Дэн Смит

Тайна брата

Посвящается старшему брату Майку

Лето 1941

Западная Германия

Военные игры

В живых остались только мы.

— Ну что, все зависит от нас, будем вытягивать, — говорит Ральф.

Мы лежим в тени под кустами на опушке, разглядывая бункер на дальнем краю поляны. Его охраняют ребята в форме. Серая заброшенная постройка ничем не примечательна, но это наша цель. Здесь решается, чья возьмет. Вокруг лежат тела парней, защитников и нападающих, отдавших жизнь ради победы.

— Бесполезно, — качаю головой.

— Победа будет наша, — скалится Мартин, белые зубы сверкают на грязном лице. Он силач и здоровяк, один из лучших бойцов школы. В лесу он сумел поднять врага, как мешок картошки, прежде чем забрать его жизнь.

— И чего, просто бросимся на них? — возмущаюсь я. — А вдруг здесь не все? Если там засада…

— Не боись. — Ральф пихает Мартина локтем, кивает, и они на пару отползают под покров деревьев. — Мы отвлекаем внимание на себя, ты выполняешь задачу. Разделяй и властвуй. Главное — победить.

— Что?

— Ты только задачу выполни, — шепчет Ральф, исчезая в лесу. — И не помри там, а то прибью.

Вскоре Ральф с Мартином выскакивают из-за деревьев на дальнем краю поляны. Стоит охранникам их заметить, как мои соратники бросаются в атаку.

Сторожить флаг у входа в бункер осталась пара ребят. Они следят за лесом на случай, если кто еще набежит. Последний боец прячется внутри. Понятное дело, он тоже не слепой.

Кулаки сжались так, что ногти протыкают ладонь. Пока рано.

Ральф с Мартином бегут прочь, заманивая врага подальше от бункера. Двое преследователей несутся вдогонку. На краю леса Мартин тормозит. Развернувшись с опущенной головой, принимает соперника на плечо. Паренек взлетает и рушится на кучу травы за спиной Мартина. Ральф припадает к земле и, разок врезав бедолаге, срывает с него жизнь. Тем временем Мартин и оставшийся противник замерли друг напротив друга в боевой стойке. Кулак Мартина впечатывается в живот врага, и тот пластом падает на спину. Забрав жизнь поверженного паренька, Мартин кричит Ральфу:

— Ты все?

— Ага, — отвечает Ральф, и они шествуют к бункеру.

Разделяй и властвуй. А ведь работает! Двоих одолели, осталось трое, теперь захватить цель несложно. Победа у нас в руках.

Ральф и Мартин уже на середине луга, метрах в пятидесяти от бункера, и мне пора бы к ним присоединиться. Но встать не успеваю. Все-таки мы недооценили врага.

У них свой хитрый план.

На дальнем краю поляны из леса внезапно вылетает с десяток ребят. С адскими воплями они рысят к моим растерянным напарникам. Мартину с Ральфом явно хочется сбежать, но они, переглянувшись, встречают угрозу лицом к лицу.

Едва враги оказываются в зоне досягаемости, Мартин бросается на них. Кулаки так и мелькают, сметая все на своем пути. Хрустят носы, трещат челюсти, и через пару секунд трое соперников уже валяются на земле. Ральф держится сзади, срывая с упавших жизни. Ребята перемалывают противника, будто истинные солдаты.

Охранники бункера не сводят глаз с побоища. Тот, что покрупнее, размахивает кулаками. Его так и подмывает ринуться в драку. Лишь напарник удерживает его, вцепившись в ворот рубашки. Наконец здоровяк отпихивает товарища и покидает пост. Рванув с пригорка, он набирает скорость и врезается в Ральфа сзади, сбивая того с ног. Мой друг падает прямо на кучу тел.

Я с ужасом наблюдаю, как враг срывает с Ральфа жизнь.

Давай. Пора.

Перевожу взгляд на бункер. Там остался один боец снаружи, один внутри.

Прямо сейчас, ждать нельзя.

Поднявшись на ноги, выскакиваю из убежища на яркий свет. Враги окружили Мартина, как стая волков. Охранник бункера не сводит с драки глаз, а потому не видит меня.

Половина расстояния.

От изнеможения тесно в груди, и ноги горят.

— Давай, Карл, — шепчет кто-то из павших товарищей, когда я пробегаю мимо. — У тебя получится.

Мартин еще отмахивается, но силы его на исходе, и круг потихоньку сжимается.

— Только победа, Карл, только победа, — подбадривает другой паренек, когда я подбегаю к цели.

Метров за десять до бункера тот из охранников, что сидит внутри, замечает меня. Бледное лицо мелькает в окне, наши взгляды встречаются, но он никак не реагирует. Я уже рядом, а ему будто все равно.

Тот, что стоит у входа, замечает меня слишком поздно, всего в паре шагов. Ничего он не успевает.

Взмахиваю кулаком словно молотом, и удар обрушивается на его щеку. Громкий шлепок, враг беззвучно падает на траву, а я срываю с него жизнь. Остается лишь одолеть последнего соперника, который выходит ко мне из темного провала двери.

Тем временем на поляне враги, окружив и повалив Мартина, забирают его жизнь, но по-прежнему не видят меня.

Стиснув зубы, делаю шаг навстречу тому, кто стоит между мной и победой.

У того поникшие плечи и красные, будто воспаленные глаза. Он словно не видит меня. Тяну к нему руки, но он стоит без движения.

Он вздрагивает, но даже не пытается защищаться. Срываю с него жизнь и сбиваю с ног, а после разворачиваюсь к флагштоку, и наш флаг ползет вверх.

На фоне ясного синего неба развевается алый прямоугольник, цвета крови, которую мы проливали. В центре — круг, сияющий белизной, а в нем — жирная черная свастика.

По ушам бьет гудок сирены, знаменующий окончание игры, и воздух наполняется радостными криками.

— Хайль Гитлер! — доносится сзади.

Обернувшись, вижу, что ко мне идет гебитсфюрер[1]. В сопровождении двух шарфюреров[2] он следил за игрой с выгодной позиции на дальнем краю поляны. Вот он уже нависает надо мной, заткнув большие пальцы за ремень, высокий, сильный, с квадратным подбородком. Отутюженная форма смотрится идеально, фуражка сидит строго по центру. Блеклые глаза сурово смотрят на меня.

— Молодец, — говорит он. — Станешь настоящим солдатом. Быстрым, как тигр, крепким, как сапог, и надежным, как крупповская сталь. Как завещал великий фюрер.

— Хайль Гитлер! — вскидываю руку, щелкнув каблуками.

По всему полю мертвые ребята встают на ноги. Проигравшие горестно стенают, наши, радуясь победе, скачут и обнимаются. Погибшие в лесу бегут узнать, кто выиграл, и среди них завязываются потасовки.

Парень, лежащий у моих ног, садится и смотрит на меня, закусив губу, будто изо всех сил удерживает слезы. Его зовут Йохан Вебер, мы учимся в одном классе. Не то чтобы мы дружим, я его толком не знаю, но сегодня он сам на себя не похож. Толковый и резкий, он не раз укладывал на ринг ребят постарше. Переводя взгляд с красной ленты моей жизни на его синюю ленту у меня в кулаке, размышляю, почему он так легко сдался.

— Едва успел, — сообщает гебитсфюрер, глядя на часы. — Еще несколько минут, и вы бы проиграли.

— Так точно.

— Скольких ты одолел? — указывает он на синюю ленту у меня в руке.

Достаю из кармана отнятые жизни и пересчитываю.

— Семерых.

— Семь жизней? У тебя даже кровь на лице.

— Это не моя, герр гебитсфюрер.

— Хорошо. — На суровом лице мелькает тень улыбки. Он кивает. — Молодец, такие немцы и нужны нам в армии. Герр Гитлер гордится тобой. Тебе сколько лет?

— Одиннадцать. Завтра будет двенадцать.

— Как зовут?

— Карл Фридман, герр гебитсфюрер.

Почести

Ребята из гитлерюгенда провожают нас к открытым грузовикам и ждут, пока мы залезем в кузова. Наша форма вся в грязи и крови, но это мелочи. Главное, мы победили.

Каждое отделение едет отдельно. Мы выстраиваемся в цепочки и по очереди забираемся в машины. Там тесно, сидеть приходится на железном полу, жарко, пот заливает боевые ссадины, но настроение отличное.

— Славная победа! — перекрикивает Ральф рев мотора. — Как раз подарок тебе на день рождения.

— А вы прикиньте, как англичашки обгадятся, когда мы высадимся на их берегу! — орет Кристоф.

— Скоро уже мы выиграем войну, — говорит Феликс.

— Ну, надеюсь, на мою долю вражин хватит, — смотрю я на Феликса.

— Брательник говорит, врагов целые миллионы. — Мартин, дотянувшись, трет мне лоб костяшками пальцев. — Всем достанется. Даже тебе, Карл!

Грузовик скачет по ухабам добрых полчаса, но я упиваюсь победой и своей ролью в ней, поэтому время летит. Даже ползи мы три часа, и то я бы не заметил. Мышцы наливаются приятной усталостью, ветерок щекочет кожу, вокруг друзья, что может быть лучше? Только то, что в нашей школе гитлерюгенд организовал двухнедельную физкультподготовку. Прошлая неделя была лучшей в моей жизни, и впереди еще одна такая же. Завтра у меня день рождения, и я проведу его среди товарищей.

Грузовик с лязгом тормозит около школы, и мы на негнущихся ногах соскакиваем на землю. На теле наливаются синяки, но я чувствую себя на вершине мира.

Гебитсфюрер передал командование старшим ребятам из гитлерюгенда. Те, выкрикивая команды, превращают толпу в ровный строй. На соседнем плацу, левее школы, девчонки в белых майках и черных шортах занимаются спортом, купаясь в солнечных лучах. Так трудно оторвать от них взгляд, кто-то из ребят восхищенно свистит, но юнгбаннфюрер[3] вытаскивает того из строя и приказывает сделать двадцать отжиманий. Все замирают по стойке «смирно».

Под грохот моторов последние ребята выскакивают на плац, встают в строй, и юнгбаннфюрер, Аксель Юнг, начинает перекличку, проставляя галочки в списке. Вышагивая вдоль строя, он выкликает очередное имя и внимательно смотрит на рявкнувшего «Здесь!». Отметив всех до единого, он роняет планшет на землю и встает лицом к нам.

Руки сцеплены за спиной, по бокам — двое молодцов из гитлерюгенда, он молчит какое-то время, лишь глаза бегут по нашим рядам. Перед Акселем выстроилась добрая сотня мальчишек, но внешне он сохраняет полное равнодушие.

В форме он смотрится потрясающе. Суровый, мужественный. Держится строго, как подлинный солдат, на боку висит кинжал, и мне очень хочется стать таким же. Ему семнадцать лет, и скоро он отправится на фронт. Надежный, верный, готовый умереть за фюрера.

Наконец, привстав на каблуках, он демонстрирует нам идеальную выправку. Над полем разносится его голос.

— Карл Фридман, шаг вперед.

Если честно, не ожидал услышать свое имя. Чеканя шаг, подхожу к Акселю Юнгу и отдаю честь. Он тоже отдает честь и, кивнув мне, обращается к строю:

— Карл Фридман сегодня показал нам и волю к победе, и военную хитрость. Он убил семерых, поднял флаг и единственный из всего взвода остался в живых. За успехи он награждается серебряным значком достижений.

Когда Аксель Юнг прикалывает значок к форме, у меня становится тесно в груди. Я столько мечтал об этой награде, и вот она моя. На значке красуется стилизованная под молнию буква S, как на символе войск SS, в центре — маленькая свастика, а по кругу идет надпись: «Fiir Leistungen Im DJ»[4]. DJ — это «Дойчес юнгфольк», «Юные немцы» — организация, в которой мы состоим, пока нам по возрасту не придет пора вступить в гитлерюгенд.

Аксель Юнг, бросив на меня взгляд, вскидывает руку и кричит: «Хайль Гитлер!» Повторяю жест и, крутнувшись на каблуках, возвращаюсь в строй.

Шагать приходится под такой гром аплодисментов, что девчонки на соседней площадке оборачиваются.

— Молодцом, — подмигивает Ральф, когда я прохожу мимо.

Хочется прыгать от счастья. Тем временем Аксель Юнг переходит к другим вопросам.

— Проигравшие, — командует он, указывая на дальний край поля, где у ограды собрались наши соперники, — пятьдесят отжиманий.

Доносятся стоны.

— Сто отжиманий.

Желание причитать отбито напрочь. Ребята, подбежав к ограде, падают на землю, и начинается долгий и мучительный процесс. Из толпы выпадает только Йохан Вебер.

Он сильно бросается в глаза. Пока все бегут, он едва плетется. К сетке приходит последним. И вместо отжиманий ложится ничком, носом в гравий, раскинув руки, будто у него вовсе не осталось сил.

— Остальные шагом марш на обед, — объявляет Аксель Юнг. — Встретимся после уроков.

Ральф с Мартином подходят ко мне полюбоваться значком. По пути к нам прибивается еще несколько мальчишек.

— А ну бодрее! — кричит юнгбаннфюрер у нас за спиной. — Кто не отожмется, тот не обедает!

— Повезло тебе, — говорит Феликс. — А я вот значка все никак не дождусь.

— Скорости не хватает, — предполагает Мартин.

— Со скоростью у меня в порядке, — возражает Феликс. — Я опередил Карла…

— Значит, не скорости, а мозгов, — подкалывает его Ральф, и меня колет чувство вины.

— Это ж вы придумали: разделяй и властвуй, — говорю я ребятам.

— Ага, — Мартин шутливо бьет меня в плечо, — есть такое дело. Мы придумали план и поставили жизнь на твой успех.

— Но ты поднял флаг. — Ральф хлопает меня по спине и обнимает за плечи. — Ты забрал семь жизней. И стрелял вчера лучше, чем я. И вообще, — хохочет он, — у нас давно золотые значки, так что тебе до нас пока далеко.

Они с Мартином выпячивают грудь, где на форме сверкает золото.

— Интересно, как такие балбесы умудрились заслужить такую награду, — качаю головой.

— Ну сейчас кто-то отхватит! — шевелит бровями Мартин, но поймать меня не успевает.

Несусь к школе сломя голову, но Ральф, стремительный, как волк, не дает мне добежать до входа. Мартин наступает нам на пятки. Тяжело дыша, он хватает меня за шею и трет кулаком по лбу.

— Сдавайся! — хохочет он. — Сдавайся, кому говорю!

— Сдаюсь.

Отпустив мою голову, Мартин снова обнимает меня за плечи.

— Пошли уже, жрать охота, — говорит он.

От дверей я кидаю взгляд на проигравшую команду. Йохан Вебер все так же без движения лежит на земле.

— У нас что, в отряде завелась девчонка? — орет Аксель, приближаясь к нему. — А ну за дело!

Сапог Акселя врезается в землю, и камешки дождем летят Йохану в лицо. Двоих ребят, отжавшихся положенное, разбирает хохот.

Йохан, отдернувшись, вытирает ладонью рот, а потом делает первое отжимание, но голова его болтается маятником, а воздух тяжело вырывается из легких. Тело его будто скручено судорогой.

— Это ты ему так мощно врезал? — спрашивает Мартин.

— Я его, можно сказать, погладил.

То ли попытка отжаться добила Йохана, то ли крики Акселя, но руки его подламываются, и он снова падает на землю, охваченный крупной дрожью.

Аксель Юнг, вздернув его за ворот рубашки, приказывает стоять на одной ноге. Вокруг все хохочут.

— Хорош дрожать, а то землю жрать заставлю. — Юнгбаннфюрер, подняв с земли пригоршню камешков, тычет ей в лицо Йохану.

— Он чего, ревет? — замечает Ральф. — Хрен ли плакать-то?

— Говорят, самолет его отца сбили, — объясняет Кристоф. — Он, кажись, летал на «хейнкелях». Утром пришла похоронка.

— А чего плакать? — удивляется Мартин. — Если бы мой отец погиб за фюрера, я бы гордился.

— Я тоже, — говорит Ральф, и его испытующий взгляд упирается в меня.

— Ну так-то да, конечно, — отвечаю. — Гордился бы.

— Потопали, а то опоздаем на обед, — говорит Ральф.

— Пошли.

Но по дороге к школе я все оглядываюсь на Йохана Вебера, стоящего на одной ноге. Интересно, что творится у него в голове. Почему он не горд за папу?

На обед дают не пойми какой суп. В мутной жиже плавают кусочки мяса и овощей. Хоть и с шуточками, но мы его едим, с голодухи не будешь воротить нос.

Столовую заполоняют гомонящие ребята, девчонки пообедали до нас. На то, как мы питаемся, со стен смотрят плакаты, призывающие записываться в армию, и карикатурные носатые евреи с передовиц газеты «Штурмовик». С дальней стены за нами со здоровенного портрета приглядывает наш фюрер, герр Гитлер.

Значок на груди так и притягивает взгляд. Как же я горжусь им. Пусть хитрый план придумали другие, но флаг-то поднимал я. Правда, из головы не идет Йохан Вебер, который вообще не стал защищаться. Не будь он в растрепанных чувствах, я мог бы и не одолеть его.

В столовую подтягивается побежденная команда, но Йохана Вебера среди них не видать. К тому времени, как мы уходим, он так и не появился. Зато он обнаруживается в классе. Сидит на задней парте, глядя ровно перед собой. Глаза еще красные, а на лице — ссадины и злые морщины.

Хочу заговорить с ним, узнать, как так вышло с его отцом, но ребята обходят его стороной, и мне не хочется подставляться. Слабость у нас не в почете. Сажусь между Мартином и Ральфом, позади Кристофа и Феликса.

— Чего ты все на него пялишься? — интересуется Мартин.

— А?

— Ты все время оборачиваешься на Йохана.

Пожимаю плечами.

— Не жалей его. Он должен гордиться, а не плакать. В армии не место плаксам.

— Конечно, — соглашаюсь я, оборачиваясь к доске. В класс как раз входит герр Каппель.

На уроке изучаем траектории. Герр Каппель ставит большую коробку с песком и стреляет в нее железными шариками из маленькой пушки. Мы по очереди пробуем подобрать такой наклон ствола, чтобы попасть в мишень, и мне это удается первому.

— Сегодня твой день, — показывает герр Каппель на мой значок. — Насколько помню, завтра у тебя день рождения.

Значок напоминает о Йохане Вебере, и я бросаю на него взгляд. Тот стоит чуть в стороне, наособицу.

После урока траекторий у нас расоведение, а потом физкультура на улице. Аксель Юнг с двумя парнями из гитлерюгенда ждет нас во дворе. Форма на нем безупречно чиста, а выправка идеальна. Едва построение закончено, он вызывает вперед Йохана Вебера.

— Наплакался? — спрашивает Аксель.

Раздаются смешки, но Йохан спокойно кивает. Подбородок его вздернут, а плечи отведены назад. Он смотрит перед собой, будто Акселя здесь нет.

— Мы не плачем! — Аксель, шагая вдоль наших рядов, перекрикивает нарастающий хохот. — В армии не место плаксам! Ты что? Коммунист? Еврей? — Каждое слово сочится отвращением.

Глаза у Йохана Вебера на мокром месте. И мне почему-то от этого тошно. Я должен быть крепким, как сапог, и телом, и духом, но смеяться вообще не тянет. Мне жаль Йохана, и приходится повторять себе, что нельзя быть таким слабаком.

