Элис Петерсон

Лишь шаг до тебя

Alice Peterson

One Step Closer To You

© 2014 Alice Peterson

© Гилярова И.Н., перевод на русский язык, 2016

© Издание на русском языке, оформление. \ ООО «Издательство «Э», 2016

1

2010

– Полли, скажите, когда вы чувствовали себя счастливой?

Стефани, психолог-консультант, задала мне этот вопрос в конце наших занятий. Я хожу к ней полгода. Она сидит напротив меня – «паркер» в изящной руке, прямые каштановые волосы, бледное веснушчатое лицо.

– Счастливой? – переспрашиваю я, словно не понимаю, о чем речь.

– Да-да. Ощущение счастья иногда возникает в самые неожиданные моменты. Оно необязательно зависит от чего-то конкретного.

Я пью воду и думаю над ответом.

– Мне нравилось, когда в детстве папа брал нас с Хьюго на озеро… – Хьюго – мой младший брат. – Мы бывали там каждое воскресенье. Это было замечательно. – Я снова задумалась. – Ну и в школе мне тоже было… нормально, когда все шло гладко.

Стефани ждет продолжения, на ее бесстрастном лице не отражается ничего. Она часто копается в моей душе, напрасно надеясь, что из глубин моей психики всплывет что-нибудь интересненькое.

– Какой трудный вопрос, – бормочу я. Счастье, покой – все это для меня абстрактные вещи, в своей жизни я с ними не сталкивалась. Зато мне всегда так хотелось восторгов, а острые ощущения заставляли меня прямо-таки летать.

– Не торопитесь, подумайте, – говорит Стефани; на ее письменном столе тикают часы.

Многие бы сказали, что испытывали наивысшее счастье, когда влюблялись или когда у них рождались здоровые дети. У меня тоже год назад родился сын, Луи, но с его отцом, Мэтью, мы расстались. Я вспоминаю, как познакомилась с Мэттом. Была ли я с ним счастлива? Теперь, оглядываясь назад, могу уверенно сказать – нет, не была. Но мой пульс бешено учащался при виде его, особенно в первые месяцы. Я до сих пор помню его пронзительный взгляд, устремившийся на меня из-за барной стойки в тот первый вечер, когда мы положили глаз друг на друга. У него был особенный дар – при нем я не замечала ничего вокруг. Мы танцевали, прижимаясь друг к другу разгоряченными телами. Потом сидели в обнимку в такси по пути ко мне домой. Глаза Мэтта блестели, его рука лезла мне под юбку. Меня до сих пор бьет дрожь, когда я вспоминаю ту его улыбку – моего повелителя, мачо. Поначалу его внимание зачаровывало, льстило. Да и какая женщина устояла бы против такого мужчины? Я ерзаю на стуле, стремясь прогнать его из своих воспоминаний. Трудно, нет слов. Я до сих пор оглядываюсь, когда иду по улице; его лицо постоянно мерещится мне в толпе прохожих…

Нет-нет, вернись к вопросу, Полли. Когда я чувствовала себя наиболее счастливой?

– Когда у меня родился Луи. – Я лгу, потому что больше ничего не могу придумать. Говоря по правде, рождение сына и первый год были совсем не тем, о чем я мечтала. Интересно, что чувствуют другие мамаши. Я ни секунды не жалею, что родила его, но что подумает обо мне Стефани, если я признаюсь ей, что однажды едва не оставила его в парке? Беспомощного, беззащитного кроху. Чтобы не заплакать, я закрываю глаза.

– Полли? – говорит Стефани. – Не волнуйтесь, мы…

Я останавливаю ее жестом руки. Я вижу себя девочкой на кухне нашего дома в Норфолке. На мне фартук с розочками и такой же колпак. Я сыплю в тесто изюм и перемешиваю деревянной ложкой маслянистую пышную массу. Когда мама не смотрит, я макаю в кастрюлю палец. Вкусно-то как! Просто божественно! Не удержавшись, я опять лезу пальцем в сладкое месиво.

– Полли, так вообще не останется теста, – одергивает меня мама, подкрадывается ко мне и тоже макает палец в тесто. Мы весело смеемся. Мама смеется редко, и всякий раз для меня это как дорогой подарок. Я любила готовить вместе с ней, потому что мы были вдвоем, без Хьюго, без папы, только мама и я. Потом мы ложками выкладывали тесто на противень. Мама ставила таймер, но я все равно беспрестанно заглядывала сквозь стеклянную дверцу – бисквиты приподнимались, а края их постепенно окрашивались в восхитительный золотисто-бурый цвет.

– Когда я пекла бисквиты, – бормочу я, все еще мысленно в фартуке с розочками, рядом с мамой.

– Пекли? Вы про вашу работу?

После разрыва с Мэттом я работаю в кафе в Белсайз-Парк – пеку пирожки и подаю там же супы посетителям.

Я качаю головой.

– Нет. С мамой, когда я была маленькая.

Особенно мне запомнились недели перед Рождеством, когда мы лепили с ней пирожки под рождественские гимны по радио. Мама мурлыкала – «Однажды в городе царя Давида», смазывая жиром противень. Я с наслаждением вдыхала уютный запах гвоздики, тертого мускатного ореха и корицы и старательно выдавливала из теста серебряной формочкой звезды, чтобы потом надеть на пирожки шапочки. Шапочки – так мы с мамой их называли.

– Я жалею, что не провела все свое детство на кухне, – сказала я Стефани. – Мама никогда не хмурилась и не волновалась; я забывала про свое озорство. Пожалуй, я поэтому и люблю свою нынешнюю работу; она напоминает мне о тех временах. – Я снова пью воду. – Мне нравилось готовиться к Рождеству, заворачивать подарки и наряжать вместе с Хьюго елку. Все было так замечательно… до поры до времени…

Стефани глядит на меня так, словно хочет сказать: подготовка к празднику часто бывает увлекательнее, чем сам праздник.

– Мне вспоминается один год… В то время я уже начала подозревать, что в нашем доме все обстоит не так благополучно, как кажется. В самом деле, там царила сплошная ложь… Я остановилась и посмотрела на таймер. Сеанс закончился.

– Полли, я хочу еще вас послушать. Время нам позволяет, – говорит Стефани, игнорируя тиканье.

2

1989

Меня зовут Полли, мне скоро девять. Канун Рождества, мы с мамой перерываем мой гардероб.

– Прямо не знаю, Полли, как ты обращаешься со своей одеждой! – досадует мама. Она ищет мое красное бархатное платье. Я-то прекрасно знаю, где оно – у меня под кроватью, порванное и в засохшей глине.

В результате решено, что я надену на семейный праздник юбку с серебристыми звездами. Мама уходит из моей спальни, а я с облегчением вздыхаю и тихонько закрываю дверь. Сажусь на корточки возле кровати и вытаскиваю платье. Я совсем про него забыла. В последний день триместра в нашей школе разрешалось приходить на занятия не в форме, и я надела это платье. А потом подралась с девчонкой из моего класса на спортивной площадке возле девчачьего туалета. Эта самая Имоджен передразнивала моего младшего брата Хьюго, называла его циклопом, потому что он слепой. С ней были две подружки. Хохоча, они кривили рожи и щурились, как это делает Хьюго. Я бросилась на Имоджен, как пантера, и через мгновение мы уже катались в грязи и колошматили друг друга под одобрительные крики ребят. Потом я услышала треск материи, это рвалось на мне платье. Чья-то рука пыталась меня поднять. Это была Джейни, моя лучшая подруга. Она умоляла меня не влипать в новые неприятности.

– Между прочим, Циклоп – супергерой, – бросила она Имоджен, – а у Хьюго два глаза, а не один. Тупица!

Я надела юбку и блузку, соображая, как мне тайком от мамы постирать и зашить платье.

За дверью слышатся шаги, приближающиеся к моей комнате. Я поскорее запихиваю платье под кровать. В дверь заглядывает Хьюго. Он сильно младше меня, но в росте не подкачал.

– Ты идешь? – спрашивает он. На нем бордовая жилетка, аккуратные брюки; папа начистил ему ботинки.

Я берусь за его мягкую руку, и мы вместе спускаемся вниз. Мама с папой объяснили мне, почему у моего брата плохое зрение. После рождения он не мог дышать, и его положили под аппарат искусственной вентиляции легких. Доктор сказал, что его палочки и колбочки были убиты во время рождения.

– Колбочки? – переспрашиваю я папу. – Какие они?

– Конические, как мороженое, – отвечает он. Я представляю себе мороженое с шоколадной стружкой, которое продается у мистера Уиппи, и у меня текут слюнки.

Папа пытается что-то мне объяснить.

– У Хьюго, ну… как бы сказать? Это как повреждение электропроводки. Иногда при рождении такое бывает. Но это не значит, что мы не любим его таким, какой он есть.

– А я как родилась? Легко?

Последовала долгая пауза. Кажется, он так и не ответил. Вероятно, просто думал о палочках и колбочках в глазах Хьюго.

Мы с Хьюго спустились почти до самого низа лестницы.

– Ступенек больше нет, – говорю я ему. Он делает шаг, и я подхватываю его, не давая упасть.

– Не смешно, Полли! – обиженно ворчит он, но мы тут же хихикаем, потому что наступает Рождество, и времени до подарков остается совсем немного.

Бабушка Сью и дедушка Артур, мамины родители, всегда приезжают к нам в канун Рождества. Они живут в Девоне, на берегу моря. Приходит и папина сестра Лин. Она вдова, живет одна в Лондоне. Сегодня вечером мама впервые разрешила мне сидеть за взрослым столом и не ложиться спать до девяти часов. Обычно нас с Хьюго укладывают в постель еще до того, как взрослые сядут ужинать.

У двери звенит колокольчик, три раза. Должно быть, дед.

– Ну вот, мы приехали, теперь можно и начинать! – грохочет дедушка, когда я открываю дверь и обхватываю его руками. По случаю праздника он надел синий в крапинку галстук; от него пахнет костром и одеколоном после бритья. Мимо нас протискивается бабушка Сью. На ней длинное элегантное пальто, сапоги на высоких каблуках. Губы накрашены яркой помадой. Бабушка Сью когда-то была неотразимой блондинкой, я видела ее фотки, где она молодая. Папа считает, что она и сейчас красивая. Она была профессиональным поваром. У нее знаменитые руки – одно время они нарезали индейку на рекламе какой-то торговой сети. Еще папа говорит, что дед Артур и бабушка Сью были когда-то красивой парой и что многие им подражали.

Мы с Хьюго идем за дедом в гостиную, не сводя глаз с висящей у него на плече раздутой сумки. Дед глядит на мерцающие огоньки нашей елки и на сложенные под ней подарки.

– Это все для меня! – грохочет он, снимает куртку и заявляет, что нет ничего лучше настоящего огня от горящих поленьев. Под моим зачарованным взглядом он садится и достает из сумки пару бутылок. Подмигивает мне: – Тебе, Полли, никаких подарков! Я слышал, что ты в этом году сильно озорничала.

Он гогочет и вручает мне маленькую коробочку, обернутую в серебристую бумагу. Я тут же трясу ее, пытаясь угадать, что в ней, и добавляю к своей горке подарков под елкой.

Мама права. Дед не умеет говорить нормально: он кричит. Он не может смеяться: он гогочет. Он не может позвонить в дверь один раз: всегда звонит трижды. Мне кажется, он гигантский солнечный луч, появляющийся на нашем пороге.

Потом приезжает тетя Лин, и дед едва не сплющивает ее в объятьях. На ней красное платье в мелкий горошек и ее знаменитые бежевые колготки. Поскольку у нее траур, она почти не смеется, даже на Рождество.

Вскоре мы все собираемся в гостиной и болтаем о том о сем, в том числе и о школе. Я рассказываю тете Лин про рождественскую постановку, в которой участвовала, но тут, к моей досаде, меня перебивает мама:

– Хьюго тоже чудесно спел. Соло. Он играл Безумного Шляпника из «Алисы в Стране Чудес».

– Может быть, поставим какую-нибудь музыку – для праздничного настроения? – предлагает дед. Я уныло бреду за ним в коридор, где на полке стоит наш музыкальный автомат, заваленный компакт-дисками. Помогаю деду отыскать подходящую музыку, и вскоре мое праздничное настроение возвращается. Он кружит меня по комнате под «Огненное кольцо» Джонни Кэша. Хьюго танцует с мамой и время от времени трясет руками, изображая игру на гитаре. Отец щелкает камерой.

– Давай, Линни, потанцуй, ведь Рождество! Не сиди у стенки!

– Лучше не надо, – говорит она, зябко пожимая плечами. Иногда мне кажется, что она боится деда. Только не понимаю почему, он же такой веселый.

Я сижу за столом рядом с бабушкой Сью напротив деда Артура. Папа зажигает свечи, а бабушка Сью восхищается нашим столом – мы с мамой украсили его днем, уже после того, как налепили пирожки под рождественские гимны. Папа и Хьюго смотрели по телику «Удивительную жизнь», а мы с мамой открывали коробки и доставали из них чудесные стеклянные подсвечники, золотые свечи, плющ, ягоды и ленточки, а еще нашу праздничную скатерть с красными звездочками и такие же салфетки. Золотым маркером я писала на карточках имена гостей. Мама купила хлопушки, но мы решили приберечь их до завтрашнего дня.

Мама ставит на стол горяченный рыбный пирог и говорит о завтрашнем посещении церкви.

– Вот только трудно совместить это с индейкой, – сетует она, наморщив лоб. – Что если оставить ее на вечер? Но тогда дети уже устанут. – Мама всегда из-за чего-нибудь беспокоится. Дед Артур часто шутит, что она будет беспокоиться и суетиться, даже лежа в могиле.

Я замечаю, что она смотрит на деда, сливающего остатки вина в свой бокал.

– Зачем мы едим каждый год индейку? От нее пучит живот, – говорит он и подмигивает мне. Я хихикаю, а он добавляет себе вина из новой бутылки и пытается налить тете Лин. – То же самое касается и вонючей брюссельской капусты!

Тетя Лин, надув губы, накрывает свой бокал ладонью.

Дед хмурится.

– Ой, ладно тебе, Линни, ведь Рождество! Напейся разок!

– Па! – одергивает его мама, а мне все происходящее кажется очень смешным.

– Я за рулем, – отвечает она, не поднимая на него глаз.

Наступает странная тишина. Мамино лицо краснеет.

– Между прочим, рыбный пирог божественно вкусный. – Папа поднимает бокал. – Трижды ура повару!

– Только осторожнее, могут попадаться косточки, – тревожится и предупреждает мама.

– Уймись, – бормочет деду бабушка Сью.

Мне жалко деда. Вечно его ругают!

– Я очень и очень горжусь нашей семьей, – со слезами на глазах говорит дед за пудингом. – У нас бывали трудные времена, но Хьюго – наша надежда. У этого мальчишки… – дед тяжело вздыхает, – вся жизнь впереди, и она будет непростая. – Он грозит пальцем. – Но наш малыш сильный и… ну… Я вижу замечательные вещи… – Дед сбивается и для храбрости делает глоток вина. – Он с характером. – Дед икает. – Понимаете, за стенами дома начинается большой и суровый мир, но он храбрый мальчишка. Еще у нас есть красавица Полли. Парни будут кушать из твоих рук, клянусь, будут кружиться вокруг тебя будто пчелы вокруг горшка с медом.

Я не очень понимаю, что имеет в виду дед, и в смущении кручу ложку.

– Полли, перед тобой счастливое будущее… ах, дорогие мои, если бы я мог прожить свою жизнь сначала…

– Что бы ты тогда сделал по-другому, Артур? – спрашивает мой папа.

– Ой… да все, правда, Сью? Женушка считает меня неудачником. – Он толкает ее локтем и та неловко ему улыбается.

– Что ты выдумал? Ничего я не считаю, – возмущается бабушка Сью. – Когда это я говорила об этом?

– Тебе и не нужно говорить. – Он вытирает рот рукавом рубашки.

Папа говорил мне, что дед Артур в своей жизни толком никогда и нигде не работал. Он мгновенно терял работу, едва находил ее.

– Почему? – спросила я у него.

– Ну, объяснить это сложно, – ответил папа.

– Я точно неудачник, – говорит дед, гоняя по тарелке закуску, – и в этом только моя вина.

Я подскакиваю.

– В чем ты виноват?

– Давайте сменим тему? – предлагает бабушка Сью. – Ведь мы же празднуем Рождество.

Интересно, почему все повторяют – Рождество… Рождество… это же Рождество?..

– Как же мы любим менять тему, Линни, – говорит дед. Тетя Лин ежится. Дед наклоняется к ней: – Они никогда не хотят слышать правду.

– Ты опьянел, – лепечет она, отодвигаясь от него. – Очень сильно.

Дед опять наклоняется к ней.

– Ну, как сказал Черчилль, ты некрасивая, ты очень некрасивая. Но утром я протрезвею. – Он откидывается на спинку стула и гогочет, но его никто не поддерживает. Я не понимаю, что тут смешного. Мама с папой смотрят сердито, бабушка Сью вообще шипит в ярости, словно вот-вот взорвется.

– Па, пожалуйста, – говорит мама, делая мне какие-то знаки. – Ведь ты обещал.

– Ладно, ладно, успокойтесь. – Он допивает вино в бокале и тянется за бутылкой.

– Артур, тебе хватит. – Папа выхватывает у него бутылку.

– Кто это сказал? – огрызается дед и опрокидывает солонку. Берет большую щепотку и бросает ее через плечо. – Полли, когда просыпается соль, это скверная примета.

– Тебе нужно выпить черного кофе, – говорит мама, торопливо сгребая соль.

– Она должна быть здесь, – бормочет дед, нашаривая в кармане пачку сигарет. – Мы пойдем в церковь, послушаем проповедь о прощении…

Мама замирает.

– Па!

Дед качает головой.

– Но мы не можем сделать это даже в нашей собственной семье. Мы делаем вид, что все в порядке, мы отмечаем Рождество, видите ли… – Он шевелит пальцами в воздухе.

– Па! Сейчас не самое подходящее время…

– Всегда не самое подходящее время. Она должна была бы сидеть здесь вместе с нами.

Я хмурюсь.

– Кто должен быть тут, дед?

– Никто. – Мама хмурит брови.

– Секрет, – отвечает дед. – Я вот что скажу тебе, Полли. Жизнь вообще…

– По-моему, тебе пора на боковую. – Папа идет к деду.

Дед удрученно качает головой.

– Ты можешь спрятать голову в песок, но жизнь такова, что она всегда отомстит тебе, причем в тот момент, когда ты меньше всего к этому готов.

– Полли, пойдем, – строго говорит мама и решительно берет меня за руку. – Пожелай всем спокойной ночи – и в постель. Нам еще нужно положить за порог шерри и бисквиты для Санты.

– Я поднимусь с ней наверх, – говорит тетя Лин, пользуясь возможностью уйти из-за стола.

Я чмокаю деда в щеку. Щека у него потная, мои губы прилипают. Он почти не замечает меня. Я с неохотой выхожу из гостиной следом за тетей Лин и в дверях снова бросаю взгляд на деда. Он сидит сгорбившись, глядя в пол, и вид у него такой грустный, словно Рождество уже позади.

Мне не спится. В изножье моей кровати висит пустой чулок. Я слышу возле дома негромкие голоса и шаги по гравию. Что-то заставляет меня подойти к окну. Я осторожно отодвигаю штору и вижу фигуры возле машины бабушки Сью. Она не любит ночевать у нас и всегда бронирует номер в соседнем отеле.

Папа держит под руку деда. Он спотыкается и, падая, ударяется о дверцу автомобиля. Папа пытается его поднять, но дед отталкивает его. Мама открывает дверцу, и деда запихивают на переднее сиденье. Машина трогается с места и уезжает. Папа обнимает маму за плечи.

Я возвращаюсь в постель. О каких секретах говорил дед? «Она должна была бы сидеть здесь». Я кутаюсь в одеяло, не зная, что думать. Я чего-то не понимаю, и это мне не нравится. И уж точно, такие чувства слишком неуместны в канун Рождества.

3

2013

Меня зовут Полли. Мне тридцать три, я мать-одиночка с пятилетним сыном Луи, живу на севере Лондона. Каждое утро я молюсь о трезвом дне, а перед сном мы с Луи перечисляем друг другу все вещи в жизни, за которые мы должны быть благодарны: на первом месте там мой брат Хьюго, на втором пирожные с кремом. Я работаю в кафе в Белсайз-Парк у француза по имени Жан. В одной половине заведения продаются кулинарные книги со всего мира; другая отведена под обеденный зал и кухню, где я варю суп и делаю выпечку. Я стараюсь как можно больше бегать, чтобы избавиться от привычки лизать деревянную ложку. Уже четыре года я посещаю Стефани, консультанта-психолога; а каждую пятницу в обеденный перерыв иду в АА – группу взаимопомощи анонимных алкоголиков. Иногда я бываю там два раза в неделю, как-то ухитряюсь выгадывать время, но пятница – это святое. Эти встречи для меня просто как кислород. Как бы я ни была занята, что бы там ни творилось вокруг, для меня важнее всего мое лечение.

Я иду к церкви, что возле школы Луи в Примроуз-Хилл, и думаю о друзьях, которые появились у меня в АА. Прежде всего это Гарри. Ему за семьдесят, он седой, худощавый. На нем неизменный пиджак из твида, чуточку великоват ему, иногда такая же кепка, которую он носит с каким-то особым шиком. Гарри любит дежурить на кухне, подавать горячие напитки и бисквиты. Когда я в первый раз явилась на встречу – вся в соплях, с красными опухшими глазами, – Гарри напоил меня сладким чаем и дал мне свой носовой платок с вышитой «Г» в углу. За плечами у него было много всего. Тяжелое детство, в двадцать лет он пристрастился к алкоголю и сильно пил до пятидесяти, пока доктор не поставил его перед выбором – завязывать либо умереть через полгода. Больше двадцати лет он не пьет, а каждую годовщину отмечает с женой Бетси в шикарном ресторане.

Потом Райен, тридцатилетний музыкальный продюсер с сонными карими глазами, выглядит всегда так, словно только что выполз из-под одеяла и наспех сунул ноги в кроссовки и джинсы. За последние четыре года я видела его с оранжевыми, розовыми, черными и светлыми волосами, но сейчас он темный шатен, это его натуральный цвет, и он ему больше всего к лицу. Он виртуоз на гитаре и приютил Кипа – бульдога. Как-то раз мы встретили в парке Райена с Кипом, и Луи моментально влюбился в него: Райен невероятно крутой. Будь я чуть помоложе или та прежняя Полли, я бы не упустила шанс.

Еще Нев, двое детей, только что стукнуло сорок, разведенная, но теперь счастливо живет с бывшим алкоголиком. Она покинула мир корпораций и ведет группы йоги. У Нев открытое, ангельское лицо; трудно поверить, что в пятнадцать лет она пила, нюхала кокаин и спала с кем попало. Собственно, она просто «ловила момент» – стремилась ухватить по максимуму от всего, что было перед ней. То первое заседание, на которое я пришла, вела она. Все, что она говорила, эхом отзывалось в моей жизни. Но меня подкупило ее чувство юмора – на том заседании она в лицах изобразила, как по дороге сюда ее тормознули и заставили дыхнуть в пробирку. «Полисмен спросил, когда я в последний раз пила, и я честно ему ответила, что, дай бог память… – Нев скорчила глубокомысленную рожицу, – двадцать девятого декабря две тысячи пятого года, в пять часов вечера в аэропорту «Феникс», Аризона, сэр!» Я настолько была поражена тем, как она повернула свою жизнь, что набралась смелости и попросила ее быть моим спонсором – человеком, который помогает тебе не пить во время программы АА. «Я бы с радостью, Полли, – серьезно сказала она, – но ты должна обещать мне одну вещь. Поклянись, что ты никогда не будешь мне врать».

И наконец, шестидесятилетняя Дениз, крашеная блондинка с темными корнями волос. Где она только не поработала, в основном в торговле, а теперь – почасовик в супермаркете «Сейнсбери» в отделе сыров. Мать Дениз была алкоголичкой и не дожила до пятидесяти. Отец выставил ее на улицу, когда ей исполнилось шестнадцать. Лицо у нее цвета горчицы, все в морщинах: после сорока-то лет ежедневного пьянства! Она живет в муниципальной квартире с рыжим котом Феликсом. Бросила курить и научилась вязать.

Я вхожу в церковный зал, машу рукой Гарри, восседающему за столиком с чаем и бисквитами, и занимаю место в заднем ряду рядом с Дениз, которая вяжет сегодня что-то бледно-голубое. Она тут же сообщает мне, что вяжет кардиган для своего внука Ларри.

– Его назвали Ларри, потому что дочка всегда говорила, когда ходила беременная: «Он счастлив, как Ларри». – Она кудахчет, обнажив в улыбке коричневатые от никотина зубы, и продолжает вязать. – Что-то, милая, я не видела тебя на прошлой неделе.

Я сообщаю ей, что мы с Луи провели Рождество и Новый год в Норфолке у моих родителей.

Нев появляется вскоре после меня. На ней бриджи для йоги, открывающие всем на зависть ее загорелые ноги, и дубленка. Ее короткие каштановые волосы зачесаны от висков назад и закреплены парой заколок, что подчеркивает ее высокие скулы и синие глаза. Она садится рядом со мной, тяжело дыша:

– Уф, как я рада, что Рождество закончилось.

Потом вплывает Райен, в наушниках. За ним какой-то высокий мужчина с густыми темными волосами и бородой, в синем джемпере; неловко сутулясь, он высматривает, где бы ему сесть.

– Что с тобой? – спрашивает Нев. Она видит, что я сжалась и прячу лицо.

– Я его знаю.

У нее загораются глаза:

– Он ничего, симпатичный на свой бородатый лад. Кто такой?

Мужчина поворачивается, словно почувствовал, что говорят о нем.

– Твой экс? – шепчет Нев.

Я мотаю головой.

– Твой гинеколог? – В ее глазах вспыхивает озорство.

– Тссс! К счастью, у меня его нет.

– Твой спец по ботоксу?

– Отстань!

– Твой док, который запрещает тебе пить и курить? – с хриплым кудахтаньем вклинивается Дениз, не переставая позвякивать вязальными спицами.

Нев поворачивается ко мне; румянец на ее щеках уже пропал.

– Не Мэтью ли это, папа твоего Луи?

– О-о, тут Мэтью? – говорит Райен, уловив конец нашего разговора. В его руке кружка с чаем, наушники болтаются на худой шее.

У меня до сих пор холодеет под ложечкой, если кто-нибудь упоминает имя Мэтью.

– Успокойтесь! – прошу я, хотя самой не до покоя. – Это папа ребенка из нашей школы, вот и все.

– А-а, жаль. – Нев явно разочарована.

Ничего не понимая, Райен чешет затылок.

– Что за папа из школы?

Нев молча показывает на спину мужчины в синем джемпере.

– Полли, он тебя увидел? Как ты думаешь?

– По-моему, нет.

Я объясняю Дениз, Райену и Нев, что его зовут Бен и что его племянница Эмили учится в одном классе с Луи. Эмили пришла к ним в прошлом году во второй половине рождественского семестра. Я тогда спросила у сына про Эмили, и Луи ответил, что у нее нет мамы, она умерла из-за больного сердца; об Эмили заботится ее дядя Бен. Я чуточку обрадовалась, увидев его здесь. Возможно, у меня появится союзник, с которым я смогу серьезно говорить о сборе денег на нужды школы, родственная душа у школьных ворот. Мне давно хотелось с ним поговорить, и вот теперь у меня появился повод. Но другая часть меня цепляется за приватность. Я не спешу завязывать дружеские отношения с кем бы то ни было. Мне нравится, что у школьных ворот стоит Полли, новенькая, без единого пятнышка, мать ученика школы, оставившая в прошлом все свои дурные привычки.

– Привет. Меня зовут Колин. Я алкоголик.

– Привет, Колин, – отвечаем все мы. Колин, мужчина в толстом сером свитере, председательствует на нынешней встрече; он сидит за столом рядом с секретарем.

– Я долго не понимал, что у меня алкогольная зависимость. В моем представлении алкоголиками были беззубые старики в грязной одежде, с бутылкой виски в сумке.

Слушатели заулыбались, одобрительно зашумели. Гарри, сидевший недалеко от меня, вытер лоб носовым платком и прикончил свой брусок торта «Баттенберг».

– Мы мастера дурачить самих себя, но на деле моим диваном стала скамейка в парке.

Колин продолжает рассказ, а мои мысли переносятся к Бену. Как он справляется с Эмили? Что случилось с отцом девочки? Он впервые пришел на заседание нашей группы АА?

– Сильно пить я начал, когда был оформлен развод. – Колин вздыхает. – До этого я мечтал о свободе и нормальном сне, чтобы по тебе не прыгал ребенок в половине шестого утра. Но когда дети остались у моей бывшей, я обрел кучу свободного времени. Я все еще любил жену и совершенно не понимал, что у нас все позади. Я пил не ради общения в хорошей компании. Я просто надирался до потери сознания. Один раз разгромил что-то там в парке, это был чистой воды вандализм. Другой раз явился к дому бывшей жены и набил морду ее дружку. «Не вините меня! Я был пьян и ничего не помню!» Вот были мои отговорки. Алкашам нужен повод, чтобы выпить, и они никогда не хотят отвечать за свои поступки. «Сегодня пятница – как не выпить?» или «Сегодня у меня был неудачный день на работе. – Колин криво улыбается. – Ведь Рождество!» Тоже прекрасный повод для пьянки, тем более что все надираются на Рождество. Впрочем, оглядываясь назад, я вижу, что все мои розоволицые кузены плевать хотели на виски и глинтвейн.

…Я думаю о дедушке, вспоминаю тот первый раз, когда мне в канун Рождества разрешили ужинать вместе со взрослыми. На следующий день, на Рождество дед упал спиной на нашу елку и свалил всю вину на Хьюго – мол, тот путался у него под ногами, хотя брат был далеко от него. Через несколько лет, уже подростком, я увидела темную сторону деда. Его шутки уже не казались никому смешными. Он превратился в одинокого и грустного старика. Я поняла, почему мама всегда разговаривала с ним как с ребенком и почему они с бабушкой много лет спали по разным спальням. Дело было не в том, что он храпел. Бабушка Сью не хотела, чтобы ее будил пьяный дед, возвращавшийся за полночь из паба…

– Потом жизнь заставила меня образумиться, – продолжает Колин. – Заболела моя шестилетняя дочка. Я оказался перед выбором – либо убежать, спрятаться, либо повернуться лицом к этой беде и пытаться ее одолеть. В общем, мне пришлось бросить пьянство и стать нормальным мужчиной, нормальным отцом.

Я вижу, как Бен стремительно выходит из комнаты. Нев глядит на меня. Что, мне надо пойти за ним?

Когда Колин закончил свой рассказ, секретарь предлагает выступить всем желающим. Какая-то женщина тянет руку. Колин кивает ей.

– Привет. Я Пам, и я алкоголичка.

– Привет, Пам, – говорят все.

Вернется ли Бен назад?

– Спасибо, Колин, – говорит она. – Уже пять лет я не прикасаюсь к спиртному.

Все аплодируют. Может, он вышел покурить? Нев снова подталкивает меня, чтобы я пошла за ним.

Я выхожу на цыпочках за дверь. Возле церкви стоит небольшая группа людей с сигаретами. Вдали я вижу Бена. Подойти к нему или нет? Он оглядывается через плечо. Я спотыкаюсь обо что-то, делаю шаг назад и нерешительно машу ему рукой. Но уже поздно. Он уходит, сунув руки в карманы.

4

После заседания я рысью мчусь домой. Я снимаю крошечную квартирку с двумя спальнями на Примроуз-Гарденс, это за Инглендс-Лэйн, недалеко от метро «Белсайз-Парк». Я даже не подозревала, насколько красивая и зеленая эта часть северного Лондона, пока не перебралась сюда. Хэмпстед-Хит всего в десяти минутах от моей квартиры. Примроуз-Хилл и Риджентс-Парк тоже совсем рядом.

Войдя в свой блок, прежде чем подняться по лестнице, я заглядываю в свой ящик, нет ли там интересной почты. Там сплошь одна реклама, да еще кредитная квитанция, которую я пока решаю не забирать.

Едва я вхожу в квартиру, как на меня налетает Луи. На нем костюмчик пилота.

– Ты был хорошей обезьянкой для дядюшки? – спрашиваю я, взъерошив его каштановые волосы.

Он кивает.

– Да. Мы играли в пиратов.

– Спасибо, Хьюго. – Я трогаю брата за плечо. – Сегодня мне действительно была нужна твоя помощь.

– Мам, как там твои несчастные друзья? – спрашивает Луи.

Недавно Луи случайно услышал, как мы с Хьюго говорили об АА и моих несчастных друзьях, как Хьюго их называет. Он вошел в пижаме на кухню и спросил:

– Что такое алкоголик?

Мы с Хьюго переглянулись.

– Это человек, который слишком много пьет, – ответила я.

– Так что? Если я пью слишком много «Райбины», то я тоже алкоголик?

– Нет, милый.

Он ждал, явно ничего не понимая.

– Это если ты пьешь слишком много вина или пива – взрослых напитков.

– Дядя Хьюго пьет пиво и вино. Значит, он тоже алкоголик?

Я уж не помню, как мы закончили этот разговор. Кажется, предложили Луи печенье или что-то еще вкусное.

Хьюго, Луи и я идем в гостиную, которая теперь выглядит так, словно в ней взорвалась бомба.

Луи хватает свою игрушечную шпагу и делает выпад в мою сторону.

– Ты убита!

Под одобрительные возгласы сына я шатаюсь и падаю на пол, схватившись за грудь. Но тут же оживаю и гляжу на часы. Начало вечера.

– Давай уберем это безобразие, погуляем, а потом надо поесть. Ты будешь? – спрашиваю я у Хьюго. – Я угощаю.

– «Пицца Экспресс», – кричит Луи, весело прыгая.

В темноте брат держится рядом со мной. Иногда я беру его за руку и веду, чтобы он не ударился головой о фонарный столб или не споткнулся о какого-нибудь карапуза. Рост у Хьюго шесть футов четыре дюйма[1], у него такие же, как у меня, густые темные волосы и округлый животик, подпоясанный широким кожаным ремнем. Рядом с ним я с моими пятью футами и шестью дюймами[2] выгляжу как лилипут. Мы часто удивляемся, как нас могла родить одна и та же женщина, а я шучу, что мне надо залезать на стремянку, чтобы поцеловать его на прощание. Впрочем, несмотря на животик, он в хорошей форме и использует любой случай, чтобы самоутвердиться – поднимаясь на горы и съезжая на лыжах по очень сложным трассам. Недавно он совершил восхождение на гору Килиманджаро. Хьюго обещал моему сыну, что будет брать его с собой в горы, когда тот подрастет. И это будет строго мужской поход, время для укрепления дружбы.

Впрочем, дядя Хьюго и Луи и так друзья. Когда я ушла от Мэтью, брат стал для племянника кем-то вроде отца. Он не балует Луи, не прощает ему озорство из ложной жалости к ребенку, живущему без отца. Если Луи рассчитывает, что при слабовидящем дяде он сможет тайком съесть вторую зефирину в шоколаде, то ошибается. «Я вижу больше, чем ты думаешь», – говорит ему дядя Хьюго, грозя пальцем.

– Осторожнее. Поставь ногу вот сюда, – говорю я.

– Ты лучше скажи, вверх или вниз? Так будет толковее.

– Ой, прости. Вниз.

«Пицца Экспресс» на Белсайз-Парк, возле кинотеатра с шикарными кожаными креслами. В ресторане я замедляю шаг, чтобы Хьюго привык к полумраку. Официант ведет нас к столику возле окна. Посетителей много, еще не закончились рождественские праздники. Я замечаю, что Луи поглядывает на соседний столик, где папа с сыном изучают меню. Подходит официантка с ведерком, в котором лежат фломастеры, мелки и бумага – для Луи, чтобы он мог рисовать.

– Ну я уж догадался, что это не мне, – шутит Хьюго.

Я заказываю яблочный сок и пончики для Луи, потом вслух читаю Хьюго меню. Брат не может читать в темном ресторане. На работе он читает текст с экрана компьютера, увеличивая буквы. У него частичное зрение из-за сильного косоглазия. Он видит только уголками глаз, ему трудно смотреть прямо на человека, сидящего напротив него. По его словам, когда он попадает в незнакомое место и ему не у кого спросить дорогу, ему легче идти боком. Он называет это «сексуальной пробежкой краба».

– Лазанья, – говорит Хьюго, обрывая меня на полуслове. – И все.

Когда мы заказываем блюда, официантка спрашивает, не хотим ли мы ознакомиться с винной картой.

– Нет, – говорит Луи, поднимая голову от своего рисунка, – моя мамочка алкоголик.

Ой, Луи!

– Ах, понимаю, – смущенно бормочет девушка и отбегает от нашего столика.

Пока мы ждем наш заказ, Луи гоняет по полу свои полицейские машинки – играет в хорошего и плохого копа.

– Не уходи далеко, – кричу я ему.

– Как прошла ваша встреча? – интересуется Хьюго.

Не называя имен, я рассказываю брату, что видела кое-кого из школы, добавив, что они быстро ушли.

– Может быть, им было не слишком комфортно? – предположил Хьюго. – Ваши чаи с печеньем – не наркотики, не всякому понравятся.

– Извини, но мы не безумные хиппи.

– Тот человек видел тебя?

– Вроде да. У его сестры был инфаркт. Она умерла, Хьюго. По-моему, она была наша ровесница. – Я грызу ноготь. – Должно быть, ему сейчас адски тяжело.

– Поговори с ним при случае.

Я киваю.

– Да, кстати, как прошло вчера твое свидание?

– Не думаю, что мы пойдем в скором времени к алтарю.

– Никаких искр?

– Абсолютно.

– Ох, какая досада! Ведь этот вариант казался таким интересным.

Хьюго стал клиентом брачного интернет-агентства. Он убеждал меня присоединиться к веб-сайту родителей-одиночек, но мне сейчас хорошо и одной. Я больше не горю желанием встречаться с незнакомыми мужчинами в пабах. К тому же мне нравится одинокая жизнь. Сейчас я сама себе хозяйка; делаю то, что мне хочется, вижусь с теми, с кем мне нравится; хожу дома в бриджах для йоги и ем мороженое из коробки перед новым выпуском «Танцев со звездами». Мой последний роман с юристом по имени Дэвид закончился девять месяцев назад. Дэвид был старше меня на шесть лет. Казалось бы, о таком партнере любая женщина может только мечтать: красивый, словно модель из каталога мужской одежды; солидный – всегда заказывал столик в ресторанах; еще он не любил футбол (ура!), умел внимательно слушать (редкое качество) и честно признавался, как он хочет жениться и наладить размеренную жизнь. А ведь большинство мужчин не предлагают даже встретиться во второй раз. С Дэвидом я познакомилась в художественной галерее. Я разглядывала скульптуру Пикассо – голову мужчины – и внезапно поймала на себе взгляд высокого темноволосого незнакомца. «Я рад, что у меня не такой большой нос», – сказал он, догадавшись, отчего я улыбаюсь, а потом представился. В тот вечер мы ужинали в ресторане; к моему удивлению, его не испугали Луи и мой прошлый алкоголизм. По мере развития наших отношений он всячески поддерживал меня, намекал, что тоже отказался от спиртного. Дэвид абсолютно не походил на Мэтью. Я уговаривала себя: ничего страшного, что мой пульс не учащается во время наших встреч и что меня не преследуют мысли о нем, когда мы врозь. Чего ждать от таких отношений? И какое-то время я радовалась, что у меня есть кто-то. Наши отношения продлились год. Мама видела его два раза и была сильно разочарована, когда мы расстались. Джейни приходила в ярость, когда я твердила, что он слишком безупречен, тем более что ее последний кандидат поскандалил, когда ему принесли счет, утверждая, что он не ел чесночный хлеб. Хьюго симпатизировал ему, но понимал, что искры между нами не летят. Еще меня смущало, что Дэвид не умел говорить с детьми. Вопреки моим надеждам, у них с Луи не заладились отношения. Я видела раздражение Дэвида, когда Луи вторгался в его время, отведенное на чтение газет, или проливал сок на его бумаги. Когда Дэвид заговорил об отпуске и о том, чтобы мы поехали вдвоем, я поняла, что все, с меня хватит. Я не спала всю ночь и набиралась решимости. Я понимала, что лгала себе и Дэвиду, притворяясь, что все дело в Луи. На самом деле я просто не была готова, потому что не любила.

– Она все время твердила «бедняга», – говорит Хьюго, возвращая мои мысли к его свиданию. – Она не понимает простую вещь: если ты родился слепым, то это все, что ты когда-либо знал, и не нуждаешься в жалости. Я жалел лишь о том, что не мог увидеть цену вина, которое она так радостно заказала. К концу вечера я остался без гроша.

Хьюго рассказывает все свои истории в эфире. Он журналист и радиоведущий. После окончания университета он стажировался на Би-би-си и мечтал пробиться либо на радио, либо в большую журналистику. Сначала он работал в производственной группе. Пять лет назад он оказался по другую сторону микрофона, когда стал вести блог о том, как живется человеку со слабым зрением, и получил так много откликов, что ему дали возможность вести собственное шоу на «Радио-2» под названием «Как я это вижу». Хьюго честен во всем; он рассказывает про жидкость для барбекю, оставленную на холодильнике, которую он чуть не принял за фруктовый сок; про то, как он справляется с поездками в метро и автобусах; про фильмы и книги, про политические взгляды. Но популярней всего в его передачах тема одинокого человека в Лондоне.

Мои мысли снова возвращаются к Бену. Интересно, ходит ли он с Эмили в ресторан. Я никогда не встречала его нигде, даже в супермаркете. На мой взгляд, ему где-то около сорока, но борода часто старит мужчину.

– Полли?

– Да? Ой, извини.

– Ты ведь думаешь о том парне из школы, верно?

– Я удивилась, когда он так неожиданно ушел.

– Может быть, он придет на какую-то другую встречу, – говорит Хьюго. – Свежему человеку ваши заседания могут показаться скучными.

В тот вечер, придя домой, я стала укладывать сына спать. После ресторана он выглядит каким-то притихшим. Его костюмчик висит теперь в гардеробе рядом с костюмом клоуна. Рядом с Луи под одеялом собака Фидо – уже безглазая, с вытертым мехом. Это была игрушка дяди Хьюго. «Фидо полуслепой, – шутит Хьюго. – Как и ее бывший хозяин».

– Мы благодарим нашу счастливую звезду за дядю Хьюго, правда? – говорю я. – Что тебе больше всего запомнилось сегодня?

– Мам?

– Что?

– Почему папа ко мне не приходит?

Я тяжело вздыхаю. Понятное дело, Луи задает все больше вопросов, особенно когда мы бываем в парках и ресторанах и видим там дружные семьи.

– Папа занят… – Я глажу его по щеке. – У него много проблем, он их решает. Тут ничего…

Луи отталкивает мою руку. На секунду сердитое выражение глаз сына напоминает мне его отца.

– Какие проблемы? Где он?

– Ему пришлось уехать…

– Куда?

Я знать ничего не знаю об этом.

– Луи, он…

– Неужели он не хочет увидеть меня в новом костюме?

– Нет, то есть да… – Жалко, что я не знаю, что ему ответить. Что можно и что нельзя говорить пятилетнему ребенку? – Он не может вернуться к нам домой, Луи.

– А где его дом? Мы можем сами пойти к нему.

Я качаю головой.

– Луи, у твоего папы проблемы, – повторяю я и спешу добавить: – Я не могу тебе все объяснить. Но это не значит, что он не любит тебя.

Когда Луи засыпает, я сажусь в кресло-качалку в углу своей спальни. Это мое любимое место в квартире. Тут мне хорошо думается. Из окна виден парк и большие соседние дома с эркерами. Я часто гадаю, что за семья живет за таким вот окном.

Вот так, покачиваясь в кресле, я даю себе слово рассказать Луи правду о его отце, когда он подрастет. Меня гложет чувство вины, что я воспитываю его одна, но в то же время лучше бы Мэтью никогда не появлялся на моем горизонте. Наконец-то я перестала оглядываться назад и спокойно сплю по ночам. Да, я одинокая, но ведь все когда-нибудь погружаются в одиночество, верно? Я сплю, не беспокоясь, что он ходит возле дома и подглядывает за нами, не прислушиваясь среди ночи к чьим-то шагам.

Я никого не виню за свой выбор. Я должна привести себя в норму. Я встала на этот путь и не хочу, чтобы что-то помешало нашей с сыном нынешней жизни.

Но я не могу избежать вопросов, которые появляются у Луи.

У моих родителей было слишком много секретов. Я помню, как моя мать поджимала губы, когда я спрашивала у нее что-либо. Она годами хранила секрет моей тетки Вивьен.

Когда наступит подходящий момент, я расскажу Луи о своем прошлом и о том, что привело нас сюда.

5

1991

Воскресенье. Завтра Хьюго повезут в специальную школу-интернат для слепых.

Мы с ним идем вниз по тропинке к лодочному сараю, впереди идет папа; на нас ярко-желтые спасательные жилеты. Папа сейчас покатает нас на лодке, пока мама готовит на прощание любимую еду Хьюго: жареного цыпленка с ломтиками жареного картофеля.

Мы живем в Норфолке, в доме на берегу озера и реки. Мы не так давно переселились сюда из Лондона, поближе к школе, где будет учиться Хьюго. Мне было жалко уезжать из Лондона, но мама с папой наперебой заверяли, что Лондон никуда от меня не денется и я всегда смогу навестить подружек. У папы новая работа в Норвиче, объяснила мама. Он работает в страховой компании. Это новый старт для всех нас.

Помню, когда мама с папой везли нас с Хьюго в этот наш новый дом, меня впервые в жизни укачало в машине, пока мы прыгали по узкой, извилистой дороге. Я поминутно спрашивала, скоро ли мы приедем. Наш дом оказался у черта на куличках. Бабушка Сью удивлялась, почему мы забрались в такую глушь. Но маме с папой понравился дом, и они решили, что нам нужен сад для игр и вообще много места.

Вот только мама постоянно волнуется, когда мы выходим из дома. «Не играйте в лесу, там водятся гадюки, – говорит она. Или: Не подходите близко к воде, вы можете упасть в нее и утонуть».

Возле старого лодочного сарая пахнет папоротником и водорослями. Папа помогает Хьюго забраться в лодку. Она старая, деревянная и мягко покачивается из стороны в сторону, когда Хьюго карабкается в нее. Я лезу за ним, и папа просит меня быть хорошей девочкой и вставить одно весло в уключину. Когда у нас все готово, папа отталкивается другим веслом от сарая и выводит лодку на открытую воду.

У Хьюго всегда счастливый вид, когда он на воде. Брат вытягивает свои короткие руки. Солнце светит на его круглое лицо с ямочками. Я опускаю руку в воду и провожу по ней пальцами. Хьюго повторяет мои движения.

– Хьюго, ты забыл, что мама сказала? – дразню я. – Тут водится огромная щука, а мы знаем, что у щуки очень острые зубы. – Брат тут же послушно садится прямо и складывает руки на коленях.

– Сейчас мы почти как на затонувшей лодке, – говорю я.

– Папа, как она затонула? – спрашивает Хьюго.

Мы с братом любим эту историю, хотя слышали ее сотню раз.

– Ну, все это было почти сто лет назад. Двое влюбленных…

– Чмок-чмок, – вклинивается Хьюго и подталкивает меня локтем.

– Веди себя прилично, а то я не буду рассказывать, – сердится папа. – Так вот… Двое влюбленных не могли видеться друг с другом. Их семьи враждовали.

– Почему? – спрашиваем мы в один голос.

– Так получилось… Не задавайте лишних вопросов, иначе мы никогда не доберемся до конца этой истории. Они не могли видеться при свете дня, поэтому встречались каждую ночь в лодочном сарае, когда часы пробьют двенадцать и родители заснут. Они садились в лодку и отплывали от берега. Озеро было прекрасно при лунном свете, и все было хорошо. Но однажды ночью случилась ужасная гроза. Девушка испугалась и предложила вернуться домой. А парень только раззадорился! Его тянуло в увлекательное приключение… Сверкали молнии, гремел гром, маленькая лодка раскачивалась на волнах. Девушка упрашивала возлюбленного плыть к берегу, но он хотел доказать свою храбрость и говорил, что никакие силы не помешают им быть вместе. Ну конечно, они потеряли весло и наткнулись на затонувшее дерево, вот тут. – Папа показывает на воду. Мы подплываем к затонувшей лодке и глядим в темную воду. Мне жутковато. Даже сиденья еще целы. Я представляю себе девушку с длинными рыжими волосами, они плавно колышутся вокруг ее головы под водой, а изо рта у нее выплывают водоросли.

– И они утонули, – говорит папа. – Всем пришел конец.

Я покрываюсь мурашками ужаса всякий раз, когда слушаю эту историю.

– Теперь их призраки живут в озере. Но это полезные призраки, – продолжает папа, – они напоминают нам, что рисковать так глупо – нельзя.

Я гляжу на мрачную воду… Какие еще тайны скрыты в ее глубине?

На следующее утро папа, мама, Хьюго и я завтракаем. Папа взял отгул и теперь отвезет Хьюго в его новую школу-интернат. Он знает, что маме будет очень грустно возвращаться домой без сына. К тому же он тоже хочет попрощаться.

– Пожалуйста, можно я с вами? – в который раз прошу я и отодвигаю от себя кашу – ее комки застревают у меня в глотке.

– Тебе надо в школу, – отвечает мама, намазывая маслом хлеб.

Еле удерживая слезы, я с мольбой гляжу на папу.

– Нет, Полли, – сердится мама. – Мы уже говорили с тобой об этом.

– Пап? – делаю я последнюю попытку.

– Лучше послушайся маму.

Почему он всегда с ней соглашается?

– Пожалуйста, пускай она поедет, – слышится тонкий голосок брата.

И вот чуть позже мы везем Хьюго в школу на стареньком «БМВ» бутылочно-зеленого цвета. Мы с братом играем в автомобильные игры, папа напевает свою любимую песню «Встреть меня в Сент-Луисе». Когда он ее поет, мы всегда хохочем, особенно на словах «ууу-хи-кууухи» и «туутси-вуутси».

Возле школьных ворот мама велит папе остановить машину. Я держу Хьюго за руку, пока мама расстегивает ремни. Потом она сажает его на колени, гладит по голове, обнимает, и мы медленно едем к высокому зданию из серого камня с обширными зелеными газонами по обе стороны дороги. Школа-интернат с ее башенками и множеством узких окон похожа на замок. Мы приближаемся к двору с фонтаном, где купидоны льют струи воды. Папа выключает мотор. Высокий сухощавый мужчина с усами и в костюме уже спускается по каменным ступеням и идет к нашей машине.

– Подожди, – говорит мама. Ручки Хьюго крепко обнимают ее за шею.

Я нервничаю, вылезаю из машины и гляжу на величественное здание, заранее испытывая страх за своего брата. Я не представляю себе, как тут жить, и уверена, что в этой школе полно привидений. Папа открывает багажник и вытаскивает чемодан Хьюго с его новой одеждой, в которой он начнет свою новую жизнь. Потом жмет руку усатому мужчине и говорит мне, что это мистер Барри, директор школы-интерната.

Мистер Барри протягивает руку и мне. От него пахнет сигарами.

– Привет, Хьюго, – говорит он.

Брат бросается к маме.

– Я не хочу тут жить, – тихонько скулит он и внезапно кажется мне маленьким и хрупким.

Мистер Барри пытается увести его. Хьюго замахивается, бьет его по руке.

– Хьюго, – говорит отец, отводя его в сторону, и в его голосе я слышу слезы, – тебе тут будет хорошо, тебе понравится, правда, а через несколько дней будут выходные, и мы все увидимся.

Слезы текут по лицу брата; у него покраснели глаза. Я бегу к машине, достаю с заднего сиденья собачку Фидо, любимую игрушку брата, и сую ему в руки.

– Когда тебе будет грустно, вспомни, как мы катались на лодке, – шепчу я. Тут папа говорит, чтобы я обняла на прощание Хьюго. Нам пора уходить.

– Воспитательница поможет ему устроиться, – приговаривает мистер Барри. – Мы будем к нему внимательны.

Уезжая по длинной школьной дороге, мы слышим плач Хьюго.

– Не оборачивайся, – говорит папа. Но поздно. Мы с мамой видим, как мистер Барри с трудом удерживает Хьюго – тот вырывается и хочет бежать за нами. Фидо валяется на земле.

– Что мы натворили? – говорит мама.

В этот вечер я долго не могу заснуть. По дороге в ванную слышу, как мама с папой разговаривают на кухне. Я тихонько спускаюсь вниз и сажусь на нижней ступеньке. В моем сердце затеплилась вдруг надежда. Может быть, они говорят о том, что завтра заберут Хьюго из этой мрачной школы?

– Джина, ведь ты сама понимаешь, что мы поступили правильно, – говорит папа. – Чем раньше Хьюго окажется среди таких же детей, как и он сам, тем для него лучше. Мы должны проявить мужество и отпустить его.

– Да, я понимаю, но все равно чувствую свою вину. Ему только семь лет, он слишком маленький.

– Специалисты считают, что это самый подходящий возраст. Да, он совсем маленький, но школа Полли никогда не даст ему такие же возможности.

Мама уже объяснила мне, почему Хьюго должен учиться в школе-интернате. Там у всех учащихся проблемы со зрением, классы маленькие, а учителя знают, как помочь таким детям, как Хьюго, преодолевать барьеры. Специалисты объяснили моим родителям, насколько важно, чтобы Хьюго как можно скорее начал общаться с такими, как он, детьми. Чем дольше они будут это откладывать, тем труднее потом будет не только для них, но и для Хьюго.

– Это была твоя идея. Я согласился на эту должность ради Хьюго! Ради тебя! – продолжает папа.

– Знаю!

Я слышу, как папа откупориает бутылку.

– Вот, – говорит он.

– Нет.

– Давай-ка, Джина, выпей немного.

– Нет.

– Ради бога, от одной тебе ничего не будет! – Я не привыкла к тому, что папа повышает голос. – Это бренди.

– Нет.

– Смотри на это как на лекарство. Ты легче заснешь.

– Я не хочу! Это отрава! – Я слышу, как разлетелась, ударившись об пол, рюмка, и вцепляюсь в перила.

– Джина, ты не Вивьен!

Кто такая Вивьен?

– Не смей упоминать ее имя в этом доме! – кричит мама.

– Хорошо. Но я хочу выпить и выпью. Он и мой сын. – Папа молчит, потом продолжает: – Без него будет непривычно, но у нас есть Полли, нам надо заботиться о ней. Мы должны быть сильными.

– Я знаю, но…

– Ты слишком строга к ней.

– Трудно не любить Хьюго больше, чем ее.

Я вскакиваю, слезы душат меня.

– Полли? – вскрикивают они.

Я бегу к себе наверх, укрываюсь с головой одеялом и притворяюсь спящей, когда мама открывает дверь. По моим щекам текут слезы.

6

2013

Первый учебный день после рождественских каникул. Через четверть часа нам с Луи пора выходить.

– Лондон горит, Лондон горит! – пою я, собирая коробочку с ланчем. – Доставай пожарную машину!

– Вызывай пожарную машину! – поправляет меня Луи.

– Заливай пожар водой, заливай водой!

Луи спрыгивает с дивана и хватает свою пожарную машинку, которую мы с Хьюго подарили ему на праздники. В нашей квартирке все на виду. Из кухни я вижу, как Луи тушит огонь пожарной помпой – насосом для воздушных шариков.

Я смотрю на часы.

– Мамочка, спой еще.

Я качаю головой.

– Мы опоздаем.

– Что сказал большой помидор, когда маленький попал под машину?

– Не знаю. Ну-ка, живо надевай носки!

– Как ты, кетчуп? Почему у нас нет машины?

Мы не можем ее себе позволить, вот почему.

– У нас есть ноги, Луи.

– У папы нашей Мэйси есть и ноги, и машина.

– Я рада за него. Пойдем! – Я поторапливаю его натянуть второй носок.

В довершение всего я помогаю Луи надеть шерстяную куртку. Застегиваю молнию. Он надевает перчатки и шерстяную шапочку-льва. Берет рюкзак и мешок с физкультурной формой. Я стараюсь не думать о том хаосе, который остался в гостиной. Летим к двери.

– Ма, мне нужно в туалет, – сообщает вдруг сын.

Мы с сыном мчимся через Примроуз-Хилл. Нам некогда любоваться на телебашню и красивый дом абрикосового цвета. Луи притормаживает возле маленькой писающей собачки и уже открыл было рот попросить у немолодого хозяина разрешения ее погладить, но я хватаю его за руку и волоку дальше, с ужасом ожидая, что меня ждет строгое нарекание за опоздание.

Одновременно с нами к воротам школы подбегают Бен и Эмили. Пальто на Эмили застегнуто не на те пуговицы, оттого перекошено, волосы заплетены в кривую косичку.

– В офис я всегда приходил к шести тридцати, – запыхавшись, бормочет Бен, когда мы бежим к классной комнате. Голос в моей голове советует пригласить его на чашку кофе.

Я помогаю Луи повесить куртку и положить рюкзак на выдвижной лоток. И вот он несется к своим друзьям, к столу, накрытому искусственной травой, на которой «пасутся» игрушечные домашние животные.

– Ой, забыл! – кричит он, сообразив, что забыл отметиться. На стене – картина морского берега; каждый ребенок – какой-то морской обитатель. Луи хватает краба на липучке, на котором написано его имя, и сажает его на «пляж», рядом с другими морскими жителями.

– Молодец! – Я наскоро чмокаю его на прощание в макушку. – Будь умником.

За воротами мамочки сбиваются в привычные стайки. Я приветливо киваю Джиму, нашему папе-домохозяйке, а сама высматриваю Бена. У Джима двое детей: Мэйси, одна из лучших подружек Луи, и двухлетний Тео, вцепившийся сейчас в отцовскую руку, пока Джим ведет его в младшую группу. На Тео красный комбинезон в рубчик, который так не подходит к его морковно-рыжим волосам. Джим худощавый и подтянутый, ибо много часов проводит на фитнесе. Когда его дети подрастут, он хочет выучиться на учителя физкультуры. Я помню, как он впервые возник у школьных ворот – в ореоле какой-то загадочности. Как-то раз одна из мамочек увидела его в бассейне; на нем были облегающие плавки, оставляющие мало простора для игры воображения. На следующее утро этой новостью с восторгом делились все собравшиеся у школьных ворот.

Джим, отведя Тео в группу, подходит ко мне, и я вижу, что, сунув руки в карманы, понурый, к нам вяло плетется Бен. Оказывается, высматривала его не я одна – Габриэла, сексапильная итальянка в шубке из искусственного меха, семенит к нему, цокая тонкими каблуками. У нее в руках ярко-оранжевое блюдо. Она замужем, но это не мешает ей флиртовать направо и налево.

– Какая досада! – комментирует сцену Джим и талантливо корчит рожицу. – Почему мне никто не преподносит лазанью?

Бен привлекает к себе внимание по разным причинам. Смерть сестры и забота о племяннице сделали его объектом сочувствия и вместе с тем возвели среди школьных родителей в ранг героя. Я чувствую, что и то и другое его тяготит, из-за этого он испытывает невероятный дискомфорт и всегда держится в стороне. Так что никому не удается познакомиться с ним поближе, даже вездесущей и напористой Габриэле.

Вот она, эффектным движением откинув назад свои темные волнистые волосы, дотрагивается до плеча Бена и начинает ему в подробностях объяснять, как разогреть лазанью. Потом, сочувственно кивая, о чем-то расспрашивает.

Сама не понимая как, я оказываюсь возле них.

– Прошу прощения, – говорю я Габриэле и поворачиваюсь к Бену, – я просто хочу спросить, не присоединитесь ли вы к нам с Джимом. Мы идем пить кофе.

– Я не пью кофе, – отвечает Бен.

Итальянский парфюм Габриэлы сшибает с ног.

Он смотрит на часы.

– Но у меня есть время на чашку имбирного чая.

Джим, Бен и я сидим за нашим всегдашним с Джимом угловым столиком в маленьком кафе «Кэмемайл»[3] на Инглендс-Лэйн, почти рядом с моей квартирой. Тут всегда людно.

Мы с Джимом с удивлением узнаем, что Бен живет на Челкот-сквер, в одном из импозантных домов, окрашенных в пастельные тона разных оттенков. Бен, как бы извиняясь, сообщил нам, что прежде он был брокером в Сити. Сейчас ему тридцать шесть.

– Конечно, вы можете ненавидеть меня. – Он пожимает плечами. – Я понимаю, мы разрушаем весь мир. Если честно, то я пошел на работу в Сити, потому что не знал, чем еще заняться. У меня скудное воображение. – Его рот кривится в легкой усмешке. В его манере есть что-то привлекательное, но вообще он явно не мой тип. Я всегда предпочитала блондинов.

– Что ж, кто-то ведь должен управлять нашей экономикой, – вежливо отвечает Джим.

Бен опять пожимает плечами.

– Знаете, все было не так уж плохо, но в конце концов я ушел оттуда. Такой стиль жизни не для меня.

Вот почему он приходил в АА?

– Чем же вы теперь занимаетесь? – спрашиваю я.

– Я бухгалтер. Занятие весьма негламурное, – он сухо усмехается, – но мне нравится независимость. Я фрилансер, сам себе хозяин и работаю с действительно интересными клиентами, часто из креативных кругов. Да и, честно говоря, сейчас мне удобнее работать дома. Чтобы присматривать за Эмили.

– Как у нее дела? – спрашивает Джим.

– Директриса сказала – она спокойная, подавленная, что неудивительно. Я уверен, вы знаете… моя сестра Грейс, мать Эмили, умерла прошлым летом.

Мы киваем.

– Вам сейчас нелегко, – говорю я, изо всех сил удерживаясь от того, чтобы не закивать сочувственно. – Я давно хотела поговорить с вами, но не была уверена, что вы…

Он останавливает меня.

– Все случилось внезапно. – Бесстрастным тоном Бен рассказывает нам, что сестра умерла от гипертрофической кардиомиопатии, болезни сердца, вызывающей утолщение стенки желудочка. Не было никаких симптомов; они даже не знали про эту болезнь. Она скончалась ранним утром. – Эмили пошла будить маму. Бедная девочка.

Мы с Джимом молчим.

Бен объясняет, что у Эмили он единственный родственник.

– Мы с Грейс были очень близки. Когда у нее родилась дочь, она взяла с меня слово, что я стану ее опекуном, если что-нибудь случится. Разумеется, я согласился, будучи уверен, что если что-то нехорошее и произойдет, то со мной. Понимаете, Грейс была оптимистка, в хорошей физической форме. Она была специалистом по акупунктуре, работала дома. В отличие от меня, она почти не прикасалась к алкоголю и не курила. Никогда в жизни. Жила за городом, каждое утро начинала с того, что медитировала, была, что называется, сдвинута на загрязнении окружающей среды, поэтому ездила везде на велосипеде. Она была старше меня всего на три года. По иронии судьбы, она часто шутила по поводу того, что ей не хочется быть сорокалетней. И умерла, не дожив до сорока нескольких дней. Почему в мире все так нелепо? Ведь это я должен был лежать в могиле. – Он коротко вздохнул. – Я холост, не был до той трагедии связан никакими обязательствами. Теперь я все, что есть у Эмили, я обещал Грейс заботиться о ней. Но, честно признаться, я не уверен, что гожусь на роль отца. Ведь я даже не отец, верно? Я дядя для Эмили, но теперь, после ухода Грейс, похоже, что она не хочет и знать меня.

Я жду, что Джим что-нибудь скажет. Но он молчит. Я открываю рот, но Бен меня опережает:

– Простите, но, по-моему, вы уже жалеете, что пригласили меня на кофе. – Он берет пачку красных «Мальборо» и говорит, что через секунду вернется.

Проходит пять минут, а Бен все еще курит на улице. Джим приоткрывает крышку лазаньи.

– Как-то раз Габриэла приготовила для меня тирамису. Ее муж, должно быть, величиной со слона. – Помолчав, он спрашивает: – Как ты думаешь, где отец Эмили? – И, не дожидаясь ответа, продолжает: – Бедный Бен, он…

– Заткнись.

– Сама заткнись. – Джим обиженно поднимает брови.

– Он вернулся, – говорю я одними губами.

– Ох. – Крышка судорожно захлопывается. Бена встречает неловкое молчание.

– Пожалуйста, говорите обо мне сколько угодно. – Он садится и швыряет пачку на стол.

– Простите. Я просто сказала Джиму, – импровизирую я, – что мне даже трудно представить себе, каково вам сейчас. Я сама мать-одиночка и, в общем-то, понимаю ваши проблемы. И я с радостью в любое время могу присмотреть за Эмили.

Джим поддерживает меня.

– Я тоже, приятель. Если я могу чем-то помочь…

– Ну, кое-чем можете.

– Да? – в один голос восклицаем мы с Джимом.

– Вон те маффины выглядят весьма аппетитно. – Бен ткнул пальцем в направлении стеклянной витрины с пирожными.

За маффинами Джим рассказывает Бену о Вайолет Рейд, председательнице родительского комитета.

– Она считает меня ненормальным, раз я не работаю. Мне нравится ее дразнить, я говорю ей, что целыми днями хожу по дому с метелкой из перьев и стряхиваю пыль. – Джим невероятно смешно изображает, что стряхивает пыль с нашего стола. – В этот раз перед собранием я слышал, как она сказала кому-то из наших дам… – И Джим артистично передразнил Вайолет с ее квакающей интонацией: – Я уважаю мужчину, когда он мастер на все руки и не боится менять памперсы у ребенка, но если мой муженек вдруг станет разъезжать по дому на детском велосипеде, я потеряю к нему всякое уважение!

– Как вы называете таких мужчин, как мы? – Бен взглянул на Джима, и в его глазах мелькнула смешинка.

– Домашние папаши или, по определению моей тещи, ленивые сволочи, – хмыкает Джим и рассказывает Бену, что думает семья его жены Камиллы о такой смене традиционных ролей и как тяжело встречаться с этой родней на Рождество. – Дело в том, что Мила не создана для роли домашней хозяйки и ну просто загибается без своей юриспруденции, да и зарабатывает она больше. Я ненавидел свою работу в местном муниципалитете, так что такое распределение семейных обязанностей нас вполне устраивает, но вот теща смотрит на это иначе. Рождество вообще превратилось в полный кошмар, – продолжает Джим, наслаждаясь вниманием слушателей. – Мало ей называть меня ленивой сволочью. Она еще интересуется, что я делаю весь день, пока ее дочь работает до посинения. Не маффины ли трескаю, возлежа на диване? – Со свирепым лицом он берет маффин с черничной начинкой и откусывает от него. Мы с Беном смеемся.

– Эх, Джим, как жаль, что тебя нельзя клонировать, – вытирая слезы от смеха, говорю я. – Нет, серьезно, большинство мужиков слишком много мнят о себе, чтобы что-то делать по дому.

