и май,

Останься с нами, пой, не улетай!

Пускай мудрец порой кричит: «Куда ты? —

Мечтателю безумному. — Постой!»

Уж он бежит, горячкой рифм объятый,

От школьных парт за феей молодой.

Ведь с этих пор и горе и лишенья

Он для нее готов претерпевать,

Чтоб в смертный час к безумцу на кровать

Она присела с песней утешенья.

В ее словах для нас любовь и май.

Останься с нами, пой, не улетай!

Как богачи ей жадно смотрят в очи!

Но, их минуя, предпочтет она

Скупой огонь в простой семье рабочей,

Где песнь ее как хлеб и соль нужна.

Пусть прост обед и темный угол тесен, —

Чтоб здесь жилось бедняге веселей,

Она его из пригоршни своей

Поит вином и дерзким хмелем песен.

В ее словах для нас любовь и май.

Останься с нами, пой, не улетай!

Где дышит пар, в пыли свинцовой гранок,

Она поет, чтоб каждый видеть мог —

В цветах кирку, лопату и рубанок,

Стихи без рифм и славу без сапог,

А с нею в такт поет рабочий молот,

И весь народ уж подхватил припев,

Меж тем как трон внимает, присмирев,

Как там, внизу, отплясывает голод.

В ее словах для нас любовь и май.

Останься с нами, пой, не улетай!

Покрой же, фея, нищету крылами,

Зажги единой радостью сердца;

Вином надежд, а не пустыми снами

Гони заботу с пыльного лица.

И сделай так, чтоб в хижине убогой

Произнесли при имени моем:

«Ведь это он привел ее в наш дом —

Певец вина и юности нестрогой».

В ее словах для нас любовь и май.

Останься с нами, пой, не улетай!

Ямщик

Перевод В. Левика

{148}

Недолгий срок людское племя

Гуляет по тропам земным.

Возница наш — седое Время.

Уже давно дружу я с ним.

Роскошно ль, скромно ли свершаешь путь по свету —

Нещадно гонит старина,

Пока не взмолишься: «Останови карету!

Хлебнем прощального вина!»

Он глух. Ему по нраву — гонка.

Он плетью хлещет, разъярясь;

Пугая нас, хохочет звонко,

Пока не выворотит в грязь.

Боишься, как бы вдруг не разнесло планету

Копытом звонким скакуна.

Останови, ямщик, останови карету!

Хлебнем прощального вина!

Глупцов разнузданная свора

Швыряет камни в седока.

Бежим, не затевая спора,

Победа будет не легка!

Какой удар несет грядущий день поэту,

Какая смерть мне суждена?

Останови, ямщик, останови карету!

Хлебнем прощального вина!

По временам к могильной сени

Нас приближает день тоски.

Но слабый луч — и скрылись тени,

И страхи смерти далеки.

Ты увидал цветок, услышал канцонетту,

Скользнула мышка, чуть видна.

Останови, ямщик, останови карету!

Хлебнем прощального вина!

Я стар. На новом перевале

Меня подстава ждет в пути.

Ямщик все тот же, но едва ли

Коней он может соблюсти.

Для вас, друзья мои, уже спускаясь в Лету,

Сдержать хочу я скакуна.

Останови, ямщик, останови карету!

Хлебнем прощального вина!

И пусть мой юбилей поможет

Крепленью наших старых уз.

Ведь шпора времени не может

Сердечный разорвать союз.

О Радость, приводи друзей к анахорету

Еще хоть двадцать лет сполна.

Останови, ямщик, останови карету!

Хлебнем прощального вина.

Земной шар

Перевод Вал. Дмитриева

Шар наш земной — да что же он такое?

То — просто старый мчащийся вагон.

Хоть астрономы говорят; «Пустое!» —

Но с рельс сойдет когда-нибудь и он.

Вверху, покорны силе притяженья,

Вращаются такие же шары…

Хочу я знать, небесные миры,

Кто вас привел в движенье?

О странном детстве, прожитом планетой,

Писал Бюффон и говорил Кювье.

Огонь и грязь… И вот из смеси этой

Жизнь началась когда-то на земле.

Зародыш тот волной питало море,

И слизняки лениво поползли.

А человек — недавний гость земли,

Хоть мир погибнет вскоре.

«О прошлое! Ведь мы — над бездны краем! —

Воскликнул я. — Скажи мне, как давно

Вертится мир, в котором мы страдаем?»

Но в прошлом все загадочно, темно.

Так много догм… Разноречивы мненья.

Где правда, ложь — не отыскать вовек.

Оставили индус, и перс, и грек

В наследство нам сомненье.

Мне разъедает душу яд сомнений,

Грядущее пытать решился я.

Навстречу мне попался новый гений…

«Учитель, как, погибнет ли земля?»

«Нет, никогда! Жить суждено ей вечно,

Как Троице!» — ответ его гласит.

И песню вновь с друзьями голосит

Мессия тот беспечный.

Грядущее туманно и безгласно,

А прошлое уже покрыла тень.

Сужден иль нет земле прыжок опасный —

Скажи хоть ты, о настоящий день!

Но он молчит, тщедушный и несмелый,

Торопится он, Будущим гоним.

Дни прочие уходят вслед за ним,

Ворча: «Нам что за дело?»

Конец придет — ведь было же начало!

Мир родился — мир должен умереть.

Когда? Судьба об этом умолчала.

Сегодня ль? Или век ему стареть?

Покуда мы о сроках спорим чинно,

Когда земле погибнуть надлежит, —

Она в углу вселенной все висит,

Висит, как паутина…

Волшебная лютня

Перевод В. Курочкина

{149}

Во дни чудесных дел и слухов

Доисторических времен

Простой бедняк от добрых духов

Был чудной лютней одарен.

Ее пленительные звуки

Дарили радость и покой

И вмиг снимали как рукой

Любви и ненависти муки.

Разнесся слух об этом чуде —

И к бедняку под мирный кров

Большие, маленькие люди

Бегут толпой со всех концов.

«Идем ко мне!» — кричит богатый;

«Идем ко мне!» — зовет бедняк.

«Внеси спокойствие в палаты!»

«Внеси забвенье на чердак!»

Внимая просьбам дедов, внуков,

Добряк на каждый зов идет.

Он знатным милостыню звуков

На лютне щедро раздает.

Где он появится в народе —

Веселье разольется там, —

Веселье бодрость даст рабам,

А бодрость — мысли о свободе.

Красавицу покинул милый —

Зовет красавица его;

Зовет его подагрик хилый

К одру страданья своего.

И возвращают вновь напевы

Веселой лютни бедняка —

Надежду счастия для девы,

Надежду жить для старика.

Идет он, братьев утешая;

Напевы дивные звучат…

И, встречу с ним благословляя,

«Как счастлив он! — все говорят. —

За ним гремят благословенья.

Он вечно слышит стройный хор

Счастливых братьев и сестер, —

Нет в мире выше наслажденья!»

А он?.. Среди ночей бессонных,

Сильней и глубже с каждым днем,

Все муки братьев, им спасенных,

Он в сердце чувствует своем.

Напрасно призраки он гонит:

Он видит слезы, видит кровь…

И слышит он, как в сердце стонет

Неоскудевшая любовь.

За лютню с трепетной заботой

Берется он… молчит она…

Порвались струны… смертной нотой

Звучит последняя струна.

Свершил он подвиг свой тяжелый,

И над могилой, где он спит,

Сияет надпись: «Здесь зарыт

Из смертных самый развеселый».

У каждого свой вкус

Перевод И. и А. Тхоржевских

Отдал бы я, чтоб иметь двадцать лет,

Золото Ротшильда, славу Вольтера!

Судит иначе расчетливый свет:

Даже поэтам чужда моя мера.

Люди хотят наживать, наживать…

Мог бы я сам указать для примера

Многих, готовых за деньги отдать

Юности благо и славу Вольтера!

Нет больше птиц

Перевод Л. Пеньковского

Я возделал скромное владенье:

Уголок зеленый был тенист.

Мне стихи в моем уединенье

Диктовал веселый птичий свист…

Стал я стар. Тут все мертво и глухо,

Прежней шумной жизни — ни следа.

Отклика напрасно жаждет ухо:

Птицы улетели навсегда!

Спросите, что это за владенья?

Я отвечу: это — песнь моя.

Но напрасно стал бы целый день я

Вдохновенья тут искать, друзья!

Серебрится на ограде иней,

Старости дохнули холода.

Нет певцов пернатых и в помине:

Птицы разлетелись навсегда!

Лето ль снова всколосится пышно,

Осень свой багрец ли разольет —

Только птиц уже не будет слышно.

Кто ж дары природы воспоет?

Нет! Цветы, весною оживая,

Нам не скрасят старости года,

Раз — любовь чужую воспевая —

Птицы разлетелись навсегда.

Не звучать тут больше хорам птичьим:

Их моя зима спугнула. Ах!

Я уже страдать косноязычьем

Стал за чашей дружеской — в стихах,

Но тебе и старость — не помеха:

Пой, Антье, и дружбу, как тогда,

Прославляй, чтоб не твердило эхо:

«Птицы разлетелись навсегда!»

Моя трость

Перевод И. и А. Тхоржевских

Вот солнышко в поле зовет нас с тобою;

В венке из цветов удаляется день…

Идем же, товарищ мой, — бывший лозою, —

Пока не сгустилась вечерняя тень.

Давал ты напиток волшебный… Который?

Веселье в твоем ли я черпал вине?

С вина спотыкаться случалося мне, —

Так пусть же лоза мне и служит опорой!

Идем — васильки на полях подбирать

И песен последних искать!

Идем: помечтаем с тобой на досуге.

Тебе я все тайны поверю свои,

Спою тебе песенку в память о друге,

О славе героев, о нежной любви…

И — грянет ли буря, со свистом и воем

Промчится ли ветер, ударит ли град —

Под старою шляпой ну так и жужжат

Идеи привычным бесчисленным роем!

Идем — васильки на полях подбирать

И песен последних искать!

Ты, трость моя, знаешь, как часто в мечтаньях

Я мир перестраивал, ближних спасал…

Мой ум не стеснялся в благих начертаньях;

Какие стихи я создать обещал!

А раньше трудился я ради алтына,

Затерянный в массе безродных детей;

Но Муза, отметив печатью своей

Меня еще в детстве, — нашла во мне сына.

Идем — васильки на полях подбирать

И песен последних искать!

Как нянька, с любовью она мне твердила:

«Рассматривай, слушай, читай». Иль со мной

Шла в поле и за руку нежно водила:

«Рви, милый, цветы; их так много весной!»

С тех пор, в стороне от соблазнов наживы,

Со мной она любит сидеть у огня,

Баюкая даже под старость меня,

Иные, вечерние выбрав мотивы.

Идем — васильки на полях подбирать

И песен последних искать!

«Эй ты! Управляй колесом государства!» —

Кричат мне безумцы. Родная страна!

Подумай: под силу ль мне власти мытарства,

Когда самому мне опора нужна?!

А ты, моя трость, что мне скажешь на это?

Ну что, если б в ноше обычной твоей

Прибавилась к тяжести лично моей —

Вся тяжесть политики целого света?!

Идем — васильки на полях подбирать

И песен последних искать!

Храню я до старости верность былому:

Оно умирает, — умру с ним и я.

Тебя ж завещаю я веку иному:

Другим будь опорой, опора моя!

От ложных шагов избавлял ты, друг милый,

Меня, осторожно в потемках водя;

Так вот — для трибуна, главы иль вождя

Тебя я оставлю у края могилы.

Идем — васильки на полях подбирать

И песен последних искать!

Барабаны

Перевод В. Курочкина

{150}

Барабаны, полно! Прочь отсюда! Мимо

Моего приюта мирной тишины.

Красноречье палок мне непостижимо;

В палочных порядках бедствие страны.

Пугало людское, ровный, деревянный

Грохот барабанный, грохот барабанный!

Оглушит совсем нас этот беспрестанный

Грохот барабанный, грохот барабанный!

Чуть вдали заслышит дробные раскаты,

Муза моя крылья расправляет вдруг…

Тщетно. Я зову к ней, говорю: «Куда ты?»

Песни заглушает глупых палок стук.

Пугало людское, ровный, деревянный

Грохот барабанный, грохот барабанный!

Оглушит совсем нас этот беспрестанный

Грохот барабанный, грохот барабанный!

Только вот надежду подает природа

На благополучный в поле урожай,

Вдруг команда: «Палки!» И прощай свобода!

Палки застучали — мирный труд, прощай.

Пугало людское, ровный, деревянный

Грохот барабанный, грохот барабанный!

Оглушит совсем нас этот беспрестанный

Грохот барабанный, грохот барабанный!

Видя для народа близость лучшей доли,

Прославлял я в песнях братство и любовь;

Барабан ударил — и на бранном поле

Всех враждебных партий побраталась кровь.{151}

Пугало людское, ровный, деревянный

Грохот барабанный, грохот барабанный!

Оглушит совсем нас этот беспрестанный

Грохот барабанный, грохот барабанный!

Барабан владеет Франциею милой:

При Наполеоне он был так силен,

Что немолчной дробью гений оглушило,

Заглушен был разум и народный стон.

Пугало людское, ровный, деревянный

Грохот барабанный, грохот барабанный!

Оглушит совсем нас этот беспрестанный

Грохот барабанный, грохот барабанный!

Приглядевшись к нравам вверенного стада,

Властелин могучий, нации кумир,

Твердо знает, сколько шкур ослиных надо,

Чтобы поголовно оглупел весь мир.

Пугало людское, ровный, деревянный

Грохот барабанный, грохот барабанный!

Оглушит совсем нас этот беспрестанный

Грохот барабанный, грохот барабанный!

Всех начал начало — палка барабана;

Каждого событья вестник — барабан;

С барабанным боем пляшет обезьяна,

С барабанным боем скачет шарлатан.

Пугало людское, ровный, деревянный

Грохот барабанный, грохот барабанный!

Оглушит совсем нас этот беспрестанный

Грохот барабанный, грохот барабанный!

Барабаны в доме, барабаны в храме,

И последним гимном суеты людской —

Впереди подушек мягких с орденами,

Мертвым льстит в гробах их барабанный бой.

Пугало людское, ровный, деревянный

Грохот барабанный, грохот барабанный!

Оглушит совсем нас этот беспрестанный

Грохот барабанный, грохот барабанный!

Барабанных песен не забудешь скоро;

С барабаном крепок нации союз.

Хоть республиканец — но тамбурмажора,

Смотришь, в президенты выберет француз.

Пугало людское, ровный, деревянный

Грохот барабанный, грохот барабанный!

Оглушит совсем нас этот беспрестанный

Грохот барабанный, грохот барабанный!

Куда как скучны старики!

Перевод И. и А. Тхоржевских

Я праздную свое рожденье:

Мне семьдесят сегодня лет.

Тот возраст будит уваженье,

Но вряд ли кем-нибудь воспет…

Старик семидесятилетний —

Солидный титул!.. Но, дружки,

«Куда как скучны старики! —

Твердит мне опыт многолетний. —

Куда как скучны старики!

Одно безделье им с руки».

Для женщин — всюду исключенье:

Им старость портит цвет лица,

Но вечно юное влеченье

Хранят до гроба их сердца.

Старушки толк в мужчинах знают —

Им милы только смельчаки.

«Куда как скучны старики! —

Они тихонько повторяют. —

Куда как скучны старики!

Одно безделье им с руки».

От старика не жди поблажки:

«На что — прогресс? Спешить на что?

Не опрокиньте мне ромашки!

Не перепутайте лото!»

Ворчит он, голову понуря,

На то, что смелы новички.

Куда как скучны старики!

Для них в улыбке неба — буря…

Куда как скучны старики!

Одно безделье им с руки.

Больной политике рвать зубы

Они большие мастера;

Но все их средства слишком грубы:

Их устранить давно пора!

Рецепты старцев устарели,

Как их декокт и парики.

Куда как скучны старики!

Состарить Францию хотели!..

Куда как скучны старики!

Одно безделье им с руки.

Переживя свою же славу,

Останься жив Наполеон —

Над ним трунили бы по праву:

Он был бы жалок и смешон.

И гений — творчества лишался

Под гнетом старческой тоски!

Куда как скучны старики!

Корнель под старость исписался…

Куда как скучны старики!

Одно безделье им с руки.

Жить до ста лет — избави боже! —

Не пожелаешь и врагу.

Мне только семьдесят — и что же? —

Совсем уж петь я не могу!

Корплю над рифмами плохими,

Боюсь не дописать строки…

Куда как скучны старики!

Друзья! Посмейтесь же над ними:

«Куда как скучны старики!

Одно безделье им с руки».

Будущность великих умов

Перевод Вал. Дмитриева

Писателей исчезнет слава,

Когда, в стремлении вперед,

Народы мира величаво

Сольются все в один народ.

Поэмы, драмы, песни, речи

Глупцов и умных — все равно —

Не выдержат подобной встречи,

Им всем погибнуть суждено.

Хоть языков темны истоки,

Любой — великая река, —

И, точно челны, ваши строки

Она несет издалека.

Лишь только мирты, лавры, розы

Украсят весело ваш борт,

Вам грезятся апофеозы,

Прибытье радостное в порт.

Но в океан вливает воды

Столь мирно несший вас поток,

Объединятся все народы…

Корабль тут нужен, не челнок!

Могу я предсказать заране,

Что, не найдя по звездам путь,

В безбрежном наций океане

Вам всем придется потонуть.

А если две иль три страницы

От вас удастся сохранить —

Найдутся ль сведущие лица,

Чтоб их прочесть и объяснить?

О Академии светила!

Вы станете — увы и ах! —

Навек немыми, как могила,

Как Лувра мумии в гробах…

Писатели! В грядущем мире —

Его в веках провижу я —

Нужды не будет ни в кумире,

Ни в груде ветхого старья.

И помнить нам отнюдь не лишне.

Что наши голоса туда,

Куда ведет наш мир всевышний,

Не донесутся никогда!

Прощание

Перевод В. Курочкина

{152}

Мудрость, вещая Сивилла,

Уж не раз мне говорила:

«Старику пора домой;

Вот твой посох, понемногу

Собирайся в путь-дорогу,

Песнь последнюю пропой

И, простившись с белым светом,

Уходи к своим Лизеттам

На свиданье в край иной».

Чокнемся звучней

Чашами прощанья!

Лиза, веселей!

Братья, до свиданья!

И — пошел живей!

Мудрость снова шепчет строго:

«Шестьдесят лет слишком много;

Рассчитаться срок настал.

Небо в тучах почернело,

Солнце жизни тихо село —

Здесь последний твой привал.

Шаг нетвердый увлеченья —

И смотри, чтоб без движенья

На постель ты не упал».

Чокнемся звучней

Чашами прощанья!

Лиза, веселей!

Братья, до свиданья!

И — пошел живей!

Я спокоен, умирая:

Мир — квартира дорогая.

Мой укромный уголок,

Как он ни был мал и тесен,

Я купил ценою песен

И расплачивался в срок;

Жатвы сняв в полях и нивах,

Я из грез своих счастливых

Не один им сплел венок.

Чокнемся звучней

Чашами прощанья!

Лиза, веселей!

Братья, до свиданья!

И — пошел живей!

Из всего, чем сердце жило,

Память сердца сохранила

Только милые черты,

Нежный взор да смех лукавый…

Нет, действительнее славы

Обаянье красоты!

На одре моих страданий

Тени милых мне созданий

Будят светлые мечты.

Чокнемся звучней

Чашами прощанья!

Лиза, веселей!

Братья, до свиданья!

И — пошел живей!

Юноша, певец весенний,

Жду тебя без опасений,

Продолжай мой путь земной!..

Дар твой светел и чудесен.

Ты — король, владыка песен,

Дорогой наследник мой.

Мир спокойно покидаю, —

Ведь наверное я знаю:

Трон мой будет за тобой!

Чокнемся звучней

Чашами прощанья!

Лиза, веселей!

Братья, до свиданья!

И — пошел живей!

Что в лазури мне прозрачной?

Что в пучине этой мрачной,

Что волной о скалы бьет?

В сердце смолк ответ движенью,

Всё — иному поколенью,

Всё — для юности цветет!

А для живших наши лета

Эта грязная планета

Только кровью отдает.

Чокнемся звучней

Чашами прощанья!

Лиза, веселей!

Братья, до свиданья!

И — пошел живей!

Не горюй, друзья, прощаясь;

Небо падает, склоняясь

Над моею головой,

И уж ясно видеть стало,

Что наличных слишком мало

Кошелек содержит мой.

Но я полон упованья

Повторить вам: «до свиданья»,

Миновав предел земной.

Чокнемся звучней

Чашами прощанья!

Лиза, веселей!

Братья, до свиданья!

И — пошел живей!

Королевская фаворитка

Перевод В. Курочкина

Дочь

Ах! Какие лошади! Экипаж какой!

И какая дама в нем — посмотри, мамаша, —

Уж такой красавицы в мире нет другой.

Это, я так думаю, королева наша.

Мать

Королеве, брошенной мужем-королем,

Стыд встречаться с этою вывескою срама:

Это — ночь позорная, выплывшая днем!

Короля любовница — вот кто эта дама.

Дочь, вздохнув, подумала: «Ах, как хорошо бы

Сделаться любовницей эдакой особы!»

Дочь

Бриллиянты звездами, маменька, горят;

Тоньше и узорчатей кружев уж нигде нет.

Нынче будни, кажется, а такой наряд, —

Что ж она для праздника на себя наденет?

Мать

Как ни нарядилась бы — встретясь с земляком,

Отвернется, вспомнивши, хоть давно забыла,

Как бежала с родины ночью босиком,

Где жила в работницах и коров доила.

Дочь, вздохнув, подумала: «Ах, как хорошо бы

Сделаться любовницей эдакой особы!»

Дочь

Маменька, а это кто, вон на рысаках,

Гордая, надменная, проскакала шибко;

Как сравнялись — ненависть вспыхнула в глазах,

А у фаворитки-то будто бы улыбка…

Мать

Эта, видишь, родом-то будет покрупней;

Герб каретный дан еще прадедам за службу.

К королю бы в спальную раз пробраться ей —

Уж она б коровнице показала дружбу!

Дочь, вздохнув, подумала: «Ах, как хорошо бы

Сделаться любовницей эдакой особы!»

Дочь

Видно, королю она всех дороже дам:

На коне следит за ней молодой придворный.

Посмотри-ка, маменька, он влюблен и сам:

Не спускает глаз с нее — нежный и покорный.

Мать

По уши запутался молодец в долгах.

Получить бы полк ему нужно для прибытка.

Пусть дорогу заняли старшие в чинах —

Вывезет объездами в гору фаворитка.

Дочь, вздохнув, подумала: «Ах, как хорошо бы

Сделаться любовницей эдакой особы!»

Дочь

Подкатили лошади к пышному дворцу.

Маменька, священник ей отворяет дверцу…

Вот целует руку ей… вводит по крыльцу,

Руку с умилением приложивши к сердцу.

Мать

Норовит в епископы седовласый муж

Чрез овцу погибшую, худшую из стада…

А ведь как поет красно — пастырь наших душ —

Нищим умирающим о мученьях ада!

Дочь, вздохнув, подумала: «Ах, как хорошо бы

Сделаться любовницей эдакой особы!»

Дочь

Свадьба деревенская мимо них прошла.

Пусть невеста краше всех наших деревенщин,

Вряд ли уж покажется жениху мила —

Как сравнит с божественной, с лучшею из женщин.

Мать

Нет, стыдиться стал бы он суетной мечты,

Заповедь народную памятуя свято:

Сколько было пролито пота нищеты,

Чтоб создать подобное божество разврата.

Дочь, вздохнув, подумала: «Ах, как хорошо бы

Сделаться любовницей эдакой особы!»

Четки горемыки

Перевод Л. Пеньковского

— На связку четок скорби черной

Зачем ты слезы льешь упорно? —

— Ах, плакали бы тут и вы:

Я друга схоронил, увы!

— Вон в той лачуге — голод. Можешь

Утешиться, коль им поможешь.

А четки черные скорбей

Ты на пути оставь скорей.

Но он опять рыдает вскоре.

— Что, горемыка, снова горе?

— Ах, плакали бы тут и вы:

Скончался мой отец, увы!

— Ты слышишь крик в лесу? Бандиты!

Беги! Там люди ждут защиты!

А четки черные скорбей

Ты на пути оставь скорей.

Опять он слезы льет потопом.

— Как видно, беды ходят скопом?

— Как не рыдать? Поймите вы:

Жену я схоронил, увы!

— Беги, туши пожар в селенье:

В благодеянии — забвенье.

А четки черные скорбей

Ты на пути оставь скорей.

Он вновь рыдает. — Человече!

Все любящие жаждут встречи.

— О, горе мне! Слыхали вы?

Дочь умерла моя, увы!

— Вот — тонет девочка. Не медли!

Ты этим мать спасешь от петли.

А четки черные скорбей

Ты на пути оставь скорей.

Но вот он тихо как-то плачет.

— Еще кой-кто скончался, значит?

— Я стар и слаб. Судите вы:

Могу лишь плакать я, увы!

— Там, у крыльца, ты видишь пташку?

Согрей озябшую бедняжку.

А четки черные скорбей

Ты на пути оставь скорей.

От умиленья он заплакал,

И тут сказал ему оракул:

— Зовусь я Милосердьем. Тот

Блажен, кто вслед за мной идет:

Так всем, от мала до велика,

Вещай закон мой, горемыка,

Чтоб людям растерять скорей

Все четки черные скорбей!

Дюпон. «Волы».

Художник Андрие.

Последняя песня

Перевод А. Фета

О Франция, мой час настал: я умираю!

Возлюбленная мать, прощай: покину свет,

Но имя я твое последним повторяю.

Любил ли кто тебя сильней меня? О нет!

Я пел тебя, еще читать не наученный,

И в час, как смерть удар готова нанести,

Еще поет тебя мой голос утомленный.

Почти любовь мою — одной слезой. Прости!

Когда цари пришли и гордой колесницей

Тебя растоптанной оставили в пыли,

Я кровь твою унять умел их багряницей

И слезы у меня целебные текли.

Бог посетил тебя грозою благотворной, —

Благословениям грядущего внимай:

Осеменила мир ты мыслью плодотворной,

И равенство пожнет плоды ее. Прощай!

Я вижу, что лежу полуживой в гробнице.

О, защити же всех, кто мною был любим!

Вот, Франция, — твой долг смиренный голубице,

Не прикасавшейся к златым полям твоим.

Но чтоб ты слышала, как я к тебе взываю,

В тот час, как бог меня в иной приемлет край, —

Свой камень гробовой с усильем поднимаю…

Рука изнемогла, — он падает… Прощай!

Черви

Перевод Л. Остроумова

Тебе, о Франция, развесистое древо,

Я пел двенадцать лет: «Плоды свои лелей

И вечно в мир кидай щедроты их посева:

Их возрастил господь в течение трех дней.

И вы, что мне вослед в восторженных глаголах

Воспели дерево и сей обильный год,

О дети счастия, — с ветвей его тяжелых

Привитый предками срывайте спелый плод!»

Они торопятся, — и кончен сбор до срока.

Но вижу я: плоды изгнившие лежат,

Надежду обманув старинного пророка,

Льют в сердце и в уста ему свой тлен и яд.

О древо родины, не с неба ли пролился

Источник гибели и беды возрастил?

Иль благородный сок нежданно истощился?

Иль ядовитый ветр побеги отравил?

Нет, черви, тихие, глухие слуги смерти,

Замыслили беду принесть исподтишка,

Осмелились они, губительные черви,

Нам осквернить плоды в зародыше цветка.

И вот один из них предстал перед глазами:

«Чтоб ныне властвовать, надменно хмуря лоб,

Нам подлость низкая протягивает знамя:

Эй, братья-граждане, готовьте трон и гроб!

Пусть это дерево, чья так пышна вершина,

Под нашим натиском, сгнивая, упадет,

А у подножия разверзнется пучина,

Что роем мы тебе, о дремлющий народ!»

Он правду говорил: святого древа лоно

Посланники могил прожорливо грызут;

С небесной высоты легла на землю крона,

И древний ствол его прохожий топчет люд.

Ты верить нам три дня дозволил, боже правый,

Что снова греет нас луч милости твоей;

Спаси же Францию и всходы ее славы

От сих, в июльский зной родившихся червей!

Бонди

Перевод И. и А. Тхоржевских

{153}

Всяких званий господа,

Эмиссары

И корсары —

К деньгам жадная орда —

Все сюда,

Сюда!

Сюда!

Мы все поклонники Ваала.

Быть бедным — фи! Что скажет свет?..

И вот — во имя капитала —

Чего-чего в продаже нет!

Все стало вдруг товаром!

Патенты, клятвы, стиль…

Веспасиан недаром

Ценить учил нас гниль!..{154}

Всяких званий господа,

Эмиссары

И корсары —

К деньгам жадная орда —

Все сюда,

Сюда!

Сюда!

Живет продажей индульгенций

Всегда сговорчивый прелат.

И ложью проданных сентенций

Морочит судей адвокат.

За идеал свободы

Сражаются глупцы…

А с их костей доходы

Берут себе купцы!..

Всяких званий господа,

Эмиссары

И корсары —

К деньгам жадная орда —

Все сюда,

Сюда!

Сюда!

Дать больше благ для большей траты

Спешит промышленность для всех,

Но современные пираты

Ей ставят тысячи помех!..

И не стыдятся сами

Обогащать свой дом

Отчаянья слезами

И гения трудом!

Всяких званий господа,

Эмиссары

И корсары —

К деньгам жадная орда —

Все сюда,

Сюда!

Сюда!

Корона нынче обнищала…

Лохмотья кажет всем она.

Но миллионы, как бывало,

С народа стребует казна.

Немало есть, как видно,

Тиранов-королей,

Что нищим лгут бесстыдно

О нищете своей!

Всяких званий господа,

Эмиссары

И корсары —

К деньгам жадная орда —

Все сюда,

Сюда!

Сюда!

Поэт — и тот не чужд расчета!

Все за богатством лезут в грязь:

Закинуть удочку в болото —

Спешит и выскочка и князь!

Вот — жертва банкометов —

Понтер кричит: «Мечи!»

И сколько сводят счетов

На свете палачи!

Всяких званий господа,

Эмиссары

И корсары —

К деньгам жадная орда —

Все сюда,

Сюда!

Сюда!

Сюда! Скорей! Рукой Фортуны

Здесь новый клад для вас открыт:

В Бонди, на дне одной лагуны,

Кусками золото лежит…

Хоть каждый там от смрада

Зажмет невольно нос,

Но жатвы ждать и надо

В том месте, где навоз!

Всяких званий господа,

Эмиссары

И корсары —

К деньгам жадная орда

Все сюда,

Сюда!

Сюда!

И все — да, все! — в болоте смрадном

Сокровищ ищут… Плачу я!

Но стыд утрачен в мире жадном, —

И скорбь осмеяна моя!

Солдаты! В битву шли вы,

Как шел Наполеон:

От рыцарей наживы

Закройте ж Пантеон!

Всяких званий господа,

Эмиссары

И корсары —

К деньгам жадная орда —

Все сюда,

Сюда!

Сюда!

Смерть и полиция

Перевод Я. Лебедева

{155}

Я из префектуры к вам направлен.

Наш префект тревожится о вас.

Говорят, вы при смерти… Доставлен

Нам вчера был экстренный приказ —

Возвратить здоровье вам тотчас.

Прекратите всякое леченье:

От него лишь докторам жиреть.

Ваша смерть теперь под запрещеньем, —

Не посмейте, сударь, умереть!

Хоронить вас было б нам неспоро!

Гроб окружат тысячной толпой

Плакальщики низкого разбора,

Падкие на всяческий разбой.

Или вы хотите, сударь мой,

Чтоб империя о гроб споткнулась,

Чтоб в могилу с вами ей слететь?

Вам смешно, вы даже улыбнулись!

Не посмейте, сударь, умереть!

Запретили вам сопротивленье

Император и его совет:{156}

«Хоть он пел народу в утешенье,

Все же он — нестоящий поэт,

В нем совсем к нам преданности нет».

В списке нет такого гражданина!{157}

Велено за вами глаз иметь,

Вы со всяким сбродом заедино, —

Не посмейте, сударь, умереть!

Дайте срок. Законность, сытость всюду

Милостию трона процветут.

Золота нам всем отсыплют груду,

А свободе руки отсекут.

И тогда уж болтовне капут.

О печати сгинет даже память!

Баста — разномыслие иметь!

Вновь народ помирится с попами!

Не посмейте, сударь, умереть!

Что ни год, то будет умаляться,

Доложу вам, ваша слава! Да-с!

И венок ваш будет осыпаться…

Вот тогда-то, сударь, в добрый час

Помирайте, не тревожа нас.

Без шумихи отвезем вас сразу

На кладбище втихомолку тлеть.

А пока извольте внять приказу —

Не посмейте, сударь, умереть!

Огюст Барбье

Стихотворения

{158}

Вступление

Перевод П. Антокольского

{159}

Ни кротостью, ни негой ясной

Черты любимых муз не привлекают нас.

Их голоса звучат сурово и пристрастно,

Их хор разладился, у каждой свой рассказ.

Одна, угрюмая, как плакальщица,{160} бродит

В ущельях диких гор, у брега волн морских.

С гробницы короля другая глаз не сводит,{161}

Владыкам сверженным свой посвящает стих,

Поет на тризнах роковых.

А третья, наконец, простая дочь народа,

Влюбилась в город наш, в его тревожный ад,

И ей дороже год от года

Волненье площадей и залпы с баррикад,

Когда, грозней, чем непогода,

Шлет Марсельеза свой рыдающий раскат.

Читатель-властелин, я с гордой музой этой

Недаром встретился в крутые времена,

Недаром с той поры мерещится мне где-то

На людной улице она.

Другие музы есть, конечно,

Прекрасней, и нежней, и ближе к дали вечной,

Но между всех сестер я предпочел ее,

Ту, что склоняется к сердцам мятежным близко,

Ту, что не брезгует любой работой низкой,

Ту, что находит жизнь в любой грязи парижской,

Чтоб сердце вылечить мое.

Я тяжкий выбрал труд и не знавался с ленью,

На горе голосам, звучащим все грозней,

Хотел я отвратить младое поколенье

От черной славы наших дней.

Быть может, дерзкое я выбрал направленье,

Махины, может быть, такой

Не сдвину и на пядь слабеющей рукой.

Но если жизнь пройдем мы розно,

Мы оба, дети городов, —

Пусть муза позовет, ответить я готов,

Откликнуться готов на этот голос грозный!

Читатель-властелин, пусть я замедлю шаг,

Но праведные изреченья

Вот этих медных губ звучат в моих ушах,

Пусть наши партии, постыдно оплошав,

Равно повинны в преступленье —

Но пред лицом вседневных зол

Поэт узнал свое гражданское значенье:

Он — человечества посол.{162}

Ямбы

Пролог

Перевод П. Антокольского

Твердят, что мой восторг оплачен чьей-то взяткой,

Что стих мой плавает в любой канаве гадкой,

Что я, как Диоген, дырявый плащ влачу

И над кумирами из бочки хохочу,

Что все великое я замарал в чернилах,

Народ и королей, — всех разом осквернил их.

Но чем же все-таки касается меня

Та шарлатанская крикливая брехня?

Чем оскорбят меня в своем однообразье

Торговцы пафосом и плясуны на фразе?

Я не взнуздал стиха, и потому он груб, —

Сын века медного, звучит он медью труб.{163}

Язык житейских дрязг его грязнил, бывало,

В нем ненависть ко лжи гиперболы ковала.

Святошу и ханжу ни в чем не убедив,

Пускай суров мой стих, но он всегда правдив.

Собачий пир

Перевод В. Г. Бенедиктова

{164}

Когда взошла заря и страшный день багровый,

Народный день настал,

Когда гудел набат и крупный дождь свинцовый

По улицам хлестал,

Когда Париж взревел, когда народ воспрянул

И малый стал велик,

Когда в ответ на гул старинных пушек грянул

Свободы звучный клик, —

Конечно, не было там видно ловко сшитых

Мундиров наших дней, —

Там действовал напор лохмотьями прикрытых,

Запачканных людей,

Чернь грязною рукой там ружья заряжала,

И закопченным ртом,

В пороховом дыму, там сволочь восклицала:

«. . умрем!»

А эти баловни в натянутых перчатках,

С батистовым бельем,

Женоподобные, в корсетах на подкладках,

Там были ль под ружьем?

Нет! их там не было, когда, все низвергая

И сквозь картечь стремясь,

Та чернь великая и сволочь та святая

К бессмертию неслась.

А те господчики, боясь громов и блеску

И слыша грозный рев,

Дрожали где-нибудь вдали, за занавеской

На корточки присев.

Их не было в виду, их не было в помине

Средь общей свалки там,

Затем, что, видите ль, свобода не графиня

И не из модных дам,

Которые, нося на истощенном лике

Румян карминных слой,

Готовы в обморок упасть при первом крике,

Под первою пальбой;

Свобода — женщина с упругой, мощной грудью,

С загаром на щеке,

С зажженным фитилем, приложенным к орудью,

В дымящейся руке;

Свобода — женщина с широким, твердым шагом,

Со взором огневым,

Под гордо реющим по ветру красным флагом,

Под дымом боевым;

И голос у нее — не женственный сопрано:

Ни жерл чугунных ряд,

Ни медь колоколов, ни шкура барабана

Его не заглушат.

Свобода — женщина; но, в сладострастье щедром

Избранникам верна,

Могучих лишь одних к своим приемлет недрам

Могучая жена.

Ей нравится плебей, окрепнувший в проклятьях,

А не гнилая знать,

И в свежей кровию дымящихся объятиях

Ей любо трепетать.

Когда-то ярая, как бешеная дева,

Явилась вдруг она,

Готовая дать плод от девственного чрева,

Грядущая жена!

И гордо вдаль она, при криках исступленья,

Свой простирала ход

И целые пять лет горячкой вожделенья

Сжигала весь народ;

А после кинулась вдруг к палкам, к барабану

И маркитанткой в стан

К двадцатилетнему явилась капитану:

«Здорово, капитан!»

Да, это все она! она, с отрадной речью,

Являлась нам в стенах,

Избитых ядрами, испятнанных картечью,

С улыбкой на устах;

Она — огонь в зрачках, в ланитах жизни краска,

Дыханье горячо,

Лохмотья, нагота, трехцветная повязка

Чрез голое плечо,

Она — в трехдневный срок французов жребий вынут!

Она — венец долой!

Измята армия, трон скомкан, опрокинут

Кремнем из мостовой!

И что же? о позор! Париж, столь благородный

В кипенье гневных сил,

Париж, где некогда великий вихрь народный

Власть львиную сломил,

Париж, который весь гробницами уставлен

Величий всех времен,

Париж, где камень стен пальбою продырявлен,

Как рубище знамен,

Париж, отъявленный сын хартий, прокламаций,

От головы до ног

Обвитый лаврами, апостол в деле наций,

Народов полубог,

Париж, что некогда как светлый купол храма

Всемирного блистал,

Стал ныне скопищем нечистоты и срама,

Помойной ямой стал,

Вертепом подлых душ, мест ищущих в лакеи,

Паркетных шаркунов,

Просящих нищенски для рабской их ливреи

Мишурных галунов,

Бродяг, которые рвут Францию на части

И сквозь щелчки, толчки,

Визжа, зубами рвут издохшей тронной власти

Кровавые клочки.

Так вепрь израненный, сраженный смертным боем,

Чуть дышит в злой тоске,

Покрытый язвами, палимый солнца зноем,

Простертый на песке;

Кровавые глаза померкли: обессилен,

Свирепый зверь поник,

Раскрытый зев его шипучей пеной взмылен,

И высунут язык.

Вдруг рог охотничий пустынного простора

Всю площадь огласил,

И спущенных собак неистовая свора

Со всех рванулась сил;

Завыли жадные, последний пес дворовый

Оскалил острый зуб

И с лаем кинулся на пир ему готовый,

На недвижимый труп.

Борзые, гончие, легавые, бульдоги —

Пойдем! — и все пошли:

Нет вепря — короля! Возвеселитесь, боги!

Собаки — короли!

Пойдем! Свободны мы — нас не удержат сетью,

Веревкой не скрутят,

Суровой сторож нас не приударит плетью,

Не крикнет: «Пес! Назад!»

За те щелчки, толчки хоть мертвому отплатим;

Коль не в кровавый сок

Запустим морду мы, так падали ухватим

Хоть нищенский кусок!

Пойдем! — и начали из всей собачьей злости

Трудиться что есть сил;

Тот пес щетины клок, другой — обглодок кости

Клыками захватил,

И рад бежать домой, вертя хвостом мохнатым,

Чадолюбивый пес:

Ревнивой суке в дар и в корм своим щенятам

Хоть что-нибудь принес;

И, бросив из своей окровавленной пасти

Добычу, говорит:

«Вот, ешьте: эта кость — урывок царской власти,

Пируйте — вепрь убит!»

Лев

Перевод П. Антокольского

{165}

1

Я был свидетелем той ярости трехдневной,

Когда, как мощный лев, народ метался гневный

По гулким площадям Парижа своего,

И в миг, когда картечь ошпарила его,

Как мощно он завыл, как развевалась грива,

Как морщился гигант, как скалился строптиво…

Кровавым отблеском расширились зрачки.

Он когти выпустил и показал клыки.

И тут я увидал, как в самом сердце боя,

В пороховом дыму, под бешеной пальбою,

Боролся он в крови, ломая и круша,

На луврской лестнице… И там, едва дыша,

Едва живой, привстал и, насмерть разъяренный,

Прочь опрокинул трон, срывая бархат тронный,

И лег на бархате, вздохнул, отяжелев, —

Его Величество народ, могучий лев!

2

Вот тут и началось, и карлики всей кликой

На брюхах поползли в его тени великой.

От львиной поступи одной лишь побледнев,

Старалась мелюзга ослабить этот гнев,

И гриву гладила, и за ухом чесала,

И лапу мощную усердно лобызала,

И каждый звал его, от страха недвижим,

Своим любимым львом, спасителем своим.

Но только что он встал и отвернулся, сытый

Всей этой мерзостью и лестью их открытой,

Но только что зевнул и, весь — благой порыв,

Горящие глаза на белый день открыв,

Он гривою тряхнул и, зарычав протяжно,

Готовился к прыжку и собирался важно

Парижу объявить, что он — король и власть, —

Намордник тотчас же ему защелкнул пасть.

Девяносто третий год

Перевод П. Антокольского

{166}

1

Был день, когда, кренясь в народном урагане,

Корабль Республики в смертельном содроганье,

Ничем не защищен, без мачт и без ветрил,

В раздранных парусах, средь черноты беззвездной,

Когда крепчал Террор в лохмотьях пены грозной,

Свободу юную едва не утопил.

Толпились короли Европы, наблюдая,

Как с бурей борется Республика младая, —

Угроза явная для королей других!

Корсары кинулись к добыче, торжествуя,

Чтоб взять на абордаж, чтоб взять ее живую, —

И слышал великан уже злорадный гик.

Но, весь исхлестанный ударами ненастья,

Он гордо поднялся, красуясь рваной снастью,

И, смуглых моряков набрав по всем портам,

Не пушечный огонь на королей низринул,

Но все четырнадцать народных армий двинул,{167} —

И тут же встало все в Европе по местам!

2

Жестокая пора, год Девяносто Третий,

Не поднимайся к нам из тех десятилетий,

Венчанный лаврами и кровью, страшный год!

Не поднимайся к нам, забудь про наши смуты:

В сравнении с тобой мы только лилипуты,

И для тебя смешон визг наших непогод.

Нет жгучей жалости к народам побежденным,

Нет силы в кулаках, нет в сердце охлажденном

Былого мужества и прежнего огня, —

А если страстный гнев порою вырастает, —

Мы задыхаемся, нам пороху хватает

Не более, чем на три дня!

Известность

Перевод П. Антокольского

{168}

1

Сейчас во Франции нам дома не сидится,

Остыл заброшенный очаг.

Тщеславье — как прыщи на истощенных лицах,

Его огонь во всех очах.

Повсюду суета и давка людных сборищ,

Повсюду пустота сердец.

Ты о политике горланишь, бредишь, споришь,

Ты в ней купаешься, делец!

А там — бегут, спешат солдат, поэт, оратор,

Чтобы сыграть хоть как-нибудь,

Хоть выходную роль, хоть проскользнуть в театр,

Пред государством промелькнуть.

Там люди всех чинов и состояний разных,

Едва протиснувшись вперед,

К народу тянутся на этих стогнах грязных,

Чтобы заметил их народ.

2

Конечно, он велик, особенно сегодня,

Когда работу завершил

И, цепи разорвав, передохнул свободней

И руки мощные сложил.

Как он хорош и добр, недавний наш союзник,

Рвань-голытьба, мастеровой,

Чернорабочий наш, широкоплечий блузник,

Покрытый кровью боевой, —

Веселый каменщик, что разрушает троны

И, если небо в тучах все,

По гулкой мостовой пускает вскачь короны,

Как дети гонят колесо.

Но тягостно глядеть, как бродят подхалимы

Вкруг полуголой бедноты,

Что хоть низвержены, а всё неодолимы

Дворцовой пошлости черты.

Да, тягостно глядеть, как расплодилась стая

Людишек маленьких вокруг,

Своими кличками назойливо блистая,

Его не выпустив из рук;

Как, оскверняя честь и гражданина званье,

Поют медовые уста,

Что злоба лютая сильней негодованья,

Что кровь красива и чиста;

Что пусть падет закон для прихоти кровавой,

А справедливость рухнет ниц.

И не страшит их мысль, что превратилось право

В оружье низменных убийц!

3

Так, значит, и пошло от сотворенья мира, —

Опять живое существо

Гнет спину истово и слепо чтит кумира

В лице народа своего.

Едва лишь поднялись — и сгорбились в унынье.

Иль вправду мы забудем впредь,

Что в очи Вольности, единственной богини,

Должны не кланяясь смотреть?

Увы! Мы родились во времена позора,

В постыднейшее из времен,

Когда весь белый свет, куда ни кинешь взора,

Продажной дрянью заклеймен;

Когда в людских сердцах лишь себялюбье живо,

Забвеньем доблести кичась,

И правда скована, и царствует нажива,

И наш герой — герой на час;

Когда присяги честь и верность убежденью

Посмешище для большинства

И наша нравственность кренится и в паденье

Не рассыпается едва;

Столетье нечистот, которые мы топчем,

В которых издавна живем.

И целый мир лежит в презрении всеобщем,

Как в одеянье гробовом.

4

Но если все-таки из тяжкого удушья,

Куда мы валимся с тоски,

Из этой пропасти, где пламенные души

Так одиноки, так редки,

Внезапно выросла б и объявилась где-то

Душа трибуна и борца,{169}

Железною броней бесстрашия одета,

Во всем прямая до конца, —

И, поражая чернь и расточая дар свой,

Все озаряющий вокруг,

Взялся бы этот вождь за дело государства,

Поддержан тысячами рук, —

Я крикнул бы ему, как я кричать умею,

Как гражданин и как поэт:

— Ты, вставший высоко! Вперед! Держись прямее,

Не слушай лести и клевет.

Пусть рукоплещущий делам твоим и речи,

Твоею славой упоен,

Клянется весь народ тебе подставить плечи,

Тебе открыть свой Пантеон!

Забудь про памятник! Народ, творящий славу,

Изменчивое существо.

Твой прах когда-нибудь он выметет в канаву

Из Пантеона своего.

Трудись для родины. Тяжка твоя работа.

Суров, бесстрашен, одинок,

Ты завтра, может быть, на доски эшафота

Шагнешь, не подгибая ног.

Пусть обезглавленный, пусть жертвенною тенью

Ты рухнешь на землю в крови,

Добейся от толпы безмолвного почтенья, —

Страшись одной ее любви.

5

Известность! Вот она, бесстыдница нагая, —

В объятьях целый мир держа

И чресла юные всем встречным предлагая,

Так ослепительно свежа!

Она — морская ширь, в сверканье мирной глади, —

Едва лишь утро занялось,

Смеется и поет, расчесывая пряди

Златисто-солнечных волос.

И зацелован весь и опьянен прибрежный

Туман полуденных песков.

И убаюканы ее качелью нежной

Ватаги смуглых моряков.

Но море фурией становится и, воя,

С постели рвется бредовой, —

И выпрямляется, косматой головою

Касаясь тучи грозовой.

И мечется в бреду, горланя о добыче,

В пороховом шипенье брызг,

И топчется, мыча, бодает с силой бычьей,

Заляпанная грязью вдрызг.

И в белом бешенстве, вся покрываясь пеной,

Перекосив голодный рот,

Рвет землю и хрипит, слабея постепенно,

Пока в отливах не замрет.

И никнет наконец, вакханка, и теряет

Приметы страшные свои,

И на сырой песок, ленивая, швыряет

Людские головы в крови.

Идол

Перевод П. Антокольского

{170}

1

За дело, истопник!{171} Раздуй утробу горна!

А ты, хромой Вулкан, кузнец,

Сгребай лопатою, мешай, шуруй проворно

Медь, и железо, и свинец!

Дай этой прорве жрать, чтобы огонь был весел,

Чтоб он клыками заблистал

И, как бы ни был тверд и сколько бы ни весил,

Чтоб сразу скорчился металл.

Вот пламя выросло и хлещет, цвета крови,

Неумолимое, и вот

Штурм начинается все злее, все багровей,

И каждый слиток в бой идет;

И все — беспамятство, метанье, дикий бормот…

Свинец, железо, медь в бреду

Текут, сминаются, кричат, теряют форму,

Кипят, как грешники в аду.

Работа кончена. Огонь сникает, тлея.