Набираю в грудь побольше воздуха и задерживаю дыхание. Я сегодня заработал значок. Через два года меня примут в гитлерюгенд. Я уже выучил присягу наизусть. Я буду как Аксель Юнг. Моя семья будет мной гордиться.

Юнг, встав перед Йоханом, смотрит на того, пока над нашим строем не разливается мертвая тишина.

— Твой отец отдал жизнь за фюрера, а ты плачешь? Каково ему было бы знать, что его сын — слабак? Ты должен гордиться. Если хочешь быть солдатом в армии фюрера, надо быть сильным. Пожалуй, мы попробуем тебя закалить.

Йохан утирает лицо рукавом. От выправки не осталось и следа. Плечи поникли, голова висит, а из носа тянется сопля.

— Позорище! — раздается у меня за спиной, и по рядам катится волна хохота.

Юнг сторонится Йохана, будто может подцепить от него заразу.

— Снять рубашки. Сегодня у нас соревнование по боксу. Йохан Вебер против всего класса.

Нокаут

Снимаем рубашки. Солнечные лучи греют голую спину. По команде собираемся в кольцо вокруг Йохана Вебера. В середину круга выходит Аксель Юнг. У него в каждой руке по паре древних боксерских перчаток.

Уронив их на землю, он поворачивается на месте, осматривая ребят, стоящих плечом к плечу. Иные уже проталкиваются вперед, чтобы юнгбаннфюрер пораньше пригласил их на ринг.

Йохан стоит с поникшей головой, будто ему не хватает смелости поднять глаза.

— Ну что, отдадим первый бой герою дня? — Акселю Юнгу приходится перекрикивать гвалт мальчишек, умоляющих выбрать их. Отведя глаза от Йохана, замечаю, что юнгбаннфюрер внимательно смотрит на меня. Он говорит: — Ты заслужил это право. Выходи.

Должно быть, во мне чувствуется какая-то нерешительность, и Юнг хмурит брови:

— Что такое? Не хочешь драться?

— Конечно, хочет. — Мартин толкает меня в круг. — Давай, Карл.

— Ага, давай, Карл! — повторяет Кристоф, к его крику присоединяются другие, и вот уже ребята скандируют мое имя.

— Ка-арл! Ка-арл! Ка-арл!

На меня льются лучи одобрения и предвкушения. Подбираю перчатки. Размер великоват, но подходит Ральф, чтобы завязать их потуже, а потом хлопает меня по спине и желает удачи.

Правда, вид Йохана Вебера подсказывает, что удача мне не понадобится. Он кое-как натянул перчатки, но руки у него болтаются плетьми, а шнурки свисают ниже коленей.

Аксель Юнг поднимает руку, требуя тишины:

— Один минутный раунд на человека. Успеют все. — Сделав шаг назад, он объявляет: — Начали!

Встаю в стойку, левая нога впереди, кулаки у подбородка, но Йохан даже не пошевелился.

— Руки поднял! — орет на него Юнг.

Йохан смотрит на меня, и я вижу в его глазах, как в болоте тоски вскипает злость.

— Руки поднял! — снова орет Юнг. Подскочив к Йохану, он хватает того за запястья, дергая вверх.

Глаза Йохана превращаются в щелочки, он вырывается из хватки. Губы стиснуты, на щеках играют желваки.

— Врежь ему, — говорит Юнг, отступая, — врежь как следует.

Не меняя стойку, сдвигаюсь вбок. Вид Йохана вызывает странную смесь жалости и тревоги. Понятно, что у него на душе кошки скребут и что вскоре его обмолотят, как грушу, но в нем нарастает что-то страшное. Он стоит передо мной, прижав подбородок к груди, кулаки подняты, а плечи гуляют от тяжелого дыхания. Лицо пунцовое, из носа тянется сопля, в глазах плещутся слезы, но кулаки подняты.

Ребята смотрят на нас с любопытством.

— Врежь ему! — разносится крик, и потихоньку весь круг начинает скандировать: — Врежь ему! Врежь ему! Врежь ему!

Пробным ударом проверяю защиту Йохана. Тот не шевелится.

Ребята неистовствуют.

Ухожу в одну сторону, в другую.

— Врежь ему! Врежь ему! Врежь ему!

Йохан на меня не реагирует. Он стоит, тяжело дыша, руки подняты, а из глаз катятся слезы.

— Врежь ему! Врежь ему!

— Да сколько можно, ударь его! — орет Юнг.

И Йохан не выдерживает. Чувства достигли точки кипения и прорываются наружу в душераздирающем вопле.

— ВРЕЖЬ МНЕ! — орет он, дернувшись, будто хочет напасть.

На голом автомате ухожу вбок и пробиваю ему прямым в челюсть. Раздается хрусткий шлепок, колени Йохана подгибаются. Он падает, и на долгую секунду воцаряется тишина.

Йохан лежит с закрытыми глазами, потом начинает моргать, будто не понимает, где находится.

Ребята разражаются радостными возгласами, а мне так жалко Йохана Вебера. Зубами развязываю шнурок на перчатке и, стряхнув ее с руки, помогаю ему подняться.

Второй раз за день я уделал Йохана Вебера, и почему-то мне совсем не радостно.

— Это что у тебя? — спрашивает Стефан, стоит мне шагнуть за порог кухни.

Брат на четыре года меня старше, и мы абсолютно разные. У меня короткая стрижка и ладная форма, у него длинные патлы, дружки-шалопаи и неистребимое желание хулиганить. Мама вечно просит его постричься и предупреждает, что плохая компания до добра не доведет. Его уже забирала полиция за драку с ребятами из гитлерюгенда.

— За достижения в «Дойчес юнгфольк»? — Брат с хохотом щелкает по значку. — Это ты назиговал или ловко обыграл всех в чехарду?

— Мы не играем, а тренируемся.

— Не обращай внимания, — просит мама. — Он пытается испортить тебе настроение.

Брат может не стараться, настроение и так никакое. Аксель Юнг наорал на меня за то, что я помог Йохану подняться на ноги. Заявил, мол, это слабость, и я на глазах у ребят веду себя как слюнтяй.

Мама обнимает меня, и я прижимаюсь к ней.

— Вам положено любить родину, а не родителей, — говорит Стефан.

— Не обращай внимания, — шепчет мама, целуя меня в макушку, и разжимает руки: ей надо готовить ужин.

— Чему вас сегодня учили? — Стефан разворачивается на стуле, чтобы видеть меня. — Щелкать каблуками? Маршировать по двору? А может… — Он тычет в меня куском хлеба. — Может, вам объясняли по-настоящему важные вещи, что с носатыми людьми надо…

— Стефан, прекрати. — Мама смотрит на него сурово, а на меня с улыбкой. — Радость моя, чем вы сегодня занимались?

Стефан горбится на стуле, чавкает хлебом. Жаль, что он такая заноза.

— С утра мы занимались с гитлерюгендом…

Брат цыкает зубом.

— …а потом изучали траектории. — Рассказываю о маленькой пушке, как мы учились целиться и как это пригодится на поле боя.

— Вот о чем ты мечтаешь? — Челка падает Стефану на глаза, и он убирает ее. — Расстреливать врагов?

— Стефан, оставь его в покое.

— Конечно мечтаю, — подтверждаю я.

— Хорошо они тебя обработали. — Брат качает головой и насмешливо меряет меня взглядом. Почему-то моя форма: коричневая рубашка, черные штаны, черный шарф и черная шапка — кажется ему забавной. — Значит, «Дойчес юнгфольк». Эдакая армия карликовых солдат. Поскорей бы ты ушел из школы.

— Наш папа солдат, — не выдерживаю я. — Храбрый, сильный, как положено. Сражается за фюрера в России, как положено. Я хочу быть как он. А не как ты. Хочу быть настоящим немцем.

— Чтобы быть настоящим немцем, не обязательно ходить в форме.

— Ты бросил школу, лишь бы не попасть в гитлерюгенд. А все потому, что ты трус.

— Есть такое дело, — признает Стефан, будто мои слова ничуть его не задели. — Только знаешь что? Хоть ты обзываешься и мозги тебе промыли основательно, но ты все равно мой младший брат, и я тебя люблю. — Запихав хлеб в рот, он поднимается. — Настал час расплаты. Говори.

— Ни за что. — Я отступаю.

— Говори, что я самый умный и вообще самый-самый.

— Сперва догони.

— Запросто, — ухмыляется он.

Бросаюсь вон. За спиной слышен топот брата.

— Мальчики, потише! — кричит мама. — Не сломайте ничего!

Плохие новости

Назавтра мне исполняется двенадцать. В этот день убивают отца.

Когда я выхожу из спальни, на столе меня ждет подарок, завернутый в оберточную бумагу и перевязанный шпагатом. Мама с братом сидят довольные, но тут раздается стук в дверь. Мама идет открывать, возвращается на кухню с письмом в руках, и праздник заканчивается, и подарок забыт.

Мама сидит и не моргая смотрит на клочок бумаги, а потом уходит в спальню. Вскоре тишину разрывает первый крик.

Мама кричит. Не умолкая.

Этот звук невыносим. Будто маму режут заживо. Меня одолевает паралич.

Зато Стефан тут же бросается вверх. Он колотит в запертую дверь и зовет маму.

Крик затихает. Теперь из комнаты доносится грохот, треск, звон. Словно мир рассыпается на куски. Меня трясет от страха, я не знаю, что делать.

Стефан отскакивает от двери. Глаза распахнуты, его тоже одолевает ужас. Карабкаюсь к нему, и мы смотрим друг на друга, но не успеваем собраться с мыслями, как шум умолкает и в комнате воцаряется тишина.

— Мама? — зовет Стефан.

Она не отвечает. Брат собирается с духом и отходит еще на шаг.

Плечо врезается в дерево. От удара косяк трещит и шатается. Брат отходит назад, снова разбегается и вышибает замок. Летят щепки.

Распахнувшаяся дверь гулко бьет о стену.

Внутри царит хаос. Мама перевернула столик и разбила зеркало на комоде. Дверца шкафа болтается на одной петле, а у опрокинутого стула не хватает ножки.

Мама с ошалевшими глазами сидит на краю кровати и держится за голову. Волосы у нее растрепались, как у полоумной старухи. Она будто не видит Стефана и не замечает, как он сел рядом и обнимает ее.

— Помоги уложить ее, — просит Стефан, но я не могу пошевелиться. Брат сам откидывает одеяло и укладывает маму.

— Мы остались одни.

Сидим внизу. Стефан говорит тихо и смотрит вдаль.

Подбираю письмо. Одинокий листок бумаги, и папино имя на нем. Оскар Фридман. Там написано что-то еще, но перед глазами стоит папа, как он надевает красивую форму, встает в строй и уходит в Россию, чтобы воевать за фюрера и чтобы никогда не вернуться.

— Как же мы теперь будем?

Стефан зажмуривается. Открыв глаза, прикусывает нижнюю губу и смотрит на меня, качая головой.

— Надо позаботиться о маме. — Голос у него сдавленный, будто слова с трудом лезут из горла. — Надо быть сильными.

И брат обнимает меня.

Это так непривычно и так хорошо. Мы стоим посреди кухни, я прижимаюсь щекой к груди брата, и хочется удержать слезы, но они текут и текут, прямо как у Йохана, и я чувствую себя жалким, но не могу остановиться. Прячу лицо в клетчатой рубашке — той самой, которую мама просила брата не надевать, мол, слишком цветастая, будут от нее неприятности.

— А вдруг ошибка, — говорю я, цепляясь за последний лучик надежды. — Вдруг они ошиблись. Вдруг это был другой человек.

Стефан не отвечает.

— Это нечестно. Война должна уже закончиться, — всхлипываю я. — Они должны сдаваться, когда мы идем.

— Так нам говорят. Чтобы мы верили, будто все будет хорошо, — отвечает Стефан.

— Я думал… — Сглотнув комок, пытаюсь разобраться, о чем же я думал. В голове сплошная каша. Такое чувство, будто из меня вырвали кусок, и я к этому совершенно не готов. — Я думал… что надо гордиться папой, если… если…

— Если с ним что-то случится? — Стефан, отодвинувшись, смотрит на меня, и лицо его темнеет от злости.

Долгий миг я жду продолжения, но брат закусывает губу, вытирает глаза и снова обнимает меня. А я рыдаю у него на груди.

От этого движения куртка Стефана распахивается, и моим глазам предстает белый цветок, вышитый на внутреннем кармане. Он маленький, не больше ногтя, и корявый, будто брат сам его делал.

Сперва я даже не замечаю цветка, но, поскольку упираюсь в него носом, взгляд сам цепляется за него.

— Это что? — где?

— Цветок.

Стефан, резко запахнув куртку, смотрит на меня.

— Ничего. Ты ничего не видел.

— В смысле? Я не…

— Забудь. — Лицо брата смягчается. Прикрыв глаза, он с тяжким вздохом произносит: — Ну в самом деле, ничего. Обычный цветок.

Стефан вытягивает у меня из пальцев похоронку, будто она живая. Складывает бумагу и прячет во внутренний карман. Снова передо мной мелькает цветок.

— Надо рассказать бабуле с дедом, — говорит брат. — Съезжу к ним на велике, вернусь скоро.

Он идет обуваться.

— Я с тобой.

— Нет, это же соседний город, лучше я один. Так будет быстрее.

Мой взгляд медленно поднимается по лестнице к двери в мамину спальню. Перевожу глаза на брата.

— Не хочу оставаться здесь.

— Я быстро, честное слово.

— Но…

— Все будет в порядке. — Стефан снова меня обнимает. — Помни, ты сильный. Ты крепкий. Ты Фридман. Я вернусь, как только смогу.

Брат выскальзывает на улицу, и входная дверь закрывается у него за спиной.

На секунду замираю, ошеломленный тем, как стремительно все произошло, а потом, встряхнувшись, бегу к окну.

Стефан отвязывает велосипед от забора, где мы всегда их ставим. Перекинув ногу через колесо, он оборачивается, кивает мне, машет на прощанье и уезжает по тротуару.

Папа

В доме стоит мертвая тишина. Странным образом естественный шум лишь подчеркивает ее. Шелест воздуха в ушах. Стук сердца — как грохот барабанов на плацу. Кухонные ходики — словно часовая бомба. Каждый тик-так отдается у меня в голове.

Стоя у окна, смотрю на машины и людей. Вот проехала лошадь с телегой, груженной бочками и ящиками. Одиночество наваливается, как никогда прежде. Там, на улице, кипит обычная жизнь. Ральф с Мартином заняты привычными делами, они знать не знают, как все обернулось с папой. Тут в голову приходит мысль, что в гостиной стоит фотография отца, и я иду туда.

Мы редко пользуемся гостиной, разве что в доме собирается большая компания, поэтому в комнате стоит затхлый воздух. Мама наводит там чистоту, но мебель изъедена временем, а диванные подушки изрядно пропылились. Если стукнуть по ним в ясный день, когда в окна льет солнце, в луче играет настоящий вихрь.

Только не сегодня. Окна для светомаскировки задернуты плотными шторами, свет попадает внутрь только через открытую дверь.

Шагов почти не слышно благодаря потертому ковру. Добравшись до серванта у дальней стены, замираю перед фотокарточкой, прислоненной к вазе.

Снимок не больше пачки сигарет. Папа крупным планом стоит в кителе. Он смотрит налево, и на губах играет еле уловимый намек на улыбку, будто его распирает смех, а он изо всех сил сдерживается.

Под заломленной фуражкой виднеется линия бритых волос. Фуражку украшает значок немецкой армии: угловатый орел сжимает в когтях венок, окружающий свастику.

Я часто разглядывал эту фотокарточку. Особенно после бесед в клубе. Иной раз к нам приходили военные или нацисты, рассказывали о расовой теории, тактике, нацизме или просто о том, что на нас возложена особая миссия. Ведь мы — молодежь, будущее страны. Все зависит от нас. От таких разговоров я исполнялся гордости, а потом, дома, тайком бегал в гостиную смотреть на карточку папы, который прямо сейчас делает мир лучше и сильнее.

Утираю слезу с глаз.

— Как бы я хотел, чтобы ты вернулся, — шепчу фотокарточке.

Ба с дедом врываются в дом ураганом. Ну, по крайней мере бабуля.

Я услышал ее раньше, чем увидел. Старая машина тормозит с лязгом и скрежетом, и на всю улицу разносится знакомый голос. По мере приближения к дверям он становится все громче. Теперь наверняка проснулся весь дом.

— …присмотреть. И отказа я не приму, — говорит она, а потом раздается громкий стук. Я как раз открываю.

Ба нельзя назвать большой. По правде говоря, эта щуплая женщина издали не производит особого впечатления. Не высокая, не низкая, эдакого среднего роста. Одевается не вызывающе, лицо бороздят такие же морщины, что у любого в этом возрасте. Но если подойти ближе, увидишь огонь, пылающий в глазах. А стоит ей открыть рот, и желание шутить с ней тут же пропадает.

— Карл, — говорит она, прижимая меня к груди, — бедный, бедный мальчик. А мама где? — Отпустив меня, Ба резво штурмует лестницу. — Ханна! Ханна! Где ты? Ах, здравствуй, милая доченька. Ах, как жаль Оскара. Он был хорошим человеком.

Дед отстает всего на пару мгновений. Высокий, плотный мужчина, он всегда бросается в глаза. В молодости он служил в армии и занимался боксом, а теперь поддерживает форму. Каждый день с утра и перед сном он делает по пятьдесят отжиманий и приседаний. Дед — молчун, у него есть присказка, что Ба прекрасно говорит за двоих. Когда он улыбается, добрые морщинки тянутся от глаз аж до самых ушей.

Но сейчас ему не до улыбок.

Закрыв за собой дверь, дед кладет мне руку на плечо и кивает.

— Крепись, — говорит он.

— А где Стефан?

— Остался дома. Собирай вещи, ты едешь с нами.

Новый дом

Ба собирает мамину сумку, дед сидит у меня на кровати, а я ошалело брожу по комнате, соображая, что нужно взять для себя и брата. Форма и так на мне, в последнее время это моя основная одежда, так что моих вещей раз-два и обчелся. Белье, перочинный нож с поломанной ручкой, тетрадки и ценное сокровище, книга фюрера «Майн кампф».

Спускаемся вниз. Дед несет сумки, а Ба помогает маме забраться на заднее сиденье.

— Надо было сразу тебя забрать к нам, когда началась эта… война и Оскар ушел на фронт, — говорит Ба.

В городе мы остались потому, что мама работает медсестрой и не хочет жить далеко от работы. А еще она говорит, что характер у Ба с дедом не сахар. Правда, сейчас мама ничего не говорит. Она смотрит в пространство и идет, куда ведут. Лицо у нее пустое, будто мама исчезла из этого мира.

— Мы все устроим, — говорит мне Ба. — Не волнуйся, все решим. Поживешь пока у нас, вот так. В школу мы сообщим.

— И в «Дойчес юнгфольк»?

— Ну конечно, и туда сообщим.

Пока мы не уехали, украдкой пробираюсь в гостиную за фотокарточкой отца. Во мне крепнет ощущение, что в этот дом мы больше не вернемся, пусть снимок лучше полежит у меня в кармане. Хоть так папа поедет с нами.

Подарок на день рождения так и лежит на столе в кухне. Размером он с пачку сигарет, чуть толще. Наверное, коробка. Внутри лежит что-то увесистое.