Если бы они знали всю правду о Мэтью! Джим знает, что у меня в личном плане произошла катастрофа, что я посещаю АА, но это лишь половина истории. Я до сих пор внутренне содрогаюсь, слыша в ушах его голос: «Если я еще раз услышу утром, как этот ребенок орет, я вышвырну его в окно».

– Бен, он делает все, – продолжаю я. О, как мне хочется стереть из памяти те воспоминания! Как учитель стирает с доски написанную мелом фразу.

– Это не обуза, – заявляет Джим. – Это выбор и привилегия. Хорошо, когда кто-то заботится о твоем ребенке, когда он совсем крошечный. Но мне самому хотелось баюкать моего Тео, носить его на руках, хотелось быть рядом, когда он говорил первые слова. Мне кажется важным, чтобы за детьми ухаживал один из их родителей. Ой, простите, я ляпнул бестактность, – спохватился он, переводя взгляд с Бена на меня. – Я просто не подумал.

Бен кивает.

– Больше всего меня сейчас мучают сомнения. Откуда вы знаете, что правильно делать, как правильно воспитывать ребенка? По ночам я лежу без сна и думаю о том, что эта девочка – это маленькая личность, и ее счастье – в моих руках. Меня это пугает.

– Меня тоже, – признаюсь я.

– Сегодня утром она попросила заплести ей косички, – продолжает Бен.

– Ах, волосы – пустяки, – отмахивается Джим. – Парочка тренировок…

– Я могу дать вам урок, – предлагаю я.

– Бен, мы с вами в меньшинстве, поэтому должны держаться вместе. – Джим поднимает кружку и кивает Бену.

– Тогда за домашних пап-дядей, – возглашает Бен.

– И матерей-одиночек, – добавляет Джим.

Я присоединяюсь.

– Так доставай свою трубку и закуривай ее.

Вскоре Джим уходит забирать Тео из садика. Мы с Беном покидаем кафе. Идем по тротуару, каждый погружен в свои мысли. Я набираюсь храбрости и говорю:

– Бен, можно спросить у вас… – Скажи ему, что ты видела его на собрании! В последний момент я трушу. – Где отец Эмили?

– Ах, да… Хм-м. Когда Грейс сообщила ему о своей беременности, он сбежал. Ей было нелегко принять решение, но она всегда хотела детей.

– А ваши родители? Они не могут помочь вам?

– Мама умерла не так давно, а отца не стало, когда мне было четыре года. Жив мой отчим, увы.

– С отчимами у многих бывают не самые простые отношения.

– Дело не в том, что он отчим, – резко говорит Бен. – Дело в личности. Он ужасный, мелочный тип, выскочка.

Мы сворачиваем на Чалкот-сквер.

– Ну, пожалуй, пойду на работу, – говорю я, чувствуя, что беседа зашла в тупик. – Была рада по…

– Сегодня вечером вы свободны?

– Сегодня вечером?

– Я был бы не прочь поучиться заплетать косички. Эмили все время просит какую-то рыбью косу.

– Может, французскую?

– Да-да, возможно. Мне кажется, вы в этом деле кое-что понимаете. Если вы научите меня, я заработаю очки у Эмили, и она станет чуточку счастливее.

Он упоминает ее имя без особых эмоций, и это меня неприятно задевает.

– Договорились. Это будет деловая встреча, а не свидание. – Ох, Полли, заткнись!

– Встретимся после школы? Приглашаю вас на лазанью… – картинным жестом он указывает на оранжевое блюдо-контейнер. – Вы окажете мне честь. Габриэла наготовила столько, что можно накормить весь юг Англии.

– С удовольствием. – Не уверена, что Габриэла возрадуется.

– Хорошо. Тогда до встречи. – Впервые за это утро он улыбается. Я улавливаю в этой улыбке намек на человека, скрытого за щитом одиночества.

7

Бен ведет меня в гостиную. Я таращусь на стильный камин, на коричневый кожаный диван с такими же креслами (у них такой вид, словно они только что куплены), на белые стены.

– Мне тут скучно, – хнычет Луи, моментально почувствовав, что эта квартира не предназначалась для детей. Никаких экскаваторов, грузовиков и коробок с игрушечными инструментами, никаких ковров, только девственные деревянные полы.

– Поиграй с Эмили, ладно? – предлагаю я, глядя на картину в виде гигантской оранжевой кляксы.

Эмили пятится от нас, словно мы прокаженные. За все время, пока мы шли из школы, она не произнесла ни слова. Я не представляю, что творится в ее голове. Возможно, и сама она тоже. Наверняка она испугана, и в голове у нее путаница, но она не может это выразить. Судя по тому, что я успела узнать о Бене, он едва ли в силах помочь ей, тем более что и сам скорбит о сестре.

– Эмили, ты хочешь почитать книжку? – спрашивает Бен так, словно читает инструкцию. – Или как-нибудь перекусить перед обедом? Сок? Телевизор?

Неудивительно, что они голосуют за сок и телевизор.

Я следую за Беном в белую кухню, где на столешницах нет ничего, кроме кофейной машины и музыкальной системы. В центре кухни островок с двумя стильными серебристыми стульями. Бен открывает холодильник, вытаскивает молоко и две коробки яблочного сока. Включает чайник.

– Чашку чаю?

– Спасибо, – отвечаю я, чувствуя себя немного неловко в этой квартире как с фешенебельной мебельной выставки. Луи с Эмили смотрят телевизор, пораскрыв рты, – очень похоже на двух золотых рыбок. – Стоит только заработать ящику, как они превращаются в зомби.

Бен протягивает мне кружку.

– Да, Эмили смотрит его слишком много, но я просто не знаю, чем еще занять ее. Она не играет в игрушки.

Игрушки? Какие игрушки?

Я видела тебя на собрании.

– Может, ее нужно показать консультанту? – продолжает Бен.

– Хм-м. Возможно.

Пожалуй, деньгами тут проблему не решить, сколько их ни швыряй. Но опять же, раз он не может с ней разговаривать…

Я обвожу взглядом кухню. Девочке нужен дом, наполненный любовью и радостью. Ей нужно понимать, что происходит. Я плохо представляю себе, как видит смерть ребенок. Взрослому страшно потерять мать или отца; каково же было Эмили? Ей необходимо, чтобы Бен говорил с ней о Грейс, чтобы оживить память о ней. Задает ли она вопросы, как Луи, спросивший меня про отца? Ему трудно понять, почему у него нет папы, если этот человек жив-здоров.

Сын отвлекает меня от этих раздумий, заявив, что ему нужно в туалет.

– Да-да. Вон там, за углом, последняя дверь направо, – объясняет Бен. Луи хочет, чтобы я его проводила, он всегда цепляется за меня, когда мы не дома.

Держась за руки, мы идем по коридору. Я, не удержавшись, бросаю быстрый взгляд в спальню Бена. Там велотренажер, двуспальная кровать, столик. Ни фотографий, ни вещей, которые сказали бы мне о нем хоть что-то. Эту квартиру трудно назвать домом; скорее это сцена, где актеры не выучили свои роли. Мы все живем в четырех стенах, которые могут наполняться смехом, надеждой, покоем, любовью и прочими эмоциями. В этих стенах живет печаль. А когда мы с Мэтью жили вместе, в стенах нашего дома обитал страх.

Все вместе мы едим лазанью (вкусно, спасибо тебе, Габриэла!) за круглым обеденным столом.

– Эмили, а потом Полли научит меня, как заплетать тебе косы, – с какой-то неестественной, натужно-пафосной интонацией говорит Бен. – Давай, ешь, ведь ты голодная. – Он берет вилку и принимается за еду.

Эмили отворачивается от него. Бен кладет вилку.

– Тебе нужно есть, – говорит он, стараясь не выходить из себя.

– Мамочка говорит, что если я не буду есть, я стану маленьким! – Луи размахивает в воздухе вилкой.

– У меня нет больше мамочки, – сообщает Эмили. – Она умерла.

Это первые слова, которые она произнесла за все время. У меня наворачиваются на глаза слезы. Я бросаю взгляд на Бена. Вид у него несчастный.

– Мне так жалко, Эмили, – говорю я. – Ты очень тоскуешь без нее.

Она кивает.

– У нее остановилось сердце. Мамочка говорила, что мы улетаем на небеса, – продолжает Эмили, ковыряя в тарелке лазанью.

– Что такое небеса? – спрашивает Луи.

– Место, где живут самые чудесные вещи, – говорю я. – Все вещи, которые делают тебя счастливым.

Луи задумался.

– И пирожные с кремом?

– Да-да, много пирожных с кремом.

– А там есть сад? – допытывается Луи. – Чтобы пускать в нем ракеты?

– Да, – к моему удивлению, отвечает Эмили, – там есть большой сад, и в нем много цветов и собачек.

Эмили красивая девочка, у нее длинные, блестящие каштановые волосы, красивые губки и миндалевидные зеленые глаза. Вот только ей надо поправиться, а то кожа да кости. Так и кажется, что ее может сдуть любой порыв ветра.

– А машины? У нас нет машины. А у тебя есть машина, Эмили?

Она кивает.

– У дяди Бена есть машина без крыши.

– Ненадолго, – бормочет он.

– Я хочу посмотреть на небеса, – объявляет Луи. – Мам, когда мы туда поедем?

– Это невозможно. Люди не возвращаются с небес. – Луи, пожалуйста, перестань задавать глупые вопросы.

– А-а. Почему?

– Ну… – Я не знаю, что ответить, и кашляю. К счастью, сын вдруг переключается.

– Сегодня имя Мэйси написали в красной книге, – сообщает он. Я напоминаю Бену, что Мэйси дочка Джима, и читаю на его лице облегчение от того, что мы сменили тему.

– Почему же она попала в красную книгу? – спрашиваю я.

– Она набросала в унитаз много бумаги.

– Откуда ты знаешь?

– Когда она пришла в класс, к ее юбке прилипла туалетная бумага! – Луи радостно гогочет, ему эта подробность кажется ужасно смешной.

– Что за красная книга? – спрашивает Бен.

– Если твое имя написано в маленькой красной книге, значит, ты шалил, – поясняет Луи не без лицемерия.

– Как ты думаешь, там есть твое имя? – интересуюсь я.

Он заливается краской, даже уши краснеют.

– Кажется, нет, мам. Нет.

– Как ты думаешь, могло бы там оказаться твое имя?

– Могло бы, – отвечает он после небольшой паузы.

– Как ты думаешь, ты все-таки есть в красной книге?

Луи кладет вилку с ножом и нехотя отвечает:

– Все-таки да, мамочка.

Снова пауза. Потом мы все смеемся, даже Эмили. Бен смотрит на нее так, как будто это первый смех в ее жизни. А девочка принимается за лазанью – съедает одну вилку, другую. Я мысленно уговариваю ее поесть еще. Когда мы убираем тарелки, Бен говорит, что Эмили съела сегодня больше, чем за целую неделю до этого.

– Вам надо приходить к нам чаще, – шепчет он.

– Так, эту вот прядь сюда, – говорю я, – а потом вот эту сюда…

– Он не поцарапает пол, а? – беспокоится Бен, оглядываясь через плечо на Луи, гоняющего по квартире машинку.

– Пожалуйста, сосредоточьтесь на работе, – говорю я ему и бормочу: – Перестраховщик. Между прочим, я и сама такая.

Он поднимает бровь.

– Раскомандовалась.

– Ой! – Эмили вырывается с воем.

– Извини, миленькая. Вы кладете эту прядь поверх этой, а потом берете следующую вот отсюда…

– Я никогда не научусь это делать, – сникает Бен, качая головой. – Занятие посложнее, чем астрофизика.

– Не говорите глупости.

– Не говорите глупости, – повторяет Эмили.

– Потом заканчиваете… вот так… и глядите. – Я завязываю бант на конце косички и поворачиваю Эмили к себе лицом.

Она нерешительно щупает рукой волосы и говорит:

– Вы мне нравитесь.

Мое сердце тает.

– Это очень приятно, потому что ты мне тоже нравишься, – говорю я. Мы с Беном меняемся местами на диване. Бен просит Эмили снова сесть на пол перед ним. Закатывает рукава. Мы расплетаем косичку. Бен расчесывает щеткой ее волосы.

– Ой-ой! – визжит она. – Дядя Бен!

– Неженка, – говорит он, и впервые за сегодняшний вечер мне кажется, что ему нравится происходящее. – Вот так? – Бен ухватывает большую прядь волос.

Я наклоняюсь к нему:

– Нежнее. Вот так… теперь поверх этой пряди…

– Она расползается, ох, блин, то есть сахар.

– Ох, блин, – повторяет Луи, проносясь мимо нас, на этот раз с пожарным вертолетом.

– Ох, блин, – эхом отзывается и Эмили.

– Виноват, извините, – бормочет Бен, когда я ругаю сына за нехорошее слово. – Вот. – Он вплетает в косу ярко-розовую ленту.

– Неплохо, – одобряю я. Косичка неплотная и долго не продержится, но… – У вас есть потенциал. Эмили, ступай посмотрись в зеркало. – Она плетется к себе. Я толкаю Бена, чтобы он пошел за ней.

Спальня девочки меньше, с узкой кроватью под розовым покрывалом. На подушке лежит игрушечная овечка. На стене очередная современная картина с красным пятном посередине. Наводит на мысль о носовом кровотечении.

– Хорошо, – говорит ребенок и выходит из спальни, не глядя на нас. Бен присаживается на краешке кровати и тяжело вздыхает, словно на его плечах держится весь мир.

Я сажусь рядом с ним и не знаю, где найти нужные слова. Я обвожу взглядом голую комнату.

– Я был очень дружен с Грейс, но в последнее время мы общались только по телефону. Она все время уговаривала меня приехать к ним и пожить какое-то время. – Он печально улыбается. – Я неплохо знал Эмили, но я вообще никогда не умел общаться с детьми, как вы сами, скорее всего, видите. Мысль о своем ребенке… – Он тяжело вздыхает и машет рукой, словно об этом не могло быть и речи. – И вот она здесь… Теперь мы с ней почти чужие.

– Время лечит, – утешаю я его. – Со временем все наладится… Где же ее игрушки?

Он жестом показывает на ящик под окном. Я открываю крышку – там в беспорядке перемешаны куклы, корзинка с деревянными фруктами и овощами, игрушечная касса и парочка деревянных ходулей.

– Она больше не хочет играть в них, – говорит Бен.

Я задумываюсь и не нахожу правильного ответа, но что-то мне подсказывает, что Бен должен испробовать другую тактику, ведь положение такое, что хуже не бывает.

– Возможно, вам нужно поиграть вместе с ней, – советую я. – У нее есть фотография мамы?

– У меня много альбомов. – Он глядит в окно. – Я решил, что это ее огорчит, ну, понимаете, если она будет видеть фото Грейс… Ночью она часто смотрит на небо. – Он хмурит брови. – Спрашивает о мамочке. – Он снова поворачивается ко мне, в его глазах паника. – Я не уверен, что гожусь на эту роль.

– Годитесь, Бен. – Я снова сажусь рядом с ним. – Вы все, что у нее есть. Она потеряла самого важного человека в ее мире и не должна потерять еще и вас.

– Я знаю, но…

– Вы ее дядя, а теперь – и отец.

Мы молча сидим. Мне хочется спросить его насчет АА.

– Бен, можно спросить вас о…

– Вы видели меня.

Мы снова неловко глядим друг на друга, потом я говорю:

– Вы быстро ушли. Я хотела догнать вас… Вы были там в первый раз?

– Нет, иногда я заглядывал и раньше. Я не уверен, что все это для меня, все эти публичные исповеди, рассуждения о чувствах. – Он морщится. – Мне неинтересно слушать, как старина Боб проснулся в мусорном баке, но выкарабкался оттуда.

Я невольно улыбнулась.

– Там есть и многое другое. Я встретилась с очень хорошими людьми. – Я думаю о музыкальном продюсере Райене, о милом старине Гарри, о Нев, моем спонсоре.

– Почему вы ходите туда? – Спрашивая, он глядит перед собой.

– Спиртное. А вы?

– Пьянство и наркотики. Спиртное вместе с наркотой. Пара бокалов вина, дорожка кокаина. Мой дилер был всегда под рукой. – Он передернул плечами. – Полли, это было довольно давно, когда я работал в Сити. В тридцать я стал лечиться и потом не оглядывался назад. Но теперь не знаю… Я не колеблюсь, хотя, быть может… в общем, потеряв Грейс… да еще эти хлопоты с Эмили… я перегрелся…

Я гляжу на Бена. Он богатый, у него дорогой костюм, привлекательная внешность (если только он сбреет эту бороду), богатая квартира, но внутри у него я вижу лишь пустоту.

– Но если вам нужно поговорить, если вам нужен друг…

Он поворачивается ко мне, в его темно-карих глазах теплое выражение.

– Вы уже помогли мне… с косами. – Он замолкает и берется за голову. – Я беспокоюсь, что потеряю клиентов. Я никак не могу сфокусироваться, мне нужно…

– Слушайте, – перебиваю я, – любой на вашем месте чувствовал бы себя так же. Не надо спрашивать с себя слишком многого.

Он кивает.

– Когда вы начали пить?

– В двенадцать.

– В двенадцать!

– Ой, поверьте мне, некоторые начинают и раньше.

– Почему вы пили?

– Не знаю. Внутри была пустота, – все, что я могу сказать. – Вероятно, бегство от жизни. – Когда я пила, у меня наступал покой в душе. А у вас?

Он задумался.

– Нормальная дорога в жизни, как известно, женитьба и дети. Мне это казалось немыслимо скучным. Я решил не идти по той же дороге, как мои мать и отчим. Такую семейную жизнь, как у них, я не пожелаю и злейшему врагу, – признался он. – И я решил жить весело, пить, проводить время на вечеринках. Я не хотел тратить силы на отношения, ограничивавшие мою свободу. Теперь я вижу, что такая жизнь не ведет к счастью. – Он замолкает и проводит пальцами по своим густым, волнистым волосам. – Вообще-то мне чуточку тяжело. Я почти вас не знаю.

– Иногда легче разговаривать с совершенно незнакомыми людьми.

– Теперь-то вы не совсем незнакомая.

Мы улыбаемся, и в этот момент я вижу, как между нами проскакивает искра, и я понимаю, что мы с Беном станем добрыми друзьями.

8

1994

Я сижу на кухне, меня ругают; папа просит маму успокоиться. Она клокочет от ярости, читая письмо моей директрисы.

– Полли, зачем ты это сделала?

Мы с моей лучшей подружкой Джейни решили заработать деньги на сигареты и устроили на углу спортивной площадки парикмахерскую.

– Мам, но она сказала, что ей нравится. – Девчонки приносили картинки из гламурного журнала с понравившимися стрижками, и мы с Джейни их копировали. Все шло гладко, пока Люсинда не захотела короткую стрижку спайк, как у Хелены Кристенсен. Я добросовестно скопировала ее, но из письма, которое читала мама, было ясно, что родители Люсинды пришли в неистовство.

– Люсинда была довольна! – снова возразила я.

Мама делает шаг ко мне и так сильно бьет меня по щеке, что даже папа в ужасе.

Я пошатнулась; слезы обжигают мне глаза.

Она говорит, что она разочарована, что ей стыдно за меня, и вскоре ее слова расплываются в моем сознании. Я не могу их слушать. Слышу лишь последнюю фразу:

– Ступай прочь! Ты месяц будешь сидеть дома.

Я медленно поднимаюсь наверх, испытывая чувство вины и отчаяние. Останавливаюсь, услышав, как мама говорит с папой.

– Я не жестокая. Моя мать била нас постоянно, но это не принесло нам вреда. Если мы не будем следить за ней, она станет как Вивьен.

Я затаила дыхание. Вивьен? Почему мне знакомо это имя? Я вспоминаю, как сидела на ступеньках вечером, после того как Хьюго отвезли в школу.

– Смотри на это как на лекарство, – сказал тогда папа. – Ты легче заснешь.

– Я не хочу! Это отрава!

– Джина, ты не Вивьен!

Вивьен. Кто она такая?

Позже в тот вечер я лежу без сна и скучаю по Хьюго. Как мне хочется пойти к нему в спальню и поговорить, как мы всегда это делали.

Когда три года назад Хьюго отвезли в интернат, в доме словно погас свет. Когда мы сидели за ужином, никто из нас не мог смотреть на пустой стул напротив меня. Комфортный четырехугольник превратился в неустойчивый треугольник. Мама больше не скрывает, что он ее любимец. Теперь Хьюго десять лет, а когда ему было восемь, в его школу приехали специалисты из Британского лыжного клуба для инвалидов. Я до сих пор помню мамин восторг, когда она рассказывала нам с папой, что они отобрали только трех учеников для подготовки к Параолимпийским играм.

– Угадайте, кого они выбрали!

Я хочу, чтобы мама смотрела на меня с такой же гордостью, но в моей школе мы занимаемся спортом лишь сорок пять минут в неделю. Пока мы все переоденемся в спортивную форму и выбежим на поле для лакросса, уже пора возвращаться в раздевалку. Я не ревную к Хьюго, вовсе нет. Я очень жду его приезда в конце недели и особенно люблю, когда мы с ним что-то готовим на кухне. Например, яблочный крамбл и пирог с курятиной для воскресного ланча. Часто мы представляем, будто демонстрируем наше умение в телевизионном шоу. Хьюго говорит, что хочет стать, когда вырастет, диктором или ведущим теледебатов. Я улыбаюсь и вспоминаю, как однажды, когда мы готовили булочки с изюмом, Хьюго перепутал и принял за молоко банку с мясной подливкой, стоявшую в холодильнике. Мы завывали от смеха, в миске прыгали кусочки куриного жира, а Хьюго говорил: «Знаете что? Вот так не надо это делать».

Мы долго гуляем у озера, и Хьюго обещает не говорить маме с папой, что я курю, хотя и не советует мне это занятие, потому что тогда у меня пожелтеют зубы. Он посмеялся, когда я сказала ему, что хочу играть с Джейни в джазе, когда подрасту, и курить марихуану.

Когда он уезжает, я страдаю от одиночества, а дом погружается во мрак. Я не могу заснуть, встаю, бреду к гардеробу, открываю дверцу. На полке под свитерами спрятана бутылка вина. Как-то вечером, после школы я стянула ее с кухни Джейни и сунула в свой рюкзак. Джейни даже и не заметила. Не помню, наказали ее тогда родители или нет.

На цыпочках я спускаюсь на кухню, выдвигаю ящик с ножами и вилками. В темноте нашариваю штопор. Беру. Тихонько возвращаюсь к себе.

Ввинчиваю штопор в пробку, откупориваю бутылку. Наливаю золотистую жидкость в стакан. Осторожно пробую. Вино легко втекает в меня, и я ощущаю тепло во всем теле. Еще глоток, и я зажмуриваю глаза, ощущая новый прилив тепла и солнечного света. Теперь мне лучше. Мне хорошо. Еще глоток. И еще. Вскоре все мои тревоги поблекли: ну и что, что кончились карманные деньги, что меня на месяц запрут дома – какая это все ерунда… Боль в щеке, оставшаяся от маминой оплеухи, исчезла. Не могу объяснить, как это и почему, но я ощущала себя посторонней, словно я не принадлежала к нашей семье. Иногда мне казалось, что мама меня ненавидит. Я закрываю глаза и пытаюсь стереть из памяти те слова, что подслушала, сидя на нижней ступеньке на лестнице: «Трудно не любить Хьюго больше».

Я допиваю стакан и наливаю себе еще. Я улыбаюсь и больше не страдаю от одиночества. Вино уносит меня в счастливое место, далеко-далеко от дома.

9

@Гато-о-Шоколад.

Ланч сегодня!

Чоризо & Каннелони – фасолевый суп вместе с нашим прославленным шоколадом.

Как вкусно!

Я работаю в Белсайз-Парк в кафе «Гато-о-Шоколад». Белсайз-Парк – маленький анклав в конце Белсайз-Лэйн, малоизвестная часть Лондона, куда, к счастью, почти не забредают туристы. Что мне нравится в этой деревне – то, что большинство лавок и кафе независимые. Тут есть своя прачечная, семейный зоомагазин, лавка деликатесов, где продают умопомрачительной вкусноты сыры, салаты и паштеты. И все это в стороне от популярных маршрутов, а мне нравится жить в таких местах.

Когда я вхожу в кафе, меня радушно встречает знакомый запах свежего чесночного хлеба с розмарином и зимнего супа, который варится на плите. Я прохожу мимо стола, где разложены кулинарные книги в твердом переплете и соблазнительных суперобложках, на которых изображены карри из Индии, паста домашнего приготовления и рыба, маринованная на травах из Италии, мясо для барбекю из Австралии и британские пироги с золотистой корочкой.

На стеллажах, обрамляющих две стены кафе, лежат и другие книги по кулинарии. На одном стеллаже книги разделены по секциям – овощи, сыр, мясо, выпечка, хлеб, кофе, вечеринки, здоровье, детские книги, специи и травы. Стеллаж у противоположной стены разделен на страны.

Наша кухня в одной стороне кафе, можно сказать, прилеплена сбоку. Она маленькая, вся в белом кафеле, с современной, со множеством функций плитой и духовым шкафом; на крючках висят медные сковороды; еще у нас есть старомодный миксер и белые фарфоровые горки для выпечки. На доске мы пишем каждый день меню ланча. У нас пять маленьких столов на двух-трех человек и большой стол на шесть персон, который стоит возле стены с изображениями лобстеров, перца чили, тарелок с супом и оливкового масла в бутылках. Еще есть мягкий диван, на котором клиенты обожают сидеть с капучино и книгой. И есть стеллажи, где продаются журналы «Шеф-повар», оливковое масло разных сортов и красное вино, произведенное во Франции на собственном винограднике моего босса.

На кухне я работаю вместе с Мэри-Джейн. Ей под шестьдесят, и она трудится здесь уже десять лет, со дня открытия этого кафе. Она приехала с острова Св. Елены, крошечного тропического островка в южной части Атлантического океана, знаменитого тем, что там жил в изгнании и умер Наполеон. Она маленькая, полная, с копной густых темных волос и решительной походкой. Когда почти четыре года назад я пришла устраиваться на работу к Жану, она стояла в своем цветастом фартуке с каменным лицом возле раковины и уж точно не светилась радушием. «Мэри-Джейн – наша гордость, – заверил меня Жан и подмигнул ей, что она благополучно проигнорировала, – но она не очень умеет… – он щелкнул пальцами, – вести беседы». – Мэри-Джейн отмахнулась от него как от назойливой мухи, но я заметила, что они тепло относятся друг к другу.

Она что-то буркнула, когда я поздоровалась с ней, потом подошла ко мне с ложкой. «На, пробуй!» Я попробовала и выставила вверх большой палец, потому что вкус был восхитительный.

Как и у меня, у Мэри-Джейн не было никакого профессионального опыта, когда она начала тут работать. Ее страсть к кулинарии перешла к ней от ее бабки, которая любила печь. Она славится своими фруктовыми тортами и кокосовыми пальчиками – коржами свежего бисквита, нарезанными полосками и обвалянными в сахарной пудре и кокосовой стружке. Бабушка жила вместе с семьей. Отец Мэри-Джейн был фермером, выращивал фрукты и овощи. Когда Мэри-Джейн рассказывает о детстве, ее глаза загораются, и она часто хихикает как девочка. «Папа выращивал бананы, Полли. Субботним утром мы помогали срывать их с деревьев и связывать веревочкой. Потом мы вешали связки на седло осла. У нас были прекрасные ослики, я даже помню до сих пор их клички, – она улыбнулась, словно в тот момент стояла возле бананов, – Принц, Вайолет и Нед. Были у нас и гуавы: они росли сами по себе, и бабушка делала из них лучшее в мире желе. Мы мазали его на поджаренный хлеб после школы».

– Вот найди еще себе такого босса, который стал бы каждый день варить тебе кофе! – смеется Жан, когда я пишу на доске меню. Он стоит в синем фартуке возле машины для капучино. Жану не так давно стукнуло пятьдесят, у него темно-русые волосы и пристальный взгляд; он высокий, тренированный, потому что каждый день плавает.

Он протягивает мне чашку, и я вижу, что он в хорошем расположении духа. Характер у Жана такой же непредсказуемый, как погода. Часто он теряет хладнокровие, и тогда по кухне летят чашки и ложки. Но сегодня он посылает нам с Мэри-Джейн воздушный поцелуй и поднимается наверх, чтобы подготовиться к своему мастер-классу по приготовлению лесных грибов.

Я подвязываю фартук и собираю все, что необходимо для моих тортов и безе «Павлова», а сама думаю о том, что сначала смотрела на эту работу как на временную. Просто мне надо было чем-то заняться, чтобы прожить первые месяцы после разрыва с Мэттом, и зарабатывать деньги, а главное, отвлечься от пьянства. В те первые дни я нуждалась в хоть какой-то цели и надеялась, что со временем смогу подумать о новой карьере или вернусь в школу. В двадцать с небольшим, когда мои подруги, включая Джейни, еще учились в университете, я не знала, что делать мне с моей жизнью. В конце концов я записалась на годичные курсы педагогики по системе Монтессори в районе Оксфорд-стрит. Учеба была тяжелая, в конце года письменные экзамены и практика, но я все-таки ухитрялась курить и пить на всю катушку, а потом под вопли будильника выкатывалась из постели и лечилась чашкой кофе и сигаретой. Я выдержала экзамены и нашла работу – стала учить детей в начальной школе «Совята» возле метро «Эрлс-Корт». Мне очень нравилось играть с детьми в игры и учить с ними алфавит, распевая песенки, – я словно переносилась в другой мир. Ушла я оттуда после рождения Луи, хотя всегда собиралась вернуться к преподаванию. Но после всего я уже не могла это сделать – слишком много воспоминаний о прошлом. Мне нужно было что-то новое.

Во время своего нестандартного собеседования в кафе я испугалась Жана. Он посадил меня перед собой на стул и начал рассказывать, как он был поваром в разных странах. «Когда я попал в Америку, Полли, мне казалось, будто я вошел в свой телевизор и очутился среди героев сериала «Полиция Майами: Отдел нравов». Вы были там?»

Я покачала головой и уставилась на свое резюме, лежавшее перед ним. По нему было ясно видно, что я неудачница. Что до моих заграничных поездок, то я перемещалась под кайфом во Франции и пила в Таиланде, так сильно, что три дня стерлись у меня из памяти напрочь, помню только, что на четвертый какая-то тайская старушка пыталась влить в меня какой-то жуткий травяной чай. Жан тем временем сообщил мне, что в тринадцать лет он бросил школу, чтобы идти в мир своим собственным путем. «Отец разрешил мне уйти из школы, если я начну работать, а не сидеть у него на шее и, как это у вас говорится… – он щелкнул несколько раз пальцами, прежде чем вспомнил, – бить баклуши. А я хотел лишь одного – стать поваром. А вам, Полли, нравилось учиться?» – спросил он, наконец-то без всякого интереса пробежав глазами мое жизнеописание.

«Я никогда не была в числе лучших, – призналась я, понимая, что претендовать на что-либо не было смысла, да и нервы мои были уже на пределе. – На пробном экзамене по математике я написала «С Рождеством». Получила трояк. Очевидно, за то, что правильно написала свою фамилию и число».

И вот тогда-то между нами затеплился уголек. «Ты прикольная, Полли. Ты насмешила даже Мэри-Джейн, а это не фунт изюму, – сообщил он, жестом показав на повариху, похохатывающую возле раковины, – но с кулинарией у тебя так же плохо, как с математикой?»

Я улыбнулась его словам и помотала головой. «Я умею печь кексы, бисквиты, блинчики, меренгу, да что угодно. Я с детства любила готовить, только у меня не было такой возможности. Если вы мне позволите…»

Жан смял мою бумагу в комок и швырнул через плечо.

– Я дам тебе месяц испытательного срока и погляжу, что ты умеешь. Когда начнем?

Прошло четыре года, а я все еще тут работаю; отчасти потому что работа мне нравится, отчасти потому, что Жан идет мне навстречу и соглашается на гибкий график. Так что я много времени уделяю Луи. Моя задача – выпечка (ежедневно у нас в ассортименте три вида); еще я подаю ланчи и болтаю с местными. Все это часть моих обязанностей, потому что здесь мы как золотые рыбки – тут все открыто, никаких дверей и перегородок. Мне впору себя ущипнуть, так мне тут хорошо, хотя во время своего испытательного срока я работала как проклятая, доказывая Жану, что я заслуживала этого шанса. Я обливалась потом у духовки и вкладывала в изделия всю свою страсть, говоря себе, что я должна получить эту работу. Никогда не забуду, как Жан попробовал мой шоколадно-ореховый торт и сказал: «Чистый, неразбавленный шоколад – божественно. Полли, испытательный срок закончен. Ты официально принята ко мне!» Я бросилась к нему и обняла за шею, а Мэри-Джейн захлопала в ладоши.

Тут, в кафе, я снова влюбилась в выпечку. Когда я растираю сливочное масло с мукой в крупные крошки, для меня это терапия – я мысленно переношусь в счастливые минуты детства, когда я пекла с мамой сладкие пирожки с начинкой, а с Хьюго яблочный крамбл.

Я беру с полки a file. Сначала принимаюсь за шоколадный слоеный торт. Когда просеиваю муку, соду и соль, мои мысли направляются на Бена. За две недели, прошедшие с того дня, когда мы с Луи были у него в гостях, мы встречались снова, дважды. Постепенно я узнавала все больше о его жизни. Его отчим владеет магазином мужской модной одежды в центральной части Лондона. Когда я спросила, что это за человек, Бен ответил: «На похоронах мамы он назвал меня ублюдком, так что судите сами». Глаза Бена не выдают его эмоций. Вероятно, эмоции лежат слишком глубоко, вот как горе у Эмили. Я узнала, что Грейс жила в Хэмпшире, в деревне под названием Кроули. «Я называл ее деревенской ведьмой, – сказал Бен со слабой улыбкой, когда рассказывал, как она пыталась с помощью акупунктуры отучить его от курения. Именно Грейс уговорила его бросить работу в Сити и завязать с пьянством. – У нее единственной хватило смелости сказать мне, что я разрушаю свою жизнь». Бен рассказал, что он жил у сестры почти шесть месяцев после лечения в центре реабилитации; в это время он помогал ей вести ее акупунктурный бизнес, управлял ее финансами и счетами. В это время Грейс была одинокая и беременная, так что в поддержке нуждались они оба. Бену было необходимо отвлечься от привычного уклада, а Грейс не хватало человеческого тепла – как я уже знала, ее бойфренд моментально исчез, едва она сообщила ему о своей беременности, и для нее это стало тяжелым ударом. И все же она была полна решимости добиться успеха, работая дома, плюс к этому она могла распоряжаться своим временем после рождения ребенка. «Она-то и подсказала мне, чтобы я нашел себе новое занятие – стал финансовым консультантом. После рождения Эмили я вернулся в Лондон, три года учился и стал дипломированным бухгалтером. Конечно, не рок-н-ролл, но, к моему удивлению, мне понравилась моя новая профессия».

Я делаю ямку в середине смеси и добавляю туда подсолнечное масло, сахар, ванильный экстракт, яйца, йогурт и охлажденный шоколад, с удовольствием вдыхая сладкий запах. Когда Мэри-Джейн не смотрит, я макаю палец в полужидкую смесь. «Видела, видела», – говорит она.

Пока мы с Беном и детьми пекли оладьи и смеялись, когда он подбросил одну оладью в воздух, и она шлепнулась на пол, он спросил, как я стала тут работать, и добавил, что как-нибудь заявится ко мне и попробует мои торты.

Я ответила, что нашла эту работу через мою тетку Вивьен, которая общается с моим боссом Жаном. «Ничего особенного, лишь чуточку непотизма…»

Он почувствовал, что за моей фразой что-то скрывалось. Я постоянно вижу, что Бен от природы любопытный и проницательный. «Ну, и?» – допытывался он.

«Помнишь, я говорила, что в моей семье любили секреты? – Я тяжело вздохнула. – До четырнадцати лет я ничего не знала про мою тетю Вивьен».

«Почему?»

«Долгая история».

Бен посмотрел на Луи и Эмили, с удовольствием уплетавших оладьи. Повернул ко мне лицо и пожал плечами. «У нас есть время».

10

1994

– Мам, я заболела, – отвечаю я, когда она спрашивает, почему я не одета и не собираюсь в школу.

– Что с тобой?

Она стоит у подножия лестницы; на ней синяя куртка, такая же юбка, туфли на каблуках; темные волосы убраны от лица и заколоты.

– Подташнивает, и вообще…

Мама поднимается наверх и трогает мой лоб.

– Ты съела что-нибудь нехорошее?

Я киваю.

Она щупает мои гланды и смотрит на часы. Обычно мама отвозит меня в школу, потом идет на работу. Она работает почасовиком – собирает в Норвиче средства на благотворительность для слепых и слабовидящих.

– Ты выглядишь неважно, – неохотно признает она. – Я позвоню на работу.

– Нет! То есть, мам, поезжай на работу. Я одна справлюсь.

На градуснике нормальная температура. Мама оставляет пластиковый тазик. На секунду я впадаю в панику, испугавшись, что она обнаружит под моей кроватью пустую бутылку. Она говорит, что вернется домой к ланчу.

– Но ты обещай мне, дочка, что позвонишь, если тебе станет хуже, – говорит мама почти с нежностью.

Потом я наслаждаюсь сэндвичем с сыром и смотрю сериал «Друзья». Интересно, пошла Джейни в школу? Потом позвоню ей. Вчера вечером мы делали вид, что выполняем задание по французскому, а сами курили у окна ее спальни и пили «Бейлис». Хихикая, я прибежала домой, легко взлетела по лестнице наверх, сказав «Да!», когда папа крикнул: «Полли, это ты?»

На кухне звонит телефон. Дьявол. Опять мама. Я слышу, как пискнул автоответчик, но голос не узнаю.

Когда я захожу на кухню, чтобы сделать еще сэндвич, меня странным образом притягивает красный огонек на автоответчике. Перед тем как открыть холодильник, я нажимаю на кнопку.

– Джорджина, это я, Вивьен. – Маму никто не называет Джорджиной. Но голос все-таки странно знакомый. Вивьен. Я захлопнула холодильник, забыв, зачем пришла сюда. – Я вернулась. Папа дал мне твой номер. Надеюсь, мы встретимся. Я понимаю, прошло много лет, но… – Она молчит. – Как там Полли? Я часто думаю о вас, – продолжает она. – Ты не отвечала на мои письма. Ох, послушай меня, я обещала, что не стану наговаривать на автоответчик, а только скажу «Привет». Пожалуйста, позвони мне.

Мама приезжает домой к ланчу, нагруженная пакетами. Она останавливается в дверях гостиной и спрашивает, как у меня дела.

– Утром звонила какая-то женщина. – Я иду за мамой на кухню. – Она оставила сообщение.

– Кто же это? Ты хоть немного поспала, доченька? – Мама выгружает продукты и просит меня помочь ей.

– Вивьен.

Она забывает о своих покупках. Садится.

– Мам? Кто это?

– Моя сестра, – тихим голосом отвечает она, глядя перед собой.

– Я и не знала, что у тебя есть сестра.

Молчание.

– Мам? – Я сажусь рядом с ней.

– Она… – Мама хватается за голову. – Она кого-то убила.

– Что? Кто?

– Перестань! Полли, прошу тебя, перестань!

Я протягиваю маме клочок кухонного полотенца. Она сморкается, вытирает слезы.

– Мам, я боюсь. – Я не люблю, когда она такая расстроенная. – Почему вы не говорили нам с Хьюго, что у тебя есть сестра? Что случилось?

К моему удивлению, мама решительно берет меня за руку.

– Она села пьяная за руль и убила своего ребенка, моего племянника, – говорит она так, словно это произошло вчера. Я жду, чувствуя, что будет продолжение. – И убила моего брата, он сидел впереди… Выжила лишь одна она.

Прошло десять дней после того звонка. И вот сегодня Вивьен нас навещает. Она придет на чай. Суббота, и Хьюго дома. Мама хочет, чтобы мы были все вместе.

– Как нам ее называть? – спрашивает меня Хьюго, помогая накрывать на стол. Папа косит возле дома газон. Мама лихорадочно прибирает в доме. Все утро она твердила нам, чтобы мы убрались в своих спальнях и отложили все другие дела.

– Странно называть ее тетей Вивьен, раз мы совсем не знаем ее, – добавляет Хьюго и кладет нож не с той стороны.

– Ты никак ее не называй, – предлагаю я. – Скажи «здравствуйте» – и все.

– Полли, она плохая? – спрашивает он, словно она может оказаться кровожадным монстром.

– Я не знаю.

– Почему она приедет к нам?

– Я не знаю, Хьюго.

– Интересно, как выглядела та тюрьма? Как ты думаешь, она расскажет об этом? Мне все-таки удивительно, что мама ничего нам не говорила.

Я киваю.

– Тебе не кажется, что она может скрывать от нас и другие секреты?

Мама уже объяснила нам, что поначалу она хранила секрет о Вивьен, потому что мы с Хьюго были слишком маленькими и не могли понять вред, который та причинила семье, но чем старше мы становились, тем тяжелее маме было затрагивать болезненные воспоминания. «Копаться в прошлом иногда слишком болезненно», – сказала мама. Папа поддержал ее: «Пусть уж все идет так, как идет».

Мне хотелось возразить им, что мы с Хьюго хотя бы имели право знать, что у нас есть тетка; но ведь я видела, как расстроил маму предстоящий визит Вивьен. Я попробовала представить себе, как кто-то по разгильдяйству, сев пьяным за руль, убил Хьюго. Я бы не смогла простить этого человека. Но теперь все начало проясняться. И слова деда Артура «Она должна была бы сидеть вместе с нами» в Рождество. И мама, не прикасающаяся к спиртному. «Джина, ты не Вивьен», – сказал тогда папа.

Но папа все же смог рассказать нам с Хьюго эту историю чуть поподробнее. Выйдя из тюрьмы, Вивьен не смогла жить в Англии, тяжелые воспоминания давили на нее. И она бежала от них в Америку.

– Как? Почему? Все это было так загадочно и трагично!

– Я ничего точно не знаю, Полли, так что не задавай вопросов, – взмолился папа. – Просто нужно, чтобы сегодняшний день прошел гладко, без драм.

За ланчем мама не может есть. За час до прихода Вивьен она, нервничая, то и дело поправляет шторы. Папа старается держаться спокойно и говорит, что пойдет смотреть по телевизору теннис. Он готов сутками смотреть Уимблдон. Мы с Хьюго не знаем, чем нам заняться; чтобы убить время, идем гулять к озеру. Я выкуриваю парочку сигарет. Хьюго просит, чтобы я дала ему попробовать. Делает затяжку, страшно кашляет.

– Полли, это же гадость! Все равно что есть из ведра с отбросами.

За пять минут до приезда тетки мы с Хьюго чинно сидим на диване, словно образцовые дети. После прогулки мама заставила меня сменить джинсы на легкое платье.

– Пожалуйста, Полли, причешись, – велела она, после чего рявкнула Хьюго, чтобы он подтянул штаны.

Папа помогает маме готовить чай. Я слышу, как звякают на подносе чашки и блюдца. Мама решила поставить на стол свой лучший фарфор. Как выглядит Вивьен? О чем мы будем беседовать? Расстроит ли маму этот визит? Я грызу ноготь на большом пальце – мне уже не в кайф знакомиться с теткой. Понравится ли она мне? Да и должна ли она мне понравиться после всего, что она сделала?

Мы слышим звук приближающегося автомобиля. Я выглядываю в окно и вижу такси, остановившееся возле двери дома. У меня бешено колотится сердце. Хьюго сжимает мне руку, и я радуюсь, что в этот момент мы с ним рядом. У нас маленькая семья, с папиной стороны есть только тетя Лин, но мы видим ее очень редко. Мы не привыкли к визитам родственников, и уж тем более тетки, которая убила маминого брата и собственного сына и потом оказалась за решеткой.

Вивьен входит в дом следом за мамой. На ней кремовое летнее платье; широкий кожаный пояс с золотой пряжкой подчеркивает ее тонкую талию. Мы с Хьюго встаем, ведь сейчас мама нас представит.

У нее загорелые руки, украшенные браслетами; длинные темные волосы падают на спину. Не то, что у мамы с ее короткой практичной стрижкой. Вивьен секунду колеблется, потом делает шаг ко мне. Никто не говорит ни слова, в конце концов мама бормочет: «Это Полли».

Вивьен проводит ладонью по волосам. На ее лице нет никакой косметики, кроме темно-красной помады. Еще я отмечаю, что у нее в каждом ухе по два кольца. Я парализована. Я просто стою и таращу глаза на эту красивую женщину, похожую на цыганку. Она хватает меня за руку и глядит мне в глаза. Потом, к моему изумлению, начинает плакать, и я не знаю, куда мне глядеть.

– Как глупо, – бормочет она, утирая слезы. – Я всегда была плаксивой старой коровой. – Она уже смеется, не отрывая от меня светло-карих глаз. – Просто… – Она поворачивается к маме. – Так приятно быть здесь.

Мама сухо кивает, словно на деловой встрече. Они ну поразительно разные, а меня притягивает ее тепло, несмотря ни на что. Вивьен вовсе не такая, как я ожидала, не ужасная особа, о которой говорила мама.

Вивьен подходит к Хьюго.

– Я так много слышала про тебя, – говорит она. – Твоя мама говорит, что ты хороший лыжник.

Хьюго кивает.

– Моя школа выбрала меня, чтобы я тренировался и участвовал в Параолимпийских играх и в Чемпионате мира, – с гордостью сообщил он. – Я все время тренируюсь на сухих лыжных склонах.

– Когда я жила в Лос-Анджелесе, я каталась там на горе Болди[4].

Хьюго хихикает, и Вивьен говорит нам, что ее тоже смешит название.

Хьюго показывает шрам над глазом.

– Мне зашивали. Я люблю кататься быстро, иногда даже слишком быстро.

Я гляжу на маму, такую строгую и напряженную. Она не может сидеть неподвижно и ерзает, словно мы с Хьюго на проповеди в церкви. Папа наливает всем чай и говорит Вивьен, что я испекла кофейный торт с грецкими орехами.

– Ты любишь готовить, Полли? – спрашивает она.

Я киваю с энтузиазмом.

– Она очень хорошо готовит, – добавляет мама.

Я впервые слышу ее комплимент в мой адрес, и у меня кружится от гордости голова.

– Возможно, ты когда-нибудь станешь кондитером, – улыбается Вивьен, пробует торт и говорит, что вкус божественный. – Возможно, ты поселишься в Париже и станешь хозяйкой патиссерии.

За чаем Вивьен беседует с Хьюго и со мной, задает нам вопросы о школе, о наших увлечениях. Я замечаю, какие у нее красивые руки, как грациозно она держит чашку. Она часто улыбается, даже смеется, но с ее лица все равно не сходит печаль. Мне даже хочется крикнуть маме, чтобы она была приветливее с Вивьен, простила ее; но я все время напоминаю себе, почему мама такая строгая к сестре. Я вежливо отвечаю на вопросы. Вивьен словно заколдовала меня – никогда еще я не следила так тщательно за своей грамматикой. А мама все вскакивает, подливает кофе, подает новые куски торта, хотя все уже наелись.

Когда за Вивьен приезжает такси, я разочарована. Она прощается, обнимает нас с Хьюго, словно старых друзей. Мама с папой провожают ее до машины.

– Она классная, – с удивлением говорит Хьюго. – Мне она очень понравилась.

– Стой! – Я смотрю в окно. Кажется, Вивьен расстроена. Мама качает головой. Папа открывает дверцу, но Вивьен все еще стоит и что-то говорит маме. Ох, как жалко, что я ничего не слышу! По-моему, они спорят. Может быть, мама говорит, чтобы она больше не приезжала? Вивьен бросает взгляд на окно, словно почувствовав, что мы глядим на нее. Машет нам рукой. Я нерешительно машу в ответ.

Когда она уезжает, я в смятении. Мне жалко маму: визит сестры явно причинил ей боль. Но Вивьен принесла в наш дом и лучик света, как когда-то дед Артур.

В тот вечер Хьюго присел на краешек моей кровати.

– Полли, как она выглядит?

Мне всем сердцем хочется, чтобы у меня была волшебная палочка, и я бы исцелила его зрение. Я готова сделать все, что угодно, ради брата, но тут бессильна.

– Ах, Хьюго, у нее очень красивые пышные волосы. – Я описываю их: шоколадно-каштановые, вот как мои, падают водопадом на спину. – И карие глаза, как у мамы. Еще на ней были сверкающие босоножки и красивые браслеты.

– Как ты думаешь, мама позволит нам видеться с ней?

– Я надеюсь.

– Я тоже.

Когда Хьюго уходит спать, я закрываю глаза. Я вижу ее слезы, слышу тепло в ее голосе и такой интерес к моей жизни, что почти верю – у меня восхитительное будущее. Патиссерия в Париже! Усталая, я засыпаю и уже сквозь сон слышу шаги на лестнице. Дверь моей комнаты со скрипом открывается, я вижу тень мамы, стоящей на пороге. Потом она тихонько уходит.

11

@Гато-о-Шоколад.

Суп из нута & Маринованный цыпленок по-индонезийски с жареным сладким картофелем & и, словно этого мало, яблочный пирог с карамелью.

Первым из регулярных посетителей появляется наша местная знаменитость – восьмидесятилетняя писательница. Она приковыляла сюда два года назад, после того как упала с лестницы и сломала два ребра и запястье. «Старость – это проклятие», – сказала она и объяснила, почему сама не может готовить себе еду. Ее часто сопровождает такая же немолодая подруга; они называют нас «кормильцами» и «социальной опекой». Не задавая лишних вопросов, я приношу им суп и по бокалу красного вина – «в лечебных целях», как они это называют.

Далее приходит местный серийный любовник, иллюстратор, работающий дома. Я не видела его с самого Рождества. Он сканирует взглядом нашу доску с меню и заказывает цыплят.

– А еще, пожалуй, красотка Полли, если у меня в животе останется место, то кусок вашего замечательного яблочного пирога.

– У вас всегда хватает места.

– А-а, Мэри-Джейн, как дела? – спрашивает он с лукавой улыбкой. – Как провели ночку с пылким возлюбленным?

Мэри-Джейн шипит, как дикая кошка.

– Замолчите, иначе я вылью кипяток вам на голову! – Она со стуком ставит кувшин на стол.

Вскоре кафе наполняет гул голосов, посетители переговариваются через столы, а мы с Мэри-Джейн носимся по залу, разнося суп, чай с ромашкой и мятой или красное вино Жана – под цыпленка. Внезапно я замираю, увидев, как в кафе входит Бен. В руках у него пакеты с какими-то покупками. Он сбрил бороду и сразу помолодел. Жан оглядывается, чтобы посмотреть, кому это я машу рукой.

– Ты темная лошадка, Полли.

– Он просто друг, – улыбаюсь я.

– Холостой?

Я уверена, что тетя Вивьен собирает через него сплетни обо мне.

– Кажется, да.

Жан пожимает плечами.

– Хорош. Гей?

– Натурал.

– Почему же тогда вы с ним не трам-трам, как кролики?

– Как ты деликатно выразился, Жан.

– Стараюсь, – хохочет он.

Не успела я объяснить своему боссу, что это не мой вкус, как Бен целует меня в щеку.

– Мне нравится твой новый облик! – Я дотрагиваюсь до его подбородка.

Жан, слава богу, дает наверху мастер-класс по выпечке хлеба, наши завсегдатаи удалились, и мы с Мэри-Джейн можем наконец-то поесть. Я беру кусок цыпленка, сажусь за столик к Бену и спрашиваю, что он купил.

– Одежду. Эмили ныла, что…

– Как хорошо!

– Что? Не понял…

– Она разговаривает!

Он кивает.

– Со мной беседовала директриса, сказала, что Эмили спрашивает учительницу, вернется ли назад мама. – Он виновато хмурится. – Ты была права, Полли. Я не должен делать вид, будто ничего не случилось. Ей это не помогает, мне тоже, и теперь мы перед сном разговариваем о Грейс, вспоминаем случаи из нашей жизни.

– Какая она была?

– Необыкновенная, независимая. С открытым сердцем. Но часто и раздражала, потому что всегда настаивала на своей правоте. Я рассказывал Эмили о наших летних каникулах в детстве, как мы с Грейс могли часами плавать в море… – Его голос дрогнул. – Изображали из себя рыб. Прости. – Он кашляет, скрывая свои эмоции.

– Говори, говори, мне интересно. – Я считаю, что ему полезно выговориться.

– Ее страстью была китайская медицина и помощь людям. Я даже завидовал ей. А наш отчим всегда старался выпроводить нас из дома… Я рассказывал Эмили и про учебу Грейс в пансионате. Как-то раз она намочила в ванной полотенце и выжала его на голову директрисы. – Он улыбнулся. – Эмили понравилась эта история, но я сказал ей, чтобы она не подражала маме и что я не хочу увидеть ее имя в красной книге.

Я засмеялась.

– А Эмили рассказывала тебе какие-нибудь истории?

– Она рассказала мне, как ее мамочка один раз оставила иглу на лбу пациента, между бровей. Еще у нее много историй про Патча.

– Патча?

– Грейс чувствовала себя виноватой за то, что у Эмили нет брата или сестры, и они взяли себе собаку по кличке Патч. Порода неизвестная, но…

– Когда умер Патч? – В моей голове зреет идея.

– Около года назад. У него была опухоль, бедняга Патч умер совсем молодым. Помнится, Грейс спрашивала меня, как объяснить Эмили, что такое смерть, – сказал он с заметной иронией. – А что?

– Да так. – Просто кто-то из посетительниц сегодня сказала, что у ее соседей ощенилась собака, шотландский терьер. Четыре щенка, и вот последнего, девочку, никак не могут определить.

– Давай-ка посмотрим, что ты купил, – спрашиваю я, размышляя, не сошла ли я с ума. Сможет ли Бен, помимо всего прочего, справиться еще и со щенком? Я не могу себе представить собаку в его безупречной квартире. Но, с другой стороны, может быть, именно этого как раз и не хватает их дому?

Бен извлекает из сумки покупки.

– Что? – спрашивает он, увидев, какими глазами я смотрю на унылую юбку грибного цвета и такую же водолазку.

– Это что – единственный цвет, который был в продаже?

Бен озадаченно таращит глаза, словно я говорю об астрофизике.

– Грейс, наверное, покупала ей вещи… ну… красивой расцветки.

– Да, но они ей уже стали малы… Я вот схватил…

– Вижу, – говорю я, пожалуй, слишком сурово, извлекая из сумки штаны цвета хаки. – У Эмили есть нарядное платье? Что она наденет на день рождения Мэйси?

В воскресенье дочке Джима исполняется пять лет. В честь этого родители устраивают детский праздник в надувном замке.

– Платье? Нет! Мы должны ей что-то купить.

Вероятно, Бен почувствовал, что это «мы» застало меня врасплох, и добавляет:

– Ведь ты поможешь мне, правда?

В его взгляде я читаю такую отчаянную мольбу, что мне становится жалко его.

– Конечно. – Я складываю покупки в сумку. – Давай отнесем это назад и…

– Что вы отнесете назад? – спрашивает тетя Вив, подойдя к нам. Я и не заметила, как она пришла. Тетя Вив пять лет работала у Жана – продавала книги и прочее. Про кафе Жана она услышала совсем случайно. Тогда она вернулась из Америки, и ей нужно было устроиться на работу. Она сидела в автобусе и просматривала в газете объявления о вакансиях, когда услышала, как какой-то француз жалуется, что его персонал безнадежен, а дела идут плохо, что придется ему уехать из Англии. Они разговорились, Жан предложил ей работу, а вскоре они стали любовниками. Жан стал для нее идеальным партнером – он необычный, много ездил и повидал мир, темпераментный – держит тетю Вив в тонусе, – но в глубине души добрый.

Я знакомлю Бена с тетей Вивьен. Я вижу, как он настораживает слух, услышав ее имя. В тот вечер в его квартире я рассказала о ней все. Он внимательно выслушал рассказ о ее первом визите и спросил, что было потом. Ну, Вивьен регулярно навещала нас, но мои родители всегда тщательно режиссировали наши встречи. Всякий раз нас загоняли в гостиную и редко оставляли наедине с ней. По-моему, мама даже подслушивала наши разговоры. Я рассказала Бену про один случай, когда тетя Вив попросила нас с Хьюго показать ей затонувшую лодку. Когда мы через час не вернулись, мама выслала поисковый отряд в виде нашего папы. В тот раз, сидя втроем на лодке, мы с братом вели себя более непринужденно. Тетя Вив мало говорила о прошлом, никогда не упоминала ни их с мамой брата, ни тюрьму, ни своего ребенка. Она только сказала, что после семи лет ада дед Артур спас ее, купив ей билет в Америку. В Лос-Анджелесе жил его школьный друг, согласившийся ее принять. Дед дал ей денег и на короткое пребывание в лечебнице; остальное было ее делом. «Вот в океане есть что-то магическое. Он помог мне вылечиться», – сказала она нам.

– Я вижу, как вы похожи, – говорит Бен, отрывая меня от моих мыслей. Пышные темные волосы тети Вив теперь приправлены сединой и заколоты пряжкой. На ней красное шерстяное платье и замшевые сапоги.

– Да, мы похожи, – подтверждает тетя Вив. – Только у меня гораздо больше проклятых морщин!

Я объясняю, что это Бен, тот самый, с которым я познакомилась в школе; его племянница учится в одном классе с Луи.

– В субботу мы пойдем покупать ей платье, – говорю я тете Вив, показывая Бену, что я не забыла о его просьбе.

Бен уходит. Тетя Вив загадочно смотрит на меня.

– Он прелесть.

Я понимаю, что моя дружба с Беном скоро станет предметом сплетен. Уже и школьная мамочка Габриэла надула губы, не в силах скрыть ревность, когда я сказала ей, что у нее очень вкусная лазанья. Я не удержалась. Иногда из меня прет озорство. В воскресенье Габриэла тоже придет к Мэйси на день рождения. Я постараюсь держать себя в руках.

12

Воскресенье. Я в квартире Бена, помогаю Эмили нарядиться ко дню рождения Мэйси. В ответ Бен играет с Луи в пиратские игры. Всякий раз, приходя к нему, я замечаю маленькие перемены. Бен купил пару ковров, чтобы смягчить строгий вид безупречных деревянных полов. В квартире стало больше фотографий; теперь на книжной полке стоит в рамке фотография маленького Бена в белом костюмчике и с крикетной битой. На столике возле кровати Эмили я увидела фото Грейс с собакой на руках. У нее роскошные золотисто-каштановые волосы и глаза газели, как у Эмили, а кожа светлее, чем у брата.

По «Радио-2» идет воскресная передача Хьюго; он рассказывает о смешных ситуациях, в которые он попадал в магазинах. Я мысленно переношусь на день назад. В магазине «Монсун» мы подыскали для Эмили зеленое платьице с блестками. Конечно, не обошлось без стонов Луи, он жаловался, что ему скучно. По-моему, Бен тоже вышел за пределы комфортной зоны, когда мы покупали соответствующие аксессуары.

Заплетая Эмили волосы, я прошу рассказать мне о Патче. Она говорит, что он помесь далматинца с шотландским терьером. «А как это произошло?» – спрашиваю я, остановившись. Она поворачивает ко мне лицо. «Что произошло?» – «Ничего. Извини».

– В прошлую пятницу, после особенно тяжелого похмелья, – говорит по радио Хьюго, – я приплелся в офис и сел за свой стол. Мне срочно нужно было выпить кофе и съесть, как всегда, макмаффин с яйцом и беконом. Есть разные устройства, которые облегчают мне, слабовидящему, мое офисное бытие. Вообще-то без них мне было бы очень тяжко, как, к примеру, без лампы на шарнирном кронштейне.

– Это дядя Хьюго! – радостно восклицает Луи, когда они с Беном ворвались к нам. – Эмили, мой дядя Хьюго знаменитый!

– И вот в то самое утро, – продолжает Хьюго, я включил компьютер, нажал на выключатель лампы и услышал зловещий щелчок. Мой источник света сдох, и вот, не успев позавтракать, мне пришлось идти в ближайший супермаркет за новой лампочкой.

– Тс-с, – говорю я Луи, когда он спросил, скоро ли мы пойдем.

– Успешно отыскав нужную лампочку, я направился к кассе, – продолжает Хьюго. – И там состоялся такой диалог: «Сколько это стоит, скажите, пожалуйста?» – спросил я очень вежливо. Молчание. «Скажите, пожалуйста, сколько стоит?» – спросил я чуть громче. Никакого ответа. Слегка рассердившись и вспомнив про остывающий кофе, я рявкнул: «Эй, подруга, сделай одолжение, скажи цену, я не вижу ее, я почти слепой». На что кассирша, сидевшая за другой кассой, сказала: «А она глухая».

Я рассмеялась.

– Оп-па, – продолжает Хьюго. – Вот так меня осадили… Вы слушаете Хьюго Стивенса по «Радио-2». Если у вас тоже есть забавные магазинные истории, я с удовольствием их послушаю. А теперь мы сделаем небольшой перерыв и расслабимся в это воскресное утро…

Певец Марвин Гэй запел «Давай начнем».

Бен тоже засмеялся.

– Твой брат забавный, хоть и слепой.

– Ты тоже забавный, хоть и дурак.

– Дурак, – повторяет Эмили и неуверенно смеется.

Бен удивленно поднимает брови и глядит на меня.

– Извини, – одними губами произношу я. Но тут Эмили вскакивает и кружится перед нами в своем новом платьице, с французской косой, и нам ясно, что прогресс очевиден.

Бен входит в местный муниципальный центр, словно на чужую территорию, и таращится на надувной замок в дальнем конце зала. Там уже прыгают и скачут пятилетние дети. Я сама тоже брала напрокат такой замок и знаю, что по правилам в нем должно быть одновременно не больше восьми детей. Но, похоже, сейчас там резвится весь класс. Замок раскачивается из стороны в сторону, словно корабль на бурных волнах. В любую минуту дети могут удариться головой или выбить друг другу зубы.

Мы снимаем куртки и вручаем Джиму подарки. Счастливый отец одет в джинсы и толстый шерстяной свитер; из заднего кармана торчит связка ключей.

Некоторые родители уже улизнули, пользуясь шансом бесплатно пристроить на время своих чад, но Эмили вцепилась в нас обоих, и нам ясно, что уйти не удастся. Луи бросается к замку и прыгает в нем. Я выуживаю его оттуда, стаскиваю с него уличные штаны и беру с него обещание, что он будет осторожен.

– Обещаю, – охотно говорит он и снова ныряет к Мэйси, чуть-чуть не наткнувшись на кулак какого-то одноклассника, который решил боксировать со стенкой.

Джим спрашивает, не возьму ли я на себя музыку, когда придет время вручать подарки. Камилла, его жена, слегла с гриппом.

– Она слишком много работает, – оправдывается он. – Не ее вина, но заболела она очень некстати.

Я рассеянно наблюдаю, как Бен берет Эмили за руку и уговаривает залезть в замок и резвиться с другими детьми. Она упирается. Я выжидаю, перебарывая в себе желание вмешаться. К нему подплывает Габриэла; на ней синее платье с глубоким вырезом и сапожки на высоких каблуках. Она наклоняется к Эмили, позволяя Бену любоваться ее пышными прелестями.

– А ведь раньше она заигрывала со мной, – тоскливо вздыхает Джим.

– Но теперь в группе появился новый мальчик, – говорю я, досадуя, что меня это все-таки задевает. Она меня злит. Ведь у нее есть муж. Я смотрю, как Бен и Габриэла помогают Эмили забраться на замок. Габриэла что-то шепчет ему на ушко.

– Как ты считаешь, она привлекательная? – спрашиваю я как можно равнодушнее.

– Да-а, она роскошная, по-итальянски, со всеми ее округлостями. – Взглянув на мое лицо, Джим добавляет: – Но она, конечно, не такая яркая и привлекательная, как ты.

Я чмокаю его в щеку, и он краснеет от смущения.

– Молодец, правильный ответ. Мои уроки не прошли даром.

Дети садятся в кружок и ждут волшебника. Первая часть праздника прошла, можно сказать, благополучно. Травм только две. У Люка, который носит круглый год, даже когда снег, шорты и очки, как у героя мультсериала «Бен-10», течет кровь из носа. У Мэйси болит нога – на нее наступила увесистая дочка Габриэлы.

Юджин входит в круг со своим потертым реквизитом.

– Каждый раз это тот же самый мужик, – тихонько говорю я Бену.

– Зачем родители дают ребенку имя Юджин? Что это вообще за имя? – бормочет он.

Юджину под шестьдесят. У него поредевшие седые волосы и зубы с щербиной. После серии скучноватых фокусов с разноцветными платками и кролика, извлеченного из шляпы (детей не волнует, что они уже видели это в прошлый раз), Юджин подходит к имениннице и просит ее вытащить карточку.

– Это твоя карточка? – спрашивает он, вытаращив глаза.

Мэйси трясет головой и вытирает рукавом джемпера сопливый нос.

– Ой-ой-ой. Тогда это твоя карточка? – Он машет карточкой, показывая ее детям. – Это ведь она, правда?

– Нет. – Мэйси хихикает.

– Тогда вот эта!

– Нет!

И тогда Юджин шарит у себя за шиворотом и вытаскивает карточку.

Все аплодируют, даже Эмили.

Потом мы все – Бен, Эмили, Луи и я – идем к нам домой. Не с пустыми руками – мы тащим шоколадный кекс в виде пиратского корабля и мешочки с подарками. Без всяких уговоров дети играют в спальне Луи в кондитерскую, а мы с Беном, воспользовавшись этим, шлепаемся на диван и закрываем глаза. Потом я все-таки не могу удержаться и нарушаю молчание:

– Габриэла так и мечтает снять с тебя штаны.

– Симпатичные сиськи.

Я закатываю глаза.

– Все так предсказуемо. – Долгая пауза. – Она все время флиртует. Такое впечатление, что ее муж всегда в отъезде и ей скучно.

– Джим влюблен в тебя.

– Нет, это не так. – Но я все-таки признаюсь Бену, что Джим был в самом деле чуточку влюблен, где-то год назад. Тогда у него дома была трудная полоса, жена все время работала, даже в выходные, и он злился до безумия. Как-то раз, за кофе, он начал говорить, что я единственная, с кем он может говорить. Я помню, как он взял меня за руку; как потускнело от тоски и одиночества сияние в его глазах. Но Джим не в моем вкусе, к тому же я знала, что он любит жену, да и сама встречалась тогда с юристом Дэвидом. Я посоветовала Джиму поговорить с женой. Сколько супружеских пар губят свои отношения из-за того, что мало общаются и перестают понимать друг друга. – Не знаю, почему я стала что-то советовать Джиму, – добавила я. – Наверное, потому что у меня самой была не самая удачная семейная жизнь.

– Я не готов к близким отношениям.

– Бен, по-моему, Габриэла мечтает о горячем любовнике, чтобы пар шел.

– Полли, я хлебнул этого сполна. Больше не могу. Я хочу чего-то настоящего. Знаешь, у меня редко бывал трезвый секс.

Я поворачиваюсь к нему.

– В твоей семье были наркозависимые?

– Мой отчим. – Он молчит, словно понимает, что скажет сейчас неприятную для меня вещь. – Я не верю, что такие пагубные привычки заложены генетически.