В плавильне дымно. Жидкий сплав

Уже кипит ключом. За дело, веселее,

На волю эту мощь послав!

О, как стремительно прокладывает русло,

Как рвется в путь, как горяча, —

Внезапно прядает и вновь мерцает тускло,

Вулканом пламенным урча.

Земля расступится, и ты легко и грозно

Всей массой хлынешь в эту дверь.

Рабыней ты была в огне плавильни, бронза, —

Будь императором теперь!

2

Опять Наполеон! Опять твой лик могучий!

Вчера солдатчине твоей

Недаром Родина платила кровью жгучей

За связку лавровых ветвей.

Над всею Францией ненастье тень простерло,

Когда, на привязи гудя,

Как мерзкий мародер, повешена за горло,

Качнулась статуя твоя.{172}

И мы увидели, что у колонны славной

Какой-то интервент с утра

Скрипит канатами, качает бронзу плавно

Под монотонное «ура».

Когда же после всех усилий, с пьедестала,

Раскачанный, вниз головой

Сорвался медный труп, и все затрепетало

На охладевшей мостовой,

И торжествующий вонючий триумфатор

По грязи потащил его,

И в землю Франции был втоптан император, —

О, тем, чье сердце не мертво,

Да будет памятен, да будет не просрочен

Счет отвратительного дня,

И с лиц пылающих не смоем мы пощечин,

Обиду до смерти храня.

Я видел скопище повозок орудийных,

Громоздких фур бивачный строй,

Я видел, как черны от седел лошадиных

Сады с ободранной корой.

Я видел северян дивизии и роты.

Нас избивали в кровь они,

Съедали весь наш хлеб, ломились к нам в ворота,

Дышали запахом резни.

И мальчиком еще я увидал прожженных,

Бесстыдных, ласковых блудниц,

Влюбленных в эту грязь и полуобнаженных,

Перед врагами павших ниц.

Так вот, за столько дней обиды и бесславья,

За весь их гнет и всю их власть

Одну лишь ненависть я чувствую — и вправе

Тебя, Наполеон, проклясть!

3

Ты помнишь Францию под солнцем Мессидора,{173}

Ты, корсиканец молодой, —

Неукрощенную и полную задора

И незнакомую с уздой?

Кобыла дикая, с шершавым крупом, в мыле,

Дымясь от крови короля,

Как гордо шла она, как звонко ноги били

В освобожденные поля!

Еще ничья рука чужая не простерла

Над ней господского бича,

Еще ничье седло боков ей не натерло,

Господской прихоти уча.

Всей статью девственной дрожала и, напружась,

Зрачками умными кося,

Веселым ржанием она внушала ужас.

И слушала Европа вся.

Но загляделся ты на тот аллюр игривый,

Смельчак-наездник, и, пока

Она не чуяла, схватил ее за гриву

И шпоры ей вонзил в бока.

Ты знал, что любо ей под барабанным громом

Услышать воинский рожок,

И целый материк ей сделал ипподромом,

Не полигон — весь мир поджег.

Ни сна, ни отдыха! Все мчалось, все летело.

Всегда поход, всегда в пути,

Всегда, как пыль дорог, топтать за телом тело,

По грудь в людской крови идти.

Пятнадцать лет она, не зная утомленья,

Во весь опор, дымясь, дрожа,

Топча копытами земные поколенья,

Неслась по следу грабежа.

И наконец, устав от гонки невозможной,

Устав не разбирать путей,

Месить вселенную и, словно прах дорожный,

Вздымать сухую пыль костей,

Храпя, не чуя ног, — военных лет исчадье, —

Сдавая что ни шаг, хоть плачь,

У всадника она взмолилась о пощаде, —

Но ты не вслушался, палач!

Ты ей сдавил бока, ее хлестнул ты грубо,

Глуша безжалостно мольбы,

Ты втиснул ей мундштук сквозь сцепленные зубы,

Ее ты поднял на дыбы.

В день битвы прянула, колени искалечив,

Рванулась, как в года побед,

И глухо рухнула на ложе из картечи,

Ломая всаднику хребет.

4

И снова ты встаешь из глубины паденья,

Паришь над нами, как орел,

В посмертном облике, бесплотное виденье,

Ты над вселенной власть обрел.

Наполеон уже не вор с чужой короной,

Не узурпатор мировой,

Душивший некогда своей подушкой тронной

Дыханье Вольности живой;

Не грустный каторжник Священного союза.

На диком острове, вдали,

Под палкой англичан влачивший вместо груза

Дар Франции, щепоть земли.

О нет! Наполеон той грязью не запятнан.

Гремит похвал стоустый гам.

Поэты лживые и подхалимы внятно

Его причислили к богам.

Опять на всех углах его изображенье.

Вновь имя произнесено

И перекрестками, как некогда в сраженье,

Под барабан разглашено.

И от окраинных и скученных кварталов

Париж, как пилигрим седой,

Склониться, что ни день, к подножью пьедестала

Проходит длинной чередой.

Вся в пальмах призрачных, в живом цветочном море

Та бронза, что была страшна

Для бедных матерей, та тень людского горя, —

Как будто выросла она.

В одежде блузника, и пьяный и веселый,

Париж, восторгом распален,

Под звуки труб и флейт танцует карманьолу

Вокруг тебя, Наполеон.

5

Так проходите же вы, мудрые владыки,

Благие пастыри страны!

Не вспыхнут отблеском бессмертья ваши лики:

Вы с нами участью равны.

Вы тщились облегчить цепей народных тягость,

Но снова мирные стада

Паслись на выгонах, вкушая лень и благость,

И к смерти шла их череда.

И только что звезда, бросая луч прощальный,

Погаснет ваша на земле, —

Вы тут же сгинете бесследно и печально

Падучим отблеском во мгле.

Так проходите же, не заслуживши статуй

И прозвищ миру не швырнув.

Ведь черни памятен, кто плетью бьет хвостатой,

На площадь пушки повернув.

Ей дорог только тот, кто причинял обиды,

Кто тысячью истлевших тел

Покрыл вселенную, кто строить пирамиды,

Ворочать камни повелел.

Да! Ибо наша чернь — как девка из таверны:

Вино зеленое глуша,

Когда ей нравится ее любовник верный,

Она кротка и хороша.

И на соломенной подстилке в их каморке

Она с ним тешится всю ночь,

И, вся избитая, дрожит она от порки,

Чтоб на рассвете изнемочь.

Дант

Перевод С. Дурова

{174}

О старый гиббелин!{175} Когда перед собой

Случайно вижу я холодный образ твой,

Ваятеля рукой иссеченный искусно, —

Как на сердце моем и сладостно и грустно…

Поэт! — в твоих чертах заметен явный след

Святого гения и многолетних бед.{176}

Под узкой шапочкой, скрывающей седины,

Не горе ль провело на лбу твоем морщины?

Скажи, не оттого ль ты губы крепко сжал,

Что граждан бичевать проклятых ты устал?

А эта горькая в устах твоих усмешка

Не над людьми ли, Дант? Презренье и насмешка

Тебе идут к лицу. Ты родился, певец,

В стране несчастливой. Терновый твой венец

Еще на утре дней, в начале славной жизни,

На долю принял ты из рук своей отчизны.

Ты видел, как и мы, отечество в огне,

Междоусобицу в родной своей стране,

Ты был свидетелем, как гибнули семейства

Игралищем судьбы и жертвами злодейства;

Взирая с ужасом, как честный гражданин

На плахе погибал. Печальный ряд картин

В теченье многих лет вился перед тобою.

Ты слышал, как народ, увлекшийся мечтою,

Кидал на ветер все, что в нас святого есть, —

Любовь к отечеству, свободу, веру, честь.

О Дант, кто жизнь твою умел прочесть, как повесть,

Тот может понимать твою святую горесть,

Тот может разгадать и видеть — отчего

Лицо твое, певец, бесцветно и мертво,

Зачем глаза твои исполнены презреньем,

Зачем твои стихи, блистая вдохновеньем,

Богатые умом, и чувством, и мечтой,

Таят во глубине какой-то яд живой.

Художник! ты писал историю отчизны,

Ты людям выставлял картину бурной жизни

С такою силою и верностью такой,

Что дети, встретившись на улице с тобой,

Не смея на тебя поднять, бывало, взгляда,

Шептали: «Это Дант, вернувшийся из ада!»

Мельпомена

Перевод П. Антокольского

А. де Виньи

{177}

1

О муза милая, подруга Еврипида!

Как белая твоя осквернена хламида.

О жрица алтарей, как износила ты

Узорчатый наряд священной красоты!

Где медный блеск волос и важные котурны,

Где рокот струн твоих, торжественный и бурный,

Где складки плавные хитона твоего,

Где поступь важная, где блеск и торжество?

Где пламенный поток твоих рыданий, дева,

Божественная скорбь в гармонии напева?

Гречанка юная, мир обожал тебя.

Но, чистоту одежд невинных загубя,

Ты в непотребные закуталась лохмотья.

И рынок завладел твоей безгрешной плотью.

И дивные уста, что некогда могли

На музыку небес откликнуться с земли, —

Они открылись вновь в дыму ночных собраний

Для хохота блудниц и для кабацкой брани.

2

Погибла, кончилась античная краса!

Бесчестие, скосив угрюмые глаза,

Открыло балаган для ярмарочной черни.

Театром в наши дни зовут притон вечерний,

Где безнаказанно орудует порок,

Любому зрителю распутник даст урок.

И вот по вечерам на городских подмостках

Разврат кривляется в своих дешевых блестках.

Изображается безнравственный роман,

Гнилое общество без грима и румян.

Здесь уваженья нет ни к старикам, ни к женам.

Вы, сердцем чистые, вы в городе прожженном

Краснейте от стыда, не брезгуйте взглянуть

На бездну города сквозь дождевую муть,

Когда туман висит в свеченье тусклом газа.

Полюбопытствуйте, как действует зараза!

Вот потная толпа вливает свой поток

В битком набитый зал, где лампы — как желток,

И, не дыша, дрожа, под взрывы гоготанья

Сидит и слушает и одобряет втайне

Остроты палача и напряженно ждет,

Чтобы под занавес воздвигли эшафот.

Полюбопытствуйте, как под отцовским оком

Дочь нерасцветшая знакомится с пороком,

Как дама на софе показывает прыть,

Поднявши кринолин, чтоб ножку приоткрыть,

Как действует рука насильника, как просто

Сдается женщина на ложь и лесть прохвоста.

А жены, доглядев конец грязнейших дрязг,

Вздыхают и дрожат от жажды новых ласк

И покидают зал походкою тягучей,

Чтоб изменить мужьям, лишь подвернется случай.

Вот для чего чуму и все, что смрадно в ней,

Таит в нагих ветвях искусство наших дней.

Вот чем по вечерам его изнанка дышит,

Каким зловонием Париж полночный пышет.

Сухое дерево поднимет в синеву

Свою поблекшую и желтую листву.

И если тощий плод сорвется с гулких веток,

Как те, что падали в Гаморре напоследок,

Опадыш никому не сладок и не мил,

Он только прах сухой, он до рожденья сгнил.

3

Наверно, рифмачам бульварным невдомек,

Что пошлый балаган разрушить нравы смог.

Наверно, невдомек, что их чернила разом

Марают сердце нам и отравляют разум.

О, равнодушные, — у них и мысли нет,

Что мерзок гражданам безнравственный поэт.

Им слез не проливать, не ощутить презренья

К творенью своему, — бесчестному творенью.

Им не жалеть детей, которым до конца

Придется лишь краснеть при имени отца!

Нет! Их влечет барыш, их деньги будоражат,

И ослепляют взгляд, и губы грязью мажут.

Нет! Деньги, деньги — вот божок всевластный тот,

Который их привел на свалку нечистот,

Толкнул их в эту грязь и, похотью волнуя,

Велел им растоптать отца и мать родную.

Презренные! Пускай закон о них молчит,

Но честный человек их словом обличит.

Презренные! Они стараются искусно

Мечту бессмертную скрыть клеветою гнусной, —

Божественную речь и все, в чем есть душа,

Искусство мощное тираня и глуша,

Пустили по земле чудовище-калеку,

Четырехлапый бред, обломок человека, —

Он тянет жалкие культяпки напоказ,

Все язвы обнажив для любопытных глаз.

Смех

Перевод А. Арго

{178}

Мы потеряли все — все, даже смех беспечный,

Рожденный радостью и теплотой сердечной,

Тот заразительный, тот предков смех шальной,

Что лился из души кипучею волной

Без черной зависти, без желчи и без боли, —

Он, этот смех, ушел и не вернется боле!

Он за столом шумел все ночи напролет,

Теперь он одряхлел, бормочет — не поет,

И лоб изрезали болезненные складки.

И рот его иссох, как будто в лихорадке!

Прощай, вино, любовь, и песни без забот,

И ты, от хохота трясущийся живот!

Нет шутника того, чей голос был так звонок,

Который песни мог горланить в честь девчонок;

Нет хлестких выкриков за жирной отбивной,

Нет поцелуев, нет и пляски удалой,

Нет даже пуговок, сорвавшихся с жилета,

Зато наглец в чести, дождался он расцвета!

Тут желчи океан и мерзость на виду,

Тут скрежет слышится зубовный, как в аду.

И хамство чванится гнуснейшим безобразьем,

Затаптывая в грязь того, кто брошен наземь!

О добрый старый смех, каким ты шел путем,

Чтоб к нам прийти с таким наморщенным челом!

О взрывы хохота, вы, как громов раскаты,

Средь стен разрушенных звучали нам когда-то,

Сквозь золотую рожь, сквозь баррикадный дым

Вы отбивали такт отрядам боевым,

И славный отзвук ваш услышать довелось нам,

Когда со свистом нож по шеям венценосным

Скользил… И в скрипе тех тележек, что, ворча,

Влачили королей к корзинке палача…

Да, смех, ты был для нас заветом и примером,

Что нам оставлен был язвительным Вольтером!

А здесь мартышкин смех, мартышки, что глядит,

Как молот пагубный все рушит и дробит,

И с той поры Париж от хохота трясется!

Все разрушается, ничто не создается!

Беда у нас тому, кто честным был рожден

И дарованием высоким награжден!

Стократ беда тому, чья муза с дивным рвеньем

Подарит своего любимца вдохновеньем,

И тут же, отрешась от низменных забот,

Туда, за грань небес, направит он полет, —

Смешок уж тут как тут, весь злобою пропитан,

Он сам туда не вхож, но с завистью глядит он

На тех, кто рвется ввысь, и свой гнилой плевок

На райские врата наложит, как замок;

И муза светлая, что, напрягая силы,

Навстречу ринулась к могучему светилу,

Чтоб в упоительном порыве и мечте

Спеть вдохновенный гимн нетленной красоте,

Теперь унижена, с тоскою и позором,

С понурой головой и потускневшим взором

Летит обратно вниз, в помойку наших дней,

В трущобы пошлости, которых нет гнусней

И там кончает век, рыдая от бессилья

И волоча в грязи надорванные крылья.

Котел

Перевод Д. Бродского

{179}

Есть дьявольский котел, известный всей вселенной

Под кличкою Париж; в нем прозябает, пленный,

Дух пота и паров, как в каменном мешке;

Ведут булыжники гигантские к реке,

И, трижды стянутый водой землисто-гнойной,

Чудовищный вулкан, чей кратер беспокойный

Угрюмо курится, — утроба, чей удел —

Служить помойкою для жульнических дел,

Копить их и потом, внезапно извергая,

Мир грязью затоплять — от края и до края.

Там, в этом омуте, израненной пятой

Ступает в редкий час луч солнца испитой;

Там — грохоты и гул, как жирной пены клочья,

Над переулками вскипают днем и ночью;

Там — отменен покой; там, с временем в родстве,

Мозг напрягается, подобно тетиве;

Распутство там людей глотает алчной пастью,

Никто в предсмертный час не тянется к причастью,

Затем, что храмы там стоят лишь для того,

Чтоб знали: некогда сияло божество!

И столько алтарей разрушилось прогнивших,

И столько звезд зашло, свой круг не завершивших,

И столько идолов переменилось там,

И столько доблестей отправилось к чертям,

И столько колесниц промчалось, пыль раскинув,

И столько в дураках осталось властелинов,

И призрак мятежа, внушая тайный страх,

Там столько раз мелькал в кровавых облаках,

Что люди под конец пустились жить вслепую,

Одну лишь зная страсть, — лишь золота взыскуя.

О, горе! Навсегда тропинка заросла

К воспоминаниям о взрывах без числа,

О культах изгнанных и о растленных нравах,

О тронах средь песков и в неприступных травах, —

Короче, ко всему, что яростной ногой

Втоптало время в пыль; оно, бегун лихой, —

Промчавшись по земле, смело неумолимо

Ту свалку, что звалась когда-то славой Рима,

И вот, через века, такая ж перед ним

Клоака мерзкая, какой был дряхлый Рим.

Все та же бестолочь: пройдохи всякой масти,

Руками грязными тянущиеся к власти;

Все тот же пожилой, безжизненный сенат,

Все тот же интриган, все тот же плутократ,

Все те ж — священников обиды и обманы,

И жажда к зрелищам, пьянящим неустанно,

И, жертвы пошлые скучающих повес,

Все те же полчища кокоток и метресс;

Но за Италией — никто ведь не отымет —

Два преимущества: Гармония и Климат.

А племя парижан блуждает, как в лесу;

Тщедушное, с лицом желтее старых су,

Оно мне кажется подростком неизменным,

Которого зовут в предместиях гаменом;

О, эти сорванцы, что на стене тайком

Выводят надписи похабные мелком,

Почтенных буржуа пугают карманьолой,

Бесчинство — их пароль; их лозунг — свист веселый;

Они подставили всем прихотям судьбы

Печатью Каина отмеченные лбы.

И все ж никто из них не оказался трусом;

Они бросались в бой, подобно седоусым;

В пороховом чаду и сквозь картечный град

Шли — с песней, с шуткою на жерла канонад

И падали, крича: «Да здравствует свобода!»

Но отпылал мятеж, — их силе нет исхода,

И вот — согражданам выносят напоказ

Тот пламень, что еще в их душах не погас,

И, с копотью на лбу, готовы чем попало

С размаху запустить в витрины и в порталы.

О племя парижан, чьи рождены сердца,

Чтоб двигать яростью железа и свинца;

Ты — море грозное, чьи голоса для тронов

Звучат как приговор; ты — вал, что, небо тронув,

Пробушевал три дня и тут же изнемог;

О племя, ты несешь и доблесть и порядок,

Чудовищный состав, где растворились грани

Геройства юного и зрелых злодеяний;

О племя, что и в смерть шагает не скорбя;

Мир восхищен тобой, но не поймет тебя!

Есть дьявольский котел, известный всей вселенной

Под кличкою Париж; в нем прозябает, пленный,

Дух пота и паров, как в каменном мешке;

Ведут булыжники гигантские к реке,

И, трижды стянутый водой землисто-гнойной,

Чудовищный вулкан, чей кратер беспокойный

Угрюмо курится, — утроба, чей удел —

Служить помойкою для жульнических дел,

Копить их и потом, внезапно извергая,

Мир грязью затоплять — от края и до края.

Жертвы

Перевод П. Антокольского

{180}

В ту ночь мне снился сон… В отчаянье, в смятенье

Вкруг сумрачного алтаря

Всё шли и шли они, бесчисленные тени,

И руки простирали зря.

У каждого на лбу — кровавое пыланье.

Так, исчезая без следа,

Плелись, ведомые на страшное закланье,

Неисчислимые стада;

И старцы римские передо мной воскресли.

Печально двигались они,

И каждый смерть нашел в своем курульном кресле

В годину варварской резни;

И юноши прошли с горячим сердцем, славно

Пример подавшие другим,

Что полным голосом пропели так недавно

Свободе благодарный гимн;

И моряки прошли, опутанные тиной,

С песком в намокших волосах,

Что были выброшены гибельной пучиной

На чужестранных берегах;

Я видел клочья тел, сжигаемых в угоду

Обжорству медного быка,{181}

Чья гибель пред лицом державного народа

Была страшна и коротка;

А дальше — кровью ран как пурпуром одеты,

Униженные мудрецы,

Трибуны пылкие, блестящие поэты,

Застреленные в лоб борцы;

Влюбленные четы и матери, с рыданьем

К себе прижавшие детей,

И дети были там… и крохотным созданьям

Страдать пришлось еще лютей;

И все они, — увы! — с отвагой беззаветной

Свои отдавшие сердца,

Лишь справедливости они молили тщетно

У всемогущего творца.

Терпсихора

Перевод П. Антокольского

{182}

Пускай колокола, раскачиваясь мерно,

Скликают парижан к молитве суеверной.

В их легкомысленной и суетной душе

Былая набожность не теплится уже.

Пускай озарена свечами церковь снова,

Пускай у древних плит, у алтаря святого

Свой покаянный лоб священник разобьет, —

Тут христианства нет, оно не оживет.

Тут благоденствует унылый демон скуки.

Повсюду протянул он высохшие руки

И душит сонными объятьями умы.

Чтоб избежать его расположенья, мы

Согласны за полночь распутничать в столице

И с забулдыгами гулять и веселиться;

Мы откликаемся, куда бы ни позвал

Смех сатурналий, наш парижский карнавал.

Когда-то краткое безумье карнавала

Для бедняков одних бездомных ликовало.

Шумел бульвар на их последние гроши,

Ватаги ряженых плясали от души.

Сегодня голытьбы не знает сцена эта,

Для знати бал открыт и для большого света.

Тут именитые теснятся у ворот,

Став подголосками всех рыночных острот.

Затем мыслители, забыв свои ученья

И любопытствуя, где лучше развлеченья,

Являются в театр и похотливо ждут,

Что ныне спляшет чернь, чему учиться тут.

Как это описать, что танец означает?

Здесь пальму первенства распутник получает,

Пока смычок визжит и барабан слегка

Танцоров раскачал под говор кабака,

И в лад мелодии прокуренное горло

Брань непотребную как крылья распростерло.

Все маски сброшены. За ними сброшен стыд.

И женщина глазам пропойц предстоит,

Опьянена толпой, бесстыжая, нагая,

Без околичностей жеманство отвергая.

Мужчина ей мигнет, и женщина встает,

И побежит за ним, и песню запоет,

И обезумеет, и на подмостки прыгнет,

И бросится к нему, и толстой ляжкой дрыгнет.

А тот, кто вызывал ее распутный смех,

Хватает женщину и на глазах у всех,

Как бешеный тритон наяду тащит в воду,

С добычею своей насилует природу,

Изображает срам, которого и зверь

Не в силах выдумать. А между тем теперь

Срамному зрелищу повсюду рукоплещут,

И упиваются им жадно, и трепещут.

Но зал колеблется, чего-то ждет. И вдруг

Открылся общий бал. Схватились сотни рук.

Потом сплелись тела. Неистовым галопом

Мгновенно вымыты подмостки, как потопом.

Пыль поднялась столбом, клубится по углам,

Пыль занавесила миганье тусклых ламп.

Качнулся потолок в глазах безмозглых пьяниц.

Все победила плоть, всех обездушил танец.

Сметает всех и всё безумный хоровод.

Так шторм беснуется на ложе пенных вод,

Так ветер сосны гнет, в объятия схватив их,

Так мечется в степи табун кобыл ретивых,

Так львы рычат во рвах… — Но если ты проник

В лихое общество, как робкий ученик,

И слабою рукой упустишь стан подруги, —

Конец! Ты проиграл на этом бранном круге.

И если упадешь, как жалко ни вопи —

Никто не слушает в кружащейся цепи.

Бездействует душа во время пляски страшной.

И мчится хоровод стоногий, бесшабашный,

Несется по телам простертым и едва

Не топчет лучшие созданья божества.

Царица мира

Перевод П. Антокольского

{183}

Могучий Гутенберг, германец вдохновенный!

Когда-то мужественно ты

Омолодил своей находкой дерзновенной

Земли дряхлеющей черты.

На рейнском берегу, в ночи животворящей,

Свободу гордую любя,

О, как ты прижимал ее к груди горящей

В тот миг, блаженный для тебя!

Как радовался ты, как веровал сердечно,

Что мать суровая родит

Ребенка красоты и силы безупречной,

Который землю победит.

В преклонном возрасте пришел ты к вечной ночи

И опочил в сырой земле,

Как потрудившийся весь долгий день рабочий,

Спокойно дремлющий во мгле.

Увы! Как ни светлы заветные надежды,

С тобой дружившие тогда,

Как тихо ни смежил ты старческие вежды,

Устав от честного труда, —

Но в целомудренных объятиях — блаженства

Небесного не заслужил

И не вдохнул в свое творенье совершенства,

Свойств материнских не вложил.

Увы! Так свойственно, так суждено от века:

Страдая, веруя, борясь,

Чистейшая душа простого человека

Погибнет, втоптанная в грязь.

Сначала в облике бессмертного творенья

Всё наши радует глаза:

И светлое чело, и пристальное зренье,

Что отражает небеса;

И звонкость голоса, могучего, как волны,

Как нестихающий прибой,

Когда он, тысячами отголосков полный,

Покрыл вселенную собой;

И зрелище, когда неправда вековая,

С печатью встретившись в упор,

Поникла, кандалы и цепи разбивая

И опуская свой топор;

И гармоническая сила созиданья,

Наполнившая города,

И стройный хор искусств, и строгий голос знанья

Во славу мира и труда, —

Все так чарует нас, так мощно опьяняет,

Так упоительно горит,

Как будто это май влюбленного пленяет,

О светлом счастье говорит.

Пред Гутенберговым божественным твореньем

Не позабудем — я и ты,

Что старец подарил грядущим поколеньям

Весь мир грядущей красоты.

Но если пристальней и ближе приглядеться

К бессмертной дочери его

И если, осмелев, ей предложить раздеться,

Сойти с подножья своего, —

Тогда бессмертное, сверкающее тело

Разочарует, — видит бог! —

И явится глазам вознею оголтелой

Чудовищ, свившихся в клубок!

Мы обнаружим там собак охрипших свору,

Облаивающих страну,

Зовущих города к всеобщему раздору

И накликающих войну;

Отыщем скользких змей, что гения задушат,

Едва расправит он крыла,

И жалом клеветы отравят и разрушат

Надгробье мертвого орла;

Найдем обжорливых, драконовидных гадин,

Что за червонец иль за грош

Пускают по миру, распространяют за день

Потоком льющуюся ложь;

Мы табуны страстей продажных обнаружим,

Всё осквернившие вокруг,

Которые живут и действуют оружьем

Клыков и загребастых рук.

Какое зрелище! Бывает, что при виде

Всей этой свалки нечистот

На самого тебя, о Гутенберг, в обиде,

Смутится этот или тот

Достойный гражданин, и глухо он застонет,

Оплакав общую беду,

И молча на руки он голову уронит,

Пылающую, как в бреду,

И обвинит во всем неправедное, злое,

Безжалостное божество,

И самого тебя объявит с аналоя

Лихим сообщником его,

И проклянет за то, что ты трудился честно,

Свободу гордую любя,

И, наконец, начнет кричать он повсеместно,

Что лучше б не было тебя!

Машина

Перевод П. Антокольского

{184}

Вы, следопыты тайн, хранимых божеством,

Господствующие над косным веществом,

Создатели машин, потомки Прометея,{185}

Стихии укротив и недрами владея,

Вы подчинили их владычеству ума.

И славит деспотов природа-мать сама.

И дочь ее земля так жертвенно-бесстрастно

Все клады вам вручить заранее согласна

И позволяет рыть, дробить и мять себя,

Свои бесценные сокровища губя, —

Ну что ж! Титанам честь. Я славлю ваше племя!

Но и сообщников я вижу в то же время,

И Гордость среди вас я вижу и Корысть,

Они готовятся вам горло перегрызть.

У них есть мощные и бешеные слуги, —

До срока под ярмом, до времени в испуге.

Но к мятежу зовут их злые голоса,

Но грозный их огонь ударит вам в глаза,

И вырвутся они, как хищники из клеток,

И прыгнут на своих хозяев напоследок,

Слепые чудища накинутся на вас,

От ваших мук еще жесточе становясь.

Какой же вы лихвой заплатите за недра,

Что раскрывала вам сама природа щедро!

Каким тягчайшим злом иль хитростью какой

Искупите вы нож в ее груди нагой!

Настанет черный день, он мертвых не разбудит!

Так ни одна из войн убийственных не кутит,

Народы целые сойдут живыми в ад.

Обломки туловищ под облака взлетят.

Тела раздавленных, попавших под колеса,

Под шестерни машин, низвергнутся с откоса.

Все пытки, наконец, что Дант изобретал,

Воскреснув, двинутся на городской квартал,

Наполнят каждый дом и двор рекою слезной!

Тогда поймете вы, поймете слишком поздно:

Ты хочешь царствовать среди огня и волн, —

Будь мудрым, словно бог, будь благодати полн.

Божественный огонь, что знанием назвали,

Употреблен во зло, раздуешь ты едва ли.

Враг низменных страстей, он не позволит впредь

Вам деньги загребать и в чванстве ожиреть.

Нет! Знанье на земле дается человеку

Для целей праведных, для чистых дел от века, —

Чтоб уменьшались тьмы несчетных бед и зол,

Вершащих над людьми свой черный произвол,

Чтоб исцелился ум от грубых суеверий,

Чтоб человек открыл все тайники и двери,

Чтоб язвы нищеты исчезли без следа,

Чтоб радовался тот, кто не жалел труда, —

Вот в чем могущество и существо познанья!

Смиренно чтите их! Иначе в наказанье

Орудье выскользнет из неумелых рук

И сразу в мстителя преобразится друг.

Машина, смертные, в работе человечьей —

Как богатырь Геракл, боец широкоплечий,

Геракл, на высях гор и в глубине лесов

Разящий подлых змей и кровожадных львов,

Друг, осушающий туман болот прибрежных

И укрощающий волненье рек мятежных.

С дубинкою в руках, с колчаном за спиной

Он облегчает нам тяжелый труд земной.

Но этот же Геракл оглох от пенья фурий,

По всей Фессалии прошел он дикой бурей.

Шла кровь из мощных жил, раздувшихся на лбу,

С природой-матерью он затевал борьбу.

Напрягши мускулы, согнувши бычью выю,

Он за волосы влек громады вековые,

Расшатывал дубы и сосны корчевал.

И сына милого Геракл не узнавал.

Схватил он мальчика ручищею железной.

Страх, жалобы и плач — все было бесполезно.

Ребенка трижды он взметнул над головой

И в пропасть черную швырнул подарок свой!

Прогресс

Перевод П. Антокольского

Какая надобность в картинах, что широко

История рисует нам?

В чем смысл ее страниц, крутых ее уроков,

Навеки памятных сынам, —

Когда воскрешены все крайности, все беды,

Все заблуждения времен

И путь, которым шли на гибель наши деды,

Так рабски нами повторен?

О жалкие глупцы! Июльский день был ярок.

И, увенчав чело листвой,

Мы пели, полные воспоминаний ярых,

Мотив свободы огневой.

Ее священный хмель звучал в раскатах хора,

Но мы не знали, что таит

Вторая встреча с ней. Не знали мы, как скоро

За все расплата предстоит.

Нам снился светлый день, безоблачно-прозрачный,

Густая летняя лазурь.

А время хмурилось, оно дышало мрачно

Дыханием грядущих бурь.

История отцов нам заново предстала:

Кровь жертвенная потекла.

Дрожали матери. Всю ночь свинцом хлестало.

Тревога грозная росла.

Мы увидали всё: и пошлость, и распутство,

И низменнейшую корысть,

И грязь предательства, и грубое искусство

Любому горло перегрызть,

И мщенье черное, и подлое бесчестье,

И усмиренье мятежа,

И штык, пронзивший мать, пронзивший с нею вместе

Дитя, прильнувшее, дрожа.

И поднялась тогда над веком вероломным

Злодейства прежнего рука

Как доказательство, что мир в пути огромном

Не сдвинулся на полвершка.

Il pianto

«Как грустно наблюдать повсюду корни зла…» Перевод Вс. Рождественского

Как грустно наблюдать повсюду корни зла,

На самый мрачный лад петь про его дела,

На небе розовом густые видеть тучи,

В смеющемся лице — тень скорби неминучей!

О, счастлив взысканный приветливой судьбой!

В искусстве для него все дышит красотой.

Увы, я чувствую — когда моей бы музе

Шестнадцать было лет, я в радостном союзе

С весной ее живой, в сиянье новых дней,

Позабывать бы мог печаль души своей.

Рождались бы в душе чудесные виденья,

Я часто бы бродил лугами в дни цветенья,

По прихоти своей в безумном счастье пел

И хоть бы этим мог свой скрашивать удел!

Но слышу я в ответ рассудка строгий голос,

Который говорит: «Как сердце б ни боролось,

Знак на челе давно ты носишь роковой,

Ты мечен черною иль белой полосой,

И вопреки всему за грозовою тучей

Обязан ты идти, одолевая кручи,

Склоняя голову, не смея вдаль взглянуть,

Не ведая, кому и руку протянуть,

Пройдешь ты этот путь, назначенный судьбою…»

Покрыто надо мной все небо пеленою,

Весь мир мне кажется больницей, где я сам,

Как бледный врач, бродя меж коек по рядам,

Откинув простыни, заразы грязь смываю,

На раны гнойные повязки налагаю.

Отъезд

Перевод Вс. Рождественского

Альпийский встал хребет ко мне спиной своей:

Синеющие льды, обрывистые кручи,

Утесы голые, где сумрачные тучи

Ползут на животе, цепляясь меж камней.

Пускай шумит поток над головой моей,

Свергаясь со скалы среди грозы ревучей,

Пусть вихри, из теснин прорвавшись стужей жгучей,

Кромсают грудь мою, как острием ножей!

Я все-таки дойду — я в это верю страстно —

К цветущим пажитям Флоренции прекрасной,

К крутым холмам Сабин, в Вергилия страну,

Увижу солнца блеск, Сорренто над заливом

И, лежа на траве в забвении ленивом,

Прозрачный воздух твой, о Иския, вдохну!

Мазаччио

Перевод Вс. Рождественского

{186}

Ах, есть ли что для нас ужасней и грустней,

Чем это зрелище, давящее, как своды:

Божественный народ под бременем невзгоды,

Таланты юные, что гибнут в цвете дней!{187}

Мазаччио, ты жил в век горя и скорбей,

Дитя, рожденное для счастья и свободы,

Твой облик говорит про горестные годы:

Сведенный скорбью рот и мрачный блеск очей.

Но смерть твоя пришла и кисть остановила.

На небесах искусств ты — яркое светило,

Звезда, взошедшая, чтоб тотчас же упасть!

От яда ты погиб и юным и любимым.

Но все равно тебя огнем неотвратимым

Сожгла бы гения мучительная страсть!

Микеланджело

Перевод Вс. Рождественского

Как грустен облик твой и как сухи черты,

О Микеланджело, ваятель дивной силы!

Слеза твоих ресниц ни разу не смочила, —

Как непреклонный Дант, не знал улыбки ты.

Искусству отдавал ты жизнь и все мечты.

Свирепым молоком оно тебя вспоило,

Ты, путь тройной свершив,{188} до старости унылой

Забвенья не нашел на лоне красоты.

Буонарроти! Знал одно ты в жизни счастье?

Из камня высекать виденья грозной страсти,

Могуществен, как бог, и страшен всем, как он.

Достигнув склона дней, спокойно-молчаливый,

Усталый старый лев с седеющею гривой,

Ты умер, скукою и славой упоен.

Аллегри

Перевод А. Парина

{189}

Мой христианский дух терзает червь безверья,

Но посреди души искусства столп высок —

Сонм высших сил его в священный свет облек,

Как освещает луч плиту в глухой пещере.

Аллегри, голос твой я слышу в Мизерере,

Он мощно сквозь века звучит, суров и строг,

К святым местам ведет твой сдержанный смычок,

К ногам Спасителя, к высокой райской сфере.

Пленясь, моя душа, — хотя она чужда

Божественной любви, — летит с тобой туда,

Где голос твой звучит у райского порога.

Как Перуджино встарь, вглядевшись в вышину,

Я вижу праведных, одетых в белизну,

Которые поют и славословят Бога.

Рафаэль

Перевод А. Парина

Будь славен, Рафаэль, будь славен, яркий гений!

Твой юношеский пыл, твой ясный дар я чту.

Везде, где чувствуют, где любят красоту,

Да воспоет тебя поток благословений!

Я не видал лицо бледней и совершенней,

Прекрасней — волосы, священней — чистоту;

Подобно лебедю, ты смотришь в высоту,

Готовый взвиться ввысь стезею откровений.

Нет, ни один из тех, кто хоть единый раз

Изведал власть твоих богоподобных глаз,

Не сможет позабыть черты твои святые:

Ты белой лилией царишь у них в сердцах,

Как ангел, день и ночь поющий в небесах,

Или как новый сын заступницы Марии.

Корреджо

Перевод А. Парина

{190}

О мать Аллегри, град — обитель христианства!

Великими детьми, о Парма, будь горда!

Я видел пышный Рим, другие города

Повергнувший бичом языческого чванства,

Я видел прах Помпей — пурпурное убранство

На ложе римлянки, остывшем навсегда,

Я видел, как влекла эгейская вода

Дневное божество в глубь своего пространства,

Я видел в мраморе застывшие черты,

Но не сравню ни с чем стыдливой простоты

В одежде, словно свет, нарядной и воздушной;

Ведь эта простота — венок, что увенчал

Твое чело и власть над человеком дал

Твоим творениям, Корреджо простодушный.

Чимароза

Перевод Вс. Рождественского

{191}

Рожденный в той стране, где чист лазури цвет,

С нежнейшим именем, в котором лир звучанье,

Беспечной Музыки веселое дыханье,

Певец Неаполя, любил ты с юных лет.

О Чимароза! Где другой такой поэт,

Чье озаренное весельем дарованье

На лица, полные угрюмого молчанья,

Могло бы так легко отбросить счастья свет!

Но в упоении бездумного успеха,

В бубенчиках шута, под тонкой маской смеха,

Ты сердце нежное хранил в груди своей.

Прекрасен гений твой, мечты всегда живые!

Не поступился ты ничем для тирании

И пел свободе гимн, томясь среди цепей.{192}

Кьяйя

Перевод Вс. Рождественского

{193}

Сальватор{194}

Завидую тебе, рыбак! Какое счастье

Работать, как и ты: тянуть умело снасти,

Челн на берег тащить и вдоль его бортов

Сушить на солнце сеть, принесшую улов!

Завидую тебе! Лишь солнце за Кипрею

Уйдет с пурпурною туникою своею,

Хотел бы я, как ты, под легкий шум волны

Следить за тем, как ночь к нам сходит с вышины.

Брат, я живу в тоске, смертельной и ужасной;

Мне больше родина не кажется прекрасной,

И для моих очей Неаполь золотой

Закрыл свои сады — цветущий рай земной.

Природы вечное вокруг благоуханье,

И воздух, каждое ласкающий созданье,

И эти небеса, пленяющие взгляд,

И бледный свет зари, и розовый закат,

Залив среди холмов, где в голубом просторе,

Как лебеди, скользят рыбачьи лодки в море,

Дымящийся вулкан, дома в садах густых

И память детских лет — беспечных лет моих, —

Ничто не оживит души моей унылой!

Смеющихся тонов судьба меня лишила,

Черны теперь мои картины, словно ночь.

Палитру я разбил, отбросил кисти прочь,

В полях, в жестокий зной, по мостовым из лавы,

Как жалкий раб, брожу, презрев соблазны славы.

Рыбак{195}

Брат, мне понятен вздох, тебе теснящий грудь,

И то, что у тебя сейчас безумья путь,

И то, что волосы твои с обычной ленью

На обветшалый плащ спадают мрачной тенью;

Понятно, почему так бледен ты сейчас

И почему, как вор, поднять не смеешь глаз.

Ты грустен не один. Твоя печаль близка мне,

Я крепок, закален, но тоже не из камня.

Я чувствую, как ты, что наш лазурный свод,

Закрытый тучами, и мне луча не шлет.

Да кто бы мог сейчас в разубранной одежде

Венчать себя лозой, как то бывало прежде,

И в паре с девушкой, поднявшей тамбурин,

Под тарантеллу вновь плясать среди маслин?

Кто мог бы, опьянясь мелодией, невинно

Увлечься плясками Италии старинной,

Когда страну мою печаль, как червь, грызет

И наша жизнь давно — иссохший горький плод,

Которому ничто вернуть не в силах сладость?

Мы, дети матери-страны, дарившей радость,

Запряжены в ярмо, как жалкие быки,

И в тесной упряжи, вздыхая от тоски,

Должны влачить свой плуг в мученьях непрестанных

И подставлять бока для плеток иностранных.

Сальватор

Ты в дружбе с морем рос, оно всегда с тобой,

Необозримое, как воздух голубой.

Когда порой орла в убежище нагорном

Тревожит человек дыханием тлетворным

И низостью земли ты возмущен — скорей,

Отважною рукой гребя среди зыбей,

Уходишь ты в простор, целительный и пенный,

Широкий взмах весла, и ты — король вселенной!

С приподнятым челом, в живительных лучах,

Приветствуешь ты мир и солнце в небесах.

И песни ты поешь. А если гневно море

И если гул земли, ее тоска и горе

Настигнут здесь тебя, под волн угрюмый шум,

Свободно изливать ты можешь горечь дум.

А нам, сынам земли, изведавшим страданье,

Приходится терпеть, молить, хранить молчанье,

На собственной крови выращивать обман,

Сносить отказ глупцов, терзаясь болью ран,

И видеть — только день прольет свой яркий пламень —

То, от чего бы мог, рыдая, треснуть камень,

Потом, отгородив ладонью свет души,

Уйти от всех людей, чтоб грусть таить в тиши.

Ведь жалобы в наш век становятся опасны,

Правдивых укоризн не терпит край несчастный,

О страшная страна! Тлетворен воздух в ней,

Доносчик есть всегда в беседе двух друзей.

Рыбак

О Роза, не всегда ветров враждебных сила

Способна разорвать у рыбаков ветрила!

С небесных галерей обозревая мир,

И крепкий ветер шлют нам боги и зефир.

Коль справедливы те, кто правит там землею,

То сжалятся они над нашей нищетою,

Протянутой руки не оттолкнут в беде.

Приходится свой хлеб нам добывать в труде.

Ужель над бедняком, чья жизнь — одно страданье,

Глумиться скупости в атласном одеянье?

Нет, как голодным псам, уж не придется нам

Объедки подбирать, гнилой базарный хлам,

Чтоб для своих детей добыть немного пищи.

И те, чей лоб в поту, кто в жалком спит жилище,

Живут всегда в труде, не видя ясных дней,

Не будут смерть встречать в грязи госпиталей.

Нам больше тяжкий груз давить не станет плечи,

Увидим светлый ум, услышим правды речи

И кости голые оденем плотью мы!

Придет и к нам весна, сменив мороз зимы.

Итак, мужайся, друг! Веслом волну взрезая,

Я правлю челн туда, где бродит рыбья стая,

Надежно и легко владею острогой,

Могу нырнуть с борта на глубине любой

И верю — день придет, плывя родным заливом,

Уловом буду я обрадован счастливым:

Сама Свобода здесь, на серебре песка,

Войдет из моря в сеть простого рыбака!

Сальватор

Как дочь самих небес бессмертною стопою

Войдет в твой бедный челн, сияя наготою!

Киприды сверстницу, дочь голубой волны,

Приветят моряки, Италии сыны!

Нет, я боюсь, мой друг, твой голос, слишком скромный,

Напрасно будет петь, как птица ночью темной.

Свободе по душе гребец, что смел и прям,

И в ней пристрастья нет к мечтательным словам,

В клубящемся плаще, всегда в пути, Свобода

Не слишком ли быстра для нашего народа?

Косматый сибарит, обжора жадный, он —

Любитель пряных блюд и жирных макарон,

Лишь к чреву своему стремит все помышленья!

Ему есть, пить, дремать — прямое наслажденье.

Простершись на спине, на жаркой мостовой,

Он к небесам жратвы летит своей душой

И выше всех божеств, которые есть в мире,

Чтит бога всяких свинств, задохшегося в жире.

Он любит плоть свою лелеять и беречь,

И страшен для него разящий тело меч.

Рыбак

Народа не вини! К чему твоя досада?

От меланхолии вкусил ты много яда,

Талант тебе внушил надменности черты,

И ложно о своей отчизне судишь ты.

Ты веры ищешь? Верь лишь своему народу.

Он — добрая земля, что вырастит свободу,

Великая земля, чей виден труд всегда,

Чья утром на заре дымится борозда

И, полная семян, храня богатство края,

Растит колосья нив, вовек не отдыхая,

Земля, поднявшая дубов могучий строй,

Родившая людей, цветущих красотой.

Под заступом земля нам воздает сторицей

За все мучения добротною пшеницей.

Пускай на ниве грязь, пускай навоз лежит —

Все в золото хлебов она преобразит.

Коснувшийся земли полн силы бесконечной,

Всего живущего она фундамент вечный,

Она — грудь божества, незыблемый оплот,

И горе, горе тем, кто ей приносит гнет!

Сальватор

Увы! Когда б ты знал, какая это мука —

Мысль, пленную таить, не говоря ни звука,

Ты б застонал, как я, но — человек простой —

Не можешь ты понять, что в этот час со мной.

Смертельной горести я обречен, сомненью,

Сын солнца, я живу, объятый мрачной тенью.

О нет, не знаешь ты, как горько мне терпеть!

Ведь, крылья развернув, я не могу взлететь.

Смерть приближается широкими шагами,

И годы тяжкие уже висят над нами,

А меч, который бог в десницу нам вложил,

Ржавеет в праздности и ждет, лишенный сил.

Без пищи мертв огонь, пылавший раньше смело,

Влачатся праздно дни, душа сжигает тело,

И доблестный талант, затерянный в тоске,

Уже готов истлеть, как платье в сундуке.

Таланту, чтобы жить, всегда нужна свобода,

Пить полной чашею — вот в чем его природа.

А я, я ждать устал, придет ли ураган

И скоро ли из недр метнет огонь вулкан,

В немом бессилии я предаюсь лишь гневу,

Подобно евнуху, ласкающему деву.

Нет, здесь еще народ спит — с молнией в руках, —

Живых страстей искать пойду в иных краях!

Рыбак

Вот истинный поэт! Ты, полный вдохновенья,

Великой жажде дел не знаешь утоленья.

Дитя капризное, ворчащее давно,

Ужели ждать тебе терпенья не дано?

Коль сердцем доблестным, челом своим высоким

Ты в мире стал давно скитальцем одиноким,

Коль ты бежишь от нас, страшись, о брат мой, впасть

В самовлюбленности губительную страсть.

Бродя среди толпы тропою обыденной,

Страшись погибели, нам всем давно сужденной,

Утесов роковых, опасных в бурный час!

Верь, боги с высоты еще глядят на нас.

Они дают талант, чтоб жить нам с ним в отчизне

Для блага общего. От нас на склоне жизни

Отчета требуют они во всех делах:

Что сделал кистью ты, что я сказал в словах.

Так будем вместе, друг, и будем терпеливы.

Терпение смягчит отчаянья порывы,

Достойная душа среди своих невзгод

В нем, как в убежище, спокойствие найдет.

Сальватор

Ты прав. Но этот край насилия и славы,

Губя хлеба в полях, растит нам только травы.

Из зерен брошенных не всходит тучный злак…

Чего ж мне больше ждать? Я ухожу, рыбак!

Прощай, Неаполь! Пусть Калабрия отныне

Мне даст приют у скал, среди своей пустыни.

О горы черные, хребты в зубцах крутых,

Нагромождение утесов вековых,

Огромный жаркий край, суровый, горделивый,

Долины и леса, пустынные заливы,

Примите же меня в семью людей простых,

Чтоб затеряться мне в их толпах кочевых!

Хлеб с тем хочу делить, кто мыслит благородно,

И, в горы уходя, дышать всегда свободно.

Да, человек лишь там достигнет красоты,

Там девственна земля, там все сердца просты,

Там чтил бы Пана я спокойною душою

И жил бы, как орел, паря над крутизною.

Когда же наконец пришла бы смерть ко мне,

Не дал бы тела я окутать простыне,

А лег бы на землю у вечного предела,

И мать живущего, античная Кибела,

Во чреве растворить могла б мой смертный прах,

И в нем исчез бы я, весь, как навоз в полях,

Как под шатром небес мгновенное дыханье,

Как капелька росы при солнечном сиянье,

И не оставил бы, как делаете вы,

Скелета жалкого или глухой молвы!

Леонардо да Винчи

Перевод Вс. Рождественского

Привет, Флоренции великий сын! Твой лик

С крутым высоким лбом, с волнистой бородою

Прекрасней для меня могущества владык,

И я, восторга полн, склоняюсь пред тобою!

Что честь, добытая кровавою войною,

Перед сокровищем души твоей, старик?

Что лавры тщетные и почести герою

Пред дивной порослью искусств и мудрых книг?

Почет, почет тебе! Твой животворный гений

Фантазии полет и мудрость рассуждений

Двойным могуществом в живом единстве слил.

Подобен солнцу ты, что на пути небесном,

Склоняясь, восходя, в могуществе чудесном

Живит поля земли и водит хор светил.

Тициан

Перевод Вс. Рождественского

Когда в Италии искусство давних дней

Потоком ринулось на город вдохновленный,

То не был ручеек — и мелкий и стесненный,

А мощная река во всей красе своей.

Поток вошел в дворцы до верхних этажей,

Соборы озарил с иглою вознесенной

И отразил в воде, широко устремленной,

Лазурный плащ небес и пурпур королей.