— Карл! Ты где там? Мы ждем! — зовет дед.

— А велик? — спрашиваю у деда, когда он запирает входную дверь. — Велик можно как-нибудь взять?

На велике я езжу в школу и в клуб «Дойчес юнгфольк», а когда у нас нет собраний, просто для спорта катаюсь по улицам.

— Ну, в багажник он точно не влезет, — говорит дед, глядя на черную машину на обочине.

Рыдван тот еще, но эта колымага живет у деда сколько себя помню, и он любит возиться с ней. Чуть что, сразу лезет под капот что-нибудь подтянуть или отрегулировать.

— Слушай, — предлагает дед, оценив угрюмое выражение моего лица. — Я когда вас отвезу, вернусь за ним. Все равно надо зайти в школу, предупредить, что тебя не будет.

— И в отряд.

— Да, и туда. — Он избегает смотреть мне в глаза, и я замечаю, как они переглядываются с бабулей.

В красном кирпичном доме на Эшерштрассе дед с Ба уводят маму в комнату, где она жила ребенком. Пока Ба укладывает матушку в кровать, дед уезжает за велосипедом.

— Как думаешь, мама придет в себя? — спрашиваю у Стефана. — Странно она выглядит, будто ее здесь нет.

Мы сидим в кухне, предоставленные самим себе, и не знаем, что делать.

— Надеюсь, — отвечает Стефан. — Она… грустит, вот и все.

Просто не верится, что мы никогда не увидим папу. Словно все понарошку, и мне кажется, будто сейчас постучат в дверь и скажут, что произошла большая ошибка.

— …присмотрят за ней.

— А? — поднимаю глаза на брата.

— Говорю, Ба с дедом присмотрят за ней. И за нами.

Киваю.

— Все будет хорошо, — говорит брат, но я чувствую, что он бодрится ради меня.

День проходит как в тумане. Мама не выходит из комнаты, а мне в рот не лезет ни крошки.

Рано вечером ухожу в спальню, где мы со Стефаном ночуем, когда гостим здесь. Четыре года подряд мы летом приезжали к бабуле с дедулей на две недели, а в последний раз я уже был один, потому что Стефан устроился на работу.

Ставлю на комод папину фотокарточку, а рядом кладу свой подарок на день рождения. Желаю папе спокойной ночи и падаю на кровать.

Солнце еще не село, но Ба задергивает шторы и целует меня перед сном.

Сон слетает, а вокруг стоит темень. Не просто темнота, а кромешная темень. В комнату не проникает ни лучика света. Хуже всего, что у меня вылетело из головы, где я. Терзает смутное ощущение, что приключилась большая беда, но какая — хоть убей, не помню. В животе пусто, но комком ворочается тяжесть. Сердце колотит в ребра, а тело покрыто липким потом.

Сев на кровати, сбрасываю покрывало.

— Мама? Папа?

Из пересохшего горла вырывается испуганный писк.

— Карл, что такое? — отзывается брат. Слышу, как скрипит соседняя кровать. Стефан нащупывает меня в темноте. — Не бойся, я здесь.

Воспоминания обрушиваются тяжким ударом, будто уплыли на волнах сна, а теперь рвутся назад в голову.

Папа мертв. Первая мысль раскалывает череп.

Мама заболела. Вторая.

Две мысли ворочаются внутри, затягивая меня в кошмарную ледяную тоску, от которой болит горло и жгучие слезы текут из глаз.

Как здорово было с друзьями, на солнышке, обсуждать солдат и сражения, и как тяжело одному, в глухой ночи, думать об этом.

— Ненавижу войну.

— Я тоже.

Стефан забирается ко мне в кровать и кладет голову на мою подушку. Мы молча лежим рядом. Наконец из меня лезут первые слова.

— У меня в классе есть мальчик, Йохан Вебер. У него папа служил в люфтваффе. Ну, так, был никем, простым…

— Наш папа тоже был никем. Это для нас он был всем. А для армии никем.

— Наш папа был сержантом, — напоминаю я брату. — Офицером, особенным человеком.

— Не настолько особенным, чтобы беречь его жизнь.

— Это… нет… может, просто его не смогли спасти. — Замечание Стефана выводит меня из себя. — Он совершал подвиг, спасал отряд или…

— Ладно, пусть так, — успокаивает меня брат. — Расскажи об этом пареньке… Как там его звали? Вроде Йохан?

От желания поделиться историей не осталось и следа. В конце концов, какая разница.

— Что теперь с нами будет?

— Останемся здесь, пока мама не поправится. Дед сказал, найдет мне работу.

— А я пойду в местную школу? И запишусь в городское отделение «Дойчес юнгфольк»?

— Не знаю. Скорее всего, Ба с дедом подержат тебя дома, пока не убедятся, что с тобой все хорошо. Впрочем, перерыв пойдет тебе на пользу.

— Как это — на пользу? — В темноте брата не видно, но я кожей ощущаю, что он рядом.

— Будет время задуматься о… как бы сказать… других вещах.

— Каких таких вещах?

Он замолкает на миг.

— Ну, о том… что важно, а что нет.

— «Дойчес юнгфольк» это важно.

— Ладно, тише, просто Ба с дедом думают, что мама с нами натерпелась. Я в прошлом году влип в историю, а ты такой… — Он замолкает, подыскивая слова. — Иногда складывается ощущение, что ты слишком близко к сердцу принимаешь нацизм.

— Близко к сердцу? — Я поднимаюсь на локте. — Это в каком смысле? Как можно принять его слишком близко к сердцу? Не понимаю.

— Когда-нибудь поймешь.

— И что это значит? — От загадочных речей брата меня одолевает раздражение, и на память приходит цветок, который я заметил у него на жилетке. Тогда он тоже напустил таинственности.

— Расскажи-ка, что это за цветок такой? — начинаю пытать его. — Он что-нибудь означает?

— Означает? — В голосе брата звучит удивление. — С чего бы ему что-то означать? Цветок себе и цветок. Забудь о нем.

Понимаю, что больше он не скажет ни слова, поэтому мы просто лежим в тишине, пока меня не одолевает сон.

На этот раз, открыв глаза, вижу свет и слышу суету в кухне. Надев форму, спускаюсь к деду, который готовит завтрак.

Однако по дороге делаю остановку у вешалки, чтобы рассмотреть жилетку Стефана.

Там, где раньше был пришит тряпочный квадратик с цветком, ничего нет.

Узник

На Эшерштрассе скучно до безобразия и очень не хватает друзей. Ба с дедом не выпускают меня на улицу и запретили все интересное. Вот к Стефану другое отношение. Среди приятелей деда есть хозяин мельницы на краю города, тот сразу взял брата на работу.

— Стефану нужно занять руки, — объясняет дед, но мне кажется, они просто хотят уберечь его от неприятностей.

Они даже уговорили брата не носить пестрые рубашки, мол, ради нас с мамой не стоит привлекать к себе внимание. Ведь по пестрой рубашке так легко опознать бунтаря, который задирается с гитлерюгендом. Стефан, хоть и без всякого восторга, стал одеваться как все.

На работу он уходит с раннего утра, а возвращается к пяти, весь белый от муки. Три вечера просидев дома, на четвертый он садится на велосипед.

— Ты куда? — спрашивает дед.

— Навещу друзей.

— Каких таких друзей?

— Ребят, с которыми познакомился на мельнице.

— Ребят вроде тебя?

Стефан пожимает плечами. Видно, что его не хотят пускать, но и сделать ничего не могут. Что бы ни сказали Ба с дедом, он поедет, так что они, стоя в дверях, провожают его взглядом.

А вот когда я хочу выйти на улицу, мне приказывают сидеть дома, где решительно нечем заняться.

Я как узник в тюрьме. Меня будто держат в лагере, куда сажают военнопленных, евреев и других преступников. В прошлом году Стефан отсидел в лагере неделю за драку с ребятами из гитлерюгенда. Когда полиция уводила его, мне было жуть как стыдно и немножко жалко его. Я не знал, что его обреют наголо и будут муштровать до посинения. Вернулся он бледным и молчаливым.

Самое паршивое, что Ба с дедом не записали меня ни в школу, ни в «Дойчес юнгфольк». К жуткой тоске по отцу и переживаниям за маму примешивается раздражение, что у меня отняли привычную жизнь. Чувства распирают так, что я готов взорваться. Наверняка ни в школе, ни в отряде до сих пор не знают, что я уехал. А ведь у меня серебряный значок, я должен хотя бы на собрания ходить. Сколько бы я ни просил отвезти меня, Ба с дедом отговариваются тем, что заняты. Стефан, уехавший на велике, стал последней каплей, и я не выдерживаю:

— Меня ждут в «Дойчес юнгфольк». Я обязан туда пойти. Есть правила.

— Знаю. — Дед поднимает глаза от тарелки. — Местный отряд пока не знает, что ты здесь, и…

— Я хочу пойти туда. Иначе у меня будут проблемы.

— Пока они не знают, что ты здесь, ничего не будет, — объясняет Ба. — Не переживай, у них полно ребят, как-нибудь без тебя обойдутся. Они каждые выходные маршируют по улицам, жуткий шум и гам от них. Если хочешь знать мое мнение…

— Клаудиа, хватит. — Дед взмахом руки прерывает ее монолог. Они обмениваются серьезными взглядами. Потом дед разворачивается ко мне. — Суть в том, что, по нашему мнению, тебе нужно отдохнуть. Не торопись, спокойно подумай о папе.

На словах о папе у меня перед глазами встает фотокарточка отца, и на сердце становится тяжело. Меньше всего на свете мне хочется думать о нем, потому что от этих мыслей становится жуть как паршиво.

Уперев взгляд в стол, качаю головой:

— Я хочу завести друзей.

В отряде каждый для меня был как брат, без них мне грустно и тоскливо. Нет, Ба с дедом не удержат меня взаперти.

— Давай подождем пару дней, — улыбается дед.

— Но Стефана вы отпускаете на улицу. Так нечестно.

— Стефан постарше, — ласково говорит дед. — Он…

— Он притягивает неприятности.

— Ему просто нужно занять руки, — объясняет Ба. — Мы делаем как лучше для него.

— Ну хотя бы гулять мне можно? На велике кататься?

Я разглядываю пятна на столе и мечтаю, чтобы все было как прежде.

— Ты же понимаешь, тебе нельзя на улицу. Дальше сада не ходи, чтобы никто…

— …не увидел меня, — завершаю дедушкину мысль.

Он переводит взгляд с меня на бабулю и обратно.

— Вы прячете меня, — говорю, вытягивая руку. Тоска перерастает в злость. Это чувство переносить куда легче, и я бросаю вожжи. — Представьте себе, я не дурак. Вы меня не выпускаете, чтобы никто меня не заметил.

Потому что иначе мне придется пойти в школу и в «Дойчес юнгфольк». Таковы правила.

Дед со вздохом поднимается, идет к окну и выглядывает наружу.

— Карл, — говорит он, — если кто-нибудь донесет, что ты здесь, или тебя заметит не тот человек, мы все попадем в беду.

— Так отправьте меня в школу. — На душе становится все хуже и гаже. Руки трясутся. Чтобы унять дрожь, сую их под мышки. Не знаю, что делать и как повлиять на ситуацию. Злость и раздражение захлестывают меня с головой, и мне физически необходимо выплеснуть их. Встав, упираюсь взглядом в бабулю. — А может, мне самому на вас донести? Вот возьму и пойду прямиком в гестапо…

Я замолкаю. Ба в ужасе. Глаза у нее вот-вот выпадут из орбит, а рот похож на громадную букву «О».

— А я могу…

— Прекрати! — Дед разворачивается ко мне. Лицо у него темнее грозовой тучи. Впервые вижу его таким. По кухне будто пролетает разряд. Лишь переведя дух и успокоившись, дед продолжает: — Дай нам пару дней. Тебе нужно время оплакать отца. Потом вернемся к этому разговору. А пока сходи, проверь, как там мама.

У меня просто нет слов. Вскакиваю, оттолкнув стул.

— Ладно, — говорю и выбегаю из кухни. Лестница скрипит под ногами.

Побег

Я сижу на краю кровати, но мама даже не открывает глаз.

Она ни разу не вышла из комнаты, будто не хочет больше жить. Мне иногда кажется, что зря мы переехали на Эшерштрассе. Дома она бы не спала целыми днями, потому что ей пришлось бы заботиться обо мне и Стефане, а я был бы среди друзей.

Я смотрю на маму, и раздражение после разговора с Ба и дедом потихоньку тает. Может быть, мама не смотрит на меня, потому что я напоминаю ей папу. Мне всегда говорили, что у меня его глаза и нос. И улыбка.

Со своего места вижу в окошке здания напротив. Двухэтажные домишки из красного кирпича, один в один как наш, стоят группами по три. Мы живем на углу, где от Эшерштрассе отходит узкая дорожка на параллельную улицу.

В среднем доме напротив окна украшены ящиками для цветов, прямо как у нас. Только Ба сажает красную герань, а там пусто. Вроде бы в прошлом году дом стоял безлюдным. А сейчас оттуда выходит тетенька, высокая, белокурая, в простом голубом платье и белом переднике. Смотрит налево, направо, а потом кричит в двери.

И через миг на улицу выходит девчонка. У нее велик, такой же, как у нас со Стефаном, черный, с сиденьем из коричневой кожи. Девчонка миленькая, но темные глаза и волосы делают ее похожей на недочеловека, полукровку, у которого в роду были евреи. По возрасту она моя ровесница и одета в школьную форму.

Подхожу к окну и смотрю вниз. Как бы мне хотелось пойти с ней в школу. Тут она поднимает взгляд и замечает меня.

Наши глаза встречаются.

Девчонка улыбается и машет мне.

Отпрыгиваю от окна, будто меня застали за неподобающим, и в голове появляются паршивые мысли. Вдруг она донесет, что видела меня. Сообщит в гестапо. А потом они придут и арестуют меня за то, что не хожу в школу, и поеду я в лагерь, закованный в наручники.

Сглотнув комок, гоню дурацкие мысли прочь. Прижимаюсь носом к стеклу и выглядываю наружу.

Девчонка на велике уезжает по улице направо. Ее матушка стоит в дверях и провожает дочку взглядом. Фигура, исчезающая вдалеке, вызывает желание прокатиться. Я четыре дня не выходил на улицу, разве что во двор, где никто не увидит, помочь деду с машиной.

Девчонка давно уехала, ее мама закрыла дверь, а я все смотрю на Эшерштрассе. Улица будто вымерла. Как не похоже на родной дом, где снаружи всегда царит суета. В городе ездят машины, трамваи, телеги, люди ходят туда-сюда, а здесь пусто.

Жду добрых десять минут, отсчитывая в уме по шестьдесят, но за окном не мелькает ни единой машины.

Ни единой. Взгляд цепляется разве что за старика, выгуливающего собаку.

— Как же скучно, — бурчу себе под нос, пристраиваясь на краю маминой кровати. — Вообще нечего делать.

Но девчонка на велике подбросила мне идею.

Внизу Ба делает хлеб. По кухне разливается запах теста.

— Прости за грубые слова. Я не хотел…

— Все в порядке, — улыбается Ба. — Лучше помоги мне, это интересное занятие.

— Готовить? Снова?

— Не готовить, а печь. — Она месит тесто, вылезающее между пальцами. — Хорошее дело, стоит научиться.

— Девчачья забава, — объясняю, будто она сама не в курсе. — Парни не готовят.

— Ой ли? Парни не готовят? Так учат в школе в нынешнее время? — Оставив тесто в покое, Ба смотрит на меня. — Поведай-ка, а чем занимаются парни?

— В школе? Ну, мы изучаем математику, науки всякие и как воевать с врагами.

— Вот оно что. — Ба хмурит брови.

— А еще мы учим, как делать оружие, траектории, и расовую теорию. И бокс, и бег, чтобы мы были сильными.

— А дед, по-твоему, не сильный?

— Да, но…

— Иногда он помогает мне готовить. Будешь теперь считать его слабаком?

— Есть разница. Молодежь — это будущее, поэтому мы должны быть сильнее. Быстрыми, как тигры, крепкими, как сапоги, и надежными, как крупповская сталь.

Ба, отвернувшись, бросает на стол пригоршню муки.

— Это слова фюрера, — говорит она.

— Именно.

Ба поднимает ком теста и швыряет на стол. Взметаются облачка муки.

— А девчонки учатся готовить? — хмурится она. Руки ее прямо впиваются в тесто.

— Ага. И конечно, быть примерными женами и матерями.

— Ясно. — Прекратив мучить тесто, Ба меряет меня взглядом. На лице у нее проступает грустная улыбка. Бабуля подходит ко мне и, вытерев руки о передник, гладит меня по щеке. — Знаешь, Карл, тебе не обязательно все время ходить в форме.

— Она мне нравится.

— Иногда одежду надо стирать. А для этого ее придется снять.

— Если постирать с вечера, к утру просохнет.

— В самом деле? Ладно, не хочешь помогать мне, сходи глянь, может, деду нужны лишние руки. Он во дворе, возится с машиной. Отвлекись хоть ненадолго от учебы и войны.

— Не хочу отвлекаться. Мне по душе учеба. Я хочу быть сильным, крепким и подготовленным. Я нужен фюреру.

— На войне? Так рвешься на фронт?

— Как любой парень из нашего класса. Учитель обещал, что нас отправят воевать.

У бабули почему-то блестят глаза.

— Тебя тоже? А если тебя убьют, как… — Фраза повисает в воздухе. Ба закрывает ладонью рот. — Ох, Карл, — говорит она, отворачиваясь к окну.

— В чем дело? — спрашиваю, подходя к бабуле.

— Все нормально. — Ба поднимает руку, словно отсылая меня прочь. — Ладно. Сходи к деду.

У нее перехватывает горло. Я смотрю на нее, недоумевая, что случилось. Но Ба снова машет, и я, оставив ее в кухне, иду искать деда.

Дед пристроил к дому навес, чтобы машина не стояла под дождем. Это просто доски на подпорках, и Ба злится, потому что окно их спальни выходит на корявую крышу. Дед проводит там кучу времени, забравшись под капот любимого «опеля адмирал».

Сейчас он разглядывает движок. В углу рта дымится сигарета. Ба не разрешает курить в доме, мол, негигиенично. Подозреваю, это одна из причин, почему дед постоянно бегает к машине.

Дед погружен в процесс, и я не буду мешать. Мне до чертиков надоело готовить и подавать ключи, так что я тайком пробираюсь в сарай и выкатываю свой велик.

Убедившись, что дед не видит, удивляю сам себя.

Я нарушаю приказ.

По садовой дорожке выкатываю велик через ворота в переулок.

Дед напряженно смотрит под капот, и над головой его плавает облачко дыма. Долгий миг разглядываю его. Еще можно вернуться, поставить велик на место и…

Ворота со щелчком закрываются. Сам не понимаю, как я сделал это.

Перекинув ногу через колесо, толкаюсь и качу по переулку. Сворачиваю на дорожку и выруливаю на Эшерштрассе. Я еду вслед давешней девчонке.

Ноги крутят педали, а сердце наполняется радостью.

Злость растаяла, в душе цветет облегчение, предвкушение и радость. Чувства поднимаются из живота и бьют в голову так, что я готов взорваться. От восторга открываю рот, и в горло рвется свежий утренний воздух. Ветер обдувает лицо, ерошит короткие волосы, вьется под коленями.

Здорово.

Потрясающе.