– А я верю!

– Полли, мы не марионетки, – говорит Бен, жестикулируя перед моим лицом. – Посмотри на этот стакан. – Он машет рукой на кофейный столик, где стоит стакан с водой. – Представь, что это вино. Никто не заставляет меня взять его. Никто не заставлял меня пить всю ночь, с одиннадцати вечера до утра…

– Да, но…

– Ты хочешь сказать, что у тебя не было выбора? Что кто-то приставлял пистолет к твоему виску и заставлял пить?

В его тоне не было никакого осуждения, но у меня все-таки забурлила кровь. Все не так, как он говорит. Мне нравился вкус вина, вот и все. Это как вирус. Мне бы хотелось выпивать цивилизованный бокал вина за обедом или трясти в пабе ключами от машины у барной стойки и говорить: «Вот, не могу».

– Мой дед был запойным пьяницей. Тетя Вив алкоголичка. Я унаследовала плохой ген, – настаивала я. – Я молюсь, чтобы он не достался Луи.

Все равно Бен остался при своем мнении.

– Я считаю, что мы копируем наше детство. Если нас кормят в детстве шипучими напитками и бургерами, то и мы будем кормить наших детей этим дерьмом. Если…

– Да ладно тебе…

– Дай мне договорить, – твердо сказал он. – Мой отец умер, когда мне было четыре года, потом появился отчим, он бил мою мать и пил как лошадь, зато в качестве компенсации за его прекрасное поведение мы плавали на яхте к экзотическим островам. Мама любила весь этот гламур, хвасталась, что все ездят в Корнуолл, а мы плаваем на собственной яхте и пьем шампанское. Она не хотела слушать, как я плакал, когда отчим топтал мою любимую пластинку или бил меня ремнем. Я очень любил маму, и знаю, что она любила меня, но всегда защищала отчима и находила для него бесконечные оправдания. «У него стресс, он много работает, не беспокойся, Бенджамин». Отчим был злостным алкашом. Мама начала лгать, ей не хотелось признавать, что наша семья разбилась вдребезги. По-моему, она никогда не знала, явится ли он домой после работы. Если он не являлся, она делала вид, что у него много работы, хотя на самом деле он просто нажирался как свинья. У него был выбор, Полли. Он сделал его – стал дерьмом. Мама тоже сделала выбор – осталась с ним. Казалось бы, жизнь рядом с алкашом-отчимом должна была увеличить у меня склонность к алкоголизму, но я до сих пор не сделал выбор. Вот почему у меня остаются проблемы с личной жизнью! Я не хочу стать таким, как он, но для меня это большая проблема. Она у меня вот тут, – он постучал указательным пальцем по лбу. – Мы обязаны отвечать за свои поступки.

– Лично я отвечаю за свои поступки, – заявляю я, повысив голос. – Я никогда не обвиняла никого, кроме себя самой. Вот почему я хожу на наши собрания и обязательно посещаю каждую неделю моего консультанта. Я не могу снова погрузиться в это свинство. Мне приходится крепко работать над этим. Это я, Бен, безобразничала, я сама. Но все же думаю, что у меня какие-то проблемы с генетикой, которые не позволяют мне вовремя остановиться. Хьюго повезло, что ему не достался этот противный ген.

Бен поворачивается ко мне:

– Может, не будем об этом?

Я откидываюсь на диванные подушки.

– Пожалуй. Пока мы не покалечили друг друга.

В этот момент звонит мой мобильный. Я с облегчением хватаю его с кофейного столика, гляжу на дисплей и не узнаю номер.

– Алло? – Я жду. Тишина. – Алло? – повторяю я, потом слышу, что связь отключилась. Ну и ладно. Я поворачиваюсь к Бену.

– Кто это? – спрашивает он.

– Ума не приложу. Видно, ошиблись номером. Так что заставило тебя завязать? – продолжаю я, размышляя, сумела бы я взять себя в руки без Луи, или Хьюго с тетей Вив, или без моих друзей из АА.

– Только ты не смейся. Тебе это покажется странным. Мне приснился сон про моего родного отца. Он был летчиком. Я смутно его помню – огромного, доброго; он сажал меня на колени и читал мне книжки, – с грустью отвечает он. – Он всегда говорил нам с Грейс, что мы должны мечтать – так мы сможем стать в жизни тем, кем нам хочется. Вообще-то, – продолжает он, преодолевая боль, – он велел мне завязывать с пьянством, вечеринками, наркотиками и девками. Он хотел, чтобы я ушел из Сити, пока не убил окончательно свою душу. Я проснулся весь мокрый от пота и решил, что схожу с ума, но днем понял, что это реально и что это послание, вещий сон. Хотя я в общем-то атеист…

– Так что было потом?

– Я понимал, что мой отец прав. Я и до этого часто думал, что мне нужна помощь, но каждый раз, когда говорил об этом с мамой, она уверяла меня, что выпить бокал хорошего вина – не грех и тут нет ничего плохого. Мама не любила говорить о серьезных вещах. Ей хотелось, чтобы все были довольны и счастливы, и поэтому, как говорится, заметала сор под ковер. Но я понимал, что больше не могу так жить. Грейс тоже понимала. Я не мог больше скрывать, что происходило у меня внутри.

– Что же происходило?

– Да ничего. В этом-то и проблема. Я ничего не чувствовал.

– И что же ты сделал?

– Пошел к врачу. Грейс пошла со мной. Я ушел с работы, поехал в Южную Африку и устроился там в центр реабилитации. Это было лучшее время в моей жизни. Я видел там потрясающий крикет. – Он улыбается, явно недоговаривая, как тяжело ему там пришлось. Поворачивается ко мне: – Полли, я давно хочу спросить у тебя одну вещь.

– Ну, давай.

– Что случилось с отцом Луи?

– Там все сложно.

– Как это получилось?

– Я встретила не того, кто мне нужен.

– В каком смысле?

– Во всех.

– Вы не видитесь с ним?

– Я ушла от него.

– Вы были женаты?

– Нет. Мы прожили вместе всего два года.

– Где он теперь?

– Не знаю, надеюсь, что далеко.

– Отправь его на Северный полюс.

– Надо бы еще дальше.

– А Луи уже спрашивает, где его папа?

– Иногда. Теперь, когда он ходит в школу, он начал задавать больше вопросов.

– Он скучает без отца?

Я слегка задумываюсь.

– Да. Он скучает, но только не по Мэтью, потому что почти не знает его, а по папе. Он уже начал сравнивать себя с другими одноклассниками, ведь у многих там нормальные семьи с обоими родителями. – Да, в чем-то хорошо, что он проводит много времени с Эмили; так он скорее поймет, что не все семьи такие, как на картинке, где нарисован дом с четырьмя окнами и опрятной дверью, маргаритками в саду, солнечным светом, с мамой и папой, которые держат за руку своего ребенка.

– Эмили никогда не спрашивала меня о своем отце, возможно, оттого, что он никогда не был рядом.

Мы молча сидим.

– Мне понравился сегодняшний день, – говорит Бен. – Кто бы мог подумать, что детский праздник в надувном замке может быть таким забавным?

– Я видела, как ты танцевал с Эмили. Знаешь, она действительно вылезает из своей раковины.

В его глазах мелькнула гордость. Я вспомнила, каким впервые встретила Бена у школьных ворот – он шел понурый, опустив голову, руки в карманах.

В тот вечер, целуя Луи на ночь, я думала о Мэтью. Я не рассказала Бену о нем даже и половины правды.

13

– Как вы чувствуете себя сегодня? – спрашивает Стефани Грин, мой психолог-консультант. Ей слегка за сорок. Слушая меня, она щурит голубые глаза. Недавно она покрасила волосы в каштановый цвет, теперь на ее голове аккуратная, очень короткая стрижка.

– Минувшей ночью я не могла уснуть, – говорю я ей. – Я думала над словами Бена. Нет, мы не спорили, скорее это была мирная дискуссия. Он не согласен со мной, что алкоголизм – наследственный недуг. В его семье алкоголиком был лишь отчим и больше никто. Что вы скажете?

– Я считаю, что это возможно. Существует поведение, полученное в результате обучения. Ваш Бен ребенком наблюдал пьющего взрослого. В детстве вы знаете только то, что видите. Многие люди рождаются с потенциалом к какой-то пагубной зависимости. Иногда он реализуется, иногда нет. Часто главную роль тут играет катализатор. Не думаю, что все происходит случайно, этому всегда способствуют глубинные процессы. По моему многолетнему опыту я вижу определенный тип личности. Главное же, какая бы ни была причина, мы учимся на основании нашего прошлого и берем на себя ответственность. – Она замолкает, как будто сказала что-то личное. Иногда я гадаю, не говорит ли она о своем собственном опыте.

Я хожу к Стефани уже четыре последних года, и наши отношения чисто профессиональные, но все равно мы явно становимся ближе. И все же я ничего не знаю о ней. Здесь уютно, на полках полно книг, на столе всегда цветы, но нет никаких фотографий. Нет ничего личного, что могло бы сказать о той жизни, которая у нее за пределами этой комнаты.

– Расскажите мне о Бене подробнее, – говорит она, снова переводя разговор на меня. – Он ваш новый друг? – Стефани любит составлять картину моей жизни.

И пока наше время не истекает, я рассказываю ей все, что знаю о нем, не замечая, как много я говорю.

По дороге домой я понимаю, что впервые за все годы Стефани одобрила мою дружбу с мужчиной. Она всегда бесстрастно слушала, когда я рассказывала о моем последнем бойфренде, юристе Дэвиде, о том самом, с кем я познакомилась возле скульптуры Пикассо. Только однажды улыбнулась, когда я восхищалась его умением контролировать все аспекты жизни. Он жил под лозунгом «Умеренность во всем». Я сказала Стефани, что если я открою плитку шоколада, он будет сожран буквально за пять секунд. Я дразнила Дэвида, называя его «Мистер Два-Квадратика», поскольку он позволял себе после ужина только два кубика горького шоколада, а остальное снова заворачивал в серебристую фольгу и убирал в холодильник. Теперь мне ясно, что между Мистером Два-Квадратика и мной никогда не могло получиться ничего серьезного.

Весь вечер сегодня Луи был какой-то притихший.

– Что хорошего ты сегодня сделал? – спрашиваю я, укладывая его спать.

– Ничего, – бормочет он, стиснув свои маленькие челюсти.

– Луи, что-нибудь случилось? – Я глажу его по голове.

Его лицо становится мрачнее тучи.

– У всех в школе есть папа, а где мой?

– Ох, Луи, мы уже говорили с тобой об этом.

– Люку в школе его папа помогает снимать ботинки и куртку.

– У Эмили тоже нет папы, – возражаю я. – У нее есть дядя Бен. Иногда в жизни не все бывает так просто, как хотелось бы нам. Но у тебя есть дядя Хьюго и…

– Но он не мой папа! Где мой папа? – Луи сердито брыкается под одеялом.

– У него проблемы.

– Какие проблемы? – Снова брыкается. – Почему я не могу его увидеть? – По его щекам текут слезы. Он швыряет на пол своего любимца Фидо и рыдает. – Я хочу папу!

Я не могу заснуть и потому сижу в кресле-качалке.

Я сидела с Луи, пока его не сморил сон.

Ни дня не проходит, чтобы я не чувствовала себя виноватой из-за того, что у Луи нет отца. Стефани утверждает, что надо просто жить дальше, что я могу сделать только одну вещь – извлечь урок из той неудачи в личной жизни. Она права, но мне все-таки часто хочется перенестись в прошлое и сделать там многое по-другому.

Вот если бы я могла сделать по-другому одну какую-то вещь, я бы вернулась в тот вечер, когда впервые встретила Мэтью. Тогда я работала с малышами, но потом приходила домой, переодевалась и шла в бар.

Там мы встретились с ним.

Я знала, что с ним мне будет нелегко.

Мне надо было послушать Хьюго.

Надо было просто уйти.

14

2006

Я мчусь по коридору, вбегаю на кухню и наваливаюсь на столешницу, переводя дыхание. Родительницы не должны видеть меня такой! Меня только что повысили в должности! Я не могу терять такую работу. Я люблю эту работу. Хорошо еще, что сегодня пятница. Я закрываю лицо ладонями. О чем я думала прошлой ночью? Мне не следовало ходить вечером в бар. Я говорила Хьюго, что он зря решил отметить свой день рождения в четверг. Никто не сможет расслабиться, если на следующий день надо идти на работу. Он возразил, что некоторые из его друзей уезжают на выходные, что четверг единственный вечер, когда всех можно собрать. Я роюсь в сумочке, ищу освежитель дыхания, прыскаю себе в рот и чуть не задыхаюсь. Пахнет он непонятно чем, не мятой, но все равно это лучше, чем дышать перегаром на родителей малышей.

Я смешиваю краски и сейчас буду рисовать с детьми рождественские открытки, а сама смутно припоминаю, что Хьюго ворчал на меня вчера. Нет-нет, сегодня вечером я останусь дома. Уберусь в квартире. Что-нибудь приготовлю, может быть, даже испеку. Мы с братом снимаем убогую квартирку с двумя спальнями в Шефердс-Буш, за Аксбридж-роуд. В целом все нормально, но иногда я чувствую, что он не одобряет мой стиль жизни. В конце недели я хожу на вечеринки и часто приползаю домой под утро и дрыхну потом полдня. Но ладно тебе, Хьюго, мне двадцать шесть. Для чего тогда выходные? Мы молоды! В двадцать лет пьют все. Я бросила учебу в восемнадцать. Хьюго учится в Дареме, его специализация – английский. Он общительный, у него много друзей, но, в отличие от меня, никогда не любил вечеринки, потому что чувствует себя неуверенно среди толпы и в полутемных ночных клубах. «Если я пойду в туалет, а все отправятся на танцпол, я их уже не найду. Еще хуже, Полли, если я в том месте прежде ни разу не был, а все уже набрались и забыли про меня».

Смешав краски и расставив столики в классной комнате, я хватаю косметичку и привожу себя в более-менее приличный вид.

Хотите верьте, хотите нет, но я люблю свою работу. В моем классе восемнадцать двух- и трехлеток. Мне всегда нравилось играть с детьми. Мама утверждает, что у меня настоящий талант к этому. «Вероятно, потому что ты сама так и не повзрослела», – добавляет она. Типично для нее. Не может сказать комплимент, чтобы потом не понизить его. Впрочем, своих детей мне пока что не хочется. Я не хочу никакой ответственности за пределами нынешней. А тут я помогаю им учить алфавит, считать, рисовать, высмаркивать нос.

Я расчесываю длинные темные волосы, закалываю их и вспоминаю свои школьные дни. Я окончила школу с тремя неудами: двумя D и одной Е. Мама настояла на их пересдаче. Весь следующий год папа оплачивал репетитора, и я сдала те предметы на удивление хорошо (три В), потому что родители обещали в случае успеха отправить меня на год в Париж – учить французский. Париж, столица гламура! Я вспомнила слова тети Вив про то, что я когда-нибудь открою в Париже свою патиссерию. Короче, в том году я почти не кулинарничала, зато бродила по Елисейским Полям и переживала бурный роман с парижанином.

Мне стукнуло двадцать, когда я вернулась с разбитым сердцем. С французским языком было все хорошо, я сдала устный и письменный экзамены, но моя личная жизнь потерпела крах. Я познакомилась с неким парнем по имени Адриен, который работал в музее Родена и немного занимался скульптурой. Я вспоминаю, как мы бегали по улицам под проливным дождем, держась за руки, смеялись, целовались. Одно время мы были так увлечены друг другом, что пошли в церковь, сейчас даже не помню, в какую, а там вцепились в священника со словами: «Мы любим друг друга. Обвенчайте нас!» Он спросил, в курсе ли мои родители, что я задумала, а я ответила, словно на сцене «Ромео и Джульетты»: «Мои родители не поймут! Они считают, что я слишком молодая!»

Адриен бросил меня через несколько месяцев. «Я встретил другую», – сообщил он без церемоний. Сейчас, оглядываясь назад, я не жалею об этом. Это была невинная любовь, и она должна была неизбежно закончиться ничем. Вернувшись, я решила жить в Лондоне. Я нашла работу – рекламировать постановку «Отверженных» и продавать билеты. Я постоянно меняла квартиры, спала на полу, экономя деньги, и наконец накопила достаточно, чтобы снимать квартиру вместе с Хьюго. Мы всегда хотели жить вместе, с самого детства.

Я стираю с лица комочек косметики, гляжу на часы и мчусь в класс.

Я стою перед учениками.

– Как лает собачка?

– Гав-гав! – дружно отвечают ребятишки, некоторые хохочут.

– Давайте скажем слово КОТ!

– К… – говорят они, – О… Т!

– Как мяукает котик?

– Мяу-мяу!

Я гляжу в окно; великолепный зимний день, голубое небо.

– Правильно. Знаете что? Пойдемте гулять, – говорю я, решив, что свежий воздух пойдет всем на пользу. Помогаю им надеть курточки и шарфы. Некоторые из детей пришли в шерстяных шапочках. Под детский смех и щебет я вывожу их на площадку, солнце светит на наши лица. – Свежий воздух всем полезен, – говорю я им.

Я могу играть вот так часами, думаю я, когда мы садимся в кружок и поем песенку про кудрявого кузнечика. В конце песенки Лотти, одна из моих любимиц, обхватывает меня ручками и говорит:

– Я люблю тебя, мисс Полли. Сейчас мы споем эту песенку еще раз.

Пока дети играют, я ухожу в свой обычный закуток у запасного выхода, где меня никто не увидит, вытаскиваю мятую пачку сигарет и собираюсь закурить. Но тут звонит мой мобильный. Это Хьюго. Утром я его не видела, он ушел на работу.

– Полли, ты должна извиниться перед девушкой Алекса.

– Почему? Что я сделала?

– Ты практически повисла на нем.

– На ком?

– Ты флиртовала с Алексом всю ночь! Полли, это не смешно!

Я стараюсь не злиться.

– Мне жаль, честное слово, жаль!

– Тебе надо извиняться не передо мной. – Когда наш разговор заканчивается, я наконец-то щелкаю зажигалкой и закуриваю, пытаясь совладать с хаосом, наполнившим мой мозг, но почти ничего не могу вспомнить. Нет уж, сегодня вечером я никуда не пойду. Я втягиваю живот; к своему восторгу, нащупываю ребра. Сегодня я приготовлю Хьюго что-нибудь эдакое. Потом рано лягу спать. Вообще мне надо приступить к программе детокс. Месяц не квасить, по утрам протеиновый коктейль… Время прогулки подходит к концу, я снова звоню брату, представляя, как он томится за своим рабочим столом. Он теперь работает ассистентом на Би-би-си.

– Алло? – говорит он. Когда звонят друзья, Хьюго не видит на дисплее имени звонящего.

– Это я.

– А-а, ты? – Он вздыхает. – Что?

– Ты вечером будешь дома?

– Угу.

Я всегда знаю, что он злится, если отрывисто отвечает.

– Я приготовлю нам что-нибудь.

– Ты ведь ничего не ешь.

– Пожалуйста, Хьюго, ведь я пытаюсь извиниться. Я позвоню и подружке Алекса. – К моему удивлению, по щеке у меня ползет слеза. Я устала и ненавижу с ним спорить. – Я приготовлю нам что-нибудь вкусненькое.

Долгая пауза.

– Мамины спагетти карбонара?

– Договорились. – Я с облегчением улыбаюсь, потом спрашиваю: – Я действительно выглядела этой ночью полной дурой?

– Тебе надо извиниться.

Я ежусь, понимая, что это означает «да». Что со мной творится?

– Твои друзья, вероятно, подумали, что я ненормальная.

– Немного да. Полли, я…

– Я не буду пить месяц, – поспешно бормочу я, прежде чем он скажет опять, что он беспокоится за меня.

После работы я возвращаюсь домой со всем необходимым для маминой карбонары. Еще я купила для Хьюго мягкий шоколадный пудинг, один из его любимых. Я кладу его в холодильник, гляжу на бутылку вина в дверце. Закрываю холодильник, снова открываю и чуть не выскакиваю из своей кожи – потому что звонит мой мобильный.

– Что-то случилось? – спрашиваю я Джейни, сразу почувствовав, что у моей подруги проблемы.

– Мы с Уиллом разбежались, – зарыдала она. – Он встречается с кем-то еще.

– Ох, Джейни! Бедная!

Джейни познакомилась с Уиллом, когда училась на первом курсе университета. Они долго были неразлучны; потом они поселились вместе в Бэлхэме, но полгода назад она начала подозревать, что у него появилась другая. Слишком часто он «работал» по вечерам и поздно возвращался домой. Последней каплей стала их поездка в выходные в загородный отель, где он только и делал, что спал да тайком звонил по мобильному.

– Мне очень нужно с тобой увидеться, Полли.

Я колеблюсь.

– Понимаешь, я обещала Хьюго, что буду сегодня дома. Лучше ты приезжай к нам. Вот и поговорим. Я сейчас готовлю ужин. У нас полно еды.

– Мне сейчас ничего не лезет в глотку. Ох, Полли, пожалуйста, – умоляет она. – Мне очень нужно тебя увидеть. Хьюго не будет возражать, правда?

Когда я возвращаюсь к нашему столику с бутылкой вина, Джейни рассказывает, как она поругалась с Уиллом, когда он снова поздно вернулся из офиса.

– Я заявила ему, что заслуживаю большего.

– Правильно. Ты заслуживаешь гораздо лучшей жизни, – подтверждаю я и беру ее за руку.

– Он хотя бы мог сказать мне всю правду.

– А что он?

– Что он встречался с какой-то там Клэр, она работала с ним над последним фильмом, что ему не хотелось меня огорчать и все такое. Ох, Полли.

Я глажу ее по плечу, по голове.

– Все-таки лучше знать, – заверяю я. – Конечно, это больно, понятное дело, и ты чувствуешь себя обиженной и обманутой, но…

– Полли, – перебивает она, глядя на меня опухшими от слез глазами, – если честно, то это продолжалось месяцами. Я потеряла Уилла давно, просто не хотела это признавать. Как ни странно, я испытываю облегчение. Теперь я могу жить своей жизнью, больше не буду волноваться, почему уже два часа ночи, а его все нет. Ведь он был с ней, Полли. Иди ты к черту, Уилл. – Она поднимает бокал. – Теперь я буду спать. Мне не придется делить постель с этим грязным скотом, лживым ублюдком, храпящим мерзавцем. Ох, как хорошо, – провозглашает она с храброй улыбкой.

– Еще бы. Давай.

Она трясет головой.

– Давай заключим договор?

– Смотря какой.

– Уже Рождество и практически последняя ночь перед отъездом домой, верно?

Я киваю. Мы с Джейни поедем вместе в Норфолк. Ее родители до сих пор живут по соседству с моими.

– Давай больше ни слова о Уилле.

– Уилл? Кто такой Уилл?

Время идет. Мы с Джейни заказываем еще бутылку. Я понимаю, что завязывать с выпивкой до Рождества нет смысла. Вот с Нового года я перейду на строгий режим. Сейчас главное – подбодрить Джейни.

– Я ведь могу заниматься сексом с кем-нибудь еще, – озаряется она светлой мыслью, допивая свой бокал и подливая нам еще. – И я снова испытаю восторг первого поцелуя, верно, Полли?

– Валяй, действуй, – бормочу я, отвлекшись на парня, который сидел, опершись на стойку бара и корчил мне рожи – одна смешнее другой. У него растрепанные темно-русые волосы, бледная кожа, пронзительные голубые глаза. Одет в джинсы и белую рубашку. Мне нравится такой прикид. И я всегда предпочитаю блондинов. Джейни тоже оглядывается на бар.

– Вон тот, в белой рубашке, ничего…

Звонит мобильный. Это Хьюго. Я выключаю телефон и заливаю свою вину вином. Я должна быть тут, чтобы поддержать Джейни.

Когда моя подруга, пошатываясь, идет в сортир, я вижу, что парень в белой рубашке снова уставился на меня. Он делает свой ход, я так и знала.

– Готов побиться об заклад, она пойдет, приятель, – усмехается его дружок в кожаной куртке.

– Извиняюсь, – говорит тот, что в белой рубашке. – Я не с ним.

Я пожимаю плечами, стараясь держаться гордо.

– Я заметил, что у тебя никого нет, – говорит он.

– Ненадолго. – Я веду пальцем по краю бокала. – За меня можно не беспокоиться. – Я наклоняюсь к нему. Он наклоняется ко мне.

– Я Мэтью. Мэтью Кук.

– Полли Стивенс.

Джейн возвращается к столу.

– Можно мы с моим другом Грэмом угостим вас? – говорит нам Мэтью.

– Спасибо, мы согласны на шампанское, – отвечаю я.

Он поднимает брови.

– Ого, ты не мелочишься. Девушка хочет шампанского, – кричит Мэтт приятелю и направляется к бару, сказав, что мое желание для него – закон.

Джейни хихикает.

– Полли, хватай его. Он положил на тебя глаз.

– Ты хочешь остаться? – спрашиваю я. – Если нет, тогда пошли по домам!

– Замолкни, ладно? И помни о нашем уговоре. Это как раз то, что мне нужно.

Через минуту они садятся за наш столик с бутылкой и четырьмя бокалами. Мэтью рядом со мной. Грэм, упитанный, с двухдневной щетиной на пухлых щеках, возле Джейни. Ей не так повезло, как мне, думаю я.

– Чем же вы занимаетесь? – спрашивает Грэм у Джейни, наливая шампанское.

– Я менеджер натурных съемок, занимаюсь поиском мест для съемок рекламы и телесериалов и организацией их аренды. Примерно так, – отвечает Джейни.

– Я учительница.

– Мисс, я шалил, – говорит Мэтью. – По-моему, меня нужно отшлепать.

Мы смеемся. Мэтью прижимается ко мне бедром.

– А ты? – спрашиваю я.

– Ну… то да се… всего понемножку.

– По сути, это означает, что он ничего не делает, – заявляет Грэм.

– Моя мама говорит мне, что никогда не доверяй человеку, который делает то да се, – заявляет Джейни, явно тоже запавшая на Мэтью.

– Правда? Ну, если хотите знать, я девелопер по недвижимости. Сам себе босс.

– В принципе, это означает, что он ничего не делает, – смеется Грэм, а следом и все мы.

– Не слушайте его. Грэм ревнует, потому что я успешный девелопер. – Мэтью подливает мне шампанского. – Я только что продал свою конуру в Ислингтоне за кругленькую сумму. Прожил там полгода, перестроил верх с чердаком, все там пригладил, получилось убийственно.

– В таком случае, дружок, я повышу для тебя плату, – говорит Грэм, объяснив нам с Джейни, что Мэтью, пока ищет новый проект, живет у него.

– В любом случае после сорока я намерен отойти от всех дел и жить в Сен-Тропе.

– Мечтать не вредно, – замечаю я.

– За такие слова, мисс Стивенс, вас нужно отшлепать, – игриво отвечает он.

Вскоре на столе стоят две пустые бутылки, а мы собираемся в какой-то ночной клуб в Сохо, где у Мэтью знакомый вышибала. Мэтью заверяет, что нам не придется стоять в очереди.

Мы ныряем вниз по крутым ступенькам в какое-то темное пространство, где от громкой музыки вибрируют стены. Потом стоим у стойки бара и опрокидываем в глотку текилу. Вокруг меня уже все плывет.

– Ну, он нахал, – бормочет Джейни заплетающимся языком, – но клевый и не может оторвать от тебя глаз.

– А как насчет Грэма? – Мы обе поворачиваемся и смотрим на него.

– Ну… приятный, но не в моем вкусе. Мне нравится, когда у парня больше волос на голове.

Мы истерично хохочем.

– Я люблю тебя, Джейни, и у тебя все будет нормально. Без Уилла тебе будет лучше. Ты заслуживаешь большего.

– Я тоже тебя люблю, Полли. – Мы обнимаемся. – Только будь с ним осторожнее, – добавляет она. – Мне нравится этот парень, но…

– Как это – осторожнее? – восклицаю я, но тут Мэтью тащит меня на танцпол.

Я люблю это ощущение. Я танцую. Я свободна. Я машу рукой Джейни, зову ее к нам. Она и Грэм остаются у барной стойки. Мэтью крутит меня, его руки шарят по моей спине, по бедрам, развязывают тесемки на моем топе. Я ощущаю голой кожей его ладони. Меня наполняет сладкое предвкушение грядущей ночи. Я еле держусь на ногах. Мэтью поддерживает меня, потом тихонько говорит:

– Пойдем отсюда.

Я вижу грозовые молнии в глубине его голубых глаз, и у меня бурлит кровь.

– И что мы будем делать?

– Играть в скрэбл.

Я отталкиваю его, он прижимает меня к себе, схватив за попу.

– У меня есть планы на одну красивую женщину. – Он не отрывает от меня глаз.

– Где она?

– Ты смешная.

– А ты слишком самоуверенный. Какие же планы?

Он шепчет их мне на ухо, обдавая мою щеку теплым дыханием.

Я хихикаю, пытаясь отпереть дверь квартиры.

– Скорее, – бормочет Мэтью, целуя меня в шею, – иначе я трахну тебя прямо здесь.

Дверь Хьюго закрыта. Мы идем на кухню. Я открываю холодильник.

– Потом, – говорит он, ставит бутылку на пол и берет меня за руку. – Пойдем.

Я веду его к себе в спальню, закрываю дверь, и он прижимает меня к ней. Мы целуемся, жадно, страстно. Он расстегивает ремень и молнию на джинсах. Снова припадает ко мне губами. Потом лезет мне под юбку и поднимает мои ноги, успев снять с меня трусы. Все случилось очень быстро. Вскоре я уже сижу, обхватив его ногами за талию, а он держит меня под ягодицы. Я хочу его. Очень. Через секунду он уже внутри меня.

– Я вижу, что тебе нравится, – бормочет он, слушая мои стоны.

На следующее утро я встречаю Хьюго на кухне побрившегося и одетого для занятий в спортивном зале. Гляжу на часы. Всего девять часов.

Я включаю чайник. Как все случилось прошлой ночью? Я не помню, как пришла домой, попрощалась ли с Джейни. Надо позвонить ей и спросить, как ее дела.

Ну, а ночью… Кажется, мы с Мэтью взяли такси. Помню, как его рука лезла мне под юбку.

Я усмехаюсь. Секс был потрясающий. Грубый, но невероятно сладкий, и я хочу еще. После секса прямо у двери мы допили остаток вина и перебрались в постель. Мэтью прижал мои запястья к матрасу и сказал, чтобы я не шевелилась. Мне нравилось, как он командовал мной. Я часто спала с парнями, которые не знали, что делали. Их прикосновения были очень неуверенными. Но вот с Мэтью…

– Хорошо провела ночь? – спрашивает Хьюго.

– Что? – переспрашиваю я, оторвавшись от своих мыслей. Хьюго сидит за столом и ест намазанный маслом тост и жидкий мед. Его пухлые щеки чисто выбриты.

– Я спросил, хорошо провела ночь?

– Прости, Хьюго. Это все Джейни.

– Джейни. Верно.

– Она действительно была расстроена. – Он не верит мне. – Уилл ее обманывал. Ты ведь получил мое сообщение, верно?

Он кивает.

– Как у нее дела?

– Плохо.

Мы слышим, как хлопнула дверь.

– Полли, у нас кто-то есть?

– Угу, – отвечаю я.

– Ты позвонила подружке Алекса? – Снова строгий тон. Брат знает, что я не звонила.

– Позвоню, сегодня. – Я открываю холодильник, хватаю молоко. – Ты сегодня вечером будешь дома? Я приготовлю нам что-нибудь… Обещаю, что на этот раз никуда не уйду.

– Доброе утро. – Мэтью явился на кухню совершенно голый. – Ой, черт, – бормочет он, увидев мужчину, но не делает попытки прикрыться.

– Мэтт, это Хьюго. Мой брат.

– Извините, я не знал, что у нас компания. – Мэтью трясет руку Хьюго. – А то бы оделся.

– Ах, не беспокойся, Хьюго не видит твое сокровище.

– Иди сюда, мисс Стивенс. – Он хватает меня, шлепает по заду, и мы оба смеемся.

– Если бы даже видел, я уверен, что там нечего смотреть, – заявляет Хьюго, уходя из кухни. Мы заткнулись.

В то утро, когда Мэтт ушел, я вспоминаю про Джейни. Надо ей позвонить. Я знаю, прошлой ночью она храбрилась, но сейчас ей плохо. Конечно, ей захочется узнать, что было у нас с Мэтью, но этого я ей не скажу. Не нужно ей знать. Поцеловав меня на прощание у двери, он обещал позвонить. Все мои внутренние голоса уговаривали меня не продолжать общение с Мэттом. Ну провела я с ним ночь, и что? Это был секс, не более того. Конечно, с таким парнем невозможны серьезные отношения. Мне даже трудно подумать, что я представлю его маме! Я уже заношу палец, чтобы набрать номер Джейни, когда мой мобильный завибрировал. Я читаю текст и не могу стереть с лица детскую ухмылку.

«Увидимся сегодня? Надень снова ту короткую юбку. М.»

15

2013

@Гато-о-Шоколад.

День Святого Валентина!

Романтический ланч.

Куриные грудки под соусом пармезан & мой знаменитый рулет с маракуйей.

– Та-да! С Днем Святого Валентина! – громко кричит Джейни, входя вечером в нашу квартиру с цветами и бутылкой шипучего напитка из бузины.

– Тсс. – Я подношу палец к губам и киваю на дверь спальни Луи. На цыпочках мы проходим на кухню. – Спасибо за цветы и за это. – Я открываю бутылку. – Ты ведь знаешь, я никогда не возражаю, если ты хочешь что-то выпить.

– Знаю, только я не хочу.

В первое время после выздоровления мне было трудно находиться в компании друзей. Я всячески старалась избегать баров и пабов, ведь мне достаточно было посмотреть на их бокалы, чтобы захотеть выпить тоже. У нас в АА популярна поговорка – если ты часто ходишь мимо парикмахерской, обязательно заглянешь туда и выйдешь со стрижкой.

Теперь мне почти безразлично, что кто-то пьет рядом со мной, но меня тронуло, что Джейни принесла бузину. Вот Хьюго тоже. Он всегда приносит бутылку диетической кока-колы и радуется, что благодаря мне завтра у него не будет похмелья.

– Ну, сколько ты получила валентинок? – спрашиваю я. – Небось тебе нужен секретарь, чтобы все открыть?

Теперь у Джейни собственный бизнес по менеджменту натурных съемок – благодаря накопленным контактам в киноиндустрии. Вскоре после того как у меня родился Луи, ее сократили, и она, после многомесячных поисков работы, решила открыть собственный бизнес.

– Сколько валентинок я получила? – переспросила она. – Ну-ка, сейчас погляжу. Ни одной. Ноль. У почтальона выходной. Помнится, в школе я получала десятки карточек. Что же случилось?

– Ох, Джейни, как жалко. На будущий год тебе больше повезет.

– Посмотрим! А ты получила?

– Да. Две.

У нее отвисла челюсть от удивления.

– Как здорово! От кого?

Джейни сидит на табурете в углу кухни. Я проверяю лосося – как он запекается в сметане. Я подам к нему кресс-салат.

– Не знаю. Одно из них было без подписи.

– Еще лучше! У тебя есть какие-нибудь догадки? Где эти валентинки? – Она спрыгивает со стула.

Я говорю ей, что одна лежит на камине.

– Вместе с приглашениями на вечеринки.

Джейни мчится в гостиную и медленно возвращается с валентинкой. Это гигантское сердце с парой красных завитков в середине. Внутри написано: «Мамочка, мое сердце полно любви к тебе». Когда я распечатала на работе эту валентинку, мы с тетей Вив аж прослезились.

– Ах, Луи такой милый мальчуган! А вторая?.. Где вторая?

Я достаю карточку из сумки. На картинке бутылка шампанского и два бокала.

Джейни открывает валентинку. Внутри напечатаны заглавными буквами слова: «КАЖДЫЙ МИГ С ТОБОЙ СЛОВНО ШАМПАНСКОЕ».

Я говорю себе, что нельзя впадать в паранойю. Это не Мэтт, не его стиль; слишком приторно.

– Господи! – Джейни снова рассматривает карточку. – Почему у людей не хватает смелости, чтобы подписаться своим именем? Ты хоть догадываешься, от кого эта валентинка?

Я качаю головой. Откуда Мэтт вообще может знать, где я живу?

– Вероятно, это чья-то шутка, – отвечаю я.

– Хм-м, не думаю. Ведь кто-то не поленился купить открытку, а потом сунуть ее в почтовый ящик. Нет, этот «кто-то» неравнодушен к тебе.

– Не смеши меня.

– Нет-нет, я серьезно! Ладно тебе, Полли. Мы привлекательные женщины в расцвете лет. Мы куколки!

Джейни хорошенькая, с золотистыми волосами, мелкими чертами лица, голубыми глазами и розоватой кожей. Она любит носить топы, открывающие ее пышный бюст. Я полная противоположность – у меня длинные темные волосы и темно-карие глаза, большой рот и огромная ямочка на правой щеке, которая всегда привлекает внимание.

– У нас нет ни бородавок, ни волос на лице, – продолжает она, – у нас нормальные, ровные ноги и свежее дыхание…

– У тебя чуточку есть… – Я показываю пальцем на верхнюю губу.

– Не ври. Нет у меня усов. Это тебе пора подстричь бороду.

Я смеюсь.

– Я имею в виду, когда видишь, как живут некоторые пары, – продолжает Джейни. – Все-таки я часто думаю, где мы сделали что-то неправильно. Раньше было гораздо легче находить мужчин. Полли, неужели у тебя нет никого на горизонте? Никого, кто мог бы прислать тебе вот это? – Она трясет валентинкой. – Ведь ты наверняка думаешь на кого-то.

– Какие прекрасные розы. – Я поправляю в вазе бледно-розовые цветы.

– Полли Стивенс, ты увиливаешь от моего вопроса!

На долю секунды я думаю о Бене, но тут же качаю головой.

– А что у тебя?

– Ну, есть один.

– Ну-ка, выкладывай. – Я сажусь рядом с ней на табурет. – Не держи меня в подвешенном состоянии.

– Рассказывать-то особенно нечего. Его зовут Пол. Он фотограф. Я познакомилась с ним на прошлой неделе в том большом доме в Гилфорде. Особняк был арендован для гламурных съемок, в какой-то каталог одежды для загородной жизни. Обалденное место. Представь… – Она принимается подробно описывать широкую лестницу и необычный купол в зале приемов. Я прерываю ее на полуслове:

– Вернись к Полу.

– Да-да. В общем, мы обменялись номерами, и он позвонил. В эту пятницу мы договорились с ним пойти в ресторан.

– Какой он?

– Лысый.

– Лысый?

Она улыбается.

– Да, но лысый не просто так, у него от этого еще более сексуальный вид. Представь себе… – она щелкает пальцами, – представь себе Брюса Уиллиса… нет, впрочем, не совсем… ну, Джейсона Стэтхэма. Он достаточно уверен в себе, чтобы побрить голову наголо, и он действительно забавный, Полли. Старше нас. Ему слегка за сорок. Девчонки-модели просто из кожи вон лезут, чтобы привлечь его внимание. А он постоянно шутит, чтобы они расслабились. В общем, посмотрим. Пока ничего не могу сказать, ведь у нас даже не было свидания. Может, он полный идиот, когда не работает за камерой. Может оказаться женатым. Или может не заплатить за ресторан. Я считаю, что во время первого свидания должен платить мужчина, правда? В общем, много всего может оказаться не таким, как мне бы хотелось.

– Да, но может оказаться и много хорошего.

За ужином Джейни интересуется, как поживает ее любимый крестник.

– У тебя он всего один, – напоминаю я. Мало кто из наших друзей обзавелся семьей или детьми. Я родила Луи в двадцать восемь и оказалась в явном меньшинстве.

– Он озорник, – говорю я. – Его фамилия снова попала в красную книгу.

– Почему?

– Он вытряс деньги из свиньи-копилки и купил печенье в школьной столовой. Я не удивилась, ведь он давно не ест сэндвичи.

– Интересно, в кого это он такой уродился?

– Даже не знаю.

Мы с Джейни вспоминаем наши школьные годы.

– Помнишь нашу парикмахерскую на углу спортивной площадки? Кажется, я заплатила тебе пятьдесят пенсов, чтобы ты отхреначила мне волосы. Теперь они снова отросли, мерси. – Она погладила свои локоны. – Да, кстати, лосось восхитительный. Ты всегда умела вкусно готовить.

Я рассказываю Джейни, как завсегдатаи нашего кафе специально приходят, чтобы купить порцию фруктового рулета с малиной и маракуйей.

– Тут как-то зашел Бен…

– Постой-ка, Бен… тот самый, который взял к себе племянницу? С которым вы проводите время?

Я подробно рассказываю о нем Джейни, добавив, что меня восхищает, как он заботится об Эмили.

– Да-а… Редкостный человек.

– Точно.

– Подожди-ка, подожди-ка, почему мы до сих пор не вспомнили о нем? Это Бен прислал тебе валентинку! – утверждает она с триумфом, отказываясь мириться с загадкой. – Как пить дать! Тебе он нравится как мужчина?

– Нет.

– Почему нет?

– Просто не нравится.

– Почему?

– Трудно объяснить.

– Постарайся. Мне кажется, что этот парень как раз то, что тебе нужно.

– Джейни, его не интересуют близкие отношения. Вся его энергия сейчас направлена на заботу об Эмили. Еще он потерял сестру. Сейчас я ему нужна просто как друг, без всяких там заморочек.

– Возможно, что так, но…

– Мне тоже не нужны заморочки. Так гораздо проще и спокойнее. Вообще-то у меня никогда еще не было парня, который был бы мне просто хорошим другом, – признаюсь я. – Мне это очень нравится.

– Ты ведь хочешь с кем-то встречаться?

– Пожалуй. – Я убираю тарелки. – Но как будет, так и будет.

– Ой, не говори мне этой чепухи!

– Я верю в судьбу.

– Полли, поправь меня, если я ошибаюсь, – спокойно говорит она, – но все это из-за Мэтью?

– Что «все это»?

– Ну, что ты не хочешь ни с кем встречаться?

– Ты сама знаешь, что за эти годы у меня было несколько мужчин, – бормочу я.

– Мистер Два-Квадратика был последним, верно?

– Да, но…

– Мы с тобой никого так и не найдем, если не будем шевелиться. Ты это понимаешь? Никакой симпатичный мужик не упадет с неба на твой диван.

– А хотелось бы. Вот так, заказать себе кого-то по телефону, как пиццу: «Пришлите мне, пожалуйста, Джорджа Клуни».

Джейни не улыбнулась.

– Я не могу тебя осуждать, я и сама бы боялась. – Она помолчала. – Но Мэтью в далеком прошлом.

– Да. Я уже пережила это.

– Когда я думаю, сколько зла он тебе принес…

– Не надо, Джейни. Я тоже виновата, что запала на него.

– Да, но…

– Давай лучше о чем-нибудь другом.

– Прости, просто я… ну, я хочу, чтобы ты была счастлива. Полли, разве ты не страдаешь от одиночества?

– Нет. У меня есть ты, Хьюго, Бен, все мои друзья, тетя Вив, Луи. Я счастлива. – Я не говорю ей, что с Дэвидом я встречалась отчасти из-за того, что я мучилась от одиночества. После Мэтью мне отчаянно хотелось нормальных отношений, я стремилась доказать себе, что я способна на это. – У меня есть друзья из АА. Некоторые люди, которые приходят в АА… – Я гляжу на Джейни и вижу, что она как-то сникла. – А ты чувствуешь себя одинокой?

Она кивает.

– Я понимаю, что мне во многом везет. У меня интересная работа, мне она нравится, я здорова, но иногда мне этого все же мало. Вот как сегодня… Я понимаю, что вульгарно праздновать День Святого Валентина. Но он, как Рождество, подчеркивает твое одиночество. Ох как я не люблю приходить вечером в свою темную и пустую квартиру… Впрочем, я говорю глупости. Не обращай на меня внимания.

– Джейни, ты не будешь одинокой. Ты красивая и забавная, вот и теперь у тебя назревает роман с тем лысым фотографом. Он пока еще не догадывается, как ему повезло.

Мы беремся за руки.

– Полли, через год в это время у нас с тобой будет другой разговор. Спорим?

– Спорим. Но пока что… – Я встаю из-за стола и открываю холодильник. – Хочешь попробовать мой особый торт «Валентин»?

В эту ночь мне снятся странные сны. То я плыву с Беном на яхте под ярким солнцем, мы с ним хохочем. Потом Хьюго злится на меня и выливает в раковину бутылку вина. Вдруг я оказываюсь в Норфолке, учусь в школе с Джейни, отрезаю ей волосы зазубренными ножницами, дерусь, защищая брата от толпы хулиганов, обзывающих его. Мама с папой разочарованы во мне. «Мы тебя предупреждали, – возмущается мама, грозя мне пальцем. – Ты знаешь, что случилось с тетей Вивьен и дедушкой Артуром». Потом мне снится, что младенец Луи лежит на большом шоссе, одинокий и беззащитный, к нему на всей скорости приближаются автомобили и грузовики. Мэтью смотрит на это. Я кричу, чтобы он поскорее забрал ребенка, но Мэтью только смеется. Потом Луи тянет руку к раскаленной плите. Я просыпаюсь вся в поту, глотаю воды, стараюсь отдышаться. Мчусь в спальню к Луи. Он спит и ровно дышит во сне. Огромное облегчение. Он такой хорошенький, такой невинный, когда спит. Я убью любого, кто посмеет его обидеть.

Я спокойно иду на кухню. Почему он мне приснился? Я не хочу вообще о нем думать. Подхожу к камину. Беру анонимную валентинку, которая лежит на каминной полке рядом с валентинкой сына. Джейни настояла, чтобы я положила ее туда или отдала ей, чтобы она не чувствовала себя такой неудачницей в любви. Не думая, я рву ее пополам. Иду на кухню, открываю холодильник, достаю торт. Только кусочек, маленький; завтра пробегу лишние метры…

Доев весь торт, плетусь в спальню, страдая от чувства вины. Закрываю глаза, уплываю в сон. Полна решимости больше не видеть во сне лицо Мэтью.

16

2007

Сегодня день рождения Джейни. Она сняла небольшой зал в отеле «Брук Грин». Многолюдно, гремит музыка, я сижу слишком далеко от бара и слушаю, как одна из подруг Джейни рассказывает мне, что у нее недавно появилась странная аллергия на молочные продукты. Она маленькая, с большим бюстом и длинными прямыми волосами мышиного цвета. Во время разговора как-то странно моргает.

– Самое странное, – говорит она, – что все началось, когда я съела немного мягкого сыру бурсен. Ты знаешь, он такой мягкий, похож на крем? Я и раньше часто ела его.

– У-гу, – мычу я, глядя на Мэтта, сидящего у барной стойки.

– И знаешь что? Ты никогда не догадаешься. – Она, моргая, глядит на меня так, словно собирается раскрыть невероятно интересный секрет. – В эту ночь у меня зудело все тело… – Она поскребла свою руку.

Господи, дай мне силы, думаю я, когда она и дальше перечисляет неприятные симптомы, вызвавшие у нее серьезное беспокойство.

Я опять гляжу на Мэтта. На этот раз он улыбается мне и поднимает стакан. Скотина.

Я ловлю его взгляд. Мы встречаемся с ним четыре месяца – вечеринки, цветы, шелковое белье, ночные клубы, утреннее похмелье, поиски предлога, чтобы не ходить на работу. По большей части он ночует у меня. Хьюго говорит, шутя лишь наполовину, что он должен платить за проживание. Если мы никуда не идем, тогда устраиваем собственную вечеринку – заказываем с курьером еду, к которой я почти не притрагиваюсь, и пьем до утра, врубая музыку на полную громкость. Соседи жалуются, особенно один парень, рыжий Фред, как мы его прозвали, компьютерный фанат, управляющий из дома какой-то интернет-компанией. Он всегда стучит в дверь и жалуется, что мы мешаем ему работать. Хьюго тоже не в восторге. «Жалко, что я не глухой, – посетовал он как-то утром, – только слепой».

Я понимаю, что нам надо быть более чуткими к окружающим, я чувствую себя виноватой утром, когда Хьюго говорит, что он так и не смог уснуть из-за нас. Я всегда извиняюсь перед ним, но вся беда в том, что в тот момент я с Мэттом. С ним я забываю про все остальное. Он неистовый и дерзкий харизматик, он всегда уверен в себе.

Теперь я разговариваю с Джейни и снова поглядываю на него. Мне нравится, что в шестнадцать лет он бросил школу. Как он утверждает, чтобы стать девелопером по недвижимости, ему не нужно учиться, достаточно держать руку на пульсе и не зевать, если подворачивается выгодная сделка. «Полли, я люблю рисковать. Беру ссуду в банке и не нервничаю». До сих пор он находил большую часть своих домов, разъезжая на машине. Он определял выгодное место и стучался в дверь к какой-нибудь простодушной старушке, пустив в ход свое обаяние.

Впрочем, я понимаю, что сделала не самый правильный выбор. Не считая Джейни, я почти перестала видеться с подругами. С его друзьями я тоже ни разу не встречалась. Когда я спрашиваю о них Мэтта, он замыкается. Мама постоянно интересуется, когда я приеду домой, и пишет, что они с папой забыли, как я выгляжу. Тетя Вив живет в Лос-Анджелесе с кинопродюсером по имени Гарет. Она вернулась в Америку после смерти деда Артура. Когда мне исполнилось девятнадцать, у него был сердечный приступ, и он умер через два дня в больнице. Его кончина огорчила тетю Вив больше, чем бабушку Сью. По тому, как она говорила о нем, я поняла, что только отец поддержал ее, когда она вышла из тюрьмы. Мы с тетей Вив регулярно обмениваемся письмами через Интернет. Ей интересно знать все-все про Мэтта, она всегда сетует, что я скупо пишу ей, только то, что я счастлива.

Мэтт не общается со своими родителями. По его словам, они слишком заняты собой, чтобы замечать, что он вообще живет на свете. Все его детство они, как цыгане, переезжали с места на место, поэтому он не успевал с кем-либо подружиться. Про его отца я узнала лишь то, что его зовут Рон, Рон-Гондон, называл его Мэтт, но я видела, что ему больно говорить об отце. Рон был игрок и шулер. Мэтт часто находил под диваном пачки денег. «Я бы получил затрещину, если бы задавал вопросы, – говорит он. – Или что-нибудь похуже. Мама боялась его». Когда я спрашивала, распускал ли его отец руки, его молчание было ясным ответом на мой вопрос.

Его родители встретились в ресторане, где мать работала официанткой. Отец все время ей изменял; он считал себя неотразимым. «Я даю тебе деньги и хороший секс; ты готовишь еду, содержишь дом в чистоте и не возникаешь, когда я сплю с другими бабами».

Когда я спросила его о матери, он и о ней сказал очень мало. «Она толком и мамой-то не была. У нас не было ни домашнего распорядка, ни правил». Я впервые увидела на его лице эмоции, мне захотелось защитить его, я обняла его и баюкала как ребенка.

В своей жизни Мэтт почти не видел любви, и я хотела стать той женщиной, которая изменит это. Хотя, честно признаться, меня устраивало, что у него нет тесных связей с его семьей. Мой последний бойфренд, доктор по имени Джордж, был из более традиционной среды. Его семья жила в Уилтшире в роскошном доме с бассейном и теннисным кортом. Он был сексуальный и обаятельный блондин; я дразнила его, говоря, что в него влюблены все пациентки. Оглядываясь назад, я вспоминаю два случая, когда я с треском опозорилась. В первый раз это случилось на рождественской вечеринке в доме Джорджа, где собралась вся семьи, а также их друзья и соседи. Шампанское там лилось рекой, и после множества бокалов Джордж отправил меня наверх спать, как ребенка, сказав матери, что я неожиданно заболела.

Второй раз это было в мишленовском ресторане, где отмечали шестидесятилетие его отца. После главного блюда я, шатаясь, побрела в туалет и по дороге опрокинула тележку с пудингом. Когда я потом вытаскивала из волос малину и крем, Джорджу было не до смеха. Его терпение лопнуло. Он устал искать отговорки и объяснения, придумывать мне всевозможные болезни. «Знаешь, Полли, в чем главная проблема? В тебе самой. У тебя проблема с пьянством», – сказал он мне на следующее утро.

Я все отрицала, мол, глупости, нет у меня никаких проблем с этим. Он пригрозил, что если я не перестану пить, он меня бросит. И тогда я сама ушла от него…

Подруга Джейни возвращает меня к реальности.

– А утром, поверишь ли, у меня было вот такое лицо… – Она показывает руками, в размах которых уместится крупный арбуз.

– Какое-какое? – спрашивает Мэтт, наконец-то спасший меня. Он представился, обнял меня за талию и положил подбородок мне на плечо.

Она смущается, закрывает рот и глядит на него с обожанием.

– Я наскучила Полли своей аллергией на сыр.

– Нет-нет, ничуть, – говорю я, глотая свою порцию.

– О-о, аллергия на сыр! – повторяет Мэтт. Я стараюсь не рассмеяться, когда он ущипнул меня за живот. – Интересный случай. Но вы извините нас, мы отлучимся буквально на пару секунд? – Он тянет меня за руку.

– Ты что-то не торопился, – упрекаю я его, когда мы оказываемся на безопасном расстоянии.

– Я любовался на твое актерское мастерство.

– Пожалуй, я заслуживаю «Оскара»… – Он обнимает меня, и мы целуемся. Но тут на нас налетает Джейни и сообщает, что пора спускаться вниз, там коктейли и дансинг. Все устремились вниз. Кто-то хватает меня за руку и тянет в сторону.

– Прости, что тебе пришлось выслушивать ее, – шепчет Джейни. – Она друг нашей семьи, только что переехала в Лондон, и я обещала маме, что приглашу ее.

– Не беспокойся. Зато теперь я знаю про аллергию на сыр все, что только можно.

Она улыбается.

– Давай выйдем вдвоем и поболтаем. Мы не виделись с тобой целую вечность.

– С удовольствием. Как дела?

В последние четыре месяца Джейн была одна, стараясь забыть Уилла.

– Все хорошо. Как у тебя с Мэттом? И не надо сдерживать свои эмоции. Мне не больно смотреть на влюбленные парочки.

– Потрясающе. Я так счастлива, Джейни, – признаюсь я.

До конца вечера мы с Мэттом не выпускаем друг друга из поля зрения. Я знаю, что он все время следит за мной.

– Я видел, как ты говорила с ним, – шепчет он мне на ухо, стоя за моей спиной, когда я перекинулась парой фраз с каким-то парнем. Я прислоняюсь к нему.

– Ну, и как же это выглядело?

– Ты флиртовала и попросила его купить тебе порцию.

– Ревнуешь?

– Ужасно.

Потом, вернувшись в квартиру, мы с Мэттом вваливаемся в гостиную и видим, что Хьюго и какая-то стройная девушка со светлыми шелковистыми волосами смотрят в полутьме фильм.

– Как у вас уютно, – говорю я, а сама гадаю, не новая ли подружка у брата. Хьюго знакомит нас с Рози.

Я скидываю туфли и плюхаюсь на старый кожаный пуф. Он опрокидывается, я с хохотом скатываюсь на пол.

– Полли! – ужасается Хьюго. – Вставай! Что ты делаешь?

– Я плаваю! Вот так! А теперь баттерфляем!

– Не обращай на нее внимания, Рози, – говорит Мэтт. – Она сошла с ума. Как вы познакомились?

– В нашем хоре, – неуверенно отвечает девушка.

– Аллилуйя! – поет Мэтт, а я визжу от смеха, еще сильнее дрыгаю ногами и опрокидываю бокалы.

– Господи помилуй! – пою я во всю глотку.

– Полли, иди спать, – говорит Хьюго.

Я сижу на полу, нога на ногу.

– Иногда, Хьюго, ты бываешь таким занудой.

Онемев, Рози смотрит то на меня, то на Хьюго. Мэтью закуривает. Хьюго морщится, почувствовав дым, машет рукой на телевизор.

– Слушайте, мы тут смотрели этот триллер…

– Извини, приятель, но как это у тебя получается? – удивляется Мэтт. – Ведь ты не видишь ничего на экране.

– Ублюдок, – говорит Хьюго, глядя на экран.

– Мэтт! – Я с трудом встаю на ноги и тяну его за рукав. Стены комнаты качаются, словно я плыву в лодке по бурным волнам. – Это было ужасно!

– Я только сказал…

– Извинись, – обрываю его я.

Рози дотрагивается до колена Хьюго.

– Не обращай на него внимания.

Хьюго с бурными извинениями провожает Рози до двери.

– Я надеюсь, что мы повторим это как-нибудь, – бормочет он.

Позже в ту ночь, когда Мэтт уже захрапел, я слышу шаги в холле, но через пару секунд засыпаю.

Наутро Хьюго врывается в кухню. Я сижу за столом и лечу особенно скверное похмелье, зарекаясь пить вот так помногу, особенно на пустой желудок.

– Ты оставила включенной плиту! – сообщает он. Из его ноздрей только что не вырывается пламя.

– Я не помню, чтобы я пользовалась ею, – говорю я и гляжу на него мутным взором.

– Ты никогда ничего не помнишь. Вчера вы с Мэттом вели себя немыслимо грубо.

Правда? В моей памяти зияет гигантский пробел.

– Пора это прекращать, Полли.

– Я знаю, – отвечаю я, слыша раздражение в голосе брата. – Извини.

– Твоих извинений недостаточно! Ты иногда бываешь невероятной эгоисткой…

– Слушай, – перебиваю его я, – вчера я целый день ничего не ела, да еще эти антибиотики…

– Что за антибиотики?

– Я чем-то заразилась от детей.

Он не говорит ни слова, но его молчание красноречивее любых слов.

– Вчера я выпила совсем немного, – продолжаю я. – Просто я пьянею, если пью на голодный желудок.

– Так надо есть! И почему ты вообще пьешь, если сидишь на антибиотиках?

– Хьюго, хватит! – Мое сердце бешено стучит. – Это все равно что жить с копами. Почему ты не говоришь, в чем настоящая проблема?

– Встречайся с кем хочешь, Полли, но если хочешь знать мое мнение, то он просто мерзавец, и тебе надо бежать от него без оглядки.

Через месяц, после пасхальных каникул я возвращаюсь в школу, а Мэтью берется за новый проект, дом в Вандсворте, который продается на закрытых торгах. Он уверен в себе, говорит, что рынок замечательный, а банки наперебой предлагают ему ссуду. Он набрал жуткое количество денег. «Шестизначное число, – сказал Мэтт, держа мое лицо в ладонях, – но тебе, любимая, нечего беспокоиться».

Ради дополнительных денег я теперь вечерами после школы подрабатываю официанткой. Большие долги, повышение платы за квартиру плюс вечеринки с Мэттом прожгли дыру в моем кармане. Работа простая – я надеваю черную мини-юбку и белый топ и подаю напитки на вечеринках и танцах. Так что деньги легкие плюс к этому я могу уносить домой в конце вечера оставшиеся бутылки.

Хьюго почти не показывается в квартире. Он остается у Рози, которая теперь стала его подружкой. Для меня это облегчение. Мы с Мэттом теперь можем ходить по квартире голыми, когда хотим. Можем валяться по выходным в постели до полудня, а то и весь день. Мэтт в шутку говорит, что теперь я могу, не стесняясь, орать во время оргазма. Мне больше не нужно отбиваться от вопросов брата насчет Мэтта, например почему у него до сих пор нет своего жилья, если он такой успешный девелопер? Хьюго совершенно не понимает простых вещей. Разумеется, Мэтт не хочет связывать капитал, покупая себе квартиру. Нет, хорошо, что Хьюго нет рядом со мной.

– Мы не нужны ему, Полли, – говорит Мэтт. – Зато мы нужны друг другу.

Но другая моя половина тревожится за нас с братом. Много лет Хьюго был моим якорем. Без него меня просто унесет неизвестно куда.

В одно воскресное утро я просыпаюсь и обнаруживаю, что Мэтью нет рядом. Я перекидываю ноги через край кровати и сбиваю бутылку водки, которую купила поздно вечером в круглосуточном магазине. Плетусь, пошатываясь, на кухню и обнаруживаю его там вместе с Хьюго. Я удивлена, потому что не слышала, как брат вернулся среди ночи домой. Гляжу на часы – скоро одиннадцать.

– Что такое? – спрашиваю, почувствовав ледяную атмосферу.

– Хьюго, почему же ты не говоришь ей, в чем меня обвиняешь? – спрашивает Мэтт, скрестив на груди руки.

Хьюго отодвигает тарелку.

– Извини, Мэтью, если я ошибся. У меня что-то пропал аппетит.

Когда он идет к выходу, Мэтт толкает стул, Хьюго натыкается на него и теряет равновесие. Я бросаюсь к брату, не даю ему упасть.

– Все в порядке, Полли. – Хьюго ставит стул на место и уходит.

Я сердито гляжу на Мэтта, требуя объяснения.

– Зачем ты это сделал?

– Ты у него спроси. – Все, что он может ответить.

Я вижу, что Хьюго куда-то уходит. Бросаюсь к нему.

– В чем дело? – спрашиваю.

– У меня лежала пара двадцатифунтовых купюр в кармане пиджака.

– Ты думаешь, что Мэтт их взял? – Я прижимаю ладонь к губам, чувствуя, как меня захлестывает волна ужаса.

– Кто же еще? Что мы вообще о нем знаем? – шепчет брат.

– Что ты имеешь в виду?

– Он так скупо рассказывает о своей жизни. Болтается, непонятно чем занимаясь. Человек без корней.

– Он не покупает себе жилье, потому что все вкладывает в новый проект.

– Из-за него мне неуютно в собственном доме.

– Я понимаю, – бормочу я, взяв брата за плечо. – Это тоже моя вина. Но это не делает его вором.

– Ладно тебе, Полли. Деньги не пропадают сами собой. У меня в кармане лежали сорок фунтов. Я всегда помню, куда я что-то кладу…

– Хьюго, перестань…

– Ты знаешь, каким мне приходится быть осторожным. Я уверен, что видел его сегодня утром в гостиной, и вот теперь пропали деньги. – Хьюго видит силуэты людей, а еще он чувствует, когда кто-то находится близко от него в комнате. Меня он узнает по звуку шагов и по запаху.

– Но ведь…

– В нем есть что-то, – продолжает Хьюго, – что не вызывает у меня доверия.

– Он не брал твои деньги, – упрямо твержу я.

– Полли? – На миг я радуюсь, что он не может видеть мое лицо и отраженное на нем чувство вины. Но он наверняка чувствует эту мою вину, наверняка.

Я прокашливаюсь. Мы долго молчим.

– Это я, Хьюго. Я взяла твои деньги. Прости.

Он не кричит, не возмущается.

– Я хочу, чтобы моя сестра вернулась ко мне, – вот и все его слова. Потом спокойно уходит, унося с собой свое разочарование. Мне делается еще хуже, хотя только что казалось, что это невозможно.

Я плетусь на кухню. Мэтью как ни в чем не бывало пьет черный кофе.

– Вот и все, – говорю я дрожащим голосом. – Мы с тобой пропали.

Он с улыбкой глядит на меня, держа в руке кружку.

– Ах, ладно тебе, Полли. Ты знаешь не хуже меня, что мы с тобой продержимся.

17

2013

Пятница. Я сижу между тетей Вив и Гарри у Анонимных Алкоголиков. Обычно тетя Вив ходит сюда по средам. Мы решили, что нам нужно быть независимыми друг от друга. Но иногда она все же присоединяется к моей группе. Дениз пристроилась в конце ряда и вяжет разноцветное полосатое одеяло. Нев сидит рядом с ней.

– Пить я начал в восемь лет, – рассказывает Райен; на нем потрепанные джинсы и бейсболка.

Я подозреваю, что он решился на выступление именно сегодня, потому что среди нас появилась эта блондинка – ноги до шеи и пышная золотая грива. Рядом с ней я кажусь себе толстой и неуклюжей.

– Меня часто спрашивают, почему это случилось. Все-таки в восемь лет – рановато! Я был совсем ребенком. Меня гнобили в школе за тупость. У меня дислексия, я до сих пор пишу с ошибками. – Он улыбается. – В общем, я прикинул, что если я не могу стать самым умным в классе, тогда стану самым смешным. Я украл на кухне немного бренди, выпил и почувствовал себя рок-звездой. Фредди Меркьюри, ни больше, ни меньше. Так шли годы, и никто не понимал, что у меня проблемы. Я создал в школе рок-группу, играл на гитаре, заделался крутым. Я любил аудиторию, купался в лучах славы, потому что дома не получал ничего. – Он помолчал. – Забавно. Когда я лежал в центре реабилитации, я пронес с собой гитару, но не смог сыграть ни ноты. Причина состояла в том, что я ни разу не выходил на сцену трезвым. Трезвого меня парализовывал страх ошибиться. Лучше вообще не браться, не вступать в гонку, чем сделать ошибку. Тогда ты ничего не теряешь, верно? Но теперь я справился с этой проблемой, не пью уже четыре года и работаю в музыкальном бизнесе. У меня замечательная собака по кличке Кип, и я счастлив. Теперь мне остается только встретить хорошую девушку, – говорит он в заключение и, усмехаясь, смотрит на блондинку. – Так что спасибо, ребята, я хотел вам сказать вот это.

Гарри энергично кивает и, протянув мне ириски, поднимает руку. Председательствующий дает «добро».

– Привет всем, – начинает он. – Я Гарольд, и я алкоголик.

– Привет, Гарольд.

– Райен, меня очень тронул твой рассказ. Я тоже в конце концов взялся за ум. Мне стыдно за свое прошлое. Я лгал практически всю свою семейную жизнь. Подлый хорек. – Он шлепнул себя по бедру. – Дома Бетси не позволяла мне пить, так я врал, что хожу на какие-то собрания, еще куда-нибудь, а на самом деле шел прямиком в паб «Пес и Попугай». Вот так! Основной причиной, почему я вылечился, стали слова доктора, что мне осталось жить шесть месяцев, да еще Бетси мне пригрозила, что уйдет, если я не послушаюсь доктора. Теперь я отправляюсь в Хит, нахожу спокойное местечко на Парламентском холме и размышляю там о своей жизни и обо всем, что у меня есть. Я благодарю Бога, что Бетси осталась со мной. Иногда я опускаюсь на колени и молю ангелов о мужестве. Часто не могу после этого встать. Мои колени уже не те, какими были раньше…

Мы добродушно смеемся.

– Пускай мне восемьдесят, но моя жизнь до сих пор полна приключений. У меня есть внуки. Я запустил руку в мои пенсионные накопления и летом свозил Бетси в круиз по Средиземному морю.

Все аплодируют и ликуют. Гарри подмигивает мне.

– Я счастливчик. У меня есть друзья, люди, которые хорошо меня знают, но все-таки любят. Со всеми моими бородавками и прочими изъянами.

Вязальные спицы перестали позвякивать.

– Привет, я Дениз, и я алкоголичка.

– Привет, Дениз.

Спицы замелькали снова.

– Я тут опозорилась с печеньем.

Дениз много лет посещает не только нашу группу Анонимных Алкоголиков, но и собрания Анонимных Обжор (АО).