На скате царственном волны, литой и ясной,

Понес он гения Венеции прекрасной,

Который подавлял величием умы,

И, продолжая с ним могучее теченье,

Столетие стремил его в своем круженье,

Пока не уступил объятиям чумы.{196}

Джульетта милая…

Перевод Вс. Рождественского

{197}

Джульетта милая, не смерть во тьме гробницы,

А только легкий сон смежил твои ресницы.

Италия, краса! Коль в бледности твоей

Еще остался жар прекрасных юных дней,

Коль вены доблестной еще согреты кровью,

А смерть-чудовище, склоняясь к изголовью,

Влюбленная в твои цветущие года,

Не выпила еще дыханье навсегда,

Коль счесть добычею она тебя не может, —

Придет прекрасный день, воспрянешь ты на ложе,

Глаза раскроешь вновь, чтоб видеть наяву

И яркий солнца свет, и неба синеву,

И, вновь согретое лучами жизни, смело

На камне гробовом твое воспрянет тело!

Когда, ступить хоть шаг еще страшась одна,

Тяжелым саваном в движеньях стеснена,

Свой белый саркофаг покинув осторожно,

Ты будешь в темноте искать руки надежной,

Чтоб стали наконец шаги твои легки, —

Ты чужестранцу дать не торопись руки,

Ведь тот, кто не с тобой и не с твоей Элладой,

Кто твой родной язык не мнит себе отрадой,

Не дышит воздухом Италии твоей, —

Так часто варвара окажется грубей.

Он в край приходит твой, край солнечный и синий,

Чтоб поступать с тобой, как с белою рабыней,

Чтобы терзать тебя, и под его рукой

Поникнет нежный стан и взор померкнет твой.

Воскресшая краса, принцесса дорогая,

Единственный твой друг — страна твоя родная,

Лишь средь ее сынов найдешь Ромео ты,

Италия, душа, отчизна красоты!

Прощание

Перевод Вс. Рождественского

Каким бы трауром судьба ни омрачала

Тот край, что дважды мир заставил быть иным,{198}

Каких бы зол и бед душа его ни знала, —

Без грусти, без тоски нельзя расстаться с ним!

Покинув райский сад, пойду, тоской томим,

Еще раз в горы я, на их хребты и стены,

Чтоб перед взором вновь раскинулись моим

Равнины и холмы, чьи дали неизменны.

Но холод в грудь проник и леденит мне вены,

Теснится в сердце вздох, как будто иссушил

В полях Италии я самый вдохновенный

Ветвей моих росток, цветенье юных сил.

И на родной груди богини загорелой

Всю жизнь, весь юный пыл растратил до предела.

Лазарь

Пролог

Перевод Д. Бродского

Сегодня — я в пути: одетая в туманы,

Передо мной равнина вод,

Где космы пенные взметает ветер пьяный

И в пляске бешеной несет.

Под стоголосый вой пучины разъяренной

Он возникает впереди —

Огромный пироскаф, дымящийся бессонно

У океана на груди.

О судно мрачное, изъеденное солью, —

Британия! — отваги полн,

Я знать хочу, какой заботою и болью

Ты движимо средь бурных волн,

Дознаться, меньше ли народу перебито,

И глуше ль подневольных стон

В морях далеких тех, где за тобой, как свита,

Флотилии чужих племен;

И бедный Лазарь жив по-прежнему ль, и рьяно

Все так же ль, как века назад,

Орава тощих псов облизывает раны,

Что кровью бок его багрят.

Задача тяжела, и от себя не скрою,

Что дерзким замыслом живу,

Ведь глупо мериться с громадою такою

Беспомощному существу.

Я знаю, что не раз, о Альбион надменный,

У неподвижных ног твоих

Армады грозные истаивали пеной,

Ложились в прах владыки их.

В обломках кораблей и трупах берега мне

Видны в неясном свете дня, —

Но милостив господь: он от зловещих камней

Подальше проведет меня.

О ты, кто искони царишь в надзвездном крае,

Лучами ока своего

Вперяясь в мир земной, глубоко проникая

В темнейшие углы его;

Ты, кто в сердцах людей таимые упорно

Читаешь мысли без труда

И видишь, что мои, под ветром злобы черной,

Не очерствели навсегда;

Свети мне, господи, как светят мореходу

Созвездий ясные огни,

И, мой корабль ведя сквозь мрак и непогоду,

Мощь в паруса его вдохни;

Оборони меня от головокруженья —

Той птицы северных морей,

Что вьется в мутной мгле ширококрылой тенью

Вокруг скрипящих мачт и рей,

И там, средь горьких волн, в просторе необъятном,

Что б ни страшило — день за днем

Дай мне идти вперед путем благоприятным,

Извечной истины путем.

Лондон

Перевод Д. Бродского

В безмерности равнин так сказочно-громаден,

Что птица облететь его не может за день,

Являет пришлецу он издали хаос

Лачуг, домов, дворцов, то кинутых вразброс,

То в груды сваленных, сцепившихся упрямо;

Лес труб, венчающих промышленные храмы

И ввысь — из глубины их жаркого нутра —

Дым извергающих с утра и до утра;

Шпили и купола над каменным хаосом,

Сквозящие в пару, холодном и белёсом;

Низины, где река, под сеткою дождя,

Весь ужас адских вод на память приводя,

Струит свой черный ил, крутясь меж берегами;

Мосты, подпертые гигантскими быками,

Сквозь арки, как колосс Родосский, там и сям

Дающие проход бесчисленным судам;

Волна зловонная, несущая в предместьях

Богатства дальних стран, чтоб сызнова унесть их;

И верфей суета, и склады, чье нутро

Могло б весь мир вместить и все его добро;

Затем ненастный свод, зловещих туч барьеры,

И солнце, как мертвец, одетый в саван серый,

Иль в ядовитой мгле порой, как рудокоп,

Который кажет нам свой закоптелый лоб;

И, наконец, народ, средь грохота и шума

Влачащий дни свои покорно и угрюмо

И по путям прямым, и по путям кривым

Влекомый к золоту инстинктом роковым.

Бедлам

Перевод П. Антокольского

Свирепое море гудит в непогоду

И, голову тяжко подняв к небосводу,

То падает, то, накалясь добела,

Бросает на скалы людские тела.

Пожар завывает грозней и жесточе,

Когда в безнадежности пасмурной ночи

Он топчет, как дикий табун, города.

Но злые стихии — огонь и вода,

В их похоти грубой, с их яростью краткой, —

Ничто по сравненью с иной лихорадкой.

Она леденит наше сердце навек.

Смотрите: душевнобольной человек, —

Лишь тень человека, — томится годами

Под мрачными сводами, в страшном Бедламе.

Плачевное зрелище! Вот он бредет,

Низвергнутый в дикую тьму идиот,

До пояса голый, согбенный тупица,

Бредет он, шатаясь, боясь оступиться,

С опущенным взглядом, с бескостной спиной,

С руками, повисшими мертвой лозой,

С глазами, что смотрят бессмысленно-тускло.

И рот, и глаза, и любой его мускул,

И низкий, изрытый морщинами лоб —

Все, кажется, быть стариковским могло б.

Он молод годами. Но, взявши за горло,

Безумье к земле человека приперло.

И черепом лысым увенчан скелет.

И мнится: бедняге под семьдесят лет.

Машина оглохшей души бесполезна,

Но все-таки вертится в сцепке железной.

И днем его небо окутано тьмой.

И летом он темен, и мрачен зимой.

Уснет, и во сне ничего не приснится.

И, дня не заметив, откроет ресницы.

Живет он, бесчувственный к бою часов,

Он брошен во Время, как в чащу лесов.

Слюна набегает, пузырится пеной.

Он никнет на ложе свое постепенно.

Навеки вокруг темнота, тишина.

Когда же он ляжет для вечного сна

И в землю вернется, не вызвав участья, —

Материя вновь распадется на части.

Смотрите: другой за решеткой не спит,

Постель его смята. Он скачет, вопит.

Молчания нет в одиночной палате.

Он роет солому и рвет свое платье,

Как будто в ожогах вся кожа его.

Глядит, и белки стекленеют мертво,

Зубами скрипит, кулаком потрясает,

Кровавая оргия в нем воскресает.

Не будь он в цепях, — берегитесь тогда!

Попасться в могучие лапы — беда.

Двойная дана сумасшедшему сила!

Дай только ей волю — рвала бы, крушила

Могильные плиты в столетней пыли,

Прошла бы по дальным дорогам земли,

Неслась бы в горах грохотаньем обвала,

Овраги бы рыла, дубы корчевала.

И вот он простерт на земле, и, хоть плачь,

Бессилен и наг этот дикий силач.

И вертит его колесо вихревое,

Сверкая нагими ножами и воя.

Парит разрушенье над башенным лбом,

Как в небе стервятник парит голубом.

И только рычанье да смех беспричинный

Внезапно, как молнии, спорят с пучиной.

И если он крикнет — то здесь глубина

Нечленораздельного, страшного сна:

Горячка справляет победу лихую,

Сквозь бедную глотку трубя и ликуя.

А смерть не добила страдальца еще

И сзади стоит и трясет за плечо.

Вот так и стоишь пред столбами Геракла:

Отвага слабеет, и воля иссякла,

Но наглухо вбиты, не дрогнут столбы.

И снова о них расшибаются лбы.

Загадка для всех мудрецов это зданье.

Здесь гибель назначила многим свиданье:

Тот явится после утраты души,

Внезапно лишенный покоя в глуши,

Другой — заглядевшийся слишком упорно

В созданье бездонное, в ад его черный.

И грязный преступник, и честный герой

Подвержены общей болезни порой.

Любого гнетет одинаковой властью

Проклятый недуг, роковое несчастье.

И лорд, и король, и священник, и нищий —

Все легче соломинки в бренном жилище.

Постой у широко распахнутых врат.

Здесь гордость и алчность незримо царят.

Да, гордость и алчность одни! Их призыву

Послушны все твари, кто мыслят, кто живы.

Во тьму слабоумья влечет их поток…

Прощай же, Бедлам, безутешный чертог!

Я глубже проникнуть в тебя не рискую,

Я только смотрю на толпу городскую

И вижу, что яростный гомон и гам

Звучит, как молитва безумным богам,

А небо английское, в тучах косматых,

Похоже на сумрак в больничных палатах.

Джин

Перевод П. Антокольского

Бог несчастных, мрачный дух у стойки,

Родич можжевелевой настойки,

Ядовитый северный наш Вакх!

Вот в невразумительных словах

В честь твою составлена кантата.

Эту песню жалобно когда-то

Черт луженой глоткой подпевал,

Затевая адский карнавал.

Это память о веселых гимнах,

Что во славу ураганов зимних

Пел нормандец, пенной брагой пьян,

Слушая, как воет океан.

Этот вой еще грубей, пожалуй,

Чем когда кентавров рать бежала

И раскатом страшных голосов

Оглашала глубину лесов.

Площадной божок! Тебе людское

Прозябанье в бедах и в покое.

Все тебе — все скверы, все мосты,

Все задворки черной нищеты,

Вся земля в плаще туманной ночи.

И когда, воспламеняя очи,

Веселишься ты, людей губя,

Сам Спаситель не святей тебя.

Каждый душу на прилавок кинет,

Мигом детство розовое сгинет,

Осквернят седины старики,

Мигом бросят вахту моряки,

Женщина зимой во тьме кромешной

Все продаст, вплоть до рубашки грешной.

Джина, джина! Наливай полней,

Чтобы волны золотых огней

Дивное несли самозабвенье,

Сладострастный трепет на мгновенье.

Это двери в рай, а не питье,

Горемык бездомных забытье!

К черту шерри-бренди и малагу,

Все, что старой Англии на благо

Бродит в погребах материка!

Дорогая влага нам горька,

И в сравненье с джином та водица

Согревать расслабленных годится,

Взбадривать, рассеивать недуг,

Разжигать тщедушный, вялый дух.

Для других — веселье пьяных ночек,

Хороводы вкруг тяжелых бочек,

Буйный хохот, пляску там найдешь,

Жар любви, живую молодежь!

Нет! От джина мы уж не пылаем,

Женской ласки больше не желаем.

Это пойло мы в себя вольем,

Чтобы отыскать забвенье в нем.

Здравствуй, джин! В грязи ночной таверны

Встань, безумье, как хозяин скверный,

Расставляй нам кружки, идиот!

Смерть накатит, — часу не пройдет.

Смерть не дремлет. У нее обычай:

Костяной ладонью с силой бычьей

Сеять плюхи, не жалеть пинков

Беднякам английских кабаков.

Тиф или чума на всех кладбищах

Не уложит в землю стольких нищих,

Лихорадка по размывам рек

Стольких не наделает калек.

Кожа пожелтеет, как булыжник,

Потускнеет пламя глаз недвижных,

Ошалеет мозг, трезвон в ушах, —

Только тяжелее станет шаг.

И, как пулей скошенная кляча,

Пьяный рухнет, ноги раскоряча,

Стукнется о камень головой

И уже не встанет с мостовой.

Так, не расставаясь с тяжким бредом,

Будет он и погребенью предан.

Впавших в этот роковой недуг

Мнет телега или бьет битюг.

Тот, в дупло пихнувши все наследство,

Вешает на черный сук скелет свой.

Глядь, — шагнул на шаткий мост иной,

Прыгнул спьяну в омут ледяной.

Всюду джин глушит, калечит, валит,

Всюду смерть на жертву зубы скалит.

Мать — и та, квартала не пройдя,

Выпустит из глупых рук дитя.

На глазах у женщин забубенных

Разбивает голову ребенок.

Прекрасные холмы Ирландии

Перевод Е. Витковского

Когда с отчизною своей прощались мы,{199}

Взволнованным очам в последний раз предстали

Зеленые луга, прекрасные холмы,

Тропинки, родники, пленительные дали,

Крутые берега, обширные леса,

Где тихо спят ветра, иных забот не зная,

Где на ветвях лежит жемчужная роса…

О Эрин дорогой! Земля моя родная!

Но все же сердце пусть сожмет клешня тоски,

Пусть нет прекраснее земли на целом свете, —

На парусных судах уходят бедняки,

Мужчины, женщины и маленькие дети.

Прочь от отчизны, прочь! Здесь беспощаден гнет

Богатой Англии, страны великолепья,

Что уделила нам от всех своих щедрот

Лишь корку черствую да жалкие отрепья.

В чужие закрома несет ирландский жнец

Зерно своих полей, принижен и печален, —

И состригают шерсть не с наших ли овец

Для прославления британских сукновален?

Так отчего же нам в отчизне места нет?

Сосцы родной земли неужто оскудели?

И навсегда ли мы — о, где найти ответ? —

От милых берегов плывем, не зная цели?

Но дует чуждый вихрь со слишком давних пор,

Из поля пахоты он сделал поле брани,

И обратил его безжалостный напор

Мою страну в оплот раздоров и страданий,

Презренья и вражды… И так тяжел ярем,

Что неизбежно день наступит, я уверен,

Когда земля моя прогнется, а затем

Огромная волна поглотит милый Эрин!

И лишь деревьям здесь дано подняться в рост —

Как счастливы они! И как им сердце радо!

О незабвенный край, где гомон птичьих гнезд

Вплетается в шаги пасущегося стада,

Где радостен восход и где закат красив,

Где сладок аромат лугов неистребимый,

Где ручейки журчат по склонам, оросив

Прекрасные холмы Ирландии любимой!

Медная лира

Перевод П. А нтоколъекого

Только детям италийской

И германской стороны

Песни лириков слышны,

Трепетанье струн им близко,

А Британии сыны

Позабыли песен звуки:

Если струн коснутся руки,

Им в ответ начнет греметь

Только сумрачная медь.

Мать гармонии всемирной,

Полигимния, не лирный

Звон, а грубый лязг и вой

Породила в наши годы.

И гудят, гудят заводы

В устрашение природы

Гимн могучий, мировой.

Так обратитесь в слух, внимайте песне ветра,

Вы, дети стран других, и ты, Европа вся!

Фабричных городов клокочущие недра

Вздымают пыль столбом и расточают щедро

Кричащие людские голоса.

Рыданья долгие и вздохи к вам неся,

Гуляет по свету, бродяжничает ветер.

Так вот услышьте, все народы, и ответьте,

Найдется ль музыка на свете

Мрачнее этой и страшней?

Тысячеустая, — все молкнет рядом с ней.

Так мощен этот гул и так инструментован,

Что чуется в нем медь, мерещится чугун.

Как будто шпорами язвимый, неподкован,

Храпит и фыркает бесчисленный табун.

Как будто бык мычит, на привязи тоскуя,

В котлах бушует пар. Пустив струю густую,

Выталкивает он два поршня. И вослед

Колеса вертятся, и перебоев нет.

В невидимом для глаз, отчаянном круженье

Снует бесчисленных катушек хоровод.

Смертельный посвист их, змеиное их жженье

Всё те же день и ночь — никто их не прервет.

Визг облаков сцепленных, железных лап объятья,

Зубчатых передач скрипенье в перекате,

Шум поршней, свист ремней и вечный гул окрест, —

Вот эта музыка, вот дьявольский оркестр,

В чьих звуках потонул стон чернолицых братьев,

Существ едва живых и видимых едва,

Глухие, вялые, чуть слышные слова:

Рабочий

Хозяин! Видишь, как я бледен,

Как после стольких лет труда

Спина согнулась, мозг изъеден, —

Мне нужен сон хоть иногда.

Измучен я дешевой платой.

За кружку пива, за рагу,

За блузу новую могу

На всякий труд пойти проклятый.

Пускай чахотка впереди,

Пускай огонь горит в груди,

Пускай хоть сотня лихорадок

В мозгу пылает ярче радуг,

Пускай умру, пускай жена

С детьми на смерть обречена,

Но в землю лечь со мной нельзя им,

Возьми же их себе, хозяин!

Дети

О мать, до чего наша жизнь тяжела!

Нам фабрика легкие с детства сожгла.

Мы вспомним деревню свою, умирая.

Ах, если б добраться до горного края,

До поля, где пахарь в сторонке глухой

Проходит по пашне со ржавой сохой.

Ах, если б пасти у холмистого склона

На травке зеленой овечьи стада!

Ах, как бы согрело нас солнце тогда,

И, вольно дыша у ложбины зеленой,

Сбежав от машины тупой, раскаленной,

Уснем, надышавшись душистой травой,

Уйдем мы, как овцы, в траву с головой.

Мать

Кричите, дети, плачьте! Долей черной

Униженные с самых малых лет,

Кричите, плачьте! На земле просторной

От века нам животные покорны,

Но и для них такого ига нет.

Придет ли срок корове отелиться,

Ее ведут в сухой и теплый хлев,

В хлеву солома чистая стелится,

Корова мирно ждет, отяжелев.

А я… Пускай набухнет грудь тугая,

Пускай ребенок, лоно раздвигая,

Рвет плоть мою! И часа не дадут!

Тобой навек машины завладели, —

Гляди, — их пасти пышут там и тут,

Следи, чтоб их ручищи не задели

Созданье божье в материнском теле!

Хозяин

Всем, кто не хочет знать труда,

Плохим работникам — беда!

Всем, кто не поспевает к сроку,

Всем, от кого мне мало проку,

Лентяям, лодырям, больным —

Беда! Не будет хлеба им.

Ни слез, ни жалоб, ни упрека!

Колеса в ход, и руки в ход!

Пускай работает завод.

Всех конкурентов разгоняя,

Все рынки мира наводняя, —

Хочу, чтоб ткань моя дрянная

Одела бы весь род людской,

А золото лилось рекой!

И снова этот гул крепчает миг от мига.

Котлы кипят и ждут, чтоб поршнями задвигать,

Как будто великан отплясывает джигу,

Вколачивая в мир два крепких каблука.

Раскачанный рычаг коснулся рычага —

И тысячи колес от гонки центробежной

Визжат пронзительно. И гибнут безнадежно

Людские голоса средь этой тьмы безбрежной,

Слабеют жалкие биения сердец,

Как с бурей бьющийся и тонущий пловец.

О, ни глухой раскат прибоев беспокойных,

Ни мощный вой собачьих свор,

Ни вздохи тяжкие седых верхушек хвойных,

Когда над бурей гнется бор,

Ни жалкий крик солдат, что в беспощадных войнах

Не встанут на последний сбор,

Ни в яви, ни в бреду нет голосов, достойных

В ужасный этот влиться хор.

Да! Ибо в этом трубном хоре,

В скрипичных голосах, настроенных не в лад,

Не оратория звучит, а черный ад.

Тут алчность черная и нищенское горе

Не могут спеться и кричат.

А вы, счастливые сыны благого края!

Вам музыка цветет, как роза, обагряя

Ярчайшим блеском утренние сны,

И дышит свежестью и сладостью весны.

Вас многие сочтут в сей жизни быстротечной

Толпой изнеженной, ленивой и беспечной

За то, что так легко, без скуки и невзгод,

Дыша амврозией и опьяняясь вечно,

Вы празднуете жизнь уже который год.

Вы, граждане Италии счастливой,

Красавцы кроткие, как мир ваш негой полн,

Как безмятежны очертанья волн!

Вам мир завидует ревнивый.

А северян одна гордыня леденит.

Пускай же целый мир бушует и звенит,

Пускай свои дары швыряет благосклонно

Ему Промышленность из урны златодонной!

Вас, дети бедности, она не соблазнит.

Зачем же вам менять богиню дорогую,

Возлюбленную вашу — на другую,

На ту, что утешать пытается, торгуя,

Но чаще бедами вселенную дарит,

Повсюду войнами гражданскими горит, —

Где ради пятака, под вой титанов злобных,

Один использует мильон себе подобных.

Плеть

Перевод В. Швыряева

{200}

«Солдат! Иди вперед, сгибайся и молчи!

Ровней держите строй, вояки-палачи!

В лохмотья превратить нетрудно будет спины

Нарушивших закон военной дисциплины».

И гордый человек, дитя твое, Творец,

Не смея глаз поднять, предчувствуя конец,

Бредет, меняя речь на стоны междометий,

И синий студень плеч, как осы, жалят плети.

Ужасный инструмент взлетает вновь и вновь,

И, выход отыскав, фонтаном хлещет кровь.

О Альбион! Ужель не знаешь ты твердыни,

Где этой пытке честь не подвергают ныне?

Не знаешь, что костры, где корчились тела,

Гуманность наших дней водою залила?

Что дыбы тех времен, когда ярмо страданья

Влачил усталый раб под гнетом наказанья,

Сегодня сожжены и превратились в прах?

Тебе ль того не знать? Но снова гнев в сердцах —

Твоя античная жестокость пробуждает.

Увы! Не только там, где рабство процветает,

Касаясь черных спин, владычествует плеть, —

И дома у себя ты можешь лицезреть,

Как бьет твоих детей закон своей дубиной,

Как за малейший грех у дочери невинной,

Которая тебе приносит в дар не лесть —

Кровь чистую свою, — он отнимает честь,

О мудрый Альбион! О римская матрона!

Не время ль обуздать всевластие закона

И уничтожить плеть, не думая о том,

Что скажет гордый пэр в парламенте твоем?

Спеши же, Альбион, чтоб в новые скрижали

Бесчувственность твою потомки не вписали,

Чтоб громогласно всем герольд не объявил,

Что ты во лжи клинок закона закалил,

Что трона твоего пурпурные покровы

Клевретов сатаны от глаз скрывать готовы!

Твой доблестный солдат, твой бастион живой,

Тебе свои права отдав своей рукой,

Покорен, словно бык. И воплощенье ада —

Церковников толпа — на бойню гонит стадо,

Которое, травой набивши свой живот,

Под щелканье бичей неспешно в рай бредет.

Шахтеры Ньюкасла

Перевод Е. Витковского

Иные с высоты прекрасных плоскогорий

Впивают соль ветров, несущихся в просторе,

И обращают взор в высокий небосвод;

Иные, поклонясь восходу утром рано,

Выводят корабли на волны океана

И гордо бороздят лазурь бескрайних вод;

Иные, трепетом проникнуты глубоко,

Восторженно следят, когда сверкнет с востока

Лучей живительных широкая струя;

Иные, не томясь в плену забот нетрудных,

Весь день работают в долинах изумрудных,

Чтоб вечером заснуть под песню соловья:

Как радостны они! Им выпал добрый жребий,

Счастливая звезда для них сверкает в небе,

И солнце светит им, и полная луна;

Рукой Всевышнего, в чьей власти судьбы наши,

Избавлены они от самой горькой чаши, —

Благая участь им вовеки суждена.

А мы, чей тяжкий путь безвыходен и темен,

Во всем подобные рабам каменоломен

Не потому, что мы осуждены судом, —

Нет выбора у нас и нет свободной воли,

Мы — дети нищеты, страдания и боли,

И шахта черная для нас — родимый дом.

Мы — слуги Англии, мы — бедные шахтеры,

Мы роемся в земле, мы в ней копаем норы,

За шестипенсовик шагаем в шахту мы,

Мы рубим уголь там, усталости не зная,

И дышим сыростью, а смерть, сова ночная,

Над нами кружится среди кромешной тьмы.

И горе юноше, который в день веселья

Придет, не протрезвясь, — страшнее нет похмелья:

В глубинах пропасти он смерть свою найдет.

И горе старику, который в темном штреке

Замедлит шаг — волна зальет его навеки,

И погребет его обрушившийся свод.

Тебе, о дерзостный, не взявший лампы, — горе!

Свое безумие ты осознаешь вскоре:

Уж если ты шахтер — не расставайся с ней!

Злой дух во мраке ждет — и сгинешь ты задаром:

Он тихо подползет голубоватым паром,

И, бездыханный, ты замрешь среди камней.

О, горе, горе всем! С усердьем небывалым

Мы трудимся во тьме, но нам грозит обвалом

Всего один удар тяжелого кайла —

И не один из нас с тоскою вспомнит ныне

О ласковой жене, о дочери, о сыне

В тот краткий миг, когда обрушится скала.

Но все же это мы, затерянные в штреках,

Даем энергию судам в морях и реках,

Чтобы до гавани доплыть они могли, —

Ты солнца свет от нас навеки заслонила,

Цивилизация, — для твоего горнила

Мы рубим черное сокровище земли.

Мы рубим уголь здесь, питая пламя в домнах,

Для паровых котлов, для поездов огромных,

Для устрашения неведомых племен, —

Мы рубим уголь здесь, чтоб все на свете люди

Смогли почувствовать могущество орудий,

Что против них пошлет туманный Альбион.

Мы отданы служить безжалостной маммоне,

Мы в тягостном труде даруем блеск короне

И умножать должны ее сиянье впредь,

Чтоб жили радостней, счастливей, беззаботней,

Влиятельных господ едва четыре сотни,

Всегда готовых нам позволить умереть.

О Всеблагой Господь! Поверь, себе в угоду

Не просим мы, чтоб ты перевернул природу

И обратил дворцы земные в прах и тлен,

Чтоб ты сполна отмстил ученым и богатым

И наши пригоршни чужим наполнил златом, —

Нет, мы не требуем подобных перемен;

Нет, лишь одну мольбу мы обращаем к небу:

Смири сердца владык, о Господи, потребуй

От них внимания хоть небольшого к нам,

Пусть низойдут до нас они по доброй воле, —

Ведь если червь точить фундамент станет доле,

То, всех и вся губя, на землю рухнет храм.

Вестминстер

Перевод Д. Бродского

{201}

Аббатство мрачное — гигантский мавзолей,

Омытый Темзою и в глубине своей

Скрывающий гранит, седой и отсырелый!

Гордиться вправе ты блистательной капеллой,

И строем башенным, и входом, где в пыли

Тяжелый пурпур свой влачили короли.

Ты вправе с гордостью являть пришельцам плиты,

Под коими сыны Британии зарыты —

От повелителей в их каменных гробах

До граждан доблестных, чей знаменитый прах

Отчизна бережет с почтеньем и любовью;

Хоть и не счесть в тебе достойных славословья,

Хоть испокон веков и весь заполонен

Их изваяньями твой дивный пантеон,

Хоть лики светлые Ньютона и Шекспира

Сияют посреди божественного клира,

О скорбный памятник, о саван роковой

Величья гордого и славы вековой!

И все же: сонмы душ, краса и цвет народа,

Стучатся в пыльные и сумрачные своды

И молят, чтобы их в кругу святых могил

Ты средь соперников великих приютил!

Они тебя клянут настойчиво и страстно

И хлещут мощными крылами — но напрасно!

И потрясает мир, и длится без конца

Их исступленный крик, терзающий сердца!

Вестминстер! Навсегда ль останусь я мишенью

Для воплей яростных слепого возмущенья,

И, прежде чем решил верховный судия,

В глазах сородичей всегда ли буду я

Достоин адских мук? Ах, на чужом погосте

Лежат, скорбя, мои заброшенные кости,{202}

И шквалы южные, свирепости полны,

Заоблачных высот беспутные сыны,

Когда-нибудь взревут над голою равниной

И прах мой выметут, как прах простолюдина.

Вестминстер! Возмужав, сурова и горда,

Душа моя к страстям остыла навсегда,

Познал я клевету: походкой воровскою

Она вошла в мой дом, его лишив покоя,

На ложе брачное пустила скользких змей,

И, славой осенен, между детьми своей

Фантазии живой, я видел руку злую,

Что въяве, надо мной победу торжествуя,

На лоб повесила мне прозвище, каким

Мы сумасшедшего, введя в Бедлам, клеймим.

Потом подрыли дуб, стоявший в полной силе,

Ствол от божественных побегов отлучили,

Отца от дочери; за дух мятежный мстя,

Отторгли от меня любимое дитя,{203}

Крича, что сызмала растление вселю я

В природу чистую его; что поцелуи

Мои кощунственны; итак, умчали прочь,

От сердца оторвав, единственную дочь,

И неоглядные легли меж ней и мною

Пространства горьких вод, затянутые мглою.

Ах, не было и нет мучительней обид

Для тех, в чьих жилах кровь высокая бежит.

О, злых ударов град! О, тот клинок ужасный,

Входящий в глубь души, разящий безучастно

Любовь нездешнюю, основу из основ

Порыва пылкого поэтов и отцов!

О, пламени укус, неукротимо-ярый!

О, плети Эвменид!{204} Неслыханные кары

Веков язычества, из вас хотя б одна

Похожа ли на боль, что мною снесена?

Вот перечень скорбей, которым вплоть до гроба

Упрямо обрекла меня людская злоба;

Вот раны на боках, — они еще свежи, —

То проложили след священные ножи;

Неумолимая стихия буревая

Над головой моей металась, завывая,

И сердце высохло, став горше и черней

Травы, таящейся среди морских камней,

И пенистой волны, какою изначала

Природа мрачная Британию объяла.

Вестминстер! Мне досель успокоенья нет!

Иль мало вынес я лютейших зол и бед?

Зачем же должно мне страдать и за могилой,

Прослывши дьяволом, враждебной людям силой?

А угрызения с отравой тонкой их,

А реки слез, в полях изгнанья пролитых,

А бесконечное томленье агонии?

Ах, я ль не искупил ошибки роковые?

Вестминстер! Или впрямь навек в твой мирный храм

Заказан вход моим сгнивающим костям?

О призрак сумрачный, отвергнутый в отчизне!

Бездонна скорбь твоя! Ты по короткой жизни

Промчался, словно лев, затравленный в лесах;

Гонимый по пятам, летел с грозой в глазах

Средь улюлюканья, и посвиста, и лая,

Сквозь заросли кустов, повсюду оставляя

Отодранную шерсть! Ты в бегстве изнемог,

Все тяжелей гудел могущественный скок,

И кровь с твоих боков, израненных жестоко,

Бежала на песок, как два густых потока.

Но попусту ль дышал враждою свет большой

К тебе, поэт-боец с кипящею душой;

Не твой ли стих стальной, отточенный на диво,

Со смехом горьким в грудь Британии чванливой,

Как меч карающий, вонзился, рьян и смел,

И в сердце у нее так глубоко засел,

Что раною она томилась беспредельно,

И крик ее всегда звучал тоской смертельной.

И открывалась вновь при имени твоем

Та рана страшная, горящая огнем?

О Байрон, юный бог, ты вызов одинокий

Швырнул сородичам враждебным; их пороки

Ты миру обнажил с бесстрашной прямотой;

Но постеснялся ты сорвать покров святой,

Столетья долгие как будто пригвожденный

К челу великого спесивца Альбиона —

Плотнее чем из мглы и копоти покров,

Который в наши дни, недвижен и суров,

Раскидывается от края и до края,

Род человеческий как в саван облекая.

Завесы ханжества ниспали под твоим

Ударом гибельным, растаяли, как дым;

Но после стольких зол, неслыханных гонений,

Несправедливых кар, которые твой гений

Напрасным ропотом встречал издалека,

Все так же ненависть, как прежде, велика, —

И над могилою ее пылают взгляды;

Как страшен суд людской! Не знает он пощады.

Ничем, о господи, не искупить вины

Страдальцам, кто молвой людской осуждены.

О сладостный певец тоски неодолимой

Столетья нашего; о, бездною любимый,

Поэт горчайших мук, чья страсть, хлеща, как плеть,

Неблагодарное отечество краснеть

И опускать глаза заставила немало;

Бок о бок с именем твоей страны блистало

Нам имя славное твое, а между тем

Был свет большой к твоим страданьям глух и нем,

Поторопился он сокрыть тебя во мраке,

Не дав тебе лежать в великолепной раке.

То — вечная судьба героев, для кого

Дороже истины нет в мире ничего!

Да, испокон веков несчастье исступленно

Грызет горящего отвагой Аполлона,

Кто твердо предстает пороку на пути,

С драконом гибельным дерзает бой вести:

О, горе! Кольцами чудовищного гада

Свирепо стиснутый, облит струями яда,

Ты поздно ль, рано ли был должен пасть в бою

И, всеми брошенный, истлеть в чужом краю.

А общество, немой свидетель агонии,

Непримиримостью дыша, как в дни былые,

Не пошевелится, чтоб вырвать наконец

Питомцев гения из роковых колец!

О, благо, если тот палач высокородный

Тела отдаст червям и в ярости холодной

Лютей, чем смерть сама, являть не станет власть,

Чтоб местью длительной насытить душу всласть

И, жертву новую свалив рукой всесильной,

Не будет прах ее тревожить в тьме могильной!

Аббатство мрачное, — гигантский мавзолей,

Омытый Темзою и в глубине своей

Скрывающий гранит, седой и отсырелый!

Гордиться вправе ты блистательной капеллой,

И строем башенным, и входом, где в пыли

Тяжелый пурпур свой влачили короли.

Ты вправе с гордостью являть пришельцам плиты,

Под коими сыны Британии зарыты —

От повелителей в их каменных гробах

До граждан доблестных, чей знаменитый прах

Отчизна бережет с почтеньем и любовью;

Хоть и не счесть в тебе достойных славословья,

Хоть испокон веков и весь заполонен

Их изваяньями твой дивный пантеон,

Хоть лики светлые Ньютона и Шекспира

Сияют посреди божественного клира,

О скорбный памятник, о саван роковой,

Величья гордого и славы вековой!

И все же: сонмы душ, краса и цвет народа,

Стучатся в пыльные и сумрачные своды

И молят, чтобы их в кругу святых могил

Ты средь соперников великих приютил!

Они тебя клянут настойчиво и страстно

И хлещут мощными крылами. Но напрасно!

И потрясает мир и длится без конца

Их исступленный крик, терзающий сердца!

Кормчий

Перевод Д. Бродского

{205}

Правитель гордый, разумом велик,

Спустил свирепых псов раздора,

Науськав свору их на материк{206}

И океанские просторы;

И для того, чтоб обуздать их пыл,

Чтобы продлить их исступленье,

Он предал пламени, он обратил

В пустыню нивы и селенья;

Лил кровь, как воду, холоден и строг,

И, гнев народный презирая,

Невыносимым бременем налег

На плечи собственного края;{207}

И, расточив, как раненый боец,

Свою чудовищную силу,

Снедаем тщетной злобой, наконец

Сошел безвременно в могилу.

А все к чему? — Чтоб уготовить крах

Усильям Франции прекрасной,

Кто род людской, всем деспотам на страх,

Звала к свободе речью страстной;

Чтоб грубо оплевать ее порыв

К Британии, сестре надменной,

Кто все ж, пятнадцать лет спустя, избыв

Лишения поры военной,

Отвергла старину, резка, пряма,

И, не вступая в спор кровавый,

Рукою твердой занесла сама

Топор на дерево державы!

О Вильям Питт, верховный рулевой,

О кормчий с трезвой головою,

Воистину рожок латунный твой

Царил над силой буревою!

Невозмутим и непоколебим,

Ты бодрствовал над бездной водной

И, как Нептун, мог окриком одним

Смирять великий вал народный.

Прошло пятнадцать лет, о Вильям Питт,

Подумать — век обычной птицы, —

И вот уж сызнова поток спешит

На путь запретный обратиться.

О, если б не был ад тобой пленен,

Он осмеял тебя кругом бы, —

Ничтожный срок — неужто стоил он

Той беспримерной гекатомбы?

О, стоило ль, судьбе наперекор,

Слать дождь кровавый неустанно

И в плащ багряный облекать простор

Материка и океана?

Шекспир

Перевод E. Витковского

Увы, увы! Зачем громады туч нависли,

Запечатляя тень на царственном челе?

Кто злобно возжелал, чтоб олимпийцы мысли

Вослед иным богам исчезли на земле?

Шекспиру славному никто не внемлет ныне;

Разящий монолог — как выстрел холостой;

И трагик вопиет, как жаждущий в пустыне,

Бросая реплики в партер полупустой.

Британцы о своем достоинстве забыли:

Отринув истину, заблудшие умы

Хулят трагедию и хвалят водевили,

Впадают в варварство и тонут в безднах тьмы.

И тем не менее — какому исполину

Так много мерзости в огне спалить дано,

Безжалостно в душе людской нащупать дно,

Провидеть всю ее туманную пучину?

Какой поэт умел в душе, в ее затонах,

Найти сокрытую за семь печатей страсть,

Кто чувства тайные всегда умел заклясть,

Рассудку подчинить драконов разъяренных?

Кто так еще умел приподымать завесу

Над миром ужасов, над безднами веков,

Кто выпустить дерзал чудовищ из оков,

Чтоб снова их сковать, подобно Геркулесу?

Но жаждет зритель, чтоб затасканный сюжет

Увеселял его убого и уныло.

Навеки ли лучам верховного светила

Британцы предпочли лампады тусклый свет?

Что, равное тебе, смогла создать планета?

И суждено ль, чтоб ты из наших душ исчез?

О нет! Всесильна ночь, но только до рассвета —

Она не кинет тень на светочи небес.

О ты, чей ясный путь был крут, но плодоносен,

Ты в благодатный час рожден в родном краю,

И, от сосцов земли не отрывая десен,

Ты истину впитал навеки в кровь свою.

Все то, к чему сквозь мрак ты прорубил ступени,

Все то, что создал ты движением руки,

Все то, на чем печать напечатлел твой гений, —

Должно цвести и жить распаду вопреки.

Шекспир! В борьбе за жизнь, в бесплодном поединке

Проходят смертные, которым счету нет,

Системы рушатся, одна другой вослед,

Смывает вал времен людских трудов песчинки, —

И только гений твой нездешней силы полн;

Взойди же в небеса, над миром гордо рея,

Незыблемо займи вершину эмпирея

И озари прибой безумствующих волн.

Эпилог

Перевод Д. Бродского

О бедность! Ты, от века

Принявшая в опеку

Людей из божьих рук,

Их ввергнув в бездну мук;

О призрак чернокрылый,

Кто ходит здесь и там

За нами по пятам

От зыбки до могилы;

Кто наши слезы рад

Пить из бездонной чаши,

Кого рыданья наши

Вовек не тяготят;

О беспощадно злая

Мать древнего греха,

Я в зеркале стиха

Твой образ выставляю,

Чтоб дрогнул перед ним

Тот, в ком живет упорство

Бок о бок с мыслью черствой

И сердцем ледяным;

Чтоб он постиг в смятенье,

Какой ценой всегда

Рождает провиденье

Большие города;

Чтоб жалостью любая

Наполнилась душа,

Всем нищим сострадая,

На них теплом дыша;

Чтоб, злобный дух утратив,

Не осуждал любой

Своих несчастных братьев,

Отвергнутых судьбой,

О бедность! Пусть на свете

Не глохнут песни эти,

Пусть в людях, там и тут,

Сочувствие найдут!

Пусть властвуют сердцами,

Гремя, как медный зов,

Руководят борцами

За дело бедняков!

Пора, чтоб, приохотив

Мир к истине живой,

Не молкнул голос против

Напасти вековой.

Изгнать бы голодуху,

Следы ее заместь

И хлеба дать краюху

Тому, кто хочет есть!

Всем странникам усталым,

Взыскующим тепла,

Дать кров и одеялом

Окутать их тела.

О зверь освирепелый,

Пора людей простых

Нам вызволить всецело

Из цепких лап твоих!

Ах, так или иначе,

Бессилен человек!

Нам с этою задачей

Не справиться вовек!

Как мы б ни хлопотали,

Чтобы уменьшить зло,

Нам преуспеть едва ли:

Растет невзгод число!

И столько испытаний

И столько злых обид

Страдальцам средь скитаний

Бесплодных предстоит,

Что ищем неизбежно

Для жалоб мир иной,

Не слишком безнадежный,

Как этот шар земной.

Героические созвучия

Перевод А. Арго

{208}

«Ужель поэзией зовется…»

Ужель поэзией зовется

Лишь то, что праздно создается

Для сочетанья звонких слов?

О нет, в ней есть могучий зов,

Есть высший разум сокровенный

Затем, чтоб гений вдохновенный

По всей вселенной прогремел

О славе наших гордых дел!

Итак, мой дух, за дело быстро,

Раскрой ту мысль, раздуй ту искру,

Что Муза бросила в мой стих,

Чтоб нам легко и вольно пелось

О том, что нам запечатлелось

Из лучших подвигов людских!

Кола ди Риенци

1354

{209}

Была глухая ночь. На черный небосклон

Над Римом царственным взошла луна златая,

Сиянием своим бесстрастно облекая

Дома и статуи классических времен,

Вдоль Тибра я бродил, в раздумье погружен,

И, Града Вечного красоты постигая,

Колена преклонил в безмолвии тогда я,

И чей-то вдруг ко мне донесся тяжкий стон.

О боже, это был последний вождь народный!

Петрарки верный друг, Риенци благородный,

Он призраком бродил у бурных берегов.

И кровь из ран его струилась{210} черным током.

Он гневно восклицал в страдании жестоком:

«О мой несчастный край! О родина рабов!..»

Жанна д’Арк

1430

О, если имя есть, что миру прогремело,

Которому удел забвенья незнаком,

То имя девушки, что огненным клинком

Отчизну от врагов освободить сумела!

Дочь Лотарингии, крестьянкой загорелой

На славные дела ты шла прямым путем,

Ты, награжденная за весь твой жар костром.

Где песня, что твои деяния воспела?

Поэты, вы должны в сердцах алтарь возвесть,

Чтоб ей бессмертную воздать хвалу и честь

И заклеймить убийц, ее каравших смертью!

Когда становится добро добычей зла,

Кто может дивные восстановить дела?

Вы, дети красоты, вы, братья милосердья!

Христофор Колумб

1492

Божественный поэт, сравнимый только с Дантом,

Не на бумаге ты свой путь запечатлел,

Ты начертал его движеньем каравелл,

Доверясь парусам и напряженным вантам.

Могучим гением, стремительным гигантом,

Познавшим и тюрьму, и нищенский удел, —

Так ты прошел, Колумб, свой жизненный предел,

Осмеянный ханжой, освистанный педантом.

И горестен был твой изгнаннический путь,

Но не заставило ничто тебя свернуть,

Огня твоей души ничто не погасило.

В том мире мерзости, в том море горьких слез,

Что переплыть тебе при жизни довелось,

Во тьме Полярная тебе звезда светила!

Андреа Дориа

1528

{211}

Прими, о Дориа, прими почет и славу

За тысячи побед, когда рукой своей

Сумел ты отразить язычников ораву

От голубых границ владычицы морей;

Прими за то, что ты родную спас державу

От рук захватчиков, от тюрем и цепей,

И новый придал блеск закону, чести, праву,

И сделал Геную и крепче и сильней.

Но мною более всего в тебе ценима

Та доблесть Греции, то благородство Рима, —

Их проявить герой не смог бы ни один:

Когда была тебе поднесена порфира,

Ты звание свое простое «гражданин»

Не захотел сменить на блеск великих мира!

Эгмонт

1568

Вот моя голова! Более свободной никогда еще не рубила тирания!

Гете

{212}

Свободы гордый дух! Когда, расправив крылья,

Он плавно и легко по небесам парит

И невзначай свой взор на землю устремит, —

Там видит он Брюссель, свободный от насилья.

Что привлечет его вниманье? Что за вид

Над шумом площадей, над уличною пылью

Восстанет перед ним священной славной былью?

Что вспомнится и что его одушевит?

Быть может, ратуша шестнадцатого века,

Осуществленная фантазия Рюйсбрека,

Где дерзок острый шпиль и так крепка стена?

Иль, может быть, собор — громада мировая?

— Нет, это попросту, мой сын, та мостовая,

Что кровью Эгмонта была орошена!

Барабанщик Барра

1792

Скульптору Давиду

{213}

Когда усобица владела нашим краем

И вдоль Вандеи шел пожаров страшных след,

Раз барабанщика четырнадцати лет

Взять довелось живьем шуанским негодяям.

Бестрепетно глядел тот юноша в глаза им.

Вот засверкал кинжал, вот щелкнул пистолет.

— Кричи: «Да здравствует король!» — а если нет,

На месте мы тебя, бездельник, расстреляем!

Но, презирая смерть, спокоен и суров,

Он не видал их лиц и не слыхал их слов,

Он пред собой смотрел; за гранью небосвода,

Родной народ ему видением предстал.

И с криком пламенным: «Да здравствует свобода!» —

Он под ударами убийц презренных пал!

Костюшко

1794

{214}

Когда в отчаянье, лишась последних сил,

Раздавлен силою, нахлынувшей без края,

Костюшко доблестный, весь кровью истекая,

«Finis Poloniae» ты скорбно возгласил.{215}

И смерти стал искать, — тогда господь следил

За подвигом твоим с высот блаженных рая,

И, троны царские на гибель обрекая,

Твое геройское он сердце пощадил!{216}

Так будет с родиной — мы видим все пример твой,

С твоею Польшею, невинной горькой жертвой,

Она, как Иисус, свершает крестный путь.

И вот уже в пыли истерзанное тело,

И кажется, что жизнь давно уж отлетела,

Но бог ее хранит, чтоб жизнь в нее вдохнуть!

Роберт Эммет

1830

{217}

Он так сказал: — Когда и я войду в семью

Тех доблестных бойцов за нашу честь и право,

Что отдавали жизнь в губительном бою

Иль по ступенькам шли на эшафот кровавый,

То имя пусть мое в моем родном краю

Как эхо прозвучит, пусть разольется лавой,

И новые борцы пусть отомстят со славой

Проклятым палачам за молодость мою!

О светлая душа, в эфире пребывая,

Спокойна будь: в цепях Ирландия родная,

Но у нее с тобой неразрушима связь —

В ней ненависть к врагам и крепнет и мужает,

Ведь в мире ни господь, ни люди не прощают

Кровь, что неправедно однажды пролилась!..

Санта-Роза

1825

{218}

То были дни, когда дорогой неуклонной

Людей на подвиги святая честь вела!

Тогда-то Байрона орлиные крыла

Сломилися в борьбе за славу Парфенона.

Но чтоб продлить его не песни, а дела,

Изгнанник горестный из отческого лона,

Ты, Санта-Роза, встал — и смертная стрела

Вонзилась в грудь твою, и ты упал без стона!

О, слава Греции! О, горестный недуг!

О, дивные моря, в которых гордый дух

Родится из волны подобьем Афродиты,

Те дни так далеки от наших серых дней,

Как будто на земле нет более цепей,

Которые еще народом не разбиты!

Джон Браун

1859

{219}

У нас жеманная пустая молодежь

Справляет по ночам за кутежом кутеж,

Лишь к богу золота любовью пламенея.

А там, в Америке, на черный эшафот

Стопой недрогнувшей седой старик идет,

Чтоб жизнь свою отдать за светлую идею!

И не за свой народ он проливает кровь,

Не за свою страну берет оружье в руки —

И сыновей своих благословил на муки

За племя горькое бесправных бедняков.

О дети черные Америки! То имя

Пророка ваших прав должно бессмертным стать.

Когда вы будете победу ликовать,

Прославьте дух его напевами своими!

Июльские жертвы

1830

Смерть за отечество — достойная судьба.

Корнель

Пусть в голосе моем вам прозвучит хвала,

О вы, бойцы трех дней, родные парижане,

Кто злым предательством был обречен заране,

Чья кровь на жертвенник закона потекла!

О храбрые сердца — вас дрожь не проняла,

Когда раздался залп и грозное жужжанье —

А были там не все герои по призванью,

И на иных печать отверженья была.

Возможно… Но господь своею мерой судит,

За вдохновенный миг он все грехи забудет,

С душ ваших смыли грязь кровавые струи.

О вы, бойцы трех дней! В день страшного расстрела

Свобода пламенем очистить вас успела —

Вас небо приняло в объятия свои!

Из разных книг

Перевод А. Парина

Гимн Смерти

Я ныне смерть пою, к людским мольбам глухую,

Но в жалобу и плач стихи не облеку я,

Хулу в стихи не приведу —

Я буду петь ее торжественной хвалою,

Как на заре поют светило огневое,

Румянящее дол, потемкам на беду.