Невероятно.

Впервые за много дней чувствую себя свободным.

Слова на стене

Еду куда глаза глядят. Ноги жмут на педали, руки крутят руль, в голове царит звенящая пустота. Забыт погибший отец, забыта слегшая мать. В голове нет места мыслям о Ральфе и Мартине, о бабуле и деде, усадившим меня под домашний арест.

Прохожие для меня выглядят как размытые пятна. Никто меня не замечает. Все идут по своим делам.

Гоню по центральной улице, а потом ныряю в лабиринт дворов и переулков. На булыжной мостовой трясет так, что я не вижу дорогу, но скорости не сбавляю. Быстрее. Еще быстрее.

Пока взгляд не упирается в надпись на стене.

Она скалится мне в лицо с кирпичной стены в конце тупика.

Едва прочитав, бью по тормозам.

Белые буквы размером с мою ладошку. Я и раньше видел надписи на стенах, про всяких евреев, но такого — никогда. Наверное, это евреи так выражают недовольство. Размышляю над тем, что значат эти слова, кто их написал и зачем. Крепнет ощущение, что это послание мне. Только смысл ускользает.

Закрываю глаза. Белые буквы словно выжжены у меня на веках.

Наконец, покачав головой, трогаюсь с места. Надпись приближается, как будто я сейчас въеду прямо в нее, но в конце тупика есть проход, и я сворачиваю туда. Буквы исчезают, и от этого легче на душе, но боковое зрение фиксирует знаки, которые складываются в слова.

Притормаживаю, чтобы проще было читать.

Каждое слово больше предыдущего.

Краска блестит, наверное, еще не просохла как следует.

Символ в конце фразы выбивает из меня дыхание. Словно громадная точка, он венчает фразу.

Грубый рисунок легко узнаваем.

Такую же фигуру я видел на жилетке Стефана.

Останавливаюсь как вкопанный и разглядываю цветок. Похоже, эти слова писали не евреи. Они бы поставили в конце другой знак, звезду Давида.

В голове не укладывается. Но мне надо разобраться, в чем суть.

Ведь мой брат, Стефан, как-то с этим связан.

Прислонив велик к бордюру, подхожу ближе к стене. В воздухе чувствуется характерный запах. Касаюсь цветка. На пальцах остаются белые пятна. Краска совсем свежая. Надпись сделали только что.

Если поторопиться, я могу их догнать.

Прыгаю на велосипед и кручу педали изо всех сил. Велик скачет по булыжникам, колеса проскальзывают, но мне все равно. В конце переулка выбираю направление, сворачиваю направо и смотрю во все глаза.

Сколько бы я ни носился по тупикам и переулкам, мне не попадается ни одна подозрительная личность. Зато везде натыкаюсь на тот же цветок и ту же фразу, мол, Гитлер убивает наших отцов, и недоумеваю, как это так, Гитлер убивает наших отцов? Нелепица какая-то.

Ищу вандалов добрых полчаса, не обращая внимания ни на что вокруг, и тут передо мной предстает школа.

Не такая большая, как у нас в городе, но тоже ничего себе: два больших здания, приличный двор и ограда по кругу. Прямо по курсу на столбе висит сирена воздушной тревоги, похожая на две красные тарелки, торчащие в разные стороны. Эти сирены издают самый жуткий вой, какой только бывает, так что я на всякий случай отъезжаю подальше.

Двор забит детьми. С одной стороны построились ребята, все как на подбор в форме «Дойчес юнгфольк». С другой стороны занимаются девчонки в шортах и рубашках.

Они крутят обручи над головой и во все стороны, а ребята делают отжимания и выпрыгивания. Как мне хочется оказаться среди них и тоже закалять тело. Чем сильнее крепнет желание, тем ярче в душе горят злость и обида. Вспоминаю, как угрожал бабуле с дедом донести на них.

А ведь это правильная мысль. Так нас учил юнгбаннфюрер, и так бы поступил любой из моих друзей: пошел бы в полицейский участок или прямиком в штаб гестапо на берегу реки и донес бы на бабулю с дедом. Что они не пускают меня в школу и в отряд «Дойчес юнгфольк».

Размышляя над этим, замечаю среди девчонок ту, которую видел сегодня с утра. Она стоит в ряду, крутит обруч, только ей положено смотреть вперед, а она повернула голову в мою сторону и улыбается.

Озираюсь: мало ли, может, она смотрит на что-то другое, — а когда снова ловлю ее взглядом, она украдкой машет мне обручем.

И ее замечает учительница.

— Лиза Херц! — орет тетка. Проследив за взглядом ученицы, она тут же замечает меня.

Учительница низенькая, волосы так плотно собраны в пучок, что натягивается лицо. Одежда скромная и опрятная — темная юбка до икр и пиджак в тон. Едва завидев меня, она бросается через весь двор с криком:

— Эй! Мальчик!

Меня не должно быть на улице. Меня вообще не должно существовать. Не здесь. Не в этом городе. Я нарушил столько правил, что голова идет кругом, и я замираю на месте. Только что сам хотел донести на бабулю с дедом, а теперь, когда меня вот-вот поймают, накатывает ужас. Вдруг училка вызовет гестапо, и Ба с дедом попадут в серьезный переплет. Или SS отправит нас всех в лагерь, как Стефана.

— Мальчик!

Теперь все смотрят на меня. Дети крутят головами, им любопытно, что случилось. Взрослый командир парней тоже идет ко мне. Учителя приближаются, ученики стоят, а в мозгу у меня вырисовывается картина. Она похожа на фильм, только в главных ролях Ба с дедом. Плечи у них тоскливо поникли, на руках оковы, их запихивают в грузовик и увозят в лагерь. И все из-за меня.

Смотрю на Лизу Херц и замечаю, что она делает пассы руками. В голове у меня царит такая каша, что смысл жестов упорно ускользает.

В чем дело? Что она пытается мне сказать?

Лиза держит руки внизу, чтобы не привлекать внимания, и машет ладонями, будто отгоняя кошку.

«Уходи, — безмолвно произносит она. — Беги».

И словно пелена падает с глаз.

Хватаю велик и, встав одной ногой на педаль, разгоняюсь со всей дури.

— Стоять! — вопит учитель, почти добежавший до ограды.

Перекинув ногу через колесо, всем весом обрушиваюсь на педаль.

— Назад!

Спешу прочь. Снова ветер бьет в лицо, и сердце стучит как оголтелое.

Ехать мне долго, но от радостного возбуждения не осталось и следа. В груди теснятся сложные чувства, непонятные мне самому. Животный страх быть пойманным. Тревога за бабулю с дедом. Стыд за то, что сам был готов на них донести.

Опустив голову и вцепившись в руль, еду и еду, кручу и кручу, разгоняюсь и разгоняюсь.

Убегая, не смотрю назад. Наоборот, ныряю в лабиринт, путаю следы, только зубы лязгают, когда велик скачет по булыжным мостовым. Не замечая ничего вокруг, рвусь к свету в конце переулка и вылетаю на дорогу.

В сумбур моих мыслей врывается громкий, резкий, долгий гудок.

Ничего не успеваю сделать.

Дальше все как в замедленной съемке.

На меня несется черный «мерседес», сверкающий, красивый. В серебристом бампере отражается утреннее солнце.

В распахнутых глазах водителя плещется изумление, он вытянутыми руками упирается в руль и жмет на тормоза.

Колеса визжат. Я зажмуриваюсь. Мощный удар.

Полет.

Долгие секунды мое тело висит в воздухе.

Падение.

Удар.

Приземляюсь с тошнотворным хрустом.

Сперва оземь ударяются ладони, потом локти и колени, меня тащит по асфальту, обдирая кожу, и мелкие камешки впиваются в плоть. Подбородок впечатывается в бордюр, зубы лязгают, и воздух с громким уханьем вырывается из легких. Тело замирает.

— …мальчик, ты как? — спрашивают у меня.

Открываю глаза. Перед лицом стоят черные блестящие туфли.

— …слышишь?

Меня трясут за плечо. После удара в голове помутилось, глаза не фокусируются, поэтому фигура больше похожа на пятно.

— Ты. В. Порядке? — спрашивает мужчина в модном костюме.

Я, перевернувшись на спину, потихоньку сажусь.

На ладонях кровь и черные пятна асфальтовой крошки. На коленях тоже. Стоит взглянуть на месиво, и в сознание прорывается боль.

На другой стороне дороги собираются зеваки. Жители окрестных домов, заслышав грохот, припадают к окнам и даже стоят в открытых дверях, но никто не спешит на помощь. Если не считать мужчину в костюме.

— Ты всегда вылетаешь на дорогу не глядя?

Его слова сочатся ядом.

— Простите меня, — качаю головой.

— Твоим «простите» машину ведь не починишь?

Он показывает на автомобиль. На блестящем бампере едва заметная вмятинка. Можно сказать, царапина.

— И велосипед тоже, — говорит мужчина.

Велик лежит в нескольких метрах от нас, на обочине. Переднее колесо пошло восьмеркой.

— Теперь его разве что в металлолом снести, на военные нужды. — Мужчина проводит взглядом по толпе на другой стороне дороги. — Принесите ребенку влажную тряпку и стакан воды.

Никто не трогается с места. Все смотрят на мужчину в костюме, потом друг на друга.

— Поживее! — рявкает тот. — Один из вас. Взял и принес.

Создается ощущение, что мужчина каждому отвесил пощечину. Толпа рассыпается. Кто-то скрывается в доме, кто-то испаряется в сторону магазина на углу.

— Мы незнакомы, — говорит мужчина, глядя на меня. — Позволь представиться. Меня зовут Герхард Вольф. Инспектор уголовного розыска Герхард Вольф.

Так он из гестапо.

Правда и ложь

Инспектор уголовного розыска Вольф не столько ведет, сколько тащит меня к машине. Взяв меня за руку, поднимает на ноги и волочит к сияющему «мерседесу».

— Почистись как следует, — говорит он, открывая заднюю дверь и усаживая меня на крыло. — Машину помыли только с утра. Дай-ка взглянуть на руки.

Сижу, не шевелясь.

— Мальчик, покажи руки.

Вытягиваю руки вперед, ладонями вниз, но Вольф продолжает пожирать меня взглядом.

Глаза у него стальные. Серые, ледяные, суровые. Нос чуть кривой, должно быть, ломаный. Губы тонкие. Сильная челюсть. На лбу — морщины опыта. Светлые волосы, подернутые сединой, изящно уложены на пробор. Свежий костюм сидит идеально. От Вольфа мощно идет сладкий дух одеколона.

Достав из кармана пару очков в черной оправе, Вольф водружает их на нос и склоняется над моими руками.

— Переверни.

Подчиняюсь.

— Объясни, откуда это взялось. — Его внимание привлекают белые пятнышки на кончиках пальцев. — Ты что, рисовал?

Его взгляд будто проникает мне в душу.

— Нет, я…

— Говори правду.

— Я трогал рисунок на стене. В переулке. Там был цветок.

— Твоя работа?! — рявкает он. — Рисуешь на стенах?

— Нет, честное слово.

— Показывай, что у тебя в карманах.

Выворачиваю карманы шорт, демонстрируя, что там нет ничего, кроме перочинного ножа с поломанной ручкой.

— Сколько лет?

— Двенадцать.

Он стоит, будто кол проглотил, и смотрит на меня. Щелочки глаз и ниточки губ выдают желание сожрать меня живьем.

— Сиди тут.

Инспектор обходит машину, чтобы оценить ущерб. Уперев руки в бока, качает головой. От этого занятия его отвлекает женщина с тряпкой и стаканом воды.

— Дайте вон ему, — указывает он на меня. В голосе читается явное нетерпение.

Женщина, присев рядом со мной, протягивает стакан.

— Спасибо.

Прохладная вода освежает.

— Ты цел? — тихо спрашивает женщина, нежными движениями стирая тряпочкой кровь у меня с колена. У нее светлые волосы, собранные в пучок, и карие глаза. — Сильно тебе досталось. Болит?

Кажется, стоит уронить хоть одну слезинку, и я выставлю себя слабаком. Вытерев лицо рукавом, качаю головой.

— Нормально, все нормально.

Женщина кивает, хоть явно не верит мне.

— Если он будет тебя запугивать, не бойся.

— А я и не боюсь.

Она кидает взгляд на Вольфа. Тот, согнувшись, изучает бампер. Это зрелище заставляет женщину моргать и часто дышать. Со щек у нее сбегает краска. Я видел такое в школе, у ребят, которых сейчас будут наказывать. Это ненависть, замешанная на страхе. Интересно, что она натворила. Наверное, скрывает что-нибудь от властей.

Женщина переводит глаза на меня и выдавливает ободряющую улыбку. Вытерев одно колено, принимается за второе.

— За велосипедом я пригляжу, — говорит она. — Заберешь его, когда сможешь. Место найдешь? Ты знаешь, где мы сейчас?

— Вроде бы.

— Отлично. Постарайся не…

— Хватит уже, — произносит Вольф, который стоит у нее за спиной. — Отдай мальчику тряпку и проваливай.

Женщина потихоньку встает.

— Давай поживее. — Вольф хватает ее за руку и вздергивает на ноги. — Проваливай. Мальчик, в машину. Быстро.

Женщина молча сует мне в ладонь тряпку и забирает стакан. Не оборачиваясь, она идет к дому. Потрясающе, какой эффект оказывает Вольф на человека. Я одновременно восхищен и испуган. Даже представить не могу, каково это, когда люди подчиняются тебе без лишних слов.

— Садись, — командует Вольф. Захлопнув дверь, он садится за руль и заводит мотор.

— Где живешь? — спрашивает он, трогаясь с места.

— Эшерштрассе, герр Вольф.

— Громче.

Повторяю.

— Ага, Эшерштрассе. Это недалеко.

Кожаные сиденья холодят тело. Я даже не пытаюсь вытереть локти тряпкой, просто смотрю Вольфу в затылок. Стрижка у него свежая, заметна разница между выбритой шеей и более длинным верхом.

— Как звать? — требует он.

— Карл Фридман, герр Вольф.

В машине густо воняет одеколоном, меня аж тошнит.

Вольф кивает.

— Хорошо, Карл Фридман. Меня снедает любопытство, как так вышло, что ты мне незнаком. Городок у нас небольшой, я знаю в лицо всех жителей. Особенно мальчиков с серебряным значком на форме. — Он наклоняет голову, будто вот-вот посмотрит через плечо. — Ты ведь, что ни говори, будущее нашей нации, верно?

Ладонь нащупывает значок на груди, и в голове всплывают светлые времена.

— Так точно, герр Вольф.

— Так почему же я тебя впервые вижу?

— Я из Кельна, герр Вольф. Приехал к бабушке с дедушкой.

Той женщине я сказал, что не боюсь офицера гестапо, и в каком-то смысле это так. Он следит за тем, чтобы никто не предал нашу страну, чтобы Германия оставалась сильной, и это достойно уважения. Но каждый в душе чуть-чуть опасается гестапо, а в Герхарде Вольфе есть что-то такое, от чего находиться рядом с ним неуютно.

— Дедушку как зовут? — спрашивает он.

— Вальтер Брандт, герр Вольф.

— Ага. Герр Брандт, — кивает инспектор. — Выходит, твоя мать… Ханна. Ханна Фридман.

— Да.

— А отец, видимо, Оскар Фридман?

Киваю.

— Расскажи-ка мне, Карл Фридман, как получилось, что ты не в школе? Сегодня учебный день, тебе положено быть на занятиях. Даже если ты лишь на время посетил наш маленький оплот патриотизма.

— Я…

Вот она, возможность сообщить про бабулю с дедом, но в голове вертится картина, как их увозят в лагерь и наказывают там.

— Ну? — требует ответа Вольф. — Чем ты объяснишь свое поведение? Мальчик, говори. Почему ты не в школе?

Он смотрит на меня в зеркало заднего вида. Когда наши глаза встречаются, я ощущаю в нем такую жестокость, что в животе растет ледяная глыба.

Мне страшно за бабулю с дедом, но придется рассказать правду. Больше вариантов я не вижу.

— Ба с дедом не пускают. Они говорят, мне нужно время, после того что случилось с папой.

— А что с ним случилось?

— Он погиб. — Я разглядываю колени, боясь поднять глаза.

— Где?

— В России, герр Вольф. Он служил в армии.

— Ты должен гордиться им.

— Я горжусь.

— Расскажи о надписи на стене, — меняет тему Вольф. — Помнишь, где ты ее нашел?

— Нет, герр Вольф.

— Не помнишь или не хочешь говорить? — Вольф опять разглядывает меня в зеркало.

— Я заблудился, — объясняю, уставившись в окно.

— Ясно. И на что же было похоже это… произведение искусства? — В последних словах звучит густой сарказм.

— Слова, герр Вольф. И цветок.

— Какие слова?

— Я… не хочу их повторять, герр Вольф, — Про гитлерюгенд? Или нашего любимого фюрера?

— Да, герр Вольф. И то и то.

Инспектор уголовного розыска, вздохнув, барабанит пальцами по рулю.

— Это же не твоя работа? Ты ведь у нас не из этих хулиганов? Потому что, сказать по правде, я терпеть не могу хулиганов.

— Никак нет, герр Вольф. Честное слово, это не я.

— Знаешь кого-нибудь, кто мог бы это сделать? Раньше видел такой цветок?

Гоню прочь мысли о нашивке, которую заметил на жилетке Стефана.

— Нет, герр Вольф.

Во рту у меня пересохло. Слова так отдают ложью, что ее нельзя не заметить.

— Ты твердо уверен?

Чувствую на себе взгляд Вольфа, но удерживаюсь от соблазна посмотреть ему в глаза. Мне страшно, что он прочитает мои мысли. Так что я разглядываю проносящиеся мимо дома.

— Так точно, герр Вольф. Уверен.

Некоторое время инспектор молчит.

— Карл Фридман, я тебе верю. Сдается мне, ты хороший мальчик. Я прав?

— Вы правы, герр Вольф.

— Вот и славно.

Всю оставшуюся дорогу мы молчим. Герр Вольф, сидящий передо мной, кажется опасным монстром, и я не могу отделаться от страха за бабулю с дедом. И от мыслей, что этот человек едва ли достоин восхищения. И вспоминаю выражение лица, с которым на него смотрела женщина.

Герхард Вольф приводил ее в ужас.

Вольф у нас

Дед, открыв дверь, смотрит на Вольфа с удивлением и тревогой, но едва он замечает раненого внука, выражение лица меняется. Он тянет ко мне руку и хочет что-то сказать, но Вольф отодвигает деда и заводит меня в дом.

— Вальтер, кто там? — Ба спадает с лица, увидев в кухне офицера гестапо. — О, это вы.

— Мальчик находится под вашей ответственностью? — спрашивает Вольф, посмотрев на бабулю.

— Да, — отвечает дед, подошедший вслед за офицером. В голосе звенит напряжение. — А что случилось?

Ба, справившись с потрясением, идет прямиком ко мне. Вытерев руки о фартук, она усаживает меня за стол.

— Милый, что стряслось? Что с тобой приключилось?

— Прогуливает школу, — сообщает Вольф. — Гоняет по улицам на велосипеде, вот что с ним случилось.

Ба, стрельнув в него глазами, разглядывает меня. Открывает рот, но слова находятся не сразу. Наконец Ба прочищает горло и тихо начинает говорить, прищелкивая языком, будто в горле пересохло.