– Печенье «Поцелуй миллионера», – продолжает она своим низким, хрипловатым голосом. – Подарок моих внучат. «Бабушка, свежее, только что испекли», – сказали они! Я съела все разом на глазах у Кори, около двенадцати штук. Потом мне было нехорошо, я ходила, как попугай с набитым клювом, и ругала себя. Почему я не могу быть нормальной? Почему не могу съесть парочку после обеда, а остальное убрать в жестяную коробку?

Я тут же вспомнила Дэвида, Мистера Два-Квадратика.

– В том-то и дело, зависимость – вещь тяжелая. Все равно, что у тебя пять кастрюль с кипящей водой, но лишь четыре крышки. Когда накрываешь крышкой одну кастрюлю, начинаются проблемы с другой, верно? Завязав со спиртным, я тут же переключилась на кофе и пила его так много, что у меня начался капсулит плечевого сустава – так называемое «замороженное плечо». Пришлось снова идти к врачу. Бедный старина док, по-моему, впадал в тихую истерику при виде меня. Либо решил, что я к нему неравнодушна.

Мы улыбаемся. Кто-то громко смеется.

– Сегодня утром я взвесилась, – посмеивается Дениз. – Расстроилась. Но ничего, зато печенье было чертовски вкусное.

Мы снова смеемся.

Я тяну руку.

– Я Полли, я алкоголичка.

– Привет, Полли.

– Сегодня у меня неудачное начало дня. Я разозлилась на Луи, потому что из-за него мы опоздали в школу. Я не люблю, когда меня отчитывает директриса.

Послышался чей-то смешок.

– Ночью я плохо спала. Сын задает много вопросов об отце, и я чувствую себя виноватой. Я понимаю, что слишком много думаю о своем прошлом, но часто ничего не могу с собой поделать. Я обидела многих, – мои пальцы судорожно сжимают кружку с чаем, – особенно самых близких мне людей. Я все время лгала. – Сидящий рядом Гарри понимающе кивает. – Начиналось все с невинной лжи, но потом она становилась все больше и больше. В какой-то момент ты сама перестаешь отличать ложь от правды. Иногда я оглядываюсь назад и не узнаю себя в той эгоистичной, лживой сучке. – Я протягиваю руку, беру у Гарри один из его носовых платков, вытираю слезы. – Теперь мне ясно, что зависимость – это стремление мгновенно удовлетворить какую-то свою потребность. Это болезнь эмоций. Я чувствовала себя неуверенно с детства, точнее, с того дня, когда мой брат уехал в интернат. Я скучала без него, не могла справиться с ощущением пустоты, собственной никчемности и поэтому приглушала алкоголем свои эмоции. Я не была честной даже с собой и обманывала себя годами. Но что еще хуже – я лишала покоя других. Однажды я украла у моего брата Хьюго сорок фунтов, чтобы купить пару бутылок водки и сигареты. Я не пью больше четырех лет, мы снова очень дружны с Хьюго. Но я хочу стать лучше, хочу компенсировать все те скверные годы. – Я думаю о Бене, как мы теперь с ним дружим. Я хочу помогать ему и Эмили. Я думаю о Мэтью и о том, какой наивной я тогда была. Я гляжу на тетю Вив и знаю, что она скажет по этому поводу. – Я очень рада, что у меня появился второй шанс.

В конце собрания мы беремся за руки и произносим молитву. В моей руке лежит маленькая и хрупкая рука Гарри.

– Господи, дай мне спокойствие принять то, чего я не могу изменить, дай мне мужество изменить то, что я могу изменить, и дай мне мудрость, чтобы отличить одно от другого.

После собрания мы разговорились с Нев.

– Ты хорошо сегодня говорила, – хвалит она меня. – У тебя все нормально?

– В последние дни я много думаю о прошлом.

– Из-за Луи?

– Он не отстает от меня со своими вопросами. Вот почему сегодня утром я потеряла терпение. Одно и то же, одно и то же, словно заигранная пластинка. Где живет мой папа? Почему я не могу с ним увидеться? – Я вспоминаю про валентинку и несколько звонков на мой мобильный, когда звонивший молчал и вскоре отключался. – Нев, мне снились кошмары.

– Какие? Расскажи.

– Мне приснилось, что он стучится ко мне в дверь. Безумие, верно? Он никогда не вернется… правда?

18

2007

Начало июня. Я ушла от Мэтта, но через неделю приползла к нему и сказала, что это была ошибка.

– Я не могу без него жить, – говорила я Хьюго, стараясь, чтобы он понял. – Я люблю его.

Мэтью победил на закрытых торгах. Он получил дом в Вандсворте и теперь был полон архитектурных планов. Он собирался расширить его во все стороны, вверх и вниз.

– Я удвою его площадь, – хвастается он. Подробностями он со мной не делится. Я только знаю, что он взял пугающе огромный кредит, шестизначную сумму. Но он убежден, что этот проект станет его самым крупным. – Насчет кредита я вот что тебе скажу, Полли. Мне нет смысла связывать мой собственный капитал.

Между тем в моей жизни почти ничего не изменилось… вот только у меня дважды не было месячных.

Как-то в пятницу, вернувшись домой из школы, я достаю из сумки коробку с тестом на беременность. Неделями я говорила себе, что это невозможно, что я не могла забеременеть. Но вскоре уже не могла списывать свою утреннюю дурноту на похмелье, потому что пила не каждый вечер. Я падаю на диван и включаю телевизор. Сегодня Мэтт не придет домой. Он встречается с Грэмом, своим старым приятелем.

Точность девяносто девять процентов, читаю я на задней стенке коробки и не только это. Тест скажет мне, какой у меня срок, сколько недель. Я прерывисто вздыхаю. Готова ли я родить ребенка? Это случилось раньше, чем я думала, но ведь я всегда хотела иметь детей. Я знаю, что буду любить его сильнее, чем могу себе представить. Может, это заставит меня измениться? Пора кончать с нынешней моей жизнью. Но в то же время я нервничаю. Я пытаюсь предвидеть реакцию Мэтта – какой она будет? Он не очень-то любит детей. Но ведь если это твой ребенок, возможно, все будет иначе?

Я выбрасываю коробку, иду на кухню и наливаю себе бокал вина, чтобы успокоиться. Второй бокал – для храбрости. Ну а остаток вина в бутылке я пью, потому что… впрочем, разве мне нужен повод?

– Полли, проснись. Проснись.

Я медленно открываю глаза и вижу перед собой расплывчатое лицо, в котором потом узнаю Хьюго. За его спиной слышны диалоги из сериала «Клан Сопрано». Я перевожу взгляд на часы, стоящие на каминной полке. 8.15.

– Вероятно, я заснула. – Я потянулась, делая вид, что у меня был день, полный хлопот. – Что ты тут делаешь, незнакомец? – Я пытаюсь говорить нормально, но после того злосчастного инцидента с деньгами и моего возвращения к Мэтту, несмотря на предостережения брата, наша дружба пошатнулась.

Хьюго сообщает мне, что Рози уехала на выходные.

– К тому же я надеялся, что ты будешь дома. Я принес несколько свиных отбивных и замороженные картофельные чипсы.

Свиные отбивные и чипсы из духовки – специализация Хьюго.

– Заманчивое предложение. – Я плетусь за ним на кухню.

– Ты что? – спрашивает он так тихо, что я его еле слышу.

– Беременная.

– Как?

– Ну, когда люди занимаются сексом…

– Перестань. Я хотел спросить, когда ты узнала? – Он отодвигает свою тарелку.

– Сегодня.

– От него?

– Конечно, это ребенок Мэтта!

– Что ты намерена делать? – Хьюго расстегивает рубашку, словно ему не хватает воздуха.

– Оставлю.

– Правильно.

Я жду, что он скажет что-нибудь позитивное, хотя отлично знаю, в чем проблема или кто проблема.

– Хьюго, пожалуйста, порадуйся. Ты станешь дядей.

– Тут много всяких нюансов.

– Ты не рад из-за Мэтта.

– Полли, я не могу отрицать этого.

– Но если бы ты мог узнать его так, как я, – он изображает из себя мачо, но в душе он не такой. У него никогда не было ни нормальных родителей, ни игрушек, какие были у нас. С другой стороны, он…

– Я рад за тебя, поверь…

– Но?

– Я беспокоюсь. – Хьюго закусывает губу. – Ведь ты не хочешь признать много лет…

– Что я не хочу признать?

– Твое пристрастие к алкоголю.

– Хьюго, я не пила три дня, – говорю я, и это верно, вплоть до этого вечера. – А сегодня выпила один бокал, – продолжаю я лгать, – перед твоим приходом и один за ужином. Много женщин пьет во время беременности, это…

– Я находил пустые бутылки у тебя под кроватью и в твоем гардеробе.

– Ты следишь теперь за мной?

Он берет меня за плечи.

– Я тревожусь. Я в самом деле тревожусь за тебя.

– Все в порядке. Я счастлива! У меня будет ребенок, – говорю я, направляясь к раковине. Мне нужно лечь. – Я не верю, что ты хочешь, чтобы я убила моего ребенка.

– Я не хочу! И говорю я вовсе не об этом! Я люблю тебя и никогда не заставлю это сделать!

Повернувшись спиной к нему, я чуть не плачу. Милый, добрый Хьюго. Как мне хочется обнять его. Я вспоминаю, как мы в детстве, надев ярко-желтые спасательные жилеты, плывем по озеру к затонувшей лодке. Я вижу его лицо, когда мы привезли его в школу, испуганного мальчика, вцепившегося в Фидо, игрушечную собаку. Мы с ним были неразлучными. Спали в одной комнате, держались за руки, когда смотрели «Челюсти» по телевизору. Я не люблю, когда мы спорим, но…

– Пожалуйста, порадуйся за меня. Ты мне нужен, Хьюго.

– Послушай меня! Я пришел сюда ради тебя. Я хочу сказать только одно – раз ты станешь матерью, тебе нужна помощь. Полли, у тебя не жизнь, а непонятно что.

– Нет, у меня все хорошо, я…

– Будь честной перед самой собой! Помню, тетя Вив говорила, что алкоголизм – это как весы…

– Что?

– …и тебе нужно защелкнуть их, справиться с болезнью, нажать на тормоза, пока не поздно.

– Мне странно слышать это от тебя. Мне нравится вино, я люблю вечеринки, компании. Но теперь я знаю о своей беременности. Я перестану.

Он качает головой.

– Нет, не перестанешь.

– Я люблю Мэтью и я рожу ему ребенка, нравится это тебе или нет.

Не говоря ни слова, он встает из-за стола.

– Хьюго! – кричу я вслед. Через несколько секунд он возвращается и протягивает мне несколько брошюр.

«Акция против Алкоголизма! Анонимные Алкоголики! АА!» – Я мысленно представляю себе группу доходяг, сидящих в круговую.

– Полли, тебе нужно показаться специалисту, – умоляет он. – Тем более теперь. Я стану тебе помогать. Я люблю тебя. Вот если бы ты пошла к своему терапевту…

Я швыряю ему брошюры.

– Полли, когда ты станешь взрослой! – говорит он, разозлившись.

Я надеваю пальто.

– Куда ты идешь?

Я хватаюсь за дверную ручку и поворачиваю к нему лицо.

– Не смей подходить ко мне. Я не хочу тебя видеть, понятно?

Через несколько часов я возвращаюсь в квартиру и вижу на кухонном столе листовку. «Алкоголизм – главный убийца в нашей стране. Он губит жизни, разрушает семьи…» Я рву бумагу в клочки, слезы льются по моим щекам.

Среди ночи я просыпаюсь, мокрая от пота, и слышу голос Хьюго. Я обнимаю подушку, я уже скучаю без брата. «Тебе нужна помощь, Полли. Тетя Вив говорила, что алкоголизм – это как весы, тебе нужно защелкнуть их, справиться с болезнью, нажать на тормоза, пока не поздно».

19

@Гато-о-Шоколад.

Еще одна рыбная пятница & рыбная похлебка от Мэри-Джейн, рыбный пирог от Жана и шоколадные пирожные с арахисом от Полли!

– Слава кранчи-хрустику, сегодня пятница! – сказали мы с Луи этим утром[5]. Мы всегда так говорим в пятницу. Мой сын ждет выходные, я жду собрания в АА.

Я беру с полки формы для пирожных. Мэри-Джейн помешивает похлебку. Тетя Вив присоединяется ко мне на кухне и готовит себе кофе. Она выглядит изысканно даже в черных брюках палаццо; каштановые волосы завязаны на затылке и подчеркивают ее высокие скулы и темно-карие глаза. Тетя Вив каждое утро занимается йогой, такую привычку она приобрела в Лос-Анджелесе. Она утверждает, что йога помогает ей сохранять душевное равновесие.

– Жан меня удивляет, честное слово, – говорит она, прочитав написанное на доске меню. – Рыбный суп и рыбный пирог? Он сошел с ума!

– Слышу, слышу! – кричит он сверху.

– Да еще заменил пудинг на рыбный пирог, – шучу я. Мэри-Джейн испепеляет меня своим знаменитым свирепым взглядом.

Мы с тетей Вив с трудом удерживаемся, чтобы не рассмеяться. Тетя Вив говорит, что она миссис Дэнверс[6].

– Как там поживает Луи? – спрашивает тетя, когда я распускаю в сковороде сливочное масло.

– Хорошо. – В последние дни он как-то меньше задает вопросов о Мэтте. – Тоже начал увлекаться кухней. – Я рассказываю ей, как я на прошлой неделе взяла сына в супермаркет и пообещала ему, что он может выбрать все, что захочет, в награду за золотую звездочку, полученную в школе… – Он выбрал красного леща, потому что ему нравится цвет. Мы поджарили его на гриле и нарезали салат из помидоров.

– Он прелестный мальчуган, Полли. А как там поживает тот красавец? Ну, дядя девочки?

Я улыбаюсь, зная, что тетя Вив выуживает из меня материал для сплетен.

– Нормально.

Она поднимает брови. Слово «нормально» не вызывает у нее доверия. «Нормально» – это ничего, пустое место.

– Он что, приятель Билла? – спрашивает она.

Билл Уилсон, или Вилл У., один из создателей общества Анонимных Алкоголиков, и когда мы спрашиваем про кого-то, не приятель ли он Билла, это означает, не из наших ли он рядов.

– Как ты догадалась?

– Я почувствовала, Полли.

– Что ж, догадка правильная. Тетя Вив, вообще-то я хотела посоветоваться с тобой насчет Бена. Можно?

– Конечно.

Я снимаю масло с плиты и веду ее к столику; мы садимся на угол.

– Ты знаешь больше, чем кто-либо… – беру я ее за руку, – что значит кого-то потерять.

Она молча кивает.

– Я читала много всего про утраты и о том, как слова действуют на ребенка. – Тут я рассказываю ей, что Эмили не спит, из боязни, что ночью с ней что-нибудь случится. Бен сказал ей, что ее мать Грейс умерла во сне, и девочка теперь боится закрыть глаза. «Какой же я кретин! – сказал Бен нам с Джимом в понедельник у школьных ворот. – Ведь дети все воспринимают буквально». Еще Эмили убеждена, что мама вернется к ней летом в день ее рождения; она не понимает, что смерть – это навсегда.

– Возможно, это глупо, – продолжаю я, – но мне кажется, что им нужно совершить какой-то ритуал по их старой собаке, Патчу, чтобы Эмили осознала, что он никогда не вернется.

– Да, ты права, – отвечает она, и мне сразу стало легче на душе, потому что она не высмеяла меня.

– Может быть, им нужно завести другую собаку? – говорю я.

– Пожалуй. Но важно, чтобы Эмили не думала, что одну жизнь можно заменить на другую. Когда умер Патч?

– Примерно год назад.

– Бен любит собак?

– Я не думаю, что он когда-либо думал об этом.

– Тебе ведь он небезразличен, правда?

Я киваю – и добавляю, что Эмили тоже.

К нам подходит Жан.

– Я невольно вас подслушал.

– Тебе когда-нибудь обязательно прищемят нос, – ворчит тетя Вив.

Он оставляет ее слова без внимания.

– Ты когда-нибудь слышала про Бернара Кретта?

Я качаю головой.

– Это швейцарский антрополог. Он открыл «Кафе Смерти» в Швейцарии и Франции – место, куда приходят люди, пьют чай, едят пирожные и беседуют о жизни, смерти, трауре, утрате супругов, детей… – Он с нежной любовью глядит на тетю Вив. – Такое кафе – полная противоположность британской чопорности. – Он поджимает губы, вызывая улыбку у нас с тетей Вив. – В этой стране мы хороним близкого человека и после определенного времени обязаны жить дальше. И больше никаких слез. Еще в детском возрасте нам внушают, что плакать неприлично, и мы привыкаем держать себя в руках. Неудивительно, что нам всю жизнь трудно проявлять эмоции. Я считаю, что собака для Эмили – замечательная мысль; собака станет напоминанием о счастливых днях, когда девочка жила с матерью. Бену надо поддерживать те воспоминания.

Тремя днями позже, в понедельник, Джим, Бен и я пьем кофе после бешеной утренней пробежки до школы и стонем, что уже март, а тепла все нет и нет. Я уговорила Джима поддержать меня, когда я заговорю о собаке. Речь об этом я заведу не сразу, может, сначала куплю Бену черничный маффин. Я уже привыкла к тому, что Бен постепенно выпускает пар. Эмили отказывается чистить утром зубы, и он не в силах объяснить ей, что это негигиенично.

– Что ты говоришь ей? – спрашиваю я.

– Что у нее выпадут зубы, если она не будет их чистить.

Мы с Джимом переглядываемся.

– Тогда она плачет. Понимаете? – Он пожимает плечами. – Я безнадежен.

– Нет-нет, не безнадежен, – говорим мы в один голос.

– У меня ничего не получается. Я никогда не заменю ей мать.

– Эмили прошла через ужасы и проходит до сих пор, – говорю я. – Но у нее есть ты, и в ваших отношениях заметен явный прогресс. Я вижу это по Эмили, вижу. Мне бы хотелось, чтобы у Луи был отец, конечно, хотелось бы, но ему все равно неплохо и так, я забочусь об этом.

– Я понимаю, Бен, что моя ситуация совершенно не походит на твою, но я почти все время тоже чувствую себя неадекватным. – Мы с Беном поворачиваемся к Джиму, не понимая, как он может сравнивать себя с нами. – Вы выслушайте меня, ладно?

Мы киваем.

– Я живу с постоянным ощущением вины, потому что в доме трудно заменить мать. Я начал заботиться о Мэйси, когда ей стукнуло четыре, и она тогда все время спрашивала: «Когда мамочка опять останется со мной?» Сейчас уже лучше, она стала понимать, что все так и будет. Эмили тоже со временем примет тебя в роли ее отца, человека, которому она может доверять. У детей гораздо более эластичная психика, чем у взрослых, они хорошо адаптируются к новой ситуации, не надо это недооценивать. Но в одном я вне конкуренции, – с довольной улыбкой продолжает Джим. – Мэйси любит, когда я вожу ее на машине на плавание или танцы.

– Почему? – спрашиваем мы с Беном.

– Потому что когда я еду с папой, – говорит Джим голосом дочки, – на дороге нам попадается очень много баранов и козлов!

Мы дружно смеемся.

– Нам надо иногда смеяться, правда? – говорит Джим. – Иначе будем только плакать. Маффины? – Я чувствую легкий толчок ногой.

Когда Джим идет к прилавку, чтобы заказать ломтик бананового хлеба и два черничных маффина…

– В чем дело? – спрашивает меня Бен. – Ты в напряжении. У тебя запор?

– Спасибо за внимание.

– Ну, выкладывай.

– Ладно. Я тут подумала…

– Ты иногда думаешь?

– Я тут подумала… Об Эмили!.. как она во время наших прогулок так и норовит схватиться за поводок чужой собаки…

– Да, я замечал это. Нехорошо получается.

– Просто она скучает без Патча!

– Ты считаешь, мне надо завести собаку?

– Собаку! Великолепная мысль, – восклицает Джим с преувеличенным пафосом, возвращаясь с маффинами.

– Мне кажется, это могло бы помочь Эмили, – неуверенно говорю я. – У нее будет, о ком заботиться. У нас по соседству ощенилась собака, и…

– Я подумаю, – перебивает меня Бен и идет курить.

Воскресенье. Пасха. Передо мной скотч-терьер с блестящими глазами, забавным хвостом и огромными ушами.

– Мои уши кажутся маленькими по сравнению с этими, – шучу я.

В прошлый понедельник мы навестили щенка, и, конечно, вопрос был решен в тот момент, когда Эмили с восторгом смотрела, как он носился по загону и играл с мячиком. «Я отдам его вам бесплатно», – сказала тогда хозяйка, зная ситуацию Бена. Он поблагодарил ее за такую щедрость, взял щенка на руки и пообещал заботиться о нем.

Черный шерстяной комок помчался в спальню Эмили, все мы потянулись следом. Каждый раз, приходя к Бену, я замечаю все больше небольших перемен. К счастью для Эмили, Бен заменил картину в ее комнате, похожую на кровяное пятно, на старомодную гравюру со сказочными персонажами, которую они вместе нашли в букинистическом магазине на Примроуз-Хилл. У Эмили появился новый туалетный столик, на котором она разложила коллекцию стеклянных шаров со снежинками, которую она собирала вместе с матерью.

Еще я заметила в спальне Бена возле его кровати небольшую фотографию в рамке. На ней Грейс сидит на траве, ее волосы завязаны узорчатым шарфом. Бен сказал, что снимок был сделан в ее саду.

Щенок вылетает из комнаты Эмили, мчится по коридору и возвращается в гостиную. Тут он решает, что это подходящее место и что пора сделать лужу. При этом, конечно, не обращает внимания на влагопоглощающие коврики, которые Бен стратегически разложил по всей квартире. Бен торопится к месту преступления с тряпкой и тазиком с мыльной водой.

– Черт побери, я насчитал четырнадцать луж, – говорит он, когда Луи, Эмили и щенок скрылись в детской, – и три кучки только за это утро. Эта негодяйка вырвалась из своего загона.

– Скоро она привыкнет, и все будет хорошо! – говорю я, потом добавляю: – Но мы должны дать ей кличку.

– Патч! – радостно прыгает Эмили. Мы с Беном даже не успели объяснить, что Патча невозможно заменить и что нужно придумать что-нибудь новое.

Потом Эмили берет щенка на руки, качает его, а ее лицо светится радостью. Бен стоит возле меня, его рука касается моей.

– Спасибо тебе, Полли.

– За что?

– За это. Перед нами совсем другая девочка.

20

2007

Я сижу за кухонным столом и готовлюсь сообщить Мэтью новость. Это замечательно, уговариваю я себя. Новая жизнь! Когда у меня будет ребенок, я не стану пить и гулять до утра и забуду про вечеринки. Я так погружусь в заботу о малыше, что если даже меня позовут на самую крутую тусовку в Голливуд, я откажусь. Я жду, когда получу в школе отпуск на первые шесть месяцев. Я буду скучать без детишек, но уже готова на переход к новой жизни. Я опять начну печь, как раньше. На завтрак я буду готовить оладьи с кленовым сиропом, мы будем гулять в парке, качаться на качелях и кормить хлебом уточек. Я познакомлюсь с другими мамочками, и мы будем устраивать кофейные посиделки. Мэтью будет замечательным отцом; подарит ребенку всю ту заботу, которую не получал сам. Его бизнес нас прокормит. Возможно, мы купим свой дом с садом и прудиком. Я научусь ухаживать за садом.

В замке повернулся ключ. Я молюсь, чтобы это был Хьюго. Сегодня я весь день не нахожу себе места и не могу сосредоточиться. Только и думаю, что о нашей вчерашней ссоре. Он прислал мне сообщение, что освобождает квартиру и в конце недели заберет вещи.

– Полли? – зовет меня Мэтт.

– Я тут, – отвечаю и чувствую, что разочарована.

Мэтт бросает свою сумку у кухонной двери.

– Что вы сидите в темноте, мисс Стивенс? – Он зажигает свет, входит на кухню, наклоняется ко мне и целует, словно не видел меня целый год. Я прижимаюсь к нему, вдыхаю его запах. Я таю от его прикосновений. Он тянет меня за руки, заставляет встать и сажает на кухонный стол.

– Мэтт, я хочу сказать тебе…

– Тссс. – Он расстегивает на мне юбку, у него на уме только одно. Его руки гладят мои бедра, медленно раздвигают мне ноги.

– Нам он не нужен, – бормочу я, когда он вытаскивает из кармана презерватив.

– Что?

– У меня будет ребенок, – шепчу я с бешено бьющимся сердцем.

Он отшатывается назад.

– Но ведь мы были осторожными, верно?

– Не всегда, Мэтт.

– Сколько недель? Ведь ты совсем не изменилась.

– Двенадцать.

– Ты уверена?

– Могу показать тебе синюю полоску. Я сделала тест три раза.

Он молчит.

– Ты не рад, да?

Он проводит рукой по волосам.

– Я не знаю, готов ли к этому. А ты?

– Все будет хорошо, я позабочусь об этом, – заверяю его я. – Грудные дети как щенята, им требуется только побольше еды и сна. Все будет забавно. – Я пытаюсь поцеловать его, напомнить ему о его намерениях, но момент упущен.

Позже, уже в постели, я рассказываю ему о том, что Хьюго съезжает, и подаю это так, будто мой брат хотел, чтобы у нас было больше места.

– Полли, он ведь ненавидит меня, правда?

– Ну, он не твой фанат.

Мэтью гладит меня по щеке.

– Тут этот вопрос с ребенком и вообще… может, мне поселиться тут постоянно?

Через восемь недель, утром, мы с Джейни сидим в набитой народом приемной в больнице Королевы Шарлоты и листаем журналы. У меня срок двадцать недель, и мне предстоит сделать скан. Мэтт не мог пойти сегодня со мной. У него важная встреча с архитектором, они обсудят планы по перестройке дома в Вандсворте. «Попроси Блондинку с тобой пойти», – сказал он.

– Ой, гляди, – говорит Джейни, глядя на какую-то страницу. Я тяну шею – посмотреть, что она читает. «Я алкоголик? – написано жирным шрифтом. – Неужели пьянство стало моим образом жизни?» Ниже идут вопросы, и тебе нужно лишь поставить галочку в клеточках «да» или «нет» рядом с вопросами и потом суммировать их. Тогда тест сообщит тебе результат.

– Пожалуй, это интересно. – Она нашаривает в сумочке ручку.

«Ты больше, чем прежде, торопишься выпить свою первую за день порцию спиртного?»

– Несомненно, – говорит Джейни и уверенно отмечает «да». – Знаешь, вернувшись с работы, я первым делом открываю бутылку. Сомнений нет, это уж слишком.

«Ты испытываешь дискомфорт, если под рукой нет спиртного?»

Она опять отмечает клеточку «да».

– Недавно я была на свадьбе, и все говорили о том, в какие школы они отправят своих детей, и тут кончилось все вино. Это было ужасно.

«Вы когда-нибудь не могли припомнить часть предыдущего вечера? Какой-нибудь друг семьи выражал озабоченность тем, что вы много пьете?»

– Перестань, Джейни. Ведь мы с тобой знаем, что пьем как две старых рыбы.

– Пожалуй, мне не помешает девятимесячная программа реабилитации. Кстати, у тебя была какая-нибудь тяга?

– Да, к вину и сигаретам.

Мы обе смеемся. Она закрывает журнал, швыряет его на столик.

– Ты точно не хочешь узнать пол?

– Мэтт не хочет.

– Как у него дела?

Я улавливаю озабоченность в ее голосе.

– Хорошо! Он в восторге и ждет с нетерпением!

Я смотрю на другие пары, пришедшие на скан. Неудивительно, что он не захотел идти сюда.

– Как твоя мама? – продолжает Джейни.

– Что ты имеешь в виду?

– Она рада?

Я пожимаю плечами.

– Мэтта она называет «тот мужчина».

Джейн прищуривает глаза.

– Вообще-то она даже не видела его.

– Потому что я знаю, что это будет катастрофа. Ей не нравится все, что я делаю. Это… – Я показываю на свой увеличившийся живот, – еще одно разочарование. Я не замужем, у меня нет кольца на пальце…

– Но я уверена, что ей все равно хочется стать бабушкой, – говорит Джейни. – Тебе все-таки нужно съездить с Мэттом в Норфолк. Дай своей маме шанс познакомиться с ним.

Сиделка, выполняющая УЗИ, велит мне расслабиться, но я думаю только о том, как мама встретится с Мэттом. Еще я жду, что сиделка сообщит мне о каких-нибудь проблемах. По тому, как она смотрит на экран, я боюсь, что у моего ребенка две головы.

– Все кажется нормальным.

– Правда? Это точно? – Я плачу от радости. Джейн сжимает мне руку.

Сиделка с сочувствием улыбается мне, словно она давно привыкла к гормональным всплескам эмоций у будущих матерей. Она ласково показывает на экран, где видны позвоночник моего ребенка и маленькие пальчики на ручках и ножках. Когда я вижу его сердечко, мои глаза снова наполняются слезами. Внутри меня растет, дышит маленький человек. Я должна отбросить все сомнения. Я могу это сделать. Я буду очень хорошей матерью. Я сделаю все, чтобы ему было хорошо.

21

– Я мог перепить любого, – говорит Алекс, наш председательствующий. Мне нравится Алекс, потому что он всегда говорит то, что думает. После многолетнего пьянства он сумел наладить свою жизнь. Ему за сорок, и он всегда работал в строительном бизнесе, а теперь возглавляет собственную фирму. Его первый брак рухнул, но теперь, встав на правильную колею, он женился снова, на сущем ангеле, как он называет свою вторую жену, и у них трехлетняя дочка.

– В тридцать лет я был профессиональным выпивохой, – продолжает он. – Если бы пьянство было работой, то я был бы налогоплательщиком с высокой ставкой налогов. Мне очень нравился парень, которого я видел в зеркале, парень, который последним сваливался под стол. – Для пущего эффекта он поднимает ворот рубашки. В наших рядах слышится смех. – Поверьте мне. – Он щелкает пальцами и подмигивает женщине из первого ряда. – Я не болтал зря языком и был человеком слова. Я был первым на танцах и последним покидал вечеринки, был всегда готов к мимолетному роману на стороне. Если я видел, как кто-то среди дня в воскресенье моет свою машину, я считал его ненормальным. Ведь пабы уже открылись! Но я совершенно не понимал, что мое пьянство прогрессирует и становится опасным. Если на работе у меня были неприятности, ну, к примеру, на объект поставляли важные комплектующие, но не те, что нужно либо с браком, а время поджимало, я говорил себе, что все будет нормально, я успокаивался, пропустив пару пинт в ближайшей забегаловке. – Он тяжело вздыхает. – Я женился в двадцать восемь. Неудачно. Я любил ее, обижал ее. Оглядываясь назад, я вижу, что был изрядной скотиной. Я не желал брать на себя ответственность, не ладил с тещей. Если возникала угроза ее приезда…

На лицах собравшихся появляются улыбки, Гарри тихонько толкает меня в бок. Нев, сидящая справа от меня, вздыхает.

– Сущий подлец, скажу я вам…

Дениз поднимает глаза от вязальных спиц и бормочет:

– Ну и нахал!

– Перед ее визитом я выпивал пару пинт и, пока она чесала языком с моей женой, сбегал в ванную или спальню. Теща всегда спрашивала, когда мы собираемся завести детей. Но я ничего не мог делать без стакана или бутылки, какие уж там дети… В общем, я понял, что спиртное стало моим другом, моим родителем – я нуждался в нем, оно подтачивало меня. Но лишь когда я понял, что достиг дна и дальше падать мне некуда, только тогда я погляделся в зеркало и увидел совсем другого парня. Зрелище было довольно жалкое, – добавляет он мрачным тоном. – Потерянный, перепуганный и бессильный перед алкоголем парень.

Я ловлю себя на том, что киваю, соглашаясь с его словами. А он добавляет последнюю фразу:

– Парень, которому нужно было менять абсолютно все в своей жизни.

22

2007

Сентябрь, мой срок беременности уже больше шести месяцев. Мне вдруг звонит мама и сообщает, что через полмесяца она приедет в Лондон, в театр, и хочет повидаться со мной. У меня нет сомнений, что она хочет встретиться с Мэтью, и если мы не приедем к ней, то она явится к нам.

Я медленно кладу трубку.

– Кто это был? – сердито спрашивает Мэтью, входя на кухню. Выглядит он неважно – не брился несколько дней. В последние недели у него отвратительное настроение, потому что все идет не так, как он рассчитывал. В июне он купил в Вандсворте недвижимость и три месяца не может приступить к работам, потому что пожилые соседи возражают против его планов. «Старые пердуны. И это называется прогресс!» – бушевал он прошлым вечером, меряя шагами кухню. Когда я пыталась успокоить его, что все будет хорошо…

– Ты не понимаешь. Нет никаких гарантий, Полли, что я получу разрешение на перепланировку. Я должен был получить его уже сейчас!

Мы больше не спим вместе, ему не нравятся перемены, произошедшие с моим телом. Я уже не помню, когда мы в последний раз занимались сексом, и, кажется, его совершенно не интересует наш ребенок.

– Неужели снова твоя мать? – Мэтт открывает холодильник. – Где это чертово пиво?

– Там. Ты плохо смотришь.

– Где? – орет он, как будто я нарочно спрятала пиво.

– На нижней полке.

Наконец он достает банку. Открывает.

– Я не собираюсь ехать в Норфолк и изображать счастливого супруга.

Я говорю, что ему и не нужно ехать. Она сама приедет сюда.

– Ох, замечательно.

Во мне закипает злость.

– У нас будет ребенок, так что тебе придется взять себя в руки и познакомиться с моими родителями… – Я замолкаю, увидев вспышку гнева в его глазах. Я видела ее и прежде, когда требовала от него что-то.

– Я ничего никому не должен, – цедит он, швыряет в раковину пивную банку и пинком опрокидывает кухонный стул.

– Мэтт! – ужасаюсь я. – Что на тебя нашло?

– Что на меня нашло? – Он трясет меня за плечи. Его гнев меня пугает, а когда я пытаюсь отодвинуться от него, Мэтт меня не пускает. Его пальцы больно впиваются в мою кожу.

– Я ничего никому не должен, – медленно и внятно говорит он, глядя мне в глаза. – Не говори мне, что я должен взять себя в руки. Никогда не говори мне, что я что-то должен, иначе…

– Но Мэтт…

Он бьет меня по лицу, да так сильно, что у меня перехватывает дыхание.

– Полли, когда я говорю, что нельзя что-то делать, я не шучу. Поняла?

Охваченная ужасом, я киваю. Моя щека горит.

– Вот и хорошо. – Он отталкивает меня и уходит, хлопнув дверью.

В тот день, когда моя мать должна ужинать с нами, я начинаю испытывать ужас еще на работе, в школе. Да, я с ужасом жду вечера. Это будет катастрофа.

Перед началом урока я выхожу на улицу, чтобы немного успокоиться. Мне нужно подумать. Хьюго сегодня не придет. Мне ужасно не хватает его. Мы кое-как помирились с ним, но на самом деле лишь заклеили трещины пластырем. Наши отношения с Мэттом чуточку улучшились после той ссоры недельной давности. Он много раз извинялся за то, что ударил меня, и клялся, что больше такого не будет. Винил во всем свою работу и многочисленные стрессы. «Ты ведь знаешь, что я люблю тебя, – говорил он, взяв мое лицо в ладони. – Конечно, я встречусь с твоей мамой. Ты только предупреди меня, когда старая ведьма прилетит на метле», – сказал он, надеясь, что я улыбнусь. А я поймала себя на том, что мне хочется отстраниться, когда он меня целует. Что-то изменилось. Я чувствую себя так, словно очутилась на глубине и хочу вынырнуть на поверхность. Но мы зашли слишком далеко, чтобы можно было повернуть назад.

После работы я мчусь по магазинам и покупаю все необходимое для ужина – вместе с букетом лилий. Потом вытаскиваю из шкафчика пылесос «Гувер» и устраиваю адскую уборку в нашей запущенной квартире. Полирую мебель, пока нигде не останется ни пятнышка пыли. Застилаю кровать и отскребаю до блеска кухонные поверхности. Начав, не могу остановиться. Протирая грязное зеркало над камином, я ловлю свое отражение. Красные глаза, лицо пятнами, усталый вид. Я давно не ем свои «пять в день» – пять полезных продуктов. Нет-нет, надо все менять. Я буду лучше ухаживать за собой, а когда родится наш малыш, когда у Мэтта все снова наладится на работе, все вернется. Ведь прежде мы были с ним счастливы, верно?

Стол накрыт, зажжены свечи, лилии в вазе, киш, открытый пирог, стоит теплый в духовке. Я одета в синее платье с запа́хом, под которым вырисовывается мой аккуратный живот, на ногах у меня мягкие кожаные лодочки. Волосы я заколола черепаховым клипом, слегка подрумянила щеки и накрасила тушью ресницы, вставила в уши жемчужные серьги-гвоздики. Звонит Мэтт, говорит, что едет. Спрашивает, что пьет моя мать, тогда он купит по дороге бутылку. Я сообщаю ему, что моя мать не пьет вообще.

– Кажется, у тебя хорошее настроение, – говорю я с надеждой.

– Я потом тебе расскажу об этом. Полли, как ребенок?

– Что?

– Извини, что я тогда был в скверном виде.

Я с облегчением отключаю мобильный, поправляю на столе ножи и вилки. Сегодня вечером я не могу пить при маме. Это хорошо. Мне вообще не нужно пить. Звонят в дверь, я набираю в грудь воздуха, чтобы справиться с волнением.

В квартиру входит мама. На ней бежевые брюки, кремовая шелковая блузка и малиновый кашемировый кардиган. Она остановилась у своей старинной школьной подруги в Ноттинг-Хилл, недалеко от рынка Портобелло. Мы обнимаемся. Мама всегда отстраняется первая. Потом она вручает мне прямоугольный кусок сотового меда, который, по ее словам, восхитительно вкусный на тостах или при добавлении в натуральный йогурт.

– Квартира выглядит мило, – говорит она, когда я веду ее по коридору мимо чистейшей гостиной на кухню, где накрыт на три персоны маленький деревянный стол, а в его середине стоит ваза с лилиями. Она говорит, что я хорошо выгляжу. Вот они, чудеса косметики.

– Какой аккуратный живот, – восклицает она. – У меня он был гораздо больше, чем у тебя, когда я носила Хьюго. Мне все говорили, что я вот-вот рожу.

Я спрашиваю, как там папа.

– В своем репертуаре. Я спросила, хочет ли он поехать со мной, но ты ведь знаешь, какой он сейчас. Любит сидеть дома.

Да, папа такой, раздраженно думаю я, потом предлагаю ей на выбор напитки. Бузина? Лайм? Она выбирает бузину.

– Я так давно тебя не видела, дорогая. Даже забыла твое лицо.

– Ой, мам, я все время была очень занята, в школе столько хлопот.

– Все-таки у тебя немного усталый вид, – признает теперь она. – Ты не перерабатываешь там?

– Нет-нет, все нормально. – Я гляжу на часы. – Мэтт должен приехать с минуты на минуту. – Я показываю ей снимок УЗИ, сделанный в двадцать недель. Он висит на дверце холодильника.

Мама вздыхает.

– Мне надо было пойти туда с тобой.

– Мам, слишком далеко от вас.

– Я могла бы переночевать у тебя, – отвечает она и вглядывается в УЗИ. – Я рада, что ты не стала выяснять пол.

– Мэтт не хотел.

– Хьюго почти ничего не рассказывал мне о Мэтью и о том, почему он уехал из квартиры. Может, они не ладили между собой?

Я слышу знакомую критическую нотку в ее тоне.

– Нет, мам, у них нормальные отношения. – Я отворачиваюсь и проверяю овощи. – Только я не думаю, что ему было интересно смотреть на нас. – Я вспомнила, как мы спорили на кухне, как Хьюго совал мне листовки про алкоголизм, а я швырнула их ему в лицо. Боже, как я скучаю, скучаю по нему, но… – Вообще-то ему хотелось жить у своей подружки.

– Рози очаровательная, – говорит она. – Они приезжали к нам неделю назад.

Слава богу, мы слышим, как поворачивается ключ в замке. Мэтт влетает в дом с цветами, устремляется прямо к моей матери и целует ее в обе щеки.

– Как мне приятно познакомиться с вами, миссис Стивенс, – говорит он, сжимая ей руку. – Простите, что припоздал. Немыслимые пробки. – Мэтт чисто выбрит и принял душ в спортивном зале. На нем аккуратные брюки и свежевыглаженная белая рубашка. От него пахнет лосьоном после бритья. Короче, он отмыт не хуже, чем эта квартира. Он всегда нравится мне в белой рубашке.

– Я так много слышал о вас, – говорит он маме. – Извините, что мы не могли приехать к вам в Норфолк. – Ну и актер! У него это не отнимешь. – Не знаю, говорила ли вам Полли, но сейчас мне приходилось вести много споров по планированию. Но теперь, – он поворачивается ко мне, – все уладилось! Сегодня наконец-то пришло разрешение. Полли, все системы заработали!

– Ах, какое облегчение! – говорю я, а он обнимает меня и целует.

– Как там мой замечательный бамбино? Или моя бамбина? – Мэтт гладит мой живот. – Вы заметили, миссис Стивенс, что ваша дочь расцвела?

Я понимаю, что мама не сказала почти ни слова после того, как Мэтью эффектно прибыл и начал свой оскароносный перформанс. Она смотрит на него так, словно он абсолютно не тот, кого она ожидала увидеть.

– Да, – говорит она в конце концов. – Зовите меня Джина.

За ужином мама спрашивает у Мэтта, сколько он работает в бизнесе с недвижимостью.

– Недолго, около пяти лет. Я начинал с малого, с моей первой квартиры. Из маленьких желудей вырастают большие дубы. Все дело в том, чтобы купить правильный дом по правильной цене. Игра не для слабонервных, но если вести дела правильно, миссис Стивенс…

– Пожалуйста, зовите меня Джина, – со смешком напоминает мама.

– Там много ковбоев, – продолжает он, пока я гоняю по тарелке брокколи, – но я всегда умел заметить перспективную сделку.

– Чем вы занимались до этого? – спрашивает мама.

– О… За все мои грехи я был агентом по продаже домов. Многое узнал о рынке, многому научился, но мне не нравилось быть маленькой рыбешкой в большом аквариуме. Теперь я осуществляю свою мечту стать собственным боссом.

Сколько еще лапши он повесит на уши маме?

Мэтт объясняет ей, как он собирается расширить и модернизировать дом в Вандсворте, говорит о полах с подогревом, кинозале в цокольном этаже, суперсовременной кухне. Мама уже поглядывает на него со скепсисом.

– Простите, Мэтью, я не хотела вас перебивать, – говорит она, – но мы с супругом читали новости о банкротстве как раз этого банка и немного беспокоимся. Как вы считаете, ваши инвестиции безопасны?

– Ах, все хорошо, миссис Стивенс, это был случайный инцидент.

Я извиняюсь, говорю, что мне нужно в туалет, и быстро иду в свою спальню. Там открываю гардероб и приподнимаю крышку одной из старых коробок из-под обуви. Всего один глоток, больше мне и не надо. Многие женщины иногда пьют во время беременности стакан вина. Я не сомневаюсь, что мама приглушит хорошие новости Мэтта. Я не уверена, что он понравился ей. Ей точно нравился Джордж, тот доктор, который обвинил меня в алкоголизме. Какая выдержка! Я делаю еще один большой глоток и убираю бутылку. Крадусь в ванную, спускаю воду и полощу рот.

Вернувшись на кухню, спрашиваю, не желают ли мама и Мэтт добавку.

– Киш восхитительный, – отвечает мама, но отказывается, сказав, что она наелась. Мэтт берет вторую порцию киша, заявив, что очень голодный.

– Так вы уже покупаете что-то для малыша? – спрашивает мама и тут же делает мне замечание: – Полли, не грызи ногти.

Я убираю палец изо рта.

– Я вот что подумала, Полли: пока я здесь, мы можем пойти и купить тебе что-то, когда ты закончишь работу.

– Превосходная мысль, – говорит Мэтт.

– Полли, я хочу купить тебе то, что тебе действительно нужно. Может быть, колыбельку или коляску?

– Вы невероятно добры, – снова влезает Мэтт.

Я киваю.

– Мы еще не купили колыбельку. – Вообще-то, мы ничего не купили, но я не могу сказать это маме.

– Мне интересно, – говорит мама, пока я очищаю тарелки, – что вы планируете на будущее? Мэтью, вы собираетесь купить собственную квартиру?

– Ну, по моим расчетам, этот проект в Вандсворте займет шесть-девять месяцев, миссис Стивенс. Когда родится ребенок, а продам тот дом, мы посмотрим, правда, дорогая?

– Абсолютно, – отвечаю я, не слушая ни слова и думая только о моей коробке из-под обуви. Я касаюсь плеча Мэтта. – Нам надо подумать о многим. Это замечательно.

– Важно все планировать заранее, – советует мама. – Когда родится ребенок, начнутся утомительные хлопоты. В собственном доме они гораздо приятнее.

– Согласен, – говорит Мэтт.

– Ты вернешься в школу? – спрашивает меня мама.

– Конечно, – говорит Мэтт, – я недостаточно прикрываю нас, даже когда я продам дом в Вандсворте… У нас все под контролем, миссис Стивенс.

– Я хочу быть с малышом все время, – говорю я, положив руку на свой живот. – Хотя бы в первое время. Но я люблю свою работу, мама. – Я с нежностью думаю о своем классе, о Лотти, которая называет меня мисс Полли. – Я буду очень скучать, если уйду с работы.

Мама теребит краешек салфетки.

– Еще нам с папой интересно узнать, есть ли у вас планы насчет свадьбы? Думаете ли вы?..

– Ой, мама!

– Все впереди, – говорит Мэтт. – Я не уверен, что сейчас Полли сможет надеть белое платье.

Мама сидит с каменным лицом.

– Простите, – говорю я и выскальзываю из кухни, сетуя на слабый мочевой пузырь.

Я сажусь на край кровати и снова глубоко дышу. Скорее бы мама ушла. Я так и знала, что она заговорит о свадьбе. Рождение ребенка до замужества противоречит всем принципам моих родителей. Я тихонько поднимаю крышку коробки.

– Полли? – Мама стоит в дверях и глядит на бутылку в моей руке.

Застигнутая врасплох, я вскакиваю.

– Я просто… ну…

– Ты пьешь?

– Просто глоточек, и все. – Я нервно смеюсь. – Это не то, что ты думаешь.

– Зачем тогда ты прячешь тут бутылку?

– Я не прячу.

– Полли, что происходит?

– Ничего. – Я улыбаюсь. – Мэтью замечательный, правда?

– Полли, ты беременная.

– Я сделала всего пару глоточков.

– Хьюго говорил…

– Ох, вот опять! Ты всегда веришь тому, что говорит Хьюго.

– Он беспокоится. Скажи мне честно. Ты много пьешь?

– Давай отложим этот разговор. Мэтт наверняка удивляется, где мы.

– Он не годится для тебя.

– Почему?

– Он слишком много болтает.

– Мне просто не верится, что мы говорим об этом, – сердито говорю я.

Мама хватает меня за руку, не дает выйти из комнаты.

– Полли, послушай меня, ты должна меня выслушать.

– Ох, какое твое дело, мам? Тебе никогда не было до меня дела, так какого черта я должна выслушивать тебя сейчас?

Мама отшатывается от меня.

– Неправда.

– Не надо врываться в мою жизнь и разрушать ее.

– Но у меня нет доверия к этому человеку…

– Ты ошибаешься.

– Тебе нужна помощь.

– Помощь? Что там говорил тебе Хьюго?..

– Еще не поздно…

– Что тут происходит? – говорит Мэтт, переводя взгляд с меня на мою мать.

– Ничего, – отвечаю я, поправляя платье. – Мама собирается уйти, правда, ма?

23

Пасхальные каникулы, в воздухе пахнет весной. Луи, Эмили, Бен и я выводим Нелли на ее первую прогулку на Примроуз-Хилл. Нелли одиннадцать недель, ей сделали все прививки, и она готова к социализации.

– Моя собака! – запальчиво говорит Эмили, выхватывая у Луи поводок.

Бен разнимает их.

– Слушайте, мы вернемся домой, если вы будете и дальше ругаться, как старые торговки рыбой. По очереди ведите Нелли!

– На, держи, – Луи передает поводок Эмили.

– Сам держи, – Эмили отдает поводок Луи.

Бен удивленно смотрит на меня.

– А я ожидал третью мировую войну.

– Молодец, – шепчу я. – Мне бы не хотелось оказаться твоим противником.

Нелли обнюхивает каждую травинку и подбегает к каждой собаке. Мы проходим мимо воскресных фанатов бега трусцой, мимо женщины, выгуливающей пятерку джек-рассел-терьеров в щегольских ошейниках. Нелли приближается к черно-каштановому ротвейлеру в широком ошейнике, который гуляет без поводка. Мы с Беном переглядываемся.

– Он не укусит? – кричу я, не в силах сохранять хладнокровие, когда вижу, как ротвейлер облизывается.

– Не беспокойтесь, – говорит его хозяин. – Рокки обычно не обижает щенков.

Нелли смиренно ложится на спину, Рокки стоит над ней.

Эмили, вероятно, чувствует, что я опасаюсь, и дергает за поводок. Мы идем дальше.

– Слово «обычно» меня настораживает, – бормочу я Бену.

– Полли, инструкторы нам говорили, что не надо судить по величине собаки, – отвечает он.

Я удивленно поднимаю брови:

– Размер всегда важен.

– Ты так думаешь? – улыбается он.

Бен решает, что пора отпустить Нелли с поводка. Он встряхивает коробку с лакомствами.

– Эмили, запомни наш особый зов.

– Я не хочу отпускать ее, дядя Бен. Давай не сегодня.

– Доверяй мне. – Бен отщелкивает карабин от ошейника.

Спущенная с поводка, Нелли стремительно мчится на холм. Собачники глядят на нее, восхищаются и комментируют ее большие уши.

– Дядя Бен! – с отчаянием восклицает Эмили, когда Нелли превращается в черную точку.

– Пускай она поиграет! – восклицает Бен, стараясь не обнаружить волнение, но когда Нелли сворачивает на другую тропинку и гонится за какой-то птицей, Бен ускоряет шаг, поет «Нелли-слоненок» и гремит рыбными лакомствами.

Эмили плачет. Бен носится как угорелый, но Нелли наслаждается свободой. Как только Бен хочет схватить ее за ошейник, как она уже несется в другую сторону, к собаке, ковыляющей на трех лапах. Происходящее напоминает какой-то мультик, и можно было бы посмеяться, если бы это была чужая собака, а не Нелли.

– Мы наверняка выглядели так, словно нас выпустили на день из сумасшедшего дома, – говорю я. Луи и Эмили смотрят «Мэри Поппинс». Нелли спит в своем манеже, перевернувшись на спину и выставив кверху лапы. Мы с Беном постепенно приходим в себя.

– Первая прогулка прошла не совсем так, как я надеялся, – признается Бен, садится за кухонный стол и отодвигает в сторону свои бумаги. В последнее время у него появились новые клиенты – художник-иллюстратор и парень, открывающий продажу кухонь. Я вытаскиваю барный табурет и сажусь рядом с ним. Он кладет локти на стол и поворачивается ко мне.

– Что? – спрашиваю я.

– Мне нужно заняться сексом. Нестерпимо.

– Так. Кто это говорит?

– Страшно разочарованный человек.

– Позвони Габриэле. – Я соскакиваю с табурета, выпячиваю грудь. – Бенджамин, – пою я с итальянским акцентом, делая вид, что несу коробку. – Я принесла мое фирменное блюдо спагетти болоньезе, специально для тебя.

Бен смеется, роется в заднем кармане и достает бумажник. Вытаскивает маленькую, благоухающую духами карточку с номером телефона.

– Она дала тебе свой номер? – Я в ужасе.

– Я встретил эту женщину.

– Когда? Кто она? – Я замечаю, что чуточку огорчена, что он до сих пор не говорил мне о ней.

Я узнаю, что он встретился с этой Наоми в библиотеке, когда помогал Эмили выбрать книжку. Она мать-одиночка, с двумя мальчишками восьми и шести лет. Развелась год назад.

– Помнится, я сказал ей, что не собираюсь… но… – Он глядит на номер.

– Бен, ведь это просто секс. Позвони ей.

Бен напевает песню «Секс-машина» Джеймса Брауна.

– Позвони ей, – повторяю я, глядя на его прыжки. – Что ты теряешь? Да и как она сможет устоять перед тобой?

Он садится.

– Пожалуй. Ну а ты, Полли? У тебя сейчас есть кто-нибудь?

– Мать-одиночка – превосходный контрацептив, хотя ясно, что не для Наоми. Она хорошенькая?

– Да. Очень. А ты когда была в последний раз с мужчиной?

– Больше года назад. – Я кратко рассказываю Бену про юриста Дэвида. – Он любил театр, оперу, балет. – Я вспоминаю, как мы ходили с ним по музеям, держась за руки. – Он приобщал меня ко всяким хорошим вещам.

– Так в чем проблема?

– Там не было искр и взрывов.

Я вижу, что удивила Бена.

– Невозможно заставить себя влюбиться в кого-то, – продолжаю я. – Страсть должна быть, хотя бы вначале. Дэвид был приятный, но, пожалуй, я стала с ним встречаться, потому что он казался безопасным. Полная противоположность Мэтью. Тебе это понятно?

Бен кивает.

– А ты?

– Мне было двадцать с небольшим, когда я влюбился. В Джульетту. Она была наполовину француженка. У нее были длинные темные волосы, как твои; она была умная, хваткая девчонка. Работала в «Свисс Эйр», держала офис – процветала на стрессе. Мы жили вместе, пока я работал в Сити. Первые годы были чудесными, мы оказались хорошей парой, но… ей не нравился человек, в какого я превращался, – признается он. – Дело в том, что Сити губит всех. Там мало культуры, алчность, острые локти, люди зарабатывают много денег, но им не хватает фантазии на то, как их тратить. Я ей надоел. Я сам себе надоел.

– Бен, если бы ты мог загадать желание, что бы ты пожелал?

– Чтобы Эмили была счастлива.

– Это приятно, но чего бы ты хотел для себя?

– Жить на тропическом острове с милой и нормальной женщиной. А ты?

– О! То же самое, пожалуйста.

– Ага, ты лесбиянка.

Я в шутку бью его кулаком.

– У тебя в самом деле никого сейчас нет? – снова спрашивает он.

– С Луи это сложно. Мне не хочется, чтобы он привык к какому-нибудь парню, а потом мы разбежимся. – Я гляжу на своего сыночка, сидящего на диване, и запеваю «Встречай меня в Сен-Луисе, Луи». В детстве это была моя любимая песня. Папа пел ее нам с Хьюго во время долгих поездок на машине, а мы – сами, когда плыли на веслах к затонувшей лодке. Я замолкаю, увидев, как смотрит на меня Бен.

– Мне это нравится, – говорит он с улыбкой. – Давайте поедем куда-нибудь и будем петь песни. Это забавно. У меня прежде никогда не было женщины-друга. Полли, никогда в жизни не было такой, как ты, женщины, с которой я могу разговаривать.

– У меня тоже.

– Я люблю общаться с тобой.

– Я тоже.

– Отлично. Так, может, мы можем быть друзьями с обоюдной пользой?

Я еще раз стукаю его кулаком, он снова смеется. Но потом на долю секунды я действительно представляю нас вместе. Конечно, мне и раньше приходило это в голову, как приходило в голову Джейни, тете Вив и Хьюго. Могу ли я влюбиться в него? Пожалуй, да, немножко. Но, может быть, мне просто нравится его внимание? Я никогда не прощу себя, если у нас что-то не получится, и я потеряю эту дружбу, которая стала одной из самых важных вещей в нашей с сыном жизни.

– Стоит попробовать, – говорит он. – Знаешь, сегодня я обойдусь мятным чаем. – Включив чайник, он говорит уже серьезнее: – Ты почти никогда не рассказывала про Мэтью. Что он представлял собой?

– Он был… – я закусываю губу, – бесшабашный. У него были проблемы. Больше всего меня огорчает то, что страдает Луи.

– Каким он был, когда вы встретились с ним? – Его тон на удивление мягкий.

– Восхитительный. Каждый раз новый. Мне казалось, что я люблю его. Все накренилось, когда я забеременела. Я совершила классическую ошибку, думая, что ребенок его изменит. Я так сожалею об этом…

– Не сожалей, Полли, просто учись. Так говорит мой доктор.

– Моя психолог тоже. Ну и парочка мы с тобой.

Мы долго молчим.

– Что бы там этот Мэтью ни сделал тебе, у тебя есть Луи, он чудесный мальчишка, и я… – Он протягивает мне чашку чая. – Ну, иначе я бы не познакомился с вами.

Бен прав. Мэтью не дал мне ничего – и дал все.

24

15 сентября 2008 г.

Понедельник, шесть часов утра. Меня будит Луи. Я в тумане вылезаю из постели, оставив храпящего Мэтью, и на цыпочках выхожу из комнаты.

Моему малышу почти девять месяцев. На работу я не вернулась. Не готова. К тому же, когда я поглядела на пособие по уходу за ребенком, то оказалось, что деньги почти те же, и в этом плане я почти ничего не теряю. Я сажаю его в гостиной с бутылочкой смеси и тихонько пою «Встречай меня в Сент-Луисе, Луи». От кормления грудью я отказалась в первые же недели. Я старалась и так, и сяк, но Луи все время плакал. Я чуть не сошла с ума от беспокойства, что либо у меня мало молока, либо оно недостаточно хорошее. Может быть, влиял алкоголь, накопившийся у меня в крови? В общем, было слишком много стрессов для нас обоих. Теперь я кормлю Луи из бутылочки, и мне это гораздо проще. Я контролирую процесс кормления и знаю, сколько молока ему нужно. Я хорошая мать, говорю я себе. Не нужно чувствовать себя виноватой; многие мамочки не кормят грудью. Я люблю его, ужасно люблю. Это главное.

Его рождение – сплошной туман.

Я не помню, как попала в больницу, но отчетливо помню свое облегчение, когда увидела Хьюго. За месяц до этого тетя Вив прилетела из Лос-Анджелеса на Рождество и настояла на нашей встрече. «Что я должна сделать? Схватить вас за шкирки и стукнуть лбами?! Я потеряла своего брата, Полли! А у тебя есть шанс все исправить».

Пока Луи сосет молоко из бутылочки, я вспоминаю ту боль, мучительную боль, агонию, когда ты выталкиваешь из себя ребенка, выталкиваешь, но ничего не происходит. Я ненавидела Мэтью со всей своей страстью. Ведь все, что со мной сейчас творится, все это из-за него. А этот подлец и мерзавец даже не потрудился приехать! Его больше интересуют сделки с недвижимостью, чем я. Когда у меня начались схватки, я позвонила ему, но наткнулась на голосовую почту. Он был в Брайтоне, смотрел какой-то дышащий на ладан универмаг, выставленный на торги. Я тут же перезвонила Хьюго. Он был единственный, кого я хотела видеть.

Летели часы, а ребенок все не торопился. Меня отвезли на каталке в операционную, сунули в лицо какие-то бумажки. Я не могла сосредоточиться на мелком шрифте; там три или четыре листка текста, слишком много информации для полутрезвой роженицы. Хьюго велел мне подписать – это форма согласия. Меня не волновало, умру я или нет, главное – избавиться от этой боли. Хотя я все же смогла рассмеяться при виде несубтильного Хьюго, облаченного в костюм хирурга и голубые пластиковые сабо. «Я могу дать фору самому Джорджу Клуни», – говорил он, нащупывая мой пульс. Я понимала, что он знал о моем пьянстве, но не сказал ни слова. Я промямлила какой-то сиделке, что была на вечеринке, вот и все. Ведь на носу Рождество, все время собираются компании.

И вот прошло девять месяцев. Хьюго снимает квартиру в районе Бейкер-стрит, недалеко от Би-би-си, и по-прежнему встречается с Рози.

– Мы любим дядю Хьюго, правда? – говорю я Луи, баюкая его на руках. Теперь в свободные часы Хьюго ведет свой блог о том, каково быть слепым. Он решил, что это полезно в целях просвещения. «Не каждому слепому нужны белая палка или собака-поводырь. Я хочу, чтобы окружающие понимали, что чувствует слепой». Я вспоминаю слова Мэтта: «Ведь ты не видишь ничего на экране». Почему я тогда не прогнала этого мерзавца?

Джейни по-прежнему работает в менеджменте натурных съемок. Мы с ней еще больше сблизились. Не знаю, что бы я делала без ее поддержки. Она часто заходит ко мне вечерами, и мы неизбежно засиживаемся допоздна, пьем и говорим про жизнь.

– Зачем только мы открыли еще одну бутылку? – стонет она наутро. – Полли, я даже не помню, как ты это сделала. Не надо было мне пить.

Тетя Вив уехала от своего американского киношника и вернулась в Лондон. Эта новость стала для меня потрясением. Мы общались с ней по имейлу, и она казалась мне такой счастливой. Теперь она утверждает, что их отношения сошли на нет сами собой. Ей надоело быть бесплатным приложением, к тому же ни один из фильмов Гарета так и не был снят. «Я соскучилась по чаю и булочкам. Мне даже не хватало там, в Лос-Анджелесе, дождя и весеннего снегопада. Хватит мне мотаться туда-сюда. Я хочу жить рядом со своими родными, с тобой и Хьюго. Хочу смотреть, как подрастает Луи…»

Сейчас она снимает небольшую квартиру возле Примроуз-Хилл. Она познакомилась с французом по имени Жан.

Иногда ко мне приезжает моя мать. Она с удовольствием возится с Луи, но наши отношения остаются напряженными. Так же, как и Хьюго, она терпит Мэтью, но иногда не может сдержать раздражения. «Я ни разу еще не видела, чтобы этот человек переменил памперс у малыша, – говорит она. – Чем этот человек занимается весь день? Когда он продаст тот чертов дом в Вандсворте, чтобы вы могли купить себе нормальное жилье? Боюсь, что он в конце концов по уши увязнет в долгах. Полли, вы ведь собираетесь купить себе вскоре что-нибудь? Или хотя бы снять более просторную квартиру?» – спрашивает она, показывая жестом строгого судьи на детское белье, развешенное на сушилке в крошечной гостиной.

Наконец вандсвортский проект выставлен на торги. Это заняло времени больше, чем предполагалось. Шесть-девять месяцев растянулись почти на год. В это время мама с папой регулярно звонили нам, твердили про кредитный кранч. Когда я нерешительно спрашивала, почему все так долго, он злился. Оказывается, под ванной обнаружили плесневый грибок. Он распространяется словно вирус, и устранение этого дефекта стоило ему страшно дорого. Когда я упомянула про мамины опасения, он назвал ее старой занудой и обиделся. Хотя дом уже на торгах, я нервничаю из-за того, сколько денег он уже вколотил в эту недвижимость, когда мы сами сильно нуждаемся. Но он убежден, что вернет все с прибылью. Утверждает, что много богачей не знают, куда девать деньги, и что этот дом оторвут у него с руками.

Мэтт входит в комнату и отрывает меня от этих мыслей. Он включает телевизор.

– Ты выглядишь ужасно, – вот его первые слова.

– Будешь так выглядеть, когда приходится вскакивать раза три за ночь.

Мэтт лезет в холодильник, достает молоко и пьет прямо из бутылки, но тут же выплевывает его в раковину.

– Проклятье, Полли, оно прокисло.

– Я же просила тебя вечером купить свежее по пути домой.

– У меня впереди сумасшедший день, я пытаюсь продать этот дом ради нас и…

– В этот драматический день для финансовых рынков мы ведем передачу из Канэри-Уорф[7], – говорит репортер.

– Тебя ждет сумасшедший день, Мэтт? Но что ты действительно делаешь? Пора продавать, нечего…

– Тише, – рявкает он.

– Последние финансовые новости тревожат всех, – продолжает репортер. – «Леман Бразерс», четвертый по величине американский инвестиционный банк, объявлен банкротом.

– Мой день тоже полон забот, – продолжаю я. – Уход за ребенком – это тебе не отдых на пикнике.

– Заткнись, Полли!

– …«Меррилл Линч» переходит в собственность «Бэнк оф Америка»…

– По-моему, ты мог бы хоть иногда приходить домой раньше и купать Луи. Тебе необязательно ходить каждый вечер в спортзал…

– ПОЛЛИ! – Мэтт приник к телевизору и злобно машет на меня рукой.

– …Страховая компания пытается привлечь средства, чтобы спастись от коллапса… последствия для рынка были предсказуемые: акции рухнули в цене.

– Ой… – спохватываюсь я, наконец-то заткнувшись, и гляжу на Мэтта. Он не отрывает глаз от экрана, в лице ни кровинки.

– Большой вопрос, – вещает свое репортер, – в чем было дело и, главное, что нас ждет впереди?

Я качаю Луи.

– Мэтт, что все это значит?

– Это немыслимо, – бормочет он.

– Но ведь мы сможем продать тот дом, правда? – допытываюсь я; страх трепещет у меня под ложечкой. Луи хнычет и извивается. – Это не повлияет на твои дела, нет?

Мэтт резко выключает телевизор.

– Повлияет! Раз мы вступаем в рецессию, люди станут осторожными. Полли, я набрал кучу кредитов и буду разорен, если не продам дом за нужную мне цену.

Луи заходится в крике.

– Проклятье, – рычит Мэтт, проходя мимо нас. – Я не хочу тебя видеть, не хочу слышать крик этого ребенка, пока не выпью кофе! – Он пулей вылетает из кухни и хлопает дверью. Я вздрагиваю. Я не знаю, вернется ли он назад. Включаю телевизор и гляжу на бегущую строку внизу экрана: «СРОЧНЫЕ НОВОСТИ. Банкротство «Леман Бразерс»».

Прошло три недели. Я вытираю Луи после купания. Как хорошо, что я не затянула, успела ко времени и не нарушаю его режим. Ему пора в кроватку. Быстро припудрив складочки, я надеваю на Луи пижамку и пою ему колыбельную, торопясь поскорее закончить. Когда сын засыпает, я бегу на кухню и наливаю себе бокал вина. Сегодня звонил хозяин дома. Мэтт обещал ему заплатить за этот месяц, но не заплатил. Хозяин дает срок до конца этой недели. Мама тоже постоянно названивает и с возрастающей тревогой спрашивает, есть ли новости про дом. Я тупо смотрю перед собой. Скоро зайдет Джейни. Чем я ее угощу? Я открываю холодильник и шарю взглядом по пустым полкам. Я могу ей дать… Вот баночка… Пюре из петрушки для Луи. Готовое, из ресторана.

Джейни приезжает через час, с бутылкой вина.

– Ну и гадкий сегодня у меня день… Гаже просто трудно придумать, – сообщает она, появившись на пороге.

– Что случилось? – спрашиваю, приглашая ее в квартиру.

Она проводит рукой по горлу.

– Меня сократили. Без ножа зарезали!

– Ох, Джейни. Ох… Давай, открывай. – Я трясу бутылкой. – Скорее.