О смерть! Нет никого нигде, во всей вселенной,

Кто пред твоим лицом от радости б расцвел;

Дрожат синица и орел,

Немеет лев, и сын Адама, бренный,

Бледнеет, лицезря твой грозный произвол,

А между тем лишь ты заботой неизменной

Одна спасаешь нас от зол.

Какой кормилице и матери сравниться

С тобой в умении дитя угомонить?

Какому лекарю доступно научиться

Такие снадобья могучие варить?

Какой стальной клинок, какая шпага может,

Как ты, рассечь густую сеть,

Которой прежде, днесь и впредь

Старуха-нищета и рабство нас треножат?

Когда остыл в груди бессмысленный порыв,

Твоя рука легко черту подводит бою;

Когда ушел прилив и отшумел отлив

Страстей, огонь и пыл унесших за собою,

Ты, ты одна ведешь нас к вечному покою,

Движенье волн морских навек остановив.

К иным приходит жизнь в сияющем обличье,

И власть державную дает

Иной судьбе внезапный взлет,

И вся земля дрожит в лихом победном кличе —

Но только смерть дает верховное величье;

Резцом ваятеля она мягчит черты

И одевает все покровом красоты.

Все то, что свершено в предсмертные мгновенья,

Божественных высот несет напечатленье,

Самоотверженность и вдохновенный труд

Пред гробовой доской не знают жалких пут.

А крик, пронзивший даль окрестностей Голгофы,

Ужасный вопль того, кто в муках в смерть вступал,

Знаменовал конец всеобщей катастрофы,

Страшней которой мир не знал.

Перед тобою, Смерть, владычица седая,

Мы виноваты тем, что горек нам твой лик,

Что, от него глаза руками укрывая,

Как дети, голося и уши зажимая,

Мы гоним прочь твой вид и крик.

По справедливости — тебя должны мы славить:

Твоя рука одна умеет обезглавить

Злокозненную боль, тиранящую нас,

И в огненной печи все горести расплавить,

Когда пробьет последний час.

Тебя пристало петь, когда бесчестье душит

Все добродетели и все устои рушит,

Когда, коверкая умы,

Преступные дела огонь сознанья тушат

И отправляют мир в пучину гнусной тьмы.

Итак, приди, о смерть! Но без гробов парадных,

Без траурных одежд, без выкриков надсадных,

Внушающих, что ты — владычица могил.

Прочь, череп и скелет в гнилье кровавых вервий,

В гробу смердящий прах, плодящиеся черви! —

Кому ваш облик мил?

У смерти больше нет пугающей повадки,

Ее обличье не страшит:

Как ангельская речь, ее рассказы сладки,

В улыбчивых глазах спокойствие царит.

К сынам Адамовым она благоволит —

Держа вселенную в божественном порядке,

Несчастье и беду с пути убрать спешит

И, радости в раю давая нам в достатке,

Верховный суд вершит.

Благодарность

Иным даны богатства рая,

И дом от роскоши трещит.

Дарами щедро осыпая,

Судьба, любовница слепая,

Счастливцам этим ворожит.

На ком-то с ног и до макушки

С рожденья ленты, ордена

И всяческие завитушки —

По мне, так это побрякушки,

Которым медный грош цена.

А тем, чье имя поскромнее,

На бога жаловаться грех:

Наследством честности владея,

Они одеты в ткань, белее,

Чем горностая белый мех.

Таков и я: вдохнув сознанье,

Богатство это бог мне дал,

Благое это достоянье

Мне в час последнего прощанья

Отец навеки завещал.

За имя честное, простое

Благодарю тебя, отец!

Хоть и не блещет красотою,

Оно сияет чистотою,

Как ослепительный венец.

Что в жизни может быть дороже,

Чем имя честного отца?

Ведь имя честное похоже

На капитал, который позже

Ты можешь множить без конца.

Крыла да будут высшим даром

Отца! И не забудем впредь:

Талант дается нам недаром;

На крыльях молодым Икаром

Мы в небеса должны взлететь.

Бук

Есть дерево в лесу с величественной кроной —

Высокий, статный бук. Покров его зеленый

Вкруг серого ствола спадает до корней,

Подобно волосам вокруг девичьих шей.

И рябью огневой листва его объята

В короткие часы восхода и заката.

Не шелохнется лист, лишь пенье птиц порой

Побеги ворожит затейливой игрой.

Сюда влюбленные, ведомы лихорадкой,

От любопытных глаз скрываются украдкой.

И цифры на коре мелькают вновь и вновь,

Но век мишурных цифр длиннее, чем любовь.

Любовь… А может быть, губительная Лета

Умчала прочь ее до окончанья лета,

И разошлись они, когда осенний шквал

Густой листвы с ветвей еще и не сорвал.

Но не беда — они под этой сенью были,

Из погребов любви напиток свой испили,

И пусть какой-то час и длился их союз,

Они в ладах с судьбой и знают жизни вкус.

Лесная песня

Угольщику, видно,

В жизни повезло!

Всякому завидно

Наше ремесло —

С ремеслом нам, видно,

По-вез-ло!

Мал и неказист шалаш

Из ветвей древесных,

Но отраден отдых наш

В этих стенах тесных.

Из травы мягка кровать,

Пьян напиток в жбане:

Выпьешь — легче начинать

Дело с самой рани.

Свистнет славка — и встаешь:

В небе чуть светает,

И в руках садовый нож

Зайчиков пускает.

Хлеб нарежешь на траве —

И слетятся птицы

С самой быстрой во главе

Хлебом поживиться.

А когда к исходу дня

Роща онемеет,

Сядем тихо у огня,

Где вязанки тлеют:

Кто закурит, кто споет —

Лес напеву вторит,

Сон невидимо придет

И до утра сморит.

Мы как смоль, черны лицом,

Но белы душою.

Кто нас видел, тот потом

Помянет хвалою:

Бури хлещут, ливни льют,

Пешеходов многих

Защитил и спас приют

Шалашей убогих!

Угольщику, видно,

В жизни повезло.

Всякому завидно

Наше ремесло —

С ремеслом нам, видно,

По-вез-ло!

Цинтия

Луна! Когда-то встарь лучи твои, ясны,

Несли моей душе лишь благостные сны,

Лишь радостный порыв, нежданный и горячий,

Лишь бурный взлет мечты и пылкости ребячьей.

Лучился надо мной твой вдохновенный лик —

Светильник томности, небесный духовник

Сердец, стремящихся в ночи одно к другому

По кромке шумных вод и по лесу густому;

И шли влюбленные под сенью темноты —

Своим живым огнем их воскрешала ты:

Несчастный Абеляр, Ромео и Джульетта,

И ты сама лучом таинственного света,

Проклятию предав постылый небосклон,

Ласкала тихий лес, где спал Эндимион.

И ныне, Цинтия, твой ясный свет не может

Не чаровать меня, но что-то сердце гложет.

Успокоительной и ровной белизне

Желаний буйных вновь не разбудить во мне,

Охоты больше нет таиться под листвою,

Пропитанной насквозь росой вечеровою,

И, млея, обмирать от стука каблучков,

И ждать, когда мелькнет сверкание шелков.

Как диску твоему, в движенье неминучем

Не раз случалось мне давать сраженье тучам,

Грозящим нам бедой; и мне природный пыл

Причиной перемен, как и тебе, служил.

Переводя свой взгляд на землю, замечаю,

Как твой целящий луч, округу освещая,

Круги древесных крон обводит белизной —

И вспоминает ум, угрюмый и немой,

Все лики белизны, которая венчала

Мое чело и тьму от сердца отвращала.

Эпилог

Придет мгновение, когда листва увянет

И пальцы над строкой в бессилии замрут;

Отныне хор стихий поэту чуждым станет;

Закончен долгий труд.

Напрасно красота, изящество и томность

Перед художником миражами пройдут,

Напрасно будут звать и скромность, и нескромность:

Закончен долгий труд.

Над книгою застыв, душа стремится к мигу,

Когда пустую плоть с почетом погребут;

О, если бы Господь сказал, закрывши книгу:

«На славу вышел труд».

Любовь к песням

Я не могу не петь

Весной, когда тепло и влага

Древесный ствол, очам на благо,

Спешат в листву одеть

И, приготовясь зеленеть,

Луга и рощи в песнях многословных

О радостях любовных

Не устают все время петь.

Я не могу не петь

В разгаре летней благодати,

Когда девицам от объятий

Не терпится сомлеть

И любо всем в дуду дудеть,

Играть на тамбурине и волынке

И вместе по старинке

Под шум и хохот песни петь.

Я не могу не петь,

Когда весь мир заледенелый

Стоит одетый в саван белый,

И свищет ветра плеть,

И любо у печи сидеть,

Мурлыча песни, девкам полусонным,

А малышам неугомонным —

Под колыбельную сопеть.

Да будем вечно петь,

Да будем в песнях песню славить:

Она умеет позабавить,

Умеет обогреть.

Реке стихов не обмелеть!

Утратит силу мудрость Цицерона,

А песне — литься неуклонно,

Строке Горация — не тлеть!

Берега моря

Рассыпав блики вкруговую,

Уходит солнце почивать.

Ввысь на скалу береговую

Пойдем парами волн дышать!

Мы различим, над морем стоя,

Баркасы в отсветах зарниц —

Борта их, словно крылья птиц,

Воды касаются порою.

Увидим мы, как туч слои

Висят над нами мглой туманной,

А люди по косе песчаной

Идут гуськом, как муравьи,

Как тают буруны лихие,

Утрачивая голоса;

Увидим вольную стихию

Превыше моря — небеса;

И там, вверху, на голом склоне,

Вдали от шума, молчалив,

В ладони взяв твои ладони

И голову к тебе склонив,

Под причитания морские

В твоей груди услышу стук,

И этот тихий, мерный звук

Поглотит голоса другие.

Ласточка

Был у меня дружок,

А нынче мне несладко!

Ушел дружок, лишь пробил срок,

Ласточка-касатка.

Мой милый на войне,

Воюет для порядка,

Он на войне в чужой стране,

Ласточка-касатка,

Меня и день и ночь

Терзает лихорадка:

Чем я могу ему помочь,

Ласточка-касатка?

Легки твои крыла,

Быстра твоя повадка,

О, если б мне ты помогла,

Ласточка-касатка!

Коль не страшны тебе

Клинки, штыки, взрывчатка,

Ты милого найдешь в толпе,

Ласточка-касатка.

Дружка найти, ей-ей,

Нетрудная загадка:

Он самый ладный из парней,

Ласточка-касатка.

Лети сквозь дым и тьму,

Скажи, что без остатка

Я душу отдаю ему,

Ласточка-касатка.

Но если изменил,

То утаи, крылатка,

Скажи, что враг его убил,

Ласточка-касатка.

Малодушный

Газель

О, скрой светила ясных глаз,

Сулящих для враждебных глаз,

Назло моим, услады рая.

О, скрой светила ясных глаз:

Я маюсь, в их огне сгорая.

Но взгляд твоих прекрасных глаз

Так сладостен, что против воли

Зрачки моих несчастных глаз

В твои впиваются до боли.

Огни неверных этих глаз —

Крушенья моего причина.

От них моих не скрою глаз:

Мне светит в горькую годину

Лишь свет твоих прекрасных глаз.

Покинутый

По саду я гулял один.

Там белой шапкой цвел жасмин,

И мне шептали из куртин

Цветов махровые макушки:

«Нарви букет своей подружке!»

Подружке?

Боль моя горька!

Она забыла простака!

Защелкал песен властелин

В саду, где буйно цвел жасмин,

И в каждой песне был зачин:

«Учи коленца, завитушки,

Чтоб угодить своей подружке!»

Подружке?

Боль моя горька!

Она забыла простака!

Певец пернатый и жасмин!

Не заглушат моих кручин

Ни сладость ваших пьяных вин,

Ни звонких песен побрякушки!

Нет у меня моей подружки!

Подружки

Нет у простака!

И боль в душе моей горька!

Загадки

1

Коль высшим счастьем на земле считают

Блаженный миг, когда, соединя

В огонь единой страсти два огня,

Два сердца вместе свод любви читают,

То почему, когда закрыть страницы

Придет желанье к одному из них,

Выходит, что другой огонь не стих,

Другое сердце к чтенью вновь стремится?

2

Мы слышим бесконечно, беспрерывно:

«Она ушла», а нет — так «он ушел», —

Играешь вечно этот фарс надрывный,

Ты, человечество-осел!

Как ни верти, при каждом расставанье —

Не горький плач, так горестная речь.

Но если постоянство — лишь названье,

Зачем искать каких-то встреч?

Видимость

Не всегда у волны, неуемной и бурной,

Наиболее мутны струи,

Не всегда небосвод беспредельно лазурный

Исполняет посулы свои.

Не всегда у цветка, что пестрее денницы, —

Изощренней других аромат,

Не всегда большекрылые мощные птицы

Выше малых пичужек летят.

Не всегда человек, беспрерывно скорбящий,

Паче многих судьбой обделен,

Не всегда и повеса, людей веселящий,

Наименее строг и умен.

Не всегда в богомолье души исступленной

Пламень истинной веры сокрыт,

Не всегда многословный и томный влюбленный

Настоящее чувство таит.

Дюпон. «Ткач».

Художник Надар.

Красавица Изабо

Красавица перед окном сидит,

Златосплетенный локон ветром взбит,

А грудь и шею —

Снегов стократ белее —

Жемчужный дождь горючих слез кропит,

«Увы, увы, — она судьбу клянет, —

В цветенье луговина каждый год.

Листва увянет,

Зима седая грянет —

Любовь меня вовек не позовет.

Постыла дней пустая череда.

Я чувствую, что ждет меня беда:

Ох, может статься,

Девицею остаться

Придется мне, бедняжке, навсегда!»

Ее, лаская, утешает мать:

«К чему напрасно слезы проливать?

Моя голубка,

Как видно, счастье хрупко:

Гордячке вечно в девках вековать».

«Когда б явился статный молодец, —

Пуста мошна, но сердцем удалец,

Не размышляя

И слез не проливая,

Я с радостью пошла бы под венец!»

«Да есть, голубка, статный молодец,

Хоть не богач, да славный удалец,

В тебя влюбленный

И страстью ослепленный,

Он что ни день торопит свой конец»,

Зеленая дева

Опасно в лесу не зверье!

Старик и юнец несмышленый,

Бегите от девы зеленой,

Не слушайте песен ее!

Она, говорят, молодая

И гибкая, словно лоза,

Стремительная и живая,

Как ласточка, как стрекоза.

Идет по полянам зеленым —

Владычицу летнего дня,

Высокие кроны клоня,

Деревья встречают поклоном.

В глухой густолиственной чаще

Она укрывается днем

И звуки листвы шелестящей

Сплетает в напеве своем.

А ночью поет, не таится,

И песни так сладко звучат,

Что в недоуменье молчат,

Заслушавшись, певчие птицы,

Твердят, будто слушать не надо

Таинственных песен ее:

От звуков бесовского лада

Находит на всех забытье.

Уловленный в сети коварства,

Влюбленный в нее человек

Обратно на волю вовек

Не выйдет из мрачного царства.

Рассказы о деве правдивы,

И девой погубленных жаль:

В глубь леса пошел на призывы

Владетельный князь Эриваль,

И там на груди чаровницы

Он все позабыл как блажной

И не вспоминал об одной

По нем тосковавшей девице.

Опасно в лесу не зверье!

Старик и юнец несмышленый,

Бегите от девы зеленой,

Не слушайте песен ее!

Васильки

Расцвели васильки!

Синевы островки

Разукрасили поле.

Нам кричат васильки:

«Из Парижа на волю

Наперегонки!»

Люсетта, какая отрада

Легко и свободно дышать —

Окон и дверей открывать

Для этого в поле не надо;

Какая отрада глядеть,

Как ветер колдует над нивой,

Как рожь начинает шуметь

Своей белокурою гривой.

На волю из города тянет!

Сильней мою руку сожми

И за руку дочку возьми, —

Пожалуй, она не устанет.

Малютку подальше ушлем,

Пускай собирает цветочки —

А мы, притаившись, без дочки

Дни молодости вспомянём.

Из сини небесной соткался,

Рождаясь на свет, василек.

Хочу, чтобы синий венок

На дочке моей красовался!

Как будто в короне пойдет,

И всяк на нее подивится.

«Смотрите-ка, лета царица!» —

С улыбкою скажет народ.

Расцвели васильки!

Синевы островки

Разукрасили поле.

Нам кричат васильки:

«Из Парижа на волю

Наперегонки!»

Хвала Хафизу

Хафиза я люблю давным-давно

За то, что, с мудрецами заодно

Переступив запреты Магомета,

Он пьет и славит доброе вино,

За то, что розе пурпурного цвета

Хвалы куренье им возожжено,

За то, что ей в застолье у поэта

Хозяйки положение дано.

Вино и роза — спутники по праву,

Меж ними сходных качеств — не одно:

У них обоих цвет горяч на славу,

Благоуханье терпко и пьяно.

Вдыхай дыханье розы колдовское

И пей вино, чтоб показалось дно —

И ты узнаешь многое такое,

О чем узнать из книжек мудрено.

Лепечет роза: «Словно в быстром беге

Живу, являя красоты зерно».

Журчит вино: «Со мной забудешь в неге,

Как больно бьет судьбы веретено».

Пьер Дюпон

Песни

{220}

Волы

Перевод В. Портнова

{221}

Моя кленовая телега

Легко докатит до села.

Везут телегу до ночлега

Два белых с золотом вола.

Их продавали без уступки,

Но все вернул их честный труд:

Во сколько стали при покупке,

Они в неделю отдают.

Я нипочем их не продам,

Скорей в ярмо продамся сам!

А смерть придет с косой своей —

Бери жену, бери детей, —

Волов не дам!

Ты посмотри, какая вспашка,

Взгляни, какая борозда!

И в дождь и в холод, как ни тяжко,

Вол не откажет никогда.

Захочешь в зной хлебнуть водицы

И отойдешь на два шага —

Тотчас же птицы-озорницы

Слетят на черные рога.

Я ни за что их не продам,

Скорей в ярмо продамся сам!

А смерть придет с косой своей —

Бери жену, бери детей, —

Волов не дам!

За них сулит мне кучу денег

Приезжий городской купец.

Куда же он потом их денет?

Свезет, сердечных, во дворец.

Он в аккурат доставит двойню

На масленицу к королю, —

А как наскучат, так на бойню…

Я этого не потерплю!

Я никому их не продам,

Скорей в ярмо продамся сам!

А смерть придет с косой своей —

Бери жену, бери детей, —

Волов не дам!

Мы вырастим такую дочку,

Что может свататься дофин.

Я деньги выложу на бочку:

Зять — это все равно что сын.

Но пусть попросит бело-рыжих —

И дочь услышит окрик мой:

«Жаннетта, черт ли нам в Париже?

Садись в телегу — и домой!»

Я никогда их не продам,

Скорей в ярмо продамся сам!

А смерть придет с косой своей —

Бери жену, бери детей, —

Волов не дам!

Песня рабочих

Перевод П. Антокольского

{222}

Пропел петух, и мы, дрожа,

В потемках лампу зажигаем,

Чуть рассвело — за полгроша

Угрюмо в кузницу шагаем.

Должны мы бить, ковать и гнуть,

Забыть про отдых, про усталость.

Пройдет и завтра как-нибудь,

Наголодаемся под старость.

Среди друзей, в кругу своем

Пусть грянет песня круговая,

Раскаты пушек покрывая!

Мы пьем, мы пьем, мы пьем, —

Живи, свобода мировая!

Все нашей сделано рукой,

Все, что в земных таится недрах,

Что скрыто в глубине морской,

Вся красота сокровищ щедрых,

И редкий жемчуг, и руда,

И сладкий плод, и хлеб насущный…

Идут года, стригут стада,

И льется шерсть волной послушной.

Среди друзей, в кругу своем

Пусть грянет песня круговая,

Раскаты пушек покрывая!

Мы пьем, мы пьем, мы пьем, —

Живи, свобода мировая!

Но что за прибыль нам в труде,

Который нам сгибает спины,

Живем весь век в поту, в нужде

И сами стали, как машины.

Мы строим башни городов,

Но там рабочим ничего нет.

Лишь только в улье мед готов,

Хозяин пчел немедля гонит.

Среди друзей, в кругу своем

Пусть грянет песня хоровая,

Раскаты пушек покрывая!

Мы пьем, мы пьем, мы пьем, —

Живи, свобода мировая!

Пускай тщедушных барчуков

Вскормила наша мать-старуха,

Растет богач и был таков,

И не поклонится ей сухо.

Трехвековых обид не счесть.

В рабочих семьях по старинке

Принадлежит девичья честь

Всем грязным торгашам на рынке.

Среди друзей, в кругу своем

Пусть грянет песня хоровая,

Раскаты пушек покрывая!

Мы пьем, мы пьем, мы пьем, —

Живи, свобода мировая!

В гнилом тряпье, полумертвы,

Под жалкой крышей, под забором,

Ночуем в обществе совы,

В соседстве с жуликом и вором.

А между тем, когда весной

Кровь запылает, мы не вправе

Пожаловаться вам на зной,

Укрыться в зелени, в дубраве.

Среди друзей, в кругу своем

Пусть грянет песня хоровая,

Раскаты пушек покрывая!

Мы пьем, мы пьем, мы пьем, —

Живи, свобода мировая!

А если наша кровь течет

Где бы то ни было потоком,

Мы за нее предъявим счет

Тиранам хищным и жестоким.

Мы приберечь ее должны

До бурь земных или небесных.

Сегодня мир сильней войны

Для всех людей простых и честных.

Среди друзей, в кругу своем

Пусть грянет песня хоровая,

Раскаты пушек покрывая!

Мы пьем, мы пьем, мы пьем, —

Живи, свобода мировая!

Сосны

Перевод В. Портнова

{223}

Однажды, в детском возрасте беспечном,

Когда душа, как синий мотылек,

Еще не знает ничего о вечном,

Еще не знает, что такое бог,

Я рвал цветы и собирал букеты

И вдруг на склоне голого холма

Увидел темных сосен силуэты, —

И мысль о боге родилась сама:

О бог добра и красоты,

Бог вереска и стройных сосен,

Повсюду ты,

Твои черты,

О, как ты щедр и плодоносен!

Прямые сосны — воплощенье лада:

Прекрасные сосновые леса

Соединили простоту Эллады

С готическим порывом в небеса.

Их долу гнет дыханье урагана,

Но только налетят его валы —

И грянет гимн огромного органа,

Где трубы — красноватые стволы.

О бог добра и красоты,

Бог вереска и стройных сосен,

Повсюду ты,

Твои черты,

О, как ты щедр и плодоносен!

Но вот сюда приходят лесорубы,

И край, который был от века нем,

Топор разбудит весело и грубо, —

Топор добудет то, что нужно всем.

Смолой пахучей доски пропитают,

Могучие построят корабли.

В их белых парусах ветра витают,

Их белый пар уносит от земли.

О бог добра и красоты,

Бог вереска и стройных сосен,

Повсюду ты,

Твои черты,

О, как ты щедр и плодоносен!

Я слушаю оркестр сосновой рощи,

Смычок господень тон ей задает, —

И в бальной зале струнный отзвук ропщет,

Когда смычки пускаются в полет.

В напевах сосен — ни одной ошибки:

Они передадут и смех и плач.

Живет в сосне душа безмолвной скрипки,

Которой разомкнет уста скрипач.

О бог добра и красоты,

Бог вереска и стройных сосен,

Повсюду ты,

Твои черты,

О, как ты щедр и плодоносен!

Из легких бревен строятся избушки,

Из звонких досок — дачи на реке.

По просекам ведут овец пастушки,

Бродяги сладко дремлют в холодке.

Друзья-деревья, вы всегда при деле,

Вы как рабочий или хлебороб.

Ваш первый дар — простые колыбели,

Последний дар — простой сосновый гроб.

О бог добра и красоты,

Бог вереска и стройных сосен,

Повсюду ты,

Твои черты,

О, как ты щедр и плодоносен!

Питомцы бури, вестники рассвета,

Нерасторжимый сладостный союз!

Поет о вас народ в стихах поэта,

К вам Аполлон приводит девять муз.

Вступив под этот полумрак зеленый,

Мудрец счастливой мыслью осенен.

Орфей, приди мечтать под эти кроны,

Ликург, найди здесь праведный закон!

О бог добра и красоты,

Бог вереска и стройных сосен,

Повсюду ты,

Твои черты,

О, как ты щедр и плодоносен!

Тетка Жанна

Перевод Л. Остроумова

{224}

Не задержаться дольше срока

В веселом возрасте любви:

Года — что бурный бег потока,

Не преградить его струи.

Уж нет девчонки всех свежее,

Кого Жаннеттой кликал свет:

На солнце персик стал смуглее,

На кущах роз бутонов нет.

Теперь я — тетка Жанна,

Люблю своих ребят:

Свинью, осла, вола, барана,

Коров, девчонок, поросят,

Козу, мальчишек, индюшат, —

Их песня мне теперь желанна,

Как раньше — песенка щеглят!

Когда в невестах я ходила,

Другой вовек бы не найти,

Кто б чепчик мог надеть так мило,

Так ловко косу заплести.

Теперь попробуй погуляй-ка,

Теперь чепца не завязать!

Как станешь мамкой да хозяйкой,

Других собак начнешь гонять!

Теперь я — тетка Жанна,

Люблю своих ребят:

Свинью, осла, вола, барана,

Коров, девчонок, поросят,

Козу, мальчишек, индюшат, —

Их песня мне теперь желанна,

Как раньше — песенка щеглят!

Теперь посев, сбор винограда,

Жнитво, и стирка, и покос:

И все-то это кушать радо,

И все-то это пьет до слез!

То ведьма скот околдовала,

То деткам надобно помочь;

На ребятишек хворь напала,

Корова отелилась в ночь…

Теперь я — тетка Жанна,

Люблю своих ребят:

Свинью, осла, вола, барана,

Коров, девчонок, поросят,

Козу, мальчишек, индюшат, —

Их песня мне теперь желанна,

Как раньше — песенка щеглят!

Сюда, сюда, мои хохлатки,

И мой петух, тамбур-мажор!

Смотри, как лупит без оглядки

Ко мне мой милый пышный двор!

Те сосуночки и телята,

Утята в луже у двора,

Звонкоголосые ягнята, —

Мне слаще звона серебра.

Теперь я — тетка Жанна,

Люблю своих ребят:

Свинью, осла, вола, барана,

Коров, девчонок, поросят,

Козу, мальчишек, индюшат, —

Их песня мне теперь желанна,

Как раньше — песенка щеглят!

Все то, что нужно нам в хозяйстве,

Как злато-серебро красно;

Его не сыщешь в разгильдяйстве,

Трудами создано оно.

Но муж пьяным-пьяней вернется

И спотыкается, подлец!

Тогда дерись, а как встряхнется, —

Тогда целуйся — и конец!

Теперь я — тетка Жанна,

Люблю своих ребят:

Свинью, осла, вола, барана,

Коров, девчонок, поросят,

Козу, мальчишек, индюшат, —

Их песня мне теперь желанна,

Как раньше — песенка щеглят!

Графиня Маргарита

Перевод А. Парина

Граф Раймон почил до срока,

Маргарита с той поры,

Как отшельник, одинока,

В замке наверху горы,

С собою взяв одну служанку,

Шептала скорбные слова

И в поздний час, и спозаранку,

Мертва скорее, чем жива.

А в молельне на помосте

Златотканое шитье

Облачало прах и кости

Мужа бренного ее.

И это сумрачное место

В душе вдовы хранило хлад —

Так прежде жрицы в храме Весты

Поддерживали свет лампад.

В декабре, когда смеркалось,

И она, тиха, кротка,

Только-только собиралась

Съесть дары зеленщика,

Служанка в ужасе вбежала

И голосит: «В ворота стук!»

И в двери, не смутясь нимало,

Мужчина появился вдруг.

В одеянье фатоватом

На порог ступил блондин,

И запахло ароматом

Медоноснейших долин.

Курчавится его бородка,

Эмаль зубов его слепит,

Сияет взор светло и кротко,

Но страстью сдержанной кипит.

Вот он сел с вдовою рядом,

Расстегнул, смеясь, камзол

И лукавым, острым взглядом

Посмотрел на скудный стол.

«У вас мне нечего отведать, —

Сказал он просто, как мужлан. —

А голод просит отобедать,

Да так, как требует мой сан».

Но взмолилась Маргарита!

«Такова моя судьба:

Хоть ларцы мои набиты,

Да пустуют погреба.

Что вы хотите? Я вдовею,

Сама не ем и слезы лью.

Но все добро, каким владею,

Я вам охотно отдаю».

Кавалер, безумно весел,

Ключ от вдовьего ларца

На груди своей повесил —

И внезапно из дворца

Огромный зал образовался,

И в небывалой пестроте

Накрытый пышно стол поднялся,

И свет зажегся в темноте,

И на пиршество, убоги,

Бедняки сбежались в зал.

«Это братья ваши в боге», —

Незнакомец прошептал.

И стало страшно Маргарите,

Но вдруг до слуха донеслось:

«Мадам, прошу вас, не дрожите!

Меня зовут Исус Христос».

Песня ссыльных

Перевод Вал. Дмитриева

{225}

Пока акулы, кашалоты,

Пираты вольные пучин,

За мелюзгой ведут охоту

В бездонности морских глубин,

Мы на берег пустынный, хмурый,

Где, кажется, земле предел,

Великой выкинуты бурей…

Как безотраден наш удел!

И все ж, республика святая,

Хоть хлеб твой горек, черствы сухари,

Но если ты велишь: «Умри!» —

Любой из нас умрет, тебя спасая.

Тому порукой — доля наша злая,

И кандалы, и Сен-Мерри!{226}

Вот чайки с белыми крылами,

Морские ласточки… Они

Птенцов летать под небесами

И в штормовые учат дни.

А нашим детям кто поможет?

Приют им даст ли кто-нибудь?

Новорожденных голод гложет,

У матерей иссохла грудь.

И все ж, республика святая,

Хоть хлеб твой горек, черствы сухари,

Но если ты велишь: «Умри!» —

Любой из нас умрет, тебя спасая.

Тому порукой — доля наша злая,

И кандалы, и Сен-Мерри!

По побережью мы блуждаем

У крепостных угрюмых стен

И о республике мечтаем

Иль о любви… Как тяжек плен!

Издалека доносят волны

Предсмертный хрип, кандальный звон,

И стон свободы, скорби полный,

И погребальных песен стон…

И все ж, республика святая,

Хоть хлеб твой горек, черствы сухари,

Но если ты велишь: «Умри!» —

Любой из нас умрет, тебя спасая.

Тому порукой — доля наша злая,

И кандалы, и Сен-Мерри!

Увы, железною рукою,

Меч Венгрии, ты сломан был.

Изменник, завладев тобою,

К ногам царя тебя сложил…

И ныне ищут у султана

Убежища Кошут и Бем.{227}

Покой вкушает невозбранно

Гёргей, став ненавистен всем.

И все ж, республика святая,

Хоть хлеб твой горек, черствы сухари,

Но если ты велишь: «Умри!» —

Любой из нас умрет, тебя спасая.

Тому порукой — доля наша злая,

И кандалы, и Сен-Мерри!

Изгнали мудрого Манина,{228}

Венеции не встать с колен…

О, Гарибальди и Мадзини,

Простите ль нам вы Рима плен?{229}

Сказал Христос Петру святому,

Чтоб он в ножны свой меч вложил.

Зачем же кровью по-пустому

Его наместник обагрил?

И все ж, республика святая,

Хоть хлеб твой горек, черствы сухари,

Но если ты велишь: «Умри!» —

Любой из нас умрет, тебя спасая.

Тому порукой — доля наша злая,

И кандалы, и Сен-Мерри!

Из Сен-Мишеля, из Дуллена,

Из Бадена несутся к нам

Стенания трибунов пленных,

Иль выстрелы грохочут там.

Кто спасся — те в чужие страны

Бегут, изранены, в крови…

Так где ж твой край обетованный,

О бог свободы и любви?

И все ж, республика святая,

Хоть хлеб твой горек, черствы сухари,

Но если ты велишь: «Умри!» —

Любой из нас умрет, тебя спасая.

Тому порукой — доля наша злая,

И кандалы, и Сен-Мерри!

Ткач

Перевод Инны Шафаренко

Весь день сижу я у станка,

Ногами двигаю педали;

Ведет челнок моя рука,

И слышен в песне челнока

Свист ласточек в небесной дали.

В деревне мочат коноплю,

По осени в огромной луже.

Сентябрь я с малых лет люблю, —

Пусть времена и стали хуже:

С большими я тогда ходил

Цепами бить костру к болоту,

Хотя еще неловок был

И не обучен обмолоту.

Весь день сижу я у станка,

Ногами двигая педали;

Ведет челнок моя рука,

И слышен в песне челнока

Свист ласточек в небесной дали.

Растет в низинах конопля,

И под шатром ее все время

Щебечет птичий хор, клюя

Ее питательное семя.

Мужские стебли нам дают

Нить на канаты, парусину,

Из женских — ткань на платья ткут

И тонких кружев паутину.

Весь день сижу я у станка,

Ногами двигая педали;

Ведет челнок моя рука,

И слышен в песне челнока

Свист ласточек в небесной дали.

Зимой, по темным вечерам,

На посиделках мы сидели;

Сучат девчонки пряжу там,

А парни треплют клок кудели.

Мне труд был с детства нипочем,

Недоставало лишь сноровки,

А повзрослев, я стал ткачом

И тку с тех пор без остановки.

Весь день сижу я у станка,

Ногами двигая педали,

Ведет челнок моя рука,

И слышен в песне челнока

Свист ласточек в небесной дали.

Станок наладить и пустить

Не просто — глаз тут нужен точный,

Чтобы в утке не рвалась нить

И ткань была красивой, прочной.

Шелка в сырых подвалах ткут, —

Там мягче нить, ровней плетенье,

Но в полумраке вреден труд,

И рано ткач теряет зренье.

Весь день сижу я у станка,

Ногами двигая педали,

Ведет челнок моя рука,

И слышен в песне челнока

Свист ласточек в небесной дали.

Когда бы мог я, как паук,

При свете солнечном трудиться, —

Не знал бы я очков! Но круг

Замкнулся — надо покориться:

Ведь паруса нужны судам,

Пеленки — маленьким ребятам,

На платья нужен шелк для дам,

И сукна — господам богатым, —

И вот сижу я у станка,

Ногами двигая педали,

Ведет челнок моя рука,

И слышен в песне челнока

Свист ласточек в небесной дали.

Нужны еда нам и питье,

Но этого и бедным мало;

Мы ткем, чтоб свежее белье

У женщин в сундуках лежало, —

Ведь бедняку и богачу

Равно на чистом спать охота,

И в мире прачке и ткачу

Всегда отыщется работа.

Сижу весь день я у станка,

Ногами двигая педали,

Ведет челнок моя рука,

И слышен в песне челнока

Свист ласточек в небесной дали.

Брюнетка

Перевод А. Парина

Ну что сказать вам о брюнетке?

Из тьмы ресниц взлетает взор —

Так светоч месяца сквозь ветки

Стремит лучи на гладь озер.

Она и гибче и стройнее,

Чем нежный пальмовый росток,

Уста пунцовые алее,

Чем самый алый лепесток,

А слово скажет — и, немея,

Все короли лежат у ног.

Она идет — плещитесь, воды!

Клонитесь, ясень, вяз и клен!

Пичуги, поднимайте звон!

Черты ее спряла природа

Из нитей, нежных словно сон.

Ей поклоняются безмерно,

Чтобы вершин любви достичь,

Ее преследуют, как серну,

Как аппетитнейшую дичь.

Но для кого рука Дианы,

Но для кого небесный лик?

Податливая, как лианы,

Загадочная, как тайник,

Она морочит беспрестанно

Юнцов и царственных владык.

Она идет — плещитесь, воды!

Клонитесь, ясень, вяз и клен!

Пичуги, поднимайте звон!

Черты ее спряла природа

Из нитей, нежных словно сон.

Она — как бриллиант в короне,

Как слиток в золотом песке,

Как инкрустация на троне,

Как лучший камень в тайнике.

Горит, как радуга двойная,

Заполнившая небосвод,

Дворец, в который, обмирая,

И королева не войдет, —

А ей такого мало рая

И мало царственных щедрот.

Она идет — плещитесь, воды!

Клонитесь, ясень, вяз и клен!

Пичуги, поднимайте звон!

Черты ее спряла природа

Из нитей, нежных словно сон.

Туда пути не знают туры,

Туда не долетит стрела,

Куда строптивую натуру

Девичья гордость завела.

Ей лишь мудрец в мужья годится,

Будь он владыка или жнец,

Но не легко найти девице

Мудрейшее из всех сердец:

Меняются века и лица,

Но редок на земле мудрец.

Она идет — плещитесь, воды!

Клонитесь, ясень, вяз и клен!

Пичуги, поднимайте звон!

Черты ее спряла природа

Из нитей, нежных словно сон.

Блондинка

Перевод А. Парина

Представьте вересковый мшаник,

А на краю — стволы берез, —

Как будто бы случайный странник

Морскую пену в лог принес.

И там, где тень ветвей резвится,

Стройней березок молодых

Сидит прекрасная девица

В венце из прядей золотых.

Белокура и белокожа,

Слезы блеском глаза зажгли.

На цветок и звезду похожа,

Дочь небес и дитя земли.

Ее встречают как кумира

И хором славят голоса.

Молчи, свирель! Умолкни, лира!

Пускай о ней поют леса!

Ее приходу птицы рады,

И зверь выводит к ней зверят.

Пруды, ключи и водопады

Ей зеркала свои дарят.

Белокура и белокожа,

Слезы блеском глаза зажгли.

На цветок и звезду похожа,

Дочь небес и дитя земли.

Твердят, что к звездам среброкрылым

Ночную речь стремит она,

Другие говорят, что с милым

Она уже обручена.

Но перестань болтать, бездельник!

Ведь не видал ее дружка

Ни дуб, ни бук, ни можжевельник,

А след ведет за облака.

Белокура и белокожа,

Слезы блеском глаза зажгли.

На цветок и звезду похожа,

Дочь небес и дитя земли.

Золотолиственные вайи

Небесных кущ ее манят,

Она, мечту из них свивая,

От жизни отвращает взгляд.

Ты, ангел, принял облик женский,

Когда покинул божий рай.

Теперь ищи в толпе вселенской,

Родную душу выбирай!

Белокура и белокожа,

Слезы блеском глаза зажгли.

На цветок и звезду похожа,

Дочь небес и дитя земли.

Шатенка

Перевод А. Парина

Француз по праву ей гордится,

Наваррец ей хвалу поет.

Шатенка — редкостная птица —

Гнездо себе в Париже вьет.

Ее брюнеткой называя

Или блондинкой, люди лгут.

Она — не та и не другая,

Тут спутать может только плут.

Моя шатенка прихотлива,

Как ящерицы чешуя,

И искрометнее ручья

Горячий взгляд разит на диво.

Найдется ль в мире стан стройнее

И ножка сладостней для глаз,

Найдется ль кожа розовее

Под пеньюаром в ранний час?

Вздыхатель приготовит губы —

Она осадит храбреца,

И перлами заблещут зубы

Из темно-алого ларца.

Моя шатенка прихотлива,

Как ящерицы чешуя,

И искрометнее ручья

Горячий взгляд разит на диво.

Она в седле как англичанка,

Как русская, плясать сильна,

В любви безудержной — испанка

И немка — в вальсе дотемна.

В движеньях гибче одалиски,

Ловчей гречанки — в пене вод,

Она поет по-италийски

И по-французски локон вьет.

Моя шатенка прихотлива,

Как ящерицы чешуя,

И искрометнее ручья

Горячий взгляд разит на диво.

Как истинная дочерь Евы,

Она желанием пьянит.

Но миги страсти, где вы, где вы?

Прильнет на миг — и отстранит.

В седло, любовник, мчи лесами

И на пути Армиде встань!

Она тебя затравит псами,

Неудержимая, как лань!

Моя шатенка прихотлива,

Как ящерицы чешуя,

И искрометнее ручья

Горячий взгляд разит на диво.

Быть может, в кротости нежданной

Согреет путника она?

Но нет, как Девственница Жанна,

Она судьбе своей верна:

Для битвы опустить забрало

Велел ей ангела полет.

Когда-то Францию спасала,

А завтра целый мир спасет.

Шатенка, ты вольнолюбива,

Как шпаг и копий острия,

И беспощаднее копья

Горячий взгляд разит на диво.

Песнь студентов

Перевод Вал. Дмитриева

{230}

Мы — за прогресс и за свободу!

Стремимся к цели мы одной:

Служить науке и народу…

Доктрину Мальтуса — долой!

Ученья свет труду поможет

Сильнее сделаться вдвойне.

Социализму путь проложит

Студент с рабочим наравне.

Грядущего врата мы распахнули…

Вперед! Торопимся мы в бой

И, если надобно, подставим грудь под пули,

Как Роберт Блюм{231}, прославленный герой!

Все, что нам нужно для ученья:

Одежда, пища, светлый дом

И книги — все без исключенья

Упорным создано трудом.

Науки больше не желают

Томиться в келье мудреца.

Стремленьем к знанию пылают

И под лохмотьями сердца.

Грядущего врата мы распахнули…

Вперед! Торопимся мы в бой

И, если надобно, подставим грудь под пули,

Как Роберт Блюм, прославленный герой!

Рабочие, вы — наши братья!

Мы взяться за руки должны.

Пускай нам совы шлют проклятья,

Озлоблены, ослеплены…

Одетые в простые блузы,

Освободим науку мы —

Венгерцы, немцы и французы —

Из вековой ее тюрьмы!

Грядущего врата мы распахнули…

Вперед! Торопимся мы в бой

И, если надобно, подставим грудь под пули,

Как Роберт Блюм, прославленный герой!

Теперь табак, вино и танцы

Весь наш досуг не поглотят.

Амура шалости, повстанцы,

В такие дни сердцам претят.

Горда Минерва и прекрасна…

Приняв Республики черты,

Она затмила всех… Напрасно,

Венера, нас прельщаешь ты!

Грядущего врата мы распахнули,

Вперед! Торопимся мы в бой

И, если надобно, подставим грудь под пули,

Как Роберт Блюм, прославленный герой!

Да, революция порою

Кровавый оставляет след,

И если пушки зев откроют,

Столицы, ожидайте бед!

Звезда февральская скатилась…

Прислушивайтесь: кони ржут.

Весть грозная распространилась:

Войска царя на нас идут…

Грядущего врата мы распахнули,

Вперед! Торопимся мы в бой

И, если надобно, подставим грудь под пули,

Как Роберт Блюм, прославленный герой!

Но мы, студенты, люд веселый,

Угроза нас не бросит в дрожь,

И в Вене пляшет фарандолу,

Как и в Париже, молодежь…

Долой тиранов гнет кровавый!

Мы — правды яркие лучи,

А вы, Атиллы, с вашей славой,

Вы — лишь народов палачи!

Грядущего врата мы распахнули…

Вперед! Торопимся мы в бой

И, если надобно, подставим грудь под пули,

Как Роберт Блюм, прославленный герой!

Дочь народа

Перевод Ю. Денисова

Кто не встречал ее когда-то?

Улыбка, грустная слегка,

Одежда — дыры и заплаты;

Лицо — свежее ручейка.

Кто не встречал ее над бездной

Позора, боли, тайных слез,

Где гибнут жертвою безвестной

Плясуньи, что нежнее роз?

Цветок без корня, ты — без дома,

Ты ищешь ласки и добра.

Откуда ты? Мы не знакомы,

Но не моя ли ты сестра?

Ты исстрадалась, дочь Господня,

И кожа, что была нежна,

Груба, вся в трещинах сегодня, —

И нищета тому вина.

В полях то дождь, то клубы пыли,

А в городах — порок и грязь.

Тебя травили и язвили,

И ты душою извелась.

Цветок без корня, ты — без дома,

Ты ищешь ласки и добра.

Откуда ты? Мы не знакомы,

Но не моя ли ты сестра?

Хоть красота неуязвима

Для оскорблений и обид,

Печально май проходит мимо

И утро счастья не сулит.

А под ногами вьются гады,

И западня коварно ждет.

Шмели всегда проникнуть рады

К сокровищам девичьих сот.

Цветок без корня, ты — без дома,

Ты ищешь ласки и добра.

Откуда ты? Мы не знакомы,

Но не моя ли ты сестра?

Незримый ангел дни и ночи

Пусть охраняет твой приют!

Пускай при лампе слепнут очи,

Но не оставь свой честный труд.

Насущную горбушку хлеба

Смочи и потом и слезой!

Не дай гиенам на потребу

Наивность ласки молодой!

Цветок без корня, ты — без дома,

Ты ищешь ласки и добра.

Откуда ты? Мы не знакомы,

Но не моя ли ты сестра?

Ту, что к богатому карману

За золото идет сама,

Ждут хмурой осени туманы

И беспощадная зима.

Ей не привлечь юнцов ватагу,

Когда поблекнет красота.

Ее вы встретите, беднягу,

Рыдающую у моста.

Цветок без корня, ты — без дома,

Ты ищешь ласки и добра.

Откуда ты? Мы не знакомы,

Но не моя ли ты сестра?

А та, что защищает строго

Честь и достоинство свое, —

Благословенна! Очи бога

Глядят отцовски на нее.

Когда явилась Женевьева,

Атилла сгинул, как дракон.

Страшитесь Орлеанской девы,

Прочь, саксы и норманны! Вон!

Цветок без корня, ты — без дома,

Ты ищешь ласки и добра.

Откуда ты? Мы не знакомы,

Но не моя ли ты сестра?

Сестра моя, дитя народа!

Не покорясь своей судьбе,

В крови ты бьешься за свободу —

И правда победит в борьбе!

Сестра! Разбей свои оковы!

Пусть в царстве счастья наконец

Ты королевой станешь новой

И примешь миртовый венец!

Цветок без корня, ты — без дома,

Ты ищешь ласки и добра.

Откуда ты? Мы не знакомы,

Но не моя ли ты сестра?

Золотые

Перевод С. Заяицкого

{232}

Был вечер над рекой унылой.

Под тенью тополей густой

Близ дома мельничихи милой

Шел некто в сажень высотой,

С большими серыми усами,

В широкой шляпе, взглядом строг,

В плаще, с роскошными кудрями, —

То был сам дьявол или бог.

Его был голос схож с грозою,

Как рог звучал средь чащ лесных.

Он крикнул: «В лес иди за мною,

Я дам тебе сто золотых!»

И я пошел без возраженья…

Был так ужасен взгляд его,

Что он сломил бы, без сомненья,

Порыв упорства моего.

Как заяц, несся он проворно,

Хоть в то же время не бежал…

За ним я следовал покорно

И, чуя смерть свою, дрожал.

Чтоб заманить меня, порою

Он рокотал средь чащ густых:

«Иди в лесную глушь за мною,

Я дам тебе сто золотых!»

И вот мы в чаще очутились!

Настала ночь. Слепя мой взгляд,

Огни внезапно засветились…

Казалось, мы попали в ад.

Раздался гром! Я пал, простертый…

Когда ж взглянул, где мой вожак, —

Ого! узнал я тотчас черта;

С хвостом, с рогами, был он наг,

Стоял он с книгою большою,

Со множеством страниц пустых.

Как гром он грянул над землею:

«Что ж, хочешь сотню золотых?

Клянись мне кровью и душою,

Клянись творцом и сатаной,

Что с женщиною ни с одною

Ты жить не будешь, как с женой,

Покуда сорок лет не минет

Тебе. До тех же пор пускай

Твой пыл в проказах не остынет

И уз любовных ты не знай!»

Держал он книгу предо мною,

Перо зажав в когтях кривых…

«Ну, подпишись под клятвой тою

И получай сто золотых!»

Но чем исполнить приказанье

И подписать на месте том,

Забыв и страх и колебанье,

Я осенил себя крестом…

Исчез нечистый в клубах дыма,

А я был вмиг перенесен

На мельницу к моей любимой…

Все сгинуло, как некий сон.

«Владей, — она сказала, — мною,

Вот ключ от всех богатств моих!»

Под медной крышкою простою

Лежала сотня золотых!

Быки

Перевод В. Портнова

У излуки болотной пасутся быки:

Очертания грубы, подгрудки крепки…

И, закруженный тропкой,

Смотрит путник на их первобытную стать

И порой, заглядевшись, забудет шагать

Луговиною топкой.

Отгибаются стебли осоки назад

Там, где бычьи широкие ноздри пыхтят

И глазища сверкают.

Раздвигают болотную жижу быки, —

Лишь на белых нацеленных лбах завитки

Грязной шерсти мелькают.

То меж них, ударяя с молитвой в кимвал,

Бога Аписа древле Египет искал;

Выбирали когда-то

Безупречных серебряно-светлых быков,

Чтоб задобрить воинственных римских богов

Этой жертвой богатой.

Их рога рассекают небесную твердь

И угрюмо сулят неизбежную смерть

Самым храбрым тореро.

Да, в итоге всегда побеждают быки,

Хоть в Испании славятся те смельчаки

Свыше всяческой меры.

Если к бычьим стадам, к полукружью болот,

Нежноокая телка порой забредет,

Нарушая молчанье

Огнеглазых любовников, буйных самцов, —

Над лугами стоит нескончаемый рев

И глухое мычанье.

Так храните исконную дикость, быки,

Жуйте вволю, уйдя далеко в тростники,

Оставайтесь с природой.

Не таскайте ярма от рассвета до мглы,

Как в неволе — сородичи ваши, волы…

Дорожите свободой!

Серенада

Перевод Инны Шафаренко

Все розы сада в пышных кринолинах,

Струящие тончайший аромат,

И все цветы, которые в долинах

Меж трав зеленых радугой пестрят,

И все девицы, чья краса в расцвете

И свежестью чарует в двадцать лет,

Бесцветны и скучны, как все на свете,

Когда тебя, мой друг, со мною нет.