— Давай-ка промоем раны, ладно? — Тряпка, которую мне дали, летит в корзину, а Ба лезет в шкафчик за аптечкой. Ба работала медсестрой, как и мама, у нее всегда под рукой есть набор неотложной помощи. — Болит? Ходить можешь? Руки сгибаются?

— С ним все в порядке, — заявляет Вольф. — Он сильный…

— Он ребенок, — обрывает его Ба. — Ему всего двенадцать лет.

У Вольфа застывает лицо.

— Ему повезло, что он жив. Да и вам предстоит кое-что объяснить. Дети обязаны ходить в школу.

Ба с дедом обмениваются тревожными взглядами.

— Его отец погиб, — говорит Ба, скручивая влажную салфетку. — Мы предупредили в школе и в отряде. Ему нужно время…

— Смерть отца не дает ему права слоняться по городу и прыгать под мою машину, — заявляет Вольф.

— Вы правы, — соглашается дед. — Нам очень жаль. Этого больше не повторится.

Ба промывает ссадины и порезы, и пальцы ее дрожат. Вольф бродит по кухне, заглядывая в ящики, словно живет здесь. Даже не подумав спросить разрешения, он всюду сует нос. Его слишком много для такой маленькой кухни. Одеколон перебивает запахи еды.

Вольф находит в шкафчике жестянку, открывает крышку и нюхает.

— Кофе. Настоящий кофе. И много.

— Купили в магазине герра Финкеля, — объясняет Ба.

Вольф через стол смотрит на нее.

— Как так вышло, что у вас полно кофе, а у меня нет ни крошки?

— Мы купили его у герра Финкеля, — повторяет Ба, дезинфицируя мои коленки. — Заплатили…

— Еще и сигареты, — перебивает Вольф, обнаруживший в шкафу четыре пачки. — Немецкие. Хорошие.

— Купили у герра…

— Финкеля, да, я понял, — машет рукой инспектор. — Какой богатый ассортимент у него в магазине, надо же. Мне вот сложновато находить такой дефицит.

Вроде бы Вольф пытается говорить вежливо, но в голосе упрямо прорезаются обвиняющие и подозрительные нотки. Сунув по две пачки в каждый карман куртки, он вонзает в бабулю взгляд своих серых глаз.

— И безо всяких евреев мы превращаемся в нацию спекулянтов, — заявляет он.

— Мы не спекулянты! — возражает Ба.

— Отдельные недобросовестные личности гребут все под себя. Набивают подвалы, как хомяки. Такие действия подрывают мощь Фатерлянда.

— У нас в подвале нет ничего, кроме старой мебели.

— Хм. — Вольф изучающе смотрит на бабулю, потом ставит жестянку с кофе на стол и снимает крышку. — Напомните, герр Брандт, вы являетесь членом партии?

— Конечно, — отвечает дед.

— Партбилет и значок.

Дед, кивнув, выходит из кухни. Вольф, осмотревшись напоследок, отправляется за ним. Шаги удаляются по коридору в гостиную.

— Ты чем вообще думаешь? — шепчет Ба, едва они уходят. У нее дрожит голос. — Мы так за тебя волновались. Куда ты сбежал?

— Простите меня. — Никогда не видел бабулю такой испуганной. — Что теперь будет?

— Не знаю, — говорит она, заматывая бинтом мою коленку. — Главное, что ты цел. С остальным разберемся как-нибудь.

Дед возвращается на кухню. Ему на пятки наступает инспектор Вольф.

— Иди наверх, — говорит дед. У него на рубашке красуется партийный значок нацистов. Интересно, почему дед раньше его не носил. Склонившись ко мне, он шепчет: — Не спускайся, пока мы тебя не позовем. И не бойся. Все будет в порядке.

— Прости.

— Тебе не за что просить прощения. Все, иди наверх.

Но путь преграждает Вольф, словно решивший меня задержать. Его немигающие глаза без всякого выражения изучают меня.

Я не могу отвести взгляд. Во рту пересохло, сердце стучит пойманной птицей. Хоть ростом Вольф уступает деду, но кажется гигантом, способным расплющить меня хлопком ладони.

Наконец Вольф ухмыляется, сверкнув зубами, и отходит в сторону, пропуская меня наверх, к маме.

Так хочется, чтобы мама обняла меня и утешила, но она лежит пластом и спит. От этого зрелища одолевает тоска, и я ухожу к себе переодеть грязную форму. Серебряный значок ложится рядом с фотокарточкой отца.

В белой рубашке и обычных штанах я стою у окна и слушаю бормотание на первом этаже. На улице хищным зверем разлегся «мерседес» Вольфа. Свет играет на серебристом бампере. Мне отсюда не видно никаких царапин. Машина практически цела. Вот моему велику кранты. Придется забирать его с дедом на машине, потому что на гнутом колесе далеко не уедешь. По правде говоря, придется искать новое колесо.

Тяжело вздохнув, я совсем было отошел от окна, но тут на улице появляется Вольф. Прижимаюсь носом к стеклу и замечаю рядом с ним голову деда.

Вольф стоит, словно кол проглотил, плечи расправлены, подбородок смотрит вверх. Он что-то втолковывает деду, тыча пальцем тому в грудь. Закончив речь, инспектор подходит к машине и распахивает дверь.

— Как я тебя ненавижу, — шепчу, вспоминая, как вел себя Вольф, когда я попал ему под колеса. — Ненавижу тебя.

Тут он поднимает глаза.

Герхард Вольф стоит рядом со сверкающей машиной и смотрит в окно, и мне уже поздно прятаться.

Поэтому я заставляю себя смотреть на него.

Поймав мой взгляд, он ухмыляется, как раньше. Потом усмешка тает, будто ее вовсе не было. Вольф исчезает в чреве машины.

Двигатель рычит, и «мерседес» выруливает на Эшерштрассе. Доехав до конца, сворачивает налево. Я смотрю на опустевшую улицу и мечтаю никогда больше не видеть Вольфа.

Неприятности

Инспектор уголовного розыска Вольф уехал, и я потихоньку спускаюсь в кухню. Ба, по-прежнему в фартуке, сидит и смотрит в стол, прямо как мама, когда получила похоронку отца. Впервые в жизни Ба кажется мне старой. Никогда не видел ее такой усталой и поблекшей.

Дед стоит рядом, спрятав руки в карманах, и тоже смотрит в стол, будто ничего интереснее не видел.

Ба поднимает голову и фокусирует взгляд на мне, но движение выходит абсолютно разобранным. Вытерев глаза, она смотрит на меня, не узнавая. И все-таки слабая улыбка появляется у нее на губах.

— Милый, — говорит она, протягивая руки. — Иди ко мне.

Я-то ждал, что на меня будут кричать, и этот жест застает меня врасплох.

— Иди сюда, — повторяет она, и я падаю в ее объятия.

Ба изо всех сил прижимает меня к груди. Дед тоже улыбается, только во взгляде у него радости нет.

— Мы в беде?

— Нет, что ты, — отвечает мне Ба. — Все в порядке. Тебя никто не тронет.

— Мне не стоило убегать, — каюсь я. — Простите.

— Не надо просить прощения. — Дед снова разглядывает стол.

Теперь мне видно, что там лежит членский билет партии нацистов.

— Я не хотел… — У меня в голове все путается. — Не хотел…

— Все нормально, — успокаивает меня Ба.

— Что сказал инспектор?

Дед садится на стул.

— Сказал, чтобы мы уже на этой неделе записали тебя в школу. И в «Дойчес юнгфольк». Правда, удачно?

Пожимаю плечами.

— Ты не рад? — спрашивает Ба. — Ты же сам туда хотел. Там будут другие дети, ты с ними…

— А с вами что будет? Какие-то неприятности?

— Мелочи, — объясняет дед. — Придется ходить на собрания, и все.

— На собрания?

Взгляд цепляется за значок, который теперь блестит у деда на груди. Он представляет собой белоснежный круг, в нем — красная полоса с серебряной окантовкой и надписью «National-Sozialistische DAP». Партия нацистов. А в центре, черная как уголь, красуется свастика.

— На собрания партии в ратуше, — говорит дед. — Я давно там не был, так что… придется сходить и получить там бумагу с подписью. И раз в месяц являться с ней к инспектору Вольфу, чтобы подтвердить мое присутствие.

— А почему ты не ходил? Не хотел?

— Даже не говори так, — тихо, но резко требует Ба, словно чего-то боится. — Ни слова о том, что дед якобы не хочет ходить на собрания. Никогда. Никому. Ему нравятся собрания, так и знай.

На обед у нас вареная картошка с селедочным соусом и горстью квашеной капусты. Я все это не люблю, поэтому молча гоняю еду по тарелке.

— Ешь, — требует Ба, и я пихаю капусту в рот, стараясь проглотить не жуя.

— И молоко пей. Молоко нужно для силы. Хотя сдается мне, в нем все меньше и меньше жирности. С каждым днем оно сильнее похоже на воду.

Беру стакан. Ба с дедом сидят напротив, плечом к плечу, и я думаю, каково бы мне пришлось без них. Останься я с мамой, которая лежит наверху, словно мертвая. В школе, в компании Мартина с Ральфом, я верил, что нарушителей правил надо наказывать. Больше мне так не кажется.

Доев обед, помогаю бабуле по кухне, а потом ухожу в гостиную и пытаюсь читать, но не могу ни на чем сосредоточиться.

— Можно мне на улицу? — спрашиваю.

— Конечно, — отвечает Ба. — Дед во дворе…

— В смысле совсем на улицу. Я бы посидел на крыльце.

— Хочешь посмотреть на жизнь?

— Там тепло, там солнышко.

Ба задумывается на миг.

— Ну, вреда не будет. У тебя есть разрешение еще неделю не ходить в школу, так что все в порядке.

Вот почему я сижу на крыльце. И убеждаю себя, что мне нравится греться на солнце и разглядывать машины и прохожих. Но истинная причина в другом.

Я хочу увидеть ее.

Я буду сидеть на улице, когда темноволосая девочка пойдет из школы, и я помашу ей рукой.

Деревянный цветок

Эшерштрассе — улица прямая и длинная, и вот в конце появляется черно-белое пятно. По мере приближения из него вырисовываются очертания человека.

Оно все ближе, и становится ясно, что это едет на велике девчонка в белой рубашке и черной юбке.

До нее осталось несколько шагов, и я машу ей.

Девчонка, притормозив на другой стороне, поднимает руку и машет в ответ. Я уже думаю, что все. Она постучит в дверь, исчезнет внутри, и мне придется снова ждать ее завтра поутру. Подумаешь, делов.

Я ошибся. Девчонка лишь смотрит на дверь и вновь переводит взгляд на меня. Она ставит велик к стене и переходит улицу. Ко мне.

Девчонка.

Я с девчонками толком и не говорил никогда. Учимся мы раздельно, в «Дойчес юнгфольк» девчонок не берут. У них свои организации: «Юнгмедельбунд» для моих сверстниц и «Бунд дойчер медель»[5] для тех, кто постарше. От нас прямым текстом требуют не лезть к девчонкам, и я не знаю, что говорить…

— Привет, — здоровается она.

Я, конечно, выставляю себя дураком.

— Э-э, привет.

— Что случилось? — интересуется она, имея в виду мои бинты.

— Как бы… с велика упал.

— Неудивительно, на такой-то скорости. А что ты там забыл? Если уж прогуливаешь школу, не стоит подходить к ограде.

Вблизи ее волосы кажутся еще темнее. Они заплетены в косички, как у большинства школьниц. Брови и глаза у нее тоже темные. Форма грязная, гольфы сползли, и видно голени, все в синяках, свежих и подживших. Коленки ободраны, хоть и не как у меня.

Она стоит на тротуаре, уперев руки в боки, и хмуро взирает на меня свысока.

— Звать тебя как?

— Карл Фридман.

Я встаю. Лишь ступенька мешает мне сделать шаг назад. Девчонка так близко, что я чую ее запах — смесь мыла и улицы.

— А меня Лиза.

Разговор заходит в тупик.

— Э-э, — страдаю я. Надо бы что-то сказать, и с языка срывается самая дурацкая фраза. — Ты полукровка?

Лиза темнеет лицом, будто грозовая туча.

— Грубый вопрос, не находишь?

— Я не хотел… в смысле…

— Ну конечно, ты не хотел. Просто ты бестолковый мальчишка, который считает, что девчонки с луны свалились, и не знает, о чем с ними говорить.

— Я… — Сверлю взглядом асфальт, чувствуя, как наливаются краской щеки. Наверное, я похож сейчас на свеклу.

Лиза вздыхает:

— Так вот, Карл Фридман, я не полукровка. Ни во втором, ни в третьем колене. А если хочешь общаться с девчонками, разговаривай с нами как с парнями.

— Прости. — Заставляю себя посмотреть ей в глаза.

Пару секунд Лиза все так же стоит, уперев руки в боки, а потом грозовая туча стремительно тает.

— Я прощаю тебя, Карл Фридман. — Она лезет в карман. — Деньги есть?

— Не-а.

— Ну и ладно. У меня десять пфеннигов. — В доказательство Лиза показывает пару блестящих монет. Она зовет меня прогуляться по улице туда, откуда она приехала. — Пошли со мной. Не тормози.

Перевожу взгляд с Лизы на нашу дверь и обратно. Не знаю, на что решиться. Если я уйду, наверное, стоит предупредить бабулю с дедом.

— Да пошли же. Тут недалеко. Мы будем рядом, нас не хватятся.

И я бросаюсь за ней следом. Мы идем рука об руку, и солнце греет нам спины.

— Приятно видеть, что ты для разнообразия снял эту дурацкую форму, — говорит Лиза.

Интересно, когда это она меня видела. Ба с дедом вообще не выпускали меня из дома, так что я не мог примелькаться.

— Я иногда вижу тебя у окна, — объясняет моя новая подружка, будто читает мои мысли. — А еще когда вы с бабушкой ходите в магазин. Это ведь твоя бабушка, так?

— Ага.

— Ну, в общем, белая рубашка тебе больше идет. Твой брат иногда носит голубую, он в ней такой красавчик. Может, тебе тоже купить голубую?

— Откуда ты знаешь брата?

— Мы здороваемся по утрам, здесь он тебя обскакал. Но ты исправляешься.

— Меня вообще тут не должно быть. Ба с дедом прячут меня. Точнее, прятали, пока меня не сбил на машине гестаповец.

— Гестаповец? — Лиза, остановившись, смотрит на меня. — Тебя сбил гестаповец? Инспектор уголовного розыска Вольф?

— Он самый.

У Лизы темнеет лицо.

— Ненавижу его. Свинья.

Ее слова пугают меня. Слава богу, на улице пустынно и нас никто не слышит.

— А ты его откуда знаешь?

— Да все его знают. В школе ходит слушок, что в детстве он подрабатывал у пекаря. Развозил на велосипеде хлеб, а потом вступил в полицию. Теперь он — обычная гестаповская свинья.

— Тсс, — шикаю я, озираясь.

— Что он тебе сказал? — Лиза старается говорить потише.

— Э-э… ну, злился, что я помял машину, и…

— Заставил тебя пойти в школу?

— Да сказал, что еще пару дней можно сачковать, потому что…

— Свезло тебе.

Лиза разворачивается и продолжает путь.

Пару секунд наблюдаю, как прыгают ее косички, как она машет руками, а после бросаюсь вслед.

— А чего? Почему свезло-то?

— В школе скучно.

Раньше я такие речи слышал только от Стефана. Снова озираюсь, не подслушивают ли нас.

— Так почему тебе можно сидеть дома? Мама болеет? Моя мама говорит, когда вы приехали, твоя выглядела плохо и с тех пор не выходила. Что с ней?

— Непонятно. То ли болеет, то ли тоскует.

— Тоскует?

— У нас папа умер. Его убили враги.

— Ужас какой.

— Но мы им гордимся, — говорю я, вспоминая заветы юнгбаннфюрера. — Он выполнил свой долг перед фюрером.

Лиза смотрит на меня так, словно в голове у нее крутятся серьезные мысли.

— Еще до того, как мы уехали, мой папа говаривал, что это фюрер затеял войну.

— Да нет же, он ведет нас к победе.

— Ну, мама фюрера не обвиняет, но, может, она просто боится.

— Чего?

— Да всего. Иной раз мне кажется, что она боится даже меня.

— Тебя?

— Ага. Боится, что я донесу на нее. Были случаи, когда дети так поступали.

Чувствую укол вины. Гоню прочь мысли о том, что случилось со Стефаном, и о своем желании донести на бабулю с дедом. Разговор иссякает, и мы молчим до самого магазина герра Финкеля.

Перед магазином выстроилась очередь из женщин с пустыми корзинами. Вижу двух бабушкиных подруг, живущих рядом с нами на Эшерштрассе, фрау Амзель и фрау Фогель. Они коротают ожидание беседой. С каждым днем очереди становятся все длиннее.

— Глянем, вдруг есть шоколад? — предлагает Лиза, вставая в очередь. Она снова демонстрирует мне монетки. — Денег хватит.

В ее ручке монеты кажутся громадными. Солнце играет на орле, сжимающем в когтях свастику.

Разглядываю новую подружку. Глаза у Лизы сами цветом как шоколад. Лицо кругловатое, и прическа усиливает это впечатление. Нос у нее, померяй его врачи в школе, сочли бы слишком большим. Но все равно он милый. Хоть волосы у Лизы темные, но кожа бледная, отчего румянец на щеках становится легко заметен. Красивая девочка, хоть и не той красотой германской нации, о которой нам рассказывали в школе. Очень живая у нее красота.

— Ты всегда разглядываешь людей? — спрашивает Лиза.

— А?

— Чего уставился?

— Ой, прости. Знаешь, думал вот, мысли, что ты вот такая хочешь поделиться со мной.

— Ну, друзья ведь так и поступают?

Выходит, мы с Лизой теперь друзья. Никаких тебе клятв, церемоний, ритуалов, приятельских оплеух. Пара слов, и готово дело — мы друзья.

На лицо сама собой наползает улыбка.

— Что такое? — спрашивает Лиза.

Пожимаю плечами.

— Друзья. Забавно… — Протягиваю ей руку. Сам не знаю почему. Чем-то надо обозначить дружбу. Лиза разглядывает мою ладонь, тоже расплывается в улыбке и смотрит мне в глаза.

— Серьезно? Пожать руку? Смешной ты, Карл Фридман, — качает она головой.

Пара женщин выходит из магазина, очередь ползет вперед. Среди вышедших — фрау Остер, которая живет через дорогу от нас, в паре домов от Лизы. Она моложе мамы, тощая, с мышиными волосами и узким лицом.

Муж у нее тоже сражается в России, только служит в танковых войсках SS. Ба говорит, что по рассказам фрау Остер он целый генерал, не меньше.

— Все хуже и хуже, — жалуется она подружке, проходя мимо нас. — На всех не хватает. Не знаю, сколько это будет длиться.

Корзинка у нее накрыта сверху сложенной газетой «Штурмовик».

— Недолго, Моника, не бойся. Герр Гитлер скоро выиграет эту войну, и тогда…

Женщины отошли слишком далеко, и я перестаю разбирать их болтовню.

По радио передают, что в Англии с начала года введено нормирование продуктов. У нас такой беды нет, но она не за горами. Еды на прилавках не хватает, и кроме денег нужны еще карточки: белые на сахар, синие на мясо, зеленые на яйца, желтые на молокопродукты. Не думаю, что в магазине найдется шоколад, но говорить об этом Лизе не буду. Она аж светится от предвкушения, и заранее расстраивать подругу я не хочу. Просто смотрю на нее и радуюсь. Люди выходят из магазина, и очередь потихоньку движется.