Она идет за мной на кухню. Раковина полна кастрюль и сковородок. Она замечает, как я запихиваю пустую бутылку, которую я уговорила раньше, в черный мешок для мусора. Заметив ее удивление, я говорю:

– Извини, суматошный день.

– Ну-ка, дай я помогу.

– Нет! Честное слово, это случайность, – лгу я и оттесняю Джейни от раковины. – Лучше расскажи мне, что там у тебя с работой.

– Точнее, с моей бывшей работой. Нас всех предупредили. Каждый из нас цеплялся за свое место. Полли, это было словно перед эшафотом. В чем-то я теперь чувствую облегчение. Но что мне делать? Господи! – стонет она, с наслаждением глотая вино.

– Ты найдешь себе другую работу. Еще лучше.

Она пожимает плечами.

– А как ты? Как прошел день? Надеюсь, лучше, чем у меня.

Мне хочется закричать: «Да такой же день, что и вчера! И позавчера! И позапозавчера!.. Гуляли в парке с Луи… Кормили все тех же уточек… Приятельницы, кого я хотела позвать на ланч, все как одна были заняты… И дома я открыла бутылку вина и заснула перед телевизором».

– Нормально, – отвечаю я, не в силах признаться в своем одиночестве. – Гуляли в парке.

– Есть какие-нибудь новости сама знаешь о чем?

– Ничего.

– Ох, черт.

– Это катастрофа, – говорю я Джейни. – От моих сбережений мало что осталось. Я не знаю, как мы будем платить по счетам и за квартиру.

– Ты можешь вернуться в школу? Кажется, ты всегда собиралась.

– Ты видела, сколько мне платят за ребенка?

– Да, но…

– Я устроюсь на новую работу, – говорю я, – когда он пойдет в детский сад.

– Что там с Мэтью? Где он?

– Кто знает? Он не отвечает на мои звонки; ему не нужен Луи.

Какое облегчение, что я могу говорить с Джейни про Мэтта. Я не могу быть откровенной ни с кем, кроме нее, а вот с моей лучшей подругой мне не нужно носить маску.

– Этого мало. Что случится, если вы не сможете продать этот чертов дом?

Я наливаю вино по бокалам.

– Мне не хочется даже думать об этом. – Я беру меню ресторана. – Что ты хочешь? Что нам заказать? Тайскую кухню или индийскую?

– Ладно тебе, останься, – упрашиваю я Джейни после ужина, открыв еще одну бутылку вина. – Всего половина одиннадцатого. – Я шлепаюсь на диван и наполняю бокалы.

– Я потрясена, хочу пораньше лечь спать. – Она встает. Я толкаю ее на место.

– Посиди еще немножко! Ну немножко, не уходи.

– Больше не хочу. Тебе тоже надо остановиться, – говорит она, возвышая голос. – Я потеряла работу, Полли, а у тебя… ну, у тебя тоже все плохо. Вот это… – она хватает бутылку и трясет ею передо мной, – не всегда хороший ответ.

– Нет, – возражаю я заплетающимся языком. – Это решает все.

– Я устала. Мне не нужно утреннее похмелье. Я должна понять, как мне жить дальше, как платить по счетам. Тебе тоже нужно это сделать.

– Все будет нормально, – пьяно твержу я.

– Ты так ничего и не поняла, да? И не хочешь слушать. Ничего не будет нормально, – сердится Джейни. – Вы с Мэттом не можете жить так дальше. Он ни на что не годный, Полли, а ты не справляешься… погляди, как ты живешь. Это край.

Ее слова крутились вокруг меня.

– Ты сама знаешь, как я люблю рестораны, люблю вечеринки, – рассуждает она. – Но иногда нам надо вспоминать об ответственности за себя… – Она встает, берет пальто. – Ты слишком много пьешь. – Смотрит на меня, ждет ответа.

– Это все, что у меня есть.

Слышится плач Луи.

– Нет, это не так, – резко говорит она.

Я медленно сползаю с дивана и плетусь к двери.

– Тогда ступай, я пойду к нему. Наслаждайся покоем и ложись рано спать.

Джейни хватает меня за руку.

– Полли, ты где? – злится она. – Где моя прежняя Полли? Я знаю, как все тяжело, но ты серьезно меня беспокоишь.

Она идет за мной в спальню. Я неловко вынимаю Луи из кроватки и начинаю качать.

– Это ты из-за Мэтта? Если все так плохо, тебе нужно с ним поговорить. Вот почему ты так много пьешь?

Я пожимаю плечами.

– Я хотела выпить еще, но ничего. Если тебе нужно идти, то иди.

– Ладно. – Джейни целует на прощание Луи. Я слышу, как захлопнулась входная дверь, и начинаю рыдать, прижимая к себе Луи.

Укачав Луи и вскоре уснув, я слышу шум. Сонная, нащупываю выключатель и вижу, как Мэтт, не раздеваясь, падает на постель рядом со мной.

– Ты где был?

– Далеко, – бормочет он.

– Ясное дело. Где?

– Не имеет значения.

– Это не ответ.

– Больше ты ничего от меня не услышишь.

– Я пыталась дозвониться до тебя весь день.

Мэтт переворачивается на другой бок, спиной ко мне.

– Не надо, Полли, не сейчас.

– Нет, сейчас. Я беспокоюсь.

Он встает, выходит из спальни. Я слышу шум воды из крана.

Я подхожу к двери ванной, смотрю, как он плещет себе водой на лицо.

– Ступай в постель, – говорит он.

– Какие-нибудь новости о доме есть?

– Ты сама знаешь, что нет. – Он хватается за край раковины и стоит, опустив голову.

– Не знаю. Я ничего не знаю! Ты же не разговариваешь со мной. Если у нас неприятности…

– Не доводи меня, Полли.

– Я должна знать! У нас есть сын! Почему ты не можешь продать этот дом? Что происходит?

Он поворачивается ко мне.

– О’кей, если ты хочешь знать, я пропустил пару платежей… Я не мог выкупить залог, и банк решил взыскать долг. Теперь ты довольна?

– Ну, это действительно поможет, – говорит он, увидев, что я допиваю на кухне остатки вина.

Меня едва не тошнит от тревоги. Мне хочется одного – натянуть одеяло на голову, сбежать от этой жизни.

– Мы станем бездомными, тебя обанкротят… – говорю я. – Все это сплошной кошмар. Мне надо было послушать моих подруг, Хьюго, маму…

– Заткнись ты, Полли! – Он выхватывает у меня бутылку. – Кто ты на хрен такая, чтобы меня критиковать? Называешь себя матерью? Ты пропойца, а не мать.

Но я не слышу. Я далеко.

– Мы будем бездомными…

– Заткнись!

– …нас выбросят на улицу.

Я чувствую удар.

Меня обжигает пощечина.

– Ох, Полли, прости, прости, – бормочет он, обнимая меня. – Я люблю тебя, люблю.

Он вновь и вновь повторяет эти слова, которые мне так нравилось слушать когда-то. Но теперь я еще никогда не ощущала себя такой одинокой и опустошенной.

25

Утром в понедельник Джим, Бен, Нелли и я отвели детей в школу и теперь сидим за нашим обычным угловым столиком в «Ромашке». Джим выглядит усталым. По его словам, у него был адский выходной. Все началось вечером в пятницу, когда ему пришлось пойти с женой на корпоратив.

– А чем она занимается? Я что-то забыл, – говорит Бен.

– Она юрист.

– Что же было ужасного в пятницу? – спрашиваю я.

– Такие корпоративы – это тесты на выживание. – Джим помешивает чай. – Тамошние мужики считают меня скучным стариком, домашним папашей.

– Я уверена, что это не так, – возражаю я, хотя допускаю, что так и есть.

– Считают, считают. Я буквально слышу их мысли: «Господи, о чем мы говорим с этим фриком?»

– Погляди на меня, – вмешивается Бен. – Если бы многие из тех парней, с кем я работал, увидели, как я гуляю с Нелли и пью чай, пахнущий, – он поднимает кружку, нюхает, – компостом!.. они бы подняли меня на смех. Но мне плевать.

Джим кивает.

– Я знаю, что нужно быть выше этого и не переживать, но трудно не раздражаться, когда к тебе подходят и говорят: «Я бы не смог переменить подгузник», а один даже похлопал меня по спине со словами: «Где твой фартучек, Джимми?»

– «Если б он был у меня, я бы тебя придушил им», вот как надо было ответить, – возмущаюсь я, насмешив Бена.

– Я просто посмеялся, но мне очень хотелось сказать ему: «Знаешь, приятель, я могу делать твою работу, стоя на голове, а вот сможешь ли ты – мою?»

Потом Джим рассказывает нам, что Тео, его младшего, тошнило все выходные. Первый раз у рыбного прилавка в Сэйнсбери; второй раз у кассы. Он кое-как довез Тео и Мэйси до дома, но Тео тошнило и в машине. Просидев день дома, они взбесились, и Мэйси чуть не убила брата игрушечной скалкой.

– Бедняга, я сочувствую тебе, – говорю я. – Где же была Камилла?

– В офисе. Обычно она не работает по выходным, но тут у нее был аврал.

– Ты хотел бы снова с ней поменяться? – спрашивает Бен.

– Нет. Мне только не хватает хотя бы небольшого признания моих заслуг. Я знаю, что мамы испытывают то же самое, так почему люди героизируют мужчин, которые делают такую же работу, но… впрочем, хватит нытья, – говорит он, когда звонит мой мобильный.

Я лезу в сумочку. Опять какой-то непонятный номер.

– Алло? – Пауза. – Алло?

– Что? – спрашивают Бен и Джим, когда я нажимаю «отбой».

– Иногда случаются вот такие звонки. Вероятно, ничего особенного, – отвечаю я, стараясь скрыть свою озабоченность, и кладу телефон на стол. – Что ты говорил, Джим?

– Что за звонки? – спрашивает Бен.

– Там отключаются. Впрочем, это было лишь несколько раз…

– Ох, слушай, я получаю кучу звонков от ненормальных, – говорит Джим. – Там и свистят, и дышат, и просто молчат. Скучают люди, вот и бесятся.

– Полли, а ты сама не пыталась позвонить по этому номеру? – говорит Бен.

– Пыталась. И ничего. Там никто не отвечает. Скорее всего Джим прав – кто-то хулиганит либо ошибается номером.

– Наверняка, – кивает Бен.

– Бен, ты, наверное, идешь сегодня на концерт Хьюго? – спрашивает Джим, меняя тему.

Когда у меня снова звонит мобильный, Джим и Бен резко замолкают и смотрят на него. Я вижу на дисплее имя мамы и испытываю огромное облегчение.

Хьюго выступает в церкви Святого Петра, оранжевом здании на Ноттинг-Хилл. «Я хочу познакомиться с твоим так называемым другом, с которым ты проводишь так много времени», – сказал мне на днях Хьюго.

Бен ждет у входа и не сразу узнает меня, когда я появляюсь в платье и на каблуках. На мне простое красное платье с длинными рукавами и мелкими пуговицами.

– Ты хорошо выглядишь, – говорит он, снимая темные очки. – Мне нравятся твои… – Он снова пристально смотрит на меня, словно не понимая, что я с собой сделала. – Твои волосы, – решает он. – Да, нравятся.

– Спасибо. Ты тоже хорошо смотришься. – Я показываю жестом на его бледно-розовую рубашку и темный пиджак.

Он усмехается и подает мне руку.

– Знаешь, Бен, вообще-то ты очень красивый, когда улыбаешься.

В церкви гул голосов. Мы проходим вперед и садимся на скамью рядом с пожилой парой.

– Сколько времени длится концерт? – Бен смотрит программку с «Реквиемом» Моцарта.

– Не меньше трех часов, это если без перерывов и молебна в конце.

Он поворачивается ко мне, на лице протест, но тут же видит мою улыбку.

– Тебя так легко поддразнить, Бенджамин! – говорю я.

У боковой стены церкви стоит группа слепых певцов, у всех черные галстуки-бабочки. Они готовятся занять свои места. Хьюго говорит мне, что перед концертом их руководитель всегда кипит и бурлит и неизвестно каким чудом размещает всех на сцене.

Под разговоры зрителей оркестранты садятся перед пюпитрами и принимаются настраивать инструменты. Хористы поднимаются цепочкой на сцену, держа в руках нотные папки.

– Вон Хьюго. – Я показываю на самого высокого певца, который возвышается над всеми как пальма, его галстук скособочился. – А вон его бывшая подружка, Рози, – я киваю на блондинку в первом ряду. Они мирно разошлись, когда Луи было около двух лет. «Я не хотел на ней жениться, – объяснил Хьюго. – Я должен быть честным».

У Хьюго бас, и потому он садится в заднем ряду рядом с маленьким лысым очкариком. Хор напоминает мне автобус с пестрой толпой разнокалиберных пассажиров или наш клуб АА.

– Я не смогла бы там стоять, – замечаю я.

– Почему?

– Начать с того, что я не могу петь. В школе меня всегда заставляли молча шевелить губами во время выступлений. Я пою так, словно кошке наступили на хвост. А от моих голосовых связок осыпается стекло.

– Неужели все так ужасно? Не может быть!

– Уж поверь мне.

– Ты бы согласилась за миллион фунтов подняться на сцену и спеть соло?

Я пожимаю плечами.

– Нет, серьезно, я не умею петь, и зрители заплатят миллион, чтобы только не слышать меня. Все музыкальные таланты нашей семьи достались Хьюго.

– Несправедливо.

– И рост тоже.

– Дважды несправедливо. Зато ты получила красоту и мозги.

Я улыбаюсь, чувствуя, что он все еще смотрит на меня. Он переводит взгляд на сцену, когда там под вежливые аплодисменты появляется толстяк-дирижер. Публика затихает. Начинается концерт.

К середине «Реквиема» я забываю обо всем. Гляжу на Хьюго, меня распирает гордость. Когда я пила, я ничего не воспринимала живо, даже рождение собственного сына помню смазанно. Вот и в такой день, как сегодня, я бы придумала какой-нибудь повод, чтобы не приходить сюда, а заглянуть в паб. Теперь я с большим облегчением замечаю в себе перемены. Вот запела одна из солисток, и меня переполняет благоговение перед ее голосом и красотой – эта тоненькая блондинка в бледно-бирюзовом шелковом платье покачивается в такт музыке. Когда она открывает рот, из него льются поразительно чистые звуки. Как это происходит? Откуда берется такой дар? Я вспоминаю, как мы с Луи поем дома под его CD «Энни»[8]. Когда я запеваю «Завтра», Луи смеется и «в панике» закрывает ладонями уши.

Когда исполняется «Лакримоза», я незаметно гляжу на Бена. Он сидит, целиком поглощенный музыкой. На его глазах блестят слезы. Концерт закончен, хористы кланяются. Зрители восторженно аплодируют, мы с Беном тоже.

Пока Хьюго переодевается, мы с Беном остаемся на своих местах. Вскоре в зале сидим мы одни.

– Я и не предполагал, что мне понравится этот концерт, – прочувствованно говорит Бен. – Если честно, то я ждал его с некоторым ужасом. – В его лице что-то дрогнуло.

– Бен, все в порядке?

Он внезапно плачет, извиняясь, бормоча, чтобы я не обращала на него внимания.

– Бен? – Я трогаю его за плечо. – Что такое?

– Я думал о Грейс. Она часто говорила мне, что я обыватель; дело в том, что я никогда не любил классическую музыку. А она всегда слушала Моцарта, когда готовила, или еще другого парня, кажется, Баха. Сегодняшний концерт заставил меня вспомнить о ней… Мне не хватает ее, Полли, – говорит он с дрожью в голосе.

Я тру его спину.

– Сейчас я думал о том, что она больше никогда не увидит Эмили, не увидит, как растет ее дочка. У нас с ней почти не было детства. Оно было богатое, но пустое. Лучше жить в вагончиках и в бедности, но с заботливыми родителями, чем так, как мы. У нас были только мы вдвоем, а теперь ее нет. Нет самой доброй и ласковой женщины, которая никогда не говорила с ненавистью о мире и не помнила удары, нанесенные ей людьми. Ей хотелось быть хорошей матерью, но даже это у нее отняли. У Эмили должна быть мать, а не я. – Он сжимает руку в кулак. – Мне ужасно не хватает ее, и я растерян, потому что она была моей семьей, одна она. Ты еще так многого не знаешь обо мне, Полли, так много плохого.

– Иди сюда, – говорю я, обнимая его за плечи. Он падает в мои объятия, вцепившись мне в руку, его тело сотрясают рыдания. Я прижимаю его к себе, глажу его по спине, как ребенка. Я плачу вместе с ним. – Ты хороший человек, Бен, и никогда не думай, что это не так. Грейс бы тобой гордилась, у меня нет в этом сомнений!

Постепенно его дыхание становится ровным, он поднимает ко мне лицо.

– Только не говори Хьюго, что я так разнюнился. Я чувствую себя идиотом. Пожалуй, тебе надо было взять с собой Джима. – Мы улыбаемся. – Беспроигрышный вариант.

– Возможно. Но кому нужен беспроигрышный вариант?

Мы с Беном и Хьюго находим столик в людном итальянском ресторане на Уэстборн-Гроув, поблизости от церкви Святого Петра.

После наших с Беном бурных панегириков хору я добавляю, что бас был особенно хорош и что мне хочется попросить у этого солиста номерок телефона. Я зачитываю Хьюго меню. «Времена года», – говорит он, когда я дохожу в меню до пиццы. – И этого достаточно.

Стройная официантка в черном фартучке принимает наш заказ.

– Вино? – подсказывает она, держа наготове ручку.

– Нет, – отвечаем мы в один голос.

Она убирает со столика бокалы.

Пока мы ждем пиццу, Бен расспрашивает Хьюго о его радиопередаче.

– Я рад, что ты спросил. Возможно, ты мне подскажешь какие-нибудь идеи. На следующей неделе мы будем говорить о том, что бы мы делали, если бы у нас было много денег и времени.

– Ах, интересно, – вклиниваюсь я. – В таком случае я бы отправилась в Ирландию, в Баллималоу.

Я рассказываю, что там неожиданно появилась зашибенная кулинарная школа.

– Я бы с удовольствием выращивала собственные овощи и фрукты, плавала на лодке в море и ловила лангуст.

– Хуже не придумаешь, – фыркает Хьюго.

– Согласен, – заявляет Бен. – Я научился готовить только из-за Эмили, да и то для меня это означает нажать кнопку на микроволновке.

– Ну а вы чем бы занялись? – спрашиваю я.

– Крикетом, – не раздумывая, отвечает Бен. – Чем бы я ни занимался, где и с кем бы ни был, я все бросаю и смотрю игру.

– Даже если лежишь в постели с Келли Брук? – подковыристо уточняет Хьюго и улыбается.

– Все равно замру. Хотя, может, и нет. – Он смеется. – Играл в крикет в школе, тогда и влюбился в эту игру. Мы с бабушкой всегда смотрели в летние каникулы отборочные матчи, обложившись шоколадным печеньем и коробочками с апельсиновым соком. Она присылала мне вырезки из газет, где было написано про наших любимых игроков. Я часто играл в Хэмпшире с друзьями сестры. Мы образовали клуб, ездили летом по окрестностям и играли с другими командами.

Хьюго говорит, что он жил бы в горах и целыми днями катался на лыжах.

– Я не хочу показаться бестактным, – говорит Бен, взяв из корзинки рогалик, – но как же ты можешь кататься на лыжах, не рискуя кого-нибудь сшибить или улететь в пропасть? Разве тебе не страшно?

– Вообще-то Хьюго выиграл две серебряные медали на чемпионате мира, – с гордостью сообщаю я.

– Абсолютно в британских традициях – быть вторым, – замечает Бен. – Кто же был первым?

– Один хрен из Швейцарии, – отвечает Хьюго, и мы все смеемся.

– Что ж, первый мерзавец, второй молодец, – говорит Бен. – Я впечатлен. Ты, должно быть, начинал кататься с гор в детстве.

– В школе. Меня взяли в Британский лыжный клуб по специальной программе. Таких, как я, учили кататься на лыжах, чтобы повысить уверенность в себе. А уж спортивная карьера моя началась, когда мне было четырнадцать. Впереди меня всегда находился инструктор. Тогда-то я и увлекся горными лыжами. Я люблю скорость, – признается Хьюго. – Из-за этого заработал шрамы. Вот, например. – Он показывает еле заметный шрам над левой бровью. – Горные лыжи компенсируют мне то, что я не могу сесть за руль. Я люблю автомобили, но вот, по воле судьбы, не могу на них ездить. Конечно, на трассе всякое бывает, но в горах великолепный отраженный свет, и там я вижу гораздо больше, чем вот теперь, когда сижу напротив тебя.

– Я высокий, темноволосый и потрясающе красивый, вот и все, что тебе нужно знать.

Они смеются, и между ними возникает обоюдная симпатия.

– Вообще лыжи – одна из немногих вещей, где я могу отбросить осторожность. Когда мы поворачиваем, мой инструктор кричит «направо» или «налево», и я развиваю адскую скорость.

– Я видела его, – вмешиваюсь я. – Он несется как скоростной экспресс.

– Многие думают, что «слепые» сидят дома и читают книжки по Брайлю, живут в темноте и ковыляют по улицам с белой палкой.

– Виноват, – говорит Бен, выставляя перед собой ладонь. – Ковылять тоже плохо, но я бы все-таки не отправлял слепых со свистом кататься с гор.

– Не беспокойся. Но вот ты меня спросил, страшно ли мне. Вначале я каменел от страха на старте, а еще изрядно перепугался, когда тренировался на леднике в Италии и упал в трещину. Но речь идет о вере в себя и свободе. Лыжи во многом побороли мой страх. Вы оба можете меня понять.

Вечер. Тетя Вив, уходя, надевает плащ. Сегодня мы оставляли на нее Луи, Эмили и Нелли.

– Большое спасибо за помощь, – говорит Бен.

– Всегда готова, – отвечает она, целуя нас обоих на прощание. – Я рада, что вы хорошо провели время.

После уходя тети Вив я показываю Бену фотографию Хьюго, катающегося на горных лыжах в Колорадо. На нем желтый комбинезон, облегающий его высокую фигуру, и шлем.

– Как он добирается домой?

– По опорным точкам, – говорю я. – Он знает маршруты автобусов, это уже хорошо. Еще он знает, что возле его дома растут шесть деревьев, а его дверь прямо перед деревом номер пять. Когда мы были детьми, мы вместе считали ступеньки, и через какое-то время он знал весь дом наизусть. То же самое и в Лондоне. Он знает маленькие приметы. Тут работает интуиция больше, чем где-либо. Зимой он часто берет кебы, но очень не любит так делать, говорит, что с таким же успехом можно просто спускать деньги в унитаз. Но иногда все-таки жалеет себя и не хочет замерзнуть или заблудиться.

– Твой брат необыкновенный человек, – говорит Бен.

Я снова ставлю фотографию на каминную полку.

– Да. Да, он такой.

После кружки мятного чая мы идем на цыпочках в спальню Луи. Эмили спит на выдвижном матрасе. Бен бережно берет ее на руки. Она тонкими ручками обнимает его за шею. Теперь они больше походят на родных людей. Пазл начинает складываться.

– Бен теперь стал папой Эмили? – спрашивает Луи, когда я целую его перед сном.

– Я думала, ты спишь. – Я сажусь на край его кроватки. – Да, он ее папа.

– Ты хочешь поцеловать Бена?

– Лапушка, он мой друг. – Я ловлю себя на том, что колеблюсь.

– Тогда он мог бы жить здесь и мог бы стать моим папой.

– Ох, Луи. – Я глажу его по щеке. – Бен просто мой друг, вот как Эмили твоя подружка. Бен не захочет переезжать к нам.

– Эмили хочет, чтобы ты была ее мамочкой, вот что она сказала.

Я польщена.

– Я не могу стать мамой для Эмили, но могу быть ее другом. – В моем голосе убежденность. – Ну а теперь спи.

– Эмили говорит, что ее мама умерла во сне. Ты не умрешь во сне, правда, мамочка?

Я поправляю его одеяло, прошу, чтобы он отодвинулся подальше от края, и обещаю, что я не умру.

26

Я сижу возле двери кабинета своего консультанта и жду приема. Стефани извинилась за непредвиденный сбой в графике, так что я пока перелистываю журнал, разглядывая загорелые тела гламурных особ, которые проводят время на пляже через несколько месяцев после родов. Швыряю журнал на кофейный столик. Начались летние каникулы, и в ближайшие шесть недель мне придется крутиться – ходить на работу и заниматься с Луи. С другой стороны, не надо заводить будильник и нестись сломя голову в школу.

В ожидании приема я вспоминаю последние месяцы. Практически каждую неделю я проводила с Беном. Ни он, ни я даже близко не подходили в выходные к пабу или бару, старались избегать вечеринок, если только речь не шла о близких друзьях или родных. Поэтому, естественно, мы все делали вместе с детьми. Недавно съездили в Хэмпшир на могилу Грейс, положили цветы. Луи сохранил одну розу, чтобы подарить ее Эмили, если она загрустит. Мы посмотрели динозавров в Музее естественной истории, а в одно из воскресений побывали в Национальной портретной галерее, где детей нарядили в костюмы и рассказали о знаменитостях, изображенных на этих картинах. Луи и Эмили с удивлением послушали про Генриха VIII, который отрубал головы своим женам.

Мы подолгу гуляем с Нелли. Мы любим наши воскресные походы на Парламентский холм, где смотрим, как играют собаки, а сами едим домашние сосиски в тесте и кексы. По вечерам тетя Вив часто остается с детьми и прогоняет нас со словами, что нам необходимо «взрослое время». «Ступайте в ресторан, – настаивает она, – или потанцуйте. Не спешите возвращаться».

Мы с Беном обычно выбираем кино и идем в кинотеатр на Белсайз-Парк-роуд с удобными кожаными креслами. Мы смеемся и сетуем, как это грустно – субботним вечером жевать попкорн, но в то же время с облегчением вздыхаем, что нас не тянет в ночные клубы.

Продолжаются и наши набеги на магазины. Мы с Беном купили Эмили и Луи поварские колпаки и фартуки, и я учила их печь разные вкусные вещи. Мы занимались этим на кухне у Бена – там просторнее, да к тому же у него куча всевозможных кухонных приспособлений, которые просто ржавели до этого без употребления. Под любимую музыку Эмили, новомодный англо-ирландский бой-бэнд, мы пекли шоколадное и песочное печенье, апельсиновые и лимонные кексы и украшали их глазировкой. Конечно, чистота кухни была попрана, но Бена это уже меньше тревожит. Мы плясали вокруг кухонного стола под «Живи, пока мы молоды», и я иногда замечала в глазах Бена удивление – мол, год назад он не мог и представить себе, что будет вытворять такое. Я чувствую, что он стал гораздо счастливее. Как и я сама. Я ощущаю некую связь с Беном, потому что в его жизни всегда чего-то не хватало. Нет ни жены, ни семьи, ни денег. Чего-то, что невозможно уловить, обозначить. Долгие годы я чувствовала себя духовным банкротом; мне все было безразлично, и у Бена я замечаю то же самое. Я смотрю на него как на человека из одного со мной племени и прихожу к мысли, что он смотрит на меня точно так же.

Мы говорили с ним о нашей дружбе и оба признались, что для нас это что-то новое. Иногда мне кажется, что ему хочется большего, но уже в следующую минуту он заявляет, что не хочет никаких близких отношений. Несомненно, наша дружба слишком драгоценная вещь, чтобы рисковать ею. Джейни твердит, как необычно проводить много времени с холостым мужчиной без всяких романтических отношений. Но я возражаю, что именно поэтому наша дружба и продолжается. Если мне нужен секс, я поищу его где-нибудь еще.

– Полли, – приглашает меня Стефани, появившись в дверях в льняных брюках и кремовой блузке. – Заходите.

– Как вы чувствуете себя сегодня?

– Хорошо.

– Можете рассказать подробнее?

– Я счастлива.

Она явно удивлена. Поправляет очки.

– Так. Хорошо.

– Сегодня утром, когда я проснулась, – продолжаю я, – на меня из окна падал солнечный лучик. Потом Луи соскочил с кроватки и спросил: «Мам, у коров нормальные ноги?» Он всегда приходит ко мне с самыми немыслимыми вопросами. – Я улыбаюсь. – На половину из них я не знаю ответов. Потом мы с ним лежали, обнявшись, и я думала – как мне повезло, что я ощущаю себя живой. Я свободна от алкоголя четыре с половиной года. Я горжусь собой. Я больше не ощущаю пустоту в своей душе.

Стефани сдержанно выслушивает меня.

– Почему вы думаете, что это так, Полли?

– Не знаю, вероятно, потому что мне хорошо. Я все еще не замужем, у меня совсем непрестижная работа, но она мне очень нравится. Я даже не скучаю без секса. Совсем сделалась монахиней.

Стефани сдерживает улыбку.

– В двадцать у меня была передозировка секса.

– Как вы думаете, чего в вашей жизни не хватало прежде и что вы получили теперь?

– Я наслаждаюсь дружбой с Беном, – признаюсь я. – Она придает мне уверенность в себе, этот человек понимает мои проблемы с алкоголем. – Я снова задумываюсь, но вскоре понимаю, почему я стала счастливее. – Много лет в моей жизни не было обычной человеческой близости. Мне очень нравится, когда мы с Беном смеемся над забавными эпизодами, которые случались за день, когда я укладываю спать Луи, вывожу на прогулку собаку. Ничего сверхъестественного, просто нормальные вещи для нормальных людей. – Я пью глоточек воды. – Бен пригласил меня поехать в туристический поход.

…Я вспоминаю, как он пришел в кафе и спросил, поеду ли я с ним. «Ради Эмили», – подчеркнул он, заметив мои сомнения, и стал рассказывать, что Грейс обещала ей, что они поедут в летние каникулы на этот фестиваль. Конечно, мне стало еще труднее отказаться.

– Ты любишь туристические походы? – поинтересовалась я. – Ты хоть умеешь ставить палатку?

– Конечно, нет, но разве трудно забить в землю несколько колышков? – Он показал мне картинку сказочного замка, построенного среди просторов. – Это моя благодарность, Полли, тебе и Луи.

– Как здорово! – воскликнула Джейни, узнав про это предложение. – Ты будешь жить в одной палатке с ним!

Я гляжу на Стефани.

– Кажется, меня больше не тревожит мое прошлое. Я слишком долго оглядывалась через плечо на него. Теперь я должна смотреть вперед, даже если там маячит мокрая палатка под струями дождя.

27

2008

Прошло два месяца после краха «Леман Бразерс».

Кто-то стучит в дверь. Вероятно, Мэтт. Когда мы ругаемся, он всегда выскакивает из дома, но тут же возвращается за ключами от машины. Я открываю дверь и удивленно таращу глаза. Там стоит наш рыжеволосый сосед с нижнего этажа. На нем какие-то обвислые штаны и майка «U2».

– Э-э, значит, мне показалось, – говорит он, почесывая голову, – что у вас опять стоял крик? – Он заглядывает через мое плечо в прихожую.

– Все нормально, – с улыбкой заверяю его я. Звонит телефон. – Но все равно спасибо. – Я закрываю дверь и иду в гостиную. Это мама. Она согласилась платить за нас какое-то время, пока мы не будем знать, что там с домом. «Я делаю это в основном ради Луи», – сказала она, когда я пообещала вернуть ей эти деньги. И разумеется, не могла удержаться и добавила, что Мэтт вел себя безрассудно. Столько было сигналов и предостережений, а он отказывался их слушать, играл со своими деньгами и с нашим будущим. Что же теперь будет? Отберет ли банк дом?

– Все нормально, мама.

– Ты ходила к своему терапевту?

– «У вас депрессия, теперь это сплошь и рядом, – сказал он, когда я пожаловалась, что не сплю. – Ухаживать за первым ребенком всегда утомительно». – Я не стала отказываться, когда он выписал мне антидепрессант.

– Ничего серьезного, мама, просто нормальная усталость. – Я стучу по кофейному столику. – Ой, извини, кто-то стучит в дверь…

– Ладно, Полли! Позвони мне потом…

Я резко нажимаю на кнопку телефона, думая о предстоящем дне, когда я буду одиноко сидеть в квартире, глядя на четыре стены, или как зомби толкать коляску с Луи по парку, вся в тревоге, явится ли Мэтт вечером домой и в каком настроении. Гляжу на часы, прикидываю, скоро ли надо будить Луи. Думаю, не позвонить ли Джейни, но как-то не хочется. После той нашей ссоры мы кое-как помирились. Она извинилась, я извинилась, но мы почти не виделись, потому что она занята поисками работы. С ней связался какой-то человек из менеджмента натурных съемок и предложил объединиться и основать собственную компанию.

Я не рассказывала ей всего, что было у нас с Мэттом, но я знаю, что Джейни его не любит. Когда я говорю, что у нас пустой холодильник и что ему нужно съездить за продуктами, он бьет меня и обвиняет в том, что я трачу все деньги на водку. Потом просит прощения, он всегда просит прощения, утверждает, что не хотел этого и что больше никогда так не сделает. Я знаю, что все повторится. В глубине души я думаю, что Мэтт ненавидит меня так же сильно, как я себя. Его раздражает все, что я делаю или говорю. Он даже договорился до того, что Луи не его ребенок, что это орущее существо не дает ему спать. Он никогда не берет Луи на руки. Во время ссор он винит меня за ребенка. «Я никогда не хотел такой жизни, – орет он. – Ты во всем виновата. Ты загнала меня в ловушку».

Я понимаю, что у Мэтта огромные неприятности. Он все время твердит мне, что он по уши в долгах, и если еще и я буду приставать к нему со своими претензиями, он свихнется.

Заплакал Луи, я заставляю себя встать с дивана. Крик сверлит мой слух. Я понимаю, почему у некоторых женщин вспыхивает желание поднять на ребенка руку, отшлепать, наорать. Я люблю сына, очень люблю, но как мне хочется, чтобы он перестал плакать хотя бы на пять минут. Я достаю его из кроватки.

– Не плачь, мой маленький, – приговариваю я, качая его. – Пожалуйста, не плачь. НЕ ПЛАЧЬ.

Потом мы с Луи гуляем в парке Катнор, он за углом, совсем близко. Я даже не помню, как надела на Луи комбинезон и шапочку и пришла сюда. Я сажаю его на качели. Какой сегодня день? Может быть, позвонить Хьюго? Мне нужно поговорить с кем-то про Мэтта. Хьюго и тетя Вив понимают, что наша семейная жизнь не ладится, но у меня не хватает храбрости рассказать им, что на самом деле творится за закрытой дверью. Они только догадываются, но не могут вообразить, как все плохо. Это моя вина. Мне ужасно стыдно, что я оказалась в таком положении. Всякий раз, получив свежий синяк, я клянусь, что уйду от него, но потом моя решимость тает. Особенно когда он клянется мне, что он не хотел и что я должна его поддержать. Да и куда я пойду, если решусь на это? Конечно, все станет лучше, если Мэтт продаст дом. Дело в том, что я не хочу остаться одна. Все-таки лучше, когда рядом с тобой кто-то есть, даже такой неудачник, как Мэтт.

Разозлившись, я снимаю Луи с качелей. Он протестует, машет ручками и ножками, снова ревет, из его носа бегут сопли. Я запихиваю его в коляску и ищу платок. Надо сменить памперсы. Я ругаюсь, угрожаю, что оставлю его здесь, оставлю и убегу. Отвинчиваю пробку на водке, которая лежит у меня в сумке, но там почти ничего нет. Я иду прочь от коляски. Шаг, другой… Иди, говорит мне внутренний голос. Убеги. Оставь Мэтта и эту жизнь позади. Возьми свой паспорт и сваливай отсюда, Полли. Беги куда угодно, не оставайся здесь, в этом дерьме. Еще шаг и еще один шаг – прочь от моего сына. Потом я слышу его плач. У меня перехватывает дыхание. Я поворачиваюсь и бегу назад. Что со мной случилось? Я чудовище. Я гляжу в эти доверчивые глазки. Я не заслуживаю тебя. Я не заслуживаю того, чтобы жить на земле. Я хватаю его и прижимаю к себе. Прости, прости, бормочу я, осыпая его поцелуями. Я плохая подруга, плохая дочь, плохая сестра, плохая подружка и плохая мать. У меня все плохо. Я плохой человек. Как хорошо, что Луи еще маленький и не видит, какая я плохая.

Мы быстро идем домой. Проходя мимо мусорного контейнера, я швыряю туда пустую бутылку, но внезапно останавливаюсь, увидев бутылку пива. Оглядываюсь по сторонам; несколько мамочек занимаются со своими детьми на детской площадке – качают детей на качелях, помогают им лазить по горкам. Я шарю в контейнере, хватаю пиво, а заодно и пластиковый стаканчик со следами помады по краю. Наливаю пиво в стаканчик. Много, почти до половины. Его сопровождают два сигаретных окурка. Я выбрасываю окурки и пью пиво до последней капли.

Кто-то трясет меня за плечо.

– Милая, – говорит незнакомый голос, – к тебе посетитель.

В гостиной стоит тетя Вив. Мэтт рядом с ней, изображая из себя озабоченного супруга.

– Вот так, стоит только присесть на секунду. – Я нарочито зеваю. – Такой утомительный день, тетя Вив…

– Бокал вина, Вивьен? – Мэтт идет на кухню.

– Ты ведь знаешь, что я двадцать лет не прикасаюсь к спиртному, – холодно замечает она.

– Вы очень сильная, раз сумели завязать с этим. Хотел бы я иметь такую силу воли.

– Я не сильная, – говорит она, пристально вглядываясь в меня. – Я больше не могу пить только из-за своей слабости. Одна рюмка слишком много, а тысячи мало.

– Нет, я восхищен, – говорит Мэтью, потом извиняется и закрывает за собой дверь гостиной.

После его ухода тетя Вив хватает мою дрожащую руку.

– В чем дело? Ты много пьешь?

Я делаю вид, что не понимаю.

– Ты о чем?

– Можешь рассказать мне все. Ты сама знаешь, что я последняя, кто тебя осудит. – Тетя Вив глядит мне в лицо, в глаза, пытаясь что-то понять. Оглядывается на дверь. – Я не хочу видеть тебя такой. Хьюго тоже. – Она берет у меня стакан, нюхает его. Я выхватываю у нее водку. Половина выплескивается на стол. – Тетя Вив! Что ты?..

– Замолчи, Полли! – Она трясет меня за плечи. – И скажи мне правду. Правду. Ты понимаешь? Сколько ты выпила? Много?

Я пячусь от нее.

– Не знаю. Много, но…

– Сколько много?

– Не знаю!

– А Мэтью?.. – Она снова оглядывается на дверь. – Он бьет тебя?

– Нет! Понимаешь, дела неважные, дом не продан, банк претендует на него, и Мэтью беспокоится…

– Я беспокоюсь не за него. А за тебя. Что это такое? – Она дотрагивается до моей щеки. – Только не говори мне, что ты опять ударилась о дверь. Дай мне помочь тебе.

Мне ужасно хочется все ей рассказать.

– Ты можешь довериться мне, – говорит она. – Пьянство не ответ. Гляди, что оно сделало с нашей семьей.

Я обнимаю ее, ловлю ее взгляд и на мгновение узнаю в ней себя.

Слышится шум воды в туалете, звук открывшейся и закрывшейся двери, шаги в коридоре, и я опускаю руки.

– Уходи от него, – настойчиво просит она.

– О чем вы говорили, когда я вошел? – спрашивает Мэтт, как только тетя Вив ушла.

– Ни о чем. Я хочу спать. – Я иду мимо него; он хватает меня за руку. – О чем вы говорили?

– Отпусти.

– Не отпущу, пока ты мне не скажешь.

Ни о чем.

– Врешь.

Я пытаюсь его обойти.

– Обо мне говорили, да?

– Нам есть о чем поговорить и кроме тебя, Мэтт.

Он заходит следом за мной в спальню.

– Она не любит меня. Готов поспорить, что это Хьюго натравливает ее на меня. Вот почему она явилась сюда, проверяет тебя.

– Не впадай в паранойю. – Я сажусь на край кровати и сбрасываю туфли.

Он подходит ко мне.

– Трудно не стать параноиком, когда ты мне врешь.

– Мэтью, если ты ударишь меня снова, я клянусь… – Я хватаю свой телефон. – Я позвоню в полицию!

Он выхватывает у меня телефон; швыряет его о стену. Я пячусь от него в страхе, бормочу, что я буду спать в другой комнате, у Луи.

– Прости, Полли, прости. Это не я! Я не узнаю себя. Мне сейчас так тяжело, – бормочет он, закрыв лицо руками. И с отчаяньем глядит на меня, пытается поцеловать. Я отпихиваю его. Он заносит для удара руку, и тут слышится стук в дверь.

Я встаю, но он отпихивает меня, выходит из спальни и закрывает за собой дверь.

– Я забыла перчатки, – слышу я голос тети Вив.

– Вот они, – говорит он. – Какие красивые перчатки.

Я прислоняюсь к двери.

– А Полли?..

– Она принимает ванну. Целый день была на ногах, так устала…

Моя рука ложится на дверную ручку. Я понимаю, что сейчас решающий момент. Я могу выйти из дома, пока он не сгорел. Заберу с собой Луи. Отделаюсь лишь несколькими шрамами.

– Верно, – отвечает тетя Вив после долгой паузы.

– Что-нибудь еще, Вивьен?

– Нет. Спасибо.

– Рад был услужить.

Я слышу, как закрылась дверь, и жду своей участи, понимая, что выбор сделан.

28

Пятница, день. Бен везет нас в Нью-Форест на кемпинг-фестиваль. Нелли мы оставили на приятеля Бена из Кембриджа. Он поживет эти дни у Бена и насладится уик-эндом в Лондоне.

– Давайте послушаем что-нибудь еще! – предлагаю я, выключая саундтрек к «Мэри Поппинс». Тогда Луи и Эмили запевают «Крылья» группы «Литтл Микс»[9]. Мы с Беном подхватываем. Жаль только, мы не очень хорошо знаем слова.

– Вообще-то я не слишком люблю «Литтл Микс», – говорит Бен. – Но вот скоро наш поворот – не прозевать бы!

Я гляжу в окно и гадаю, были или нет у Бена какие-либо сомнения насчет этой поездки. До недавнего времени я даже ждала ее, и вот мы уже едем…

– Кемпинг? – переспросила Джейни, открыв от удивления рот, и сказала мне, что это «такоооое!» событие. – Но неужели вы вообще безразличны друг другу?

– Почему же? Я понимаю тех женщин, которые считают его привлекательным.

– Но ты не из их числа? – Она была как собака, не желающая расставаться с косточкой.

Никто из окружающих не понимает, что мы хотим сохранить нашу дружбу. У нас обоих сложное прошлое, и мы не хотим ставить ее под удар. Секс все усложнит. Джейни видела Бена несколько раз. Она и ее теперь уже не такой новый бойфренд, тот самый лысый фотограф, ходили с нами на пиццу. «Мы с ним как пара, только без секса, – объяснила я им, когда Бен вышел из кафе покурить. – И знаете – хорошо. Советую вам попробовать».

– Ноль шансов, – ответил Пол.

Но в последние дни легкий интерес перерос в беспокойство. В меня закрались жутковатые предчувствия. Мне даже захотелось заглушить их спиртным. Я немедленно позвонила Нев, моему спонсору. Нев сказала, что понимает, почему я нервничаю, и хорошо, что я поделилась с ней. А еще, что все будет нормально, если я всегда буду честной перед собой и Беном. «Не пей, не тревожься, не опережай события и радуйся жизни».

«Через сто ярдов поворот налево», – сообщил навигатор Бену.

Мы сворачиваем влево на еще более узкую и извилистую дорогу и упираемся в хвост потока автомобилей. От удивления я поворачиваю карту не той стороной.

– Постойте-ка, – бормочу я, – нам еще ехать не меньше трех миль.

Перед нами ползет «Вольво Эстейт» с горой багажа на крыше и цветным стикером на заднем стекле «Нью-Форест – супер!». Мы с Беном переглядываемся, догадавшись, что вся лавина автомобилей впереди нас – тоже веселые туристы.

Восторг нарастает. Наконец мы видим замок, шатры и палатки. Бен паркует машину на поле. Рядом паркуется семья, приехавшая на внедорожнике; они вытаскивают непромокаемые плащи, такие же шляпы и резиновые сапоги. Мы с Беном смотрим, как отец семейства отстегивает от верхнего багажника какую-то хитрую штуковину, которая развертывается и превращается в тележку. Он и его жена кладут на нее багаж, и семья весело удаляется.

– Когда мы пойдем? – ноет Луи, когда Бен отправляется на поиски тележки.

Я шарю в багажнике, пытаясь отыскать детские дождевики. Мы набрали столько барахла! Спокойно, говорю я себе. Это новый опыт. Выкладывай все на землю… Наконец мы с Беном толкаем тележку по полю со скоростью черепахи и приказываем детям никуда не отходить от нас.

На подходе к месту контроля видим перед собой еще одну длинную очередь. Через полчаса мы показываем билеты, и охранник начинает досматривать наши вещи. Что он ищет? Спиртное? Наркотики? Я наклоняюсь к нему:

– Мы оба чистые, – спокойно говорю я, подмигивая. – Мы кристально чистые, сэр.

Охранник невозмутимо велит мне отойти и роется в моем нижнем белье и сумочке с косметикой, потом с какой-то странной гордостью говорит, что солнцезащитный крем нам не понадобится.

Акры полей перед нами разделены на разные зоны. Я прохожу мимо «глампинга», то есть гламурного кемпинга, стараясь не завидовать этой роскоши. Далее стоят готовые для размещения палатки, тесно, как сардины в банке. И вот начинается зона для таких, как мы.

Бен читает инструкции. Первый совет – потренироваться ставить палатку еще до похода у себя в саду.

– Ничего, – говорю я, когда на нас падают первые капли дождя.

– Расстелить тент… – читает дальше Бен.

– Что расстелить? – Я гляжу на наших соседей, мистер Резвао Гонсалес ставит палатку с молниеносной быстротой.

– Тент, Полли.

– Что это такое?

– Палатка!

Я смеюсь.

– Ага, палатка. Теперь поняла. Ладно, расстилаем.

Луи и Эмили хихикают.

– Дальше что мы делаем? – Я гляжу, как тонкая ткань яростно трепещет на ветру, вырывается из моих рук, и не могу себе представить, как она продержится больше двух секунд, когда превратится в палатку.

Бен медленно соединяет каркас. Я тихонько толкаю Луи:

– Ступай к дяде из той палатки и попроси нам помочь.

– Я слышал. – Бен протягивает мне шест. – Продень его в тот рукав. Мы сделаем все сами, даже если упадем потом замертво.

Мы с Беном делаем все тип-топ. Мои носки промокли насквозь, но палатку мы поставили!

– Чур, это мой! – кричит Луи, оккупируя один отсек. Эмили занимает другой, остается только одно отделение.

– Бен, как быть? – вопрошаю я.

– Давай надувать матрасы! – В воздухе повисает неловкость.

Пока мы распаковывали чемоданы и надували матрасы, погода окончательно испортилась. И вот мы сидим в нашей семейной палатке, а с неба льет дождь.

– Мне надо в туалет, – сообщает Луи.

– Где здесь туалеты? – спрашиваю я у Бена.

– Хороший вопрос. – Он вскакивает.

– Там грязно на поле, – говорю я.

– Мам, мне нужно вытереть попку.

Бен накидывает плащ и говорит, что вернется через секунду.

– Так, – сообщает он, вернувшись через десять минут, мокрый, как утонувшая крыса, – туалеты здесь проще некуда: ямы.

Я удивленно гляжу на него.

– Что?

– Ямы с толчками.

– И ванных нет?

– Полли, мы в походе. Это кемпинг.

Кемпинг. Ладно. Но в чем же тут удовольствие?

Бен хмурится.

– Когда вы сделаете… ну… сами знаете что…

– Фуу! – кривятся Луи и Эмили, и оба бешено хохочут.

– …нужно посыпать это торфом, – объясняет далее Бен.

Крепись, Полли. Это награда. Впечатляющий выезд на природу!

– Хорошо, но ты ведь захватил с собой туалетную бумагу, да?

– Я думал, ты взяла…

– О-о! – завыл Луи.

Мы покупаем у семьи из соседней палатки рулон туалетной бумаги, Луи делает свои дела, и Бен предлагает нам прогуляться. Главная арена – в двух милях от нас. Мы оказываемся среди сотен семей, завернутых в миллион водонепроницаемых слоев, в шляпах и башмаках. Мы все идем в одну сторону, словно беженцы.

Гремит поп-музыка; везде, куда бы я ни посмотрела, люди пьют. Кто-то держит банку «Пиммса», кто-то пьет пиво. Мы идем мимо кукольного театра, тентов искусства и ремесел, шатров с научной тематикой, мимо детской дискотеки. Луи и Эмили захотели зайти в шатер сказочных костюмов. Мы с Беном смотрели, как Эмили преображается в Золушку, а Луи появился в наряде Робин Гуда. Я радуюсь, глядя на их воодушевление.

– Я начинаю ее любить, – говорит Бен, аплодируя, когда Эмили грациозно порхает с крыльями бабочки. – Она все больше и больше походит на Грейс, с каждым днем.

Потом мы заходим в шатер, где размещается продуктовый магазин, и покупаем на ужин бургеры и сосиски с булочками и возвращаемся к себе. Решено, что Луи с Эмили будут спать в одном отделении, чтобы нормально разместились взрослые. Луи благодарит меня за этот день, когда я укладываю его в постель.

Когда дети в конце концов засыпают, мы с Беном устраиваемся в моем отсеке. Только восемь часов. Спать еще рано.

– Извини, Полли.

– За что?

– Я не заметил, что здесь только три отделения.

– Не беспокойся. Дети благополучно устроились вместе.

– Я не пытался добиться своего с помощью такого коварства.

– Ах, жалко. – Бен улыбается мне. Я сижу, обхватив колени. – Сейчас я бы не отказалась чего-нибудь выпить. А ты?

– Забавно, но я не очень скучаю по спиртному. Желание пропало в тот момент, когда я пришел лечиться в реабилитационный центр.

– Расскажи мне подробнее про реаб. – Я устроилась удобнее и скрестила ноги.

– Я жил в комнате с парнем по имени Эд. Он храпел и сильно потел. У него была наркозависимость от лекарств, отпускаемых по рецепту, и он больше моего нуждался во внимании медиков. Приятный был парень. Интересно, что было с ним потом?

– Какая она, Южная Африка? Я там никогда не была.

– Там красиво. Она очень далеко от Лондона. Полли, я помню, что испытал облегчение, оказавшись там. Она совсем не походит на тюрьму, нас не обыскивали, когда мы прибыли туда.

– Не то, что здесь.

Он усмехается.

– Я виделся с психотерапевтом три раза в неделю. Мы слушали лекции о диете и правильном образе жизни. По утрам делали что-то творческое. Помню, я написал для Грейс картину – дерево и черепаха. Сестра любила черепах. В четыре часа мы пили чай с печеньем. – Его взгляд стал задумчивым. – Мне нравился такой распорядок. Понимаешь, в детстве у меня никогда не было размеренной жизни. Но не думаю, чтобы наша семья как-то отличалась от многих других. Не думаю, что кто-нибудь удивлялся, когда отчим орал за столом на мою маму или швырял что-нибудь в меня. На каникулах он совал мне в карман пачку двадцатифунтовых купюр и говорил, чтобы я убирался куда подальше. Может, об этом мечтает любой ребенок, но…

– Нет, это не так, – мягко возражаю я.

– В этом центре я узнал о себе много всего. Я почувствовал себя мошенником.

Бен рассказывает мне о людях, которых он там встретил.

– Там одна женщина, модель с силиконовой грудью, любила разгуливать в рваных джинсах и розовом, как жвачка, бикини. Оказывается, ее в одиннадцать лет насиловал родной дед, и она не могла никому пожаловаться, потому что родители были вечно пьяными. Потом там была миловидная мать, у которой сын умер от рака. Ему промыл мозги какой-то культ, он не принимал лекарства и верил, что исцелится силой молитвы. И умер. Там были героинщики, словом, каждой твари по паре, и я удивлялся, сколько бывает разных отклонений. И вот среди них я. Что мне жаловаться?

– Твой отец умер, когда ты был маленьким, и ты боялся отчима? – отваживаюсь я на вопрос.

– Полли, дело в том, что в детстве я не злился. Злость – реакция на что-либо, а я не знал ничего другого, – поясняет он. – Злость появилась, когда я подрос. Она выплыла в реабе, – признается он. – Грейс тоже чувствовала ее, но по-другому. Она решительно не позволяла нашему детству разрушить ее жизнь. Часто повторяла, что наша с ней дружба – настоящее чудо и что нам нельзя это терять. Из тех лекций я усвоил одну вещь – что тебя ведут по жизни интенции, намерения, – продолжает он. – Когда на пути встают алкоголь и наркотики, ты теряешь энтузиазм, забываешь про свои цели, утрачиваешь амбиции. Это точно про меня. У меня было все: шикарная квартира, крутая тачка, красивые женщины, высокооплачиваемая работа, но я оказался в тупике. Я потерял уважение к жизни. – Он замолкает. – Прости, Полли, я что-то разговорился. Тебе скучно слушать меня.

– Нет, – искренне говорю я. – Расскажи еще.

– Отказаться от спиртного было самым простым. Многие думают, что это трудно, что тебя запирают в комнате, и ты дрожишь там и обливаешься потом. Но у меня все было не так, а гораздо легче. Но вот из центра я уезжал с тревогой. Мне предстояло изменить всю свою жизнь и найти новую работу. После возвращения я долго жил у Грейс…

– Когда она была беременна, да?

– Точно так. Я жил у нее около шести месяцев, помогал пережить разрыв с ее бойфрендом и справляться с беременностью; мы вместе вели ее бизнес. Мне было с ней хорошо. Эти занятия помогали мне гнать от себя ненужные мысли. Но не скажу, что все было просто. Труднее всего мне было уехать от Грейс. Мы с ней стали друг для друга спасательными жилетами. Я чувствовал себя по-идиотски: тридцатилетний мужик боится будущего. До сих пор я раз в неделю хожу к своему психиатру и не могу сам справиться со своими проблемами…

– Жалко, что ты не ходишь в АА.

– Я заглядывал туда, но мы с тобой разные, Полли. Я знаю, это спасает жизни, но… мне надо просто напоминать себе, что пить нельзя, потому что это тесно связано с той пустой и деструктивной жизнью, которую я вел когда-то.

– В жизни нам нужны три вещи, – размышляю я вслух, – что-то делать, кого-то любить и чего-то ждать.

– Вот ты, чего ты ждешь?

– Хочу увидеть, как Луи вырастет, как у него появится первая подружка…

– А любовь? Кого ты любишь?

– У меня есть Луи.

– Да, но ты не можешь выйти за него замуж.

– Бен, ты хотел бы встретить кого-то?

– Конечно. – Он поворачивает ко мне лицо. – А ты?

Я киваю.

Бен хочет что-то сказать, но тут звонит мой мобильный. Я ищу свою сумочку, но опаздываю.

– Это Джейни, – говорю я. – Завтра позвоню ей.

– Кстати, у тебя еще были те странные звонки?

Я качаю головой. Слава богу, не было, со дня концерта Хьюго, но я все-таки не могу избавиться до конца от этого ощущения…

– Бен, можно спросить тебя?..

– Валяй.

– Нет, ладно, забудем.

– О чем забудем?

– Это не ты. Нет, конечно, ты не стал бы это делать.

– Полли, ты о чем?

Я мнусь.

– Ты не посылал мне, разумеется, в шутку, – добавляю я, – валентинку?

– Нет. Мне ужасно жаль, но я не посылал.

Меня разбирает нервный смех.

– Какая я глупая, конечно, это не ты. Забудем об этом.

– Возможно, это Джим. По-моему, он чуточку влюблен в тебя.

– Нет, не он. Какая я идиотка, – бормочу я, жалея, что вообще заикнулась о валентинке. – Давай выбросим это из головы.

– Если хочешь, я пришлю тебе валентинку на будущий год, а? – Бен подталкивает меня локтем. – Но при условии, что ты тоже пришлешь мне. Договорились?

– Договорились.

Мы долго молчим, потом я понимаю, что мне хочется надеть пижаму и лечь. Я говорю, что устала.

Всего девять часов.

– Полли, в один из этих дней нам надо пойти на танцы. Тряхнем стариной.

– Зачем нам ждать? – Я хватаю его за руку и тащу из палатки.

– Что ты делаешь? – улыбается он.

– Танцую, – отвечаю я. – С тобой.

– Полли? – Бен гладит меня по плечу. – Все нормально?

Я сажусь, еще не опомнившись от сна. Где я? Вижу его лицо.

– Бен? Что такое?

Он говорит, что я кричала во сне.

Я дышу ровнее и постепенно вспоминаю, что я в палатке.

– Плохой сон приснился.

– Вот, попей. – Он протягивает мне стакан воды.

Я признаюсь ему, что мне часто снится Мэтью:

– Он ушел, но всегда где-то близко.

– Если хочешь, я побуду у тебя.

Я невольно киваю.

Бен тащит свой спальник и устраивается рядом со мной.

– Если хочешь, давай поговорим об этом, – шепотом предлагает он.

Лежа в темноте, я переношу Бена и себя в то холодное декабрьское утро, когда у меня наконец хватило мужества уйти от Мэтта. Разве могу я забыть дату? 8 декабря. Это мой день рождения.

29

2008

Я просыпаюсь. Рядом со мной пусто.

Мэтт не спит. Он знает, что не может выплачивать залог. Дом не продан, так что, вероятно, остается только один выход – вернуть недвижимость банку. Я знаю, что он места себе не находит, но мое отвращение к нему нарастает. Он не делает ничего, чтобы меня поддержать, но, самое главное, он плохой отец для Луи. Я встаю с постели и иду на кухню, сунув мобильный в карман халата, и надеюсь, что Луи пока не проснется.

Наливаю себе водки и слышу, как в замке скрежещет ключ. Мэтт входит на кухню, лицо небритое, от одежды несет парфюмом и лондонской ночной жизнью. Бросает на диван куртку.

– Опять этот ребенок, – говорит он, когда слышится плач Луи.

– Этот ребенок наш сын. – Я выхожу из комнаты, возвращаюсь с Луи на руках и вижу, как Мэтт выгребает на пол содержимое холодильника.

– Проклятье, в этом доме даже поесть нечего.

– Это к моему дню рождения, – говорю я.

– Ох ты, подумаешь! Мне насрать!

– Ублюдок.

– Что ты сказала? – Он отшвыривает стул у себя на пути. Хватает бутылку и разбивает ее о стену; сыпется стекло. Я пячусь от него, прижимая к себе Луи, но он надвигается на меня. Хватает ребенка, но я ухитряюсь вырвать его.

– Не смей его трогать! – кричу я.

– Мне грозит банкротство, а ты думаешь только о своем дне рождения? – Он смеется мне в лицо. – Вот почему я всю ночь болтаюсь, где попало. Я видеть тебя не могу. Что такое? Еще хочешь выпить?

– Ублюдок.

Он бьет меня – так сильно, что я чувствую кровь на губах.

Я отхожу, в таком бешенстве, что даже не могу плакать.

– Все хорошо, Луи, все хорошо, мой милый, – бормочу я, качая его.

– Прости, Полли, прости. Я не хотел, я не…

Стук в дверь.

– Не открывай! – кричит мне Мэтт.

Никогда еще я не испытывала такого облегчения при виде Фреда, нашего рыжеволосого соседа, с его вечным вопросом, все ли в порядке.

Я яростно трясу головой.

– Нет. – Вытаскиваю мобильный и прокручиваю список телефонов. – Подожди.

Мэтт подходит к двери.

– Маленькое недоразумение. Все в порядке, – говорит он Фреду, а на телефоне тети Вив включается голосовая почта. – Нам всем надо успокоиться. – Он пытается забрать у меня телефон.

– Если ты снова хоть пальцем тронешь меня или Луи, клянусь, я вызову полицию. Фред знает, что тут творится, правда, Фред?

Сосед кивает, стараясь не встречаться взглядом с Мэттом.

– Тетя Вив, – говорю я дрожащим голосом после сигнала. – Я ухожу от него. Мне нужна твоя помощь.

30

– Джейни, что у тебя за ошеломляющая новость? – спрашиваю я, когда мы встречаемся на ланче в пивном ресторане на Чизуик-Хай-роуд. Она позвонила мне вечером в воскресенье, когда мы с Беном вернулись из кемпинга, и спросила, можем ли мы встретиться сегодня, в мой свободный день. «Это важно, – ответила она. – Я сообщу тебе с глазу на глаз». Луи сейчас с Беном и Эмили. Бен сказал, что они пойдут в зоопарк.

– Ну, выкладывай, что у тебя?

Джейни почему-то колеблется.

– Ты поступила в цирк? – предполагаю я.

Она качает головой.

– Ты выиграла в лотерею крупную сумму?

– Тогда мы гуляли бы с тобой в «Ритце».

– Но ведь ты не уезжаешь из Лондона, нет?

– Нет.

– Ну, скажи. Ты беременная?

– Теплей.

– Ты помолвлена?

Ее улыбка говорит мне все.

По-моему, я визжу от радости, потому что на нас оборачиваются сидящие за соседним столиком.

Я хватаю ее левую руку, но кольца на пальце не вижу.

– Пришлось его переделывать, – говорит она, потом добавляет, что она выбрала сапфир. – Ты рада за меня, Полли?

– Ой, я слов не нахожу! Я счастлива!

Официантка замечает наше настроение и предлагает шампанское.

– Ты выпей, это нормально, – настаиваю я. – А калории, которые в нем есть, я компенсирую чипсами.

– Тогда ладно, – смеется Джейни.

За салатом «Цезарь» и вазочкой с чипсами я расспрашиваю ее, где и как Пол сделал ей предложение.

– На бензозаправке. Мы покупали воскресные газеты. Кто говорит, что романтика умерла?

– Ах, Джейни, это невероятно здорово! Все так быстро случилось…

Свадьба, говорит она, в сентябре. Пол уже был один раз женат, поэтому они не хотят ни белого платья, ни венчания в церкви.

– Мы не хотим всяких там пышных торжеств. Все будет скромно. Лучше сэкономим, чтобы потом купить дом.

Они заключат брак в регистрационном офисе на Мэрилебон-Хай-стрит, а вечером устроят для друзей вечеринку.

– И все же мне до сих пор кажется, что это сон, – вздыхает она со счастливой улыбкой.

Я напоминаю ей о вечере в День Святого Валентина, когда мы с ней сидели вдвоем у меня на кухне. Всего пять месяцев назад. Джейни была в отчаянии – она не получила ни валентинок, ни шоколада или цветов, ничего.

– Вот видишь, как быстро может все измениться! – Я улыбаюсь.

Джейни с нежностью глядит на меня.

– Желаю тебе того же.

– Тогда мы сыграем сразу две свадьбы и вместе проведем медовый месяц.

– Ах, Полли, вечно ты шутишь! Но я всерьез беспокоюсь, что ты теперь никогда не сможешь никому доверять. Конечно, ты храбришься, но…

– Я счастлива, правда, счастлива, – перебиваю я ее, потом рассказываю про наши выходные в кемпинге. Джейни хохочет, когда я описываю, как мы с Беном ставили палатку и как на обратном пути нас обманул навигатор. Этот чертов «ТомТом» направлял нас все время прямо по какой-то заброшенной грунтовке, и в конце концов мы увязли в глине и не могли двинуться ни взад ни вперед. Луи истерично хохотал, как всегда. Эмили молча смотрела на нас испуганными глазами. Надрывая мотор, мы все-таки ухитрились выбраться из ловушки. – Честное слово, Джейни, наша поездка оказалась сплошным ужасом, но нам все равно было хорошо.

– Как вы спали? – Вот что действительно интересовало Джейни.

– Боюсь, я тебя разочарую.

– Никаких бурных ласк и поцелуев в твоем спальном мешке?

– Нет, но…

– Вы проговорили с ним полночи, у вас так много общего… вы обнажаете друг другу свои души… я понимаю, что надоела тебе со своими советами, но… неужели он совсем тебе не нравится?

– Нам лучше оставаться просто друзьями.

– Важно быть честным, правда?

Я киваю, со страхом ожидая, что последует за этими словами. Ведь иногда честность бывает неудобной.

– Ну я, честное слово, рада, что Бен стал твоим хорошим другом…

– Но?..

– Ты часто с ним видишься. Не кажется ли тебе, что это мешает…

– Мешает мне встречаться с кем-то другим? Джейни, меня это не волнует. Я не хочу встречаться с незнакомцами из Интернета и… – Внезапно я замолкаю, заметив сидящего у окна мужчину. Он сидит спиной к нам. У него темно-русые волосы и какой-то очень знакомый разворот плеч.

Джейн поворачивает голову и тоже смотрит на него.

– Это он? Тебе тоже так кажется? – шепчет она. Словно догадавшись, что на него смотрят, мужчина оглядывается через плечо в нашу сторону. Я вижу его лицо и вздыхаю с облегчением – не он. Но какая-то крошечная часть моей души разочарована, не дающие мне покоя вопросы остаются без ответа: куда он делся? намерен ли он увидеть сына? пытался ли когда-нибудь позвонить мне? живой он или нет? тиранит ли теперь кого-то еще? надо ли было мне тогда обратиться в полицию?.. Но тогда важнее всего был для меня Луи; еще я хотела завязать с пьянкой, но чувство вины меня все-таки гложет.

За чизкейком с маракуйей мы с Джейни обсуждаем список гостей и проблему свадебного платья.

– Если ты хочешь привести Бена, ну как друга, – быстро добавляет она, – то пожалуйста. Мне вот интересно, хочет ли он с кем-то встречаться?

– Точно хочет, я знаю.

– Интересно. Тут моя приятельница, Диана…

– Та красотка с длинными волосами? Работает в издательстве?

– Она самая. Я виделась с ней позавчера. Ей надоело быть одной, и она хочет встретить приятного, открытого мужчину…

– Ну я бы не сказала, что Бен открытый.

– Ну все равно, она спросила, не знаю ли я кого…

– Хочешь, я поговорю с ним?

– Поговоришь? Ты определенно сама не хочешь?..

Я поднимаю брови.

– Определенно. – Но каждый раз я говорю это все менее уверенно.

В автобусе, по дороге домой, я звоню Бену.

– Как зоопарк?

– Прекрасно. Мы видели медведей и обезьян. Ты где?

– В дороге. Я вернусь к восьми. Джейни помолвлена.

– Они не теряют время.

– Бен…

– Что?

– Кажется, я нашла для тебя подружку.

– Подружку? Ты имеешь в виду нормальную девушку, не смазливую липучку с каменным сердцем?

– Это одна из подруг Джейни. Диана.

– Диана, – повторяет он, размышляя. – А какая она?

– Хорошенькая.

– Тогда согласен.

– Она хорошенькая, а еще у нее большие дыни, – говорю я, заставляя моего соседа ерзать на сиденье. – Бен? Ты слышишь?

– Я подумаю о дынях – серьезно подумаю.

31

@Гато-о-Шоколад.

Больше солнца!