Мерцают в небе звезды и планеты,

Они ведут небесный хоровод,

Который восхищенные поэты

Прославили в строках баллад и од, —

А для меня их танец и круженье,

Их собственный и отраженный свет

Мертвы, как бледный плод воображенья,

Когда твоих очей со мною нет.

Пусть соловей над розою томится,

Руладой исходя в тени ветвей,

Но, выйдя в сад, нетрудно убедиться,

Что есть другой такой же соловей.

А мне твой нежный голос не заменит

Ничей замысловатый триолет,

Когда тебя не слышу хоть мгновенье

И песенки твоей со мною нет.

Любимая, пусть все цветы увянут

И онемеют в рощах соловьи,

Пусть звезды в небесах светить устанут

И растеряет день лучи свои…

В тебе одной цветы и песни эти,

Сиянье дня, спокойный ход планет:

Не существует ничего на свете,

Когда тебя, мой друг, со мною нет!

Июньское восстание 1848 года.

Историческая иллюстрация.

Белая корова

Перевод Е. Витковского

{233}

Вот, господа, моя корова,

Ее вам видеть не впервой.

Она крепка, стройна, здорова,

Она питается травой.

Она зимою, в срок урочный,

Всегда приносит двух телят.

Она поит струей молочной

Всех тех, что нынче пить хотят.

В тяжелом вымени река

Молочная сокрыта.

Привычна ей моя рука,

Смотри, как много молока, —

Но берегись ее копыта!

Нога коровья женской ножке

Не уступает в белизне.

Серпом изогнутые рожки

Подобны молодой луне.

Пусть голос колокольца тонок,

Он слышен мне к исходу дня;

Она бежит, как жеребенок,

Едва почуявши меня.

В тяжелом вымени река

Молочная сокрыта.

Привычна ей моя рука,

Смотри, как много молока, —

Но берегись ее копыта!

Струя упруго бьет в бидоны

И растекается легко.

Мудрей профессоров Сорбонны

Моей коровы молоко.

Не скорбью о несчастье вдовьем,

Не чопорностью старых дев —

Напитан силой и здоровьем

Ее благоуханный хлев.

В тяжелом вымени река

Молочная сокрыта.

Привычна ей моя рука,

Смотри, как много молока, —

Но берегись ее копыта!

С тридцатого, благого года

В заботах я едва дышу,

Все больше у меня дохода,

Что ни весна — по малышу;

Как много, много деток милых!

Я не тревожусь ни о ком:

Течет вино густое в жилах

У тех, кто вскормлен молоком!

В тяжелом вымени река

Молочная сокрыта.

Привычна ей моя рука,

Смотри, как много молока, —

Но берегись ее копыта!

Республиканская песня

Перевод Вал. Дмитриева

{234}

Республика, наша царица,

Уроки дает королям:

В три дня — этим можно гордиться —

Права возвратила всем нам.

Дрались мы за призрак свободы —

Реформу. Но грош ей цена!

Старье уничтожив, народу

Республика будет верна.

Республике, нашей святыне,

Пой славу, родная страна!

На вечные мы времена

Клянемся ей в верности ныне.

Ниспослана богом она,

Ей слава отныне!

Министрам бесчестным послушен,

«Король баррикад» обнаглел.

К страданьям людским равнодушен,

Грозить он народу посмел.

«Подвластно нам бурное море,

Волнам мы смириться велим!» —

Решили тираны… Но вскоре

Ответила нация им.

Республике, нашей святыне,

Пой славу, родная страна!

На вечные мы времена

Клянемся ей в верности ныне.

Ниспослана богом она,

Ей слава отныне!

Ребята, которым едва ли

Под силу булыжник поднять,

В те дни мостовые ломали,

Чтоб камни бойцам подавать.

И кровью, и потом соленым

Цемент заменяли легко…

Ораторам нашим хваленым

До этих бойцов далеко!..

Республике, нашей святыне,

Пой славу, родная страна!

На вечные мы времена

Клянемся ей в верности ныне.

Ниспослана богом она,

Ей слава отныне!

«Пали, батальон!» — «Погодите,

Солдаты, по братьям палить!

Не будьте рабами, идите

Туда, куда совесть велит!»

И вняли призыву солдаты,

Идут они с музыкой вспять…

Удрал наш король трусоватый,

Прошло его время, видать!

Республике, нашей святыне,

Пой славу, родная страна!

На вечные мы времена

Клянемся ей в верности ныне.

Ниспослана богом она,

Ей слава отныне!

Тиранов и добрых не надо,

Свободы не стоят они!

Пускай за дворцовой оградой

Лишь маки алеют одни!

А вы, пехотинцы, зуавы,

Драгуны — вы все, молодцы,

Народу служите со славой!

Зачем охранять вам дворцы?

Республике, нашей святыне,

Пой славу, родная страна!

На вечные мы времена

Клянемся ей в верности ныне.

Ниспослана богом она,

Ей слава отныне!

Глядите! Вот новая эра,

Ее предсказали давно.

Республика, ты — не химера,

И всех нас ты любишь равно.

Ведь нам обещала ты волю…

Дни братства уже настают…

Искать ли нам лучшую долю

На небе, когда она тут?

Республике, нашей святыне,

Пой славу, родная страна!

На вечные мы времена

Клянемся ей в верности ныне.

Ниспослана богом она,

Ей слава отныне!

Юная республика

Перевод Вал. Дмитриева

{235}

Париж из могилы восстал,

Как новый Христос, лучезарен…

И страж, испугавшись, бежал…

Народ, будь за весть благодарен!

Чугунные пасти мортир

И трубы с их глоткою медной

Гремят, извещая весь мир

О новой эпохе победной.

Народы, спешите скорей,

На нашу республику гляньте!

Она бастиона грозней,

Но горлинки юной нежней…

Стеною вокруг нее встаньте!

Покрытою кровью врагов,

Ее баррикады видали,

Когда, словно пламенный зов,

Ружейные залпы звучали.

Но вот, наконец победив,

Оружье она обтирает,

И новый могучий призыв

Трудящихся всех собирает.

Народы, спешите скорей,

На нашу республику гляньте!

Она бастиона грозней,

Но горлинки юной нежней…

Стеною вокруг нее встаньте!

Куда же нам ныне идти?

Глядят в ожиданье народы.

Ведь нас, коль собьемся с пути,

Ждет рабство на долгие годы.

Свой вклад в наше дело, горды,

Несите, трудясь, словно пчелы:

Мыслители — бдений плоды,

Рабочие — труд свой тяжелый!

Народы, спешите скорей,

На нашу республику гляньте!

Она бастиона грозней,

Но горлинки юной нежней…

Стеною вокруг нее встаньте!

Мы можем творить чудеса!

Поднять целину поспешите,

Сажайте в пустынях леса,

Болота везде осушите!

Давно уже Франция ждет…

Струись же, поток изобилья!

Весь мир полной грудью вздохнет.

Свобода расправила крылья!

Народы, спешите скорей,

На нашу республику гляньте!

Она бастиона грозней,

Но горлинки юной нежней…

Стеною вокруг нее встаньте!

Безрадостна участь была

И девушек в тяжкой неволе…

Республика всем принесла

Иную, счастливую долю.

В сердцах у французов цари,

Будь матерью щедрою детям,

Все нации ты озари

Своим благодетельным светом!

Народы, спешите скорей,

На нашу республику гляньте!

Она бастиона грозней,

Но горлинки юной нежней…

Стеною вокруг нее встаньте!

Крестьянский хоровод

Перевод В. Портнова

Когда девчонка в пляс идет,

Ее целуют в лад припеву, —

Поет и пляшет хоровод

И выбирает королеву.

Когда идет красотка в пляс,

Ее целует тот из нас,

Кто пожелает, — в лад припеву;

Когда же все целуют деву,

Круг выбирает королеву.

И вот Надин пустилась в пляс!

Все поцелуи — про запас!

«Надин, возьми-ка в руки ноги,

Ступай спляши-ка на дороге,

Там ждет тебя один убогий…»

Когда девчонка в пляс идет,

Ее целуют в лад припеву, —

Поет и пляшет хоровод

И выбирает королеву.

Но вот Мадлен пустилась в пляс:

Ее целуют только раз!

Ее краса осталась втуне,

Затем что резвая плясунья —

Неописуемая лгунья.

А вот Марго пустилась в пляс:

Два поцелуя — в нос и в глаз!

Она невинна, как младенец,

Но глазки этаких смиренниц

Царапают, как заусенец.

Когда девчонка в пляс идет,

Ее целуют в лад припеву, —

Поет и пляшет хоровод

И выбирает королеву.

Но вот Катрин пустилась в пляс:

Три поцелуя трех пролаз!

Она стройна, легко ступает,

Но слишком быстро уступает,

И парень быстро отлипает…

А вот Сюзон пустилась в пляс —

И четверо озябли враз!

Гордячка, блеск точеных линий,

Но так зимой сверкает иней, —

Не девушка, а хвост павлиний…

Когда девчонка в пляс идет,

Ее целуют в лад припеву, —

Поет и пляшет хоровод

И выбирает королеву.

Пестрит, как луг, девичий пляс:

Цветок расцвел — и в добрый час!

Кто льнет к пиону, кто к ромашке,

Кто к моднице, кто к замарашке, —

Пляши и не давай промашки…

Но вот пошла Жаннетта в пляс:

Она прелестна без прикрас,

Она скромна, как ландыш в мае,

Поет, как птица полевая,

И кружится, не уставая…

Ее целуют все подряд,

Ее целуют в лад припеву, —

И розы красные горят,

Венчая нашу королеву.

Олень

Перевод Инны Шафаренко

Олень из темной чащи

Выходит пить к ручью.

Вздымайся, рог звенящий,

И песнь труби свою!

Могучий, рыжеватый,

Стоял он у воды;

На мураве примятой

Видны его следы.

И говорит служанка,

Что видела не раз,

Стирая спозаранка,

Его косящий глаз.

Скачите по долине,

Стрелки, псари, пажи!

Награду у графини,

Кто может, — заслужи!

На шарфе вензель вышит

Прелестною рукой:

Вперед, кто страстью дышит

И потерял покой!

Олень летит. Он в мыле,

Легка его нога,

Но ветки зацепили

Ветвистые рога.

Визжит собачья свора,

Усталый зверь бежит…

Увы, беднягу скоро

Охота окружит.

Орут, добыче рады:

Ату его, ату!

Олень, не жди пощады

И падай на лету!

Июньские дни

Перевод Вал. Дмитриева

Бледнее смерти ты сейчас

И стонешь, Франция родная.

Ведь кровь детей твоих лилась

Потоками, не иссякая…

Незабываемые дни

Исторгли из груди рыданья.

Ниоба древности, взгляни

На этой матери страданья!

Не скрыть от бога имена

И кровь убитых палачами.

О, если бы погребена

Была вся злоба в этой яме!

Как нам забыть четыре дня?

Ведь ангел смерти черной птицей

Витал над сумрачной столицей,

Над морем дыма и огня.

Гремели выстрелы, и град

Из раскаленного металла

На наш многострадальный град

Война гражданская метала.

Не скрыть от бога имена

И кровь убитых палачами.

О, если бы погребена

Была вся злоба в этой яме!

О, как их много полегло!

Солдаты — с бунтарями рядом…

Ужели не иссякло зло?

Доныне воздух дышит смрадом.

Шальною пулей был сражен

Священник с веткою оливы…{236}

— Последней стань, — промолвил он, —

О, кровь моя! Умру счастливый!

Не скрыть от бога имена

И кровь убитых палачами.

О, если бы погребена

Была вся злоба в этой яме!

Плохой советник — голод! Гнев

В кварталах людных верховодит

И, разъярен донельзя, лев,

Рыча, из логова выходит…

Одни подкуплены; других

Лоскут пурпурно-красный манит.

К тому же хлеба нет у них;

Голодный люд всегда восстанет.

Не скрыть от бога имена

И кровь убитых палачами.

О, если бы погребена

Была вся злоба в этой яме!

Но, кровь ему пустив, спасли

От разрушения столицу.

За это пушки восхвали!

И загнан зверь опять в темницу.

В колодцах — красная вода,

И заработали лопаты.

Вновь заселяют без труда

И кладбища, и казематы.

Не скрыть от бога имена

И кровь убитых палачами.

О, если бы погребена

Была вся злоба в этой яме!

Дни траура забыть не дам!

Ведь в памяти от них осталась

Скорбь по убитым сыновьям

И к узникам несчастным жалость.

Республика! Твоя рука

Карает чересчур сурово.

Народ, чья мощь так велика,

Велит: будь милосердна снова!

Не скрыть от бога имена

И кровь убитых палачами.

О, если бы погребена

Была вся злоба в этой яме!

Гитаристка

Перевод С. Заяицкого

Когда я родилась, не знаю…

И где, напрасно я гадаю;

Мать умерла давно моя,

Я вместе с ласточкой беспечной

Из края в край летаю вечно,

Кормлюсь своею песнью я!

Слыву я девочкою славной,

Вам рубище мое забавно,

Я шлепаю по грязи в нем!

Не то бывает в воскресенье:

Все говорят — я загляденье

В наряде праздничном своем.

Когда бы возраст свой я знала,

Я б о замужестве мечтала;

Старуха из страны родной

Сказала, что совсем нетрудно

Найти в Париже жребий чудный

В шестнадцать лет с такой косой.

Еще цыганка говорила,

Коль память мне не изменила,

Что видно по руке моей:

Богатство мне должно явиться,

Я буду чуть ли не царица,

Увижу много дивных дней!

Я этих слов не позабуду,

А если я царицей буду,

Как я с деньгами поступлю?

Меня не опьянят их чары,

Я тотчас звонкие гитары

Всем бедным девушкам куплю.

Вступление в «Погребок»

Перевод С. Заяицкого

{237}

Адам, которого патроном

Мой дед зовет по старине,

Тебя избрал я компаньоном,

Дай в погребке напиться мне!

Наставь меня в науке тонкой,

Как без воды вкушать вино!

Пусть наподобие бочонка

Меня раздует — все равно!

Хочу в почтенном братстве пьяниц

Я тоже знаменитым стать,

Они за яркий мой румянец

Должны мне похвалу воздать.

Другим пусть достается слава

Великих мыслей, важных дел,

Ведь в погреб я спустился, право,

Лишь потому, что пить хотел.

Торги я завтра открываю,

Все книги я продать готов,

Хранить я больше не желаю

Ни рифмачей, ни мудрецов!

Поклонником останусь ярым

Я, впрочем, стихоплетов тех,

Что издевались над Тенаром

И воспевали ад сквозь смех!

Когда порой я ощущаю,

Что полон деньгами карман,

Их в ящик я не запираю,

Но тотчас напиваюсь пьян.

Из вин бургонских в придорожном

Трактире выберу я то,

Которым почитал возможным

Напиться и аббат Сито!

Друзья, уйдем из подземелья

И, где-нибудь найдя пустырь,

Построим монастырь веселья,

Совсем особый монастырь!

Мы создадим свое священство,

Пример покажем всей земле,

В питье достигнем совершенства,

Повторим славный век Рабле!

Скакун

Перевод Инны Шафаренко

Когда, еще не укрощенный,

Устав скакать во весь опор,

Задремлет конь, он видит, сонный,

Траву, и волю, и простор.

Прочь загородку! Он, как птица,

Летит на дальний зов рожка,

Туда, где шпора не вонзится

В его упругие бока;

Конюшня, сбруя — все забыто,

Один прыжок — и нет ярма!

И весь он — вихрь! Земля сама

Ложится под его копыта.

Туда, где зелен небосклон,

Его несут восторга крылья;

Там жеребенком прыгал он

И молоко сосал кобылье,

Там клевер розовый цветет,

Там над стогами — пчел жужжанье;

Уже от счастья издает

Скакун заливистое ржанье…

Увы, обманчив сон раба!

Он позабыл, что он в неволе,

Рванулся — и застыл от боли;

Уздой разодрана губа.

Дочь кабачка

Перевод Вал. Дмитриева

Она — в юбчонке полосатой

Из домотканого холста,

В косынке накрест, красноватой —

Ее одежда так проста!

Покуда пьют — она за прялкой…

Приятно видеть, как, ловка,

Орудует своей жужжалкой

Дочурка кабачка.

С утра она все чистит, моет

От погреба до чердака,

И понукать ее не стоит:

Она проворна и легка.

Подлить вина любой пьянчужка

Потребует наверняка,

Когда ему приносит кружку

Дочурка кабачка,

А если кто ее зацепит,

Позволит вольность, хоть чуть-чуть —

Она пощечину вмиг влепит

Тому, кто вздумал ущипнуть,

Она добра, хоть и сурова:

Подвыпившего старика

Вести домой всегда готова

Дочурка кабачка.

Хозяйка толстая трактира

(У ней любовников не счесть),

Хоть благосклонна к дебоширам,

Блюдет, однако, дочки честь.

Но я скажу вам по секрету:

Бояться надо паренька,

Что по уши влюбился в эту

Дочурку кабачка.

Останься скромною и милой,

Мамаше ты не подражай:

От неумеренного пыла

Ее избавит возраст, знай.

А опыт может пригодиться:

Нужда не так уж далека

От той, кому пришлось родиться

Дочуркой кабачка.

От взглядов пристальных краснеет…

Она застенчива, видать.

Но как-никак она взрослеет

И скоро сможет выбирать.

Ей нужен парень, я не скрою,

Что ей шепнет исподтишка:

«Готовься стать моей женою,

Дочурка кабачка!»

Машинист

Перевод Инны Шафаренко

Возница, дай коню овса!

Он весь дрожит, храпит, косится;

Свисток, рывок — и вот он мчится,

Мелькают горы и леса…

Кто в беге с вороным сравнится?

Ну, не жалей коню овса!

В твоих глазах сверкает пламя,

Бока блестят, как зеркала,

И, словно бы несом крылами,

Мой конь, летишь ты как стрела!

Клубится дымчатая грива,

Твой зов разносится кругом,

Грохочешь ты, как летний гром,

Раскатываясь горделиво!

Ну, не жалей коню овса!

Он весь дрожит, храпит, косится;

Свисток, — рванулся он, как птица,

Мелькают горы и леса…

Кто в беге с вороным сравнится?

Ты только не жалей овса!

Когда-то груз — людей, товары —

Вез на спине могучий слон.

Мой конь не меньше нагружен —

Он целый поезд тянет яро;

Людей и всяческую кладь

Увозит он с попутных станций:

Так может в ад в последнем танце

Умерших дьявол увлекать!

Ты не жалей коню овса,

Гляди, как он вперед стремится!

Свисток, рывок — и вот он мчится,

Мелькают горы и леса…

Кто в беге с вороным сравнится?

Ты только не жалей овса!

Орудуя моей лопатой,

Имею я барыш двойной:

Слежу, как лентой синеватой

Плывут пейзажи предо мной,

И ощущаю упоенье

Лихой, стремительной езды:

То — мощь угля, и мощь воды,

И — черных рук моих уменье!

Так не жалей коню овса!

Пусть он дрожит, храпит, ярится,

Пусть он мелькает, как зарница,

Мчась сквозь долины и леса…

Никто с ним в беге не сравнится —

Ты только не жалей овса!

Подчас таинственная сила

В простых скрывается вещах:

Все видели — в котле бурлила

Еда, когда горел очаг,

А из-под крышки вырывался

И хлопал пар; но шли года, —

И только гений догадался,

Чем может нам служить вода!

Дай вволю скакуну овса!

Смотри, сейчас он в путь помчится!

Пусть он мелькает, как зарница,

Летя сквозь горы и леса,

Никто с ним в беге не сравнится, —

Так не жалей ему овса!

Еще железные дороги

Встречает хмуро бедный люд,

Боясь, что хлеб его убогий

Локомотивы отобьют.

Не бойтесь! Грузов больше станет,

Торговля пышно расцветет;

Пар повсеместно принесет

Довольство, сытость, процветанье!

Ну, не жалей коню овса!

Оседлан он и в путь стремится,

Свисток — и он летит, как птица,

Мелькают горы и леса…

Кто в беге с вороным сравнится?

Ты только не жалей овса!

Итак, мой паровоз, лети же!

К прогрессу путь тебе открыт;

Благополучие все ближе,

Нас цель высокая манит.

Довольно войн! К чему границы?

Кровь проливать народ устал.

Любой из нас давно мечтал

С собратьями объединиться.

Возница, дай коню овса!

Вперед готов он устремиться.

Он понесет тебя, как птица,

Сквозь долы, горы и леса;

Никто с ним в беге не сравнится, —

Ты только дай ему овса!

Начнем сбивать орехи

Перевод Инны Шафаренко

{238}

Эй, шевелись, хозяйка,

Кувшин с вином давай-ка,

Да палку, да колпак!

Живей! Я зол сегодня,

Как черти в преисподней, —

Прибью, коль что не так!

Ну, отойди, поберегись

Да под руку не подвернись!

Теперь не до потехи —

Начнем сбивать орехи!

Вот годик! Вовсе худо, —

Не продадим ни пуда,

Случись война — беда!

Мы все бы куковали:

Картошки нет в подвале, —

Холера да вода!

Ну, женушка, поберегись

Да под руку не подвернись!

Уж тут не до потехи, —

Нет хлеба — жуй орехи!

Потоп иль наводненье?

А, ладно, есть спасенье

От Страшного суда:

Коль хлещет дождь всю ночку,

Втащу под крышу бочку, —

И нипочем беда!

Эй, женушка, посторонись,

Спрячь голову, не подвернись!

Теперь не до потехи —

Сбиваем впрок орехи!

Но солнышко не греет —

И виноград не зреет;

Ох, нынче допоздна

Он — зеленей лягушки,

Что скачет вдоль опушки, —

Не жди теперь вина!

Ну, осторожней, берегись

Да под удар не подвернись!

К столу — не для потехи

Пошли сбивать орехи!

Уж так нужда подперла,

Что не промочишь горла:

Пропал весь урожай…

Придется нынче лихо,

Сиди за прялкой тихо,

Детишек не рожай!

Ну, женушка, поберегись

Да под руку не подвернись!

Теперь не до потехи —

Осталось грызть орехи!

Баркарола

Перевод Инны Шафаренко

С тобою, друг мой верный,

По речке в час вечерний

Мы медленно плывем,

Мы медленно плывем.

Разнеженные ленью,

Доверимся теченью.

Нам хорошо вдвоем,

Нам хорошо вдвоем!

Мы в волны весла опустили,

И пусть прозрачная вода

Нас, как любви беспечной крылья,

Несет неведомо куда,

С тобою, друг мой верный,

По речке в час вечерний

Мы медленно плывем,

Мы медленно плывем.

Разнеженные ленью,

Доверимся теченью.

Нам хорошо вдвоем,

Нам хорошо вдвоем!

Ты тянешься к кувшинке белой, —

И страх сжимает сердце мне.

Движенья резкого не сделай —

Там смерть, на золотистом дне!

С тобою, друг мой верный,

По речке в час вечерний

Мы медленно плывем,

Мы медленно плывем.

Разнеженные ленью,

Доверимся теченью.

Нам хорошо вдвоем,

Нам хорошо вдвоем!

Закинь же мне за шею руки,

Тебя к себе я притяну, —

Тогда мы не умрем в разлуке,

Хотя бы и пошли ко дну.

С тобою, друг мой верный,

По речке в час вечерний

Мы медленно плывем,

Мы медленно плывем.

Разнеженные ленью,

Доверимся теченью.

Нам хорошо вдвоем,

Нам хорошо вдвоем!

Сплетенные тела влюбленных

Травой прибрежной прорастут,

А души в зарослях зеленых

Пунцовой розой расцветут.

С тобою, друг мой верный,

По речке в час вечерний

Мы медленно плывем,

Мы медленно плывем.

Разнеженные ленью,

Доверимся теченью.

Нам хорошо вдвоем,

Нам хорошо вдвоем!

Свинья

Перевод Е. Витковского

Ты видишь дом среди долины?

Мой друг, направимся туда:

Там дух капусты, дух свинины,

Там нынче варится еда!

Для супа нарезая сало,

Кто проклянет судьбу свою?

Так не обидим же нимало

Творенье божие — свинью.

Откинь клобук, святой Антоний,{239}

Забудь о днях епитимьи:

Воистину многосторонни

Благие качества свиньи.

Внебрачное дитя природы

Сперва скиталось меж дерев,

Но человек от непогоды

Его укрыл в удобный хлев.

Высокий род свиньи лелея,

Столетья медленно ползли,

Чтоб тяжесть брюха и филея

Сказала — это короли.

Откинь клобук, святой Антоний,

Забудь о днях епитимьи:

Воистину многосторонни

Благие качества свиньи.

Свинья не смыслит в марципанах,

В соленьях — а, наоборот,

Средь наиболее поганых

Отбросов корм она найдет.

Но все же лучшая кормежка

Ей, как философу, всегда:

Каштаны, желуди, картошка,

А также чистая вода.

Откинь клобук, святой Антоний,

Забудь о днях епитимьи:

Воистину многосторонни

Благие качества свиньи.

Хозяин ведает, что надо

Не дать свинье хиреть в хлеву, —

Он пустит все свинячье стадо

Пастись на свежую траву;

Им вряд ли повредит купанье,

Но, ежели свинья больна,

Ее спасет кровопусканье

И небольшой глоток вина.

Откинь клобук, святой Антоний,

Забудь о днях епитимьи:

Воистину многосторонни

Благие качества свиньи.

Свинья найдет и трюфель даже,

Обнюхав палую листву.

Одних назначат для продажи,

Других заколют к рождеству,

Когда верхом на стульях скачут

Во Франции, в родном краю,

И все приметы года значат:

Пришла пора колоть свинью.

Откинь клобук, святой Антоний,

Забудь о днях епитимьи:

Воистину многосторонни

Благие качества свиньи.

Такой обычай всех устроит,

Ему хвалу произнесу:

Всегда сначала взяться стоит

За кровяную колбасу,

А после — вспомнить невозбранно,

Что в дымоходе — ветчина,

Которая всегда желанна

К стакану белого вина.

Откинь клобук, святой Антоний,

Забудь о днях епитимьи:

Воистину многосторонни

Благие качества свиньи.

Песенка о шелке

Перевод С. Заяицкого

Китай лазурный, где родится

Так много сказочных цветов,

Тебя прислал нам, шелковица,

В уборе белых лепестков.

Высасывая сок густой,

Моток свивает червь прилежный

Серебряный и золотой.

Скользи, челнок, тянитесь, нити,

И шелк и бархат нужен нам,

Наряды нашим милым тките

И гнезда любящим сердцам.

Минерва, Парки, все, кто пряли

Во мгле давно забытых лет, —

Все веретена поломали,

Лишь появился червь на свет!

Прозрачен плащ его чудесный,

И по красе ему равна

Лишь ткань, что девою небесной

Из белых нитей соткана…

Скользи, челнок, тянитесь, нити,

И шелк и бархат нужен нам,

Наряды нашим милым тките

И гнезда любящим сердцам.

В двухтысячном году то было:

В Китай явилась фея, сад

В завод она преобразила,

И в нем работать червь был рад.

Во Франции был самый жаркий

Ему в угоду луч зажжен,

На солнце сад разросся яркий,

И шелк роскошный ткет Лион.

Скользи, челнок, тянитесь, нити,

И шелк и бархат нужен нам,

Наряды нашим милым тките

И гнезда любящим сердцам.

Лазоревые воды Роны

Омоют шелк своей струей,

Смотри, как блещет плащ зеленый,

Пурпурный, желтый, голубой!

Когда танцует и играет

Нить в блеске тканей и шелков,

То мнится — солнца луч сияет

Сквозь сеть рассветных облаков.

Скользи, челнок, тянитесь, нити,

И шелк и бархат нужен нам,

Наряды нашим милым тките

И гнезда любящим сердцам.

Какой порыв труда единый!

Как челноков размах силен!

Умеют направлять машины

Жакар и скромный Вокансон!

Работу черви лишь кончают,

Уж сотни быстрых пальцев ткут…

Умело люди довершают

Природою начатый труд…

Скользи, челнок, тянитесь, нити,

И шелк и бархат нужен нам,

Наряды нашим милым тките

И гнезда любящим сердцам.

Дух зачарованный блуждает

По лабиринту дивных фей,

Но душ немало погибает

Здесь наподобие червей.

Одна мне девушка сказала,

Склонившись над станком с тоской:

«Я гусеница молодая,

Себе плету я саван свой».

Скользи, челнок, тянитесь, нити,

И шелк и бархат нужен нам,

Наряды нашим милым тките

И гнезда любящим сердцам.

Так пойте песню над станками,

Чтоб веселей был тяжкий труд,

Великолепными цветами

Часы работы расцветут!

Взгляните, ваш черед подходит,

Огни сияют, блещет бал,

И в шелковом наряде входит

Невеста молодая в зал.

Скользи, челнок, тянитесь, нити,

И шелк и бархат нужен нам,

Наряды нашим милым тките

И гнезда любящим сердцам.

Песня о голосовании

Перевод Вал. Дмитриева

{240}

Февральских дней мы не забыли!

Мы сохраним победы плод.

Чтоб одержать ее, пустили

Булыжники и ружья в ход.

Мундиры, блузы — в вихре шторма…

Буржуазия — заодно.

Народ кричал: «Нужна реформа!»

Стучит Республика в окно.

Республике и честь и слава!

Чтоб идеал мог явью стать,

Пусть будет общим наше право

За новый строй голосовать!

Республика уже устала

Глядеть на льющуюся кровь.

Воздвигнуть храм пора настала,

Где все могли б собраться вновь.

Стал гражданином прежний парий,

Всем обеспечены права,

Свой голос каждый пролетарий

Подаст с улыбкой торжества…

Республике и честь и слава!

Чтоб идеал мог явью стать,

Пусть будет общим наше право

За новый строй голосовать!

Он независимо, свободно

Опустит в урну бюллетень.

И божьей воли и народной

Будь проявленьем, славный день!

Нет больше злобного тирана,

Забыт его капризный нрав…

Пусть голосуют невозбранно

Все, кто сумел добиться прав!

Республике и честь и слава!

Чтоб идеал мог явью стать,

Пусть будет общим наше право

За новый строй голосовать!

Нет подданных, что льстили хором,

Дрожа от страха и стыда…

Сберется равноправных форум,

Кто молвит: «нет», кто скажет: «да».

Чтоб ни один злодей на урны

Ночной порой не посягнул,

Давайте выберем дежурных,

То — нашей воли караул!

Республике и честь и слава!

Чтоб идеал мог явью стать,

Пусть будет общим наше право

За новый строй голосовать!

В котле чрезмерное давленье

Взрыв может вызвать. Коль межу

Переступает угнетенье,

Оно приводит к мятежу.

Все ваши лиги, о кретины,

Лишь гнева разожгут вулкан.

Беда, коль тронете плотины,

Что держат целый океан!

Республике и честь и слава!

Чтоб идеал мог явью стать,

Пусть будет общим наше право

За новый строй голосовать!

Какую же сулит нам долю

Врагов озлобленная рать?

Они решили чувства, волю

Народа целого попрать…

Опять для нас готовят узы…

Но ты, порвав сплетенья лжи,

Республика, свой лик Медузы

Им в блеске молний покажи!

Республике и честь и слава!

Чтоб идеал мог явью стать,

Пусть будет общим наше право

За новый строй голосовать!

Кирасир Ватерлоо

Перевод В. Портнова

{241}

Как говорят, надели узы

На Францию при Ватерло,

И мощь Священного союза

Торжествовала тяжело,

И беднякам не стало мочи,

Но получил наш добрый враг

От мужиков и от рабочих

Три миллиарда{242} как-никак.

Нам больше ничего не нужно,

Настал благословенный мир,

Ведите лошадей в конюшни, —

Ты можешь плакать, кирасир!

О Жерико! Наш вечный траур

На мужественном полотне:

Твой кирасир могуч, как явор,

Но он уже не на коне.

Не скроет слез стальная каска,

И слезы льются на виду…

Под Ватерло умолкла сказка,

И конь ступает в поводу.

Ужель нам ничего не нужно,

И заключен позорный мир,

И лошадей ведут в конюшни,

И плачет храбрый кирасир?

Но видит все художник зоркий,

И безошибочный мазок

В зрачках, во тьме густой и горькой,

По яркой искорке зажег.

Рука рассеянно стирает

Остатки пыли с темляка…

Гляди, вот-вот рожок взыграет

И вспыхнет молния клинка.

Ужель нам ничего не нужно,

И заключен позорный мир,

И лошадей ведут в конюшни,

И плачет грозный кирасир?

Но грянул восемьсот тридцатый,

Бурбона заново свалил —

И возвратил коня солдату,

И три шеврона посулил.{243}

Усов, изрядно поседелых,

Коснулся запылавший стяг…

Три дня продлился праздник смелых,

И наступил кромешный мрак.

Ужель нам ничего не нужно,

И заключен позорный мир,

И лошадей ведут в конюшни,

И плачет славный кирасир?

Нет, к Тюильри рванется снова

Незабываемый февраль, —

И встанет кирасир суровый,

И вещий конь метнется вдаль.

Солдаты Франции, как братья,

Республику провидя вновь,

Народу распахнут объятья

И отдадут ему любовь.

Ужель нам ничего не нужно,

И заключен позорный мир,

И лошадей ведут в конюшни,

И плачет верный кирасир?

Вперед, поборники свободы!

По тропам Апеннин — вперед!

И Венгрия, и все народы

Нас ждут, французский патриот.

Когда же к рубежам священным

Радецкие придут опять,{244}

Не станут галлы вслед за Бренном

Мечом нетленным торговать.

Ужель нам ничего не нужно,

И заключен позорный мир,

И лошадей ведут в конюшни,

И плачет гордый кирасир?

Наш меч за правду рад подняться,

И в ножнах вздрагивает он.

Мы сохраним доверье наций,

Но мы не пощадим корон!

Республика, ты шла к могиле,

Избрав сомнительных друзей,

Которым граждане вручили

Ключи от родины своей.

Ужель нам ничего не нужно,

И заключен позорный мир,

И лошадей ведут в конюшни,

И плачет старый кирасир?

Над нами полыхала слава,

И алый отсвет не погас.

Да, это имя — величаво

И вновь объединяет нас.

Оно, как вихрь, прошло по картам…

Но где теперь Наполеон?

Остался б лучше Бонапартом,{245}

Как Вашингтоном — Вашингтон!

Ужель нам ничего не нужно,

И заключен позорный мир,

И лошадей ведут в конюшни,

И плачет нищий кирасир?

Мой кирасирский конь отважный,

С тобой простились, не скорбя.

Все безнадежно, все неважно, —

И нечем прокормить тебя.

Ты мог бы, столько битв изведав,

Есть из кормушки золотой,

Но поколенье дармоедов

Давно овес проело твой.

Нам больше ничего не нужно,

Настал благословенный мир,

Ведите лошадей в конюшни, —

Ты можешь плакать, кирасир!

Двое мастеровых

Перевод В. Швыряева

Товарищи-весельчаки

Вдвоем по Франции бродили,

И не тугие кошельки,

А руки тех друзей кормили.

Они, меся дорожный прах,

Шагали по земле просторной

И оставляли в кабачках

На дне стаканов смех задорный.

— Куда, товарищ? — Шар земной

Иду завоевать я.

Что Бонапарт передо мной?

Я — пролетарий, братья!

На перекрестке двух дорог,

Где случай свел друзей однажды,

Их познакомил кабачок,

Манивший утоленьем жажды.

Один, едва успев войти,

Сказал с шутливою отвагой:

«Дабы Республику спасти,

Ее омоем винной влагой!»

— Куда, товарищ? — Шар земной

Иду завоевать я.

Что Бонапарт передо мной?

Я — пролетарий, братья!

«Правительство, конечно, есть, —

Сказал другой, стакан сжимая, —

Но это дельце, ваша честь, —

Проблема вовсе не простая!

Коль нам права даны всерьез,

Прав тот, кто лучших выбирает:

Хозяин, что не холит лоз,

Одну кислятину глотает!»

— Куда, товарищ? — Шар земной

Иду завоевать я.

Что Бонапарт передо мной?

Я — пролетарий, братья!

«В почете резонер сейчас,

Ловушки ставящий рабочим.

О чести скажет он не раз,

Семью помянет между прочим.

Что ж! Есть у каждого семья:

Жена и дети — груз немалый!

Но пара рук, уверен я,

Вполне сойдет за капиталы!»

— Куда, товарищ? — Шар земной

Иду завоевать я.

Что Бонапарт передо мной?

Я — пролетарий, братья!

«Нам нужен честный кандидат:

Не терпит лжи простая блуза.

На ассамблею наш отряд

Пойдет под знаменем союза, —

Тогда убьем измену мы.

Никто пренебрегать не смеет

Людьми мякины и тюрьмы,

Когда Республика вдовеет!»

Куда, товарищ? — Шар земной

Иду завоевать я.

Что Бонапарт передо мной?

Я — пролетарий, братья!

«А если впрямь она мертва,

И мы давно готовы к тризне:

В кишках у нас ее права —

Сначала отнимите жизни!

В одной упряжке, как волов,

Ведут нас общие желанья.

У тех, кто в бой идти готов,

Сердца не знают колебанья!»

— Куда, товарищ? — Шар земной

Иду завоевать я.

Что Бонапарт передо мной?

Я — пролетарий, братья!

Пока, громя бутылок рать,

Друзья все это обсуждали,

На них с почтением взирать

Служанки две не уставали.

«Вот будут добрые мужья!» —

Одна из них другой сказала.

Вели дискуссию друзья,

Покуда полночь не настала.

— Куда, товарищ? — Шар земной

Иду завоевать я.

Что Бонапарт передо мной?

Я — пролетарий, братья!

Хлеб

Перевод В. Швыряева

{246}

Когда уныло над рекою

Пустые жернова скрипят,

Когда осел мешков с мукою

Не тащит с мельницы назад,

Когда, смелея, как волчица,

Приходит голод к нам домой,

Мольба небес достичь стремится

И пахнет в воздухе грозой.

Подобен грому глас народа,

Когда в амбарах нет зерна, —

То вопиет сама природа:

«Я голодна!»

Заняв деревни и предместья.

Стучится голод в города,

И барабанами на месте

Не задержать его тогда:

Он сквозь картечь, и дым, и пламя

Зловещей птицей промелькнет,

И черное взовьется знамя

Над аркой городских ворот.

Подобен грому глас народа,

Когда в амбарах нет зерна, —

То вопиет сама природа:

«Я голодна!»

Что натиск ваших армий стоит,

Когда среди полей пустых

Крестьян в шеренги голод строит

И есть у каждого из них

Коса и серп? Что мощь орудий,

Коль в городе звенит набат,

А юных горожанок груди

Уж огневицею горят?

Подобен грому глас народа,

Когда в амбарах нет зерна, —

То вопиет сама природа;

«Я голодна!»

Кто может утолить обиду

Идущих с вилами людей?

Палач, воздвигший пирамиду

Из их обугленных костей?

Что ж! Заносите нож кровавый

И пресекайте жизни нить, —

Вы не избегнете расправы:

Народ сумеет отомстить!

Подобен грому глас народа,

Когда в амбарах нет зерна, —

То вопиет сама природа:

«Я голодна!»

Ведь хлеб необходим, как небо,

Как сон, как воздух, наконец.

Никто не может жить без хлеба.

Хлеб — это долг. Должник — Творец,

Но им же созданной землею,

В которой зреют семена,

Лучами солнца и водою

Он заплатил свой долг сполна.

Подобен грому глас народа,

Когда в амбарах нет зерна, —

То вопиет сама природа;

«Я голодна!»

К земле непаханой, просторной

Взывает в закромах зерно:

Доколь пустым полям покорно

Желтеть под солнцем суждено?

Для битв любви пора настала,

С землей сразиться мы должны.

Перекуем же на орала

Мечи кровавые войны!

Подобен грому глас народа,

Когда в амбарах нет зерна, —

То вопиет сама природа:

«Я голодна!»

Правительств европейских споры

Нас не касаются совсем,

Но мощью наших рук раздоры

Они решают между тем.

Приливом океана зреет

Твой справедливый гнев, народ.

Пускай землею плуг владеет —

И хлеб вовек не пропадет!

Подобен грому глас народа,

Когда в амбарах нет зерна, —

То вопиет сама природа:

«Я голодна!»

Дюпон. «Машинист».

Художник Андрие.

Песнь полей

Перевод С. Заяицкого

Вы знаете ли песнь полей,

Проникнутую грустью ясной?

Идите и внемлите ей, —

Она прекрасна!

Тот насладится песнью той,

Когда земля зазеленеет,

Кто ляжет на траве густой,

Кто ухо чуткое имеет.

От ветра лозы шелестят,

Трещат веселые стрекозы,

Они гармонии творят,

Каких не знают виртуозы.

Вы слышите, со всех сторон

В долине ропот, звон ползучий?

Хрустальной флейты ль это стон?

Нет, это голос вод певучий!

А этот писк среди ветвей

Того орешника густого!

То славка над семьей своей

Поет, в наш край вернувшись снова.

И у овец, и у коров

Нежнее голоса на воле,

Как после зимних их хлебов

Все сладко им в зеленом поле!

Мычанье мне ласкает слух,

Оно прекрасно и могуче!

Как хорошо поет пастух,

Как пастбище весной пахуче!

Взгляните, там, за тем кустом,

Мелькает пурпур юбки алой,

В просторе знойном, голубом

Внезапно песня зазвучала…

Пастушки золотист загар,

И весела ее рулада,

Вы не избавитесь от чар,

Пока не отзвучит баллада.

Вы знаете ли песнь полей,

Проникнутую грустью ясной?

Идите и внемлите ей, —

Она прекрасна!

Песня о зерне

Перевод Вал. Дмитриева

{247}

Немало требуется пота

Пролить, чтоб выросло зерно…

Томит крестьянина забота,

Все тело солнцем сожжено.

Ногтями землю рыхлить надо

И с замираньем сердца ждать

То ветра, то дождя, то града,

То засухи — как угадать?

Шагай за сохою,

Не зная покою,

Крестьянин, шагай!

Иначе — зимою

Конец тебе, знай!

Земля передохнуть успела?

Ее навозом удобри.

В тумане утреннем — за дело!

Паши с зари и до зари.

Вперед, волы! Весь день, упорен,

Кидай пригоршней семена.

Но кое-где пусть пару зерен

Грачам оставит борона!

Шагай за сохою,

Не зная покою,

Крестьянин, шагай!

Иначе — зимою

Конец тебе, знай!

Кричат грачи: «Мы улетаем!»

Зима крестьянам не страшна:

Ведь словно белым горностаем

Укрыла озими она.

Так лето, по веленью бога,

Морозам, вьюгам вопреки,

Нам предвещают — как их много! —

Светло-зеленые ростки.

Шагай за сохою,

Не зная покою,

Крестьянин, шагай!

Иначе — зимою

Конец тебе, знай!

С весны и до начала лета

Такой не сыщешь красоты!

Все поле как в парчу одето,

Колосья соком налиты.

Они — солдаты в час атаки,

Торчат их остья, как штыки;

На кивера похожи маки

И голубые васильки.

Шагай за сохою,

Не зная покою,

Крестьянин, шагай!

Иначе — зимою

Конец тебе, знай!

Беда подкралась в дни цветенья

К посевам ржи и ячменя:

На неокрепшие растенья

Напали куколь, головня.

И лучшей не сыскать приманки

Для сорняков… Черно от них.

Идите же полоть, крестьянки,

В холщовых фартуках своих!

Шагай за сохою,

Не зная покою,

Крестьянин, шагай!

Иначе — зимою

Конец тебе, знай!

Пылает солнце с небосвода,

Печет июльская жара…

Напоминанье шлет природа

Крестьянам: жать пришла пора!

Колосья никнут поневоле,

Еще не связаны в снопы.

И вот жнецы выходят в поле,

Сверкают острые серпы.

Шагай за сохою,

Не зная покою,

Крестьянин, шагай!

Иначе — зимою

Конец тебе, знай!

Скорей бегите, куропатки

И серые перепела!

Прочь удирайте без оглядки,

Пока погибель не пришла!

Мы будем пить вино, есть сало

И песни весело орать.

Пусть нищий не скорбит нимало:

Дадим колосья подобрать.

Шагай за сохою,

Не зная покою,

Крестьянин, шагай!

Иначе — зимою

Конец тебе, знай!

Кошут

Перевод П. Гурова

Любимый покидая край,

В минуты первые изгнанья

Промолвил Кошут:{248} «Не прощай,

Страна моя, но до свиданья!»

С горы в последний раз в тиши

Взирая вниз на лес и поле,

Исторг он из глубин души

Слова презрения и боли.

Сдержать их был не в силах он,

Как вздох печали сокровенной,

И мир был горько потрясен

Концом войны его священной.

Любимый покидая край,

В минуты первые изгнанья

Промолвил Кошут: «Не прощай,

Страна моя, но до свиданья!»

«О Гёргей, — молвил он, — в тебе

Не друга видел я, но брата.

Не ты ли в нашей был борьбе

Моим соратником когда-то?

Но с бранных ты ушел полей,

Ни в чем врагу не прекословя.

Иль золото тебе милей

За родину пролитой крови?»{249}

Любимый покидая край,

В минуты первые изгнанья

Промолвил Кошут: «Не прощай,

Страна моя, но до свиданья!»

Потом вершинам дальним гор

И крепостям, в Дунай смотрящим,

Познавшим гибель и позор,

Он крикнул голосом звенящим:

«О преданный врагам оплот,

О замок воли мой вчерашний!

Сюда приду я через год

Поднять из праха эти башни!»

Любимый покидая край,

В минуты первые изгнанья

Промолвил Кошут: «Не прощай,

Страна моя, но до свиданья!»

Смерть и тоска с тех пор царят

В полях страны несчастной этой.

Там виселицы встали в ряд,

На них висят еще скелеты.

Но Кошут жив. Свободен он,

Как речь его к дворцам и селам.

Чей лик еще был осенен

Таким высоким ореолом?

Любимый покидая край,

В минуты первые изгнанья

Промолвил Кошут: «Не прощай,

Страна моя, но до свиданья!»

Он в Турции нашел приют,

Бежав от Австрии кровавой,

Но все просторы мира ждут

Героя, вскормленного славой.

Уже особый пакетбот

Ему Америка готовит,

Париж его с восторгом ждет,

Молва повсюду славословит.

Любимый покидая край,

В минуты первые изгнанья

Промолвил Кошут: «Не прощай,

Страна моя, но до свиданья!»

Не забывайте, короли:

Тот, кто идет путями чести,

Без подданных и без земли,

Дороже стоит всех вас вместе.

Бессмертен изгнанный герой.

И только тот милей народу,

Кто спит сейчас в земле сырой,

Погибнув в битве за свободу.

Любимый покидая край,

В минуты первые изгнанья

Промолвил Кошут: «Не прощай,

Страна моя, но до свиданья!»

Страна неистовых коней,

Где ток токайского струится!

Пройдет еще немного дней —

К тебе свобода возвратится.

Седлай лихого скакуна

И в чашу влей в минуты эти

Священной крови, не вина —

Ведь Кошут есть еще на свете!

Эжезипп Моро

Перевод В. Портнова

{250}

На кладбище, на Монпарнасе,

Где время копит мертвецов,

Как будто хочет в одночасье

Наполнить сундуки скупцов,

Есть неприметная могила,

Ее мы сердцем узнаем:

Здесь то, что памятно и мило,

Напето будет соловьем.

Вот имя, музе дорогое!

В глуши, где от цветов пестро,

Под низкой каменной плитою

Спит Эжезипп Моро.

Без матери по жизни серой

Брести досталось сироте, —

И, нищий, как во дни Гомера,

Он измельчал бы в суете,

Когда бы пел для корки хлеба

Той сытой и хмельной гурьбе,

Которая сиянье неба

Считает вызовом себе.

Вот имя, музе дорогое!

В глуши, где от цветов пестро,

Под мшистой каменной плитою

Спит Эжезипп Моро.

Он испытал любовь и горе,

И, что сильней, не ведал сам.

И, двум враждебным темам вторя,

Разбилось сердце пополам,

И юная душа, ломая

Двойные кандалы свои,

Рванулась в синий купол рая,

А прах сокрыла глубь земли.

Вот имя, музе дорогое!

В глуши, где от цветов пестро,

Под скромной каменной плитою

Спит Эжезипп Моро.

Как дерево с корой недужной

Цветет, но не дает плода,

Его мечты всходили дружно,

Не исполняясь никогда.

Но песня пела, как девчонка,

Подруга птиц, сестра полей,

Вульзи, крестьянская речонка,{251}

Звенела и журчала в ней.

Вот имя, музе дорогое!

В глуши, где от цветов пестро,

Под грубой каменной плитою

Спит Эжезипп Моро.

Как Бернс, играл он на свирели,

Как Персий, был творцом сатир.

Мы без него осиротели,

И опустел наш тесный мир.

Его спокойное презренье

Будило сонные сердца, —

Негромкое стихотворенье

Наотмашь било подлеца.

Вот имя, музе дорогое!

В глуши, где от цветов пестро,

Под влажной каменной плитою

Спит Эжезипп Моро.

Он у наборной кассы сладко

Мечтал, и видел строчек вязь,

И забывал свою верстатку

И так стоял, облокотясь.

Но, милостью людей и бога,

Нашел достойный пьедестал,

Когда на простыне убогой

В дрянной больнице умирал.

Вот имя, музе дорогое!

В глуши, где от цветов пестро,

Под тяжкой каменной плитою

Спит Эжезипп Моро.

Исправим же несправедливость

Эпохи черствой и скупой:

Да будет памяти правдивость

Как медный монумент литой!