Приходит наш черед, Лиза открывает дверь, бряцает колокольчик, и мы заходим внутрь.

Вдоль стен стоят деревянные полки. Одни пустые, на других красуются горшки, бутылки и жестянки.

В ящиках лежат овощи, правда, чахлые, и мало. Да и те не продадут без карточки. В углу, рядом с весами, притулился бочонок квашеной капусты, а рядом с ним — пачка «Штурмовика».

С передовицы скалится карикатурный еврей с ножом. Он зловеще нависает над визжащей светловолосой немкой. Жирная подпись гласит: «Евреи — наша главная беда». Знакомая картина. У нас в школе газеты развешивали по стенам, чтобы ученики могли прочитать. И в городе есть специальные стенды.

Женщины в магазине протягивают коробки и сумки герру Финкелю, стоящему за прилавком. Тот, не прекращая болтать с покупательницами, складывает внутрь продукты, взвешивает, отсчитывает деньги и талоны.

У герра Финкеля ясные голубые глаза и румяные щеки в прожилках вен. Синий фартук висит на здоровенном пузе. Герр Финкель практически седой, он выглядит старше деда. Взглянув на меня через прилавок, он грустно улыбается.

— Карл, рад тебя видеть. Жаль твоего отца, хороший человек был.

— Спасибо.

— Помню, он водил тебя ко мне в магазин, когда ты был вот такого росточка. — Ладонь герра Финкеля замирает на уровне пояса. — Нравился он мне, не жадничал ни на улыбку, ни на доброе слово.

Киваю.

— Как мама, держится?

— Она… — Не могу подобрать нужные слова.

— Впрочем, не обращай внимания на старика. Пустое любопытство нас не красит. Зачем пожаловал?

На помощь приходит Лиза с вопросом про шоколад.

— Везет вам, — подмигнув, говорит герр Финкель, и на прилавке появляется крошечная плитка. — В наши дни такие вещи в большом дефиците.

На стене за прилавком висит картина, откуда на нас серьезно смотрит Гитлер в коричневой куртке с красной повязкой на плече. Надпись гласит: «Один народ, одна нация, один вождь». Вождь был здесь сколько себя помню, но теперь рядом красуются два плаката. На одном хомяк тащит в лапах набитые корзины, он призывает хозяек не делать большие запасы еды. На другом, черно-белом, стоит ночной дом со светом в окнах и открытой двери, а зловещий скелет из английского самолета швыряет бомбу.

ВРАГ ВИДИТ СВЕТ!

СОБЛЮДАЙ СВЕТОМАСКИРОВКУ!

Скелет пугает и завораживает, от него сложно оторвать взгляд.

— …дедушка с бабушкой?

— А? — Обернувшись, вижу рядом подругу Ба, фрау Фогель. Взгляд синих глаз изучает меня.

— Я спросила, как дела у дедушки с бабушкой? Не видела их несколько дней. Они совсем не выходят из дома.

— Ой, у них все в порядке, не волнуйтесь. — Замечаю, что женщины, выбирая продукты, перестали болтать и прислушиваются к нашему разговору.

— У вас сегодня был визитер? — Она вопросительно изгибает бровь. Ей хочется знать подробности, но я молчу. Накатывает чувство, будто я заперт в клетку и выставлен напоказ.

— Надеюсь, ты не хулиганил? — спрашивает фрау Фогель, выпучив глаза.

Отступив на шаг, трясу головой. Ба с дедом пытались сделать вид, будто визит Вольфа их не тревожит, но было заметно, что они боятся инспектора, так что лучше держать рот на замке. Особенно когда вокруг столько ушей.

— Едва ли Карл захочет делиться подробностями, и я его понимаю, — подмигнув, говорит герр Финкель. — Как ни крути, мальчишки — это мальчишки.

Кожей ощущая пристальные взгляды, отступаю на улицу.

— Ты в порядке? — интересуется Лиза, выходя следом. — Что случилось?

— Не могу, когда эти тетки смотрят.

— Не обращай внимания. Лично я привыкла.

Едва мы направляемся к дому, Лиза берет меня за руку.

— Не надо, — говорю я, убирая ладонь.

— Почему?

— Нельзя же так. Что люди подумают?

— А твой брат так гуляет со своей девчонкой. Они думали, никто не увидит, а я заметила.

— Какой такой девчонкой?

Шуршит обертка, и девичьи руки ломают шоколадку пополам. Прищурив глаз, Лиза проверяет, что куски вышли одинаковыми, а потом вручает мне один, а сама откусывает уголок второго. Даже, я бы сказал, отщипывает, как мышка.

— Какой такой девчонкой? — повторяю я. Шоколад тает во рту. Очень вкусно, всю неделю ничего вкуснее не пробовал.

— Провожает он ее. Ей надо до конца Эшерштрассе и направо. Вчера они шли за ручку, я их мельком увидела. Очень красивая. Голубые глаза, блондинка, волосы так и сверкают. Небось все подружки завидуют.

— А ты?

— Мне и мои волосы нравятся. — Ее рука гладит косу.

— Мне тоже, — вырывается у меня.

— Да ты что? — улыбается Лиза.

— Забудь, — краснею я. Надо сменить тему. — Может, брат работает с этой девчонкой.

Лиза подозрительно разглядывает меня, а потом, качнув головой, игриво тычет локтем.

— Забавный ты, Карл Фридман, — смеется она, и еще одна крошка шоколада исчезает у нее во рту. — Как звать твоего брата?

— Стефан.

— А лет ему сколько?

— Шестнадцать.

— Скоро в армию.

— Через год, — говорю я, но из головы не идет, что Стефан якобы гулял с девчонкой. Злит, что Лиза знает о брате больше меня.

— А в школу он не ходит? Выпустился в четырнадцать?

Киваю, откусывая от шоколадки.

— А ведь если окончить школу в четырнадцать, не нужно идти в гитлерюгенд или «Бунд дойчер мэдель». Может, поэтому твой брат так решил?

— Угу. Их таких была целая шайка, они вместе ушли из школы, вместе зависали, носили цветные рубашки, чтобы выделиться. Мама с брата чуть шкуру не спустила.

— Зависали?

— Ага, на углу нашей улицы, или где-нибудь в кафе, или в парке. По выходным они даже ходили в походы, ребята и девчонки, вместе. Кончилось все тем, что их загребло гестапо.

— Гестапо?

— Ага. Они с друзьями дрались с парнями из гитлерюгенда. Однажды… короче, гестаповцы поймали его и обрили голову.

— Что, правда? — В голосе Лизы сквозит плохо скрываемое восхищение.

От таких разговоров меня одолевает чувство вины за то, как оно обернулось для Стефана, но раз уж начал, придется рассказать до конца. Не хочу разочаровывать Лизу, у которой горят глаза.

— Его отправили в концлагерь на неделю, и вернулся он оттуда бритым наголо. Правда, Стефан лишь пуще обозлился, так что мама запретила ему встречаться с друзьями. Она долго не выпускала его из дома, а потом потребовала устроиться на работу, чтобы некогда было влипать в неприятности.

— И что, помогло? Он больше не влипает в неприятности?

Мы как раз дошли до дома. Стою и смотрю на Лизу.

— Нет. Теперь он отвечает за нас, потому что маме нездоровится.

Лиза кивает, будто катая в голове эту мысль.

— У нас тоже есть такие парни. И девчонки.

— Какие такие? — переспрашиваю, ощущая на языке последние остатки шоколадного вкуса. Нащупав скол на переднем зубе, сразу вспоминаю Вольфа и блестящий бампер его машины, летящий на меня.

— Которые влипают в неприятности. Я видела, как два парня дрались с гитлерюгендовцами, только они не первые начали, это гитлерюгендовцы на них набросились. — Она замолкает. — Эти молодчики глумились над ребятами, мол, те носят цветную одежду, потом начали обзываться и пихаться. Те вроде отбивались, но их было всего двое, и они сбежали.

Лиза качает головой, будто рассказывает о жуткой трагедии.

— Стефан больше не будет лезть в драки, — говорю я.

— А как его поймали? Кто-нибудь донес?

Пожимаю плечами.

— Вечно люди друг на друга доносят. — Лиза отщипывает крошку шоколада. — Кстати, смотри, что один из ребят уронил.

Нашарив что-то в кармане юбки, Лиза вытаскивает кулак. Пальцы разжимаются, и на ладошке лежит цветок.

Не настоящий цветок, конечно, а деревянный. Размером едва ли с ноготь мизинца. Фигурка грубая, будто ее вырезали перочинным ножиком, но черты вполне узнаваемые. Краска обтерлась, но на стебле видны остатки зеленого цвета, на лепестках — белого, а в центре — желтое пятно.

Стоит мне увидеть цветок, и желудок падает вниз, а в голове мелькают образы его собратьев.

— Сдается мне, это символ, знак. Красивый цветок, — говорит Лиза, но голос ее доносится будто издалека, с дальнего конца длинного, темного тоннеля. У меня пересохло во рту, а желудок будто стиснула невидимая рука.

Беру деревянную фигурку с Лизиной руки и кручу в дрожащих пальцах.

— Что он значит? Это вообще какой цветок?

— Да разве по нему скажешь? — пожимает плечами девочка.

— Лиза! — зовет мою подружку ее мама из открытых дверей своего дома.

— Наверное, маргаритка. — Забрав у меня фигурку, Лиза прячет ее в карман.

— Лиза!

— Надо идти, — говорит девочка. Она смотрит по сторонам, проверяя, что машин нет, а после снова поворачивается ко мне.

— Погоди, я хотел тебя спросить…

— Завтра суббота, занятий нет. Давай погуляем?

Гоню мысли о цветке, чтобы обдумать ее предложение.

— Завтра? Ну…

— Покатаемся на великах. — Лиза идет через дорогу. — Устроим пикник.

— У меня велик сломан. — Вспоминаю переднее колесо, согнувшееся восьмеркой.

— Ну починим. Вместе, — предлагает Лиза.

— Только мне сперва надо будет его забрать! — кричу ей вслед, но она уже бежит прочь, в объятия к маме.

Смотрю на их радостную встречу, а потом Лиза, обернувшись, машет мне рукой, и дверь захлопывается за ней.

Доверие

Из кухни льется мощный запах кофе.

— Я видел, как ты разговаривал с Лизой с той стороны улицы, — говорит дед, выглядывая в коридор.

— Мы с ней в магазин ходили, — говорю, снимая ботинки. — Я не…

— Знаю, не переживай. Я вас видел. Голодный?

— Не слишком. Посижу пока наверху.

— Стефан скоро вернется. — Это Ба высунулась из кухни. — Сегодня у нас колбаса с хлебом.

Улыбаюсь, делая вид, что я весь в предвкушении, а потом спешу наверх, прыгая через две ступеньки. Я и без бабушкиной подсказки знаю, что Стефан вот-вот придет домой, и мне хочется подглядеть, один он пойдет или с той девчонкой, о которой рассказывала Лиза. Стекло холодит щеку, но угол неудачный, так что я вижу лишь кусочек Эшерштрассе. Придется открыть окно.

На улице никого, если не считать скворцов, рассевшихся по крышам. Взгляд упирается в дом Лизы. Вообще-то он неотличим от других, но мне кажется особенным.

Там живет моя подруга.

Я, конечно, выставил себя придурком, когда ляпнул про полукровку и полез жать руку, но Лиза все равно поделилась со мной шоколадом и назвала меня другом.

Мальчикам не положено играть с девочками, но мне так понравилось, когда она взяла меня за руку.

Погружаюсь в мечты, как Лиза выглянет из окна и помашет мне. Из размышлений меня вырывает смех на улице. Вот он, Стефан, действительно идет с девчонкой.

Вот еще двое прохожих возвращаются с работы, но от Стефана с подружкой веет особым духом. Они бросаются в глаза, хоть на брате и нет привычной пестрой одежды.

С тех пор как мы переехали к деду с бабкой, Стефан предпочитает не выделяться, поэтому носит черные штаны и надевает под куртку обычную белую рубашку. На девчонке темная юбка и светло-бирюзовая блузка. Ростом она почти с брата, распущенные волосы развеваются на ветру.

Эта пара на других совсем не похожа. Они улыбаются, курят одну сигарету на двоих и не сводят друг с друга глаз. Они не идут, они словно плывут над улицей, будто создания иных миров.

У дверей они замирают лицом к лицу. Стефан щелчком выбрасывает окурок. Они едят друг друга глазами, будто вот-вот поцелуются. Стоят близко, насколько хватает духу. Пальцы встречаются, сперва лишь кончики пальцев, а потом Стефан держит ее за руки среди бела дня, на улице, у всех на виду. От такого зрелища у меня перехватывает дыхание.

Романтическая сцена подходит к концу, и они продолжают путь. У нашего дома Стефан прощается с ней. Снизу доносится стук двери и голоса, а я провожаю взглядом девушку, идущую по улице.

Стоит ей скрыться из виду, как в спальню врывается Стефан. От него пахнет табаком и духами. Во взгляде брата сквозит тревога.

— Дед сказал мне, что случилось. Ты как?

— В порядке.

У меня из головы не идет недавнее зрелище.

— Точно? — Брат изучает ссадины на руке.

— Кусок зуба отколол.

— Дай посмотреть. — Открываю рот, чтобы ему было видно. — Вроде не страшно.

Стефан выуживает из меня подробности аварии и живо интересуется инспектором Вольфом. На его лице читается тревога, но стоит мне рассказать о Лизе и о том, как мы подружились, его отпускает.

Про надпись на стене я молчу, как и про дыру в куртке брата.

Мой рассказ завершен. Брат с улыбкой вытаскивает из рубашки пачку сигарет и швыряет на подоконник.

— Здорово, что ты заводишь друзей, — говорит он, расстегивая пуговицы.

— С каких это пор ты куришь? — интересуюсь я.

Брат пожимает плечами.

— А откуда сигареты? С черного рынка?

— Черный рынок? — Стефан изображает священный ужас. — Как ты можешь так обо мне думать?

— У тебя будут проблемы.

— Братишка, не переживай за меня, — улыбается он.

— А что это за девчонка была с тобой?

— Подруга с мельницы. — Стефан роняет снятую рубашку на пол. — Правда, красавица?

Брат, достав из комода чистую рубашку, сует руки в рукава и начинает мычать под нос.

— Ты чего мычишь? — спрашиваю я, присаживаясь на кровать.

— Песенку одну.

— Никогда не слышал.

— Конечно, не слышал, — отвечает брат, застегивая пуговицы. — Ты же у нас маленький воин фюрера? Ты… а ну-ка, стой! — Стефан вглядывается в меня из-под длинной челки и щурит глаза. — Как же я сразу не заметил. Кто ты такой и куда дел моего брата?

— В смысле? Это же я.

— А где твоя форма? — Стефан делает шаг назад и нарочито меряет меня взглядом с ног до головы. — Что они с тобой сделали? — Он ходит кругами, тыкая меня в спину и бока. Очень щекотно. — Кто же это так обошелся с моим братом?

— Отвали. — Смех так и рвется наружу. Пытаюсь ткнуть его в ответ, но брат слишком быстрый и сильный. В итоге я падаю на кровать. — Все, сдаюсь!

— Скажи, что я победил.

— Ты победил.

— Скажи, что я самый лучший и самый умный.

— Ни за что!

— Говори. — Стефан опять щекочется. — Говори!

— Ладно, ладно. Ты самый лучший и самый умный.

— Именно! — Отпустив меня, брат садится рядом, и на миг воцаряется тишина. Переводим дыхание.

— Ба сказала, мама сегодня не вставала.

— Неа, — качаю головой.

— Может, завтра встанет.

— Может быть, — смотрю я на него.

— Мы забыли открыть твой подарок на день рождения. — Его подбородок нацелен на комод. — Думаю, тебе понравится.

— Я хотел, чтобы сначала мама поправилась, — никну я. — С ней все будет хорошо? Она как будто тает.

— Вот поэтому ты и должен помогать мне быть сильным, — пихает он меня. — Крепким, как сапог, ваши так говорят?

— Что-то я не чувствую себя крепким, как сапог. — Слезы катятся из глаз, и я стираю их ладошкой.

— Давай тогда откроем твой подарок прямо сейчас. — Брат встает, берет сверток с комода и вручает мне.

Все мои возражения разбиваются о его настойчивость. Развязываю шпагат и осторожно разворачиваю оберточную бумагу. Внутри лежит обычная коробка.

Крышка легко снимается, и оттуда летит на пол резаная бумага. В коробке, словно в гнезде, притаился складной нож.

— Где вы его достали? — спрашиваю я, восхищенно изучая коричневую резную рукоять. — Настоящий, солдатский!

Здоровенное лезвие сверкает в лучах солнца.

— У каждого мальчишки должен быть ножик, а твой сломался, — говорит Стефан. — Мы с мамой накопили денег.

Складывая нож, размышляю, достоин ли я такого подарка.

— Мне сегодня дали зарплату, — сообщает брат за ужином, глядя на Ба. — Вы тратитесь на нас, так что я поделюсь.

— Не обязательно…

— Я решил, так будет правильно. — Стефан достает из кармана пригоршню банкнот.

Вместе с ними появляется на свет маленький клочок черной ткани.

У всех на глазах он падает на пол.

Цветок. Желтая серединка. Белые лепестки.

Брат стремительно хватает его и прячет назад, в карман.

— Стефан, осторожнее с такими вещами, — серьезным тоном просит дед.

— А что это за цветок? Что он значит? — спрашиваю я.

В меня впиваются три пары глаз.

— Чего это вы на меня так уставились?

— Сделай так, чтобы это у тебя никогда не видели, — обращается дед к брату и снова переводит взгляд на меня. — А ты, Карл, не смей рассказывать ни единой живой душе.

— Да объясните же, что значит этот цветок? — требую я.

И замолкаю, потому что на память приходят слова Лизы, как дети доносят на родителей. Все становится понятно. Я точно знаю, почему мне не объясняют про цветок. По той же причине, по которой дома не обсуждали, что папа не хотел идти на войну.

— Вы думаете, что я вас выдам, — говорю я, отступая к выходу с кухни. — Вы мне не доверяете.

Бросаюсь наверх, прямиком в спальню, и захлопываю дверь. Меня накрывает злость и тоска, в голове царит настоящая каша. Но в глубине души мне трудно винить родню за такое отношение.

В подвал

В ту ночь меня будит кошмарный звук.

Только что я лежал и размышлял, как убедить Стефана рассказать о цветке, а в следующий миг меня подбрасывает в кровати от жутких сирен воздушной тревоги.

Тело сковано ледяным страхом. Сбросив одеяло, высматриваю Стефана. Увы, в комнате слишком темно, только искры и разводы танцуют перед глазами.

— Ты как? — напряженно спрашивает брат.

— Нормально.

— Здорово. Все будет в порядке. С нами все будет хорошо. Спускаемся в подвал… вместе с мамой, — говорит брат, и я понимаю, о чем идет речь. Маму придется как-то поднять.

Нащупав фонарик, включаю его. Мы ныряем к маме в комнату раньше, чем Ба с дедом выходят к лестнице.

— Мама, пойдем в подвал. — С этими словами брат стягивает с мамы одеяло. — Быстрее. Они летят.