Салат из чечевицы, фенхеля & рукколы & наконец самое вкусное… шоколадный рулет с безе…

Мэри-Джейн сегодня нет, заболела, и на ее месте работает Жан, а тетя Вив надела ее цветастый фартук. Я бегаю по кафе, обслуживая столики. Посетителей не так много, потому что стоит прекрасная августовская погода, и многие наши завсегдатаи поехали в отпуск.

– Счастливые, черти, – говорит тетя Вив у раковины. Все утро она выспрашивала меня про выходные в кемпинге. – Легок на помине, – смеется она, когда в кафе входит Бен со свитой – Луи, Эмили, Нелли, двумя скутерами и футбольным мячом.

Жан варит себе кофе, потом решает, что сегодня он не любит собак, особенно в зале, где едят посетители.

– Ох, не будь таким занудой, – говорит тетя Вив и показывает ему язык, к восторгу Луи и Эмили.

Жан пожимает плечами и уходит к себе, чтобы подготовиться к мастер-классу по выпечке хлеба.

– Иногда из него прет такой француз… – Тетя Вив извиняется сначала перед Беном, потом перед Нелли.

– Не беспокойтесь, мы сейчас уйдем. – Бен поворачивается ко мне. – Я просто решил узнать, не переменились ли наши планы на вечер.

Тетя Вив делает вид, что не слушает, и старательно трет столик недалеко от нас.

– Слушай, если ты забыла, можно все отменить, – говорит Бен.

– Нет! – выпаливает она. – Ну, то есть зачем вам это делать? – Но тут же извиняется за то, что влезла, и обслуживает нового клиента.

– Куда ты поведешь нашу милую Полли? – спрашивает кто-то из посетителей.

– Честное слово, мы тут словно в аквариуме, – говорю я под смешки из-за столов.

– Дядя Бен идет в ресторан с Дианой, – сообщает Эмили. Смех мгновенно стихает.

– А я приходящая нянька, – улыбаюсь я. Мы с Беном договариваемся насчет вечера, потом я обнимаю на прощание Луи. – Будь умником, не огорчай мамочку.

Тетя Вив продолжает уборку, но я вижу, что ей не терпится что-то сказать насчет Бена и его свидания. Наконец…

– Кто такая эта Диана?

– Я командир! – объявляет Луи, яростно размахивая игрушечной подводной лодкой, потом опускает ее в воду и наблюдает, как она плавает и издает звуки сражения. Эмили шарахается в сторону, когда он посылает торпеду в воображаемый крейсер противника. – Атака! – Вода плещется через край ванны.

– Осторожнее, – говорю я. – Ты не один.

К нам подходит Бен, за ним стучит когтями Нелли. Она встает передними лапами на край ванны, смотрит, что там творится, и виляет хвостом.

Я поворачиваюсь к Бену. Он чисто выбрит; на нем джинсы и бледно-голубая рубашка, подчеркивающая цвет его глаз. Лицо загорело во время прогулок с Нелли и детьми.

– Ты красивый, – говорю я. – Правда, ребята?

Луи слишком занят своими торпедами, а Эмили протирает другую подводную лодку фланелью.

Бен ушел. В духовке готовится ужин. Луи и Эмили лежат в постели. Я устроилась на диване, Нелли свернулась клубком рядом. Тут звонит Хьюго.

– А-а, – говорит он, когда я сообщаю ему о причине, заставившей меня сидеть с Эмили. – Кто такая Диана? Ну-у, молодец…

Мы смеемся, потом я в который раз объясняю… хотя, мне кажется, никто не хочет этого слышать. Все – Джейни, Хьюго, тетя Вив и даже мама хотят для меня счастливый финал. Я так и представляю себе, как мама говорит своим подругам по теннису: «Хорошо бы она встретила приятного молодого человека и устроила свою жизнь».

– Ты ни капли не ревнуешь? – интересуется Хьюго.

– Это была моя идея.

– Ну а вдруг он влюбится? Тогда ты не сможешь больше с ним общаться.

– Такого не случится, – говорю я без раздумий. – Вернее, если он и влюбится, мы все равно будем вместе гулять с детьми.

– Пожалуй. Что ж, я надеюсь, что у вас не будет грома и молний.

– Как у тебя дела? – спрашиваю я, меняя тему и чувствуя, что у брата приподнятое настроение.

– Ты не поверишь, Полли, но я ходил вчера вечером на свидание и… ну на этот раз было много грома и молний.

Чуть позже, быстро выгуляв Нелли, я шарю по телеканалам и гляжу на часы. Без четверти десять. Я думаю о звонке Хьюго. Мой брат не боится и ищет свое счастье, а что делаю я? Сижу с детьми. Возможно, Джейни права. Если я все время провожу с Беном, как я встречу кого-то? Хьюго познакомился с испанской художницей Марией на своей радиопрограмме. «У нее такой милый, ласковый голос, и она смеется всем моим шуткам», – сказал Хьюго. Я хватаю с кофейного столика свой допотопный ноутбук и гуглю веб-сайт знакомств для одиноких родителей, о котором Джейни говорила месяца четыре назад. Выскакивает красочная картинка счастливого семейства: мама и папа с ослепительно-белыми зубами и два улыбчивых ребенка. Она напоминает мне рекламу косметической фирмы «Бутс». «Если ты мать-одиночка, это не означает, что ты должна сидеть вечер за вечером в компании творожной запеканки. Присоединяйся бесплатно к нашему сайту знакомств, и ты убедишься, что найти свою любовь не так и сложно».

Я нерешительно открываю страничку регистрации.

Читаю: Я мужчина… женщина. Кликаю «женщина».

Ищу мужчину… женщину. Кликаю «мужчину».

Возрастной диапазон от девятнадцати до девяносто девяти.

Ну надо же! На мгновение меня подмывает прокрутить череду цифр до девяноста девяти, просто чтобы посмотреть, кто там выскочит. Но решаю, что буду искать мужчину в возрасте от тридцати пяти до пятидесяти.

Интересно, о чем щебечут Бен и Диана. Будет ли у них сегодня первый поцелуй? У меня их почти не было. Обычно я переходила к более конструктивным действиям, но тогда мной верховодил алкоголь. Теперь все иначе. Не думаю, что у Бена было много серьезных романов, отличавшихся от того, который был у него в двадцать лет. Вероятно, Бен проводит ее домой или до автобусной остановки. Трудно переходить к активным действиям, когда ты трезвый как стеклышко, гораздо легче после порции спиртного. Мне стыдно вспоминать те эпизоды в моей жизни, когда я просыпалась с незнакомыми мужиками и почти не помнила, как все начиналось. И странно, что мне не хотелось быть ни с кем, когда мы жили с Мэттом. Наши отношения были слишком интенсивными; я не могла без него, он был для меня более чем достаточен, по крайней мере до рождения Луи.

Легко переспать с кем-то, когда ты выпьешь. Не так просто сказать, что тебе нравится этот человек, когда ты трезвая.

– Полли? – шепчет он.

Я вздрагиваю и просыпаюсь. Бен стоит на коленях, его лицо так близко от меня. Еще не придя в себя, я зажигаю лампу и гляжу на часы. Почти одиннадцать.

– Я не слышала, как ты пришел. Как прошло свидание? – спрашиваю я как можно небрежнее.

– Хорошо. – Он берет на руки Нелли; она бурно лижет его лицо, словно встретилась с давно потерянным другом. – Как дела у моей малышки?

– Поясни – кого ты имеешь в виду?

– Ах, и ту, и эту.

– Ну как, она хорошенькая?

Он кивает.

– Как вела себя Эмили?

– Какая она? Расскажи, я хочу подробности.

– Она была приятная.

– Приятная? – Я разочарована. Спрашиваю, хочет ли он чаю. – По-моему, Бен, ты не очень сытый.

– Она была чуточку громковата, – признается он, когда мы садимся на кухне за стол, – особенно после двух бокалов. Джейни, должно быть, просветила ее насчет Эмили, потому что она знала все.

– Ведь это хорошо, разве нет? Тебе не нужно тратить силы на объяснения…

– Она знала и то, что я не пью. – Он сухо улыбнулся. – Когда официант подходил к нам с бутылкой, она закрывала мой бокал ладонью. Она хотела, как лучше, но меня это несколько раздражало.

– Ты встретишься с ней еще?

– Не уверен. Между прочим, когда она отлучилась в туалет, я листал журнал, и мне понравились некоторые места в Корнуолле. Особенно маленькая деревня Фоуи. Она стоит на берегу, и мы могли бы взять лодку…

– Ты занимался этим во время свидания?

– Она немыслимо долго была в туалете. Я хочу тебе показать одно место, тебе оно понравится. – Он хватает мой ноутбук, смотрит на экран. – Что это?

Я краснею.

– Ах, это! – Я пытаюсь убрать картинку.

Он не успокаивается.

– Ты ведь не доверяешь этим сайтам, правда?

– Бен, это для родителей-одиночек, – говорю я, словно это что-то объясняет. – Ничего серьезного. Ты можешь присоединиться, – шучу я.

– Мне не хочется, чтобы ты познакомилась онлайн с каким-нибудь слизняком. Вот, например, посмотри на этого идиота. – Он читает его профиль. – Он явно не способен на долгие загородные прогулки. Я вообще сомневаюсь, есть ли у него ребенок!

Я смотрю на фото пухлого, нездорового на вид мужчины; его сальные волосы зачесаны назад.

– Надеюсь, ты не зарегистрировалась? – спрашивает он.

– Не успела. Бен, мы с тобой молоды, как ты подчеркнул на прошлых выходных. Ты парень горячий, – напоминаю я, – да и я бы не прочь, чтобы у меня чуточку забурлила кровь.

Он резко захлопывает крышку ноутбука.

– Хорошо, только не встречайся с мистером Слизняком.

– Если бы тебе потребовалось описать на веб-сайте женщину, с которой ты хочешь встречаться, что бы ты указал? – спрашиваю я. Это был один из моих вопросов.

– Очень просто. Если я хочу быть рядом с женщиной дольше, чем продолжается отборочный матч на стадионе «Лордс», я люблю ее. – Он улыбается. – Будь осторожнее, Полли, если зайдешь на этот сайт. Неизвестно, кого ты там можешь встретить.

– Для двух человек, за плечами которых бурное прошлое, мы с тобой удивительно осторожные и боимся риска.

– Вероятно, это потому, что мы теперь больше ценим нашу жизнь.

Бен уходит, а я думаю о том, что он сказал. «Вероятно, это потому, что мы теперь больше ценим нашу жизнь». Единственное, что мне было важно раньше, – это снова выпить. Когда я ушла от Мэтта и на следующий день отправилась с тетей Вив на собрание Анонимных Алкоголиков, мне хотелось быть где угодно, только не в этой церкви и не с кучкой неудачников. Я хотела выпить, вот и все. Моя жизнь выкипела до дна, и ничего в ней не осталось.

32

2008

На следующий день после того, как я ушла от Мэтта, тетя Вив ведет меня в маленькую церковь в Примроуз-Хилл. Помещение церкви заполнено рядами стульев. У меня поджимает желудок от ужаса. Я злюсь на свою тетку: она заставила меня притащиться сюда, хотя я могла бы сейчас быть с Луи. Я ерзаю, чешу руку, приглаживаю волосы. Шарю в сумочке и достаю пластинку жвачки. Луи сейчас у дяди Хьюго. «Я справлюсь, – обещал мне брат. – Трудно менять памперсы? Я сумею это сделать с закрытыми глазами?»

Я кусаю губу, борюсь с желанием вскочить и убежать.

Я не раз говорила тете Вив и Хьюго, что у меня все под контролем и что теперь, раз я ушла от Мэтью, все переменится. «Это он был моей проблемой. Теперь я не буду пить», – убеждала их я. Но вместо этого тетя Вив записала меня на консультацию к женщине-психологу, которая специализируется на алкогольной зависимости. «Я познакомилась с ней через АА и знаю, что тебе она понравится». Но не только это. Вот она привела меня сюда, к этой кучке неудачников… На большом экране, установленном впереди, перечислены «Двенадцать Шагов»; там мерцает слово «Бог».

– Это не для меня. – Я тяну ее за руку, будто маленький ребенок, заскучавший на взрослой вечеринке. – Пожалуйста, тетя Вив!

Она медленно идет вперед, цокая каблуками модных туфель, и как будто не слышит меня.

В задних рядах двое парней в наушниках раскачиваются на стульях. У другого мужика все руки покрыты татуировками. А вон сидит женщина с ярко-желтыми волосами, зелеными тенями на веках и красной помадой на губах. Похоже, что она и спит с сигаретой в зубах. Вот еще одна женщина – у нее нитка жемчуга на водолазке и сумочка от Кэт Кидстон. Она выглядит так, словно собралась на фестиваль цветов в Челси. Тетя Вив останавливается возле стола с кружками и печеньем и просит пожилого мужчину в твидовом пиджаке налить нам чаю.

– С сахаром? – Он глядит на меня с доброй улыбкой. – Хотя ты и сама сладкая.

Я не удостаиваю его ответом и опускаю голову. Я тут чужая. С этой публикой у меня нет ничего общего.

– Позвольте вам напомнить, что у нас тут не курят, – говорит мужчина, сидящий за столом перед нами. – Если вам надо выкурить сигарету, пожалуйста, выходите на улицу, только не оставляйте открытой дверь, хорошо? Думаю, это не противоречит нашим правилам. Я хочу тепло приветствовать наших регулярных членов, а также тех, кто пришел сюда в первый раз. Есть среди новичков кто-либо, кто хотел бы рассказать о себе?

Кровь шумит у меня в ушах, сердце колотится в грудной клетке. Я опускаю голову, но чувствую, что тетя Вив хочет, чтобы я подняла руку.

– Не беспокойтесь, никто не станет наводить на вас свет прожектора, – продолжает мужчина. – Мы просто скажем вам «добро пожаловать».

Томительная тишина. Кто-то шуршит конфетной оберткой. Наконец начинает говорить какой-то мужчина.

– Привет, я Райен. Я пришел сюда в первый раз.

– Очень хорошо, что ты тут с нами, Райен.

Снова тишина, я продолжаю смотреть в пол и замечаю, какая старая и неряшливая обувь у всех, кроме тети Вив.

– Ладно, тогда я хочу представить вам сегодняшнего председателя. Многие из вас ее знают. Нев, пожалуйста.

– Как приятно говорить с друзьями и единомышленниками, – начинает Нев. Народ еще заполняет церковный зал. – Когда я ехала сегодня сюда, со мной произошел забавный случай. Слушайте, вам понравится эта история. Я позднее обычного ушла с работы, торопилась и превысила скорость. Меня тормознула полиция. Я выхожу из авто, коп осматривает резину на моей машине, потом спрашивает, когда я пила в последний раз. Я отвечаю: «Двадцать девятого сентября две тысячи пятого года, в пять часов вечера в аэропорту «Феникс», Аризона, сэр!»

Слушатели смеются, что-то бормочут.

– Я пришла сюда впервые семь лет назад, – продолжает она. – Я потеряла свой дом, мужа, друзей, и мне грозила перспектива потерять и детей.

Зал притих.

– Пить я начала в одиннадцать. Даже не знаю, почему; этот вопрос я часто себе задаю, потому что у меня было все, чего только можно желать. Могу лишь сказать, что у меня была дыра в сердце, я чувствовала себя чужой в школе, дома, среди окружавших меня людей. Тогда я прибилась к компании моего сводного брата, который был старше меня. Они называли себя бандой. В то время я считала их очень крутыми. Теперь я понимаю, что это были недоумки, позволявшие неразумной девчонке пить с ними и курить марихуану. Мне нравилось ощущение, какое давал мне алкоголь. Я была гиперактивным ребенком, в плохом смысле, и марихуана останавливала меня, не давала совершать безумные поступки. Учеба меня не интересовала, казалась потерей времени, я хотела лишь курить травку и таскать за спиной гитару.

Я ерзаю на стуле и вспоминаю, как говорила Хьюго точно такие же слова.

– Я продолжала пить годами, и подростком, и в двадцать, и в тридцать лет. Поначалу это было для меня забавой. Не будем кривить душой – пить интересно, забавно. Я любила танцевать на столе, флиртовать с мужчинами, могла выхватить микрофон у отца невесты и проорать что-нибудь из Уитни Хьюстон.

Кто-то смеется.

– Но у этой забавы бывают нехорошие последствия. Начались осложнения. Я стала подводить людей; теряла контроль над собой, просыпалась и не знала, где нахожусь; я ехала на велосипеде домой из паба во вьетнамках, злая, без шлема. Я часто меняла работу, меня отовсюду выгоняли, потому что я не терпела ответственности. Какое-то время я спала с бойфрендом моей лучшей подруги, о чем до сих пор жалею, потому что потеряла очень дорогого для меня человека. В общем, забава незаметно кончается, а ты остаешься один на один с суровыми последствиями.

Она замолкает, а я медленно поднимаю голову и жду. Мне хочется, чтобы она говорила еще и еще.

– Я вышла замуж в двадцать семь лет и думала, что завяжу с пьянством. Но не была уверена в этом и даже настояла, чтобы бракосочетание прошло в полдень, пока я еще не нализалась. – Она печально улыбается. – Вскоре я забеременела и была уверена, что это, конечно же, положит конец моим пьянкам и безумствам. Автоматически, верно? Меня совершенно не интересовала карьера. Я хотела быть образцовой матерью, хорошей женой. Несмотря на мой бунтарский дух, в глубине души я верила в традиционные ценности, привитые мне моими консервативными родителями.

Я поглядываю на тетю Вив. Может быть, это все нарочно подстроено? Неужели она сейчас скажет, что ее бил муж, что она убежала от него и живет у своей тетки, что у нее слепой брат? Но тетя Вив спокойно сидит рядом, закрыв глаза.

– Я не могла уняться даже после рождения первого ребенка. Изменяла мужу, а через час ходила по торговому центру и выбирала краску для стен детской. Чистое безумие, согласитесь. Некоторые любовники распускали кулаки. Я считала, что поделом мне. Мне даже легче становилось после побоев. Я все глубже и глубже погружалась в трясину. Когда у меня родился второй ребенок, родители умоляли меня пойти к докторам, но я упрямилась. Муж требовал развода и грозил отобрать детей. Потом мой отец все-таки запихнул меня в реабилитационный центр. – Она кашлянула. – Да, мне повезло с родителями, они стремились помочь мне, но все же… Мне хотелось умереть, – с чувством говорит она. – Я была разрушена физически, духовно, умственно. Меня терзали стыд и вина. Ведь у меня были все условия для успешного старта в жизни, а я испортила все, что могла…

Я ощутила боль, сидящую занозой в моей груди много лет, и заплакала.

– Я начала понимать, что алкоголизм – не выбор, – продолжала Нев. – Кто по доброй воле выберет для себя такую жизнь? Нет, это болезнь. Я была просто больна. Не какое-то там чудовище. В реабе я вставала на колени и молилась, чтобы мне дали второй шанс. Тот момент, когда я поняла, что мне нужна помощь, стал для меня поворотным. Теперь я могла что-то предпринять. Недели, проведенные в реабе, показали мне, как много всего я потеряла. Но я не хотела терять своих детей. Тогда они были еще маленькими. Я любила их. Я вернулась домой и отправилась прямо в АА. Пыталась я восстановить отношения и с моим мужем, но уже было поздно, и наш брак распался, хотя ради детей муж был согласен, чтобы мы остались друзьями. О детях заботились мои родители, иногда я нанимала нянек. Я сделала девяносто на девяносто – девяносто заседаний АА за девяносто дней. Раз уж я могла каждый день пить и принимать наркотики, то уж конечно могла найти час в день, чтобы прийти сюда. Ради моих детей, ради самой себя. Раковым больным нужна химиотерапия. АА стал моим лекарством. В первые недели мне было страшно. Я сидела вся в слезах и соплях…

Старик, распоряжавшийся чаем, протягивает мне носовой платок с вышитым на углу вензелем «Г».

– Я выбрала себе спонсора. Она вела меня шаг за шагом, заставила меня, чтобы я взглянула на свои поступки, обиды и вред, причиненные мной другим людям, осознала их. Дело в том, что мне, когда я сказала себе «Я алкоголик», бросить пить оказалось не так трудно, как я ожидала, но внутренне я по-прежнему оставалась сломленной. Мне было нелегко, но я с каждым днем все-таки становилась сильнее. А потом я проснулась однажды утром и увидела солнечный лучик, падавший в окно моей спальни. Я давным-давно не видела солнца, даже не удосуживалась выглядывать на улицу. Потом ко мне на кровать как-то однажды прыгнули дети, и мы смеялись над какими-то глупостями. Они попросили меня испечь на завтрак оладьи. Я впервые за много лет ощутила голод. Мрак рассеивался, тучи уплывали за горизонт. Без всяких важных событий, без какой-то там поворотной точки я вдруг почувствовала внутреннюю уверенность, что все будет хорошо…

Вытирая слезы, я гляжу на Нев. Снова сморкаюсь. Тетя Вив сжимает мне руку.

– Сейчас у меня новый друг; я встретилась с ним здесь.

Люди улыбаются, кивают, словно все рады за Нев.

– Многие из вас знают, что я стала вести группы йоги. Мне нравится работать с людьми, которые прошли через травму или серьезную болезнь.

Теперь я уже хочу быть такой, как она. Хочу поменяться с ней местами.

– Я никогда не думала, что снова заслуживаю счастья. Я скажу всем собравшимся здесь, особенно новеньким – пожалуйста, поверьте, что вы пришли в правильное место. Не тратьте время. Найдите спонсора…

– Вы будете моим спонсором?

Долгая пауза. Скрипят стулья, люди негромко переговариваются. Некоторые оглядываются на меня. Но почему они смотрят на меня? Почему все говорят? И только тогда я понимаю, что эти слова произнесла я.

– Конечно, – тепло отвечает она, отыскивая меня взглядом. – В конце заседания подойди ко мне. Поговорим.

После Нев делятся своими проблемами и другие. Какой-то пилот признается, что он много раз водил самолет с ничего не подозревавшими пассажирами, летевшими в отпуск; никто из них и не подозревал, как им повезло, что они долетели до места назначения живыми.

Актриса рассказывает, как ей было трудно в Голливуде.

– Там надо быть особым человеком, вписываться в толпу, быть тощим как насекомое палочник. У меня такое чувство, будто я всю жизнь носила маску. Кончилось все тем, что во время Каннского фестиваля я на парковке сосала у незнакомого мужика… – Она краснеет от стыда и досады. – Я больше не знаю, кто я такая.

Я узнаю, что женщину с ярко-желтыми волосами зовут Дениз и что у нее было тяжелое детство.

– У моей мамы была послеродовая депрессия, сейчас это так называется, а в те дни ее просто запихнули в дурдом. Отец винил во всем меня. В пятнадцать я жила на улице. Находила в контейнерах бутылки и допивала оставшиеся там капли. Спала с мужчинами в обмен на алкоголь. Из-за этого чувствовала себя последним дерьмом, пока не пришла сюда; тут я очистилась.

Пожилого мужчину в твидовом пиджаке, который протянул мне носовой платок, зовут Гарри. Он говорит собравшимся, что сегодня у него день рождения и что он не пьет двадцать три года. Аплодисменты. Появляется шоколадный торт с зажженными свечами.

В конце собрания все встают и берутся за руки. Гарри протягивает мне руку, и я, к своему удивлению, беру ее. Тетя Вив держится за другую мою руку, и мы все вместе торжественно произносим молитву.

33

День свадьбы Джейни. Я жду, когда за мной заедет Бен и отвезет в регистрационный офис.

Я гляжу в окно. В квартире снова стало тихо, потому что у Луи снова началась учеба. Я вспоминаю вечер перед началом занятий, как мы перебирали все вещи, за которые благодарны судьбе. Луи лежал в постели.

– Дядя Бен, Нелли и Эмили. Мам, у меня было самое хорошее лето за всю жизнь.

Мое сердце поет от таких слов.

– Что все-таки было лучше всего?

– Все! Мы делали такие интересные вещи! Мне понравился серфинг, понравилось кататься на моей маленькой доске.

Пару недель назад Бен, Эмили, Луи, Нелли и я отправились в городок Ползет в Корнуолле. Мы сняли домик в двух минутах ходьбы от моря. Я отвечала за солнцезащитный крем и питание. Бен учил Луи и Эмили серфингу на их детских досках. Бен любит море. В детстве он почти каждое лето проводил за границей на морских пляжах. «Хоть я и ненавидел отчима, мы с Грейс любили песчаные пляжи, любили прыгать с лодки и плавать с маской и трубкой». Он рассказывал детям про красочный подводный мир с медузами и кальмарами.

Я с удовольствием наблюдала за ними издалека, читала с моей электронной книги «Киндле», присматривала за Нелли и махала рукой, когда они занимались серфингом. Каждый раз, когда я отваживаюсь зайти в воду, в моих ушах звучит мелодия из «Челюстей». Но Бен настоял на своем, и к концу недели я тоже научилась серфингу, ничего амбициозного, просто на доске для буги-борда. Я громко хохотала и визжала, так здорово, когда ты взмываешь вверх вместе с волной.

– Еще мне нравилось играть в крикет с Большим Беном, – продолжал Луи, и я с облегчением поняла, что он давно не задавал мне вопросов про отца.

– Я люблю тебя, мамочка, – сказал он, когда я выключила свет и пошла к двери.

В тот вечер меня распирала гордость за нас.

Я гляжу на часы. Скоро четыре. Тетя Вив заберет Луи с Эмили и отведет их сначала в кафе, потом ко мне домой. О Нелли позаботится нанятый собачник.

– Она для меня как второй ребенок, – пошутил Бен.

Бракосочетание в пять часов. Потом мы пойдем в греческий ресторан ужинать и танцевать. Я слышу звонок мобильного и вскакиваю. Вероятно, Бен сейчас сообщит мне, что опаздывает. Я достаю телефон из сумочки и смотрю на незнакомый номер, нерешительно нажимаю на зеленую кнопку и слышу механический голос, сообщающий, что я выиграла какие-то деньги. Снова звонок, и я опять вскакиваю.

Идя к машине Бена, я чувствую на себе его взгляд. И покачиваю перед ним бедрами. На мне розовое платье, которое перешло ко мне от тети Вив. «Я больше не могу его носить, а ты можешь», – сказала она. Мои длинные темные волосы собраны кверху, и я чувствую себя кинозвездой.

– Бен, что ты так смотришь?

– Ты очень красивая, – говорит он.

– Ты помнишь лучшую свадьбу, на которой ты был? – спрашиваю я, когда мы едем к Мэрилебон.

Он стучит пальцами по рулю.

– Я был на свадьбе в индийских традициях, в оглушительно жаркий день. Шатер был украшен слонами, ненастоящими, увы, так было бы интереснее. Замечательные музыканты, карри и холодное пиво. Это было в добрые старые времена.

– А самую плохую?

– Ох, таких много. Ну не совсем уж плохие, но нелепые. На одной, в Греции, дружка произнес слишком длинную речь о женихе, понимаешь? Атмосфера так сгустилась, что хоть режь ножом.

– Но они все-таки поженились?

– К моему изумлению, да.

– А я помню свадьбу, где гостям пришлось самим покупать спиртное.

– Какой ужас.

– Интересно, как все пройдет сегодня.

– Уж гости наверняка не будут сами платить за напитки. Я вспомнил еще одну свадьбу, где нам утром пришлось убираться самим. Помню, как мы бегали с черными мешками.

Я смеюсь.

– Я была лишь на нескольких и каждый раз жутко позорилась. Хоть на эту посмотрю сегодня, потому что уж точно буду вести себя прилично.

Бен глядит на меня.

– Прилично? А как же удовольствие?

В голубом зале пахнет свежими цветами, на стенах кремовые и сиреневые панели. Мягкие стулья выстроены в ряд. Мы с Беном садимся. Пол, в строгом костюме, непринужденно приветствует гостей. Рядом с ним сидит мать Джейни, на ней сиреневые юбка и жакет. Я подхожу к ней, здороваюсь, а она с улыбкой спрашивает про моих родителей. Вернувшись на место, я тихонько говорю Бену, что каждый день заходила к Джейни после школы. Я так никогда и не призналась, что стянула у них на кухне вино, а в другой раз две банки сидра. «Я сунула их в рукава свитера», – шепотом хихикаю я.

Регистрационный офис, конечно, выглядит скучнее, чем церковь, но свадебное настроение все равно чувствуется. Все мы, затаив дыхание, ждем прибытия невесты. И вот в коридоре слышатся шаги. Пол выпрямляется. Джейни входит в зал под руку с отцом. Бирюзовое платье колышется вокруг ее коленей, светлые волосы украшает бледная роза, такая же, как в петлице Пола. Когда невеста с женихом произносят обет, их счастье заразительно. Мне хочется вскочить и аплодировать.

После церемонии гости рассаживаются по такси и едут в ресторан в Чок Фарм. Я хорошо его знаю; его держит греческая семья, и мы с Джейни любим там встречаться. Сегодня всех нас приветствуют ликующие официанты и ведут наверх в отдельный зал, просторный, с собственным баром. Столы составлены подковообразно, на них белые льняные скатерти, цветы и свечи. Под гул голосов два официанта подают узкие бокалы с шампанским и напитком из черной бузины. Наконец Пол стучит ложечкой по бокалу и сообщает всем, что ужин подан.

Ко мне подходит Джейни, берет меня за запястье, и мы говорим друг другу комплименты – как красиво мы выглядим.

– Ну, Полли, я посажу тебя рядом с Нэтом. Он тут единственный холостяк, – сообщает она. – Они с Полом жили вместе в колледже. Приятный парень, но, кажется, страшно храпит.

Бен смеется.

– А ты, Бен, сядешь вон там. – Она показывает на место в дальнем конце зала. – Рядом с Татьяной, она дантист, недавно развелась.

– Ха-ха, – говорю я ему, – дантист. Открой рот шире.

Все садятся за стол, а там буйство красок. Маленькие овальные тарелки наполнены разнообразными соусами, мясом, рыбой и овощами; у меня текут слюнки при виде креветок в оливковом масле, с лимоном и чесноком. У Нэта, моего соседа-холостяка, темные волосы, уложенные невообразимым количеством геля; такая прическа делает его похожим на мужчину с веб-сайта знакомств. Он берет бутылку вина и нацеливает ее на мой бокал.

– Спасибо, я не пью, – останавливаю я его.

Он глядит на меня, как на сумасшедшую; когда-то я сама так смотрела на непьющих людей.

– Так откуда вы знаете Джейни?

– Мы давние школьные подруги. – Я гляжу, как Бен садится возле дантистки.

Нэт кивает.

– Полу точно повезло.

– А вы чем занимаетесь? – Я ненавижу этот вопрос, но он выскакивает из меня словно какое-то нервное заболевание.

Нэт сообщает мне, что он аниматор, а я думаю о том, что Джейни говорит о нас, особенно после свидания Бена. «Диане он очень понравился, и она не может понять, почему он больше ей не позвонил, но, кажется, я знаю почему». Почему мы не вместе? По-моему, все думают, что мы должны быть семейной парой. Все, кроме нас.

Пока Нэт рассказывает, что он снимал телевизионную рекламу и мультфильмы и жил в Калифорнии, я опять смотрю на Бена. Я солгу, если скажу, что я не думала об этом. Когда Бен сегодня сказал, что я красивая, мое сердце растаяло. Но это Бен. Я думаю о последствиях и боюсь даже представить, что все рано или поздно закончится ужасными сценами и разрывом. Тогда мы потеряем нашу дружбу, наши уик-энды, Луи будет скучать по нему и спрашивать, почему мы больше не бываем у дяди Бена. Нам будет неловко встречаться у школьных ворот, где мы будем старательно избегать встреч, а Джим станет метаться между нами. Сейчас у нас идеальные отношения, так зачем их рушить какими-то романтическими иллюзиями, что мы созданы друг для друга? Вон как оборачивались все мои прежние романы! Я гляжу на Джейни. Она не могла поверить, что мы жили неделю в Корнуолле, и он ни разу не пытался сделать решающий шаг.

Я даже не знаю, привлекаю ли я Бена в этом плане. Я замечала у него определенное желание быть рядом со мной плюс он шутил насчет того, что ему надо с кем-то переспать. Он решительно оттаскивал меня от веб-сайта для родителей-одиночек, но вместе с тем никогда не приглашал на свидание. Я покривлю душой, если скажу, что я не думала о той поездке в Нью-Форест, вспоминала, как мы танцевали, смеялись и чувствовали себя такими свободными, а его рука лежала на моей талии. Я могу сказать ему все-все, и он тоже может говорить со мной о чем угодно, и мы оба знаем, что не осудим друг друга. Но все же, если бы мы с Беном были влюблены друг в друга, то у нас давно что-нибудь да получилось бы. Ведь верно? Как сказала Джейни, мы провели вместе целую неделю, и если бы Бен что-то чувствовал ко мне, он нашел бы время показать это.

Нэт отвлекает меня от этих мыслей, спросив, одна ли я пришла на свадьбу или с кем-то.

– С Беном, – отвечаю я и делаю жест в его сторону. Потом рассказываю Нэту, что мы недавно ездили на море в Корнуолл, с нашими детьми.

– Ты долго с ним встречаешься? – спрашивает Нэт; в его тоне мне чудится легкое разочарование, или только чудится?

– Ах, между нами ничего нет.

– Нет? – Он приосанивается, но выглядит слегка озадаченным.

Я поворачиваю к нему лицо.

– Ты считаешь, что мужчина и женщина не могут быть просто друзьями?

– Не могут, если мужчина считает женщину очень привлекательной, вот как в фильме «Когда Гарри встретил Салли».

– Тогда возможно, если он считает ее непривлекательной?

– Да. – Он глядит на меня. – Но ты ведь не безобразная.

– Спасибо, мне тоже так кажется. Значит, у тебя нет среди друзей ни одной одинокой женщины?

Он подумал немного.

– Одна есть, Бет, но она выглядит чуточку смешно.

– Смешно?

– У нее вот эти… – он подносит ладони к ушам, шевелит ими, – торчащие уши. Честно говоря, я предпочитаю общаться с парнями. В моем деле преобладают мужчины. Я не понимаю, как можно лежать с привлекательной женщиной на пляже, видеть ее в бикини, натирать ей спину кремом и… ну… не хотеть близости…

Бен почти не глядел на меня в моем крошечном бикини, а спину мне мазал солнцезащитным кремом так, словно это была полифилла, гидроизоляция.

– Верно сказано, – говорит мужчина, сидящий по другую сторону от меня. Это брат Пола. – Извините, что я невольно подслушал вас. Я действительно дружил с одной девушкой, Энни, и мы были друзьями в колледже, но потом в одну ночь разрушили все, когда напились и оказались в одной постели.

– Ах да, алкоголь всегда провоцирует на это, – соглашается Нэт и снова спрашивает, уверена ли я, что не хочу выпить.

– И ты жалеешь об этом? – спрашиваю я, не отвечая Нэту.

– Горько жалею, – отвечает мне брат Пола. – Из наших отношений ушли доверие и непринужденность. Мы пожертвовали чем-то поистине необыкновенным ради тупого и пьяного барахтанья.

Вот так. Брат Пола это понимает! Жалко, если только он один…

– У меня много друзей среди мужчин, – говорит блондинка лет сорока, сидящая напротив меня. – Мне интересно с ними. Я люблю своих подружек, но у мужчин более четкий взгляд на вещи.

– Чепуха, – возражает ее сосед. – Простите, но дружба между мужчиной и женщиной невозможна, ибо там всегда царит неравноправие.

Вскоре весь наш конец стола охвачен дебатами, гости перебрасываются суждениями.

– Мужчины не могут быть просто друзьями. Нам требуется нечто большее. Ведь мы живые существа.

– Конечно, могут.

– Но если у этого друга мужского пола есть партнерша или жена? – спрашивает брат Пола.

– Хороший аргумент. Если бы Бен с кем-то встречался, я бы отошла в сторону. Тогда мы не смогли бы играть по ночам в шахматы, – говорю я, вспоминая наши вечера в Корнуолле.

– Вы играете по ночам в шахматы? – удивляется Нэт. – Как странно. Почему не в покер с раздеванием?

Я смеюсь.

– Готов поспорить, что если бы Бен стал встречаться с другой женщиной, – говорит Нэт, – ты бы превратилась в яростное чудовище.

– Не надо так громко, – бормочу я. – Нет. Я была бы рада за него.

– Тогда, – делает вывод Нэт, – если Бен не идет на сближение с тобой, значит, ты не в его вкусе. Утешайся этим.

К нашему столу подходит Пол и спрашивает, довольны ли мы, все ли в порядке. Просит наполнить бокалы.

– Мы беседуем о мужчинах и женщинах, о том, могут ли они быть просто друзьями, – говорит Нэт.

– Могут, – кивает Пол.

– Вот видишь, – толкаю я Нэта.

– Если мужчина гей, – Пол подмигивает, – или у женщины непривлекательная внешность.

Под конец встает Джейни, раскрасневшаяся от шампанского и вина.

– Я понимаю, что ненормально, когда жена что-то говорит…

Все смеются.

– Но я никогда не делаю ничего нормально. Я люблю этого человека. – Она поворачивается к Полу. – И я счастлива, что стала твоей женой. – Мы все встаем и поднимаем бокалы за Джейни и Пола.

Вскоре столы убраны. Играет музыка.

– К счастью, речи были короткими, – бормочет Бен, когда мы смотрим на танцующие пары, в том числе на Татьяну и Нэта. – Ну и каков этот Нэт?

– Приятный.

– О чем вы беседовали?

– Ах, о разном. Как у вас с дантисткой?

– Теперь я все знаю о лечении каналов.

– Ох.

Мы смотрим на Нэта и брата жениха, они соревнуются – кто лучший танцор. Они напомнили мне моего брата, вышедшего на танцпол.

– Когда ты пьян, ты танцуешь так, словно на тебя никто не смотрит, – говорит Бен, – а когда трезвый, ты все равно должен танцевать, как будто никто не смотрит. Пойдем? – он протягивает мне руку.

Мы с Беном танцуем. Мы танцуем весь вечер. Я думаю о том, что буду вспоминать каждый миг этой свадьбы, когда проснусь завтра утром, и как приятно танцевать в объятьях хорошего танцора.

В конце вечера, идя к машине, мы с Беном замечаем, что Нэт и Татьяна стоят у дороги и ловят такси, а потом вместе прыгают на заднее сиденье.

– Вот как удачно, – говорю я.

– Я подозреваю, что должен был поехать домой с дантисткой. Так что для меня все обернулось удачей.

Садимся в машину, Бен заводит мотор.

– Бен, разве мы встретим кого-нибудь, если проводим вместе почти все время? – Я стараюсь проговорить это в шутку, но в глубине души знаю, что Джейни права.

– Мне нравится быть с тобой, – говорит он. – Я не хочу быть ни с какой другой женщиной.

Я гляжу в окно.

– Надеюсь, дети вели себя хорошо с тетей Вив.

– Ты не поняла, да?

– Что не поняла?

Он крепко сжимает пальцами руль и глядит перед собой.

– Я… о боже, не знаю, как это сказать… Я хотел это сказать уже давно.

– Не надо, – говорю я. В моей душе нарастает смятение.

– Ты мне нравишься. – Он поворачивается ко мне.

– Но Бен…

– Я должен сказать тебе, что я чувствую. – Он останавливается на обочине и выключает мотор.

– Что ты делаешь? – Я продолжаю свою линию. Я хочу, чтобы все оставалось как прежде.

– Я никогда еще не испытывал ничего подобного…

– Но мы друзья, хорошие друзья.

– Нет! Это больше, чем дружба. Я полюбил тебя, Полли.

– Но ведь… – Я опускаю голову, немею и не знаю, что сказать.

– Не говори мне, что ты никогда не думала об этом.

– Да, да, я думала. – Я снова поворачиваюсь к Бену. – Но…

– Ну вот, опять. Ненавижу слово «но». – Он умоляюще смотрит на меня. – Мы так хорошо знаем друг друга, между нами нет секретов и претензий и… – Его рука касается моей щеки. – Когда ты рядом, шансов нет ни у кого. – Он улыбается, в его глазах светится нежность. – Что же нас останавливает?

Я отодвигаюсь от него. Мне все кажется неправильным.

– Я давно хотел тебе это сказать, – продолжает он, – но я…

– Пожалуйста! Перестань! Прости, если я спровоцировала тебя на это, создала тебе неверное впечатление. Меньше всего я хочу тебя обидеть, но…

– Никаких «но», Полли, – обрывает он меня. – Извини. – Он включает мотор и глядит перед собой. – Я думал, что, возможно, ты чувствуешь то же самое. Теперь ясно, что я ошибался.

Мы молча едем домой. В моей груди расплывается боль.

На следующее утро я просыпаюсь и жалею, что у меня такая ясная голова. Меня преследуют воспоминания о минувшем вечере. Я готова накрыться с головой одеялом и лежать весь день. Не знаю, как я увижу возле школы Бена и Эмили.

Вчера тетя Вив сразу поняла – что-то случилось. Как только мы вошли в квартиру, она сказала: «У вас обоих такой вид, как будто вы вернулись с похорон, а не со свадьбы». Улыбка сошла с ее лица, когда никто из нас не сказал ни слова. Бен просто поблагодарил ее, разбудил Эмили, и они уехали.

Я ворочаюсь, дрыгаю ногами и не нахожу себе покоя. Как я могла сделать такую глупость? Как я отношусь к Бену? Зачем я так разговаривала с ним? На мою кровать прыгает Луи, просит поиграть с ним перед школой.

– Не сегодня.

– Мам, пингвины умеют летать?

Я кусаю губу.

– Нет. Они плавают. Летают под водой.

– Почему они не летают по воздуху, как другие птицы?

Мне хочется наорать на него. Но я говорю:

– Не знаю, милый. Вставай и одевайся. Сейчас мы позавтракаем.

Еда – это последнее, о чем я могу думать. Мне ничего не лезет в глотку.

Наконец мы идем к двери. Тут Луи заявляет, что ему нужно взять в школу что-то, начинающееся с буквы «К».

– Почему ты говоришь мне это только теперь? У нас было целое утро! – ору я.

У него дрожит подбородок. Он рыдает, а я ношусь по дому, пытаясь найти то, что ему нужно. Хватаю двухцветный карандаш, и мы выскакиваем на улицу.

Луи все еще плачет, и когда мы спускаемся вниз по Примроуз-Хилл. Я пытаюсь успокоить его, прошу прощения, а сама только и думаю, как теперь встречусь с Беном, и внутри меня снова растет паника.

У школьных ворот я сталкиваюсь с Джимом.

– Полли? Что с тобой? Все в порядке?

– Нормально, только я очень тороплюсь. – Я целую Луи и мчусь на работу. В моей голове упорно звучит голос. «Выпей, – уговаривает он меня. – Давай, выпей. Ведь ты можешь себе позволить одну рюмку, верно? Ты же взрослый человек, Полли. Ты много лет не прикасалась к спиртному! Молодец! Вот видишь? Значит, ты можешь держать себя в руках. У тебя есть работа, есть дом. Ты исправно платишь за аренду, оплачиваешь счета. Ты любишь сына. Так что ты вполне можешь выпить рюмочку. Разве ты не заслужила? Это поможет тебе справиться с огорчением, придаст храбрости перед встречей с Беном».

Я открываю сумку, ищу мобильный. Я звоню Нев.

– Тормози, – говорит она. – Запомни аббревиатуру УГОЗ – усталость, голод, одиночество, злость. Вероятно, сейчас ты испытываешь все эти чувства?

– Я не голодная. Мне тошно. Я так злюсь на себя! Я не знаю, что я чувствую к Бену. Я в смятении… – Я вижу, как моя дружба с Беном, такая драгоценная, рассыпается на кусочки.

– Полли, стоп! Сделай глубокий вдох и выдохни.

– Прости, Нев, – бормочу я.

– Слушай, ты позвонила мне, вместо того чтобы выпить, и это хорошо.

– Но я согласилась бы умереть за рюмку. Давно я не чувствовала этого. Это меня пугает.

– Жажда выпить длится полчаса, не больше, – заверяет она меня. – Выпей много воды. Съешь что-нибудь сладкое, когда явишься на работу. Молись своим богам, чтобы дали тебе силы. Сейчас тебе очень плохо, но в алкоголе ты все равно не найдешь ответа. Ты можешь прийти сегодня на собрание?

– Я могу повидаться с тобой, когда заберу Луи?

– Конечно. Запомни, Полли, когда мы думаем, что хорошо бы выпить, полезно промотать ленту вперед. Итак, ты выпила… Что потом? Тебе захочется еще? Почти наверняка. Ты знаешь это не хуже меня, что «только одной» никогда не бывает. Потом мы, пожалуй, захотим пойти в бар и подцепить какого-нибудь парня, – говорит она, и я вспоминаю, как все началось у нас с Мэтью. – Так что видишь, куда тебя приведет эта «только одна» рюмка? Это то место, куда тебе хочется идти?

34

2008

На следующее утро после моего первого посещения Анонимных Алкоголиков я сижу у Нев за кухонным столом и пью третью чашку кофе за этот день. Джой, черный кот, растянулся на островке.

Я нервно читаю Двенадцать Шагов.

1. Мы признались, что бессильны перед алкоголем – что наши жизни стали неуправляемыми.

2. Мы верим, что Сила, более высокая, чем мы, способна восстановить наш здравый ум.

3. Мы решаем вверить нашу волю и наши жизни попечению Бога…

Я вскидываю голову.

– Нев, я не хожу в церковь. Я даже не уверена, что верю в Бога.

Она садится рядом, словно ожидала услышать такие слова.

– Полли, я еще раз говорю, что АА не требует от тебя никаких религиозных вещей. Сообщество основано христианами, но открыто для всех. Нашу группу, в которой ты вчера была, посещают христиане, неверующие, один буддист, а Гарри молится ангелам. Все разные. АА просто призывает всех обращаться к Высшей Силе, верить в силу, которая больше тебя. Это не то, что ходить каждое воскресенье в церковь. АА – не какой-то культ. Ты можешь уйти, когда захочешь. Посмотри на Шаг под номером три – там три важных слова. Ты их видишь?

Я читаю вслух этот Шаг:

– «…попечению Бога, как мы Его понимаем». – Я вижу только слово «Бог».

Нев приходит мне на помощь.

– Как мы понимаем Его! Мы выздоровеем от нашей зависимости лишь тогда, когда признаем наше бессилие и необходимость того, чтобы «Бог, как мы его понимаем» помог нам освободиться.

– В школе я представляла себе Бога сидящим на пухлом облаке, одетым в белое одеяние. Но теперь Бог для меня – это луч света, который я вижу между деревьев, или картинка, на которой мои дети едят овощи. – Она улыбается. – Когда я докатилась до дна и наконец призналась себе, что мне нужна помощь, я начала слышать мощный и любящий голос, который помогал мне бороться с безумием, поселившимся у меня в голове. У меня были проблемы не только с алкоголем и наркотиками, но и с едой, – призналась она. – «Не важно, откуда ты ешь кашу, из кружки или из миски», – твердил бес в моей голове, или: «Выбрось еду в мусорный бак, Нев, она тебе не нужна». Потом я просыпалась ночью, а этот проклятый голос приказывал мне ее съесть, и я среди ночи искала в баке эту еду. Надо было что-то делать! Такое безумие было невыносимо. Молитва помогала мне обрести мгновения здравого разума, и постепенно я стала слышать спокойный голос, направлявший меня через это безумие. Можно смеяться над этим, но…

– Я не смеюсь.

– Голос велел мне поговорить с моим отцом, попросить у него прощения, пока не поздно. Я навестила его в больнице, и он умер буквально через несколько часов после этого. Циники скажут, что это совпадение, ведь он был тяжело болен, но я верю, что тут все глубже. Некоторые считают, что только они знают, как надо, и хотят идти собственным путем. Что ж, это хорошо, но надо спросить себя: «Смогу ли я оставаться трезвой сама, своими силами?» Нам всем требуется иногда помощь, Полли.

35

@Гато-о-Шоколад.

Сегодня осенние мотивы…

Суп из мускатной тыквы, пирог с баклажанами, фетой & тимьяном & банановый торт от Полли!

Я не видела Бена два дня и скучала без него. Мне надо выбраться из этой ситуации. Я не должна убегать от него еще дальше. Я не хочу возвращаться к той прежней Полли.

В кафе все спокойно. Мэри-Джейн моет посуду. Тетя Вив ест суп.

– Что с тобой, Полли? Присядь-ка. – Она показывает на стул рядом с собой.

Я понимаю, что пора ей рассказать обо всем. Она слушает. Я вижу, что Мэри-Джейн тоже насторожила уши.

– Полли, не надо избегать его, – говорит тетя Вив.

Я киваю.

– Мне так плохо. Он признался мне в любви, а я швырнула эти слова ему в лицо.

– Дорогая моя, ты уверена, что не чувствуешь того же?

Я не знаю, ничего не знаю. У меня кружится голова, я вообще ничего не понимаю.

– Почему тебе захотелось выпить после его слов? – осторожно спрашивает она.

– Я испугалась, у меня началась паника, я была к этому не готова. Я не люблю, когда жизнь выходит из-под моего контроля. Тогда я не доверяю себе.

– Я понимаю. Даже теперь, после стольких лет, что-то необычное, всякие перемены пугают меня. Послушай и скажи мне, если я ошибаюсь, но, может быть, ты боишься, что снова станешь уязвимой? Ведь проще быть независимой. Ты нервничаешь, не решаешься ответить взаимностью, потому что это действительно может что-то для тебя значить.

– После Мэтта у меня были романы.

– Да, но с мужчинами, которые не могли разбить твое сердце. Если ты будешь честной перед собой, то, по-моему, именно поэтому ты их и выбирала. Бен проник в твою душу.

Я молчу.

– Что еще он говорил тебе в тот вечер?

Мои глаза наполнились слезами. Как же сильно я обидела его!

«Когда ты рядом, шансов нет ни у кого…»

Мэри-Джейн вынимает руки из раковины и с мрачной решимостью идет ко мне.

– Тот симпатичный мужчина сказал, что любит тебя, а ты… ай-ай, как все грустно, как будто конец света! Счастье приходит нечасто, а когда приходит… – она сует нам бархатцы, теплые мыльные брызги летят мне в лицо, – хватай его, глупая девчонка.

– Мэри-Джейн права, – говорит тетя Вив. – Я наделала в жизни кучу ошибок, но когда встретила Жана, хоть он и зануда-француз…

– Слышу, слышу, – кричит он сверху.

– Я не упустила шанс, ухватилась за эту работу и за него. Ах, как я рада, что это сделала.

– Спасибо. Я это тоже услышал.

Я встаю.

– Ты права.

– Так ступай! – Мэри-Джейн прогоняет меня, как назойливую муху. – Я подменю тут тебя.

Только я хотела крикнуть Жану и попросить позволения уйти, как он опередил меня:

– Ступай, Полли! Bonne chance! Удачи тебе!

Я надеваю жакет и бегу к двери. Там оглядываюсь на тетю Вив и Мэри-Джейн.

– Спасибо, – говорю я. – Мне нужно было это услышать.

На улице я набираю номер Бена. Он отвечает, и я вмиг понимаю – что-то случилось.

– Эмили… Она сломала руку.

Бен сообщает мне, что не может говорить; сейчас он заберет ее из школы и повезет в больницу.

– Хочешь, я поеду с тобой?

Он колеблется.

– Я сейчас беру такси и в пять буду у школьных ворот, – говорю я, не оставляя ему выбора. Потом звоню тете Вив и прошу ее забрать Луи и побыть с ним до моего возвращения. Поясняю, что у Эмили беда.

Бен, Эмили и я входим в двери А&Е[10]. На плечи Эмили наброшен шерстяной свитер Бена. Она плачет. Когда нас вызывают к дежурному доктору, я с трудом удерживаюсь, чтобы не отвернуться, когда вижу на детской руке большую припухлость. Бен сообщает доктору, что она упала на каменных ступеньках школы.

– Я увидела мертвую птичку, – сквозь слезы говорит Эмили, – и испугалась ее, кто-то рядом сказал мне, что моя мама тоже мертвая, как эта птичка.

Доктор обещает ей, что все будет хорошо, а нам говорит, что Эмили нужно сделать рентген. Звонит мой мобильный. Я смущенно лезу в сумочку, извиняюсь и, не глядя на экран, отключаю связь.

– Я предполагаю перелом выше локтя. – Доктор с ласковой улыбкой поворачивается к Эмили: – Не бойся, все у тебя заживет, очень быстро.

– Мне остаться? – спрашиваю я Бена, когда Эмили уводят в рентгеновский кабинет.

В начале вечера мы с Беном сидим в детском отделении и ждем, когда Эмили повезут в операционную. Бен дал письменное согласие: доктор предупредил его, что, как при любой операции, здесь возможен риск. Руку придется фиксировать спицами под общей анестезией; операция продлится около часа. Бен сидит на краешке ее койки. Я сижу рядом с ней в страшно неудобном ярко-синем пластиковом кресле с высокой спинкой. Эмили кажется бледненькой в белой больничной рубашке.

– Я хочу мамочку, – лепечет она, кривя личико.

Бен наклоняется к ней, обнимает.

– Бедняжка моя, я с тобой. Дядя Бен с тобой. И Полли тоже. Все будет хорошо.

– Я хочу мамочку, – повторяет она. Бен беспомощно ее утешает.

Когда Эмили увозят в операционную, он поворачивается ко мне. В его глазах застыла тревога.

– Она такая маленькая, – говорит он. – Если с ней что-то случится…

– Ничего не случится, – обещаю я.

Пока Эмили оперируют, мы с Беном гуляем вокруг больницы. Я предлагаю что-нибудь поесть и покупаю нам обоим в столовой сэндвич с куриным салатом утомленного вида, который нам и есть-то не хочется. Я снова включаю мобильный, чтобы посмотреть, не звонила ли тетя Вив, и вижу, что пропустила пять звонков, все с какого-то незнакомого номера.

– Если тебе нужно кому-нибудь позвонить… – бормочет Бен. Я решительно убираю телефон в сумку.

– Нет, все нормально. – Я безуспешно пытаюсь поддерживать разговор, но для Бена словно остановилось время. Он не со мной; он лежит рядом с Эмили. Я чувствую, что он думает и о Грейс, о ее неожиданной смерти, о том, что все может случиться, когда ты меньше всего этого ждешь.

– Я понимаю, всего лишь перелом руки, – глухим голосом рассуждает он, когда мы возвращаемся в отделение. – Но… – Он вздыхает. – Я не могу потерять Эмили. Я понимаю, что никогда не заменю ей маму, но она для меня все. Она – единственное, что осталось от Грейс. Понимаешь? Вдруг что-то пойдет не так? – Он в миллионный раз смотрит на часы. Я понимаю, что никакие мои слова его не успокоят, и поэтому просто обнимаю его.

Когда сиделка сообщает нам, что операция прошла хорошо и Эмили перевезли в реанимационное отделение, лицо Бена светлеет.

– Когда я могу увидеть ее? – спрашивает он; его голос обретает силу.

– Прямо сейчас, – улыбается сиделка, – но ей придется остаться на ночь в больнице, чтобы мы понаблюдали за ней. Это стандартная процедура.

Я звоню тете Вив и сообщаю ей последние новости.

– Оставайся столько, сколько тебе надо, – говорит она.

Эмили просыпается от наркоза, ее рука в гипсе. Я держусь позади, чтобы Бен был первым, кого она увидит. Девочка растерянно оглядывается по сторонам, словно ищет кого-то.

– Мамочка, – шепчет она.

Бен хватает ее за руку, целует в щечку.

– С тобой дядя Бен. Мамочки тут нет, – ласково говорит он, – но она думает о нас. Она смотрит на нас с тобой, особенно на тебя. Она тебя любит. Я тоже люблю тебя. Ты молодец, храбрая девочка.

– Папочка… – Бен быстро оглядывается на меня и снова поворачивается к ней. Я чуть не плачу.

– Папочка, – повторяет она, пытаясь обнять его здоровой рукой.

Они обнимаются. В его глазах стоят слезы. Бен старается не задеть гипсовую повязку.

– Больше не пугай меня так, ты мне слишком дорога.

Бен жестом подзывает меня. Я целую Эмили в щеку, беру ее за руку и понимаю, как много мне нужно сказать Бену. Передо мной два человека, которых я очень люблю. Они стали моей семьей.

В детском отделении тихо, часы посещений закончились, огни приглушены. Эмили уложили в постель, померили ей температуру и давление. Она устала и то погружается в сон, то выплывает из него.

– Ступай домой, – говорит мне Бен. – Ты устала.

– Что ты будешь делать?

– Останусь здесь. Мне сказали, что я могу спать в кресле. – Он машет рукой на неудобное творение рядом с койкой.

Я беру жакет и сумочку и отчаянно хочу сказать Бену что-нибудь про вечер, но…

– Я провожу тебя до лифта, – говорит он.

Больничный коридор жутковато пуст, лифты в дальнем конце здания.

– Она назвала тебя папой…

В его глазах светится гордость.

– Мне очень хочется, чтобы она чувствовала, что ее любят. Я знаю, что такое жить без отца, а потом еще так внезапно потерять маму. У нее не самый легкий жизненный старт, – говорит он.

– Знаешь, Грейс гордилась бы вами обоими.

– Спасибо. И спасибо за то, что ты приехала.

Я делаю глубокий вдох, замедляю шаг и набираюсь храбрости.

– Я понимаю, сейчас не самое подходящее время для разговора…

– Не надо.

– Бен, прости меня за…

– Не нужно ничего объяснять.

– Надо. Да, надо. То, что ты сказал тогда, было словно шок.

Он поднимает брови.

– Грубый шок.

Впервые за вечер мы улыбаемся.

– То, что ты сказал… для этого требовалась смелость, но… – Мы останавливаемся; лифты уже слишком близко.

– Не надо больше «но», Полли.

– Но мне нужно это сказать. – Мы медленно идем вперед. – Ты мне нравишься.

Он глядит куда-то в полумрак:

– Но ты хочешь, чтобы мы оставались просто друзьями. Понятно.

– Я не знаю. Знаю только, что моя жизнь не была бы такой счастливой и наполовину, если бы не ты. Я чувствую… – Я пожимаю плечами, пытаясь разобраться в своих чувствах к нему. – Дело в том, что я не хотела смотреть на тебя вот так. – Я вспоминаю наш первый вечер, когда я учила его заплетать косички Эмили. – Столько всего было, ты горевал по Грейс, заботился об Эмили. Я не думала…

– Я тоже не думал. Я совсем не собирался. Ведь невозможно запланировать, что ты полюбишь кого-то, и встроить это в свой бизнес-план.

Я киваю.

– У меня много лет не было ни с кем такой дружбы, да что я – никогда не было, – признаюсь я. – Наши отношения – это что-то особенное, и я хочу их сохранить. – Мы подходим к лифтам, и Бен берет меня за плечи и поворачивает к себе.

– У меня есть предложение.

– Давай.

– Почему бы нам не съездить куда-нибудь без детей пару раз. Дай нам шанс, Полли. Я не буду давать волю рукам, они будут в карманах, но, возможно, ты посмотришь на меня как-то по-новому и полюбишь меня.

– Я не думаю, что это трудно сделать.

– Спасибо, что ты была сегодня со мной…

– Я бы не хотела быть сейчас где-нибудь в другом месте.

Он гладит меня по щеке; у него теплая ладонь.

– Я пойду. Посмотрю, как там Эмили.

– Осторожнее с тем синим креслом, – предупреждаю я, потому что пыталась его исправить, пока Бен разговаривал с анестезиологом. – У него выпрямляется спинка, когда ты меньше всего ожидаешь. На твоем месте я бы легла спать на пустой кровати возле двери.

– Спасибо за совет.

Я уже собираюсь войти в лифт, но вдруг поворачиваюсь к нему:

– Когда ты это понял, Бен?

На его лице появляется улыбка.

– В кемпинге. Когда мы танцевали в грязи.

Он нежно целует меня в губы. Я не отстраняюсь.

– Теперь иди, – говорит он. Я захожу в лифт спиной вперед, улыбаюсь ему и нажимаю нижнюю кнопку. Бен стоит и ждет, когда закроются створки.

Когда я поднимаюсь по ступенькам к своей квартире, волна восторга пересиливает усталость. Я полна надежд. Я хочу дать нам шанс. Я думаю о Джейни и о том, как много всего случилось во время ее медового месяца. Мне не терпится поговорить с ней, когда она вернется в Лондон. Мои мысли снова возвращаются к Бену. Я представляю, как он сидит в том безобразном пластиковом кресле, пытаясь хоть чуточку поспать. Эмили так не везло в ее короткой жизни, просто сердце разрывается от жалости, но с Беном ей выпал счастливый билет.

Я поворачиваю ключ в замке и вхожу в прихожую, снимая на ходу жакет. Дверь в спальню Луи слегка приоткрыта, свет погашен. Я тихонько заглядываю туда и вижу, что мой мальчик свернулся фасолинкой и мирно спит. Появляется тетя Вив и зовет меня на кухню. Я кидаю сумочку на барный табурет.

– Я не думала, что вернусь так поздно. Извини, что я так тебя задержала.

– Не волнуйся, Полли.

– Я ставлю чайник.

– У Эмили все нормально. Операция прошла благополучно.

– Хорошо.

Я протягиваю руку к коробке с чаем из трав.

– Хочешь?

– Нет. Я сыта.

– Бен остался спать в больнице. Ах, тетя Вив, все было так трогательно, она в первый раз назвала его папой. – Я поворачиваю к ней лицо. – И после всей этой драмы мы сумели поговорить. Мы шли к лифту… – Я замолкаю, заметив, что тетя Вив выглядит бледной и растерянной. – Тетя, все в порядке?

– Не уверена, – отвечает она и садится на другой табурет. – Присядь, Полли.

Занервничав, я подчиняюсь ее словам.

– Он звонил.

– Кто «он»?

– Мэтью. Он как-то тебя разыскал.

– Мэтью, – повторяю я, внезапно припомнив, как мой мобильный звонил в больнице. Да еще те странные непринятые звонки. И те предыдущие с неизвестного номера. Молчание в трубке. Я вскакиваю и начинаю мерить шагами кухню. – Ты говорила с ним?

Она мотает головой.

– Он оставил послание на твоем автоответчике. У меня было искушение стереть его.

Я иду в угол кухни, где стоит автоответчик, и нажимаю на клавишу.

«Полли, это я».

При звуках знакомого голоса меня бьет дрожь.

«Я понимаю, прошло много времени, но прошу тебя, дай мне шанс все объяснить. Я долго набирался храбрости, чтобы поговорить с тобой, но каждый раз немел, когда звонил. Конечно, разве ты захочешь теперь иметь со мной дело? Но все-таки нам надо поговорить. Я многое хочу тебе сказать – прежде всего попросить прощения, а еще сказать, что я изменился. Мы можем встретиться? – Он откашливается. – Я хочу увидеть моего сына. Хочу познакомиться с Луи».

– Такие мужчины, как он, никогда не меняются, – говорит тетя Вив; в ее голосе слышится ненависть.

Я снова сажусь, пытаясь сосредоточиться. Почему теперь? Зачем надо было ждать четыре года?

– Что ты намерена делать? – спрашивает тетя Вив. – На твоем месте я бы позвонила ему и сказала, что ты не хочешь никаких встреч и что… – Голос тети Вив уплывает и превращается в фоновый шум. Я вижу нас в квартире в тот день, когда я ушла от Мэтта. Я вижу себя такой, какой была тогда – пила, ничего не делала и, несмотря на любовь к сыну, была никчемной матерью, подвергавшей его опасности. Я переменилась. Так, может, и Мэтт переменился?

– Мы получаем второй шанс, – роняю я в раздумье.

– Нет, тут другое.

– Правда? Почему?

– Потому что потому. Полли, не забывай, что он делал тебе и Луи.

– Я все помню, но…

– А как же Бен?

– А как же Луи? – Я впервые повышаю голос. – Когда он подрастет и опять станет спрашивать про своего отца, а он это сделает, потому что уже спрашивал, как я солгу ему?

– Ты скажешь ему правду.

– Как я скажу ему, что его отец пытался с ним встретиться, но я не позволила, не захотела дать ему такую возможность? Это Луи что-то теряет в этой ситуации. Дело не во мне или тебе, а в моем сыне.

– Полли, я забочусь о тебе. Этот парень не имеет никаких прав. Он потерял их в тот день, когда ударил тебя! – Ее голос дрожит. – Как он может даже думать о том, чтобы увидеть сына?

Я хватаюсь руками за голову.

– Пока что я не готова принять никакого решения.

– Не пускай его в свою жизнь, – снова настаивает тетя Вив. – Ты прошла такой путь, и теперь у тебя появился реальный шанс на счастье с Беном.

– Не так все просто! Вот ты говоришь, чтобы я игнорировала его. Тогда он уйдет, и Луи никогда не увидит своего отца. Тетя Вив, у тебя нет детей… – Сказав так, я мгновенно жалею об этом. На ее лице появляется боль, словно я вонзила иглу в ее слабое место. – Ой, прости, тетя Вив, ой, я нечаянно… Прости… – Я беру ее за руку. – В общем, все не так просто, нет черного и белого. А мы сами разве не лицемерим? Мы просим прощения, глядим на людей, которых обидели, но тут же поворачиваемся к ним спиной, как только нас самих кто-то обидит.

– Иногда мы должны защищать себя. Я никогда еще не видела тебя такой счастливой. Я не перенесу, если этот парень вернется и все разрушит.

– Я не позволю ему. Я стала сильной. Я не прежняя Полли.

В ту ночь я сижу в кресле-качалке в моей спальне; в моей голове роятся вопросы, но я не могу справиться с ними, потому что потеряла способность мыслить здраво. Вот я с Беном. Вот его губы касаются моих, я вижу его лицо в дверях лифта… Но тут же его лицо превращается в лицо Мэтью. Я представляю, как Мэтт гуляет с Луи в парке, держа его за руку. Я понимаю, что в жизни сына зияет пустота; как бы мы ни любили друг друга, отсутствует жизненно важный фрагмент пазла. Что если Мэтт и вправду изменился? Я вспоминаю те непонятные звонки, когда в трубке была тишина. Как он раздобыл мой номер? Он так делал, чтобы напугать меня? Или в самом деле ему не хватало храбрости? Возможно ли, что он чувствует раскаяние? Я хватаю мобильный и звоню своему консультанту, Стефани, отчаянно надеясь, что она ответит. Она не раз говорила, что ей можно звонить в любое время в случае чрезвычайной ситуации. Действительно, она берет трубку.

– Полли? – У нее сонный голос.

– Простите, если я вас разбудила, но я не знаю, к кому мне еще обратиться, кто может быть объективным, – оправдываюсь я, зная, что Нев непременно окажется в лагере тети Вив. Стефани просит меня успокоиться и подробно рассказать, что меня так тревожит.

– Разве он не заслуживает того, чтобы я хотя бы его выслушала? – говорю я и жду, когда она что-то скажет – хоть что-то скажет.

– Послушайте свой внутренний голос, – советует она наконец. – Что он вам подсказывает?

– Иногда мне хочется, черт побери, чтобы вы мне дали какой-то ответ!

– У меня нет готовых ответов, Полли.