И свято помните, что мертвый

В простых сердцах остался жить —

Они придут к плите простертой

Горсть незабудок положить.{252}

Вот имя, музе дорогое!

В глуши, где от цветов пестро,

Под стертой каменной плитою

Спит Эжезипп Моро.

Деревенский петух

Перевод Инны Шафаренко

Мое цветное оперенье,

Мое заливистое пенье

Всех повергают в изумленье…

Я первый кавалер в селенье!

Молодки ждут, когда зарю

Я возвещу, привстав на шпоры,

Им страсть ко мне туманит взоры,

И я в сердцах у них царю.

Мое цветное оперенье,

Мое заливистое пенье

Всех повергают в изумленье…

Я первый кавалер в селенье!

Такие трели выдаю,

Что все окрестные кокетки —

Блондинки, рыжие, брюнетки —

Дерутся за любовь мою.

Мое цветное оперенье,

Мое заливистое пенье

Всех повергают в изумленье…

Я первый кавалер в селенье!

Жаннетта, Марготон, Клодин

Бредут за мной с улыбкой жалкой.

Но я их отгоняю палкой:

Вас много тут, а я один!

Мое цветное оперенье,

Мое заливистое пенье

Всех повергают в изумленье…

Я первый кавалер в селенье!

А впрочем, все же снисхожу

И я порой к красоткам юным.

Не днем, о нет, — при свете лунном! —

Я красным гребнем дорожу.

Мое цветное оперенье,

Мое заливистое пенье

Всех повергают в изумленье…

Я первый кавалер в селенье!

Одна из пташек на гумне

Рыдает горько: тут не шутки!

Быть без отца ее малютке

(Она должна родить к весне).

Мое цветное оперенье,

Мое заливистое пенье

Всех повергают в изумленье…

Я первый кавалер в селенье!

В негодовании большом

Весь добродетельный курятник:

«Ощипан будет он, стервятник!

Пусть куролесит голышом!»

Мое цветное оперенье,

Мое заливистое пенье

Всех повергает в изумленье…

Я первый кавалер в селенье!

Но шпора у меня остра,

А клюв умеет бить отменно, —

И я на всех смотрю надменно,

Как с колоколен флюгера.

Мое цветное оперенье,

Мое заливистое пенье

Всех повергают в изумленье…

Я — первый кавалер в селенье!

Пеший путешественник

Перевод В. Швыряева

Как только дремлющие долы

Разбудит бойкий щебет птиц,

Проснется пешеход веселый,

И сон сбежит с его ресниц.

Готов он ясными глазами

Увидеть новый день и край,

Шагая с сумкой за плечами.

Хозяйка! Здравствуй и прощай!

Устали не зная,

Бодрый пешеход,

Песни распевая,

На восток идет,

Самодельной тросточкой играя.

Он срезал стебель остролиста

И закалил его в огне.

Пусть трость его и неказиста,

Он сам доволен ей вполне.

Она поможет псов бродячих

На расстоянии держать,

А также тех людей горячих,

Что любят драки затевать.

Устали не зная,

Бодрый пешеход,

Песни распевая,

На восток идет,

Самодельной тросточкой играя.

Он в дилижансе начинает

Шутливый спор из-за того,

Что собеседник отрицает

Дорог железных торжество.

И восклицает: «Что же будет,

Когда покой небесных нив

Шары воздушные разбудят,

Совсем телеги упразднив?»

Устали не зная,

Бодрый пешеход,

Песни распевая,

На восток идет,

Самодельной тросточкой играя.

Пока почтовая карета

Несется вдаль, вперед спеша,

Предчувствием любви согрета,

Блаженствует его душа.

Он мысленно роман заводит

И с незнакомкою на «ты»,

Романс исполнив, переходит.

Увы, все это лишь мечты.

Устали не зная,

Бодрый пешеход,

Песни распевая,

На восток идет,

Самодельной тросточкой играя.

Ужель, читатель благосклонный,

Ты с ним и вправду незнаком?

Мой путешественник — влюбленный,

А цель его похода — дом,

Где проживает та, что прячет

За шторой взор, волнуясь, ждет,

Которая всю ночь проплачет,

Коль запоздает пешеход.

Устали не зная,

Бодрый пешеход,

Песни распевая,

На восток идет,

Самодельной тросточкой играя.

Иголка

Перевод Инны Шафаренко

{253}

Иголочка стальная,

Блести, коли и шей!

Хоть плачет мать больная, —

Всех прокормлю одна я

С иголочкой моей!

Веселой блесткою сверкая

В проворных пальчиках швеи,

Вдоль ровно загнутого края

Игла ведет стежки свои.

В двойном движенье неустанном

Наперсток и игла скользят,

Их свет, как луч на дне песчаном,

Едва улавливает взгляд.

Иголочка стальная,

Блести, коли и шей!

Хоть плачет мать больная, —

Всех прокормлю одна я

С иголочкой моей!

Булавке лень: забот не зная,

Она к волану прилегла;

Зато всегда спешит стальная

Неутомимая игла.

Булавка с нею не сравнится,

Приколет складку — и замрет,

Игла же, как прогресс, стремится

Неукоснительно вперед!

Иголочка стальная,

Блести, коли и шей!

Хоть плачет мать больная, —

Всех прокормлю одна я

С иголочкой моей!

Чтоб дольше пальцы не устали,

Отточена, закалена,

Как лезвие толедской стали,

Лазурью светится она;

Ее конец острей кинжала —

Проткнет и бархат и сукно;

Змее вонзить в добычу жало

Так незаметно — не дано!

Иголочка стальная,

Блести, коли и шей!

Хоть плачет мать больная —

Всех прокормлю одна я

С иголочкой моей!

Да, шить от света и до света

Ее хозяйке нелегко,

Зато все девичьи секреты

Ей поверялись на ушко,

И к вечеру игла, в корзинку

Ложась на отдых, много раз

Ловила горькую слезинку

Из покрасневших за день глаз.

Иголочка стальная,

Блести, коли и шей!

Хоть плачет мать больная, —

Всех прокормлю одна я

С иголочкой моей!

Но долго плакать нет резону:

Работу сдал — и веселись!

И вот по свежему газону

Девчонки в танце понеслись!

Их оживленные мордашки

Да взмах ресниц из-под чепца

Бьют, словно стрелы, без промашки,

Сражая юные сердца.

Иголочка стальная,

Блести, коли и шей!

Хоть плачет мать больная, —

Всех прокормлю одна я

С иголочкой моей!

Тут все, что привлекает взоры

И оттеняет стройный стан, —

Фестоны, вышивки, узоры —

Не роскошь из далеких стран;

О нет, расцвечен тут на диво, —

Так и художник бы не смог, —

Рукой швеи трудолюбивой

Любой грошовый лоскуток.

Иголочка стальная,

Блести, коли и шей!

Хоть плачет мать больная, —

Всех прокормлю одна я

С иголочкой моей!

Коль хочешь сделать предложенье,

Знай, что на пальчике синяк —

Как титул, данный при рожденье —

Высокородной крови знак,

И что не только нету риску,

Но крупно повезло тебе,

Коль в жены ты берешь модистку

С простой иголкой на гербе!

Иголочка стальная,

Блести, коли и шей!

Хоть плачет мать больная, —

Всех прокормлю одна я

С иголочкой моей!

Послание к Гаварни

Перевод Е. Витковского

Здесь, душу зрителя опрятностью лаская,

Пред нами предстает простая мастерская.

Заботливо хранят тепло хозяйских рук

Рейсшина, шестерня, тиски, гончарный круг.

О зритель, задержи свой взор на старце рослом,

На чьем челе — печать служения ремеслам, —

Он возле верстака; полны его черты

Лукавства легкого, любви и доброты.

Ребенка на плечах он держит осторожно:

Смотреть, не умилясь, на это невозможно.

Невдалеке стоят, как ангелы точь-в-точь,

С прекрасной матерью пленительная дочь.

Два милых мальчика видны на первом плане

С игрушками, — для них нет ничего желанней

Игрушек, так что нам уже понять пора:

Сегодня — Новый год, а Старый — был вчера.

Два славных малыша ведут беседу с дедом,

Но замысел его пока что им неведом:

Он прячет за спиной, с трудом держа в руке,

Подарки: мельницу и пару бильбоке.

Благие помыслы! И во мгновенья эти

Мне кажется порой: взрослее старших дети.

Художник, ты остришь лукавый карандаш,

Клеймя дезабилье растрепанных мамаш, —

Твой радостный талант всегда, в любом контрасте

Приобретает мощь, величие и счастье;

Надежда и мечта, что в нем заключена,

Чиста, как солнца луч, прозрачна, как волна.

Сколь сладостен бальзам, тобой излитый ныне!

Счастливцы — те, кого я вижу на картине:

Из комнаты своей не выходя, они

Благодаря тебе бессмертны, Гаварни.

Изящно и легко для новых поколений

Прекрасный образец дал твой счастливый гений,

И, в уваженье к тем, кто чист, кто любит труд,

Ирония пускай помедлит пять минут.

Ты дал пример благим воззреньям и поступкам,

И я воспел тебя в своем напеве хрупком.

Пожар

Перевод Вал. Дмитриева

{254}

(Песня пожарных)

Когда, за исключеньем рока,

Кругом все безмятежно спит,

Огонь, таившийся глубоко,

На волю вырваться спешит.

Сначала он сквозь клочья дыма

Чуть пробивается с трудом,

Но искры сыплются дождем,

И пламя рвется вслед за ними.

Горит! горит!

Огонь пылает яро.

Багровый свет пожара

Все небо озарит.

Горит!

Вот раздается звук набата,

Он возвещает всем: беда!

Полнеба заревом объято,

И борется с огнем вода.

Из пламени стремится всякий,

Что дорого ему, спасать:

Сундук — скупец, ребенка — мать,

Толпой сбегаются зеваки.

Горит! горит!

Огонь пылает яро.

Багровый свет пожара

Все небо озарит.

Горит!

Пожара ужасы знакомы

В селе. Они страшней войны:

Трещит горящая солома,

Крестьяне словно смерть бледны,

Мычит испуганно скотина,

В хлеву пылающем дрожит,

Петух пронзительно кричит, —

Какая страшная картина!

Горит! горит!

Огонь пылает яро.

Багровый свет пожара

Все небо озарит.

Горит!

По зову первому набата

Уже спешит пожарных рать.

Готовы мирные солдаты

И побеждать, и умирать.

Не перечесть спасенных ими

Мужчин, и женщин, и детей,

И стариков, и матерей…

Пускай прославится их имя!

Горит! горит!

Огонь пылает яро.

Багровый свет пожара

Все небо озарит.

Горит!

Они отважно, как матросы,

Влезают в рушащийся дом;

Пускают в ход свои насосы

Они под огненным дождем.

С багром в руках и в медных касках

Бегут вперед. Им не страшна,

Хотя отвага их скромна,

Огня лихая свистопляска.

Горит! горит!

Огонь пылает яро.

Багровый свет пожара

Все небо озарит.

Горит!

История, в твоих анналах

Живут героев имена…

Борцов с огнем, отважных малых,

Прославить тоже ты должна.

Таких же почестей достоин

Любой из них, кто жертвой пал;

Венок лавровый чтоб венчал

Могилу, где он упокоен!

Горит! горит!

Огонь пылает яро.

Багровый свет пожара

Все небо озарит.

Горит!

Том

Перевод П. Гурова

{255}

(Песня черных)

Мы, негры, жизнь влачим убого

Нас рабства сокрушает гнет,

И светлое подобье бога

На лицах наших не блеснет.

А если солнца луч несмелый

Скользнет над согнутым плечом,

Пред нами тотчас встанет белый

С подъятым в воздухе бичом.

От бед, страданий, от обмана

Когда мы сможем отдохнуть?

Кто нам в долины Ханаана

Укажет путь?

Они кричат: «Работай, делай!»,

Грозя расправою крутой,

И мы растим им хлопок белый,

Ваниль и кофе золотой,

Поля питаем нашей плотью,

А нам они за все труды

Дают лишь жалкие лохмотья,

Глоток маиса и воды.

От бед, страданий, от обмана

Когда мы сможем отдохнуть?

Кто нам в долины Ханаана

Укажет путь?

Но все же, совестью тревожим,

Хозяин, подобрев подчас,

Расскажет нам о Сыне Божьем,

Который отдал жизнь за нас.

И весть евангельская эта

Для наших душ в их душной мгле

Сладка, как луч дневного света,

Мелькнувший в тягостной тюрьме.

От бед, страданий, от обмана

Когда мы сможем отдохнуть?

Кто нам в долины Ханаана

Укажет путь?

Том вечерами на досуге

В опрятной хижине своей

Читал Писание супруге,

Молитвам обучал детей.

Но миновало все, что было.

Увы, невзгоды грянул гром,

И от всего, что сердцу мило,

Далеко продан бедный Том.

От бед, страданий, от обмана

Когда мы сможем отдохнуть?

Кто нам в долины Ханаана

Укажет путь?

Однако Том судьбой жестокой

Еще не очень был гоним.

Золотовласый, синеокий

Явился ангел перед ним.

Как новую Святую Деву,

Том все те дни, пока там жил,

Боготворил малютку Еву

И ей почтительно служил.

От бед, страданий, от обмана

Когда мы сможем отдохнуть?

Кто нам в долины Ханаана

Укажет путь?

Но умерла Евангелина,

Ее отец за нею вслед,

И Тома снова ждет пучина

Тяжелых дум и тяжких бед.

И он сказал «прости» надежде —

Надежде сладостной своей,

Которую лелеял прежде, —

Жену увидеть и детей.

От бед, страданий, от обмана

Когда мы сможем отдохнуть?

Кто нам в долины Ханаана

Укажет путь?

Его хозяин мучил новый,

Но стойко нес он тяжкий груз

И, не кляня судьбы суровой,

Почил, как черный Иисус.

Какими вас назвать словами,

Насильники, чья совесть спит?

Кровь негров, убиенных вами,

О мести к небу возопит!

От бед, страданий, от обмана

Когда мы сможем отдохнуть?

Кто нам в долины Ханаана

Укажет путь?

Но в черной мгле зарею новой

Уж небо начало блистать.

Евангелия свято слово:

Последний первым должен стать,

На свете появилась книга,

И ангельски прекрасный глас[15]

Снять с негров тягостное иго

Призвал повсюду в мире нас.

Золотая лира

Перевод В. Портнова

Над ее ослепительным лбом

Золотятся струистые пряди.

Их небесный вспоил водоем,

Волны розовой утренней глади.

А над шеей, где блеск белизны

Сам себя оградил непреклонно,

Эти волосы вверх взметены,

Словно ветви могучего клена.

Голос полон тех причуд,

Что навек лишают мира

И не зря ее зовут

Золотая Лира.

Он и звонок, и чуть хрипловат,

В нем и песня ликующей птицы,

И таинственно шепчущий сад,

Когда ветер над садом кружится.

В нем журчанье беспечной воды,

Когда весла ее рассекают.

Он в душе выжигает следы

И к безумствам тебя подстрекает.

Голос полон тех причуд,

Что навек лишают мира

И не зря ее зовут

Золотая Лира.

Нашей жадности глупой назло

Прячут золото грозные горы.

Что таит молодое чело,

То скрывают и ясные взоры.

Голубые, как реки, глаза,

С тем же серо-зеленым отливом…

До конца разгадать их нельзя,

Погляди — и уйдешь молчаливым.

Голос полон тех причуд,

Что навек лишают мира, —

И не зря ее зовут

Золотая Лира.

Как пантера, провьется вдали

От людской суетни оголтелой,

Сохранив с сотворенья земли

Очертанья прекрасного тела.

Посмотри, как она весела:

Словно длятся эдемские игры

И ее без стремян и седла

Всюду носят послушные тигры.

Голос полон тех причуд,

Что навек лишают мира, —

И не зря ее зовут

Золотая Лира.

Шла она среди гор и долин,

Одолев на едином дыханье

Вечный холод кавказских вершин,

Африканских песков полыханье.

Возвратите мне, ветры, хоть раз,

Чтоб со смертью душа поборолась,

Золотые зрачки этих глаз,

Этот милый причудливый голос!

Голос полон тех причуд,

Что навек лишают мира, —

И не зря ее зовут

Золотая Лира.

Прелюдия

Перевод Вал. Дмитриева

{256}

Друзья, споем, чтоб ни одна

Минута даром не пропала!

Пусть ночь осенняя темна —

Рассвет забрезжит, как бывало!

Когда-то я из старенькой свирели

Умел извлечь немало звонких нот.

Лились ее бесхитростные трели,

И песня привлекала весь народ.

Идут года, я немощен, все реже

Беру свою любимую свирель…

Но звуки издает она все те же,

Моих давнишних песен колыбель.

Друзья, споем, чтоб ни одна

Минута даром не пропала!

Пусть ночь осенняя темна —

Рассвет забрезжит, как бывало!

Друзья! С утра до самой ночи будем

Петь о дарах, что шлют нам небеса.

Пускай они достанутся всем людям,

Единодушны наши голоса!

Труд воспоем на ниве каменистой

И в мастерской, где, проливая пот,

Рабочий — он всегда художник истый —

Нам из металла новый мир кует.

Друзья, споем, чтоб ни одна

Минута даром не пропала!

Пусть ночь осенняя темна —

Рассвет забрезжит, как бывало!

Восславим и науку, чьи усилья

Прогресса облегчают трудный путь,

Используют природы изобилье,

Чтоб все могли свободнее вздохнуть.

Подвижникам науки честь и слава!

В ретортах ищут тайны вещества,

Постичь они сумели, мысля здраво,

Законы жизни, скрытые сперва.

Друзья, споем, чтоб ни одна

Минута даром не пропала!

Пусть ночь осенняя темна —

Рассвет забрезжит, как бывало!

Мы воспоем и любящих искусство,

Чьи кисть, перо, и лира, и резец

В нас будят благороднейшие чувства,

Грядущих дней рисуют образец,

Кто увлечен фантазии полетом

В страну Мечты, где идеал царит,

И нам дает взобраться к тем высотам,

Где яркий свет заманчиво горит.

Друзья, споем, чтоб ни одна

Минута даром не пропала!

Пусть ночь осенняя темна —

Рассвет забрезжит, как бывало!

Мы воспоем ученых вереницу,

Что делают алмазы из стекла

И учат род людской объединиться,

Чтоб дружба пышным цветом расцвела.

Бескровная победа будет благом!

Мы воспоем, пока тот час придет,

Вино, что не хватает всем беднягам,

Любовь, которой им недостает.

Друзья, споем, чтоб ни одна

Минута даром не пропала!

Пусть ночь осенняя темна —

Рассвет забрезжит, как бывало!

Грядущее поем завоеванье

Прогрессом нашей родины-Земли,

Чьи нам теперь знакомы очертанья

И чьи богатства в недрах залегли.

Огонь и пар, противники безделья,

Нас разбросают, словно семена…

С Торговлей неразлучно Земледелье,

Затем придут Искусства времена.

Друзья, споем, чтоб ни одна

Минута даром не пропала!

Пусть ночь осенняя темна —

Рассвет забрезжит, как бывало!

Снегирь

Перевод Э. Шапиро

Я в плену твоих песен.

Пой, снегирь, надо мной!

Как наряд твой чудесен,

Нежит слух голос твой:

Пой, снегирь, надо мной!

У лесной колыбели

Только нежно пропели

Для птенцов соловьи,

Как снегирь беззаботный

Запевает охотно

Нам рулады свои.

Я в плену твоих песен.

Пой, снегирь, надо мной!

Как наряд твой чудесен,

Нежит слух голос твой:

Пой, снегирь, надо мной!

Он укрыт, как под сетью,

Под плющом, что столетья

Точит груды камней;

Ведь для птицы опасно

Пить росу с розы красной:

Здесь снегирь всем видней.

Я в плену твоих песен.

Пой, снегирь, надо мной!

Как наряд твой чудесен,

Нежит слух голос твой:

Пой, снегирь, надо мной!

Зависть он не однажды

Вызвал в девушке каждой;

Куст горит, как заря!

Но шипов слишком мало

На ветвях розы алой,

Чтоб спасти снегиря.

Я в плену твоих песен.

Пой, снегирь, надо мной!

Как наряд твой чудесен,

Нежит слух голос твой:

Пой, снегирь, надо мной!

Черный змей ждет в засаде,

Яд застыл в его взгляде —

И сковал птицу страх;

Кот пришел, облизнулся,

Вдруг дугой он согнулся,

Прыг — и жертва в когтях.

Я в плену твоих песен.

Пой, снегирь, надо мной!

Как наряд твой чудесен,

Нежит слух голос твой:

Пой, снегирь, надо мной!

Птица, искра живая,

На кусте распевая,

Будь свободной, лети!

Ты, как роза на ветке,

Отцветешь в тесной клетке

И, веселье, прости.

Я в плену твоих песен.

Пой, снегирь, надо мной!

Как наряд твой чудесен,

Нежит слух голос твой:

Пой, снегирь, надо мной!

Воспоминание о былом

Перевод В. Портнова

{257}

«Да, прежде климат был получше:

Весной, бывало, тишь да гладь!..»

Весенний снег, дожди и тучи

Им неохота вспоминать.

Вот так же о богемном рае

Долдонят все, кому не лень.

Я, право, от стыда сгораю,

Заслышав эту дребедень.

Да, прежде, — только месяц минет, —

Пойдут пирушки чередой.

Последний грош на ветер кинет

Любой бедняга молодой.

Наутро он сидит без хлеба,

Назавтра вовсе изнемог…

В окно глядит пустое небо,

И сохнет на окне вьюнок.

Да, прежде двери были настежь,

И всех манил убогий стол…

Что ж ты, пролаза, свет нам застишь?

Зачем же ты сюда пришел?

Пришел к бесхитростной ораве,

Чтоб заслонить собою всех;

Твое голодное тщеславье

Здесь насыщалось без помех.

Что прежде так любили все мы,

То сердцу мило и теперь.

Но старый выкормыш богемы

Уже не всем откроет дверь.

Он лебезит пред тем, кто выше,

Живет как может, без затей:

Остепенился, в люди вышел…

А может, вышел из людей!

Мазилка набросал картину:

Чердак, окошко, в нем пестро

Цветут цветы, и Коломбину

Целует худенький Пьеро.

Все это вздор! На самом деле

Здесь до утра свеча горит

И, не постлав себе постели,

Над книгой Франция сидит.

А ты, гурман, распутник модный,

Ты, мой старинный кровный враг,

Тащи курятины холодной,

Бери вина — и на чердак!

И будь смиренно благодарен,

Когда тебе предложит сесть

Забывший сон рабочий парень:

Не про тебя такая честь!

Песня косарей

Перевод В. Портнова

Вставай, косарь! Бери с собой

Точило и бидон с водой.

Тебя июнь зовет, как встарь;

Вставай, косарь!

Звезда пастушья спорит с утром,

Туман скрывает синеву.

Косарь встает в домишке утлом,

Косарь идет косить траву.

Он долго косу отбивает

Своим квадратным молотком,

Чтоб не запнуться, как бывает, —

Идти все время прямиком.

Вставай, косарь! Бери с собой

Точило и бидон с водой.

Тебя июнь зовет, как встарь:

Вставай, косарь!

Трава под солнцем распрямилась,

С нее сошла ночная тень;

И сколько в ней, скажи на милость,

Жужжит живого в летний день!

Трава стоит в цветных накрапах,

Летит пыльца, горит роса,

И одуряет пряный запах,

Вздымающийся в небеса.

Вставай, косарь! Бери с собой

Точило и бидон с водой.

Тебя июнь зовет, как встарь:

Вставай, косарь!

Идет косарь. Он косит справа

Налево ровной полосой, —

И мягко опадают травы,

И в ряд ложатся под косой.

Полевки в страхе удирают,

Пичуги — порх то здесь, то там,

Коса свистит, блестит, играет,

Ужонка режет пополам.

Вставай, косарь! Бери с собой

Точило и бидон с водой.

Тебя июнь зовет, как встарь:

Вставай, косарь!

Идет косарь. С лица ручьями

Стекает едкий, жаркий пот.

Идет травой, идет цветами…

Спасайся, жизнь! Косарь идет!

На миг он поотстал, напился,

Но только в полдень, сам не свой,

Прилег и на траву склонился

Отяжелевшей головой.

Вставай, косарь! Бери с собой

Точило и бидон с водой.

Тебя июнь зовет, как встарь:

Вставай, косарь!

Он видит сон: крестьяне косят,

На каждом — золотой венец,

Деревья дважды плодоносят,

По два окота у овец;

Его чердак, гумно, амбары —

Все переполнено добром,

В саду поют и пляшут пары,

И так же полон всякий дом.

Вставай, косарь! Бери с собой

Точило и бидон с водой.

Тебя июнь зовет, как встарь:

Вставай, косарь!

Вставай, косарь! Пора за дело!

Еще далёко до конца.

Ну что ты смотришь оробело?

Коси покамест без венца!

Но вот и вечер. На покосы

Девчонки с граблями пришли,

И песня слышится, и косо

Последний луч парит вдали.

Ступай, косарь! Бери с собой

Точило и бидон пустой.

Тебя ночлег зовет, как встарь:

Ступай, косарь!

Дитя полей

Перевод В. Портнова

Нет проку от широкополой

Крестьянской шляпы в знойный день:

Не защищает шеи голой

Ее урезанная тень.

И синий фартук домотканый

Не прикрывает смуглых ног,

И в глаз все лезет окаянный

Пшенично-рыжий завиток.

Да что вы там о ней плетете,

Да что вы шепчетесь о ней?

Ступайте прочь! Всегда в работе

Дитя полей.

Она встает, недосыпая,

И, наскоро стянув узлом

Копну волос, еще босая,

Торопится, бежит бегом;

Спешит задать скотине корма

И птице разбросать зерна,

Во всем ловка, всегда проворна,

Ко всем ровна, везде нужна.

Да что вы там о ней плетете,

Да что вы шепчетесь о ней?

Ступайте прочь! Всегда в работе

Дитя полей.

В косынке темной выйдя к тыну

И на ходу ломоть жуя,

Она хватает хворостину

И гонит стадо вдоль ручья;

Пересчитает поголовье,

Покуда длится водопой.

Бодливый бык, налитый кровью,

Робеет перед ней одной.

Да что вы там о ней плетете,

Да что вы шепчетесь о ней?

Ступайте прочь! Всегда в работе

Дитя полей.

К полудню жар все прибывает,

А жатве нет и нет конца,

И жажда песню обрывает,

И льет соленый пот с лица.

Но дни идут, страда минует,

И осень ранняя тиха.

Сбор винограда. Всё ликует…

Пошли ей небо жениха!

Да что вы там о ней плетете,

Да что вы шепчетесь о ней?

Ступайте прочь! Всегда в работе

Дитя полей.

Но счастлива моя пастушка

Одна, среди лугов и стад:

И прялка, верная подружка,

Мурлычет новой песне в лад;

И птицы подпевают хором,

От них стараясь не отстать;

И путник умиленным взором

Окинет эту благодать.

Да что вы там о ней плетете,

Да что вы шепчетесь о ней?

Ступайте прочь! Всегда в работе

Дитя полей.

Вишни

Перевод Инны Шафаренко

Сбегает в лог ночная тень,

Теплом июльский ветер веет,

И холм, встречая новый день,

В лучах зари оранжевеет,

А солнце начало палить,

И счастлив пешеход усталый:

Как сладко жажду утолить

Созревших вишен гроздью алой!

Что за праздник для ребят,

Что за пиршество для птицы:

В ветках ягоды горят,

Вишня спелая лоснится!

В зеленых кронах гомон, свист,

Тут для лесных пичуг раздолье,

И словно ожил каждый лист,

И ветка каждая — застолье.

Глаза от сытости завел

И, привалившись к ветке боком,

Так заливается щегол,

Как будто пьян вишневым соком.

Что за праздник для ребят,

Что за пиршество для птицы:

В ветках ягоды горят,

Вишня спелая лоснится.

Вот к вишне, красной от плодов,

Летит мальчишечья ватага.

Любой к верхушке лезть готов,

В глазах лукавство и отвага;

Толкаясь, набивают рот,

Пятнают руки, платье, лица,

А сучья гнутся и вот-вот

Грозят под ними обломиться.

Что за праздник для ребят,

Что за пиршество для птицы:

В ветках ягоды горят,

Вишня спелая лоснится.

Идет к закату день. В саду,

К стволу с раскидистою кроной

Приставив лестницу, я жду

Тебя, как в юности, влюбленный.

Ты помнишь вечер голубой

И старый сад, где сам всевышний

Друг с другом свел нас? Там с тобой

Мы тоже собирали вишни.

Что за праздник для ребят,

Что за пиршество для птицы:

В ветках ягоды горят,

Вишня спелая лоснится.

С тех пор, любя их яркий цвет,

Ты для детей рукой искусной

Пекла в теченье многих лет

Вишневый торт, отменно вкусный,

А если гость к нам забредал,

Встречала ты его бокалом

Густой наливки — и сверкал

Вишневый сок рубином алым.

Что за праздник для ребят,

Что за пиршество для птицы:

В ветках ягоды горят,

Вишня спелая лоснится!

Дюпон. «Хлеб».

Художник Андрие.

Вечерний отдых

Перевод Инны Шафаренко

Когда садится солнце в облака

И край их загорается, блистая,

Лучи в долину льются, как река

Пшеничных зерен темно-золотая.

Теряет четкость тени силуэт,

Туман в лугах плывет клоками ваты,

И постепенно меркнет алый свет,

И тонет небо в дымке розоватой.

Мы славно потрудились днем,

Давайте, братцы, отдохнем!

Тревогам двери затвори,

Пусть спят заботы до зари!

Устало дремлет плуг на борозде,

Он до зари останется в покое;

Рабочий день идет к концу везде:

Пастух скотину гонит к водопою,

Ведет пастушка пересчет голов,

Над ними мерно машет хворостина;

Распряг погонщик медленных волов,

И шумно дышат кони у овина.

Мы славно потрудились днем,

Давайте, братцы, отдохнем!

Тревогам двери затвори,

Пусть спят заботы до зари!

Кто клещи целый день держал в руках,

Спешит под вечер к тихому жилищу.

Курятся трубы — значит, в очагах

Готовят незатейливую пищу.

Пора шабашить. Колокол звонит.

Окончен труд тяжелый и торопкий.

Наверно, дома стол уже накрыт

И ждет котел с дымящейся похлебкой.

Мы славно потрудились днем,

Давайте, братцы, отдохнем!

Тревогам двери затвори,

Пусть спят заботы до зари!

Отца встречает дружный хор ребят:

«Пришел, пришел!» Семья за стол садится,

И радостно у всех глаза блестят,

И розовеют худенькие лица.

Еда, вино, жены довольный вид —

С души отца как будто бремя спало.

Он может быть спокоен: не грозит

Им завтра голод. Так ли это мало?

Мы славно потрудились днем,

Давайте, братцы, отдохнем!

Тревогам двери затвори,

Пусть спят заботы до зари!

Но гаснут окна в домиках. Заглох

Шум города, и замирает дальний

Машинный гул, как тяжкий сонный вздох;

Спит молот на груди у наковальни.

Да снизойдет покой на каждый дом!

Заслужен честно этот краткий роздых.

Пусть будет сладок сон их под крылом

У темной ночи в теплящихся звездах.

Мы славно потрудились днем,

Давайте, братцы, отдохнем!

Тревогам двери затвори,

Пусть спят заботы до зари!

Жан Тремалю

Перевод Инны Шафаренко

Жан Тремалю душевный малый

И золотая голова.

Во все рабочие кварталы

О нем доносится молва.

Покинув глушь родной Бретани,

Крестьянский паренек, глядишь,

Пройдя, как воин, ряд кампаний,

Уже завоевал Париж.

Но, хоть нужда его учила

И труд нелегкий выручал,

Жизнь парня не ожесточила,

И нрав его не одичал.

Жан Тремалю душевный малый

И золотая голова.

Во все рабочие кварталы

О нем доносится молва.

Не раз, скользя на сходнях длинных,

Он ночью, в дождь и в темноту,

На рынке снедь таскал в корзинах,

А днем был грузчиком в порту.

И сколько бочка ни потянет,

Как ни велик мешок с мукой,

Жан и прикидывать не станет,

Шутя снесет одной рукой.

Жан Тремалю душевный малый

И золотая голова.

Во все рабочие кварталы

О нем доносится молва.

Как пес, который в непогоду

Спасает гибнущих в воде,

Жан бросится в огонь и в воду,

Увидев ближнего в беде.

Когда настал ненастный, хмурый,

Тяжелый для народа час,

Он, собственной рискуя шкурой,

Спасал других без громких фраз.

Жан Тремалю душевный малый

И золотая голова.

Во все рабочие кварталы

О нем доносится молва.

По вечерам, в часы досуга,

Читать учился по складам;

То, что другим дается туго,

Жан без труда осилил сам.

Он не похож на кавалера?

Он неотесан? — Ну и пусть!

Зато он нашего Мольера

Без книжки шпарит, наизусть!

Жан Тремалю душевный малый

И золотая голова.

Во все рабочие кварталы

О нем доносится молва.

Кто знает Жана, не возьмется

Его деньгой в соблазн ввести:

Он лишь с презреньем усмехнется

Да постарается уйти.

Он горд как черт, и всем известно,

Возьмет, — он парень деловой! —

Лишь то, что заработал честно

Горбом, руками, головой.

Жан Тремалю душевный малый

И золотая голова.

Во все рабочие кварталы

О нем доносится молва.

Вот новость! Жан решил жениться!

Толкуют люди, что она

Ему под пару — мастерица,

Добра, красива и умна.

Все радуются этой вести.

Пусть женится, да поскорей,

И дарит нам с женою вместе

Таких же славных сыновей!

Деревенский цирюльник

Перевод Ю. Денисова

Невелика деревня эта,

Прохожий здесь внушает страх.

Ее в листве скрывает лето,

Зима — в туманах и снегах.

Здесь парикмахерское дело

Вел странный тип былых времен.

Однажды сел я в кресло смело,

И вот за бритву взялся он.

Любезный Фигаро! Как грустно

Без каватин твоих — хоть плачь!

Здесь бреет нас цирюльник гнусный,

А он палач, да-да, палач!

Заметить вывеску — задача!

Когда идете по двору,

Она, в углу качаясь, плачет,

Как старый флюгер на ветру.

Коль вы не поддались испугу,

Пройдите мимо груды дров,

Ищите темную лачугу,

Где мастер услужить готов.

Любезный Фигаро! Как грустно

Без каватин твоих — хоть плачь!

Здесь бреет нас цирюльник гнусный,

А он палач, да-да, палач!

Сбежать вам не удастся! Лучше

Дверь отворите! Ну, смелей!

Пред вами с бородой колючей,

С недобрым взглядом брадобрей.

Вам померещатся в потемках

Топор кровавый, эшафот,

Герои преступлений громких,

Которых описал Сен-Клод.

Любезный Фигаро! Как грустно

Без каватин твоих — хоть плачь!

Здесь бреет нас цирюльник гнусный,

А он палач, да-да, палач!

Воды вам свежей? Что ж, из лужи

Ее спешите зачерпнуть!

Поторопитесь! Будет хуже,

Коль высохнет на солнце муть.

Разбитый таз дают вам в руки, —

Ваш гневный взгляд его отверг.

Побриться? Бросьте эти штуки

И ждите дождичка в четверг!

Любезный Фигаро! Как грустно

Без каватин твоих — хоть плачь!

Здесь бреет нас цирюльник гнусный,

А он палач, да-да, палач!

Вздыхает висельник елейно!

«Рука моя дрожит — беда!

Стаканчик доброго портвейна —

И вновь была б она тверда!»

Вы вместе пьете гадость эту,

Но платите один сполна.

За влагу отдали монеты —

И глотку бреет вам она.

Любезный Фигаро! Как грустно

Без каватин твоих — хоть плачь!

Здесь бреет нас цирюльник гнусный,

А он палач, да-да, палач!

Его рука дрожит сильнее,

Дрожите вместе с нею вы,

Когда увидите, немея,

Ее у вашей головы.

Вам зеркало туманно явит

Обломок ржавый лезвия.

А вдруг он щеку окровавит

И кровь польется в три ручья?!

Любезный Фигаро! Как грустно

Без каватин твоих — хоть плачь!

Здесь бреет нас цирюльник гнусный,

А он палач, да-да, палач!

Вам полотенце? Ну отлично!

Что для других — то и для вас.

Для вашей физии столичной

Есть полотенце в самый раз;

Им пользуются ежечасно!

Чем он расстроен? Ну и нрав!

Вы только смотрите несчастно —

Другой бы убежал стремглав!

Любезный Фигаро! Как грустно

Без каватин твоих — хоть плачь!

Здесь бреет нас цирюльник гнусный,

А он палач, да-да, палач!

В цирюльне сам я бреюсь тихо,

Пока кружок пьянчуг-гостей

Вино и водку хлещет лихо,

Шумя в азарте все сильней.

Смеются, спорят и горланят,

И жертва шуток едких — я.

Что в этой пре со мною станет?

Струится кровь, а кровь — моя.

Любезный Фигаро! Как грустно

Без каватин твоих — хоть плачь!

Здесь бреет нас цирюльник гнусный,

А он палач, да-да, палач!

Я разозлен, и к брадобрею

Вновь не зайду я никогда.

Клянусь вам бородой своею!

И стала длинной борода.

Стать жертвою невежд безвинно

Под бритвой ржавою — зачем?

Ходите с бородою длинной,

Как Вечный Жид и Полифем!

Любезный Фигаро! Как грустно

Без каватин твоих — хоть плачь!

Здесь бреет нас цирюльник гнусный,

А он палач, да-да, палач!

Солнечный луч

Перевод Л. Мея

Вчера я все скучала,

Грустна была,

А ныне, только встала,

Захохотала —

И — весела!

Веселье нам в душу спадает

Нежданно, как звездочка в тьме;

Нежданно и кровь заиграет —

И шалость одна на уме…

Своей красотой любоваться

Тогда мы невольно спешим,

И хочется громко смеяться

Пред зеркалом льстивым своим.

Вчера я все скучала,

Грустна была,

А нынче, только встала,

Захохотала —

И — весела!

И все бы, что бабочке, виться

Над каждым росистым цветком,

И все бы играть да кружиться

Под солнечным ясным лучом!

Поешь во все горло щегленком —

И хоть бы замолкла на миг —

И в волосы резвым ребенком

Готова заплесть весь цветник.

Вчера я все скучала,

Грустна была,

А нынче, только встала,

Захохотала —

И — весела!

Рассеянной чертишь рукою

Заветное имя, и вдруг

Сотрешь боязливо ногою, —

И кончить мешает испуг:

Ну, ежели кто насмеется?..

Чу! Кажется, идут сюды?

Чу! По ветру шепот несется…

Скорей замести все следы!

Вчера я все скучала,

Грустна была,

А нынче, только встала,

Захохотала —

И — весела!

Скорее же платьицем белым

Поднимем мы ветер кругом

И сразу, движением смелым,

Следы на песке заметем!

Ох, если б была я крылатой,

Как вольная птица пустынь,

Сейчас бы умчалась… куда-то,

Где ярче небесная синь…

Вчера я все скучала,

Грустна была,

А нынче, только встала,

Захохотала —

И — весела!

Но что-то в траве шевелилось,

Но что-то почудилось мне —

И кровью все сердце облилось,

И вспыхнули щеки в огне…

Вот глупость-то детская, даже

В безумной моей голове:

Лягушку зеленую я же

Спугнула в зеленой траве!

Вчера я все скучала,

Грустна была,

А нынче, только встала,

Захохотала —

И — весела!

Я влюблена

Перевод Вал. Дмитриева

Я влюблена… Что вам за дело?

Ужели в том — моя вина?

Бороться я с собой хотела…

Увы, давно мне не до сна:

Я влюблена!

Хотя в нем недостатков много,

Но и хорошего не счесть.

Так и в лесу, по воле бога,

И красный зверь, и нечисть есть.

На взгляд мой, он высок и строен,

И привлекательнее всех.

Порой проглядывает смех

Во взоре, что всегда спокоен.

Я влюблена… Что вам за дело?

Ужели в том — моя вина?

Бороться я с собой хотела…

Увы, давно мне не до сна:

Я влюблена!

Он быть любимым не стремится,

Уединенья ищет он,

И жаждой знания томится,

Всегда наукой поглощен.

Днем он исследует законы

Культуры и ее чудес,

А ночью — звезд находит вес,

Сияньем их не ослепленный.

Я влюблена… Что вам за дело?

Ужели в том — моя вина?

Бороться я с собой хотела…

Увы, давно мне не до сна:

Я влюблена!

Он презирает угол тесный,

Где копошится род людской;

Открыть он хочет мир чудесный,

Колумбом стать, мечтатель мой.

В путь кругосветный он пускался

На корабле своем не раз,

И что ни день — пытливый глаз

Ландшафтом новым любовался.

Я влюблена… Что вам за дело?

Ужели в том — моя вина?

Бороться я с собой хотела…

Увы, давно мне не до сна:

Я влюблена.

Он смело штурмовал вершины:

И Гималаи и Монблан,

Спускался в пропасти, стремнины,

Порой заглядывал в вулкан.

Хоть чужд ему задор военный,

Но при нашествии врагов

Под пули он идти готов:

Ведь для него смерть лучше плена.

Я влюблена… Что вам за дело?

Ужели в том — моя вина?

Бороться я с собой хотела…

Увы, давно мне не до сна:

Я влюблена!

Живет теперь он в старой башне,

Как Библия, непостижим,

И, полон грезою всегдашней,

Угрюм, суров и нелюдим.

Но вызволить его из кельи,

Его загадку разрешить,

С небес на землю воротить

Волшебное поможет зелье.

Я влюблена… Что вам за дело?

Ужели в том — моя вина?

Бороться я с собой хотела…

Увы, давно мне не до сна:

Я влюблена!

Ах, мне охота превратиться

В журчащий перед ним ручей,

В его цветок любимый, в птицу,

Чтоб петь ему во тьме ночей.

Стать для него свечой охота

Иль дуновеньем ветерка,

Чтоб освежать его, пока

Чело он морщит над работой.

Я влюблена… Что вам за дело?

Ужели в том — моя вина?

Бороться я с собой хотела…

Увы, давно мне не до сна:

Я влюблена!

Всем выспренним пренебрегает,

Взбирайтесь хоть до облаков!

И болтунов он избегает,

Не любит он ходульных слов.

Понравиться, хоть трудно это,

Ему попробую сперва.

Быть может, приручу я льва,

Пастушкою переодета?

Я влюблена… Что вам за дело?

Ужели в том — моя вина?

Бороться я с собой хотела…

Увы, давно мне не до сна:

Я влюблена!

Иней

Перевод Э. Шапиро

Была ль красотка под луной,

Что ярче и милей одета

Самой Природы в час любой!

Взгляни, как радугой цветной

Ее сверкают туалеты.

Вчера лежали перед ней

Брильянты всех сокровищ краше,

Затмив все побрякушки наши.

О, то был праздник королей.

А иней искрами своими

Мильоны солнц зажег вокруг.

Усеяны и лес и луг

Алмазов брызгами живыми.

Была ль красотка под луной,

Что ярче и милей одета

Самой Природы в час любой!

Взгляни, как радугой цветной

Ее сверкают туалеты.

В серебряном сиянье лес,

И, как атлас, свод неба синий:

Весь день на соснах блещет иней,

Как Млечный Путь среди небес.

Ни лебеди, ни горностаи

Так не сияют белизной,

И луч багряно-золотой

Зажегся, ветви озаряя.

Была ль красотка под луной,

Что ярче и милей одета

Самой Природы в час любой!

Взгляни, как радугой цветной

Ее сверкают туалеты.

Как будто в зимний день весна

Божественной скульптурой белой,

Чеканкою заиндевелой

Творцом незримым создана.

Резвитесь в солнечном сиянье,

Синицы, сойки, корольки!

Смерть не расставит вам силки

Средь отблесков зеркальных граней.

Была ль красотка под луной,

Что ярче и милей одета

Самой Природы в час любой!

Взгляни, как радугой цветной

Ее сверкают туалеты.

Красавица, я расцветил

Сверканьем радужных камений

Тоску унылых сновидений;

Вы мне простите этот пыл!

Ведь только запоет в экстазе

Моя душа, так жди дождей;

Поэзия моя, скорей

Лети на небо прочь от грязи!

Была ль красотка под луной,

Что ярче и милей одета

Самой Природы в час любой!

Взгляни, как радугой цветной

Ее сверкают туалеты.

Посвящается Беранже

Перевод Г. Федорова

На мотив «Старого капрала»

Наш Беранже — старейшина меж нами,

Ему мы все должны воздать почет.

Не восхищался кто его стихами?

Их тридцать лет вся Франция поет.

Дарован ею славному поэту

Венок из роз, плюща и чабреца,

Античный лавр вплетен в награду эту.

Друзья, прославим старого певца!

В громах и бурях шло поэта детство:

Тогда была Бастилия взята,

В его стихах бесценное наследство —

Тех грозных лет святая правота.

Борьба со злом живучим им воспета,

Его разил он с яростью бойца.

Его талант не знал авторитета.

Друзья, прославим старого певца!

Оплакал он родной страны невзгоды,

Наполеона скорбную судьбу,

Напомнил всем блистательные годы

Того, кто спит последним сном в гробу.

А в наши дни в безмолвии суровом,

Когда кругом горланят без конца,

Поэт клеймит безмолвием, как словом.{258}

Друзья, прославим старого певца!

Портного внук, он вас громил, вельможи.

Трещали вы по всем по вашим швам.

Судейские, и вам досталось тоже,

Бесстрашно он в лицо смеялся вам.

Мы помним все о том позорном деле —

Как вы травили славного творца:

За песни вы судить его посмели!

Друзья, прославим старого певца!

Он заклеймил Тартюфа и Базиля,

По их словам, тяжка его вина:

Сама религия, — они твердили, —

В его стихах была оскорблена.

Всю мишуру — распятья, четки, мощи,

Весь этот хлам он смел с ее лица,

Без них она куда ясней и проще.

Друзья, прославим старого певца!

Мы любим добродушие поэта,

Нам будет вечно этот облик мил,

Его подруга хороша, Лизетта,

Как живо он ее изобразил!

В кругу друзей приветлив, ясен, кроток,

Воспел за кружкой доброго винца

Он Францию, народ ее, красоток.

Друзья, прославим старого певца!

Безумца мудрого{259} счастливый жребий

В сияние грядущего вознес.

Предвидел он — заря пылает в небе,

Иссяк источник наших горьких слез.

Его б могли в свой круг принять как брата

Мечтатели, чьи пламенны сердца,

Чьи имена храним в душе мы свято.

Друзья, прославим старого певца!

Песня пильщиков

Перевод В. Портнова

Сойдемся, балагуря,

И каждый будет сыт;

У нас такая тюря,

Что ложка в ней стоит.

Осадим тюрю эту

Винцом — и нам пора:

Мы, что ни день, к рассвету

Выходим со двора.

Я пильщик-работяга,

Пила со мной навек, —

Бедняк, но не бродяга,

Рабочий человек.

Мы фартуки наденем —

И тотчас к топору.

Сумей одним движеньем

С бревна содрать кору!

Смотри работай точно,

Топор, как нож, остер…

Расставишь ноги прочно —

И вниз пошел топор.

Я пильщик-работяга,

Пила со мной навек, —

Бедняк, но не бродяга,

Рабочий человек.

Обрубишь сучья прытко —

И где пройти пиле,

Суровой красной ниткой

Наметишь на стволе.

Чтобы снести и ровно

Сложить подобный лес,

Натрудишь спину, словно

Битюг-тяжеловес.

Я пильщик-работяга,

Пила со мной навек, —

Бедняк, но не бродяга,

Рабочий человек.

Топор оставить можно:

Пила вступает в строй.

Легко с такой надежной,

Наточенной пилой.

Чтоб жить нам с нею дружно,

Чтоб зубьям не стареть,

Ее направить нужно

И салом натереть.

Я пильщик-работяга,

Пила со мной навек, —

Бедняк, но не бродяга,

Рабочий человек.

Обычно пилят двое —

Кто сверху, кто внизу.

Бревно — что отлитое;

Грызу его, грызу…

Глядит, как с эшафота,

Вверху один из нас.

Что ж, такова работа,

И, право, в добрый час!

Я пильщик-работяга,

Пила со мной навек, —

Бедняк, но не бродяга,

Рабочий человек.

Вот так весь день простой-ка,

Води назад-вперед!

Пила поет, как сойка,

Нескладно, но поет.

Сосну и дуб мы пилим, —

Не станем в баре лезть,

Не хвалимся обильем,

Но заработок есть.

Я пильщик-работяга,

Пила со мной навек, —

Бедняк, но не бродяга,

Рабочий человек.

Наш труд, простой и древний,

Прокормит нас вполне.

Что сбережем — в деревню,

Детишкам и жене.

Наш брат — негордый малый,

Довольствуется он

Штанами, что соткала

Зимою Жаннеттон.

Я пильщик-работяга,

Пила со мной навек, —

Бедняк, но не бродяга,

Рабочий человек.

Жалобы зеркалу

Перевод Г. Федорова

Причесана и одета,

В раздумье погружена,

У зеркала жду ответа:

Не лжет его глубина.

Глаза мои покраснели —

Вот зеркала мне упрек!

В кудрях моих неужели

Не к месту алый цветок?

Пою я уныло,

Свой жребий кляня.

Зачем же мой милый

Не любит меня?

Простое белое платье,

Что слишком скромно на вид,

Должна, к несчастью, признать я,

На мне так плохо сидит.

Красавиц много на свете,

Чьи руки радуют взгляд,

И ножки их на паркете

Прелестно в танце стучат.