Времени почти нет. Сирены надрываются уже несколько минут, значит, самолеты скоро будут здесь.

Мама кое-как продирает глаза.

— Оскар? Это ты?

— Нет, это мы, Карл со Стефаном.

— Что случилось? — Она садится, смотрит вокруг, и в ее голосе сквозит недоумение. — Что, налет? А… я лучше тут останусь. Не бойтесь за меня.

— Нет, мы тебя тут не бросим.

Мать пытается лечь, но дед приходит на помощь, и они со Стефаном тянут ее за руки.

У меня в голове мелькают образы бомб, падающих с неба. Смертоносный дождь сыплется из летающих чудищ прямо нам на головы, и мы исчезаем в огненном вихре.

— Мама, пожалуйста, — молю я. — Прошу тебя, пойдем с нами.

— Оскар?

— Это Карл. — Я беру маму за руку. — Вставай, пожалуйста.

— Тебе страшно? — спрашивает мама.

— Конечно. Мама, вставай.

— Хорошо, радость моя, встаю.

Мама выбирается из кровати, Стефан подхватывает ее за талию и ведет вниз.

Дед уже возится с люком под лестницей. Тот заклинил, приходится как следует дернуть. Наконец в полу открывается провал.

— Полезайте, — командует дед. — Быстро вниз.

В подвале нас встречает заплесневелая куча всякого хлама и древних сокровищ. Старинный сундучок матроса, оплетенный толстыми железными лентами. Штабель стульев с облупившейся краской. Дряхлый велик и парафиновый обогреватель, от которого пахнет машинным маслом.

В дальнем углу мрачным демоном затаился котел. Сейчас лето, поэтому он дремлет, но зимой дед накормит его сверкающими кусками угля, и в нем оживет ревущее пламя. И тогда мы услышим, как бурчат трубы, лязгает железо и шипят паром батареи.

Мы со Стефаном часто подначивали друг друга спуститься по шатким ступеням и сидеть здесь, в темноте, сколько выдержишь. Раньше в подвале обитали монстры и призраки. Теперь здесь поселилась надежда. Подвал может спасти нам жизнь.

Дед разгреб пятачок под голой лампочкой, разгоняющей тьму, и поставил стулья, чтобы пережидать налет сидя. Еще он сделал полки, где стоят банки гвоздей и шурупчиков, всякие крючочки и проволочки, а Ба организовала продуктовый запас на случай, если мы застрянем тут надолго. И раз в несколько дней мы меняем воду в ведрах, чтобы всегда был свежий запас.

Сирены едва пробиваются через закрытый люк, но когда посыплются бомбы, мы их почувствуем.

Я только раз попадал под авианалет, еще в городе. Та ночь стала самой пугающей и будоражащей в моей жизни. Бомбы падали целую вечность, и земля содрогалась под нами. Мы сбились в кучу в убежище под домом, а когда вылезли, вдалеке что-то горело. На следующий день в школе только и разговоров было, что о разрушениях да о ненавистных врагах.

Сейчас я не чувствую ничего.

— Может, ложная тревога? — шепчу я, потому что в такой обстановке не хочется говорить в полный голос.

Дед, качая головой, поднимает палец.

— Прислушайся.

Бум-бум-бум-бум. Бум.

Хоть и слабый, звук явственно долетает до нас.

Бум-бум-бум-бум. Бум.

— Это не бомбы, это восьмидесятивосьмерки, — говорит Стефан.

— Твоя правда, — кивает дед.

Это звук 88-миллиметровых зенитных орудий, защищающих город. Их расставили по маршруту вероятного подлета врага, но передвинуть их несложно — цепляешь к трактору или вездеходу и тащишь, куда нужно. Зенитки плюются в небо железными тучами, и вражеские самолеты с воем падают оземь. В расчетах орудий много ребят из гитлерюгенда, им не терпится пострелять по противнику. Я всегда надеялся, что в свое время меня тоже возьмут.

— Что-то бомб не слышно, — говорю.

Зенитки продолжают кашлять снарядами. Даже без бомб на улице сейчас опасно. Зенитная шрапнель падает сверху раскаленным дождем.

— Они метят в мосты и дороги, во всякие заводы и прочие такие штуки, — успокаивает меня дед. — Простых людей они не бомбят.

— А в Мюнстере бомбили, — испуганно рассказывает Ба. — Бросали куда ни попадя. По радио говорили, количество жертв до сих пор неизвестно.

— Мюнстер-то большой город. Мы им неинтересны. — Дед щурится и решительно качает головой.

Не хочу об этом думать. Пусть все прекратится. Что для меня была война раньше? Радостное предвкушение. Желание быть лучше всех. Гордость за отца и за Германию, которая всюду строит хорошую жизнь, как у нас. Теперь война — это смерть и страх. Это грустная мама. Не хочу. Не хочу войны.

Прижимаюсь к маме, обнимаю ее, и на миг появляется жуткое ощущение, будто у меня в руках кукла. Будто мама вовсе меня не замечает, и это хуже, чем если бы на нас упала бомба и нас завалило в темном сыром подвале. На ум приходят мамины слова, когда мы пытались вытащить ее из постели.

«Я лучше тут останусь», — сказала она, словно не хочет никуда идти. И налет ее не тревожит.

Словно она готова к смерти.

— Мамочка, — шепчу я, стискивая объятия. — Мамочка.

И в ней просыпается искра жизни, будто мама очнулась от долгого сна. Она поднимает руки и прижимает меня к себе. Трется лицом о мои волосы. Целует и тискает меня.

— Честное слово, все будет хорошо, — обещает она.

Меня одолевает удивление пополам с робкой радостью. Стефан, распахнув глаза, смотрит на маму. Ба с дедом тоже изумлены тем, что та открыла рот.

— Простите, что со мной было столько возни, теперь будет проще, — хрипло говорит мама, глядя на всех по очереди. — Мне так жаль. Я была…

И водопад слез, который все эти дни упирался в плотину, течет по ее щекам.

— Милая, поплачь, поплачь, и станет легче, — радостно и печально уговаривает Ба, и глаза у нее тоже блестят.

Я так бы и сидел вместе с мамой, но Ба с дедом отодвигают меня и сами обнимают ее.

— Как же мне его не хватает! — всхлипывает мама.

Ба прижимает ее к груди.

— Нам всем его не хватает. Но в нашей памяти останется все хорошее, что было…

— Как папа летом гонялся за нами по саду с ведром воды? — Стефан смотрит на меня. — Или как он приходил домой и просил нас поискать у него в карманах, и там лежало по шоколадке на брата?

От этих воспоминаний на лице появляется улыбка. Представляю, как папа входит в дверь и устраивает целое представление, хлопая себя по карманам, якобы оставил в куртке что-то важное. Как он смеется, убегая от нас, а мы ловим его, чтобы отнять сласти. Как нарочно спотыкается, чтобы мы догнали его.

Пусть мама плачет. Мы рады, что она пришла в себя. У нас царит оживление. Пусть снаружи воют сирены и грохочут зенитки, нам хорошо. Мама слушает, как мы вспоминаем папу, и на лице ее появляется слабая улыбка. Оказывается, нужен был авианалет и темный подвал, чтобы мама пошла на поправку.

До полного выздоровления далеко, но начало положено.

Полчаса, как стихли сирены и грохот орудий. Наконец дед решает, что можно выйти из убежища.

— Странно, что не было взрывов, — говорит Стефан, карабкаясь по ступеням.

— Может, просто далеко? — говорю я, но сейчас мои мысли целиком занимает ожившая мама.

— Все равно было бы слышно, — продолжает размышлять Стефан. — Чушь какая-то.

— Давай выйдем на улицу и глянем, — предлагает дед.

— Думаешь, уже можно? — волнуется Ба.

— Думаю, да. Сирен ведь нет?

Я цепляюсь за маму, потому что отпустить ее пока не готов. Так вместе и выходим на Эшерштрассе.

Другие мужчины, женщины, дети тоже выходят на улицу, поднимают глаза и застывают с распахнутыми ртами. Люди стоят молча, словно призраки, и тишина пугает.

К такому нас жизнь не готовила.

Конфетти

Самолеты бросали совсем не бомбы.

Осветительные ракеты и лучи прожекторов выхватывают из темноты бумажное конфетти. Листовки кружат в воздухе, вьются, трепещут, планируют на землю. Ветер подхватывает их и вновь швыряет вверх. Бумага волшебным дождем сыплется на нас.

Листовки усеивают крыши, дорогу, тротуары. Ветер прижимает их к стеклам, лепит на машины, несет по улице, как мусор после карнавала.

В небесах столбы прожекторов ласкают свод облаков, рисуя сверкающие круги, сочащиеся кровавыми каплями осветительных ракет. Те, опускаясь на парашютах, шипят, словно падают в воду. Дьявольское, но по-своему изумительное зрелище, оно гипнотизирует и пугает.

От неба, где бумага пляшет в лучах света, невозможно отвести взгляд.

— Правда, здорово? — спрашивает голос сбоку.

Тру затекшую шею, а глаза нашаривают собеседника.

— Как большой праздник. — У Лизы такая же пижама, как у меня, и улыбка до ушей.

— Это что такое? Что вообще происходит?

Малышня гоняет конфетти по дороге, хохочет, поднимает бумажные вихри, швыряет белые листья в воздух, но родители спешат оттащить детей. Отобрав листовки, взрослые роняют их под ноги, будто бумага жжет пальцы.

— Это все враки, ужасные враки, — качает головой фрау Остер.

— Конечно, — подтверждает ее соседка, сочувственно гладя фрау Остер по руке. — Вашему мужу ничего не грозит.

— Похоже, герр Гитлер сильно их прижал, раз они выкидывают такие фортеля, — соглашается герр Финкель, скомкав листовку и швырнув под ноги. — Не переживайте, скоро мы разделаемся с этими русскими. Потом англичане поднимут белый флаг, и тогда ваш муж вернется домой.

— Им не обмануть нас этой чепухой. — Фрау Остер хватает маленького сына за руку и тащит домой.

Герр Финкель, проводив ее взглядом, поднимается к себе в квартиру над магазином. Однако, скрывшись из вида собравшейся толпы, подбирает листовку и, настороженно оглянувшись, прячет сложенную пополам бумагу в карман.

Пока я наблюдаю за герром Финкелем, ветер швыряет листовку мне под ноги. Пока я за ней нагибаюсь, герр Финкель успевает раствориться в темноте.

— Мама говорит, что это пропаганда. — Голос Лизы возвращает меня в реальность. — Чтобы мы не хотели войны.

Бумага у меня в руках — как двойная открытка, только тонкая. В красных отсветах догорающих осветительных ракет мерцает рисунок, и мне хочется понять, что так взбесило фрау Остер и почему герр Финкель сунул листовку в карман.

Листок трепещет на ветру, но фигуру на картинке сложно не узнать.

Фюрер, в фуражке, в длинном кожаном плаще и черных сапогах, выглядит очень стильно. Ладони сложены на уровне груди, будто он чему-то радуется.

У его ног навалены груды мертвых солдат в немецкой форме. Одни раскинули руки, другие скорчились. Трое мертвецов, те, что ближе всего к фюреру, лежат на спинах, у них распахнуты рты. Невидящие глаза вперились в вождя.

В небесах над головой фюрера сияют кроваво-красные слова:

— Прямо как на стене написано. — Лиза склоняется над листовкой, чтобы лучше видеть. Ее палец постукивает фюреру по голове. — Только глянь, кто у нас тут. Смотри, как улыбается.

Картинка приковывает мой взгляд.

— А что сзади? — толкает меня локтем Лиза, чтобы я перевернул бумагу. — Что пишут?

Девочка тесно прижимается ко мне, волосы у нее распущены, и ветер играет с ними. Локоны ласкают мое лицо. Щекотно. Отмахиваюсь рукой, чтобы не мешали читать.

— …брось.

— А? — Обернувшись, встречаюсь глазами со Стефаном.

— Брось, — цедит он, стиснув зубы. — Сейчас же.

Ба с дедом смотрят на меня. И мама. Все смотрят на меня.

— Брось, — повторяет Стефан и тянет руку, чтобы вырвать у меня листок. Бумага с треском вылетает из пальцев и падает на землю, где ее подхватывает ветер.

— Уй, — хмурюсь, наблюдая, как листок улетает вдаль по улице. — Ты чего это? Зачем…

— Могут увидеть, — отвечает брат, настороженно оглядываясь.

— Я только хотел прочитать, что пишут.

Лиза стоит позади меня и смотрит на Стефана. В ее взгляде читается благоговение. Как бы мне хотелось, чтобы она когда-нибудь так же посмотрела и на меня.

— Пошли домой. Лиза, к тебе тоже относится, — говорит дед. — Скоро приедут убирать, и лучше бы пока не мелькать на улице.

Стоит мне заныть, как Стефан хватает меня за руку. Сопротивляться бессмысленно. Я только выставлю себя дураком перед Лизой. Брат гораздо больше и сильнее.

— Увидимся завтра? — спрашивает Лиза.

Я вижу у нее на лице разочарование, но не знаю, с кем ей жалко расставаться, со мной или с братом.

— До завтра, — киваю, и Стефан, затащив меня в дом, закрывает двери.

— Уй! — вырываюсь я из его хватки. — Зачем ты так? Почему ты меня…

— Дурак! Никто не должен видеть, как ты читаешь такие вещи.

От его крика я вздрагиваю и непроизвольно делаю шаг назад.

— Никто не должен даже подумать, что ты прихватил листовку с собой. Если на тебя донесут, кто знает, что случится с нами? С тобой? — Последнее слово он выделяет голосом, ткнув меня пальцем в грудь. — Если до гестапо дойдет слух, что ты просто читал… За тобой и так все следят. После того как ты сбежал кататься на велике и попался. Знаешь, сколько проблем из-за тебя у Ба и деда?

— Это случайно, я не хотел…

— Попробуй для разнообразия думать не только о себе, но и о других. — Стефан говорит все громче, и я отступаю еще на шаг.

— Ты путаешь мальчика, — говорит Ба.

— А может, пора уже немного его попугать? Может, от страха он начнет соображать?

— Пожалуйста, — просит мама очень тихо, почти неслышно, но все, замерев, смотрят на нее. — Пожалуйста, не надо кричать.

— Правильно, — соглашается дед, ухватив Стефана за руку. — Хватит уже.

— Мальчики, давайте вы пойдете в кухню? — предлагает Ба. — Я отведу вашу маму наверх, а потом спущусь и сделаю чай. Пора успокоиться. И так вечер выдался насыщенный.

Никогда я не видел Стефана таким взволнованным. Он даже сидеть не может, носится по кухне, а глаза смотрят вниз из-под нависающей челки. Туда-сюда, туда-сюда, по черно-белым клеткам шахматной плитки. Туда-сюда.

Мы с дедом сидим за столом и смотрим на Стефана.

Наконец он замирает, облокотившись о раковину, и заводит руки за спину.

— Мне жаль, — говорит он, глядя на меня так, будто вот-вот взорвется. — Зря я кричал. Просто… Нет, если честно, мне не жаль. Просто ты не понимаешь, что творится. — С каждым словом голос становится все громче. Стефан даже поднимает сжатый кулак. — Вряд ли ты знаешь, сколько проблем бывает из-за самых мелких мелочей. Скажет человек, что думает, а потом за ним приходят. Иной раз достаточно, чтобы у тебя нос был слишком длинный, или волосы слишком темные, или стоит не отправить ребенка в «Дойчес юнгфольк».

— Я знаю про…

— Кстати, ты в курсе, что они забрали папу твоей подружки?

— Что? Папу Лизы? Нет, — отшатываюсь я. — Я думал, он солдат, сражается…

— Он был учителем в школе! — кричит Стефан, вбивая правый кулак в левую ладонь. — Не солдатом, а учителем. Отказался вступить в партию, говорил вещи, которые не стоило говорить, в том числе о твоем фюрере, и его объявили коммунистом, забрали, и больше его никто не видел.

— Он был коммунистом?

— Нет, Карл, — качает дед головой. — Он был учителем, а потом Вольф забрал его.

— Наверно, он что-нибудь натворил…

— Он не сделал ровным счетом ничего! — рявкает Стефан. — Когда уже твоя дурная башка поймет?

— Стефан, прекрати, — поднимает руку дед.

— Нет уж, пусть слушает. — Стефан смотрит на деда, а потом втыкает взгляд в меня. — Хватит притворяться. Он должен уяснить, что не обязательно что-то сделать. Достаточно сказать или подумать. Один-единственный человек донесет на тебя в гестапо, и все, пиши пропало. Находятся даже те, кто сдает родичей.

От тяжелого взгляда у меня сводит живот, а Стефан продолжает кричать:

— А знаешь, что случается с теми, кого забирают? С такими, как папа Лизы? Их отводят в управление и там пытают. Заставляют самому подписывать приказ взять под стражу, а потом отправляют в концлагерь и там пытают снова. И эти концлагеря куда хуже, чем тот, где был я. Оттуда не возвращаются. Там умирают от голода. Вот как поступает твой фюрер с инакомыслящими.

— Умирают от голода? — качаю я головой. — Не может быть. Они еще приедут домой. Просто их научат быть правильными немцами. Они там занимаются спортом…

— Карл, там умирают. — Брат снова бьет кулаком в ладонь. — И бедные солдаты в России тоже умирают. Как наш папа. Вот как твой фюрер нас любит. — Стефан, всхлипнув, на миг отводит глаза. Голос его становится тише. — Ты что, правда веришь, что отец хотел ехать на войну?

— Я…

— Черта с два. Папа не хотел уезжать, он хотел остаться с нами. Как он может о нас заботиться, если его отправили в такую даль?

— Не понимаю…

— Нацисты заставили его ехать на войну. Он не мог отказаться. Он хотел остаться, но его забрали силой, ясно? Твой фюрер отнял его у нас. Отправил в бой. Убил его. Листовки не врут.

Стефан замолкает, но слова его эхом звенят у меня в ушах.

Набрав полную грудь воздуха, Стефан зажмуривается. Открыв глаза, он смотрит на меня и качает головой.

— Пожалуйста, скажи, что теперь ты понял.

Киваю. Голова идет кругом от чувства вины, предательства и того, что я был частью этого ужаса. Представляю, как плохо было Лизе, когда забрали ее папу; как тяжело ей даже говорить об этом; что она подумала, увидев меня в форме? Вспоминаю слезы Йохана Вебера и как Аксель Юнг унижал его. Вижу, как Стефана забирали в гестапо, и по шее бежит холодок от мысли, что он мог бы не вернуться. И перед глазами встают кроваво-красные слова:

Листовка

Назавтра Лиза зовет меня на улицу. Я не буду обсуждать с ней вчерашнее. Меня терзают смешанные чувства. В голове царит каша, мысли ворочаются с трудом.

— Здорово, что ты снова без формы, — первым делом заявляет Лиза.

— Надоело играть в солдатика, а? — подначивает Стефан, появляясь у меня за спиной, и ерошит мне волосы.

Я аж отскакиваю. Точно, сегодня суббота, у него свободное утро.

— В чем дело, братишка? Стесняешься перед своей девушкой?

— Она не моя девушка.

Стефан, присвистнув, поднимает руки.

— Ну извини. — Закатив глаза, он поворачивается к Лизе. Та хихикает.

— Ладно, пошли, — говорю я, выходя на улицу.

— Не лезь в неприятности, — говорит Стефан, закрывая за нами дверь.