36

2008

Тетя Вив высаживает меня возле дома в Кембридж-Гарденс, на Лэдброук-гроув. Она взяла у Жана его потрепанное авто. Я поворачиваюсь и гляжу на Луи, сидящего позади. Малыш и не подозревает, что его мама испортила всю свою жизнь и теперь идет на прием к психиатру.

Я чувствую себя как школьница, когда тетя Вив говорит мне, что она заедет за мной через полтора часа. Направляясь к двери дома, я чувствую спиной ее взгляд; она хочет убедиться, что я не передумаю и не сбегу. Когда Стефани Грин открывает дверь, я слышу звук мотора, и машина уезжает. Стефани Грин маленькая, с бледной кожей и каштановыми волосами, обрамляющими лицо. На ней простая одежда, обувь на плоской подошве, минимум косметики и украшений. Она ведет меня вверх по ступенькам и показывает рукой на диван, накрытый клетчатым пледом, и на кофейный столик с гламурными журналами, бутылкой воды «Эвиан» и двумя стаканами.

– Устраивайтесь поудобнее. Я скоро освобожусь.

Оставшись одна, я тереблю ручку сумочки и гадаю, о чем она меня спросит. Мои мысли переносятся к Мэтту. Пришла бы я сюда, если бы мы остались вместе? Правильно ли я ушла от него, бросила, когда он на пороге банкротства? Надо ли мне было понять, почему он набрасывался на меня? Ведь он страшно нервничал, а я ничем ему не помогала. Скорее, наоборот, была обузой. Я уверена, что он не хотел меня обижать. Виноваты были тревоги и стресс… Я сжимаю руку в кулак и пытаюсь прогнать из сознания этот настойчивый голос, но тут Стефани зовет меня в кабинет.

– Расскажите мне о себе, Полли, – просит Стефани, удобно устроившись в черном кресле.

Мне ничего не лезет в голову.

– У меня все нормально.

Она кивает.

– У меня есть сын Луи. Я была учительницей.

Она спрашивает меня про мое детство.

И опять мне мало что приходит в голову.

– Все было нормально. Мои родители до сих пор вместе.

– У вас есть братья или сестры?

– Хьюго.

– Какие у вас с ним отношения?

– Мы дружим.

– Как вы чувствуете себя в данный момент?

Я пожимаю плечами.

– Нормально.

– Можете рассказать подробнее?

– Хорошо.

– Ваша тетя очень хотела, чтобы мы с вами поговорили. Вы понимаете, почему она, возможно, беспокоится за вас?

Молчу.

– Я понимаю, Полли, что вам трудно говорить об этом. – Она дает мне время подумать.

Я перевожу взгляд на окно.

– Я много пила. Теперь не пью.

– Как много вы пили?

Я ожидала услышать такой вопрос. Поэтому приуменьшаю выпитое и не упоминаю о водке.

– Приблизительно бутылку вина за вечер, иногда меньше.

– И что это вам давало? – Ее лицо остается бесстрастным.

– Ну-у, оно помогало мне справляться с проблемами. – Я гляжу на свои колени и непрестанно шевелю пальцами. – Наверное, я ощущала себя менее одинокой. Забывала об отчаянии.

– Почему вы испытывали отчаяние?

– Я испортила свою жизнь.

– Что заставляет вас так считать?

– С чего мне начать? – горячусь я. – Мама говорила, что я всегда была непослушной, что я не…

– Давайте пока не будем вспоминать про то, что о вас говорила мама. Вы сама можете мне сказать, что думаете и чувствуете?

Я не могу говорить о чувствах! Моя голова полна мыслей и сомнений, лихорадочно работает, но я не знаю, как произнести в этом кабинете хотя бы одну фразу про то, что я чувствую. После очередной долгой паузы Стефани предлагает мне вернуться к рассказу о детстве.

– Расскажите что угодно, – просит она. – Первое, что придет вам в голову.

В результате я рассказываю ей, как мы плавали на веслах по озеру и смотрели на затонувшую лодку. Я говорю о Хьюго, упоминаю, что он слабовидящий и ходил в специальную школу для слепых.

В конце беседы Стефани закрывает блокнот и снимает очки.

– Полли, у меня есть два правила, которых я придерживаюсь при приеме к себе клиентов. Первое – я не принимаю тех, кто продолжает пить или принимать наркотики, хотя и ходит сюда. Второе – это должен быть ваш выбор, что вы ходите сюда, ваш, а не вашей тетки, матери или брата. В моем расписании есть для вас место. Вас это устраивает?

– Да. – Помолчав, добавляю: – Я бы хотела заниматься с вами.

Она кивает.

– Теперь нужно, чтобы ваш терапевт направил вас к психиатру. Я знаю специалиста, который вам понравится. Не беспокойтесь, Полли, – успокаивает она, заметив мою тревогу. – Важно, чтобы вы прошли обследование. Не прекращайте пить, пока не покажетесь ему, хорошо? Иногда опасно резко прекращать прием алкоголя. Вам нужно постепенно снижать дозу. Возможно, в помощь этому врач пропишет какое-нибудь лекарство. Я свяжусь с вашим врачом, и мы определим программу лечения. Вас это устраивает?

– Хорошо, – бормочу я.

– И последнее, что я вам советую. Как можно чаще посещайте встречи Анонимных Алкоголиков и найдите себе спонсора, лучше женщину.

– Я уже нашла.

Когда Стефани улыбается, в ней больше человеческого.

– Тогда это самый благоприятный старт.

37

@Гато-о-Шоколад.

Сегодня много всего!

Паста супер по средам – не прозевайте.

А сегодня серьезное блюдо – тушеная говядина с макаронами & обильный выбор пирожных…

Утро после операции Эмили.

В духовке выпекается кофейный бисквит. Я готовлю шоколадно-арахисовый торт. Запах меня успокаивает. Я провела бессонную ночь, мне постоянно чудился голос Мэтью, который накануне прозвучал с моего автоответчика: «Я изменился, Полли. Я хочу увидеть моего сына».

Приходят первые посетители; я принимаюсь за меренгу. Тетя Вив глядит на меня, как сыч, из-за книжного прилавка, следит за каждым моим движением. Я взбиваю в фарфоровом контейнере яичные белки и думаю о Луи и о том, как хорошо, что он ничего не знал в это утро. Мне надо где-то встретиться с Мэтью, размышляю я, наблюдая, как густеет яичная масса. В моей голове складывается пока еще неясный план, как я сначала повидаюсь с ним сама, потом вместе с Луи, и уж тогда смогу что-то решать.

Звонит мой мобильный. У меня под ложечкой снова стягивается узел. Когда я вижу на экране имя Бена, я включаю миксер на полную скорость, вместо того чтобы выключить. Кричу «Ой!», когда жирные брызги летят в разные стороны, и наконец выключаю. После того что было между нами вчера вечером, у меня не было ни минуты, чтобы это обдумать. Поэтому я стараюсь быть сдержанной.

– Эмили выписали, – сообщает он. – Она вернулась домой, смотрит телевизор и грызет шоколад. Совсем испортили девочку.

– Ах, хорошо, – говорю я. – Передай ей, что я ее люблю.

– Полли, я о вчерашнем вечере. Мне было очень важно, что ты была там со мной.

– Я рада, что я смогла там быть. – Как много может измениться за двадцать четыре часа!

– Знаешь… я подумал о нашем свидании. Пожалуй, я приглашу тебя в какой-нибудь тайский ресторан, мы освоим новое место…

Я вижу, что на меня снова смотрит тетя Вив.

– Бен, сейчас я не могу разговаривать. Тут много народу. – Я стираю со щеки яичные брызги.

– Да, конечно, извини, но ты будешь свободна в эти выходные?

Я иду в дальний конец кухни, подальше от Мэри-Джейн.

– Давай поговорим об этом потом, ладно?

– У тебя все в порядке?

– Нормально.

– Точно? Или ты изменила свое решение?

– Бен, я не могу сделать это сейчас…

– Не можешь говорить или решать?

Я мнусь. Все загнали меня в угол, я так устала, что хочется кричать. Я быстро выхожу на улицу, избегая взгляда тети Вив.

– Мэтью звонил.

Последовала долгая пауза.

– Понятно.

– Мне нужно чуточку времени, вот и все, что я могу сказать. Сейчас я не могу думать о наших отношениях, но это не значит…

– Понятно, – перебивает он меня; его веселое настроение исчезло. – Ты встретишься с ним?

Слушай свой внутренний голос, как сказала мне Стефани…

– Дело не во мне. Тогда все было бы просто. Он хочет увидеть своего сына. Я должна позволить ему это сделать.

Я не успокоюсь, пока не встречусь с Мэтью. Что бы там ни было, но ради Луи я обязана узнать, изменился ли его отец.

38

2009

В ожидании приема у Стефани я листаю журнал «Hello!» и думаю о том, сколько всего случилось после того, как я пришла к ней в первый раз. За девяносто дней я была на девяноста встречах – «делать 90/90», как это называют в АА. Нев снова подчеркнула, что раз я могла годами пить как лошадь, я могу найти время, чтобы проводить в АА каждый день по часу в течение трех месяцев.

Я с наслаждением, если можно так выразиться, прихожу в АА. Я постепенно узнаю Гарри в его великоватом твидовом пиджаке, Дениз, которая маниакально жует никотиновую жевательную резинку, а ее волосы с каждой неделей делаются все желтее. Я влюблена в Райена. Он музыкальный продюсер и ему еще нет тридцати. «Мне нравится, что тут нет ни докторов, ни людей в белых халатах, – сказал он на нашем последнем собрании. – Ни психиатров. Мы все равны между собой, и нас объединяет одно – оставаться трезвыми».

Я призналась Нев, что иногда кажусь себе мошенницей, особенно когда слушаю, как сидящий рядом со мной мужчина вырос в бедности и в пятнадцать лет стал наркодилером, а у женщины по другую сторону от меня было ужасное детство. «Не надо сравнивать, – ответила мне тогда Нев. – Мы все одинаково нуждаемся в помощи».

Перемены начались у меня в конце первого месяца, когда я наконец подняла руку и сказала: «Привет, я Полли, и я алкоголичка». У меня бешено колотилось сердце, я так нервничала, что меня едва не тошнило, когда я рассказывала свою историю, но после того как я проговорила ее вслух, внутри меня что-то изменилось. Казалось, что я наконец открыла запертые ворота. Когда я сообщила, что двадцать четыре дня не прикасаюсь к алкоголю, я почувствовала волны поддержки.

Мне нравится обсуждать шаги с Нев, моим спонсором. Она всегда готова посочувствовать тебе, но в то же время и жесткая. Мы нашли у нас много общего, особенно в личной жизни. У нее была связь с мужчиной, который часто распускал руки, но она все терпела и возвращалась к нему, жертвуя семейным благополучием. «Я не могла быть в постели ни с кем, даже с мужем. В моей одурманенной голове тот парень казался идеальным для меня, я считала, что заслуживаю его побои за то, что я такая испорченная. Полли, у тебя хватило храбрости сбежать от Мэтью. Некоторые терпят насилие годами и не знают, что им делать».

Мэтью не показывался мне на глаза. А чего я ожидала? Ведь я пригрозила, что если он когда-нибудь приблизится ко мне, я сдам его в полицию. У меня были свидетели – тетя Вив, Хьюго и наш рыжий сосед. Иногда я скучала по тем отношениям, которые были у нас когда-то. Я гадала, вспоминает ли он меня. Или просто радуется, что сбросил с себя всякую ответственность? Были мы когда-нибудь счастливы или нет? В глубине души я знаю, что он никогда не хотел детей. Значит, речь шла лишь о сексе? Что он делает теперь? Когда у Мэтта хорошо шли дела, он был внимательным, остроумным, любил баловать меня подарками. Но когда все накренилось… Вопросы роятся в моей голове. Что если, что если, что если…?

Вместе с Нев я прохожу Шаги с первого по пятый. Первый Шаг был для меня самым эффективным – написать на листе бумаги все случаи, когда я навлекала на себя и на других опасность из-за моего пьянства. Особенно большую вину я почувствовала и чувствую до сих пор за то, что пила во время беременности.

Помимо АА и Нев я дважды в неделю посещала Стефани и раз в месяц психиатра. Все это было бы невозможным без мамы и папы. Они оплачивали все это, потому что у папы была семейная программа страхования, в которую входил и мой случай. «Как хорошо, что мы используем эту программу, – сказала мама, желая меня поддержать. – Мы долго платили туда взносы». Как всегда, мама была в своем репертуаре.

– Неудивительно, что я не умею выражать эмоции, – сказала я Стефани на последнем занятии. – Мама всегда ходит с поджатыми губами. Меня она никогда не обнимала, только одного Хьюго. Мне не позволялось плакать, я должна была играть роль старшей сестры. Когда Хьюго отдали в интернат, мне пришлось взять себя в руки и смириться с этим. – Я рассказала Стефани, что папа никогда не играл в моей жизни особой роли. Он всегда был маминой марионеткой. Я сообщила ей также, что несчастье, случившееся с тетей Вив, держалось в секрете, и когда эта таинственная тетя появилась у нас на пороге, это был такой контраст с моей матерью с ее синей юбкой и шелковой блузкой!

Я перелистываю еще одну страницу. Тетя Вив стала моей сказочной крестной; она позволила нам с Луи жить в ее «обувной коробке», как она ее называла. Она смеется и говорит, что в пятьдесят четыре года у нее так ничего и нет, ни своего дома, ни корней, даже заложить нечего при случае – неужели она никогда не повзрослеет? Я молюсь, чтобы она еще хоть немного пожила здесь и никуда не упорхнула. Она на диво умело превратила чужую квартиру в свой дом, развесив повсюду снимки своих путешествий и вещи, которые привезла из разных стран, например марокканские фонари и ковры.

Когда я сказала тете Вив, что я, вероятно, нарушаю ее личную жизнь (на что очень настойчиво намекала мама), она взяла меня за плечи и встряхнула. «Ходи на собрания и на сеансы со Стефани – это все, что сейчас важно».

Взамен я взяла с нее слово, что она хотя бы позволит мне готовить еду, и вот тогда она предложила мне временно поработать в кафе у Жана. «Я помню, как ты любила печь пирожные», – сказала она. Тетя Вив все продумала. Я буду брать Луи на работу, либо она будет оставаться с ним в свои свободные дни, либо мы временно наймем няньку и потом отдадим Луи в детский сад. Работа даст мне независимость и вернет уверенность в себе.

Я грызу ноготь на большом пальце. Завтра утром у меня собеседование.

– Полли, – говорит Стефани, распахивая дверь.

– Как вы чувствуете себя сегодня?

– Нормально.

– Можете рассказать подробнее?

Я знала, что она попросит меня об этом. Ответ «нормально» не годился. «Нормально» означает «идиотскую неспособность на нормальные эмоции».

– Я в полном порядке, – говорю я, зная, что и это не пойдет в зачет.

– Вы уверены?

– Да, уверена.

– Ваш голос…

– Все нормально!

Она ждет.

– Ладно, да, я чуточку нервничаю.

– Скажите почему.

– Завтра у меня собеседование насчет работы. – Я объясняю, где и что, потом добавляю: – Вообще-то не так все серьезно ведь, не знаю, почему я так взвинчена.

Стефани кивает, не выдавая эмоций.

– Какие у вас физические ощущения?

Я тру ладони.

– Слегка потею, – шепчу я, словно кто-то может меня подслушать. – И у меня стеснение в груди, словно там что-то застряло. – Я стучу пальцами по грудной клетке. – Словно там застрял кусок мяса, который я плохо разжевала, и я его чувствую при каждом вдохе… Ой, мне трудно это описать.

– Вы хорошо это описали. Еще ощущение беспокойства. Абсолютно адекватная реакция на завтрашнее собеседование.

– Но ведь это не какая-то там престижная работа в Сити, правда? Всего лишь в маленьком кафе.

– Не скромничайте. Это шаг вперед; любые перемены заставляют нас нервничать. В этой жизни у нас нередко возникает опасная уверенность, что все должно нам даваться легко и просто. Но жизнь сложная штука. Бывают времена, когда мы неизбежно ощущаем тревогу, беспокойство или неопределенность. Собеседования при поступлении на работу – один из таких случаев.

«Я уверена, что Жан даст тебе работу», – сказала вчера по телефону мама, снова стараясь меня ободрить, но не понимая, какие обидные говорит она вещи.

Я кусаю губу и стараюсь не злиться.

– Вы нервничаете, и это хорошо, – вливает в меня оптимизм Стефани. – Вы сталкиваетесь с жизнью на ее условиях.

– Когда я стала учительницей в школе, знаете, что мне сказала мама?

Она качает головой.

– Она сказала: «Молодец, но я сомневаюсь, что на эту работу было много желающих».

Реакция у Стефани не такая, какую я надеялась увидеть. Мне хотелось, чтобы она ударила по столу ладонью и воскликнула: «Разве можно так говорить!»

Она же спокойно спрашивает:

– Вы боитесь сердиться?

– Нет, – отвечаю; внутри меня бурлит злость.

– Полли, ваша злость – это батарейка, в которой содержится электроэнергия для перемен. Не сдерживайте ее, пусть она толкает вас вперед.

Я хочу закричать, но не могу.

– Гнев не всегда негативная реакция. Не бойтесь его.

– Я не боюсь, – лгу я.

– Давайте снова посмотрим на вашу мать.

– Что бы я ни делала, все было плохо! Все!

Я вспоминаю тот вечер, когда я подслушала, как мама и папа говорили о Хьюго. В тот день мы в первый раз отвезли его в школу. Папа разозлился тогда из-за того, что мама отказалась выпить вина, чтобы успокоиться.

– «Трудно не любить Хьюго больше, чем ее», – говорю я Стефани, вспоминая мамины слова, которые больно меня ранили.

Я гляжу на Стефани.

– Я сидела на ступеньках лестницы, хотя должна была уже спать. Они разговаривали на кухне. Она сказала: «Трудно не любить Хьюго больше, чем ее», – повторяю я, даже не сознавая, что ношу с собой этот разговор больше двадцати лет. – Она не любит меня так, как любит Хьюго. Никогда не любила и не будет любить. Я всегда вызывала у нее разочарование. И вот я такая и получилась. Ни работы, ни перспективы, я ничто, зря занимаю место на этом свете…

Я замолкаю, колеблюсь.

– Тут больше никого нет, – говорит она, словно читает мои мысли.

Я кричу, потом кричу еще и начинаю рыдать.

– Знаете, мама хотела, чтобы я вернулась в Норфолк. – Я вытираю глаза, мне хочется, чтобы у меня не было этих эмоций, отравляющих меня изнутри. – Ей ужасно не нравится, что я живу у тети Вив, но это не имеет ко мне никакого отношения, это ее ревность, ее недовольство. Она терпит тетю Вив, но до сих пор не простила ее. Ей страшно не нравится, что мы так близки. Тетя Вив сполна заплатила за то, что совершила. Ее не простила даже бабушка Сью. А я всегда думала, что родительская любовь всегда слепая и самоотверженная, что она все прощает.

– Вы не вернетесь домой?

– Ни за что.

– Почему?

– Потому что там начались все мои проблемы, – отвечаю я, даже не сознавая, что всегда это чувствовала. Я достаю из пачки еще один одноразовый платок. – Вы можете мне помочь?

– Вы сами стали это делать.

– Когда все это уйдет, вся боль?

– Вы не сможете избавиться от нее силой, Полли. Вам надо дать себе время, ведь мы только что начали занятия. Нам надо работать изнутри. Вы цепляетесь за многие вещи из вашего детства. Пора избавиться от них. Сегодня вы поступили правильно.

– Мама называла Мэтью «тот человек». Она была права насчет его, но я, конечно, не желала ничего слушать. Мне казалось, я люблю его. Вам знакомо чувство опьянения кем-то? – Я закрываю глаза, улыбаюсь. – Оно даже лучше, чем секс. Первые недели были окутаны розовым сиянием, сладким предвкушением. Я хочу испытать его снова, но с тем мужчиной, который мне нужен. Хочу ощутить себя живой. Сейчас я мертвая внутри, я банкрот. – Я открываю глаза. – Без спиртного мне было негде скрывать эти чувства.

– Их не надо было скрывать от себя. Надо было их осознать, признать. Это болезненно, но изменения приходят через страдание. Вы можете быть счастливы. Ничто не мешает вам встретить кого-то и снова влюбиться. Вы можете испытать эти чувства, но я часто даю своим клиентам такой совет: никаких близких отношений в первый год лечения. Прежде всего вам надо укрепить близкие отношения с собой.

– Вот это меня пугает.

– Что это?

– Я боюсь выяснить, кто я такая.

39

Суббота. Утро. Сегодня Джейни возвращается из свадебной поездки. А я все-таки решила встретиться с Мэтью.

Джим открывает дверь, и Луи врывается в квартиру и бежит к Мэйси. На той голубое бархатное платье и шерстяные колготки, она делает себе перед зеркалом модную прическу – всклокоченные волосы. Увидев Луи, она хватает его за руку:

– Я хочу тебе кое-что показать!

– Джим, спасибо огромное, что он побудет у тебя. Я вернусь часа через два.

– Напомни мне, куда ты идешь?

– На встречу с подругой, – говорю я, берясь за старое, но иногда ведь мы вынуждены прибегать к безобидной лжи. – У нее был трудный период, и нам неловко будет говорить при…

– Конечно. Я сам не могу разговаривать, когда рядом мелюзга. Кстати, мне показалось, что Бен был вчера несколько странным.

– Странным?

– Да, подавленным. Что-то случилось, о чем я не знаю?

– Тут все сложно.

– Так я и знал! – Он улыбается. – Я думал, что вы…

– Сложно, – повторяю я и бегу вниз по ступенькам.

Я еду на метро в сторону Чок Фарм. Не хочу встречаться с Мэттом близко от дома. Мы можем натолкнуться там на тетю Вив, или на кого-нибудь из АА, либо, хуже того, на Бена с Эмили. Вот я и предложила кафе в Ноттинг-Хилл. Стараясь не нервничать, я достаю Ойстер-карту и прохожу через турникет в метро. Хьюго записал название кафе и добавил, что он свободен все утро, так что в случае… Он даже хотел поехать со мной. «Ты ничего ему не должна, – сказал он. – Ничего».

Подъехал поезд, я вхожу в вагон. Для субботнего утра народу много. Двери закрываются, а я думаю о человеке, который удивил меня больше всего: о матери. «Ах, – сказала она, – где же он был все это время?» и «Почему он объявился сейчас?» А еще: «Я считаю, что ты должна потребовать от него какие-то деньги. Пора этому человеку разделить хоть часть ответственности за ребенка. А Хьюго пойдет с тобой?»

В глубине души я понимаю, что мама переживает за меня, но, в отличие от тети Вив и Хьюго, она всегда была далека от всей этой ситуации. Тетя Вив видела нашу драму. Она приняла меня в своем доме, смыла с моих губ запекшуюся кровь, отвезла меня, дрожащую и раздавленную, на мою первую консультацию к психологу. Я уговорила тетю Вив и Хьюго не говорить родителям всю правду об отце Луи. Версия, которую мы сообщили в обмен на мое согласие на лечение и посещение АА, была такова: мне стало невозможно жить с Мэттом, когда он не смог продать дом и выплатить залог, я не могла смириться с этим. Я должна была думать о ребенке. Он куда-то исчез.

Когда я подхожу к кофейне, начинает моросить дождь, а у меня все внутри сжимается от тревожных предчувствий. Я гляжу на часы: 10.30. Я пришла раньше на пятнадцать минут. Звонит мой мобильный, от неожиданности я чуть не выпрыгиваю из собственной шкуры. На экранчике вспыхивает имя Джейни. Я с облегчением принимаю звонок, прикидывая, как мне покороче рассказать ей о событиях прошедшей недели.

– Как прошел ваш медовый месяц? – спрашиваю.

Джейни и Пол ездили на юг Италии, в Пулью.

– Представь себе лазурное море, тенистые дворики, где растут лимоны и апельсины, трапезы на свежем воздухе, – вздыхает она, а дождь тем временем усиливается. – Потом я замучаю тебя до бесчувствия нашими фотками. Ты сейчас где?

– Приехала в Ноттинг-Хилл.

– Что это ты?

– У меня тут встреча с одним человеком, – говорю я, а у самой дрожат коленки от страха.

– С кем?

Я прячусь от дождя в портале церкви Святого Петра, где пел с хором Хьюго. Рассказываю Джейни всю историю, от момента, когда после их свадьбы Бен признался мне в своих чувствах, до сломанной руки Эмили, нашего поцелуя и, наконец, звонка Мэтью.

– Ничего себе! – ахает Джейни. – Вот стоит только уехать из города!

– Я ведь должна встретиться с ним, правда?

Зловещее молчание, потом Джейни говорит:

– Ты в самом деле веришь, что люди могут меняться?

– Ведь я изменилась.

– Да, но это другое дело, Полли. Ты всегда была хорошим человеком.

Войдя в кафе, я сканирую его взглядом, но Мэтта там нет. Я мчусь в туалет, чтобы обсушиться, и, встав перед зеркалом, причесываюсь и крашу губы. Снимаю жакет и остаюсь в облегающей синей тунике, джинсах и замшевых ботинках, длинные волосы падают мне на плечи. Я завязываю их в конский хвост. Не нравится, и я опять распускаю их, достаю платок и стираю с губ помаду. Что я делаю?

Первым делом я вижу его темно-русые волосы, опять коротко стриженные. Он чисто выбрит и одет в бледно-голубую рубашку. Увидев меня, он отрывается от меню и встает. Мой пульс бешено бьется. Он выглядит как прежний Мэтью, тот самый, который так понравился мне в баре. Когда он протягивает ко мне руку, словно приветствуя клиента, мне приходит в голову, что он тоже нервничает не меньше моего.

– Спасибо, что согласилась увидеться со мной. Заказать тебе кофе? Чай? Что-нибудь более крепкое?

Его губы раздвигаются в легкой улыбке, которая сразу пропадает, когда я говорю:

– Я больше не пью. Давно уже перестала.

Мэтт выдвигает стул, приглашает меня сесть. От его вежливости мне не по себе.

– Я выпью зеленого чаю, – говорю я, взглянув на меню напитков.

Мэтт заказывает эспрессо и зеленый чай, потом спрашивает, не холодно ли мне.

– Может, пересядем подальше от двери? – предлагает он, когда вошедшая пара приносит с собой волну холодного, свежего воздуха.

– Мне тут нормально, – отвечаю и кладу на стол свой мобильный. – Мэтью, почему ты позвонил?

– Я хочу взглянуть на своего сына, вот и все.

– Почему сейчас?

– Справедливый вопрос. Единственное, что я могу ответить, это то, что я повзрослел. Теперь у меня другие приоритеты. Я хочу стать частью его жизни и наверстать потерянное время. Когда я думаю, через что ты прошла по моей вине, меня охватывает ужас. – Я пытаюсь заговорить, но он жестом останавливает меня. – Пожалуйста, позволь мне объяснить. Это самое малое, что я могу сделать.

Я киваю.

– Я влип тогда с этим домом, был задавлен долгами и страхом, но это меня не оправдывает, – говорит он, когда я снова пытаюсь что-то сказать. – Ты имеешь право меня ненавидеть. Готов поспорить, что Хьюго и тетя Вив притаились за углом с бейсбольными битами, – шутит он, чтобы сломать лед, но я сижу с каменным лицом. – Как поживает Луи? – спрашивает Мэтью с теплом в голосе.

– Хорошо.

– Спрашивает обо мне?

– Конечно. У большинства его друзей есть отцы, а он входит в такой возраст, когда… ну… трудно найти ответ.

– Что же ты говоришь?

– Что у тебя проблемы.

– Деликатный ответ, – говорит он, слегка смутившись.

Когда нам приносят напитки, звонит мой мобильный.

– Пожалуйста. Ответь. – Он высыпает в кофе порционный пакетик сахара.

Я качаю головой.

– Так что же случилось после… после…

– После того как я… обидел тебя, – спокойно договаривает он. – Когда ты ушла, я получил помощь, Полли. Я не был готов к многому и уж меньше всего к тому, чтобы стать отцом. Я вспоминаю, как я обращался с тобой, и мне делается нехорошо. – Одним глотком он выпивает эспрессо и заказывает еще, не в силах смотреть мне в глаза. – Но человек способен меняться. Объявив себя банкротом, я стер все дочиста и пошел к консультанту, чтобы разобраться в своих проблемах. Я прошел курс «подавления гнева». Поначалу, как ты понимаешь, я был полон скепсиса, но потом встретил таких же, как я, жертв кризиса и понял, что я не один. – Он наклоняется ко мне: – Я не нарочно обижал тебя или Луи. Я потерял разум. – Он стучит пальцем по виску. – Я не спал. Я слишком много пил, мы оба много пили, и я не мог примириться с позором неудачи. Я вложил всю свою жизнь в тот дом…

– Но ведь ты не единственный, кто много потерял из-за обвала рынка.

– Знаю, знаю, но у меня не было сил и умения справиться с этим, – отвечает он. – У меня вылетела в трубу вся вера в себя, в свое будущее. И я отыгрывался на тебе, о чем жалею. Я до сих пор хожу к психиатру. Она мне сказала, что я уже могу с вами встретиться. Я не мог рисковать, сделав это раньше, потому что не был уверен, что я готов на роль отца, готов снова войти в твою жизнь. Я ведь не могу входить и выходить, вызывая новые беды. – Мой мобильный опять завибрировал. – Я догадываюсь, что все твои подруги и семья…

– Они беспокоятся за меня.

Он пожимает плечами.

– Такой проблемы у меня нет. Мне повезло или, может быть, не повезло. – В его глазах появилась знакомая мне беззащитность; она больше всего привлекала меня в нем. Несмотря на его внешнюю уверенность в себе, я видела другого Мэтта, которого больше не видел никто.

– Какой он, наш мальчуган? – спрашивает он. – У тебя есть его фотка?

Я беру свой мобильный и отыскиваю его фотографию – улыбка клоуна, губы в шоколаде. Снимок со дня рождения Мэйси. Протягиваю телефон Мэтью. Он улыбается. – Хорош! Милые карие глаза, как у тебя. И твои густые волосы. Полли, он красавец.

Я немного смягчаюсь.

– Он лучше всех.

– Когда я могу его увидеть?

– Не знаю. – У него нет никаких прав, Полли. Не связывайся с ним.

– Ты можешь мне доверять, я обещаю.

– Не знаю, – повторяю я. – Мне нужно время.

Когда я возвращаюсь к станции метро, пытаясь разобраться в своих мыслях, снова звонит и звонит телефон. Сначала тетя Вив, затем Хьюго и тут же…

– Как все прошло? – спрашивает Джейни. – Ты будешь встречаться с ним снова?

В тот вечер я укладываю Луи спать.

– Мы очень благодарны судьбе за Джима и Мэйси, правда? – говорю я. – И за все удовольствие, которое ты сегодня получил у них. Нам повезло, что у нас так много добрых друзей и семей. – Я снова думаю о Мэтью и пытаюсь представить себя на его месте, без тети Вив, без Хьюго, без Джейни. Что бы он там ни делал мне, но я не улучшала ситуацию своим пьянством, а его было некому поддержать, ведь он был один.

– Мам, а еще Большой Бен и Эмили.

– Да, конечно, сынок. – Я чувствую себя виноватой. Из-за недавних событий у меня почти не было времени подумать о нем. Я не хочу, чтобы Бен исчез из моей жизни. Я глажу Луи по головке. Как же мне сказать ему, что его отец вернулся и хочет его видеть?

«Ты встретишься с нами завтра, – незадолго до этого сказала я Мэтью по телефону, – на Примроуз-Хилл, наверху, где барельеф Уильяма Блейка».

Тетя Вив не поддержала моего решения. Я пыталась ее переубедить, но безуспешно.

– Как же Бен? – снова взывала она к моему разуму. – Не отбрасывай шанс на настоящее счастье.

– Я не собираюсь возвращаться к Мэтью. Все это только ради Луи.

Идя на кухню, я вспоминаю тетю Вив, как мы сидели с ней тут за ланчем почти полтора года назад. Тетя Вив рассказывает мне, в какие игры она играла с Луи, пока я ездила к Стефани. Она создала для нас с Луи безопасную гавань.

Я понимаю, почему она больше всех тревожится за меня. Когда я ушла от Мэтта, я была словно разбитая ваза. Тетя Вив подобрала осколки и постепенно сложила меня заново.

40

2009

– Я вернулась, – кричу я, открывая ключом дверь.

Тетя Вив выходит ко мне, за ней Луи в своем джинсовом комбинезончике.

– Ого! – Я хлопаю в ладоши и гляжу, как он неуверенными шажками топает ко мне, но тут же падает. Тетя Вив помогает ему встать, он делает еще пять шажков, и я подхватываю его. – Молодец! Ты прямо как ловкая обезьянка.

Тетя Вив рассказывает, что они играли кастрюлями, сковородками и деревянными ложками.

– Локи, – повторяет Луи.

– Еще мы опустошили корзинки для бумаги.

– Ой, извини, – бормочу я, когда вижу, что ее гостиная выглядит так, словно по ней пронесся ураган.

Она смеется.

– Еще мы плясали по всей квартире, правда, Луи? И мы сделали для тебя открытку.

Взяв Луи на руки, я иду за тетей Вив в гостиную, и она показывает мне листок бумаги с красными и желтыми карандашными каракулями.

– Так ты, Луи, не терял времени со своей двоюродной бабушкой?

– Не называй меня так. – Тетя Вив смотрит куда-то в угол. – А то я чувствую себя такой старой…

Пока я укладываю Луи спать, тетя Вив готовит нам ланч.

– Ну, как все прошло? – спрашивает она небрежным тоном, хотя я знаю, что ей не терпится поговорить о моих занятиях со Стефани.

– Тетя Вив, когда ты начала пить? – спрашиваю я. У меня так много вопросов, но ни я, ни Хьюго не решались задать их ей прежде.

– В десять лет. Я стащила вино из кухни, когда случайно услышала в деревенской лавке, как кто-то сказал, что у моего отца была любовница. Я была уверена, что мама узнает о моем проступке и накажет меня. Тогда мне и в голову не пришло, что вино приглушает мой страх. Но оно мне не понравилось, я как будто проглотила лекарство от кашля.

– Мама никогда не говорила мне, что дед Артур гулял.

– Полли, у него были любовницы. Бабушка Сью просто закрывала на это глаза.

– Я обожала его, когда была маленькая.

– Еще бы! Я тоже. Пьяницы часто умеют разговаривать с детьми, потому что сами никогда не взрослеют. Папа был веселым, обаятельным, милым и умел прощать. Он был хорошим человеком, пока выпивка его не испортила.

– Вы с мамой такие разные.

– Джина всю жизнь воздерживалась от алкоголя, потому что видела, сколько горя он принес нашей семье. Она постоянно тревожится, беспокоится, потому что ей всегда приходилось играть роль старшей сестры. А я была эмоционально незрелой.

– В нашей семье было так много секретов. Маме надо было бы рассказать нам про тебя.

– У нее были на то свои мотивы. Мы всегда считаем, что поступаем правильно и защищаем наших детей.

– Как же ты выдержала и смогла пройти через все муки? – спрашиваю я, не зная, хватило бы у меня силы духа, чтобы продержаться, если бы я потеряла сына, брата, сестру, всю мою семью и оказалась за решеткой.

– Я хотела свести счеты с жизнью, – признается она. – Я поняла, почему люди вешаются в камерах. Все время, когда я не спала, я мучительно хотела отмотать время назад, мучилась… – Она замолкает, словно от этого разговора ей слишком больно. – Наркотики и алкоголь были в тюрьме обычным делом; только они и оставались. Люди травили сами себя. Вначале я подумала «катитесь все к черту» и приняла героин. «Давай, лови кайф, он заставит твою птичку летать», – сказали мне сокамерницы.

– Что же переменило тебя?

– Мой отец. Твой дед Артур регулярно навещал меня. Единственный из всех. Он простил меня и обещал, что остальные тоже со временем простят. Мама никогда так и не простила. Она пыталась, но… Столько жизней унесла та авария. Надо ведь посмотреть на все и с этой стороны. Я всех убила. Так что даже тюрьма – недостаточное для меня наказание.

Спасибо, дед Артур прислал мне денег, когда меня выпустили из тюрьмы; достаточно, чтобы я улетела в Лос-Анджелес и прошла там курс лечения.

– Я записалась в реабилитационную клинику. Встретила там этого сногсшибательного мужчину, Тейта. У нас начались близкие отношения. Какое-то время я жила у него. Он часто меня смешил. Когда нас призывали искать истинную духовность с помощью Бога или Высшей Силы, он говорил: «Почему Бога? Разве мы не обретем ее с помощью Джорджа Харрисона?» – Тетя Вив улыбается. – Он любил «Битлз». Мы ночи напролет танцевали под их песни.

Я спрашиваю ее про Высшую Силу.

– Я верю, что Бог посылает тебе людей, когда ты в этом нуждаешься. Тейт был таким подарком. Часто ты обнаруживаешь, что некоторые люди по какой-то причине появляются в твоей жизни. Иногда они остаются в ней, иногда находятся рядом недолго, чтобы помочь тебе найти свой путь. Я уверена, что должна быть сейчас здесь. – Она дотрагивается ладонью до моей щеки. – С тобой.

Я бужу Луи, вдыхаю запахи сна, теплого одеяла и молочной кожицы. Беру его на руки и понимаю, как сильно мне хочется оставаться чистой и жить полноценной жизнью. Ради тети Вив, Хьюго и, самое важное, ради моего мальчика. Он заслуживает, чтобы у него была мать, живущая ради него. А еще ради самой себя. Я несколько раз в своей жизни делала неудачный выбор.

– Я больше никогда тебя не предам, – обещаю я сыну и целую его в щечку.

Тетя Вив стоит в дверях и смотрит на нас.

– На, – говорю я и протягиваю ей Луи.

Она качает его, прижимая к себе.

– Вероятно, тебе больно каждый день, – говорю я, думая о ее утрате.

– Да, но я отгоревала свое сполна. Я должна жить сегодняшним днем. Есть такая замечательная памятка, – говорит она, подбрасывая уже совсем проснувшегося Луи.

– Та, что висит у тебя в спальне? В рамке?

Она кивает.

– Не знаю, кто ее автор, но я выучила ее наизусть.

Помни, есть только два дня в каждой неделе,

За которые тебе не нужно тревожиться.

Один из них – Вчера,

С его ошибками и заботами,

С его виной, промахами и болью.

Вчера ушло навсегда, оно вне твоего контроля.

Все деньги мира не вернут назад Вчера.

Второй день, за который не тревожься, – Завтра.

Завтра тоже вне твоего контроля.

Завтра солнце встанет либо в сиянии зари,

Либо за маской туч – но оно встанет.

Но до этого мы не участвуем в нем – оно еще не родилось.

Остается только один день…

Сегодня…

Всякий человек сумеет справиться с суетой одного дня,

Но когда мы добавляем проблемы вчерашние и завтрашние,

Мы рушимся под их тяжестью.

Сегодняшние тяготы не сводят людей с ума —

Их сводят горькие сожаления о том,

Что случилось вчера,

И ужас перед тем, что, возможно, принесет завтра.

41

Суббота. Утро. Мы с Луи готовим на завтрак оладьи. На Луи его маленький поварской колпак и фартук, и мне вспоминается квартира Бена и Эмили. После моей встречи с Мэтью прошла неделя, и я согласилась показать ему Луи. Я все время напоминаю себе, что тут нельзя торопиться. Главное – не переживать из-за того, что было вчера и не ждать ничего от завтра.

Луи уплетает оладьи, крупицы сахара прилипли к уголкам его рта.

– Луи, милый, я должна тебе что-то сказать…

– Мам, можно мне еще?

– Сейчас. Луи, твой отец позвонил мне.

Полная тишина на кухне, как будто кто-то выключил звук.

Я изображаю улыбку.

– Он хочет увидеться с тобой.

Луи обдумывает мои слова.

– Сегодня? Сейчас?

– Завтра. Я думаю, что мы вместе прогуляемся на Примроуз-Хилл. Как ты думаешь?

– Я покажу ему мою стомп-ракету. – Он сползает с табурета и мчится в свою спальню, забыв про оладьи.

Я вижу Мэтта издалека. Он стоит возле барельефа Уильяма Блейка. Выглядит стильно – джинсы, дорогие башмаки. В руке держит большую прямоугольную коробку, завернутую в бумагу и перевязанную широкой голубой лентой. Я стискиваю руку Луи и говорю:

– Вон он, сынок.

– Дядя с подарком? – Луи вырывает руку и мчится к нему.

Я смотрю, как Мэтт наклоняется и берет руку сына в свою.

– Какая у тебя хорошая куртка, дружище, – говорит он.

Сегодня я помогла Луи надеть его лучшие штаны «корд», голубую рубашку в клетку и куртку с камуфляжным рисунком. Я причесала его и убедилась, что его зубы сверкают чистотой. Потом накрасилась, хоть и говорила себе – зачем я пытаюсь произвести на него впечатление?

Сейчас я вижу, что Луи больше интересует подарок, чем отец.

– Верно, да, это тебе, – говорит Мэтт, когда я подхожу к ним. – Спасибо, – говорит он мне одними губами.

Тем временем Луи развязал ленту и жадно разрывает полосатую оберточную бумагу. Несколько детей останавливаются и наблюдают за ним, а их родители тянут их прочь.

– Это стант-скутер, – говорит Мэтью, помогая Луи открыть коробку. – Пожалуй, самый крутой двухколесный стант-скутер в этом месте!

– Ого-го! – Луи радостно прыгает – он в восторге от этой блестящей, серебристой штуковины на колесах. – Можно я прокачусь?

Я раздраженно смотрю. Такие скутеры дорогие. Это уж слишком, Мэтью решил покрасоваться и превратить Луи в такого, как он сам.

– Давай сейчас не будем, – говорю я. – Ты хотел показать Мэтью… э-э… – Я не могу заставить себя проговорить «твоему папе», – твою стомп-ракету.

– Ма-ам! Я хочу прокатиться на этом.

– Дружище, слушайся маму, – говорит Мэтт. – А скутер еще нужно наладить.

– И мы не захватили твой шлем, – добавляю я.

– Мы покатаемся на нем в следующий раз. Я дам тебе парочку уроков, как выполнять трюки. Уговор? – Он выставляет перед собой растопыренную пятерню.

– Уговор, – соглашается Луи, бьет по его руке и хихикает. – Ты хочешь поиграть со мной в стомп-ракету?

– Конечно. – Я отдаю Луи ракету и говорю, что нам нужно найти в парке малолюдное место. Луи и Мэтт шагают впереди, я тащусь следом со скутером и обрывками оберточной бумаги.

– Я играю в стомп-ракету с Эмили и дядей Беном, – говорит он, проворно собирая на ровной площадке помпу с пусковой установкой.

– С дядей Беном? Кто это?

– Мамин друг. Давай поглядим, чья ракета взлетит выше. Я всегда побеждаю.

– Правда? Ну-ка, давай посмотрим, – говорит Мэтт, поглядывая в мою сторону. Вероятно, он надеется, что я присоединюсь к ним. Но я думаю только о том, что, может, зря я открыла ужасную банку с червями? Происходящее кажется мне чем-то далеким от реальности. Как он может с таким непринужденным видом возвращаться в нашу жизнь, словно ничего и не случилось?

Луи ставит на пусковую установку легкую ракету из пенопласта, поправляет ее, чтобы она была нацелена в небо.

– Видишь вот это? – Он показывает на пластиковую помпу, наполненную воздухом. – Надо топнуть по ней изо всех сил. Сейчас я тебе покажу! – Луи заносит ногу, топает, и ракета летит вверх. Мэтт аплодирует, и Луи мчится за ракетой.

– Молодец, дружище! Можно я попробую?

Луи радостно протягивает ему ракету.

Мэтт ставит ракету. Надувает щеки, сжимает кулаки, сгибает руки, напрягая мышцы, напрягает ноги, насмешив Луи, потом ударяет ногой по помпе, и ракета взмывает высоко в небо. Я гляжу, как они бегут наперегонки, чтобы ее поднять, и Луи кричит, что теперь его очередь.

Собачники и обычные прохожие глядят на них; некоторые улыбаются мне. Со стороны мы можем показаться нормальной семьей, которая гуляет в парке, но у меня внутри бурлит беспокойство. Что это? Показуха? Что, если он встретится вот так несколько раз с Луи, а потом ему все наскучит? Новое слишком легко утрачивает свою новизну. Травму, которую получит Луи, потом уже не поправить. Но в то же время тихий голосок внутри меня твердит, что, может, это и хорошо. Надо дать Мэтью шанс. Бен и Хьюго замечательные, чудесные, Джим тоже, но все они – не «папа».

Я гляжу, как они смеются и в который раз бегут поднимать ракету. Я пытаюсь слепить из этого утра нечто позитивное, но все же не могу избавиться от ощущения, что я отправила моего сына, моего детеныша, в львиное логово.

Единственный человек, с которым я хочу поговорить об этом, это Бен.

42

Мы с Беном сидим на кухне и пьем чай. Стол завален таблицами и документами. Эмили сидит на диване с Нелли и смотрит мультики Диснея. Гипс на ее руке теперь облеплен яркими стикерами.

– Как дела? – тут же спросил Бен, когда я позвонила ему после встречи с Мэтью.

Договорившись с Беном, что я приду, я сказала Луи, что мне нужно сделать после обеда несколько скучных дел и что, если он будет хорошо себя вести, придет дядя Хьюго и поиграет с ним. Мне не хотелось брать с собой Луи. Он с восторгом расскажет Бену и Эмили о том, как он увидел своего папу. Он не понимает, что сейчас лучше не говорить об этом.

Я спросила Бена, как у него дела и какие планы, но он оборвал меня.

– Значит, вы с ним встретились?

Я киваю.

– Все прошло неплохо. Луи понравилось, – говорю я, приуменьшив реакцию сына.

«Это был лучший день в моей жизни! Когда мы снова увидимся с тобой?» – спросил Луи своего отца.

Бен встает, открывает шкафчик и предлагает мне печенье.

Я беру кружку в ладони.

– Что ж, это хорошо, правда? – Он не глядит на меня.

– Возможно.

– Каким он тебе показался? – У Бена напряженный голос. Он ходит взад-вперед по кухне, отчего мне становится не по себе.

– Странным. Как будто это другой человек. – Я рассказываю Бену, что Мэтт явился с дорогим скутером. Что мне это не понравилось, но Луи, конечно, был на седьмом небе от радости.

– Вы встретитесь с ним еще? – спрашивает Бен.

«Ну, дружище, как насчет следующих выходных? – предложил Мэтью сыну. – Если твоя мамочка захочет. Мы сходим в зоопарк, а потом, может, съедим все вместе пиццу».

Я-то думала, что Мэтью растеряется, не найдет общего языка с шестилетним ребенком, даже если это его сын, но он без всяких усилий вошел в эту роль так, словно никогда и не расставался с нами.

– Может быть, в следующие выходные.

– Имбирное печенье? – спрашивает Бен, встряхнув перед моим носом пачкой.

Мне хочется, чтобы он присел.

– Нет, спасибо. – Я делаю паузу. – Я оказалась в ловушке, ты не находишь? Если я снова начну встречаться с Мэттом, если я позволю ему вернуться в нашу жизнь, я рискую, что он снова нас предаст, но если я не сделаю этого, то в глазах Луи стану злодейкой, которая лишила его отца. Вот что бы ты сделал на моем месте?

Бен пожимает плечами.

– Поступай так, как кажется тебе правильным, как велит твоя душа.

– Ты говоришь, как моя Стефани, психолог, – огорчаюсь я; мне мучительно хочется, чтобы он улыбнулся.

– Ты доверяешь ему?

– Я не знаю. – Я обхватываю руками голову.

– Ну, только ты можешь принять решение.

Я невольно улавливаю упрек в его тоне.

– Прости, Бен. Я буду продолжать. Мне просто надо было поговорить с тобой. Я скучала без тебя и Эмили. Как у вас дела?

– У нас все нормально.

Мне невыносима холодность, появившаяся между нами. Я беру его за руку, но он отдергивает ее. В его глазах я вижу отчуждение.

Он отворачивается от меня.

– Полли, я не могу так.

– Что не можешь? – Но я понимаю, что он имеет в виду.

– Все это. Делать вид, что у нас все нормально, что мы друзья, пьем чай и все такое. Я хотел, чтобы у вас с Луи все было хорошо, да, очень хотел, но с возвращением Мэтью все переменилось.

– Напрасно ты так, – спокойно говорю я.

– Я не могу быть объективным! Ты можешь говорить об этом с кем угодно, но только не со мной! Мне не нравится этот парень. Я ненавижу его за то, что он причинил тебе. Он ублюдок, – говорит он, забыв, что Эмили смотрит телевизор в соседней комнате. – Я совершал в своей жизни гадости, ты сама знаешь, но ни один мужчина не имеет права ударить женщину. Такие ублюдки для меня просто не существуют.

– Да, но он…

– Отец Луи? Какой он отец? – Бен снова взволнованно ходит по кухне. – Он столько лет не показывался! Жалко, что все-таки явился. Я вообще не хочу встречаться с ним, и ты знаешь почему. – Бен подходит ко мне, берет мое лицо в ладони и глядит мне в глаза. На миг мне кажется, что он хочет меня поцеловать, и мне даже очень хочется этого… но он тут же разжимает руки и отходит. – Я больше не могу быть твоим другом. Я не могу быть старым добрым Дядей Беном, твоим наперсником, который поддерживает тебя морально, когда у тебя неприятности. Неужели тебе непонятно? – Он поворачивается спиной ко мне. – Я люблю тебя, и мне убийственно тяжело слушать о том, встретишься ты или не встретишься снова с отцом твоего сына. Ведь сейчас я думаю только о том, что мы с тобой были так близко от счастья, и вот…

– Папа? – Эмили заходит в кухню и смотрит на нас, удивляясь, что случилось, а потом предлагает мне посмотреть на ее шкатулку, которая стоит возле ее кровати. В шкатулке хранятся фотографии ее мамочки и Патча.

– Мы с Полли разговариваем, лапушка. Ступай, досмотри фильм. Я скоро приду к тебе. Вот. – Бен выдвигает ящик и достает игрушечную косточку. – Угости Нелли.

Эмили переводит взгляд с меня на Бена, потом снова шлепается на диван. Нелли устраивается поближе к ней.

– Бен, все это не касается наших отношений. Я прошу лишь еще немного времени, чтобы мне разобраться… – Я смотрю на него, не очень зная, в чем мне надо разобраться.

– Ты сама не знаешь, чего хочешь, вот в чем проблема. А я знаю, и я не хочу сидеть и слушать о том, как вы с Мэтью сближаетесь.

– Господи! Ты думаешь, что я хочу вернуться к нему?

– Кто знает? У него есть кто-нибудь?

– Не знаю! Даже если и нет…

– Он вернулся, такой обаятельный и неотразимый. Ты однажды уже клюнула на это.

– Ну и что?.. Бен, я не собираюсь возвращаться к нему. Об этом не может быть и речи! Не надо ревновать, для этого нет никакой причины. Все дело в Луи. В Луи. Никто не хочет этого понять. Вот если, к примеру, объявится отец Эмили и станет клясться, что хочет войти в ее жизнь, ты захлопнешь дверь перед его носом? Простишь ли ты потом себя за это?

Бен снова садится на табурет.

– Я даже близко не подпущу его к ней. Если ты хочешь быть отцом ребенка, тогда не выбирай и не сомневайся.

– Папочка? – снова окликает его Эмили. Она заметно обеспокоена нашими спорами.

– Мне не надо было приходить. Извини.

Он смотрит, как я надеваю куртку.

– Полли, ты боишься сделать следующий шаг.

Я замираю.

– Нет, неправда.

– Да? – Его голос на миг смягчается. – Я-то знаю, чего я хочу.

– Мне не нужен Мэтью. Ты сам знаешь, как много ты значишь для меня.

Он кивает, словно готов мне поверить.

– Я понимаю, что его возвращение – событие и что он хочет участвовать в жизни твоего сына. Я понимаю, что это тебя пугает. Но это не значит, что твоя собственная жизнь должна остановиться. Тебе не нужно целиком жертвовать ею ради Луи.

Джейни сказала мне то же самое.

– Это удобный предлог для того, чтобы заморозить наши отношения, – продолжает Бен. – Просто ты боишься снова рисковать, снова стать счастливой.

Я решительно не соглашаюсь с его предположением.

– Встречаясь с Мэттом, я рискую ради своего сына. Но я не хочу, чтобы это было за счет наших с тобой отношений. Мне показалось, что ты вроде бы ставишь мне ультиматум, чтобы я немедленно приняла решение насчет нас и больше ни о чем не думала.

– Если ты окажешься в беде, если этот тип посмеет тебя обидеть, я буду рядом. Но пока я не могу больше ходить с тобой и Джимом в кафе по понедельникам, мы не можем ездить за город или гулять в парке по выходным. Она слишком привыкла к тебе, – шепчет он, кивая на Эмили. – Не нужно давать ей надежду, что мы четверо можем стать счастливой семьей. Это нечестно по отношению к ней. Я не стану этого делать.

– Значит, все позади. Мы не можем быть друзьями.

В его глазах светится печаль.

– Мы не можем вернуться к тому, что было. Слишком многое изменилось.

43

2009

Я еду на метро до «Оксфорд-Серкус», на Портленд-плейс, чтобы повидаться с Хьюго во время его обеденного перерыва. Он по-прежнему работает на Би-би-си.

– Договорись о встрече, сделай это по всей форме, – посоветовала мне Нев, когда мы с ней обсуждали Шаг 9, который гласит: «Принеси извинения людям, если это возможно, за исключением случаев, когда твои извинения могут повредить им или кому-нибудь еще».

Пока что я уже извинилась перед Джейни за то, что не была с ней рядом, когда ее сократили. Я попросила прощения у папы за то, что была плохой, даже ужасной дочерью. Его реакция поразила меня. Никогда прежде он не проявлял чрезмерных эмоций. А тут обнял меня и сказал: «Не ты предала нас. Это мы предали тебя. Но мы любим тебя и хотим, чтобы у тебя все было хорошо. Пожалуйста, поговори с мамой, – добавил он, – она так переживала».

И все же я пока не могу заставить себя и попросить у нее прощения, пока не могу. Что касается Луи, то я, понятное дело, не могу обратиться к нему по всей форме. Зато могу попросить у него прощения всем своим поведением и стать для него хорошей матерью.

Я гляжу на толпу, входящую в вагон на «Уоррен-стрит», и мои мысли привычно переносятся к Мэтью. Я часто думаю, что я сделаю, если увижу его в толпе? Спрячусь? Прошло девять месяцев после моего ухода.

Что еще произошло за это время? Тетя Вив перебралась к Жану, и мне досталась ее маленькая квартирка. «Живи тут, – сказала она. – Вам с Луи здесь удобно, ты живешь близко от работы. Я смогу заглядывать сюда, когда потребуется, и сидеть с ребенком».

Я скучаю по звуку ее шагов в квартире, по тому, как она раздвигает шторы и жалюзи, приветствуя новый день. По тому, как она медитирует на полу гостиной, по аромату свежесваренного кофе по утрам. Как я смеялась, когда она пела под душем, ведь ее голос почти такой же ужасный, как и мой. Но в то же время я знаю, как хорошо быть независимой. Я все тщательно обдумала и поняла, что могу платить за квартиру. У меня остается немного, но я все-таки ухитряюсь копить деньги благодаря социалке – роскоши, которой лишены многие матери-одиночки.

Раз в неделю я хожу к Стефани, и теперь мне все легче раскрываться. Иногда мне даже нравятся наши занятия. Я стараюсь совмещать свой рабочий график с АА. Мы стали добрыми друзьями с Гарри, Нев и Райеном. Как наивно было думать, что они отбросы общества и невежды. Дай Гарри глобус, и он покажет все места, где побывали они с Бетси, когда он завязал с пьянством. Райен бросил школу в шестнадцать лет ради музыкальной карьеры. Недавно он выпустил альбом певицы Китти Адамс, которая обрела популярность после шоу талантов.

Жан взял меня на работу. Вероятно, как намекала мама, не в результате серьезного конкурса, поскольку я племянница тети Вив, а по его доброте. Но я со всей страстью отдалась этой новой роли и даже стала читать перед сном в постели кулинарные книги. Жан говорит, что люди любят читать про еду почти так же, как и есть. «Многие берут в постель кулинарную книгу, – сказал он как-то, когда варил нам кофе. – Для них это лучше, чем любовник или любовница».

«По крайней мере, кулинарная книга никогда тебе не изменит», – добавила тетя Вив, и он кинул в нее полотенцем.

Тетя Вив, мама, Хьюго и я по очереди сидим с Луи. Мама приезжает раз в неделю на поезде, ночует у нас и сидит два полных дня с внуком. Тетя Вив берет его на себя два раза в неделю. Хьюго не работает по пятницам и берет Луи к себе на весь день. Иногда наш график сбивается, но в целом все нормально, и Луи счастлив. Конечно, я могла бы сидеть с ним все время, но тетя Вив права. То, что я снова работаю, не только помогает мне платить за квартиру, но и повышает мою самооценку. Я ухожу из кафе в четыре и провожу с Луи остаток дня и вечер. Я ценю каждую минуту, особенно купание и сказку перед сном. Я больше не перескакиваю через абзацы, чтобы поскорее добраться до бутылки.

Я подхожу к стойке администратора и говорю, что я пришла к брату, Хьюго Стивенсу.

Парень за стойкой дает мне жетон посетителя и провожает к лифтам.

Я сижу в приемной и слушаю конец программы Хьюго. Он успешно делает карьеру. Теперь у него собственная утренняя передача по средам, а еще ежедневно среди дня небольшой сюжет на «Радио-2».

– Когда я был моложе, я был слишком гордым и никогда не просил помощи, – говорит он в эфир. – Я не хотел привлекать к себе внимания. До восемнадцати я учился в специальной школе для слепых. Мне повезло, что я попал туда, школа открыла передо мной много перспектив, но в то же время я был изолирован от реальной жизни. Можете себе представить, каково перенестись из этого кокона на улицы Лондона! Ведь я старался вписаться в городскую жизнь, научиться существовать в ней! Нередко я часами мучился, вместо того чтобы спросить дорогу. Впрочем, многие не любят спрашивать дорогу. – Я слышу юмор в его голосе. – Ладно, друзья, пора закругляться. Не забудьте прислать мне свои сообщения. Я люблю получать их.

Потом мы с Хьюго идем по Портленд-плейс. В моем сознании звучит голос Нев: «Не делай из этого драмы. Ты просто пришла для того, чтобы сказать «извини». Не жди ничего взамен».

Мы толкаем двери и входим в многолюдное кафе. Посетители работают на ноутбуках, другие манипулируют со смартфонами.

Хьюго садится за угловой столик. Я покупаю кофе с соевым молоком и фильтр-кофе.

– Так в чем дело? – спрашивает он, когда я подхожу к нему с кофе.

– Я хочу попросить прощения.

– За что?

– За то, что обижала тебя.

Брат щурится.

– Обижала? Меня?

– За то, что врала, компрометировала тебя перед твоими друзьями…

– Полли, – останавливает он меня, – все это в прошлом. Зарыто и забыто.

– И потом, когда появился Мэтью, – продолжаю я, полная решимости сказать все до конца, – я вела себя так глупо, Хьюго. Я выжила тебя из нашей квартиры… – Я тяжело вздыхаю. – Я отказывалась от твоей поддержки, тогда швырнула ее тебе в лицо…

Он поставил кофе на стол.

– Это была не ты, – ласково говорит он. – Вот почему я испугался. На моих глазах исчезала моя сестра, и я ничего не мог с этим поделать.

– Хьюго, ты очень хороший человек. Я никогда не была такой.

– Нет, неправда.

– Ты никогда не сердился на меня, принимал меня со всей моей дурью и все-таки помогал, когда я нуждалась в этом. Тебе и так приходилось трудно, у тебя не было особого выбора, но ты все равно добился своего и теперь занимаешься тем, к чему стремился. По-моему, ты никогда ничего не боялся…

– Ох, еще как боялся. С того самого дня, когда меня увезли из дома и отдали в школу.

– Тебе было семь лет.

– Как я плакал там по ночам и не знал, как мне дожить до пятницы!

– Мне было так одиноко без тебя.

Он кивает.

– Я тоже должен просить у тебя прощения. Я украл всю мамину любовь.

– Нет, неправда, – возражаю я, а у самой комок в горле.

– Полли, это правда. Родители не имеют права выбирать себе любимчиков.

– Но это не твоя вина.

– Возможно, но я знаю, что мама относится ко мне не так, как к тебе. – Он провел ладонью по волосам. – Она больше заботится обо мне, больше прощает. Она до сих пор относится ко мне, как к пятилетнему, спрашивает, как и что я ем, стирает и гладит мое белье. И я позволяю ей это.

– Матери всегда больше любят сыновей, – говорю я, а внутри меня уже полон резервуар слез. – Но это не радует будущих жен.

Хьюго смеется.

– Рози тоже так говорила. – Он берет меня за руку. – Тебе не нужно извиняться, но я тронут, что ты это сделала.

– Я жалею, что не слушала тебя. Ты был единственный, кто предостерегал меня насчет Мэтта.

– Хоть он и отец Луи, но… ох, я редко ненавижу кого-то, по-настоящему ненавижу, всеми потрохами, – говорит он с волнением. – Я панически боялся, что он снова, словно червяк, вползет в твою жизнь. Я боялся, что ты снова начнешь пить.

– Этого не случится, – заверяю я.

– Если я встречу его, не знаю, что я с ним сделаю. Обещай мне, – настойчиво говорит он, – обещай мне, что не станешь с ним больше связываться, если он попробует вернуться к тебе.

– Обещаю.

44

– Никакого риска, – шепчу я в телефон Хьюго, когда сообщаю ему, что мы с Луи едем в Кэмден-Таун, на встречу с Мэтью. Сегодня холодно, и Луи даже спросил, нельзя ли вместо этого пойти в кино.

– Нет, пока еще рано, – говорю я, когда Хьюго спрашивает, не приехать ли ему тоже. – Я знаю, что делаю. Поверь.

После разговора с братом я убираю мобильный. Я понимаю его озабоченность, но в то же время Мэтью не насторожил меня ни разу за прошедшие два месяца. Он не опаздывал на встречи, играл с Луи в парке в стомп-ракету или учил делать трюки на скутере. Он неизменно хорошо одет и чисто выбрит, его голубые глаза горят энтузиазмом, когда он видит сына. Я не остаюсь равнодушной к взглядам, которые посылают в его сторону женщины, особенно когда он играет с Луи. Как-то раз он явился со змеем в виде британского флага «Юнион Джек» и учил Луи его запускать. Я стояла в стороне и наблюдала за ними. Они оба, в теплых пальто и шерстяных шарфах, были ну просто настоящие отец с сыном.

Луи в экстазе от того, что теперь он видится со своим отцом. Перед сном, когда мы перечисляем все, за что благодарны прошедшему дню, Мэтью всегда упоминается первым. Мне приходится напоминать ему про Эмили, Бена, тетю Вив и дядю Хьюго, но напрасно. Когда он играет с друзьями, я слышу, как он говорит: «Мой папа тебя застрелит!» или: «Мой папа тебя спасет!» – хотя раньше говорилось: «Большой Бен нас спасет!»

Утром в понедельник он рассказывает у школьных ворот про своего отца. «Он купил мне змея. Он взлетел высоко в небо», – сообщил он на прошлой неделе Эмили. Бен стоял рядом.

Я чувствовала неловкость, когда Джим предложил Бену выпить с нами кофе. Бен, не глядя на меня, что-то пробормотал и быстро зашагал прочь, не оглядываясь.

Я поговорила с Джимом насчет Бена. «Дай ему время, – сказал он. – Когда Бен поймет, что ты не собираешься возвращаться к Мэтью, он успокоится».

Джейни сказала то же самое и предостерегла меня, чтобы я была осторожнее с Мэттом и не торопилась идти ему навстречу.

Я и не тороплюсь. Однако, несмотря ни на что, я стала лучше относиться к нему. Я вижу в нем новую черту, отцовскую заботу, которой не было прежде. Он помогает нам финансово, каждый месяц вносит на мой счет сумму, покрывающую расходы на школьную одежду, еду и проценты от моей ренты. Он работает в Фулхэме у какого-то агента по недвижимости. По его словам, не самая интересная работа, но без стрессов и с регулярной платой. Мне нравится этот более скромный Мэтью. Ему это идет. «Я не могу быть управляющим, больше не могу вести свой собственный корабль, но это не значит, что я не могу подниматься вверх по социальной лестнице, – говорит он. – Главное, Полли, я спокойно сплю ночью».

Когда Хьюго и тетя Вив задают мне вопросы, я чувствую, как им хочется услышать от меня, что Мэтт вернулся к своим старым трюкам и привычкам. Им хочется похлопать меня по спине и сказать, что я молодец, храбро пыталась сделать из него хорошего отца для Луи, но леопард никогда не избавится от своих пятен.

Мы с Луи проталкиваемся сквозь воскресную толпу. Я вижу Мэтта; он ждет нас у входа в кино. Он машет рукой. Луи мчится к нему, раскинув руки, и обнимает отцовские ноги.

– Привет, Мэтью.

Мэтт наклоняется, взъерошивает волосы Луи.

– Зови меня папой, – говорит он.

Луи сидит между нами, запустив руки в пакет с попкорном. Когда свет меркнет, я ловлю себя на том, что гляжу на Мэтью. Когда он ловит мой взгляд, я отворачиваюсь. Начинается фильм, я закрываю глаза. В первые месяцы нашей близости у меня кружилась голова от любви к Мэтью. Во время работы в школе у меня все трепетало внутри, я ждала вечера, чтобы снова быть вместе с ним. Секс был у нас потрясающий, иногда грубый, иногда поразительно нежный. Когда он выиграл право на дом в Вандсворте, он заявил, что мы отпразднуем вечером это событие. Мы пошли в дорогой ресторан, ели лобстеров, и он достал коробку, выстланную шелком, где лежали черный кружевной бюстгальтер и такие же трусики.

Я помню, как в тот вечер мы вернулись из ресторана, и я надела их для Мэтта. Он лежал на кровати, а я вошла в шелковом халате и, медленно развязав пояс, сбросила его на пол. Я до сих пор помню то магнетическое притяжение, помню, как его глаза встретились с моими в тот первый раз в баре.

После фильма Мэтью предложил нам выпить по чашке горячего шоколада в соседнем кафе. Пока Луи выбирал пирожное, тыкая пальцем во все, где есть взбитые сливки, я решила спросить Мэтью, есть ли у него кто-нибудь.

– После нас с тобой у меня не было никого. – Он ухмыляется, и в нем я угадываю прежнее бахвальство. – Я понимаю, в это трудно поверить. Я не был приверженцем целибата, но мне надо было пройти терапию, восстановиться.

– К кому ты ходил?

– Что? Не понял.

– Ты говорил, что прошел курс подавления агрессивности. Ты ходил к психологу-консультанту? Ты и сейчас ходишь?

Он загадочно глядит на меня.

– Хьюго наводит насчет меня справки?

– Нет, – спокойно отвечаю я. – Мне просто интересно, вот и все.