Пою я уныло,

Свой жребий кляня.

Зачем же мой милый

Не любит меня?

Моих напевов рулады

Не к небу вольно летят,

А вниз, как брызги каскада,

На клавиш печальный ряд.

Не льется пенье игриво:

Романс безрадостен мой.

Рыданья, стоны мотива,

Как плач метели зимой.

Пою я уныло,

Свой жребий кляня.

Зачем же мой милый

Не любит меня?

Всего бояться должна я:

Игрой приманчивых глаз

Графиня, крестьянка ль простая

Отнимет счастье у нас.

Страшусь я дев Рафаэля:

Они, скучая в раю,

Вдруг милым уже завладели,

Любовь похитив мою?

Пою я уныло,

Свой жребий кляня.

Зачем же мой милый

Не любит меня?

Гордиться станом могу ли,

Как царственный кипарис?

Я роз бледней, что в июле

Вокруг него разрослись.

Невесел голос мой слабый,

Завидую соловью:

Я звонкой песней могла бы

Любовь прославить мою.

Пою я уныло,

Свой жребий кляня.

Зачем же мой милый

Не любит меня?

Вот он идет в отдаленье,

Подходит и медлит он.

Мое он слушает пенье,

Мотивом грустным прельщен.

А вот он вторит куплетам,

Блеснул мне луч впереди,

Надежда трепетным светом

Зардела снова в груди.

Пою я уныло,

Свой жребий кляня.

Зачем же мой милый

Не любит меня?

Слон на площади Бастилии

Перевод В. Швыряева

{260}

Когда-то, тараща глаза бойниц,

Царила Бастилия здесь,

В немых подземельях своих темниц

Теша палачью спесь.

Однажды народ (да хранят века

В памяти день святой!)

Ее, как зловещего червяка,

Своей раздавил пятой.

Хоть мы исполнены почтенья

К святым заветам старины,

Но предрассудкам, без сомненья,

Повиноваться не должны.

И вот для того, чтоб место занять,

Пустое на тот момент,

Новый Пракситель решил изваять

Диковинный монумент.

Так родился этот гипсовый миф,

Слон, дурацкий на вид,

В полой утробе своей приютив

Крыс водяных синклит.

Хоть мы исполнены почтенья

К святым заветам старины,

Но предрассудкам, без сомненья,

Повиноваться не должны.

Был только комедией этот урод.

Не завиден его удел:

Сначала над ним смеялся народ,

Затем он ему надоел.

Ведь даже у нас приедается смех.

(Вольтер ханжой воскрешен!)

Дразнить же предместья — смертельный грех.

К чему переть на рожон?

Хоть мы исполнены почтенья

К святым заветам старины,

Но предрассудкам, без сомненья,

Повиноваться не должны.

Развалина эта была снесена.

(Крысы сменили дом.)

И можно было увидеть слона

Лишь на картинах потом.

И там, на площади, где толпа

Рычит, как голодный зверь,

Когда идея еще слепа, —

Колонна стоит теперь.

Хоть мы исполнены почтенья

К святым заветам старины,

Но предрассудкам, без сомненья,

Повиноваться не должны.

Память храня о трагических днях,

К небу она растет,

И статую гения в облаках

Ее пьедестал несет.

По цоколю бродит могучий лев.

Из бронзы изваян он.

Чужды ему ненависть, ложь и гнев.

Свобода — его закон.

Хоть мы исполнены почтенья

К святым заветам старины,

Но предрассудкам, без сомненья,

Повиноваться не должны.

Смерть никого не пощадит

Перевод Вал. Дмитриева

{261}

Ужель погибнем мы? Друзья, не все равно ли —

Жить или умереть? Хватило б только воли!

Веленью божьему мы следовать должны,

Должны смести врагов, что злобою объяты!

Так укрепление в штыки берут солдаты,

Им пули не страшны.

Готовьтесь победить в бою последнем, яром!

Европа целая охвачена пожаром…

Германец и француз, венгерец и валах, —

Сплотимся, смелые, в союз нерасторжимый,

В очах у нас горит огонь неугасимый,

Мечи блестят в руках.

Нам деспот с севера грозит, войска торопит.

Но солнце яркое снега и лед растопит!

Уже его коня хватает под уздцы

Свобода юная… Пылают взоры гневом,

И песня слышится с воинственным припевом…

Вперед, о храбрецы!

Скатилась голова Капета

И Робеспьера голова.

Наполеону участь эта

Грозила… Спасся он едва.

Людовик — тот скончался дома,

Но Карл в смятении бежит.

Его судьба Луи знакома…

Смерть никого не пощадит!

Победно шествует по свету

Республика… Она грозна,

Дворца теперь такого нету,

Где эта поступь не слышна.

Но кучка деспотов стакнулась…

Уже республика скользит

В крови июньской… Пошатнулась…

Смерть никого не пощадит!

О, смерти вестники, летите,

Летите, стаи воронья!

Гонцы зловещие, спешите

Теперь в полночные края!

В Париж, Милан из скорбной Вены

Тяжелый запах долетит,

Сбегутся к падали гиены…

Смерть никого не пощадит!

И в окровавленных столицах

Царят порядок и покой,

И на кресте теперь томится

Христос не прежний, а другой.

Тираны, вспомните восставших

И весь бесчисленный синклит

Героев, за свободу павших…

Смерть никого не пощадит!

Приплыли грозные фрегаты,

И сыплется свинцовый град,

И стали лопаться гранаты,

Как перезрелый виноград.

Сицилии готовит узы

Ее король-иезуит.

Австрийцам помогли французы…

Смерть никого не пощадит!

Но все ж народ — глядите — новый

Рожден свободой… Слава ей!

И голос Венгрии громовый

Рычанья львиного грозней.

Хоть полчища врагов несметны,

Народ венгерский победит,

Отваги полон беззаветной…

Смерть никого не пощадит!

За Мессенгаузера, Блюма{262}

Готовы мстить Дембинский, Бем…{263}

Отважного Кошута дума

Близка, понятна венграм всем,

Уже взялся Гёргей за саблю,

Уже Перцель к нему спешит…

Нет, силы венгров не ослабли!

Смерть никого не пощадит!

О, Гогенцоллерны, Бурбоны,

Романов, Габсбург! Час пробил,

Повсюду низвергают троны,

Неукротим предместий пыл.

Нигде от ярости народной

Не скрыться вам! Она кипит…

Так небесам самим угодно.

Смерть никого не пощадит!

Рим, возродись и верь надежде!

Тебя великий ждет удел.

Свободен будешь ты, как прежде,

Недаром муки ты терпел!

Пошли французы против воли

В поход, и совесть их стыдит,

Сердца сжимаются от боли…

Смерть никого не пощадит!

Но день настал, Париж проснулся,

Сигнал к восстанию дает.

Лицом к врагам он повернулся,

Он победит или умрет!

Лжецы, предатели в тревоге:

Возмездье близкое грозит.

Проснулся лев… Эй, прочь с дороги!

Смерть никого не пощадит!

Реакция, твои миазмы

Способны отравить умы…

Но, полные энтузиазма,

Гнилую топь осушим мы.

Та гниль опаснее холеры,

Но нас ничто не устрашит,

Мы полны мужества и веры…

Смерть никого не пощадит!

Песня крестьян

Перевод Вал. Дмитриева

{264}

Когда республика явилась

При блеске молний февраля{265}

Во всеоружье, — превратилась

В костер пылающий земля.

В долинах наших расцветало

Свободы древо, чью красу

Сгубил Июнь, как будто мало

Налога — девять лишних су!

И Жан Бедняк взывает страстно,

Одною думой обуян,

К тебе, далекой и прекрасной:

«Приди, республика крестьян!»

Увы, огонь лишь слабо тлеет

Под холодеющей золой.

Кредит, торговля — все хиреет,

Работы нет, во всем застой.

И длится кризис. Как тисками,

Он революцию сдавил.

Луи-Филипп был изгнан нами,

Наполеон его сменил.

И Жан Бедняк взывает страстно,

Одною думой обуян,

К тебе, далекой и прекрасной:

«Приди, республика крестьян!»

Наполеон вновь нами правит,

Уже не прежний, а другой.

Хлеба под снегом он оставит,

Овец отдаст он стае злой.

Хоть зарится несытым оком

Орел на мост Аркольский вновь,{266}

Все ж стал смирней, ощипан роком,

Остыла корсиканца кровь…

И Жан Бедняк взывает страстно,

Одною думой обуян,

К тебе, далекой и прекрасной:

«Приди, республика крестьян!»

Мы ждали долго… Ждать ли доле?

Кто нашу Францию спасет

В те дни, когда стремленье к воле

Всех нас к оружию зовет?

Наш клич к солдатам, горожанам:

«Под вашим стягом в этот час

Найдите место и крестьянам,

Серпы и косы есть у нас!»

И Жан Бедняк взывает страстно,

Одною думой обуян,

К тебе, далекой и прекрасной:

«Приди, республика крестьян!»

Что нужно черно-белой своре?

Нас натравить на парижан,

Пролить, как в Польше, крови море,

Закабалить опять крестьян…

Не выйдет это! Смерть тиранам!

Ростовщики, ваш минул час!

Хозяевами стать пора нам,

С рабочими объединясь!

И Жан Бедняк взывает страстно,

Одною думой обуян,

К тебе, далекой и прекрасной:

«Приди, республика крестьян!»

Земля, ты сбросишь рабства цепи,

Нужды исчезнет кабала.

Преобразит холмы и степи

Наш общий труд, — ему хвала!

Впервые он на пир обильный

Зовет голодных бедняков.

Багряный сок течет в давильне,

И хлеб для каждого готов.

И Жан Бедняк взывает страстно,

Одною думой обуян,

К тебе, далекой и прекрасной:

«Приди, республика крестьян!»

Примечания

1

В. Г. Белинский. Избранные сочинения в 3-х томах, т. 3, с. 398.

2

Н. Г. Чернышевский. Избранные философские сочинения, т. II. М., 1950, с. 395.

3

М. Е. Салтыков-Щедрин. Собр. соч. в 20-ти томах, т. 14. М., 1972, с. 152.

4

А. И. Герцен. Собр. соч., т. V. М., Изд-во АН СССР, 1955, с. 141.

5

«Плач» (итал.).

6

Среди этих поэтов были такие яркие таланты, как Э. Моро, П. Лашамбоди, Ш. Жиль и др. См.: Э. Моро. Незабудка. М., Гослитиздат, 1937; антология «Поэзия французской революции 1848 года», составитель Ю. И. Данилин. М., Гослитиздат, 1848; «Гражданская поэзия Франции». М., Гослитиздат, 1955.

7

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 7, с. 18.

8

Подробнее об этом см. в примечаниях к настоящему тому.

9

Благодарственная молитва (лат.).

10

В прежнем положении (лат.).

11

Черт возьми (англ.).

12

Катаплазма — старинное болеутоляющее снадобье.

13

«Окропи меня» (лат.).

14

«Боже, храни [короля]» (англ.); начальные слова гимна Англии.

15

Бичер-Стоу.

Комментарии

1

Песни Беранже первоначально становились известны в устном исполнении, и нередко проходили годы между их созданием и первой публикацией. При жизни поэта вышло несколько сборников его песен: «Песни нравственные и другие» (1815); «Песни» (1821) и «Новые песни» (1829) — последние два издания сопровождались судебными процессами; новый сборник песен вышел в 1833 году. Последняя небольшая прижизненная публикация песен относится к 1847 году, если не считать изданного в 1850 году в Брюсселе двухтомного «Полного собрания песен Беранже», просмотренного автором.

В последние месяцы жизни поэт пересмотрел свой архив, часть рукописей уничтожил, а остальное передал своему другу, издателю Перротену, для посмертной публикации. Эти песни вышли у Перротена в 1858 году в двух томах, причем второй том включал песни, созданные в 1830–1850 годах. В 1857 году тот же Перротен издал книгу Беранже «Моя биография и Посмертные произведения». В 1860 году молодой друг поэта Поль Буато опубликовал у Перротена четырехтомник переписки Беранже.

В последующие годы песни Беранже издавались редко и в неполном объеме. Авторитетного современного научного издания его произведений во Франции до настоящего времени не существует.

После смерти Беранже во французской критике началась полемика по поводу его творчества, отголоски которой не затихают и поныне. Лагерь врагов поэта возглавил философ Ренан, отрицавший принадлежность Беранже к высокой национальной литературе. К нему присоединились позднее такие корифеи буржуазного литературоведения, как профессор Лансон, автор «Истории французской литературы» (1894) и писатель Реми де Гурмон, снобистски пренебрежительно зачисливший великого песенника в разряд ремесленных версификаторов. Насмешливая муза Беранже до наших дней не дает покоя буржуазной критике: в 1968 году в Париже вышел капитальный труд Жана Тушара «Слава Беранже» (в двух томах), целиком направленный на «разоблачение» поэта, составляющего гордость демократической культуры Франции.

С другой стороны, демократическая литературная общественность вступилась за Беранже сразу же после его смерти. В 1864 году Артюр Арну выпустил в его защиту книгу «Беранже, его друзья, враги и критики»; большой резонанс имело выступление Жорж Санд, высоко оценившей умершего поэта. Однако отдельные голоса друзей Беранже долгие годы тонули в хоре враждебных отзывов.

В настоящее время прогрессивная французская критика занялась публикацией и исследованием наследия Беранже в числе других демократических поэтов XIX века. «Пришло время, — писал французский критик в 1971 году, — заново перечитать и спеть Беранже», ибо в момент, когда капиталистический мир «галопом мчится к дегуманизации и отчуждению, защита у Беранже личности человека и обещание сделать общественную жизнь ее продолжением дают основание для надежды».

Примечательна литературная судьба Беранже в России.

Уже пушкинское поколение хорошо знало песни Беранже во французском подлиннике. В 1827 году Пушкин вступил с ним в полемику, нечаянно приписав Беранже бонапартистскую песенку малоизвестного французского поэта Дебро: в не предназначавшемся для печати пародийном стихотворении «Рефутация господина Беранжера», которое было плодом недоразумения, Пушкин, однако, блистательно продемонстрировал, насколько близка ему стилистика, музыка, образный строй Беранже, виртуозно воспроизведя в своей пародии поэтику его песен (Пушкин. Полн. собр. соч. в 10-ти томах, т. III. М., 1963, с. 45).

В 1805 году, еще до того, как Беранже приобрел литературное имя у себя на родине, в России появился перевод одного из ранних его произведений, выполненный И. Дмитриевым (идиллия «Глицера»). Белинский, Добролюбов, Герцен, Чернышевский постоянно писали о Беранже, считали его величайшим французским поэтом, оставили проницательные и глубокие суждения о разных сторонах его творчества, защищали его от нападок буржуазной критики.

Беранже был кумиром петрашевцев и особенно революционно-демократических русских поэтов шестидесятых годов, которые с увлечением переводили его песни, используя их как оружие в идейной борьбе против российской реакции. Созданные в эти годы замечательные переводы песен Беранже (в том числе блистательные переложения поэта-искровца Василия Курочкина) сделали произведения французского песенника фактом национальной русской поэзии, достоянием самого широкого круга читателей.

На весть о кончине Беранже В. Курочкин откликнулся прочувствованным стихотворением:

Великая скатилася звезда,

Светившая полвека скромным светом

Над алтарем страданья и труда.

Простой народ простился навсегда

С своим родным учителем-поэтом,

Воспевшим блеск его великих дел…

Угас поэт, народ осиротел.

Песни Беранже переводили самые разные поэты: Д. Ленский, Л. Мей, А. Фет, М. Михайлов; к ним писали музыку А. Даргомыжский и Ц. Кюи. Поистине, после смерти Беранже его поэзия обрела вторую жизнь и новую родину в России.

Почетное место в исследовании творчества Беранже принадлежит советскому литературоведению. В первую очередь следует назвать труды глубокого знатока французской революционной поэзии Ю. И. Данилина — труды, пользующиеся авторитетом не только в нашей стране, но и за ее пределами, в том числе и во Франции.

Каждому советскому читателю с детства знакомо имя Беранже. Произведения французского песенника (и песни и проза) издавались в нашей стране десятки раз массовыми тиражами. В 1935–1936 годах издательство «Academia» выпустило полное собрание песен Беранже, равного которому нет во Франции, ибо в нем восстановлены стихотворения, в свое время запрещенные цензурой. К столетию со дня смерти поэта было приурочено иллюстрированное издание его лучших песен: Беранже. Песни. М., Изд-во художественной литературы, 1957. Эта книга положена в основу настоящего издания.

2

Стр. 27. Король Ивето. — Песня написана в мае 1813 г., когда Наполеон, после бегства из России, набрал новую армию и возобновил военные операции; содержит косвенную сатиру на режим Империи. Король Ивето — персонаж средневековой легенды, близкий к сказочным образам добрых королей. Песня Беранже была положена на музыку насмешливой анонимной песенки «Король Дагобер», которая в те годы преследовалась французской цензурой.

3

Стр. 28. Знатный приятель. — Дословно: «Сенатор».

4

Стр. 30. Бедный чудак. — Дословное название: «Роже Весельчак».

5

Стр. 35. Как яблочко, румян. — Дословно: «Подвыпивший».

6

Стр. 37. Барышни. — Дословно: «Воспитание девиц».

7

Стр. 42. Беднота. — Эту песню Беранже впервые спел в 1807 г. в литературно-певческом кружке «Монастырь беззаботных» во время дружеской пирушки.

8

Стр. 47. Может быть, последняя моя песня. — Написана в январе 1814 г., когда иностранные интервенты, везя в своем обозе возвращавшихся из эмиграции Бурбонов, продвигались к французской столице. 31 марта они вошли в Париж.

9

Стр. 50. Пир на весь мир. — Четвертая строфа этой песни, отсутствующая в переводе В. Курочкина, переведена Ю. Александровым.

10

Стр. 53. Челобитная породистых собак… — Первая из многочисленных сатир Беранже на родовитое дворянство, которое после реставрации Бурбонов стало добиваться восстановления прежних привилегий.

11

…Псам Сен-Жерменского предместья // Откроют доступ в Тюильри. — В первой половине XIX в. Сен-Жерменское предместье — аристократический район Парижа, Тюильри — королевский дворец в центре города, окруженный садом.

12

Джон Булль — прозвище англичан.

13

Стр. 54. Лучший жребий. — Дословное название: «Много любви».

14

Стр. 55. Боксеры, или Англомания (точнее: «Боксеры, или Англоман»). — В этой песне патриотическое возмущение Беранже направлено против низкопоклонства перед монархической Англией, сознательно насаждавшегося в начале Реставрации.

15

Стр. 58. Старинный обычай. — Дословное название: «Чокнемся».

16

Стр. 59. Расчет с Лизой. — Дословно: «Измены Лизетты».

17

Стр. 61. Наш священник. — В авторском примечании Беранже поясняет: «Эта песня написана после первой Реставрации, когда по приказу короля была запрещена воскресная торговля, а священники, воспользовавшись предлогом, запретили в некоторых округах танцы по праздникам».

18

Стр. 63. Сглазили. — Дословное название: «Роды».

19

Стр. 66. Охотники. — Дословно: «Двойная охота».

20

Стр. 73. Политический трактат для Лизы. — Песня появилась в газетах в период «Ста дней» (вторичного правления Наполеона после его бегства с острова Эльбы, 20 марта — 28 июня 1815 г.). Легкомысленная на первый взгляд песенка содержит ряд политических требований к императору, выраженных в иносказательной форме.

21

Стр. 74. Новый фрак. — Полное название: «Придворный костюм, или Визит к сиятельной особе».

22

Стр. 76. Довольно политики. — Написано в июле 1815 г., после вторичного отречения Наполеона. Согласно примечанию Беранже, «успех этой песни укрепил меня в мысли, что после Революции народ начал разбираться в происходящих событиях» и что отныне «восхваление любви и вина должно стать лишь рамкой для тех идей, которые выражает песня».

23

…не доверяя // Катонам родины своей. — Катон Старший (234–147 гг. до н. э.) и Катон Младший (95–46 гг. до н. э.) — римские государственные деятели, имена которых стали синонимом непреклонной стойкости убеждений. Поэт насмешливо применяет эти имена к политикам Реставрации.

24

Стр. 80. Простолюдин. — Песня написана в 1815 г.

25

В моей частичке de знак чванства… видят… — В начале Реставрации поэт подписывал свои песни «де Беранже», желая отмежеваться от имевшихся литературных однофамильцев. В его свидетельстве о рождении действительно значилась эта дворянская частица по милости его отца, который выказывал смехотворные претензии на «благородное» происхождение, так что поэту, по его словам, пришлось «доказывать свое разночинство».

26

Стр. 83. Сестры милосердия. — Поводом для создания песни послужил отказ католического духовенства предать в 1815 г. церковному погребению тело актрисы Рокур.

27

Стр. 85. Птицы. — Песня посвящена поэту и баснописцу Антуану Арно (1766–1834), который в 1816 г. был выслан из Франции как политически «неблагонадежный».

28

Стр. 89. Маркиз де Караба. — Песня появилась в 1816 г. и имела огромный успех. Беранже писал: «Можно было подумать, что даже многие представители власти, пораженные нелепостью претензий нашего родовитого дворянства, способствовали распространению этой сатиры или, во всяком случае, не противились ему». Имя маркиз де Караба найдено было поэтом в широко популярной сказке Шарля Перро «Кот в сапогах».

Песня «Маркиз де Караба» завоевала широкую популярность в России в 1860-е годы благодаря переводу В. Курочкина (1858), который является блестящим примером переключения поэтом-искровцем песен Беранже в план русских общественных отношений его времени.

Из чужбины дальной

В замок феодальный

Едет — трюх-трюх-трюх —

На кобылке сивой

Наш маркиз спесивый,

Наш отец и друг.

Машет саблей длинной,

Но в крови невинной…

Вот какой храбрец!

Ой, бедовый, право!

Честь тебе и слава —

Ах ты наш отец!

Слушать, поселяне!

К вам — невеждам, дряни

Сам держу я речь!

Я — опора трона;

Царству оборона

Мой дворянский меч.

Гнев мой возгорится —

И король смирится!

Вот какой храбрец!

Ой, бедовый, право!

Честь тебе и слава —

Ах ты наш отец!

Говорят, бездельник

Слух пустил, что мельник

Жизнь мне подарил.

Я зажму вам глотки!

Сам Пипин Короткий

Нашим предком был.

Отыщу в законе —

Сяду сам на троне…

Вот какой храбрец!

Ой, бедовый, право!

Честь тебе и слава —

Ах ты наш отец!

Я, как за стеною,

За своей женою

При дворе силен.

Сын достигнет быстро

Звания министра;

Младший… тот хмелен…

Трусоват… глупенек…

Но жена даст денег.

Вот какой храбрец!

Ой, бедовый, право!

Честь тебе и слава —

Ах ты наш отец!

Не люблю стесненья!

Подати с именья —

Знать их не хочу!

Облечен дворянством,

Государству чванством

Я свой долг плачу.

Местное начальство

Усмирит нахальство…

Вот какой храбрец!

Ой, бедовый, право!

Честь тебе и слава —

Ах ты наш отец!

А! Другое дело:

Чернь топчите смело,

Но делиться — чур!

Нам одним охота

И цветки почета

Деревенских дур.

Свято и едино

Право господина.

Вот какой храбрец!

Ой, бедовый, право!

Честь тебе и слава —

Ах ты наш отец!

Кресло в божьем храме

Перед алтарями

Выставляйте мне.

Мне — почет и слава,

Чтоб дворянства право,

Свято и вполне,

В этом блеске громком

Перешло к потомкам.

Вот какой храбрец!

Ой, бедовый, право!

Честь тебе и слава —

Ах ты наш отец!

29

…Что прадед мой был мукомол… — В сказке маркиз де Караба действительно сын мельника.

30

…Пипин Короткий предок мой… — Пипин Короткий (714–768) — франкский король, родоначальник династии Каролингов.

31

Стр. 94. Паяц. — Объект сатиры — приспешники Наполеона, которые после его падения стали пресмыкаться перед Бурбонами.

32

Илион — одно из названий древней Трои; в данном случае подразумевается Париж.

33

Терсит — персонаж «Илиады», трусливый и наглый воин, которого Агамемнон, под общий смех, бьет палкой (песнь III, стихи 211–277). Обобщенным именем Терсита Беранже клеймит монархические войска интервентов.

34

Стр. 98. Белая кокарда — эмблема французских роялистов. Как указывает Беранже в примечании, песня выражает его негодование по поводу того, что «высшее придворное общество возымело печальную мысль прославлять ежегодными банкетами занятие Парижа союзными войсками в 1814 году».

35

Из наших Генрихов славнейший… — Имеется в виду первый французский король династии Бурбонов Генрих IV (1553–1610), чей культ усиленно насаждался в начале Реставрации. Чтобы взойти на престол, он сменил протестантскую веру на католическую.

36

Стр. 101. Варварийский священный союз. — В этой песне иносказательно высмеивается реакционный Священный союз европейских монархий, образованный в 1815 г. для подавления революционного и национально-освободительного движения народов.

37

Я с самых Альпов вам служила… — То есть со времен итальянских походов (1796–1797) Наполеона; далее упоминаются последующие наполеоновские войны.

38

Я вспомнила о славной Жанне — то есть о Жанне д’Арк.

39

Стр. 108. Ключи рая. — По католической церковной традиции апостол Петр считается привратником у дверей рая.

40

Стр. 113. Добрая фея. — Дословное название: «Маленькая фея».

41

Урганда — персонаж средневековой поэзии, покровительница странствующих рыцарей.

42

Стр. 114. Господин Искариотов. — Дословное название: «Господин Иуда». Жизненным прототипом этого сатирического образа, вероятно, послужил некий шевалье де Пиис (участник «Современного погребка»), который, по словам Беранже, «состоя когда-то на службе у графа д’Артуа [будущего короля Карла X. — С. Б.], затем не менее старательно воспевал по очереди все революционные правительства», а при Реставрации сделался полицейским шпионом-провокатором.

43

Стр. 120. Наваррский принц, или Матюрен Брюно. — Матюрен Брюно (1784–1825) — сын сапожника, выдававший себя за принца Наваррского, сына казненного во время революции короля Людовика XVI, и претендовавший на французский престол. При Реставрации был арестован и умер в тюрьме.

44

Бедняг, что в Ниме перебиты… — В 1815 г. в Ниме свирепствовал белый террор роялистов.

45

…С церковной сворою и папой // Писать позорный конкордат… — В 1817 г. Людовик XVIII заключил конкордат (соглашение) с папой римским, по которому католическая церковь во Франции получала ряд новых привилегий по сравнению с наполеоновским конкордатом 1801 г.

46

Стр. 122. Пузан, или Отчет депутата. — По словам Беранже, «эта песня имела столь широкое применение, что каждый департамент узнавал в ней своего депутата». Сатирический образ Пузана (повторяющийся и в другой песне Беранже, «Пузан на выборах 1819 года») стал нарицательным во Франции для обозначения продажного депутата.

47

…В ста шагах от д'Аржансона, // От Виллеля в десяти. — Буайе д’Аржансон Марк-Рене (1771–1842) — французский политический деятель, либерал; с 1815 г. депутат палаты, мужественно протестовал против белого террора на юге Франции. Виллель Жан-Батист (1773–1854) — реакционный политический деятель периода Реставрации, ультрароялист; возглавил палату, которую за реакционность насмешливо окрестили «бесподобной».

48

…я швейцарцев возносил… — Подразумеваются телохранители французских королей, издавна набиравшиеся из числа швейцарских наемников.

49

…сам Христос нам письма шлет. — Речь идет о так называемом «письме Иисуса Христа», провокационной фальшивке, распространявшейся духовенством среди французских крестьян в начале второй Реставрации (1815 г.); в этом листке содержался призыв к правоверным католикам устроить «новую Варфоломеевскую ночь», то есть избиение протестантов и противников режима Бурбонов.

50

Стр. 131. Священный союз народов. — Песня вышла с подзаголовком: «Песня, пропетая в Лианкуре на празднике, данном герцогом де Ларошфуко по случаю освобождения французской территории в октябре 1818 года». Патриотический праздник был устроен в связи с отбытием из Франции войск интервентов.

Выраженная в песне мысль об интернациональном братстве и мире между народами побудила К. Маркса упомянуть в связи с нею «бессмертного Беранже». (К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 4, с. 537).

51

Стр. 133. Святые отцы. — При Реставрации орден иезуитов снова пытался прибрать к рукам французскую школу, которая в период революции была отделена от государства.

52

…Пусть Климент нас упразднил… — Римский папа Климент XIV, запретивший орден иезуитов, через год (1774 г.) умер, будучи отравлен. Орден был восстановлен папой Пием VII в 1815 г.

53

…Ведь Генрих умер — так и быть! — Король Генрих IV издал Нантский эдикт, по которому разрешалось наряду с католическим и гугенотское вероисповедание. В 1610 г. он был убит на улице Парижа фанатиком-католиком Равальяком.

54

…Стал Фердинанд нам всех милей. — Имеется в виду испанский король Фердинанд VII (1784–1833). Наполеон добился его отречения и посадил на его место своего брата Жозефа Бонапарта. После первого падения Наполеона, в 1814 г., Фердинанд вернулся в Испанию и возглавил феодально-католическую реакцию.

55

…к нам благоволит // Временщик… — Имеется в виду министр Людовика XVIII Эли Деказ (1780–1860), который в первые годы Реставрации не оказал сопротивления засилию иезуитов.

56

«Солома» — хартия сама… — Речь идет о «дарованной хартии», ублюдочной конституции, на которую был вынужден согласиться Людовик XVIII.

57

Стр. 137. Мелюзга, или Похороны Ахилла. — Дословное название песни: «Мирмидоняне, или Похороны Ахилла». По античному мифу, героя Ахилла хоронило племя мирмидонян, как считалось, происшедшее от муравьев. Презрительную кличку «мирмидоняне», которою Беранже заклеймил реакционных политиков Реставрации, использовал Ф. Энгельс.

58

Подними-ка меч героя, // Миронтон… — За именем Миронтон легко угадывался английский генерал Веллингтон Артур (1769–1852), победитель в сражении при Ватерлоо, которому французский король Людовик XVIII подарил шпагу Наполеона.

59

…Чтоб не слышал нас конгресс! — Имеется в виду Аахенский конгресс Священного союза (1818 г.), на котором Франция добилась сокращения срока оккупации своей территории.

60

…там тень Ахилла! // Нет, ребенок то стоит… — Намек на малолетнего сына Наполеона I, «герцога Рейхштадтского» (1811–1832), носившего также титул «римского короля»; в начале Реставрации он находился в Австрии и внушал опасения Бурбонам.

61

Ватимениль Антуан-Франсуа (1789–1860) — крупный судейский чин при Реставрации, славившийся суровостью приговоров; с 1822 г. — генеральный секретарь министерства юстиции.

62

…зашипит тут Маршанжи. — Маршанжи Луи-Антуан (1782–1823) — в период Империи судейский чиновник; при Реставрации перешел к реакции, был назначен генеральным прокурором.

63

И нахмурится Гюа… — Гюа Эсташ-Антуан (1759–1836) — судья, с 1815 г. прокурор города Парижа; сторонник суровых приговоров по политическим обвинениям.

64

…Что пятнадцатое ныне… — Наполеон родился 15 августа 1769 г.

65

Стр. 145. Охрипший певец. — Буквальное название: «Простуженный».

66

…Паскье, Симона… — Паскье Этьен-Дени (1767–1862) — ярый приверженец Бурбонов, неизменный член министерств при Реставрации. Симон — Симеон Жозеф-Жером (1749–1842), при Реставрации министр юстиции, потом внутренних дел.

67

Не стоит, пожалуй, восстанавливать эти два стиха, на удалении которых настоял в 1821 году издатель книги. Автор согласился на изъятие только потому, что предвидел злобные кривотолки, которым они дадут место. Так, на эти две строки точек обрушился Маршанжи. Строки точек, преследуемые судом! Сохранить их тем необходимей, что два изъятых стиха показались бы рядом с ними только скучной эпиграммой. (…два стиха, на удалении которых настоял в 1821 году издатель книги. — В пропущенных строках Беранже говорил, что король Людовик XVIII обращается с конституцией, как Лот со своими дочерьми. (Лот, по Библии, готов был отдать своих дочерей на позор соотечественникам, торговал ими. — Книга Бытия, гл. XIX.))

68

Стр. 146. Злонамеренные песни. — Дословное название: «Фаридонден, или Заговор песен»; далее следовал пародийный подзаголовок: «Моя инструкция к циркуляру от 1820 года префекта парижской полиции о наблюдении за собраниями певцов, прозванных «гогеттами»». Песня сочинена в апреле 1820 г. в ответ на циркуляр префекта д’Англе.

69

Стр. 148. Добрый бог. — Помещенный в данном томе перевод А. Дельвига был впервые опубликован в сборнике «Русская потаенная литература XIX столетия» (Лондон, 1861).

70

Стр. 149. Старое знамя. — Песня создана в 1820 г., была широко известна до напечатания и стала предметом яростных нападок во время первого судебного процесса Беранже.

71

…Его заменит нам петух. — Орел был эмблемой наполеоновской империи; «галльский петух» — старинная национальная эмблема Франции.

72

Стр. 150. Маркиза. — Дословное название: «Маркиза де Претантай» (фамилия образована от французского слова, означающего украшение на платье, какие носили французские придворные дамы в XVIII в.). В авторском примечании, определяя этот образ как параллель к образу маркиза де Караба, Беранже замечает, что «тип нашей маркизы вовсе не вымышленный».

73

Стр. 152. Я с вами больше не знаком. — Дословное название: «Трус, или Прощание с г-ном Дюпоном де л’Эр, бывшим председателем королевского суда в Руане». Песня создана перед самыми выборами 1820 г.

Дюпон де л’Эр Жозеф-Шарль (1767–1855) — видный политический деятель времен Империи, при Реставрации был снят с должности председателя руанского суда за оппозицию Бурбонам. Пользовался уважением в демократических кругах за неподкупность и непримиримость к реакции; примыкал к либералам.

74

Стр. 153. Смерть короля Кристофа. — Песня создана в декабре 1820 г. и является откликом на волнения негров и мулатов во французской колонии Сан-Доминго (северо-западная часть острова Гаити), не прекращавшиеся с конца XVIII в. В 1820 г., во время очередного политического переворота на Гаити, покончил с собой король Кристоф (1767–1820), известный своей жадностью и жестокостью.

75

…Святого духа известите. — В авторском примечании к песне объясняется, что это намек на «мистический характер протоколов Священного союза», в которых постоянно упоминается троица и святой дух.

76

Стр. 155. Людовик XI. — Людовик XI, французский король (1451–1483), был известен своей жестокостью. В городке Перонне, где прошли детские и отроческие годы Беранже, находился старинный замок, некогда принадлежавший Людовику XI.

77

Стр. 159. Пятое мая. — 5 мая 1821 г. на острове Святой Елены скончался Наполеон. Эта песня, как и другие песни Беранже наполеоновского цикла, в период Реставрации играла большую роль в борьбе с Бурбонами.

78

Стр. 161. Плач о смерти Трестальона — Песня могла быть напечатана лишь после падения Реставрации, в сборнике 1837 г.

79

Трестальон — главарь роялистской банды, свирепствовавшей на юге Франции в 1815 г. против сторонников Наполеона и протестантов.

80

Стр. 162. Навуходоносор. — По библейской легенде, вавилонский царь Навуходоносор, впав в безумие, возомнил себя быком. В песне имеются прозрачные намеки на порядки и нравы двора Людовика XVIII, поэтому она могла быть напечатана только после падения Реставрации.

Помещенный в данном томе перевод В. Курочкина впервые появился в Лондоне, в герценовской «Полярной звезде» за 1861 г. (Разумеется, строка: «В тогдашней «Северной пчеле»» — принадлежит В. Курочкину, а не Беранже.)

81

Стр. 164. Бегство музы, или Мой первый визит в суд. — Песня создана в связи с первым судебным процессом Беранже, 8 декабря 1821 г.

82

…Там в дни Фронды воли много… — Фронда — общественное движение против абсолютизма во Франции в 1648–1653 гг., в котором приняла участие родовая аристократия, стремившаяся использовать в своих целях восстания крестьян и демократических слоев городов.

83

Буало лежит гробница… — Никола Буало-Депрео (1636–1711), поэт и теоретик классицизма, похоронен в подземном склепе парижской церкви Сент-Шапель.

84

«Налой» — героикомическая поэма Буало.

85

Над Жан-Жаком суд свершился… — Жан-Жак Руссо (1712–1778) подвергался постоянным преследованиям церкви. По постановлению парламента (высшей судебной инстанции) Женевы его педагогический роман «Эмиль» (1763) был сожжен рукою палача за изложенную в одном из эпизодов систему религиозных взглядов Руссо — деизма.

86

Стр. 166. Прощание с полями. — Песня, написанная в ноябре 1821 г., распространялась в списках среди публики во время суда над Беранже.

87

Их ярость скудных средств меня уже лишила… — За издание первого сборника песен Беранже был уволен из канцелярии университета, где он занимал скромную должность экспедитора.

88

Стр. 168. Действие вина. — Полное заглавие: «Мое исцеление; ответ сомюрцам, которые, желая положить конец моей безумной затее — лечить неизлечимых, прислали мне в тюрьму запас шамбертона и романэ, дабы я во время заключения устраивал себе внутренние души». В городе Сомюре зимой 1821–1822 гг. произошли волнения солдат местного гарнизона.

89

Стр. 169. Предательский напиток. — Дословное название: «Агент-провокатор; благодарность бургундцам, приславшим мне вина из самых лучших виноградников».

90

…И пьем в честь Пробуса… — Пробус — римский император (232–282), при котором на территории Бургундии были насажены виноградники.

91

Стр. 172. Тень Анакреона. — Песня написана в 1822 г. и является откликом на начавшуюся освободительную войну Греции против турецкого ига (1821–1829). На эти события сочувственно откликнулись многие прогрессивные деятели искусства Франции, в том число художник Э. Делакруа и Виктор Гюго.

92

Стр. 176. Месса святому духу при открытии палаты. — Песня написана в 1824 г.

93

Бретонец горделивый. — Вероятно, имеется в виду влиятельный член ультрароялистской партии Жак-Гийом Корбьер (1767–1853).

94

Финансист — очевидно, Виллель, который в 1821 г. был министром финансов.

95

Судья — Шарль-Иньяс Пейронне (1778–1854), ультрароялист, с 1821 г. был министром юстиции, а до того прокурором в Руане.

96

Стр. 178. Новый приказ. — В 1823 г. эта песня нелегально распространялась среди французских солдат, посланных Священным союзом на помощь Фердинанду VII Испанскому для подавления революционного движения в стране.

97

Генрих. — Подразумевается Генрих IV Бурбон.

98

Трапписты — католический монашеский орден.

99

…тиран, настроив лиру… — Имеется в виду правитель Сиракуз Дионисий Старший (432–367 гг. до н. э.). Песня содержит насмешку над поэтическими упражнениями Людовика XVIII. К ней имеется следующее примечание Беранже: «Дионисий Старший, тиран Сиракузский, как известно, страстно любил сочинять стихи. Он отправлял в каменоломни всех, кто находил их плохими. Франции тоже посчастливилось на королей-стихоплетов».

100

Стр. 194. Дешевое и дорогое издание. — Буквально: «Издание в восьмую и в тридцать вторую долю листа».

101

Стр. 196. Будущность Франции. — Дословное название: «Бесконечно малые, или Правление дряхлых стариков». Песня фигурировала на втором судебном процессе Беранже в 1828 г. в особенности из-за дерзкой игры слов в конце каждой строфы, где слово «barbon» — одряхлевший старик — по созвучию близко напоминает фамилию Burbon — Бурбон.

102

Тюрлюпен — фарсовый актер XVI в., давший свое имя фарсовому персонажу, который сыпал площадными грубыми шутками. Упоминаемые в тексте песни Жилль, Скапен, Криспен — тоже персонажи французской народной комедии; некоторые из этих имен использовал Мольер.

103

Наплевать мне на Тюрпена… — Тюрпен (старое произношение Турпин) — архиепископ VII в., воспетый в рыцарских поэмах и романах как доблестный воин, отстаивавший христианскую веру в сражениях с маврами (арабами).

104

Она, гляди, уже бегинка. — Бегинки — женский монашеский орден.

105

Святой Игнатий — Игнатий Лойола (1491–1556), испанский монах, основатель ордена иезуитов.

106

Стр. 205. Красный человечек. — Песня впервые напечатана в 1828 г., то есть незадолго до падения режима Реставрации, и является предсказанием этого падения. В примечании, принадлежащем Беранже, говорится: «Народное поверье гласит, что существует красный человечек, появляющийся в Тюильри каждый раз, когда его обитателям грозит несчастье».

107

…чтоб творец // Для Карла спас венец! — Речь идет о Карле X, вскоре свергнутом с престола революцией 1830 г.

108

…добрый наш король. — То есть Людовик XVI, казненный во время революции, в 1793 г.

109

…Пропал он, // Наш добрый Робеспьер! — В этой строке отразилось неодобрительное отношение Беранже к революционному насилию, в том числе к политике террора, проводимой Робеспьером.

110

…хвалу Анри и Габриели. — Речь идет о короле Генрихе IV и его фаворитке Габриель д’Эстре.

111

…В бесподобной речи тронной // Меня слегка коснулись вы. — В примечании Беранже говорится: «В тронной речи этого года имеется фраза, в которой видели намек на мой процесс. Какая честь!»

112

Стр. 215. Девушки. — Дословно: «Проходите, девушки!»

113

Как для меня нападки ваши лестны! — В марте 1829 г., когда Беранже находился в тюрьме Ла Форс, архиепископ Тулузский Клермон-Тоннер в пастырском послании, касающемся карнавальных развлечений, обрушился на поэта и одобрил покаравших его судей.

114

…папа, слышал я, скончался… — В 1829 г. умер папа Лев XII.

115

Стр. 218. Десять тысяч. — В 1829 г. Беранже был приговорен к девяти месяцам тюремного заключения и десяти тысячам франков штрафа, которые были покрыты по подписке, организованной друзьями поэта. В примечании к песне Беранже уточнил, что вместе с судебными издержками сумма эта достигала 11 250 франков.

116

…Лафонтен // Не платил за роковой указ. — Баснописец Жан Лафонтен (1621–1695) был выслан из Парижа в Турень как приверженец отстраненного от власти министра Фуке.

117

Ну, Лойяль, квитанцию пишите… — Лойяль — персонаж комедии Мольера «Тартюф», судебный пристав, подкупленный Тартюфом.

118

Стр. 220. Тиран Сиракузский. — Дословное название: «Дионисий — школьный учитель».

119

Как Дионисия из царства // Изгнал храбрец Тимолеон… — Тиран Сиракузский Дионисий Младший (IV в. до н. э.), сын и преемник упоминавшегося выше Дионисия Старшего, был дважды изгнан из Сиракуз (второй раз коринфским полководцем Тимолеоном), после чего поселился в Коринфе и стал там учителем.

120

…Вновь на престол короля возвести? — Вслед за французской революцией 1830 г. вспыхнула революция в Бельгии, завершившаяся провозглашением ее независимости от Голландии. Песня Беранже написана в то время, когда бельгийская буржуазия, захватив власть, подыскивала себе короля.

121

…Карла Девятого сменит Десятый. — При Карле IX была произведена резня протестантов («Варфоломеевская ночь», с 23 на 24 августа 1572 г.); Карл X Бурбон правил при Реставрации.

122

Стр. 228. Отказ. — Песня обращена к генералу Орасу Себастьяни, бывшему наполеоновскому маршалу, который при Реставрации был крайне левым депутатом, а после революции 1830 г. стал министром иностранных дел.

123

Стр. 229. Реставрация песни. — Написана в январе 1831 г. и отражает разочарование Беранже в результатах революции 1830 г.

124

…дату «восемьдесят девять» — то есть 1789 г., начало Великой французской революции.

125

С декабрьских дней… — В декабре 1830 г., под давлением общественности, был начат суд над министрами свергнутого Карла X; несмотря на негодование народа, им были вынесены мягкие приговоры.

126

Планета, что взошла над Гентом… — Вероятно, намек на лидера партии доктринеров Франсуа-Пьера Гизо (1787–1874), одного из министров Июльской монархии. Во время вторичного правления Наполеона («Ста дней») Гизо ездил в Гент, в Бельгию, к бежавшим Бурбонам.

127

Стр. 233. Сон бедняка. — Дословное название: «Жак». «Жак-простак» — пренебрежительная кличка французского крестьянина со времен средневековья; сохранилась поговорка: «Жак-простак за все заплатит». С другой стороны, «жакериями» называли крестьянские восстания против феодалов и князей церкви.

128

Стр. 235. Безумцы. — Песня была впервые напечатана в 1833 г. в «Песеннике сен-симонистов».

129

Анфантен Бартелеми-Проспер (1796–1864) — ближайший ученик социалиста-утописта Сен-Симона. После смерти учителя основал секту, которая особенно развила религиозную сторону его доктрины. Пытался организовать трудовую коммуну, которая была распущена после судебного процесса.

130

Стр. 236. Чудесный скрипач. — Дословно: «Скрипач из Медона».

131

…Ученик и друг Рабле… — Франсуа Рабле (1497?—1553) занимал должность приходского священника в городке Медоне. Во Франции его называли «веселым медонским кюре».

132

Стр. 238. Предсказание Нострадама… — Нострадам — астролог, выпустивший в 1557 г. стихотворную книгу «Века», темную и загадочную по языку и по содержанию.

133

Стр. 243. Июльские могилы. — Песня, посвященная «трем славным дням» Июльской революции 1830 г., написана в 1832 г.

134

Стр. 245. Прощайте, песни! — Этой песней восхищался Белинский в частном письме: «Какая грусть, какое благородное сознание своего достоинства!» (В. Г. Белинский. Письма, т. 2. СПб., 1914, с. 250.)

135

Чуть из дворца перуны прогремели… — Подразумеваются реакционные «ордонансы» Карла X, послужившие непосредственным поводом к Июльской революции.

136

Стр. 247. Вильгему. — Полное название: «Хоровое общество; письмо к Вильгему, создателю новой методы музыкального обучения, после первого выступления Хорового общества в 1841 году».

137

Красивый мальчик, сын Бертрана… — Бертран Анри-Гратье (1773–1844) — наполеоновский генерал, добровольно последовавший за ним на остров Эльбу, потом на остров Святой Елены вместе со своими сыновьями.

138

…О том, как веру принял Хлодвиг… — Король франков Хлодвиг принял христианство в 496 г.

139

…Женевьевы скромный подвиг… — По преданию, во время нашествия на Париж гуннов (V в.), ведомых Атиллой, галльская девушка Женевьева уговорила соотечественников не сдавать город без боя и этим спасла его. Причислена католической церковью к лику святых и чтится как «покровительница Парижа».

140

…грозой арабов был Мартелл… — Карл Мартелл (691–741), правитель франков, не принявший королевского титула, прославился успешными войнами против мавров (арабских племен), которые вторгались на территорию Франции из завоеванной ими Испании.

141

…учиться Карл хотел… — Имеется в виду король франков Карл Великий (742–814), который заботился о просвещении подданных и открыл школы.

142

…Как с крестоносцами своими // Людовик… — Речь идет о французском короле Людовике IX (1226–1270), который дважды возглавлял крестовые походы и был прозван Людовиком Святым. По преданию, прикосновением руки излечивал золотуху.

143

Баярд, Конде, Тюренн — выдающиеся полководцы, национальные герои Франции. Баярд (Пьер де Террай; 1476–1524) был прозван «рыцарем без страха и упрека»; принц Луи Конде (1621–1686) был известен под именем «великого Конде»; Тюренн Анри (1611–1675) — маршал Франции, был убит в бою.

144

Стр. 261. Тамбурмажор. — Песня направлена против романтизма, эстетика которого была неприемлема для Беранже.

145

Серый человечек. — Имеется в виду Наполеон, который не отличался высоким ростом, тогда как в тамбурмажоры отбирали рослых и представительных солдат.

146

Стр. 263. Идея. — Песня датируется 1838–1840 гг. В ней выражено запоздалое сочувствие Беранже героям народных восстаний 1832 и 1834 гг. против Июльской монархии (хотя в принципе он не принимал в те годы революционных методов борьбы).

147

Стр. 270. Фея рифм. — Песня посвящена поэтам-рабочим 1830—1840-х годов, которым Беранже оказывал всяческую поддержку и содействие.

148

Стр. 271. Ямщик. — Дословное название: «Почтальон» (то есть возница почтовой кареты).

149

Стр. 274. Волшебная лютня. — Дословное название: «Жонглер». Так именовались в средние века бродячие народные певцы и комедианты.

150

Стр. 278. Барабаны. — Песня является откликом на события революции 1848 г.

151

…Всех враждебных партий побраталась кровь. — Намек на июньское рабочее восстание, которое разбило надежды поэта на «братство» между антагонистическими классами буржуазного общества.

152

Стр. 282. Прощание. — Дословно: «Предсказание». Пятая строфа этой песни, не переведенная В. Курочкиным, дается в переводе Ю. Александрова.

153

Стр. 290. Бонди. — В средние века так назывались леса под Парижем, где происходили разбой и грабежи. При Июльской монархии — место свалки нечистот.

Строфа четвертая песни в переводе В. Курочкина отсутствует (очевидно, из цензурных соображений). Дается в переводе Ю. Александрова.

154

…Веспасиан недаром // Ценить учил нас гниль. — Веспасиан (9—79) — римский император, который обложил налогом отхожие места; ему приписывается изречение «Деньги не пахнут».

155

Стр. 293. Смерть и полиция. — К песне имеется примечание Беранже: «В начале 1853 года внезапно распространился слух о моей смерти. Среди рабочих возникло предположение, что газетам запретили сообщать о моей кончине из боязни большого стечения народа на мои похороны. Вот что побудило меня сочинить эту песню, которая, наверное, будет последней».

156

…Император и его совет… — Подразумевается Наполеон III.

157

В списке нет такого гражданина. — Правительство Второй империи, используя против Беранже старые судебные приговоры времен Реставрации, не восстановило поэта в гражданских правах и не включило его в избирательные списки.

158

Первые сатиры Барбье были опубликованы в парижских газетах, а затем объединены в сборник «Ямбы» (1831). Многократно переиздавались под названием «Ямбы и поэмы». В состав сборников под таким названием были включены, по мере их создания, стихотворения, составляющие циклы «Il Pianto» и «Лазарь». Книга «Героические созвучия» была впервые опубликована в 1841 году; книга «Светские и религиозные песнопения» вышла в 1843 году. В 1851 году появились в печати «Сильвы». В 1865 году были опубликованы «Легкие созвучия».

В России Огюст Барбье стал известен сразу же после опубликования в Париже «Ямбов», в 1832 году. Царская цензура немедленно запретила его книгу на целых тридцать лет, до 1864 года. Но это не помешало демократической русской общественности с горячим сочувствием следить за творчеством Барбье, столь близким духу русской гражданской поэзии. Уже в 1834 году Белинский назвал имя «энергического Барбье» в одном ряду с именами Гюго и Бальзака; Лермонтов читал «Ямбы», будучи под арестом на гауптвахте, поставил эпиграфом к своему стихотворению «Не верь себе…» строки из «Пролога»; с трагическими настроениями Барбье перекликается и лермонтовская «Дума». В библиотеке Пушкина сохранились первые издания сборников Барбье «Ямбы» и «Il Pianto».

Широкую популярность получил Барбье в сороковые годы: о нем с одобрением писал молодой Достоевский, его высоко ценил Герцен, усиленно пропагандировали поэты кружка Петрашевского. С. Ф. Дуров, сосланный вместе о Достоевским, читал товарищам свои переводы из Барбье (в том числе «Кьяйю»); стихи Барбье переводил Плещеев. По воспоминаниям последнего, впечатление от поэзии Барбье было столь велико, что один русский современник назвал Барбье «пророком тогдашнего молодого поколения». В 1843 году, представляя Барбье русским читателям, журнал «Отечественные записки» (книга XII) писал: «Он первый французский сатирик, осмелившийся вывести на сцену не тот народ, который обыкновенно изображали в романах, — а народ настоящий, который толпится на улицах Парижа в тряпках и рубище, обуреваемый страшными страстями». Журнал определил «Ямбы» как «страшный вопль сердца, стремящегося к идеалу и негодующего на современное состояние французского общества».

Новый интерес к Барбье вспыхнул в России в шестидесятые годы; переводы из Барбье помещали, борясь с цензурными купюрами и искажениями, все передовые русские журналы — «Отечественные записки», «Современник», «Русское слово». Почти все демократические литераторы шестидесятых годов, в первую очередь поэты «Искры», переводили Барбье; Некрасов, желая избежать цензурных преследований, выдал свое стихотворение «Чернышевский» за перевод из Барбье (оно было озаглавлено «Пророк»).

В советское время представление русских читателей о творчестве французского сатирика обогатили новые переводы, в том числе таких крупных поэтов, как О. Мандельштам (фрагменты из «Ямбов»), Вс. Рождественский, П. Антокольский. В 1957 году Издательство художественной литературы выпустило «Избранные стихотворения» Барбье. Эта книга положена в основу настоящего издания. Стихотворения, помещенные в разделе «Из разных книг», публикуются на русском языке впервые.

159

Стр. 297. Вступление. — Это стихотворение было предпослано сборнику «Ямбы и поэмы» (Париж и Брюссель, 1837) и перепечатывалось только один раз в парижском издании 1842 г. Выражая свое понимание задачи поэта, Барбье отмежевывается здесь от романтической поэзии 1820-х годов, которая была еще далека от демократических идей.

160

Одна угрюмая, как плакальщица… — Скорее всего намек на сборник уныло-меланхолической лирики Альфонса де Ламартина «Поэтические размышления» (1820).

161

С гробницы короля другая глаз не сводит… — Даже будущий вождь французских демократических романтиков В. Гюго в юношеских стихотворениях (объединенных в сборник «Оды», 1822) еще воспевал династию Бурбонов.

162

Он — человечества посол. — С этой формулой Барбье перекликается заявление зрелого В. Гюго, что поэт — «маяк человечества».

163

Сын века медного, звучит он медью труб. — Определение гражданской лирики как «медной» было в духе времени. «Пролог» появился в 1831 г. В ноябре того же года В. Гюго в стихотворении «Друзья, скажу еще два слова» утверждал, что «муза посвятить себя должна народу» и что он «добавляет к своей лире медную струну». А Барбье назвал одно из самых негодующих стихотворений сборника «Лазарь» — «Медная лира».

164

Стр. 299. Собачий пир. — Сатира впервые была напечатана в газете «Ревю де Пари» в августе 1830 г.

165

Стр. 303. Лев. — Опубликовано в декабре 1830 г.

166

Стр. 304. Девяносто третий год. — Опубликовано в январе 1831 г.

167

…четырнадцать народных армий двинул… — Во время Великой французской революции Конвент выставил против монархической коалиции Англии, Австрии и Пруссии четырнадцать армий, которые отстояли Республику.

168

Стр. 305. Известность. — Опубликовано в феврале 1831 г.

169

…Душа трибуна и борца… — Уже в этом стихотворении Барбье, разочарованный в народном движении, пытается возложить надежду на героическую личность, которая поведет народ к освобождению.

170

Стр. 308. Идол. — Опубликовано в мае 1831 г.

171

За дело, истопник! — В первой главке поэмы изображается отливка Вандомской колонны, которая была воздвигнута на Вандомской площади в Париже в 1806 г. в память военных побед Наполеона и сделана из захваченных им трофейных орудий.

172

…Качнулась статуя твоя. — Вандомская колонна была увенчана статуей Наполеона. В 1814 г., после прихода к власти Людовика XVIII, статуя была низвергнута и заменена огромной лилией — эмблемой династии Бурбонов (статуя была восстановлена после революции 1830 г.).

173

Ты помнишь Францию под солнцем Мессидора… — Мессидор — один из летних месяцев по календарю Великой французской революции. Образ всадника скорее всего создан под впечатлением песни VI «Чистилища» Данте, перевод которой появился во Франции в 1829 г.

174

Стр. 313. Дант (1831). — Первое стихотворение Барбье, появившееся в переводе в России. Этот перевод 1844 г., принадлежащий С. Ф. Дурову, помещен в настоящем томе.

175

О старый гиббелин! — Гиббелины (сторонники объединения Италии под властью императоров) и гвельфы (сторонники власти папы римского) — две политические партии времен Данте (1265–1321). На родине поэта, во Флоренции, гиббелины были разгромлены и изгнаны, но победившие гвельфы раскололись на «черных» и «белых». К последним, которые были близки к программе гиббелинов, примыкал Данте, ненавидевший папство.

176

…след // Святого гения и многолетних бед. — В 1302 г. Данте в числе других «белых» был изгнан из Флоренции и провел свою жизнь в скитаниях по Италии.

177

Стр. 314. Мельпомена (греч. миф.) — муза трагедии. Сатира опубликована в 1831 г. Посвящена французскому поэту-романтику Альфреду де Виньи (1797–1863), чье творчество пронизано мотивами трагического стоицизма одинокой личности, не приемлющей буржуазный мир.

178

Стр. 316. Смех. — Опубликовано в 1831 г.

179

Стр. 318. Котел. — Опубликовано в 1831 г.

180

Стр. 320. Жертвы. — Опубликовано в декабре 1831 г.

181

…клочья тел, сжигаемых в угоду // Обжорству медного быка… — По древнегреческому преданию, тиран агригентский Феларид бросал своих противников внутрь раскаленного медного быка и тешился стонами своих жертв, напоминавшими ему бычье мычание.

182

Стр. 321. Терпсихора (греч. миф.) — муза танца. Опубликовано в феврале 1834 г.

183

Стр. 323. Царица мира. — Сатира появилась в сентябре 1835 г.

184

Стр. 325. Машина. — Стихотворение написано в 1842 г., после поездки Барбье в Англию, и перекликается с темами и образами сборника «Лазарь».

185

…Создатели машин, потомки Прометея… — Этот образ, так же как уподобление машины «богатырю Гераклу» в последующих строках сатиры, говорит о знакомстве Барбье с книгой реакционного английского экономиста Э. Юра «Философия мануфактурного производства» (1835), с которой французский поэт полемизирует в «Машине». Обращая эти образы, найденные в сочинении его противника, против самого Э. Юра, Барбье побивает утверждение последнего о том, будто введение машин выгодно рабочим.

186

IL PIANТО

Стр. 330. Мазаччио (Мазаччо) Томмазо (1401 — ок. 1428) — итальянский художник раннего Возрождения.

187

…Таланты юные, что гибнут в цвете дней! — Мазаччо умер, не достигнув тридцати лет; по преданию, был отравлен.

188

Ты, путь тройной свершив… — Речь идет о многосторонности гения Микеланджело (1475–1564), который был скульптором, живописцем и архитектором.

189

Стр. 331. Аллегри Грегорио (ок. 1582–1652) — выдающийся итальянский композитор, особенно прославившийся «Мизерере» — сочинением для девятиголосого двойного церковного хора, которое исполнялось в папской капелле в Риме.

190

Стр. 332. Корреджо (Антонио Аллегри; ок. 1494–1534) — выдающийся итальянский живописец эпохи Возрождения, происходил из одного рода с композитором Аллегри.

191

Стр. 333. Чимароза Доменико (1749–1801) — видный итальянский композитор, автор семидесяти с лишним опер; с 1789 г. был в течение трех лет придворным капельмейстером в Петербурге.

192

…И пел свободе гимн, томясь среди цепей. — За участие в неаполитанской революции 1799 г., во время которой Чимароза написал республиканский гимн, он был приговорен к смертной казни, но затем помилован. По преданию, его отравили согласно приказу неаполитанского двора.

193

Стр. 333. Кьяйя — морское побережье близ Неаполя.

194

Сальватор — подразумевается итальянский живописец, музыкант и поэт Сальватор Роза (1615–1673). Покинув в 1634 г. родной город Неаполь, находившийся под властью испанцев, переехал в Рим, но затем вернулся и принял участие в народном восстании 1647 г. против гнета Испании.

195

Рыбак. — Имеется в виду рыбак Мазаньелло, руководивший неаполитанским восстанием 1647 г.

196

…Пока не уступил объятиям чумы. — Великий итальянский живописец Тициан Вечеллио (1477–1576) на девяносто девятом году жизни умер от чумы.

197

Стр. 340. Джульетта милая… — В этом стихотворении Барбье выразил свой протест против отказа французского премьер-министра Казимира Перье оказать помощь революционному движению в Италии.

198

…Тот край, что дважды мир заставил быть иным… — То есть Италия в эпоху Древнего Рима и в эпоху Возрождения.

199

ЛАЗАРЬ

Когда с отчизною своей прощались мы… — Во времена Барбье в Англию в поисках заработка ежегодно переселялось до пятидесяти тысяч ирландцев, составляя резерв рабочей силы, который использовался капиталистами для усиления эксплуатации английских рабочих. Ужасное положение ирландских трудящихся на родине отметил Ф. Энгельс. Стихотворение Барбье названо по одноименному стихотворению ирландского поэта Томаса Мура.

200

Стр. 354. Плеть. — Вопрос о телесных наказаниях в английской армии волновал в то время передовую общественность Европы. Гейне посвятил этому вопросу специальную статью «О телесных наказаниях в Англии». В России «Современник» поместил перевод стихотворения Барбье в третьей книжке за 1862 г. (без названия) как отклик на громкое дело о протесте ста шести русских офицеров против статьи Э. Витгенштейна в защиту телесных наказаний в русской армии (опубликована была в «Военном вестнике»). Перевод принадлежал П. Ковалевскому и, не отличаясь точностью, был приспособлен к русской действительности:

«Нагнись, нагнись живей, подставь, ребята, спину!

А вы, как следует, ребята, палачам,

Стегайте, не щадя, по бедрам, по плечам,

Товарищей своих, забывших дисциплину!»

И молча человек — сын неба — спину гнет,

Подобье божие — как бессловесный скот!

И плеть жестокая, пространство рассекая,

На плечи синие ложится… Боль глухая

По коже дрогнувшей бежит, и кровь видна,

Которую пролить должна бы честь одна.

Ужель не знаешь ты, о Альбион надменный,

Что пыток мысль одна есть ужас для вселенной?

Что уголья давно погасли на кострах

И по ветру веков рассеяны, как прах?

Ужели плети свист из тех краев позорных,

Где истязуют плоть рабов нагих и черных,

Доходит для того к тебе из-за морей,

Чтоб ты карала так своих родных детей,

Забыв и их любовь, и преданность сыновью,

Которую они своею платят кровью?

Пора, пора тебе, всесильный Альбион,

Бесчеловечный твой переменить закон

И, старческим твоим не внемля учрежденьям,

Блюсти — иначе мир тебя побьет каменьем, —

Чтоб верный страж твоих и городов и сел,

Поддержка твоего незыблемого трона,

От вражеских мечей стена и оборона, —

Солдат твой не был бит, как упряжной твой вол

Иль как гонимое на бойню палкой стадо,

Которое скорей все перерезать надо.

201

Стр. 357. Вестминстер. — Вестминстерское аббатство — место погребения королей, государственных деятелей и крупнейших деятелей культуры Англии.

202

Ах, на чужом погосте // Лежат, скорбя, мои заброшенные кости… — Байрон умер 19 апреля 1824 г. в осажденном греческом городе Миссолунги, куда он отправился, чтобы принять участие в освободительной войне греческого народа против ига Турции. Вестминстерское аббатство не допустило прах Байрона в свой «уголок поэтов», он был похоронен в захолустной церкви в местечке Хакнолл, близ Ньюстеда.

203

…Отторгли от меня любимое дитя. — В 1816 г. буржуазно-аристократические круги Англии начали травлю Байрона, использовав его разрыв с женой. Имущество поэта было описано, дом занят полицейскими приставами, газеты поливали его потоками грязи, требовали лишить его права воспитания дочери. Наконец, не выдержав, Байрон 25 апреля 1816 г. навсегда покинул Англию.

204

…О, плети Эвменид! — Эвмениды (греч. миф.) — богини мщения.

205

Стр. 362. Кормчий. — Стихотворение имеет в виду реакционного политического деятеля Вильяма Питта Младшего (1759–1806), в течение ряда лет возглавлявшего правительство Великобритании.

206

…Науськав свору их на материк… — Питт был организатором коалиций европейских держав против революционной, а потом наполеоновской Франции.

207

…Невыносимым бременем налег // На плечи собственного края… — Питт ввел в Англии режим террора против сторонников демократии, был душителем национально-освободительного движения в Ирландии.

208

ГЕРОИЧЕСКИЕ СОЗВУЧИЯ

Этот цикл сонетов является как бы ответом на одноименный сборник итальянского поэта позднего Возрождения Торквато Тассо (1544–1597), в котором большая часть стихотворений посвящена князьям и монархам по случаю различных праздников. «Я подумал, — писал Барбье, — что это название гораздо больше подходит для песен, вдохновленных теми, кто посвятил свои жизни ближним своим».

209

Стр. 367. Кола ди Риенци (1313–1354) — итальянский политический деятель, гуманист, друг Петрарки; мечтал о восстановлении Римской республики и единстве Италии. 20 мая 1347 г. в Риме началось восстание против феодалов, была провозглашена республика, которую возглавил Кола ди Риенци как «народный трибун»; к декабрю республика пала, и он вынужден был бежать.

210

И кровь из ран его струилась… — В 1354 г. Кола ди Риенци снова оказался во главе республики, но пренебрежение к народным требованиям привело к восстанию против него; он был убит 8 октября 1354 г.

211

Стр. 369. Андреа Дориа (1468–1560) — видный государственный и военный деятель Генуэзской купеческой республики, прославился морскими победами над турками и пиратами. Император Карл V предложил ему корону Генуи, но Дориа отказался и потребовал от Карла соблюдения республиканской конституции. Соотечественники воздвигли ему статую.

212

Стр. 369. Эгмонт Ламораль (1522–1568) — нидерландский вельможа, военный и политический деятель периода борьбы Нидерландов за независимость от Испании. В 1567 г. был арестован герцогом Альбой, посланным на подавление начавшейся в Нидерландах буржуазной революции, обвинен в государственной измене и казнен. Эпиграф к стихотворению Барбье взят из драмы Гете «Эгмонт» (1787), музыку к которой написал Бетховен.

213

Стр. 370. Барабанщик Барра. — Барра Жозеф (1779–1793) тринадцатилетним мальчиком служил в войсках Французской республики, посланных на подавление контрреволюционного мятежа в Вандее. Роялисты взяли его в плен и велели кричать здравицу королю. Но юный герой воскликнул: «Да здравствует республика!» — и упал, пронзенный штыками. Конвент издал декрет о погребении Барра в Пантеоне.

Стихотворение посвящено крупнейшему французскому скульптору — портретисту Пьеру-Жану Давиду по прозвищу Давид Анжерский (1788–1856), автору скульптурной фигуры павшего Барра, который прижимает к груди республиканскую кокарду.

214

Стр. 371. Костюшко Тадеуш (1746–1817) — вождь национально-освободительного восстания в Польше в 1794 г.

215

«Finis Poloniae» ты скорбно возгласил… — В сражении при Мадеевицах, где его отряд потерпел поражение, Костюшко был ранен и упал со словами: «Finis Poloniae!» («Конец Польше!» — лат.).

216

…Твое геройское он сердце пощадил! — Взятый в плен царскими войсками, Костюшко был заключен в Петропавловскую крепость; в 1796 г. был освобожден, умер в Швейцарии.

217

Стр. 371. Роберт Эммет (1778–1803) — политический деятель Ирландии, в 1803 г. поднял в Дублине восстание против англичан. Был схвачен, предан суду и повешен.

218

Стр. 372. Санта-Роза (1783–1825) — итальянский революционер, один из руководителей восстания 1821 г. в Пьемонте против австрийского ига. После подавления итальянского освободительного движения отправился в Грецию и принял участие в освободительной войне против Турции. Погиб в бою.

219

Стр. 372. Джон Браун (1800–1859) — американский фермер, белый, возглавивший крупное восстание негров-рабов в штате Виргиния. Схваченный на пароме вместе с сыновьями, был предан суду и повешен.

220

Песни Дюпона первоначально выходили отдельными брошюрами с приложением нот: во время его выступлений публика хором подхватывала рефрен песни. В 1846 году вышел в свет сборник «Крестьяне. Сельские песни», послуживший началом известности Дюпона. Только в 1852–1855 годах было предпринято четырехтомное издание «Песни и песенки», с приложением нот к каждой песне, богато иллюстрированное гравюрами выдающихся художников-романтиков Андриё, Селестена Нантейля, Тони Жоанно. Издание снабжено примечаниями Дюпона. Вступительную статью написал поэт Шарль Бодлер. Кроме того, к изданию приложена статья композитора Э. Рейе о Дюпоне-музыканте. В 1851 году издатель Гарнье выпустил под рубрикой «Народная муза» десяток популярных крестьянских песен Дюпона; при жизни автора эта книжка, во все более расширяющемся объеме, переиздавалась еще шесть раз под названием «Песни и стихотворения». В последний раз она была издана уже при Третьей республике, в 1875 году, однако и в это издание не были включены многие революционные песни Дюпона.

В основу настоящего издания положен последний прижизненный выпуск книги «Песни и стихотворения» (Гарнье, 1861), причем сохранено авторское расположение песен внутри сборника. В конце помещены две запрещенные цензурой Второй империи и не вошедшие в сборник песни: «Смерть никого не пощадит» и «Песня крестьян».

После смерти Дюпона некоторые его стихотворения из крестьянского цикла, тщательно отобранные, очищенные от всякой политики (такие, как «Белая корова», «Вечерний отдых»), включались во французские школьные хрестоматии, где не было имен ни Беранже, ни Барбье. Буржуазная критика всячески стремилась обезвредить Дюпона, представив его «идиллическим поэтом». Однако уже во вступительной статье к сборнику «Песни и песенки» Шарль Бодлер точно определил значение поэзии Дюпона: «Успех этого нового поэта — явление серьезное, не столько в силу его поэтической значительности (хотя она велика), сколько в силу гражданских чувств, симптомом которых является его творчество и чьим эхом стал Пьер Дюпон». «Вечной славой Пьера Дюпона будет то, что он первый прорубил дверь. Он разбил топором цепи подъемного моста, ведущего в крепость; теперь народной поэзии открыта широкая дорога».

К русскому демократическому читателю Дюпон пришел в шестидесятые годы XIX века. В 1862 году Д. Минаев перевел «Песню работников», немедленно запрещенную цензурой; вторично эту песню перевел В. И. Немирович-Данченко через десять лет, в 1872 году. Наиболее популярные песни Дюпона («Волы», «Песня рабочих», «Дочь народа» и другие) появились в разных переводах на рубеже XIX и XX веков и накануне революции 1905 года во многих русских изданиях. Но дело ограничивалось отдельными стихотворениями.

Только в советское время, в 1923 году, два десятка песен Дюпона были собраны в книгу «Пьер Дюпон. Избранные песни» в переводах Л. Остроумова и С. Заяицкого. Политические песни Дюпона были опубликованы также в книге: «Поэзия французской революции 1848 года», М., 1948, в переводах Вал. Дмитриева. Большинство песен Дюпона, представленных в настоящем томе, переведено на русский язык впервые.

221

Стр. 391. Волы (1845). — С этой песни началась популярность Дюпона как шансонье. В авторском примечании (к четырехтомнику «Песни и песенки» с приложенными нотами) говорится, что это песня «в духе южнофранцузских народных напевов, сложенная на лангедокский мотив»).

222

Стр. 392. Песня рабочих (1846). — В предисловии к четырехтомнику «Песни и песенки» Ш. Бодлер назвал «Песню рабочих» «Марсельезой труда». «Когда я услышал этот великолепный крик страдания и меланхолии, — продолжает Бодлер, — я был потрясен и растроган».

Пятую строфу «Песни рабочих» (начиная от слов: «В лохмотья кутаясь…») процитировал К. Маркс в одном из примечаний к «Капиталу» (К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, т. 23, с. 705). Русский журнал «Современник» в 1862 г. поместил перевод «Песни работников», сделанный Д. Минаевым. Позднее она переводилась еще несколько раз (в том числе В. И. Немировичем-Данченко); в советское время — С. Заяицким (1923).

223

Стр. 394. Сосны. — В примечании Дюпона сообщается, что в основе стихотворения лежит воспоминание о детском впечатлении: «автор в одиннадцати-двенадцатилетнем возрасте, гуляя в узкой долине, впервые в жизни увидел сосновый бор на склоне горы».

224

Стр. 396. Тетка Жанна. — Песня пользовалась огромной популярностью; вызвала целый ряд неумелых подражаний, так что Дюпон в авторском примечании счел необходимым отмежеваться от подделок.

225

Стр. 400. Песня ссыльных. — Датирована сентябрем 1849 г. В этой песне Дюпон ратовал за амнистию сосланным на каторгу июньским инсургентам 1848 г.

226

…и кандалы, и Сен-Мерри… — Имеется в виду героическая оборона республиканцами монастыря Сен-Мерри в Париже во время восстания 1832 г.

227

…ищут у султана // Убежища Кошут и Бем. — Кошут Лайош (1802–1894) — борец за независимость Венгрии, главный организатор народной борьбы во время Венгерской революции 1848–1849 гг., один из руководителей революционно-демократического лагеря; в 1849 г. был избран верховным правителем Венгрии. После капитуляции народно-освободительной армии уехал в Турцию и с группой ближайших соратников был интернирован в Киутахии (Малая Азия), входившей в состав Османской империи. Приговоренный заочно к смертной казни, после десятилетних скитаний поселился в Турине. Бем Юзеф (1795–1850) — польский генерал, участвовал в восстании 1830–1831 гг. После его поражения эмигрировал и был активным участником революции 1848 г. в Австрии и Венгрии; в связи с капитуляцией венгерской народно-освободительной армии бежал в Турцию и вступил в турецкую армию под именем Амурат-паши.

228

Изгнали мудрого Манина… — Манини Даниэле (1804–1857) — итальянский политический деятель, непримиримый противник господства Габсбургов. В 1848 г. возглавлял Венецианскую республику.

229

О, Гарибальди и Мадзини, // Простите ль нам вы Рима плен… — Джузеппе Мадзини (1805–1872), так же как и Джузеппе Гарибальди, виднейший деятель национально-освободительного и республиканского движения в Италии. В 1849 г. Луи-Бонапарт, тогда президент Французской республики, в нарушение конституции отправил отряд французских войск в Рим для уничтожения республики и восстановления папского трона, свергнутого в результате восстания народа. Дюпон выразил свой резкий протест по этому поводу также и в песне «Смерть никого не пощадит», помещенной в настоящем томе.

230

Стр. 409. Песнь студентов. — Датирована 1848 г.

231

…подставим грудь под пули, // Как Роберт Блюм… — Блюм Роберт (1807–1848) — немецкий политический деятель, публицист; был лидером демократического крыла франкфуртского национального собрания. Принял участие в баррикадных сражениях во время революции 1848 г. в Вене и был расстрелян по приговору австрийского суда.

232

Стр. 413. Золотые. — Одна из популярнейших песен Дюпона. В авторском примечании говорится, что в основе песни лежит народная легенда с типичной для крестьянского фольклора моралью: победой добра над злом.

233

Стр. 417. Белая корова. — По свидетельству современников, в конце сороковых годов XIX в. эту песню «пела вся крестьянская Франция».

234

Стр. 418. Республиканская песня. — Датирована 25 февраля 1848 г., то есть создана назавтра после революции 24 февраля 1848 г., когда парижский народ взял штурмом королевский дворец.

235

Стр. 420. Юная республика. — Опубликовано в газете «Ла Коз дю Пепль», № 2 за 1848 г. Несет на себе след увлечения «христианским социализмом».

236

Шальною пулей был сражен // Священник с веткою оливы… — Имеется в виду смерть архиепископа Парижского, который был убит во время июньского восстания 1848 г. при попытке примирить враждующие стороны.

237

Стр. 428. Вступление в «Погребок». — Песня датирована 1844 г. Согласно авторскому примечанию, это «подражание старинному жанру, для того чтобы господа из «Погребка» улыбнулись и ободрили, при его дебюте, никому не известного автора».

238

Стр. 433. Начнем сбивать орехи. — Песня датирована 1845 г. Тем более примечательно, что уже в ней рисуется отнюдь не идиллическая картина бедствий, неурожая, голода, постоянно грозящего крестьянину.

239

Святой Антоний, по церковному преданию, удалился от мира в пустыню, чтобы замаливать свои грехи; в знак смирения он взял с собой, в качестве единственного спутника, свинью. Свинья — постоянный атрибут святого Антония, присутствует на всех его изображениях.

240

Стр. 440. Песня о голосовании. — Опубликована в мае 1848 г. Выборы в Учредительное собрание состоялись 23 апреля 1848 г. и сопровождались бурными выступлениями рабочих, кое-где (Руан, Лион, Лимож) выливавшимися в восстания.

241

Стр. 442. Кирасир Ватерлоо. — По словам самого Дюпона, песня вдохновлена картиной Жерико того же названия.

242

…получил наш добрый враг… три миллиарда… — Речь идет о контрибуции, наложенной Священным союзом на Францию в связи с прекращением оккупации ее территории союзными войсками в первые годы Реставрации.

243

…три шеврона посулил. — Шевроны — почетные нашивки, давались не только за воинские заслуги, но и за выслугу лет. В данном случае намек на троекратное свержение Бурбонов за долгие годы службы кирасира: в 1793 г., перед «Ста днями», в 1815 г., и во время революции 1830 г.

244

…Радецкие придут опять… — Радецкий Иозеф (1766–1858) — австрийский фельдмаршал; в 1831 г. подавил восстание против Габсбургов в Милане; в качестве генерал-губернатора Ломбардо-Венецианского королевства произвел в марте 1848 г. кровавую расправу над республиканскими повстанцами Венеции.

245

…остался б лучше Бонапартом… — Говоря о Наполеоне I, автор песни имеет в виду его племянника, Луи Бонапарта. Хотя песня не датирована, это позволяет отнести ее к последним месяцам президентства последнего, когда он уже метил в императоры, или к первым годам после государственного переворота.

246

Стр. 447. Хлеб (известна также под названием «Песня о хлебе»). Датирована 1847 г. Является откликом на кровавое усмирение голодающих крестьян Бюзанса. На эту же тему впоследствии была написана повесть Жюля Валлеса «Голод в Бюзансе». Сохранился рассказ о том, что в одном из парижских театров в 1847 г. шла пьеса о голоде в Ирландии; зрительный зал запел хором «Песню о хлебе» Дюпона, и пьеса была запрещена. Друг К. Маркса Ф. Фрейлиграт перевел «Песню о хлебе» на немецкий язык; она стала немецкой рабочей песней.

247

Стр. 450. Песня о зерне. — Была впервые опубликована с купюрами в «Альманак дю Пепль» в 1852 г.

248

Кошут. — См. прим. к стр. 400 (см. коммент. 227 — верстальщик).

249

Иль золото тебе милей // За родину пролитой крови? — Артур Гёргей (1818–1916), как и упомянутый ниже Мор Перцель (1811–1899), — один из венгерских генералов периода революции 1848 г. С марта 1849 г. был главнокомандующим венгерских войск, с апреля — военным министром. Сторонник соглашения с Габсбургами, саботировал революционную войну. 11 августа вынудил Кошута уйти в отставку и принял на себя диктаторские полномочия, а через два дня, 13 августа, изменнически сдался царским войскам. Помилован по личному ходатайству Николая I и интернирован в Австрии.

250

Стр. 455. Эжезипп Моро. — Стихотворение датировано 20 декабря 1851 г. Посвящено безвременно умершему рабочему-поэту Эжезиппу Моро (настоящее имя Пьер-Жан Руйо; 1810–1838), который был уроженцем Провена — городка близ Лиона, где прошло детство и ранняя юность Дюпона. Крайне левый республиканец, близкий к бабувизму (утопическому коммунизму); революционно-демократический поэт, Моро прожил жизнь, полную гонений и нищеты, умер в больнице для бедных.

251

…Вульзи, крестьянская речонка… — Вульзи — речка, протекающая через Провен. Эжезипп Моро посвятил ей элегию «Вульзи».

252

…Горсть незабудок положить. — Основной поэтический сборник Эжезиппа Моро называется «Незабудка» (1838).

253

Стр. 461. Иголка. — Автор в примечании к этой песне говорит, что имел «намерение сделать иголку образом прогресса и облагородить труд, поместив ее на гербе работницы». Дюпон указывает исполнителям песни, что ее следует «петь очень легко, в ритме вальса».

254

Стр. 464. Пожар. — Примечание Дюпона: «Своего рода военный марш для пожарных — поистине, солдат мира, которые с такой же отвагой бросаются в огонь, как солдаты нашей армии, но о них плохо помнят».

255

Стр. 466. Том. — Непосредственный отклик на книгу Гарриет Бичер-Стоу «Хижина дяди Тома» (1852).

256

Стр. 470. Прелюдия. — Примечание Дюпона гласит: «Эта песня написана в 1852 году, когда у писателей в особенности были связаны руки; автор чистосердечно приступает здесь к теме и излагает программу того, о чем он считает своим долгом петь».

257

Стр. 474. Воспоминание о былом. — Песня датирована 1848 г. Содержит полемику с книгой Мюрже «Сцены из жизни богемы», которая появилась в том же году. Кроме того, в скрытой форме здесь выражено несогласие с «мансардной поэзией» Беранже. К песне имеется примечание Дюпона: «Автор нападает здесь на тех молодых людей, которые к старости становятся глубокими эгоистами».

258

…Поэт клеймит безмолвием, как словом… — Дюпон защищает здесь Беранже от обвинений в бонапартизме, которые предъявлялись ему после переворота 1851 г.

259

Безумца мудрого… — Намек на песню Беранже «Безумцы», в которой он славит деятелей утопического социализма.

260

Стр. 498. Слон на площади Бастилии. — Имеется в виду огромная (сорок футов высотой) фигура слона из досок и камня на железном каркасе, воздвигнутая на площади Бастилии в память египетского похода Наполеона. Этот слон фигурирует в романе Гюго «Отверженные», где он служит жилищем маленькому Гаврошу.

261

Стр. 500. Смерть никого не пощадит. — Песня датирована 11 июня 1848 г., опубликована в газете «Пепль» 13 июня того же года. В собрания песен Дюпона не вошла. Написана в знак протеста против посылки французских войск на подавление Римской республики.

262

…За Мессенгаузера, Блюма… — Мессенгаузер — участник Венского восстания октября 1848 г; после подавления восстания был расстрелян. Блюм — см. прим. к стр. 409 (см. коммент. 231 — верстальщик).

263

…Готовы мстить Дембинский, Бем… — Дембинский (1781–1861) — польский генерал; как и Бем (см. прим. к стр. 400) (см. коммент. 227 — верстальщик), активный участник Венгерской революции 1848 г. В 1849 г. бежал в Турцию.

264

Стр. 503. Песня крестьян. — Опубликована в газете «Пепль» 16 апреля 1849 г. При Второй империи была запрещена цензурой. В стихотворные сборники Дюпона не вошла. Однако пользовалась широкой известностью в устном исполнении и была любима парижскими коммунарами.

265

…При блеске молний февраля… — 24 февраля 1848 г. французский народ штурмом взял королевский дворец Тюильри в Париже и принудил короля Луи-Филиппа Орлеанского отречься от власти. Упоминающийся ниже июнь — июньское рабочее восстание 1848 г. в Париже.

266

…Зарится… орел на мост Аркольский вновь… — Изображение орла было на гербе Наполеона I. Во время итальянского похода Наполеон разбил австрийцев под Арколем (1796 г.), причем лично, со знаменем в руке, во главе своих гренадеров бросился на Аркольский мост. Будущий Наполеон III послал французские войска на подавление итальянского республиканского восстания.

С. Брахман

Content

Пьер-Жан Беранже. Песни
•
Огюст Барбье. Стихотворения
•
Пьер Дюпон. Песни

Три поэта демократической Франции

Беранже Пьер-Жан Песни

Король Ивето Перевод И. и А. Тхоржевских

Знатный приятель Перевод В. Курочкина

Бедный чудак Перевод В. Курочкина

Бабушка Перевод В. Курочкина

Весна и осень Перевод В. Курочкина

Как яблочко, румян Перевод В. Курочкина

Барышни Перевод В. Курочкина

Deo gratias эпикурейца Перевод Вал. Дмитриева

Тетка Грегуар Перевод Вс. Рождественского

Мои волосы Перевод В. Курочкина

Беднота Перевод Вс. Рождественского

Резвушка Перевод Вал. Дмитриева

Гастрономы Перевод В. Курочкина

Может быть, последняя моя песня Перевод М. Л. Михайлова

Похвальное слово каплунам Перевод Л. Мея

Пир на весь мир Перевод В. Курочкина

Челобитная породистых собак о разрешении им свободного входа в Тюильрийский сад Перевод И. и А. Тхоржевски

Лучший жребий Перевод В. Курочкина

Боксеры, или англомания Перевод М. П. Розенгейма

Третий муж Перевод Вал. Дмитриева

Старинный обычай Перевод В. Курочкина

Расчет с Лизой Перевод В. Курочкина

Наш священник Перевод М. Л. Михайлова

Сглазили Перевод Л. Мея

Положительный человек Перевод В. Курочкина

Вино и Лизетта Перевод Вс. Рождественского

Охотники Перевод В. Курочкина

Похвальное слово богатству Перевод И. и А. Тхоржевских

Марионетки Перевод А. И. Сомова

Пономарь Перевод Т. Щепкиной-Куперник

Жаннетта Перевод Вс. Рождественского

Политический трактат для Лизы Перевод Вс. Рождественского

Новый фрак Перевод В. Курочкина

Довольно политики Перевод Вс. Рождественского

Марго Перевод Вал. Дмитриева

Мое призвание Перевод М. Л. Михайлова

Простолюдин Перевод М. Л. Михайлова

Старый скрипач Перевод М. Л. Михайлова

Сестры милосердия Перевод Вс. Рождественского

Птицы Перевод В. Курочкина

Нет, ты не Лизетта Перевод В. Курочкина

Зима Перевод Вс. Рождественского

Маркиз де Караба Перевод В. Левика

Моя республика Перевод М. Л. Михайлова

Пьяница и его жена Перевод Вс. Рождественского

Паяц Перевод М. Л. Михайлова

Моя душа Перевод М. Л. Михайлова

Поля Перевод Вс. Рождественского

Белая кокарда Перевод И. и А. Тхоржевских

Фрак Перевод Д. Т. Ленского

Варварийский священный союз Перевод М. Л. Михайлова

Независимый Перевод М. Л. Михайлова

Капуцины Перевод Вал. Дмитриева

Старушка Перевод В. Курочкина

Маркитантка Перевод М. Л. Михайлова

Ключи рая Перевод Бенедикта Лившица

Изгнанник Перевод М. Л. Михайлова

Цветочница и факельщик Перевод А. Эфрон

Добрая фея Перевод В. Курочкина

Господин Искариотов Перевод В. Курочкина

Бог простых людей Перевод И. и А. Тхоржевских

Птичка Перевод В. Курочкина

Слепой нищий Перевод В. Курочкина

Наваррский принц, или Матюрен Брюно Перевод Вс. Рождественского

Пузан, или отчет депутата г-на X о сессии палаты в 1818 году, сделанный избирателям Н-ского департамента Перевод Вал. Дмитриева

Миссионеры Перевод И. Гуровой

Счастливая чета Перевод Ю. Александрова

Пузан на выборах 1819 года Перевод И. и А. Тхоржевских

Природа Перевод М. Л. Михайлова

Священный союз народов Перевод Вал. Дмитриева

Розетта Перевод В. Курочкина

Святые отцы Перевод Вс. Рождественского

Падающие звезды Перевод В. Курочкина

Мелюзга, или похороны Ахилла Перевод М. И. Травчетова

Соловьи Перевод В. Курочкина

Стой! или способ толкований Перевод Вал. Дмитриева

Отпрыск знатного рода Перевод И. и А. Тхоржевских

Охрипший певец Перевод И. и А. Тхоржевских

Злонамеренные песни Перевод И. и А. Тхоржевских

Добрый бог Перевод А. Дельвига

Старое знамя Перевод Вал. Дмитриева

Маркиза Перевод И. и А. Тхоржевских

Я с вами больше не знаком Перевод И. и А. Тхоржевских

Смерть короля Кристофа, или послание дворянства острова Гаити трем союзным монархам Перевод Вал. Дмитриева

Людовик XI Перевод Вал. Дмитриева

Гроза Перевод В. Курочкина

Пятое мая Перевод И. и А. Тхоржевских

Плач о смерти Трестальона Перевод Вал. Дмитриева

Навуходоносор Перевод В. Курочкина

Бегство музы, или Мой первый визит в суд Перевод И. и А. Тхоржевских

Импровизированный донос Перевод И. и А. Тхоржевских

Прощание с полями Перевод М. Л. Михайлова

Действие вина Перевод В. Курочкина

Предательский напиток Перевод И. и А. Тхоржевских

Мой карнавал Перевод И. Гуровой

Тень Анакреона Перевод М. Л. Михайлова

Эпитафия моей музы Перевод Бенедикта Лившица

Сильфида Перевод Аполлона Григорьева

Месса святому духу при открытии Палаты Перевод Вал. Дмитриева

Новый приказ Перевод Вал. Дмитриева

Дурное вино Перевод В. Курочкина

Портной и волшебница Перевод В. Курочкина

Богиня Перевод М. Л. Михайлова

Дамоклов меч Перевод И. и А. Тхоржевских

Разбитая скрипка Перевод И. и А. Тхоржевских

Старый сержант Перевод Ю. Александрова

Честь Лизетты Перевод Вал. Дмитриева

Начнем сызнова! Перевод Аполлона Григорьева

Сын папы Перевод Вс. Рождественского

Мое погребение Перевод А. Арго

Подвенечный убор Перевод Т. Щепкиной-Куперник

Дешевое и дорогое издание Перевод И. и А. Тхоржевских

Чердак Перевод Вс. Рождественского

Будущность Франции Перевод В. Курочкина

Стрелок и поселянка Перевод В. Курочкина

Надгробное слово Тюрлюпену Перевод Вал. Дмитриева

Паломничество Лизетты Перевод Л. Пеньковского

Смерть Сатаны Перевод М. Л. Михайлова

Папа-мусульманин Перевод Вс. Рождественского

Красный человечек Перевод В. Левика

Народная память Перевод Аполлона Григорьева

Негры и куклы Перевод М. Л. Михайлова

Ангел-хранитель Перевод Вс. Рождественского

Камин в тюрьме Перевод М. Л. Михайлова

Моя масленица в 1829 году Перевод П. Антокольского

Четырнадцатое июля Перевод М. Л. Михайлова

Девушки Перевод В. Курочкина

Кардинал и певец Перевод И. и А. Тхоржевских

Надгробный камень Перевод Д. Т. Ленского

Десять тысяч Перевод Вс. Рождественского

Дочь народа Перевод М. Тарловского

Тиран Сиракузский Перевод В. Курочкина

Старый капрал Перевод В. Курочкина

Рыжая Жанна Перевод Л. Мея

Моим друзьям, которые стали министрами Перевод Вс. Рождественского

Совет бельгийцам Перевод Вс. Рождественского

Отказ Перевод Вс. Рождественского

Реставрация песни Перевод Л. Пеньковского

Старик бродяга Перевод М. Л. Михайлова

Пятьдесят лет Перевод Ю. Александрова

Сон бедняка Перевод В. Курочкина

Безумцы Перевод В. Курочкина

Чудесный скрипач Перевод Вс. Рождественского

Предсказание Нострадама на 2000 год Перевод А. И. Куприна

Четыре эпохи Перевод И. и А. Тхоржевских

Нищая Перевод В. Курочкина

Июльские могилы Перевод под ред. Вс. Рождественского

Прощайте, песни! Перевод Л. Руст

Вильгему Перевод А. Кочеткова

Голуби биржи Перевод И. и А. Тхоржевских

Клара Перевод Вс. Рождественского

Потоп Перевод Вал. Дмитриева

Улитки Перевод Вс. Рождественского

Моя веселость Перевод В. Курочкина

Конец стихам Перевод М. Л. Михайлова

Муравьи Перевод М. Л. Михайлова

Мой садик Перевод И. и А. Тхоржевских

Урок истории Перевод И. и А. Тхоржевских

Девятнадцатое августа Перевод Вс. Рождественского

Тамбурмажор Перевод И. и А. Тхоржевских

Идея Перевод Вал. Дмитриева

Дрозд Перевод Л. Руст

Путешествие Перевод И. и А. Тхоржевских

Чего я боюсь Перевод И. и А. Тхоржевских

Фея рифм Перевод Вс. Рождественского

Ямщик Перевод В. Левика

Земной шар Перевод Вал. Дмитриева

Волшебная лютня Перевод В. Курочкина

У каждого свой вкус Перевод И. и А. Тхоржевских

Нет больше птиц Перевод Л. Пеньковского

Моя трость Перевод И. и А. Тхоржевских

Барабаны Перевод В. Курочкина

Куда как скучны старики! Перевод И. и А. Тхоржевских

Будущность великих умов Перевод Вал. Дмитриева

Прощание Перевод В. Курочкина

Королевская фаворитка Перевод В. Курочкина

Четки горемыки Перевод Л. Пеньковского

Последняя песня Перевод А. Фета

Черви Перевод Л. Остроумова

Бонди Перевод И. и А. Тхоржевских

Смерть и полиция Перевод Я. Лебедева

Огюст Барбье Стихотворения

Вступление Перевод П. Антокольского

Ямбы

Пролог Перевод П. Антокольского

Собачий пир Перевод В. Г. Бенедиктова

Лев Перевод П. Антокольского

Девяносто третий год Перевод П. Антокольского

Известность Перевод П. Антокольского

Идол Перевод П. Антокольского

Дант Перевод С. Дурова

Мельпомена Перевод П. Антокольского

Смех Перевод А. Арго

Котел Перевод Д. Бродского

Жертвы Перевод П. Антокольского

Терпсихора Перевод П. Антокольского

Царица мира Перевод П. Антокольского

Машина Перевод П. Антокольского

Прогресс Перевод П. Антокольского

Il pianto

«Как грустно наблюдать повсюду корни зла…» Перевод Вс. Рождественского

Отъезд Перевод Вс. Рождественского

Мазаччио Перевод Вс. Рождественского

Микеланджело Перевод Вс. Рождественского

Аллегри Перевод А. Парина

Рафаэль Перевод А. Парина

Корреджо Перевод А. Парина

Чимароза Перевод Вс. Рождественского

Кьяйя Перевод Вс. Рождественского

Леонардо да Винчи Перевод Вс. Рождественского

Тициан Перевод Вс. Рождественского

Джульетта милая… Перевод Вс. Рождественского

Прощание Перевод Вс. Рождественского

Лазарь

Пролог Перевод Д. Бродского

Лондон Перевод Д. Бродского

Бедлам Перевод П. Антокольского

Джин Перевод П. Антокольского

Прекрасные холмы Ирландии Перевод Е. Витковского

Медная лира Перевод П. А нтоколъекого

Плеть Перевод В. Швыряева

Шахтеры Ньюкасла Перевод Е. Витковского

Вестминстер Перевод Д. Бродского

Кормчий Перевод Д. Бродского

Шекспир Перевод E. Витковского

Эпилог Перевод Д. Бродского

Героические созвучия Перевод А. Арго

«Ужель поэзией зовется…»

Кола ди Риенци 1354

Жанна д’Арк 1430

Христофор Колумб 1492

Андреа Дориа 1528

Эгмонт 1568

Барабанщик Барра 1792

Костюшко 1794

Роберт Эммет 1830

Санта-Роза 1825

Джон Браун 1859

Июльские жертвы 1830

Из разных книг Перевод А. Парина

Гимн Смерти

Благодарность

Бук

Лесная песня

Цинтия

Эпилог

Любовь к песням

Берега моря

Ласточка

Малодушный

Покинутый

Загадки

Видимость

Красавица Изабо

Зеленая дева

Васильки

Хвала Хафизу

Пьер Дюпон Песни

Волы Перевод В. Портнова

Песня рабочих Перевод П. Антокольского

Сосны Перевод В. Портнова

Тетка Жанна Перевод Л. Остроумова

Графиня Маргарита Перевод А. Парина

Песня ссыльных Перевод Вал. Дмитриева

Ткач Перевод Инны Шафаренко

Брюнетка Перевод А. Парина

Блондинка Перевод А. Парина

Шатенка Перевод А. Парина

Песнь студентов Перевод Вал. Дмитриева

Дочь народа Перевод Ю. Денисова

Золотые Перевод С. Заяицкого

Быки Перевод В. Портнова

Серенада Перевод Инны Шафаренко

Белая корова Перевод Е. Витковского

Республиканская песня Перевод Вал. Дмитриева

Юная республика Перевод Вал. Дмитриева

Крестьянский хоровод Перевод В. Портнова

Олень Перевод Инны Шафаренко

Июньские дни Перевод Вал. Дмитриева

Гитаристка Перевод С. Заяицкого

Вступление в «Погребок» Перевод С. Заяицкого

Скакун Перевод Инны Шафаренко

Дочь кабачка Перевод Вал. Дмитриева

Машинист Перевод Инны Шафаренко

Начнем сбивать орехи Перевод Инны Шафаренко

Баркарола Перевод Инны Шафаренко

Свинья Перевод Е. Витковского

Песенка о шелке Перевод С. Заяицкого

Песня о голосовании Перевод Вал. Дмитриева

Кирасир Ватерлоо Перевод В. Портнова

Двое мастеровых Перевод В. Швыряева

Хлеб Перевод В. Швыряева

Песнь полей Перевод С. Заяицкого

Песня о зерне Перевод Вал. Дмитриева

Кошут Перевод П. Гурова

Эжезипп Моро Перевод В. Портнова

Деревенский петух Перевод Инны Шафаренко

Пеший путешественник Перевод В. Швыряева

Иголка Перевод Инны Шафаренко

Послание к Гаварни Перевод Е. Витковского

Пожар Перевод Вал. Дмитриева

Том Перевод П. Гурова

Золотая лира Перевод В. Портнова

Прелюдия Перевод Вал. Дмитриева

Снегирь Перевод Э. Шапиро

Воспоминание о былом Перевод В. Портнова

Песня косарей Перевод В. Портнова

Дитя полей Перевод В. Портнова

Вишни Перевод Инны Шафаренко

Вечерний отдых Перевод Инны Шафаренко

Жан Тремалю Перевод Инны Шафаренко

Деревенский цирюльник Перевод Ю. Денисова

Солнечный луч Перевод Л. Мея

Я влюблена Перевод Вал. Дмитриева

Иней Перевод Э. Шапиро

Посвящается Беранже Перевод Г. Федорова

Песня пильщиков Перевод В. Портнова

Жалобы зеркалу Перевод Г. Федорова

Слон на площади Бастилии Перевод В. Швыряева

Смерть никого не пощадит Перевод Вал. Дмитриева

Песня крестьян Перевод Вал. Дмитриева

Примечания

Комментарии