– Я хожу к Сэму Коулфоксу, – сообщает он, и я со своим вопросом чувствую себя по-дурацки. – Он посоветовал мне пройти курс и не торопиться с близкими отношениями… – Он теребит карту напитков, со стуком кладет ее на стол. – Я больше не доверял себе после того, как обидел тебя. Понимаешь, да и тогда я меньше всего хотел этого. – Он переводит взгляд на Луи, все еще выбирающего пирожные. – Полли, ты была единственная, кто по-настоящему меня понимал. – Его рука ползет к моей. – Я хочу снова узнать тебя. Я рад, что увидел Луи, но не стану отрицать – при виде тебя у меня ожили былые воспоминания. Ведь не все у нас было плохо, правда? Мы оба изменились, поумнели. – Его рука уже накрыла мою, теплая и ласковая. – Представь…

– Не надо, – я выдергиваю руку. – Еще рано.

Он поднимает брови.

– Значит ли это, что со временем?..

– Не знаю, что это значит, – отвечаю я и радуюсь, что Луи вернулся к нашему столу и говорит, что хочет шоколадный эклер.

45

Неделю спустя

– Как вы чувствуете себя сегодня? – спрашивает меня Стефани.

– Я в смятении. Не уверена во всем, честное слово. – Я согласилась встретиться с Мэтью сегодня у меня дома. – Я хочу только поговорить, и все, – сказал он, когда я колебалась, а в моем сознании звучали предостережения Хьюго и тети Вив. – Скоро Рождество, – продолжал он, – и я надеюсь, что мы увидимся. Мне бы хотелось встретить его с Луи, порадоваться нашему первому Рождеству.

– Как это «во всем»? – Стефани любит цепляться за слова; заставляет меня пояснять, что я имела в виду.

– В основном Мэтью. – Я роюсь в сумочке и достаю листок бумаги с именем психолога, у которого наблюдается Мэтью. – Вы знаете Сэма Коулфокса?

– Полли, почему вы спрашиваете?

Я быстро объясняю, что Хьюго хочет проверить, действительно ли Мэтью консультируется у психолога и прошел курс «управления гневом».

– Вы понимаете озабоченность вашего брата?

– В принципе, да, он не доверяет ни слову, сказанному Мэтью. Я признательна ему, он беспокоится за меня. Вообще-то я поискала этого психолога в Гугле, выскочило несколько имен, и я просто хотела убедиться…

– Я знаю его, – говорит Стефани. – У него практика в Фулхэме. Он специализируется на насилии, зависимости, компульсивно-обсессивном синдроме и подавлении агрессивности.

Я с облегчением киваю.

«Да, Полли, но это имя может назвать кто угодно, – сказал мне Хьюго. – Я тоже могу тебе сказать, что я ходил к этому Сэму Коулфоксу. Это не значит ровным счетом ничего».

– Полли, вы встревожены.

– Да. Я не знаю, что делать. – Я рассказываю о нашем недавнем походе в кино и кафе. Как Мэтью взял меня за руку и сказал, что хочет сделать еще одну попытку.

– Что вам говорит ваше сердце?

– Не знаю.

– Почему? Что вас останавливает?

– С чего мне начать? Страх. Реакция моих близких, травма для Луи, если у нас ничего не получится, если он уйдет от нас или… – Я тяжело вздыхаю. – Если он снова ударит меня. Луи был младенцем, когда это случилось. Сейчас он подрос. Травма будет для него ужасной и… нет, все.

– Это все?

Я неуверенно киваю.

– Бен, – признаюсь я наконец. – Бен останавливает меня.

– В идеальном мире что вы бы выбрали?

Я беспомощно развожу руками.

– Отчасти я скучаю по Бену и по тому, что могло бы у нас получиться. Но в последнее время я стала ближе к Мэтью, постепенно начинаю радоваться, когда вижу его, да и Луи так счастлив с ним. Что бы вы сделали на моем месте? – спрашиваю я, прекрасно зная, что она не может или не хочет отвечать на мой вопрос. – Простите, я знаю, вы не должны говорить мне, что делать.

Стефани снимает очки и наклоняется ко мне.

– Полли, я вижу много клиентов, которые начинают пить, когда возвращаются к «нехорошему» партнеру. Иногда единственная причина возвращения – то, что для них проще вернуться к чему-то знакомому, даже если тот человек распускал руки или громил все вокруг себя. Знаете почему? – Она захлопывает свой ноутбук. – Потому что они уверены, что не заслуживают ничего лучше, – со страстью говорит она. – А человек, который любит их, слишком авторитарный. – Она смотрит на меня прямым взглядом. – Полли, вы делаете то же самое; вы получите тот же результат. Поступите как-нибудь иначе, и вы получите шанс на что-то новое и лучшее. Лучшая вещь для вас, которая поможет вам больше всего, – чтобы рядом с вами находился правильный человек. За последние годы вы поняли, что ваши ошибки влекут за собой последствия и что вы обязательно должны идти разными дорогами… – Стефани останавливается. Она заправляет прядь за ухо и смотрит на меня. – Я не могу вам сказать, что надо делать.

Но мы обе понимаем, что она уже это сказала.

Я подхожу к школьным воротам и вижу Бена. Он стоит, сунув руки в карманы куртки. Я нерешительно подхожу к нему и здороваюсь, спрашиваю, как дела.

– Хорошо.

– Как с работой?

– Много.

– Как Эмили? Может быть, она придет к нам поиграть во второй половине дня?

– Может быть.

Вот к чему свелась наша дружба?

– Бен, пожалуйста, – говорю я, пытаясь добраться до его души. – Мы можем поговорить?

У него усталые глаза, он держится замкнуто.

– Как хорошо, что я тебя повидал, – произносит он, помолчав.

– Я тоже рада.

– Полли, прости…

– Нет, ты меня прости. – Мне вспоминаются гнев и обида в его глазах, когда я сказала, что мы можем быть только друзьями, не больше. «Это удобный повод для того, чтобы заморозить наши отношения».

– Правда, ерунда какая-то получается, – бормочет он, и оба мы улыбаемся.

– Точно.

– Я скучаю без тебя.

– Я тоже. Безумно скучаю.

– Можно я приду? Сегодня? Эмили все время спрашивает, почему мы больше не видимся, а мне, ну… мне очень не хватает тебя.

– Я не могу, не сегодня, давай лучше…

– Ты встречаешься с ним?

Из школы выбегает толпа детей.

– Он придет на ужин, но…

– Вы снова вместе?

– Нет. Он хочет поговорить о Луи, вот и все.

Звонит мой мобильный. На экране высвечивается имя Мэтью. Я ловлю взгляд Бена. Он тоже увидел его.

– Ответь, – говорит он.

Эмили подбегает к нему, за плечами болтается ее ранец. Луи бежит следом.

Эмили здоровается со мной, мой мобильный продолжает звонить. Я сбрасываю звонок, сказав, что «перезвонят».

– Сегодня к нам придет папа, – сообщает Луи Бену и Эмили. – Я покажу ему мой костюм пилота. Я хочу, чтобы он остался у нас ночевать.

Бен смотрит на меня, словно наконец-то понял, что нет никакой надежды.

– Пока, увидимся, – говорит он с вымученной улыбкой и решительно берет Эмили за руку.

46

Когда Луи выпил чай, они с Мэттом стали играть в полицию.

– Сейчас я тебя поймаю! – кричит Луи. Мэтью падает на пол в гостиной. Луи надевает на него наручники и говорит: – Ты очень шалил, я сейчас отведу тебя в тюрьму. – Но тут же вскакивает и просит: – Еще! Теперь я преступник. Считаю до десяти! – Его неисчерпаемая энергия всегда меня поражает.

– Нет, Луи, пора спать, – говорю я. – Надевай пижаму. Сейчас я приду и почитаю тебе. – Я замечаю, как фальшиво звучит мой голос.

– Я ему почитаю. Хочешь, дружище? – спрашивает Мэтт, снимая с себя игрушечные наручники.

Луи кивает.

– Я еще раз покажу тебе мою спальню, – говорит он и берет Мэтта за руку. – Ты хочешь посмотреть на мою новую пижамку с ракетами?

– Не забудь почистить зубы, – кричу я.

Через пятнадцать минут я стою в дверях, слушаю, как Мэтью читает Луи сказку про сову, которая боялась темноты, и меня не покидает ощущение, что все это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Мне до сих пор странно слышать, как Луи зовет его «папа». У Эмили ушли месяцы, чтобы назвать Бена папой. Бен никогда не просил ее об этом и даже не надеялся. Он это заслужил. Я вспомнила, как в госпитале Эмили протянула к нему руки и наконец-то приняла его отцовскую роль.

Чтение закончено, я целую Луи.

– Мам, папа будет спать у нас?

Мэтт выжидающе глядит на меня, подняв брови.

– Нет, милый.

– Не сегодня, но, может быть, скоро я останусь у вас. – Мэтт гладит его по голове. – Ты хочешь этого, дружище?

Луи кивает, а я беру Мэтта за руку и тащу из комнаты.

– Не обнадеживай его, – говорю я, когда мы входим в кухню. – Это ни к чему.

– Не говори мне, что это не приходило тебе в голову.

Я чувствую себя загнанной в угол под его хищным взглядом.

– Нет, не приходило, – говорю я, отодвигаясь от него. – Ты тут ради Луи.

Мэтт улыбается знакомой улыбкой.

– Конечно. Правильно. Ради Луи. – Он обводит взглядом кухню. – Приятная у тебя квартирка.

Я хлопочу, открываю холодильник, достаю из него всякую всячину, проверяю готовность цыпленка, нарезаю овощи, говорю Мэтту, чтобы он сел. Но он расхаживает по кухне, хватает разные вещи, спрашивает, откуда они.

– Что это? – Он смотрит на подарок тети Вив – дорогую керамическую шкатулку с выгравированной внутри молитвой Анонимных Алкоголиков. Читает ее вслух, и в его голосе звучит легкая насмешка, или мне только кажется?

Он читает карточки Луи, разбросанные по квартире, берет в руки мои фотографии, книги и подсвечники, которые дарил мне Хьюго на день рождения.

– С кем это Луи? – Он держит теперь фотографию в рамке, где сняты Бен, Эмили, Луи и Нелли. Я сделала ее во время нашей прогулки.

– Эмили. Девочка из его класса.

– Да, но кто этот парень?

– Бен. – Я продолжаю нарезать овощи.

Взглянув на диван, я вспоминаю, сколько раз мы с Беном смотрели тут вместе фильмы, ели пиццу, спорили, смеялись, играли с детьми в игры. Я вспоминаю, как Эмили и Луи раскрашивали картинки на кофейном столике, как Бен распластался на полу и помогал мне собрать книжную полку в комнате Луи, как мы с ним смеялись над моей непрактичностью. Мы ощущали себя одной семьей, но тогда я считала это обычным делом – быть рядом с Беном.

– Бен? Луи тоже упоминал о нем. Он твой бойфренд или как?

– Нет. – Я продолжаю работать ножом. Стук, стук…

– Правда?

СТУК. Я вижу кровь. Бросаю нож и сую палец под струю воды. Так не годится. Я слишком рано позволила ему вернуться в мою жизнь.

– Он мой друг. – Как мне противно оправдываться.

– Все в порядке? – Он подходит, глядит на мою руку. – Полли, я что-нибудь не то сказал?

– Нет, нормально. – Смутившись, я ищу в ящиках пластырь, зная, что он следит за каждым моим движением.

Он выходит из кухни, пробормотав, что сейчас вернется. Я опираюсь на раковину и перевожу дыхание. Наливаю воды в стакан. Залпом выпиваю. О чем я думала? Когда я смотрела на Луи и Мэтта, игравших в парке, я чувствовала себя не так, а безопаснее, потому что смотрела с расстояния, находясь на нейтральной почве. Но когда оказалась с ним наедине, ко мне вернулись неприятные воспоминания. Я не хочу, чтобы он тут ходил, оставлял всюду свои отпечатки пальцев, омрачал это доброе место, в котором я провела последние четыре года. Звонит таймер духовки, и я вздрагиваю.

– Как вкусно пахнет, – говорит Мэтью, вернувшись.

– Это всего лишь жареный цыпленок. – Я убираю противень в духовку и поворачиваюсь к нему. Он держит в руке бутылку вина.

– Я подумал, что мы можем отпраздновать.

Я удивленно моргаю.

– Что отпраздновать?

– Нашу встречу. – Он выдвигает ящик, достает штопор.

– Я не могу пить, а ты выпей. – Я гляжу, как он открывает мой буфет, ищет на полке бокалы, достает два.

– Ты ведь, конечно, выпьешь немного? – Он наливает вино в оба бокала.

– Я не пью. Ты это знаешь.

– Ой, ладно тебе, Полли. Один бокал не в счет. – Он протягивает мне вино.

У меня внутри закипает злость. Я выплескиваю вино в раковину.

– Ты не понял, да?

– Извини, я думал…

– В том-то и дело, что ты не думал. В этом проблема.

Звонит мой мобильный. На дисплее высвечивается имя Хьюго. Я сбрасываю звонок. Мой брат будет огорчен, узнав, что здесь Мэтью, ведь я обещала, что мы будем встречаться только в парке или кафе. Про нынешний вечер знают только тетя Вив и Стефани. С Хьюго я поговорю завтра. Еще звонок. Это мама. Мэтт смотрит на мой телефон.

Я выключаю чертов гаджет и говорю, что пора за стол.

За ужином я стараюсь поддерживать разговор о Луи и возможных планах на рождественские каникулы.

– Он славный мальчуган, – говорит Мэтт. – Ты правильно его воспитала. Нелегко быть матерью-одиночкой, когда нет рядом мужчины.

– У меня всегда была поддержка. Вообще-то я думаю, что ты можешь повидаться с ним здесь на Рождество, утром, потом я отвезу его к моим родителям.

Мэтт берет в руки бокал. Только теперь я замечаю на нем белую рубашку, похожую на ту, которая была на нем при нашей первой встрече. Я вспоминаю, как мы танцевали; вспоминаю выражение в его глазах, когда он сказал мне, что хочет отвезти меня домой, его руки, скользившие по моей спине… Я ерзаю на табурете.

Он словно читает мои мысли.

– Полли, помнишь тот вечер, когда мы познакомились? Ты была с подругой…

– Джейни.

– Я не мог оторвать от тебя глаз.

Это были сплошной секс, пьянство и гедонизм.

Теперь у меня другая жизнь.

– В тебе тогда было что-то необыкновенное, опасное…

– Хочешь еще горошка?

Он качает головой; он по-прежнему неотрывно смотрит на меня.

– Морковь?

– Да, у нас были трудные времена, но было и много хорошего, правда?

– Да, иногда. Ну, что ты думаешь насчет Луи? – спрашиваю я, стараясь говорить спокойно. – Нам нужно договориться о числах и времени.

Он наклоняется ко мне. Я отшатываюсь.

– Ты веришь, что я изменился, правда?

– Мы встретились тут, чтобы поговорить о нашем сыне.

Он закатывает глаза.

– Я пришел сюда не только ради разговора о Луи, и ты это знаешь.

Я со стуком кладу на стол нож и вилку. Набираюсь решимости.

– У нас были шансы. Ничего не получилось.

– Ну и что? Это не значит, что не получится со второй попытки. – Он хмурится.

– Я пригласила тебя сюда ради Луи, ни по какой другой причине.

– Но ты подумай, ведь мы могли бы стать семьей.

– Я уже не та, что была тогда.

– Может, тут замешан кто-то еще, о ком мне полезно знать?

В его тоне я слышу угрозу.

– Нет.

– Не ври мне. – В его глазах сверкает злость.

– Хорошо, Мэтт, есть кто-то. – Я вспоминаю огорченное лицо Бена, как он понуро уходил сегодня, держа за руку Эмили. Какая же я дура.

– Кто он такой?

– Это уж точно тебя не касается. Не твое дело.

– Меня касается все, что связано с моим сыном. Кто там крутится возле него? Это, что ли, тот Бен, что на фотке?

Перебарывая гнев, я продолжаю:

– Мэтт, ты вернулся ради Луи. Я готова позволить тебе с ним видеться…

– Готова? Какое великодушие, глядите-ка! Да ладно тебе! Я покупаю Луи дорогущие подарки, приезжаю вовремя, без опозданий, пляшу возле вас, а ты изображаешь из себя снежную королеву. Я хочу узнать больше про этого самого Бена.

– Тише, не ори. Ты разбудишь Луи.

– Плевать мне на Луи!

Я гляжу на него, раскрыв рот.

– Это была ошибка. – Я очищаю тарелки. – Думаю, тебе пора уходить.

– Полли, я не хотел, у меня нечаянно вырвалось. Ох, ладно, ты ведь и сама понимала, что я вернулся не только ради Луи.

Разозлившись, я швыряю тарелки в раковину.

– Мэтт, я уже не та, что была тогда. Я изменилась.

– С этим Беном, – усмехается он.

– Нет, я просто изменила всю мою жизнь и… – Я замолкаю. В дверях показывается Луи. Под мышкой он держит Фидо, старую игрушечную собачку Хьюго. Я увожу его в спальню, а по дороге сую в карман свой мобильный, лежавший на столешнице.

Уложив Луи, я гашу свет, ныряю в ванную и запираю дверь. Включаю мобильный. Шестое чувство мне подсказывает, что недавний звонок Хьюго был важным. Ну-ка… Пять пропущенных звонков и два голосовых сообщения.

«Это я, – говорит Хьюго. – Я знаю, что ты с ним. Мне сказала тетя Вив. Я еду. Он все тебе наврал».

– Полли? – раздается голос Мэтта.

– Я сейчас, – кричу я в ответ и слушаю еще одно сообщение. «Полли, это Хьюго. Я выяснил насчет Мэтью, и тебе полезно это знать. Позвони мне. Срочно». Дрожащим пальцем я нажимаю кнопку обратного звонка.

Мэтт стучится в дверь. Я спускаю воду и поворачиваю кран, слыша, что мобильный Хьюго включен на режим голосовой почты. Прячу телефон в карман и отпираю дверь. Мэтт стоит надо мной.

– Уходи, – спокойно говорю я, жестом показывая на спальню Луи. – Мы поговорим о том, как ты сможешь видеться с Луи под контролем…

– Под контролем! – Он хватает меня за плечи и трясет. – Что это значит? Я не сделал ничего плохого!

Я пытаюсь высвободиться, но его пальцы еще сильнее впиваются в мои плечи.

– Что, разве я не могу встречаться со своим сыном просто так, без твоего надзора?

Звонок в дверь.

– Не открывай, – кричит он.

– Мэтт, пожалуйста, – умоляю я. – Отпусти меня. Подумай о Луи. Чего ты хочешь?

В дверь снова звонят. Я хочу закричать, но он зажимает мне рот.

– Я сказал, не открывай.

Хьюго, не уходи. Я здесь. Я здесь… На лестнице слышны шаги, кто-то поднимается по ступенькам. Звучат голоса. В замке поворачивается ключ. В квартиру врываются тетя Вив и Хьюго.

– Отпусти ее! – требует тетя Вив, пытаясь встать между нами.

Удивленный, Мэтью пятится к двери.

– Все в порядке? – спрашивает у меня Хьюго. Я киваю, потирая плечи, и перевожу дыхание. Мой брат поворачивается к Мэтью.

– Ну что, сам расскажешь обо всем Полли, или предоставишь это мне?

Он пожимает плечами.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь.

– Все ты понимаешь, – говорит тетя Вив, решительно встав рядом со мной.

– Полли, он морочил тебе голову, – заявляет Хьюго. – Он не прошел никакого лечения, и его агрессивность вся при нем. Походил пару недель и бросил… теперь ни у кого не лечится, ни у консультанта, ни у кого.

– Откуда ты знаешь? Тоже мне, мисс Марпл, мать твою! Ты ведь не знаешь, что я сделал…

– Вот и ошибаешься. Я навел о тебе справки и выкопал кучу всякой дряни.

– Ублюдок.

– У него есть семья и ребенок, маленькая девочка, – сообщает мне Хьюго, не теряя хладнокровия. – Ну, ты сам расскажешь Полли или я?

– Мэтт? – Я холодею от страха.

– Не верь ему, – говорит мне Мэтью. – Я клянусь…

– Он не ушел от них, а его прогнали, – перебивает его Хьюго. – Он взялся за старые трюки. Твоя подружка тебя вышвырнула, вот ты и вернулся, чтобы попытать счастья с Полли. Ты кобель, Мэтью, банальный кобель.

– Я тебе не верю, – говорю я, презрительно глядя на Мэтью и сгорая со стыда. Надо же! Опять я попалась на его удочку! – Убирайся вон! Уходи! – Я отталкиваю его.

Он презрительно смеется.

– Нашла себе группу поддержки. Слепой брат и… – он переводит взгляд на тетю Вив, – выжившая из ума старая перечница.

– По-моему, ты слышал ее слова. Убирайся вон! – Тетя Вив распахивает перед ним дверь. – Пока мы тебя не вышвырнули.

– Не командуй! Не учи меня, что мне делать. – Мэтт дерзко глядит на тетю Вив. Она отвечает ему тем же.

Он поворачивается ко мне:

– Полли, прошу тебя, ты просто выслушай меня.

– Что? Слушать новую ложь? Уходи!

– Ты слышал. Уходи, – говорит тетя Вив, держа дверь открытой.

Он не уходит.

– Полли, ты думаешь, вы все такие благородные, да? Незапятнанные… Презираете меня…

– Уходи! – Тетя Вив выталкивает его за дверь.

Он поворачивается к ней.

– Убери от меня руки! Кто ты вообще такая?

Молчание.

– Я ее мать, – говорит она наконец.

Мы с Хьюго глядим на нее, вытаращив глаза.

Я онемела.

– Я ее мать, – повторяет тетя Вив. – Полли, ты моя дочка.

47

– Что же случилось потом? – спрашивает Стефани два дня спустя. – Мэтью хлопнул дверью и ушел. Что было дальше?

– Я попросила ее все объяснить.

– Я вижу, что вы расстроены. Вы готовы продолжить наше занятие?

Я киваю.

– Тетя Вив объяснила мне, что в тот день, когда случилось несчастье, я находилась на заднем сиденье рядом с моим братом Сэмом. Сэму было два года, мне пять месяцев. Мой брат умер сразу. Брата тети Вив увезли в больницу, но он умер на следующий день. Автомобиль перевернулся. Просто чудо, что мы с тетей Вив не получили почти ни царапины. Она везла Сэма в детский сад, пьяная, и не первый раз, но всегда умело это скрывала; мы, алкоголики, умеем это делать. Остальное можете себе представить. Моя мать… – Я закрываю лицо ладонями. – Моя тетка так никогда и не простила тетю Вив; она заявила ей, что она не годится в матери, и удочерила меня. Тетя Вив угодила в тюрьму, а я сижу перед вами и рассказываю эту историю.

– Полли, ваш гнев мне понятен.

– Всю жизнь я жила во лжи. Мой биологический отец тоже был алкоголиком, какой-то богатый плейбой. Деньги его не украсили. Он бросил тетю Вив, как только она сказала ему о том, что беременна. Какие у меня шансы? Оба родителя один хуже другого… Но теперь я хотя бы все понимаю, – добавляю я.

– Что вы имеете в виду?

Стараясь не волноваться, я отвечаю:

– Всю жизнь я чувствовала себя какой-то чужой, словно я не из этой семьи. «Трудно не любить Хьюго больше, чем ее». Конечно, она сказала так. Это ведь ее сын. Мама удочерила меня, чтобы наказать тетю Вив; я никогда не была ей нужна.

– Ваша мать говорила вам это?

Я трясу головой.

– Моя тетка? Вы о ней?

– Ваша тетка, которая вырастила вас.

– Я не говорила с ней. Я не могу. Пока не могу. Я истинная дочь тети Вив. Мама, ну, моя тетка… ну и жуткая у нас семейка, – говорю я с печальной улыбкой.

– Я слушаю, – говорит Стефани.

– Я думаю, что она не любила меня. Возможно, даже испытывала ко мне неприязнь. Каждый раз при виде меня она вспоминала погибшего брата, которого любила, и весь тот вред, который тетя Вив причинила нашей семье.

– Вы не хотите ли поговорить еще о Мэтью? – предлагает Стефани, после того как дала мне время выплакаться и попробовать подвести итог травмирующим событиям последних двух дней.

– С ним покончено.

– Покончено?

– Да. Какая я была дура, что снова поверила ему. Такая наивная. Просто идиотка.

– Ведь вы хотели, чтобы у Луи был отец.

– У него и будет отец, это Хьюго. – На мои глаза наворачиваются слезы. – Хьюго не мой брат. Пожалуй, это потрясло меня сильнее всего. Он мой кузен, но мне плевать на титулы и ярлыки. – Я вспоминаю Бена и то, что он сказал о своем отчиме: «Забудь про титулы, важен человек». Он мой брат и он ближе всех для Луи.

Стефани кивает.

– А что Луи?

– Огорчен. Ничего не понимает. «Куда ушел папа? Почему он больше не приходит ко мне?» «Не хочу! Не буду!» – вот теперь его любимые фразы. Он упирается, что бы я ни попросила его сделать. Возможно, мы с Хьюго рассказали ему слишком много. Не знаю, права ли я была, когда сказала, что Мэтью меня обидел. Хьюго тоже поговорил с ним, объяснил, что иногда его отец бывает злым, и что мы все не должны больше видеться с ним; что это не наказание, а просто так будет лучше для всех нас. – Я замолкаю, потом продолжаю: – Просто трудно поверить, как многое может измениться за пару дней. Когда я была у вас в последний раз, накануне этой выходки Мэтью, я была в смятении. В моих мечтах витал образ счастливой семьи. Мне так хотелось поверить, что он начал все заново ради Луи, возможно, и ради меня. Я не знаю. Я поняла, что все идет неправильно, когда он предложил мне выпить. И я чуть не выпила, уже потом, когда все ушли. Я пошла на кухню и первым делом увидела бутылку вина на столе. Там еще оставалась половина. Я не могла заснуть до утра, я сидела в кресле-качалке и думала, что я скажу Луи, вспоминала всю свою жизнь и думала о том, как она мгновенно превратилась в этот обман. Сидя в кресле, я все время думала о той бутылке вина. Я не могла сосредоточиться. Потом пошла на кухню, взяла ее. Мне нужно было что-то сделать, чтобы заглушить боль. Я чувствовала себя обманутой. Единственный человек, которому я доверяла больше всех в своей жизни, с которым я чувствовала себя в безопасности, много лет лгала мне. Я часто говорила тете Вив о моей матери, сетовала, что я не чувствую себя частью семьи, что я там чужая, и она не могла сказать мне правду. Все эти разговоры в АА о честности, извинениях и правильных поступках…

Стефани молчит, и я продолжаю:

– Я унесла бутылку в свою спальню. Я была на грани. Я вымоталась, изнемогла, не могла связно думать, была как сомнамбула… Я уже готова была… – Я замолчала, словно вспоминая тот момент.

– Что вас остановило?

– Я услышала голос. Сначала это был ваш голос, но потом его заглушил другой. Мой собственный.

– Что говорил ваш голос?

– Не пускай снова под откос свою жизнь. Выброси это вино. – Я так и сделала. Пошла в ванную и смотрела, как оно утекало в отверстие слива.

– Полли, молодчина. Вы проявили характер.

– Без вас я бы не смогла это сделать.

– Нет-нет, смогли бы. Вы выбрали трезвость, а не меня.

– Еще год назад я не смогла бы это сделать. Теперь я знаю, что у меня есть внутренняя твердость, что бы жизнь ни обрушивала на меня. Я поверила в себя. Раньше у меня не было такой веры. После того как я столько сил потратила на то, чтобы очиститься от алкоголизма, я ни за что не стану пить. К тому же у меня есть одно незавершенное дело.

– Незавершенное дело?

– В ту ночь, когда я вылила вино в раковину, одна вещь прозвучала в моем сознании громко и ясно.

Стефани ждет.

– Я люблю Бена.

Стефани изо всех сил старается сдержать улыбку.

– Возможно, я всегда любила его, но слишком боялась в этом признаться. Как вы сказали, легче вернуться на привычные тропы. Но я люблю его. Люблю. Люблю.

– Что ж, я знаю, что не должна давать никаких советов. – Она делает паузу. – Но, может быть, вам нужно сказать ему об этом.

48

Вскоре после занятий у Стефани я бегу по Примроуз-Хилл и повторяю на ходу, что я скажу Бену у школьных ворот. Ведь я не могу просто выпалить: «Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ!» при всех. Может быть, я приглашу его и Эмили к нам вечером и все объясню, пока дети будут заняты игрой. Трудно говорить о Мэтте, если рядом будет Луи. Я замедляю шаги. А вдруг слишком поздно? Вдруг я прозевала свой шанс, и Бен уже охладел ко мне? Ведь я предала его: я позволила Мэтту встать на нашем пути. Что если он думает, что я смогу снова причинить ему боль? Он имеет полное право заявить, что я больше его не интересую. Я снова ускоряю шаг. Нет-нет, он так не чувствует. Я знаю, как много мы значим друг для друга. Я сделаю все, что только возможно. Он любит меня, я люблю его, и это самое главное.

У школьных ворот я вижу Джима и обычную толпу мам. Запыхавшись, я глотаю воду из бутылочки и стараюсь взять себя в руки. Джим с любопытством глядит на меня.

– Что-то случилось?

Во мне бурлит адреналин. Я вкратце рассказываю Джиму про Мэтта, просто говорю ему, что с отцовством ничего не получилось и что потом, без посторонних, я расскажу ему подробнее.

– Жаль, – бормочет Джим, но на его лице я вижу облегчение.

Я качаю головой.

– Не жаль. В чем-то это мне помогло. Я слишком долго оглядывалась назад. – Разговаривая с Джимом, я обшаривала взглядом толпу.

– Он идет, – говорит Джим.

Я оборачиваюсь и вижу идущих к нам Бена и Нелли.

Я снова гляжу на Джима. У меня все еще бешеный пульс.

– Какая глупая я была.

– Неправда. Ведь ты сказала, что все слишком запутано, – деликатно возражает Джим. – Но мне давным-давно хотелось стукнуть вас лбами.

Бен все ближе. На нем толстый синий свитер и джинсы. Я нерешительно машу ему рукой. Внутри у меня все сжалось от волнения.

– Пока, удачи тебе. – Джим незаметно исчезает.

Бен останавливается возле меня, и первое, что я делаю, – наклоняюсь и глажу Нелли.

– Как дела? – спрашиваю, наконец-то посмотрев ему в глаза.

– Хорошо. А у тебя?

– Отлично. Да, очень хорошо. Как дела?

– Ты только что спрашивала.

– Ой, извини. – Я увожу его подальше от толпы. – Бен, нам надо поговорить.

– Пожалуй.

– Насчет Мэтью. – Мне надо так много ему сказать! Я не знаю, с чего начать.

Он стоит и ждет.

– Бен, он не изменился. Он лгал мне все это время. Я больше не хочу иметь с ним дело. – На площадке появляются дети, выходят из ворот.

– Жалко, – искренне говорит Бен. – Луи, должно быть, огорчен.

– Да, да, огорчен, он не понимает, но… Ты сегодня вечером свободен?

– Нет, – отвечает он. В его голос вернулось отчуждение.

– А завтра? Или в выходные? Может быть, мы могли бы…

– Я не уверен, Полли. – Он машет Эмили.

– Бен, прости меня, за все. – Мне хочется рассказать ему про тетю Вив и Хьюго, про то, что моя мать оказалась моей теткой, а мой отец вовсе мне не отец, но больше всего… – Я люблю тебя.

– Ты любишь меня?

– Очень. – Я дотрагиваюсь до его руки, но он отодвигается от меня. – Я была такая глупая, не видела, что рядом со мной…

– Полли, хватит! – говорит он, возвысив голос. На нас оглядываются мамаши. – У тебя не вышло с Мэтью, и ты снова прибежала ко мне?

– Уверяю тебя, что это не так.

– Я не собираюсь стать вторым призом, после того как не сработал другой вариант.

– Бен, послушай, ты для меня все.

– Привет, папочка, – говорит Эмили и наклоняется, чтобы погладить Нелли, а собака радостно прыгает и виляет хвостом. Мы с Беном все еще глядим друг на друга.

– Полли, мне жалко, что так получилось с Мэтью, но…

– Давай поговорим сегодня вечером? Я могла бы зайти к вам.

– У папочки свидание, – говорит Эмили и добавляет, что Луи сегодня плохо себя вел. – Ему пришлось написать свое имя в красной книге.

Бен берет у Эмили ранец и дает ей поводок.

– До свидания, – говорит он, дотронувшись до моего плеча, и уходит.

49

– Мой сын говорит, что я алкоголик.

Нев толкает меня локтем. Мы слышали это уже много раз.

«У папочки свидание». С кем? Он не может просто так забыть свои чувства ко мне. Любовь не проходит за ночь.

– Я так злюсь на свою мать, – говорит другой голос. – Я понимаю, почему люди убивают друг друга. Правда, понимаю. Но не волнуйтесь, все вы тут в безопасности.

Нев смеется и опять толкает меня локтем.

«Я не собираюсь стать вторым призом, после того как не сработал другой вариант».

– Я оперировал аппендицит, когда был пьяный, – говорит человек, назвавшийся хирургом.

– Надеюсь, что я никогда не попаду к нему, – бормочет Гарри, сидящий рядом со мной.

«У папочки свидание». Почему Бен не ответил мне?

– Почему мы так беспокоимся о том, что подумают о нас другие люди? – говорит женский голос. – Много лет я не признавалась в том, что я алкоголичка, не осмеливалась зайти сюда из опасения, что меня увидят соседи. В первый раз я явилась сюда в парике и темных очках и сразу увидела тут моего тренера по пилатес. Оказалось, что АА походит на вечеринку, только без спиртного.

– Полли? Ты нормально себя чувствуешь? – шепчет Нев.

Я очнулась и приказываю себе выбросить Бена из головы. У него свидание? Ну и что из этого? Я попробую снова поговорить с ним, я не отступлю… В конце нашего ряда кто-то рыдает. Я вижу молодую женщину с растрепанными светлыми волосами, в старом бесформенном свитере. Черная тушь размазалась вокруг глаз. Я не видела ее раньше. Ей примерно под тридцать. Когда я снова гляжу на нее, она вытирает нос рукавом.

– Гарри, – шепчу я и показываю на платочек, торчащий из его кармана.

Гарри отдает платок мне, я передаю его Нев. Дениз перестает вязать и протягивает платок своей соседке, а та плачущей женщине. Она смотрит, кто прислал ей платок. Я улыбаюсь ей, а она снова глядит себе под ноги.

После собрания Гарри, Нев и я убираем кружки и печенье.

– Ты какая-то притихшая сегодня, – говорит мне Гарри, семеня к раковине с парой грязных кружек. – Это из-за твоей тети Вив, то есть твоей матери?

Я киваю.

– Вообще-то у меня несколько причин.

– Из-за Бена, да? – угадывает Нев. Она уводит меня от раковины и спрашивает, что случилось. Ее интересуют подробности. – Твоя жизнь как мыльная опера. Скоро я начну платить тебе деньги за новую серию, – шутит она.

Нев внимательно выслушивает мой рассказ.

– Его новая подружка ничего не добьется, – пророчит она, как будто она всего лишь надоедливое насекомое, попавшееся на пути. – Слушай, он обижен. Я могу понять, почему он решил, что он идет у тебя вторым сортом. Но на тебя это не похоже. Ты не могла выбрать другое яблоко, обнаружив, что первое гнилое.

– Нет, конечно.

– Да, но он так думает. Попробуй с ним поговорить, – советует Нев. – Объясни ему. Заставь его выслушать тебя.

– Нет, нет! – вмешивается Гарри, явно слышавший каждое мое слово. – Надо не так! – Он подходит к нам, размахивая полотенцем.

Мы глядим на него.

– Дела говорят громче, чем слова, мои дорогие. Когда мне надо было вернуть назад Бетси, бесполезно было извиняться миллион раз. Я должен был показать ей, что у меня серьезные намерения.

– Что же ты сделал? – нетерпеливо спрашивает Нев.

– Сейчас дойду до этого, – обрывает ее Гарри. – Я задал себе такой вопрос: «Что Бетси любит больше всего на свете?» И что ответил? – Он наклоняется к нам. – Танцевать.

– Танцевать, – повторяем мы с Нев.

– Когда мы познакомились, она только и говорила, что о своих туфельках. У нее красивые ноги, – добавляет он, отвлекаясь от темы. – А я неуклюжий танцор. И вот я тайком стал ездить на занятия, хотя она думала, что я сижу в кабаке. – Он подносит к губам воображаемую бутылку и делает вид, что пьет. – Я танцевал ночи напролет в местном муниципальном центре, научился кружиться в вальсе… – Гарри подхватывает меня, и мы кружимся вокруг стола и стульев, – и танцевать фокстрот! Вот и тебе надо что-то придумать, девушка Полли, и сделать для него что-то особенное.

– Что, например? – спрашиваю я.

– Напряги свою фантазию. Сделай что-нибудь, что потребует от тебя усилий, да так, чтобы он это понял. Нет смысла просто испечь ему торт, ты и так делаешь это все время.

Я начинаю соглашаться с Гарри. Пожалуй, он прав.

– Так Бетси оценила твое умение танцевать?

– О да. На ее день рождения я попросил ее надеть лучшее платье, и она думала, что мы пойдем в какой-нибудь шикарный рыбный ресторан. – Он хрипло смеется и потирает руки. – А я повез ее в Лондонский танцевальный клуб! Мы протанцевали всю ночь. И я получил заслуженную награду, и не раз. – Он подмигивает нам.

– Спасибо, Гарри, но нам не нужны все детали, – говорит Нев, а я уже размышляю, что же мне сделать для Бена. Ведь это должно быть что-то такое, особенное, чтобы он понял, что я люблю его.

50

Спустя две недели

Мы встречаемся с тетей Вив в «Ромашке». Негромко играет рождественская музыка. Но сейчас мы меньше всего думаем о Рождестве.

У тети Вив усталый вид, под глазам темные круги, лицо бледное, волосы заколоты назад.

– Мне хотелось сказать тебе, Полли, конечно, хотелось, но я дала слово.

Я помешиваю кофе.

– И ты никогда бы не сказала мне об этом?

– Я знаю, это трудно понять, но я давным-давно смирилась с моим решением. Что бы ты ни думала о моей сестре, но она дала тебе дом, заботилась о тебе так, как я никогда бы не смогла. Я не могла вернуться и разрушить все это. Это была бы черная неблагодарность по отношению к ней! Мы заключили договор, и я должна была придерживаться его. Это было нелегко, у меня разрывалось сердце, но…

Я не могла ее слушать.

– Но как же все разговоры о честности? Ты обманывала меня!

– Если бы я сказала тебе, это могло причинить тебе непоправимый вред. Я дала себе слово, что буду тебе хорошей теткой, относиться к тебе, как к родной, любить тебя, как родную дочь. Я стремилась стать частью твоей жизни; никто не мог помешать мне это сделать. Я никогда не переставала думать о моей маленькой девочке, – сказала она со слезами на глазах. – Я вернулась из Америки, чтобы быть рядом с тобой. Я с ужасом наблюдала за твоей жизнью с Мэтью. Я восхищаюсь тем, как ты растишь Луи и что у тебя хватило мужества повернуть свою жизнь в правильную сторону. Я наслаждалась каждой минутой, когда мы были рядом с тобой, особенно в эти последние годы. А Луи… ну, конечно, я любила сидеть с ним. Ведь он мой внук.

– Жалко, что ты не сказала мне об этом раньше, – снова повторяю я, стараясь не плакать, а потом думаю, зачем мне сдерживаться, и плачу. – Я не могу называть тебя мамой.

– Я и не жду этого.

Я гляжу на нее.

– Может, когда-нибудь.

Она берет меня за руку.

– Мне и так хорошо.

Мы долго молчим, потом тетя Вив говорит:

– Полли, в моей жизни найдется много вещей, которыми я не могу гордиться. Но тобой я горжусь.

Я поднимаю на нее глаза, и в них стоят слезы.

– Ты не сможешь гордиться мной, когда услышишь мое пение.

– Что? Я не поняла.

Я рассказываю ей свой план, основанный на совете Гарри.

– Сегодня вечером в школе пройдет рождественский благотворительный праздник под названием «Звезды в их глазах». На нем я спою для Бена песню.

– Но ведь ты не умеешь петь.

– Я унаследовала это у тебя.

Впервые за все время мы смеемся, и нам становится легче.

– Я всегда удивлялась, почему у Хьюго такой роскошный голос. – Я гляжу на тетю Вив, и мне больше не хочется с ней спорить. – Ты придешь? Мне нужна любая поддержка.

Джейни придет с Полом; Хьюго со своей испанской подружкой Марией, Джим с женой. Все они будут сидеть за нашим столом. Слава богу, я знаю, что Бен придет, потому что Габриэла сказала, что он будет помогать устроителям и встанет за кухонной стойкой.

Тетя Вив тронута и удивлена.

– Конечно, я приду. Только захвачу затычки для ушей.

51

Мы с Джимом репетируем в школе песню. Джим выключает музыку.

– Я ведь говорила тебе, что не умею петь, – бормочу я, беспомощно улыбаясь.

– Да, ты чуточку отходишь от мелодии, – соглашается Джим, кашлянув.

Я гляжу на него, понимая, что он позволяет себе артистическую вольность, успокаивая меня.

– Ладно, скажем так – тут большой простор для улучшений. Давай еще раз, – настаивает он, когда я хочу спрыгнуть со сцены.

Я нерешительно возвращаюсь в стартовую позицию и беру в руку микрофон.

– Полли, на этот раз не стой как столб. Ходи по сцене, подкрепи свое пение. – Джим скользит по полу, щелкая пальцами, и без усилий запевает мою песню. – Тебе будет легче, когда ты наденешь свое красное платье, тогда ты почувствуешь…

– Ужас.

– Представь, что тебя ждет приз в миллион долларов. Вообрази, что ты знойная, сексуальная. – Джим кривляется, заставляя меня на секунду забыть о своих страхах. – Вспомни, что ты поешь эту песню для Бена. Ведь ты хочешь показать ему, как много он значит для тебя? Верно?

– Да, верно.

– Тогда произноси внятно каждое слово. Подумай о стихах и о том, что они значат для тебя. Старина Фрэнки умел выманивать своим пением красивых женщин в зале и заставлял каждую почувствовать, что он поет только для нее одной. Ты тоже должна это сделать. – Джим нажимает на клавишу. – Думай только о Бене и забудь про всех остальных.

Школьный зал украшен рождественским декором. Круглые столы накрыты красными клетчатыми скатертями, на них горят свечи. Все идут к кухонной стойке и покупают хрустики и дешевое, теплое вино.

– Под каким номером ты в программе? – спрашивает тетя Вив, видя, что я нервничаю. – Хорошо бы тебе поскорее отделаться и спокойно участвовать в празднике.

– Я последняя.

– Ой, – ужасаются все.

– Совершенно верно. – Я гляжу на соседний столик. Там сидит Габриэла с мужем и друзьями, они весело пьют вино и заполняют листок с викториной. Я вижу, как она берет бутылку и наливает себе еще.

Трудно петь перед столькими слушателями, да еще когда ты абсолютно трезвая.

– Добро пожаловать на наш второй тур праздника «Звезды в их глазах», устроенный по многочисленным просьбам родителей, – говорит ведущий в смокинге, с черным галстуком-бабочкой. В руках он держит планшет. – Меня зовут Майк. Я уверен, что вас развеселят и позабавят некоторые сегодняшние исполнители, вы увидите самые-самые неподражаемые номера…

Общий смех.

– …и самые-самые потрясающие наряды, какие только доступны вашему воображению. Так что не будем терять время, давайте поприветствуем нашего первого артиста.

Джейни стискивает мою руку.

– Его еще нет, – шепчу я и думаю, что мне нет смысла петь, если он вообще не явится.

– Придет, – уверяет меня Джейни.

– Главное верить, – добавляет тетя Вив, скрестив пальцы.

Хьюго кивает. Я гляжу на него и Марию, они так уютно сидят, он обнимает ее за плечи. Мне очень хочется увидеть Бена. Где же он?

На сцену выходит Джим.

– Ну, Джим, ты можешь намекнуть нам, кто ты?

– Конечно. Эта песня прозвучала в фильме Квентина Тарантино «Бешеные псы».

– Как прошло твое турне по Соединенному Королевству? Нормально?

Смех в зале.

– Очень даже.

– Ну, Джим, покажи теперь нам, какой ты певец. Нам не терпится узнать.

– Валяй! Ступай и переоденься.

Жена Джима прикрывает ладонью глаза, когда через пять минут он возвращается на сцену в коричневых штанах, полосатой рубашке, с длинными усами, в парике и темных очках и начинает играть на гитаре.

Я забываю про свои муки, мы с Хьюго вскакиваем и свистим. Умеет Джим петь! Но до сих пор держал это в секрете.

Я иду к бару. Бен так и не появился.

– Вы не видели Бена? – спрашиваю я у одной родительницы.

Она качает головой.

– Вероятно, Эмили заболела или еще что-нибудь случилось.

У меня обрывается сердце.

– Он прислал сообщение. Возможно, он придет позже, если увидит, что ее можно оставить с нянькой.

Я сообщаю эту печальную новость.

– Ох, эти проклятые дети, – восклицает Джейни.

– Я не верю, – бормочу я.

Хьюго встает из-за стола и спрашивает, где тут туалеты.

Следующими выступают Габриэла и Вайолет, председательница родительского комитета, обе в шелковых платьях с низким вырезом, открывающим их пышные формы. Габриэла поет божественно. Меня охватывает паника. У всех есть талант, а я что? У Габриэлы великолепный голос. Она не просто активная родительница, занимающаяся благотворительностью. Я гляжу на мам и пап, многие из них с детства мечтали о сцене и сейчас получают свой кусочек славы. Ну а я… просто опозорюсь. Тетя Вив останавливает меня, чтобы я не ерзала и не оглядывалась на стойку.

– Он придет, – говорит она, дотрагиваясь до моей руки. – Но если даже и не придет, у тебя будут и другие возможности показать ему…

После потрясающей версии Ширли Бэсси «Транжира» наша директриса исполняет песню из репертуара Сьюзен Бойл.

– Черт побери, – шепчу я Джейни. – Она тоже неплохо умеет петь.

– Кажется, ей всегда хотелось стать оперной певицей, – говорит Джим.

Я уже теряю всякую надежду на то, что Бен придет.

Джейни сжимает мне руку.

– Ладно, не обращай внимания ни на кого. Просто поднимись на сцену и покажи нам, на что ты способна.

– Тебе обеспечены аплодисменты всех, кто сидит за этим столом, – уверяет меня Мария.

– Точно! – поддерживает ее Джейни. – Кому какое дело, умеешь ты петь или нет? Держись непринужденно, вот и все!

Я послушно киваю, а самой уже дурно от нервов и разочарования, когда ведущий объявляет:

– Ну, друзья мои, самое интересное мы приберегли напоследок! Полли Стивенс! Прошу на сцену!

Хьюго подталкивает меня, а я не могу встать на ноги – они сделались ватными. Еще мне кажется, что я вот-вот упаду в обморок.

– Полли, – говорит мне ведущий, когда я все-таки поднимаюсь на сцену. – Мы все с нетерпением ждем, что ты нам покажешь. Ну-ка, намекни, в кого ты превратишься.

– Ну-у, это американская певица и киноактриса, она была знаменита в двадцатые и тридцатые годы. – Я с надеждой гляжу в конец зала, все еще надеясь, что Бен чудесным образом покажется там.

– Расскажи нам про песню, которую ты выбрала, – продолжает Майк.

Тетя Вив и Джейни машут мне, чтобы я продолжала.

Смелее, Полли, у тебя все получится.

– Гарри Конник спел ее в моем любимом фильме «Когда Гарри встретил…» – Я немею.

Мне хочется спрыгнуть со сцены и броситься в его объятья.

– Продолжай, – одними губами говорит мне Бен, прислонившись к стене холла.

– «Когда Гарри встретил Салли».

– Будет замечательно, если ты споешь эту песню для всех детей Иствуда.

– Я пою не для школы, – заявляю я, не раздумывая. – Простите, но если бы я делала это для школы, я бы скорее пожертвовала в школьный фонд десять фунтов.

В зале слышатся смешки.

– Я пою для одного человека, – сообщаю я, глядя прямо на Бена. – Он сейчас тоже присутствует в этом зале.

– Что ж, после такой пикантной оговорки, по-моему, тебе пора сообщить нам, в кого ты перевоплотишься.

– Сегодня я буду… я буду… – Я встречаюсь взглядом с Беном. – Рут Эттинг.

– Перед нами Рут Эттинг! – повторяет ведущий с преувеличенным энтузиазмом.

Я возвращаюсь на сцену в длинном блестящем платье красного цвета и на высоченных каблуках. На моих губах такая же яркая помада, темные волосы падают на плечи. Зрители ликуют и свистят.

– Я все смогу, – уговариваю я себя под громкий стук сердца.

Оркестр на магнитофоне играет первые такты песни «Мне надо стать тобой», и зал дружно аплодирует. Я набираю в грудь воздуха. Он здесь. Он здесь, Полли. Это мой шанс. Спокойно, не нервничай.

– Мне надо стать тобой, – пою я на удивление смело.

Песня набирает темп, я лихо хожу по сцене, показываю жестом на Бена и внезапно наступаю каблуком на подол платья. Я стараюсь исправить ситуацию и продолжаю петь, напоминая себе, что я гламурная певица. Некоторые зрители оглядываются, хотят узнать, к кому я обращаюсь.

– Давай, Полли, давай! – кричит Джим; весь наш столик встает и аплодирует, подбадривая меня.

Я обращаюсь к Бену и отчетливо, от всего сердца выговариваю каждое слово. Наконец песня кончается. Что это? Неужели мне снится сон? За что мне такие бурные овации?

Потом я торопливо переодеваюсь за сценой, смеюсь сквозь слезы облегчения, что все позади и что он все-таки пришел. По крайней мере, я не напрасно мучилась. Ведь все прошло не так ужасно, как я думала? Такие овации! Может быть, я все-таки могу петь? Я прыгаю на одной ноге, отыскивая вторую туфельку. Эй, ты где? Заглядываю под стол. Я должна с ним увидеться, пока он не ушел…

– Вот она, – слышится голос.

Я оборачиваюсь, и мое сердце замирает. Передо мной стоит Бен и держит мою потерю.

– Как Эмили? – Единственное, что приходит мне в голову. Я так и стою в одной туфельке.

– Она чем-то заразилась. – Он не отрывает от меня глаз.

– Как жалко. Бедная девочка. Но ты все-таки пришел и увидел мой позор…

– Мне позвонил Хьюго и сообщил, что его сестра будет петь специально для меня и что на ней потрясающее красное платье… ну, такие вещи случаются только раз в жизни… Надеюсь, что больше это не повторится, а то мои уши не выдержат.

Я обуваюсь и, набравшись смелости, спрашиваю:

– Как прошло твое свидание?

– Хорошо.

Я отворачиваюсь.

Он нежно берет меня за плечи и поворачивает к себе.

– Теперь моя очередь сказать «но».

– Но?

– Но она – это не ты.

Я беру его за руку.

– Прости, Бен… если бы я могла отмотать время назад…

– Куда бы ты хотела вернуться?

– В те минуты, когда ты сказал, что любишь меня.

– Что бы ты сделала по-другому?

– Все. Ты был прав. Я испугалась. Мне стало страшно – вдруг что-то не получится… и мне не надо было так простодушно доверять Мэтью, зря я позволила ему встать на нашем пути.

– Ты не злопамятная. – Он пожимает плечами. – У каждого бывает второй шанс. Любой заслуживает это, я понимаю, ведь он отец Луи. Хьюго рассказал мне, что случилось в тот вечер, когда Мэтью был у тебя дома. – Бен стоит совсем близко от меня, наши пальцы сплелись. – Хьюго сообщил, что он много узнал о Мэтью, о его лжи. Брат у тебя молодец.

Со слезами на глазах, я киваю.

– Ты тоже молодец. Ты всегда был лучше всех, Бен. Просто я такая глупая. Ты не второй сорт и никогда им не был.

Он вытирает большим пальцем слезу на моей щеке. Наши лица сейчас совсем близко. Он обнимает меня. Я делаю то же самое, я прильнула к нему и знаю твердо, что никогда его не отпущу.

– Я вот подумал, – говорит он, когда мы все-таки выпрямляемся.

– Ты подумал…

Он опять обнимает меня; наши лбы соприкасаются, его губы так близко от моих.

– Что мы будем делать на нашем первом свидании? Чего тебе хочется?

– Вот этого, – отвечаю я, и мы целуемся.

52

Спустя полгода

Прекрасный летний день. Бен везет Эмили, Луи, Нелли и меня в Уорикшир. Он будет играть в крикет в аббатстве Стоунли, а мы за него болеть. Несколько месяцев назад Бен вернулся в свой прежний крикетный клуб, который находится в Кроули, недалеко от места, где жила Грейс. Он скучал по играм, по турнирным таблицам, ему хотелось увидеть свою команду, пеструю смесь от профессора нейрофизиологии до слесаря. «Это всегда забавно, – сказал он мне. – Все мы такие разные».

По словам Бена, аббатство Стоунли редкостно красивое место, одна из жемчужин в Англии, и его часто арендуют для свадебных церемоний.

– Папочка, ты собираешься жениться? – спрашивает Эмили, моментально насторожив уши. Она любит наряжаться. – Можно я буду подружкой невесты?

– Лапушка, мы не планируем этого, – говорю я.

– Пока не планируем. – Бен смотрит на меня и касается моего колена.

– Почему ты не спрашиваешь меня – знаешь, что я скажу?

– Пожалуй, спрошу.

Глядя на мелькающие за окном пейзажи, я вспоминаю прошедшие шесть месяцев. Несмотря на то что моя жизнь перевернулась вверх тормашками, я никогда еще не чувствовала себя такой счастливой и благополучной, не получала столько любви.

Мы с Беном стали жить вместе месяц назад; серьезный шаг для нас обоих, но мы были готовы к этому. Он предложил мне это воскресным утром, когда мы лежали в постели, голые, под одеялом. «Полли, я вот что думаю, – сказал он, обнимая меня за талию. – Давай пусть это будет наш дом. – Он повернул меня лицом к нему, взял мою руку и поцеловал каждый мой палец. – Ты будешь жить со мной?»

Мы поговорили отдельно с Луи и Эмили. Убедить Эмили было нетрудно, ей понравилась мысль, что мы с Луи будем ночевать у них. Луи сначала молчал. Он больше не задавал вопросов про своего отца, но я заверила его, что он может в любое время со мной поговорить. Я не хочу, чтобы Луи рос в доме, где полно секретов. «Значит, теперь Большой Бен будет моим папой?» – спросил он после долгих раздумий.

Я кивнула. «Но тебе необязательно называть его папой. Зови его так, как тебе нравится. Мы хотим жить вместе и быть одной семьей. Я думаю, что мы будем жить счастливо. Но твое счастье, сынок, для меня важнее всего».

«Бен не бросит нас, правда?» – спросил он, прижимая к себе собачку Фидо.

Я покачала головой.

«Нет, мы очень любим друг друга».

В комнату вошел Бен.

«Простите, я невольно подслушал. – Он опустился на колени рядом с Луи. – Я никуда не уйду. Мы с тобой будем вместе много лет».

Мне было немного грустно расставаться с моей старой «коробкой из-под обуви». Она стала моим любимым домом, символом начала моей новой жизни во всех отношениях, здесь я сблизилась с моей матерью. Но переезд к Бену означал следующее приключение. Я стала расставаться со своим прошлым. Теперь меня больше интересовало мое будущее – с Луи, Эмили и Беном.

Мы с мамой, ну не с моей мамой, а с тетей Джиной, стали постепенно залечивать раны. Когда мы встретились с ней после Рождества, она объяснила мне, что тогда ей казалось, что она делает как лучше всего. Но даже она теперь понимала, что это объяснение слишком натянутое и неубедительное для нас обеих. Когда я возразила, что для Хьюго тоже было бы важно знать правду, она призналась, что отчасти ей просто хотелось наказать сестру. Я понимаю, конечно, тетя Вив принесла много страданий нашей семье, убив не только своего сына, но и младшего брата. Я понимаю чувства тети Джины из-за того, что алкоголь разрушил их семью, поразив сначала ее отца, моего деда Артура, потом Вивьен и, конечно, потом меня. Когда все это прекратится? Она много раз говорила с сестрой, тетя Вив клялась и божилась, что переменится, но потом все снова катилось под откос. «Вивьен хотела, чтобы я удочерила тебя. Она согласилась на это, понимая, что не сумеет тебя вырастить. Мы обещали друг другу, что сохраним этот секрет. Но мне жаль, что мы причинили тебе боль, Полли. Что я причинила тебе боль».

Я обнаружила, что мне очень трудно пережить этот обман. Я сидела в кресле-качалке и думала об этом. Я не понимала, почему они в какой-то момент не могли сказать мне все. Еще я теперь понимаю, почему отец никогда не вмешивался, а тетя Джина была так строга со мной. Я не уверена, хотел ли он вообще когда-нибудь удочерить меня? Мы были с ним дружны, но между нами никогда не было той связи, какая бывает между отцом и дочерью. Он просто присутствовал в моей жизни, добрый, хороший, много работал, чтобы поддержать свою семью и решение тети Джины. Пожалуй, алкоголизм тети Вив плохо отразился на жизни каждого в нашей семье.

Единственное, что осталось постоянным и неизменным – моя искренняя любовь к Хьюго, наша дружба. Как и я, Хьюго сердился, ничего не понимал и ждал объяснений, но в наших отношениях ничто не изменилось. В прошлое воскресенье мы с Хьюго и Луи ходили в ресторан, мы втроем. Он как-то переменился. Он любит Марию. Я вижу. Я так счастлива за него. Хьюго заслуживает только самого лучшего.

В последние годы меня поддерживали и мои друзья из АА, особенно Нев. Теперь я тоже стала спонсором молодой женщины, которая рыдала на той памятной встрече. Ее зовут Айона, она всю жизнь росла с приемными родителями и никогда не знала домашнего тепла и любви. Теперь мы вместе проходим шаг за шагом, и я рада, что оказалась на правильной стороне и теперь могу чем-то поделиться с другими, вернуть свой долг.

Гарри и его жена Бетси уехали на летние каникулы в Барселону с детьми и внуками. «Полли, я живу каждый день так, словно это последний. Жизнь так коротка», – сказал мне на прощанье мой друг.

Конечно, Гарри был в восторге, что сработал его хитрый совет, как показать Бену, что я его люблю. Мне так помогают любовь и поддержка Бена! Мы все совершали ошибки. Главное – идти вперед. Я не хочу предаваться горьким воспоминаниям до конца жизни. Я хочу жить. Я и так потратила зря много времени. Важно научиться прощать. Я не безупречна. Я была очень плохой дочерью, но тетя Джина тоже признает, что многие мои поступки были поступками человека, который чувствовал себя нелюбимым, незащищенным.

За последнее время Бен сумел расширить свой бизнес, нашел новых клиентов, а я подумываю о том, чтобы вернуться в школу. Только теперь мне хочется работать с детьми постарше. Упаковывая вещи в квартире, я наткнулась на старую матерчатую коробку с фотографиями. Какие-то были сделаны в Париже, там были мы с Джейни в школьные годы, мы с Хьюго в ярко-желтых жилетах плыли по озеру к затонувшей лодке, младенческие фото Луи, а в самом низу лежал какой-то документ. Заинтересовавшись, я достала его. Это оказалась характеристика из моей прежней школы, где я работала до беременности. Я почувствовала прилив вины, вспомнила, какой я была безответственной… Если бы я знала, что кто-нибудь из учителей в школе, где учатся Луи и Эмили, такой же…

Полли превосходный член коллектива, на ее уроках ощущаешь тепло, юмор, обаяние. Более того, благодаря ей дети понимают, что учиться интересно. С ней трудно соревноваться.

Я перечитываю характеристику и удивляюсь, почему я тогда отнеслась к ней с равнодушием. Когда я показала ее Бену, он спросил, почему я так удивлена. Я сказала, что хочу снова работать в школе, что мне пора расстаться с Мэри-Джейн и ее цветастым фартуком. Он ответил, что я вольна делать то, что считаю нужным.

Мы с Беном словно соседние фрагментики из фигурной мозаики подходим друг другу. Теперь, когда мы вместе, радость вошла в нашу жизнь.

Бен был прав: аббатство Стоунли в самом деле великолепно. Большой особняк разместился над рекой Эйвон среди зеленого парка. Поглядеть на матч съехались друзья и родственники, они расположились группами на лужайках. Я накормила детей сэндвичами с яйцами и сосисками в тесте (мы привезли их в сумке-холодильнике) и запретила скармливать их Нелли. Наблюдать игру в крикет очень приятно и как-то по-британски. Нет, конечно, я и раньше это делала, но и сейчас с удовольствием гляжу на красивых мужчин в белой форме на фоне свежей зеленой травы. Я ищу Бена среди играющих.

– Вон Бен! – показываю я детям. Он разговаривает с товарищем по команде, на его футболке и кепи эмблема их клуба. Команда Бена выходит на поле первой. Я сижу, наслаждаясь солнцем, ласкающим мое лицо, и не слишком внимательно слежу за игрой. После ланча Луи ведет Нелли на прогулку, пообещав, что не уйдет далеко. Мы смеемся, когда видим, как он ругает нашу собаку за то, что она съела чужой сэндвич.

Эмили быстро растет, у нее отменный аппетит. Вот и сейчас она спрашивает позволения съесть еще одно пирожное с заварным кремом. Она обожает балет и танцы. Еще любит готовить и говорит, что откроет свой ресторан, когда вырастет. Луи хочет заработать в Америке много денег и гонять на спорткарах. Иногда я вижу в нем черты Мэтью, но успокаиваю себя, что у Мэтта был не самый благоприятный жизненный старт. Его отец был матерым преступником и домашним деспотом; он драл Мэтью за уши, когда тот без разрешения раскрывал рот и пытался что-то сказать. Вероятно, он нанес психике мальчишки больший урон, чем я могу предполагать. Его мать вообще им не занималась. Временами я думаю о нем, но больше уже не оглядываюсь и не страдаю от ночных кошмаров. Я знаю, что больше никогда его не увижу. Эта глава в моей жизни наконец-то закрыта.

Идет вторая половина игры. Я уже заплела Эмили косы и теперь читаю журнал. Игра невероятно напряженная. Команда аббатства набрала всего сто шестьдесят пять очков, а команда Бена сто шестьдесят девять. Им нужно для победы всего шесть ранов с двух подач, заманчивая задача. Бен отбивает мячи. Я сижу вся на нервах.

– Он должен очень сильно ударить по мячу, чтобы он вылетел за пределы поля, – говорю я Эмили и Луи.

– Давай, папочка! – кричит Эмили, когда он встает перед калиткой, надев защитные щитки, перчатки и шлем. Боулер полирует мяч о штаны.

Он бежит на Бена, подает мяч… Бен бьет по мячу, добивает до среднего полевого игрока, это приносит ему только два рана. Я визжу от разочарования – мало. Он должен теперь выбить мяч за поле. Последний шанс.

У меня не выдерживают нервы. Я не могу смотреть, загораживаю лицо руками. Эмили и Луи вскочили на ноги, кричат, подбадривают Бена. Не отстают и другие семьи.

– Давай, папа! – Эмили прыгает и хлопает в ладоши.

– Давай, папа! – кричит Луи.

Я гляжу на него, и на мои глаза наворачиваются слезы. Луи впервые назвал Бена папой.

Я говорю себе, что если Бен выбьет мяч за пределы поля, я сегодня же попрошу его жениться на мне.

Боулер бежит к нему, бьет по мячу… Бен идет на контакт. Мяч бьет в биту, чистый, хрустящий звук. И вот он уже высоко взмывает в воздух. Эмили, Луи и я смотрим, как он летит через поле и бьется о стойку.

Он сделал все правильно.

Благодарности

Прежде всего огромное спасибо Джейн Вуд и Кейти Гордон из «Кверкус» за превосходную редакторскую работу. Я признательна моему литературному агенту Шарлотте Робертсон за потрясающую поддержку.

Работая над этой книгой, я опиралась на свидетельства многих людей, которые рассказывали мне об алкогольной зависимости. Марк Хьялтен – спасибо за наши забавные совместные ленчи, за откровенный рассказ о твоем нелегком опыте, светлом и темном одновременно. Спасибо Джонни С. за то, что поделился своими историями; спасибо Вирджинии Грэхем, опытному психотерапевту и консультанту в этой области. Огромнейшее спасибо вам всем.

Мои многочисленные друзья помогали мне глубже осознать и другие проблемы. Я признательна Сэм Бойеро за ее рассказы о жизни матери-одиночки, я восхищена ее трогательными, теплыми отношениями с маленьким сыном.

Я благодарю Марка Чемберлена за то, что он помог мне понять проблемы людей, родившихся с тяжелыми дефектами зрения. Марк, ты веселый, ты потрясающий оптимист!

Мне также хочется поблагодарить моих друзей Джу, Дебби, С.Дж. и Эда Ф. за всяческую помощь, очень важную для меня. Спасибо Диане Бомон за ее советы, как всегда, бесценные и актуальные.

Я благодарю «Букс фор Кукс» в Ноттинг-Хилл, мое любимое кафе, где я всегда получала тарелку супа и ломтик кекса.

Я благодарю моих родителей за то, что они всегда со мной, а также мою сестру Элен. Вы лучше всех на свете!

Наконец, я благодарю Кэтти Томас. Спасибо тебе за терпение, мудрость, храбрость и чувство юмора. Ты помогла мне вжиться в образ Полли, моей главной героини. Благодаря тебе я так много узнала об алкогольной зависимости и особенно об эффективной помощи Общества Анонимных Алкоголиков. Без тебя не было бы этой книги.

Примечания

1

1 м 93 см. – Здесь и далее прим. пер.

2

1 м 70 см.

3

Ромашка (англ.).

4

Лысая (англ.).

5

Перефразированное «Слава богу, сегодня пятница!»: кранчи-хрустик, – то, что хрустит при пережевывании.

6

Сильная женщина из мюзикла «Ребекка», скрывающая свои эмоции под маской холодности и безразличия.

7

Деловой квартал в восточной части Лондона.

8

Норвежская певица Анна Лилия Берге Странд (р. 1977).

9

Британская «девчачья» группа, образована в 2011 г.

10

Accident and Emergency Department (англ.) – Служба экстренной медицинской помощи при больницах.

Content

Элис Петерсон
Лишь шаг до тебя

1 2010

2 1989

3 2013

4

5 1991

6 2013

7

8 1994

9

10 1994

11

12

13

14 2006

15 2013

16 2007

17 2013

18 2007

19

20 2007

21

22 2007

23

24 15 сентября 2008 г.

25

26

27 2008

28

29 2008

30

31

32 2008

33

34 2008

35

36 2008

37

38 2009

39

40 2009

41

42

43 2009

44

45 Неделю спустя

46

47

48

49

50 Спустя две недели

51

52 Спустя полгода

Благодарности

Примечания