На улице чисто, небо голубое, единственное облачко белеет в вышине. Так непохоже на вчерашнюю ночь, будто мы очутились на другой планете. Листовок не видать, наверное, еще затемно кто-то прошел и собрал их.

Единственный намек на произошедшее — уголки бумаги, застрявшие под черепицей и в щелях водосточных труб.

Уходя, оглядываюсь. За кухонным окном видно маму с бабушкой. Мама кажется больной и усталой, но она хотя бы не лежит пластом в спальне.

— Твоей маме лучше? — спрашивает Лиза.

— Вроде того.

— Здорово, — улыбается девчонка. — В путь, будем выручать твой велик. Помнишь, как называлась та улица?

С местными названиями у меня не очень, так что мы решаем повторить мой маршрут от школы.

Не успели мы скрыться за углом, как Лиза вкладывает мне что-то в руку.

— Принесла тебе. Убери в карман.

— Что это? — Опустив глаза, вижу сложенную бумажку.

— Вчерашняя листовка.

Меня будто пробивает разряд тока. Бумажка оживает и щекочет ладонь. Хочется прямо на месте развернуть и познать ее тайны. Прочитать, что написано сзади, рассмотреть рисунок, где фюрер стоит среди трупов наших отцов.

— Потом посмотришь, — шипит Лиза, не разжимая губ.

Вспомнив, как бесился вчера Стефан, проверяю, не следят ли за нами, а потом заталкиваю эту мрачную тайну в самые глубины кармана.

— Разве у вас сегодня в «Юнгмедельбунд» нет собрания? — спрашиваю, чтобы отвлечься от листовки. «Юнгмедельбунд» это как «Дойчес юнгфольк», только для девочек. Участие обязательное, исключений нет.

— Собрание днем, но если хочешь, я не пойду.

— Как это не пойдешь?

— Иногда я пропускаю собрания.

— И тебе не влетает?

— Влетает, но все не так страшно. Заставляют маршировать по двору, такая же тоска, как все эти упражнения и разговоры о материнстве. — Глянув на меня, Лиза корчит рожу. — Ску-ука. Мальчишкам везет, они играют в войну.

Наши ребята, и Ральф, и Мартин, наверняка как раз играют в военную игру, но меня не огорчает, что я пропускаю веселье. Все изменилось.

— Не хочу больше играть в войну. Хочу починить велик и покататься.

— Здорово придумал, — улыбается Лиза.

— Но на собрание лучше сходи. Не стоит нарываться ради меня.

— Ради тебя? Кто сказал, что ради тебя?

— Никто, я просто подумал…

— Шучу, — пихает меня локтем Лиза. — Конечно ради тебя.

— Ух.

— Смешной ты, Карл Фридман. Ну ты даешь. — Она с хохотом шлепает меня по руке, но стоит ей сделать шаг вперед, как я ловлю ее за рукав.

— Смотри, — говорю я пересохшим ртом. — Вон там, у дома герра Финкеля.

У магазина собралось человек пять-шесть. У тротуара стоит серый крытый фургончик, а рядом сияет на солнце «мерседес» инспектора Вольфа.

От этого зрелища в памяти всплывают вчерашние крики Стефана про гестапо, пытки и лагеря, откуда не возвращаются.

— Похоже, беда, — говорит Лиза.

Кожа на голове покрывается мурашками.

— Какая беда? — Мне не терпится узнать, но заранее страшно.

— Давай глянем.

Пока мы подходим, толпа у магазина растет. На улице уже стоит добрых человек двадцать. Среди незнакомцев я замечаю фрау Амзель, фрау Фогель и фрау Остер с корзинами в руках, и тут…

Мы замираем, едва завидев солдат СС.

Их двое, они стоят у входа. Высокие, зловещие, в черной форме, стоят на карауле, автоматы болтаются на ремнях. Лица каменные, глаза смотрят строго вперед.

— Как думаешь, герр Финкель пропал? — У Лизы дрожит голос.

— Я не… — И тут меня осеняет. Вчера после налета я заметил, как герр Финкель припрятал листовку. Может, нашлись другие глазастые люди. И на него донесли.

Бессознательно сую руку в карман, где прячется моя страшная тайна, моя листовка.

Стоит ее коснуться, как из магазина раздается голос. Солдаты СС покидают свой пост и ныряют внутрь.

По толпе зевак пробегает угрюмый гул, но тут из недр магазина долетает истошный крик.

Люди испуганно замирают, а мне становится страшно за герра Финкеля.

Еще один крик, резкий и злобный. Воцаряется тишина, и тут же ее нарушает грохот погрома. Что происходит внутри, с улицы не разглядеть, но от этих звуков кровь леденеет в жилах: звон бьющегося стекла, хруст посуды, треск дерева.

В этом шуме ухо еле разбирает старческие мольбы о пощаде.

Зеваки начинают отодвигаться от дома, будто в любой момент на тротуар вылетит оконное стекло. Или им страшно, что кошмар, творящийся в магазине, их тоже засосет. Вдруг шум смолкает.

Над людскими головами вновь пролетает тихий гул.

Двери распахиваются, и солдаты выводят на улицу герра Финкеля. Тот еле ковыляет, волоча правую ногу. Но стоит бедняге запнуться, как солдаты, подхватив его под руки, начинают орать.

— Шагай! Быстро! Тверже шаг! — командуют они.

Герр Финкель с поникшей головой пробует было выполнить приказ, но лишь падает на колени. Ненадолго замерев в этой печальной позе, старик оседает на бок, приложившись головой о тротуар.

— Вставай! — орут конвоиры. — Поднимайся!

Они грубо хватают бедолагу за руки, будто хотят выдрать их из суставов, и вздергивают его на ноги.

В этот миг я вижу, что с ним сотворили.

Левый глаз герра Финкеля заплыл, рот и нос сочатся кровью. Если приглядеться, на асфальте, там, где падал старик, заметны красные пятна.

— Они его избили, — потрясенно шепчет Лиза. — Избили в собственном магазине.

За спиной бедного герра Финкеля из мрака выплывает Вольф. На нем черный костюм, шляпа аккуратно сидит на голове, и я прямо чувствую запах лосьона. Стальные глаза изучают толпу.

— Магазин закрыт, — громко оповещает он собравшихся. — Все имущество конфисковано в пользу рейха.

Попытка нарушить этот приказ будет караться по закону.

Меня словно парализовало. Жутко наблюдать, как знакомого человека арестовывают и забирают из собственного дома. Я слышал о подобном, знал, что так бывает, но своими глазами никогда не видел. И всегда верил, что так поступают с кем надо, что жертва сама виновата. Но после вчерашних слов Стефана о людях, которых забирают за неправильные слова или даже мысли… Герр Финкель продавал людям шоколад. Чем он мог заслужить такое обращение? А с папой Лизы вышло что-то подобное?

Смотрю на свою подругу, та ошеломленно провожает глазами водителя, выскочившего открыть заднюю дверцу фургона. Замок глухо лязгает.

Краем глаза замечаю какое-то движение.

Обернувшись, вижу, как два паренька перебегают через дорогу к фургону. Они держатся вместе, один крутит головой туда-сюда, а другой достает из кармана вроде бы бумажный пакет. Быстренько откручивает крышку бензобака, высыпает туда содержимое пакета и завинчивает крышку назад. За считаные секунды ребята сделали свое дело и снова бегут через дорогу как ни в чем не бывало.

Разглядывать их некогда, потому что солдаты уже тащат герра Финкеля к фургону.

Старик, подняв голову, озирается, будто впервые попал сюда, будто не знает, где он и почему все лицо в синяках, а из носа течет кровь.

Одним глазом герр Финкель разглядывает собравшуюся толпу, людей, которых знает много лет. Но никто из них не поможет ему.

Нам всем слишком страшно.

— Увозите! — рявкает Вольф.

Солдаты забрасывают старика в фургон и захлопывают дверцу. Все. Герра Финкеля увезли.

Не могу поверить в случившееся. Нам тягостно здесь находиться, но и просто взять и уйти слишком тяжело, поэтому мы стоим, провожаем глазами машины, а солдаты тем временем заколачивают дверь в магазин досками.

Ребята на той стороне улицы выглядят разочарованными.

— Надо идти, — тихо говорю я Лизе, но та не реагирует.

У нее в лице ни кровинки. В распахнутых глазах стоят слезы. Она будто приросла к асфальту и не может отвести взгляд от того места, где недавно стоял фургон. Кажется, что она сейчас не здесь.

Смотрю на неё, не находя слов. В голове крутятся мысли о ее папе. Его так же забирали? Я бы спросил, но этот вопрос едва ли уместен, поэтому я молча стою рядом.

Солдаты, прибив последнюю доску, вскидывают автоматы на плечо и уходят прочь. Зеваки начинают разбредаться, и вскоре улица пустеет.

— Пошли, — беру я Лизу за руку, и она зажмуривается. По щекам текут слезы. — Надо идти.

Она смотрит на меня и кивает, утирая глаза руками.

О произошедшем напоминают разве что заколоченные двери магазина.

И кровь герра Финкеля на тротуаре.

Мы с Лизой в молчании идем по улицам, где я ехал в тот день, когда повстречался с Вольфом. Я украдкой кидаю на нее взгляды, чтобы убедиться, все ли с ней в порядке. Но моя подруга смотрит перед собой и шагает, будто забыв обо мне.

Вскоре Лиза приводит меня к узкому переулку. Как раз по таким я и колесил в день аварии.

— Здесь я видела тот самый рисунок, цветок. — Это первые ее слова с тех пор, как мы ушли от магазина. Голос у Лизы хриплый.

Разглядываем следы белой краски на стене.

— Я вроде бы находил его в другом месте.

— Но надпись та же? «Гитлер убивает ваших отцов»? — Глаза у Лизы покраснели от слез.

— Тсс, — прижимаю палец к губам. — Тише, услышат.

— Мне все равно. — Лиза стоит, ссутулившись и сунув руки в карманы. Она пристально изучает стену, будто взглядом можно восстановить рисунок. На ней то же платье, что и вчера, и волосы снова заплетены в косы. Правда, вчера отдельные пряди выбивались, и это смотрелось живее. Сейчас она похожа на типичную девочку из «Юнгмедельбунд», и это неправильно. Лиза другая и выглядеть должна по-другому.

— Что это ты на меня уставился?

— Я… да ничего, — краснею. — Пошли дальше.

Наши ботинки громко стучат по мостовой. Переулок пуст, по обе стороны стоят высокие стены, и между ними гуляет эхо.

— Думаешь, твоего папу убил Гитлер?

Вопрос Лизы застал меня врасплох. Оборачиваюсь к ней, но она смотрит прямо вперед.

— Не знаю, — отвечаю, не сводя с нее глаз. — Понятное дело, сам он никого не убивал, но если это он развязал войну, как говорит Стефан, тогда… ведь не сам же папа от нас уехал?

— Мой папа говорил, что воевать плохо, — всхлипывает Лиза, — и за это его отправили в лагерь.

— Знаешь куда? — помолчав, спрашиваю я.

Она качает головой, потом, глубоко вздохнув, складывает руки на груди и замирает, привалившись к стене.

— Вольф приехал ночью и забрал его. — Лиза смотрит в землю. — Он сказал, что папа распространяет лживые наветы на фюрера, и увез его, как сейчас увез герра Финкеля. Мне страшно, что его могли убить.

У меня в голове встает образ инспектора уголовного розыска. Холодные серые глаза, тонкие губы. Густой сладкий запах лосьона. Этот запросто может убить человека. Не знаю, что сказать Лизе. Любые слова сейчас лишены смысла. Чувствую себя пустым местом.

— Я прочитала, что написано на листовке, — вскоре говорит моя подруга. — Многое не поняла, но там сказано, что герр Гитлер всем врет. Что он развязал войну и может остановить ее в любой миг. Что в России немецкие солдаты гибнут тысячами.

Такие же солдаты, как папа.

— Я думал, мы побеждаем.

Лиза пожимает плечами:

— Как будто есть разница. Пора бы остановиться. Война — это глупо, и я ненавижу Гитлера не меньше, чем тех, кто нас бомбит.

Раньше я подобные речи слышал только от Стефана, но сейчас ее слова потрясли меня куда меньше, чем могли бы пару недель назад. Словно с мира сняли покрывало, и теперь я вижу вещи такими, какие они есть на самом деле.

Фрау Шмидт

Добираемся до школы. Там сейчас нет ни души, если не считать сорок, усевшихся на сирену воздушной тревоги. Птицы кричат на нас, а потом улетают на другую сторону двора.

Отсюда я пытаюсь восстановить свой маршрут к тому месту, где меня сбил инспектор Вольф. Оказывается, не так уж далеко я тогда уехал. Сразу узнаю ту улицу, где мне тогда помогала женщина, но понять, в каком из домов-близнецов она живет, решительно невозможно.

— Будем стучать во все двери подряд, глядишь, кто-нибудь тебя вспомнит, — предлагает Лиза.

В первом доме на стук никто не отзывается, зато тетенька из второго сразу меня узнает. По ее словам, нам надо в дом сорок три, чуть дальше по улице.

В сорок третьем доме живет та самая женщина, которая принесла мне тряпку и стакан воды. Ее зовут фрау Шмидт, она впускает нас в жилье и сразу тащит на кухню. Мы молча сидим за столом, пока нас потчуют молоком с печеньками.

— Я тогда жуть как перепугалась. Услышала грохот на улице, а когда подбежала к окну, ты лежал на дороге, и я уж подумала, ты все… — Вздрогнув, она ставит на стол стаканы с молоком и железную банку. — Тебе повезло, что ты жив. Угощайтесь, печенье свежее, с утра пекла.

Лизу не надо уговаривать. Она тут же выхватывает из банки печенье и вонзает в него зубы. По кухне летят крошки.

— Надеюсь, тебе потом не сильно досталось, — говорит фрау Шмидт. — Я знаю, каким бывает этот человек. Он… Впрочем, ладно. Лишь бы все обошлось. Как твои раны?

Она пододвигает ко мне банку с печеньем.

— Спасибо, нормально. — Откусываю кусочек. Печенье сделано почти из ничего и потому не самое вкусное, но я, оказывается, жутко проголодался. — Вы меня тогда здорово выручили.

— Не за что… — Она делает паузу, ожидая, что я представлюсь.

— Карл. А это Лиза.

— Меня зовут фрау Шмидт, приятно познакомиться.

— У вас дети есть? — интересуется Лиза. — Вдруг мы учимся вместе.

— Нет, мои дети постарше, — качает головой фрау Шмидт. Она смотрит мне за спину, и я, обернувшись, замечаю фотографии на буфете. Спереди стоят три снимка мужчин в военной форме.

— Ваши сыновья? Они сейчас в армии? — спрашиваю.

— Джозеф погиб в прошлом году, во Франции. Он в середине. Младший сын, Макс, сейчас воюет в России за герра Гитлера.

— А третий, это ваш муж?

Фрау Шмидт вздыхает:

— Да, он тоже погиб во Франции.

У фрау Шмидт блестят глаза, она чем-то напоминает мне маму.

— Моего папу убили, — говорю я.

— Ох, бедняжка, — утирает слезу фрау Шмидт. — И маму твою жалко. Со временем боль притупляется, но забыть об утрате невозможно.

— Я не хочу забывать. — Впервые я говорю с человеком, который тоже терял на войне близких. — Думаете, они хотели воевать?

Фрау Шмидт прикрывает рот рукой и отводит глаза, будто вот-вот заплачет. Я снова смотрю на сервант, и мое внимание привлекает фотография девочки с двумя парнями. Они стоят с гитарами на фоне сада, но взгляд цепляется не за лица, а за одну-единственную деталь.

Значок. На правом лацкане.

— Что это? — не сдержавшись, задаю я вопрос. — Вот, смотри.

Лиза наклоняется к фотографии, потом переводит глаза на меня.

— Такой же, — шепчет она.

— Что это за цветок? — Мне очень важно получить ответ. — Что он означает? Я видел такой рисунок на стенах.

Фрау Шмидт подходит и забирает снимок у меня из руте.

— Ничего. Дурацкая поделка Макса. — Она прижимает фотографию к груди, пряча от меня.

— У брата был такой же знак на куртке…

— Спросил бы у брата. — Фрау Шмидт ставит фотографию на сервант и замирает к нам спиной, уперевшись руками в полку.

— Я спрашивал. А он не сказал. А потом срезал нашивку.

Фрау Шмидт кажется растерянной. Глаза ее бегают по комнате, будто она никак не решит, что сказать и куда смотреть.

— Значит… может быть, он не хотел, чтобы ты знал, — говорит она наконец. — Может быть, он тебе не доверяет.

С тем же успехом она могла бы дать мне пощечину. В душе поднимается чувство вины.

— Я…

— Вот что еще у нас есть. — Лиза приходит на помощь, как тогда, в магазине герра Финкеля. Она протягивает руку, а на ладони лежит деревянный цветок, который она нашла. Он точь-в-точь как у мальчика на снимке.

— Где ты его взяла? — спрашивает фрау Шмидт. Она тянется было к нему, чтобы забрать, но потом стискивает кулак и отдергивает руку.

— У друзей его брата, — врет моя подруга. — А что это за цветок? Маргаритка?

Фрау Шмидт долго изучает Лизу.

— Эдельвейс, — наконец шепчет она.

— Эдельвейс, — повторяю я, и у меня будто пелена падает с глаз. Ну конечно же эдельвейс. — А что он означает?

Женщина смотрит на нас, решая, говорить или нет.

— Пожалуйста, — умоляю я.

Фрау Шмидт вздыхает и почти начинает объяснять, но лишь качает головой:

— Спроси лучше у брата. Он расскажет тебе все, что сочтет нужным.

Парад

Беремся за руль велика, каждый со своей стороны, и поднимаем изувеченное переднее колесо над землей. Так на одном колесе и везем его к дому.

— Она готова была рассказать. — Мне сложно подавить разочарование. Мы почти узнали секрет.

— Наверное, испугалась. — Судя по голосу, Лиза тоже недовольна. — Хотя бы выяснили, что за цветок.

— Зато остался миллион других вопросов. Что он означает? Почему у ее сына был значок на куртке? Рисунок один в один. — Я останавливаюсь. — И мне не понравилась фраза о том, что брат мне не доверяет.

— Она тебя не знает. Заметь, в вашу прошлую встречу ты был в своей дурацкой форме. — Лиза меряет меня взглядом и хмурится, прикусывая губу. — У нас тут никто никому не верит, временами это бесит до визга. Ладно, Карл Фридман, пошли уже домой.

Лиза знает дорогу, так что мы потихоньку выбираемся на центральную улицу. По мере приближения становятся слышны звуки барабанов.

— Опять маршируют, — бурчит Лиза, хмурясь еще сильнее. — Вот уж чего нам сегодня не хватало.

Музыка становится все громче. Можно разобрать звук труб, правда, играют на них неважно. Наконец перед нами открывается центральная улица. По ней маршируют «Дойчес юнгфольк» и гитлерюгенд. Мы тоже всегда так ходили по выходным.

Все ребята в форме: черные штаны, черные шарфы, коричневые рубашки. Пряжки на поясе сверкают на солнце, черные сапоги топ-топ-топают по дороге, отбивая ритм наступающей армии.

С тротуара за маршем следят мужчины в костюмах и шляпах и женщины в платьях. Малыши взирают на действо с плеч родителей. Кто-то радуется и хлопает в ладоши, другие недовольны, явно пришли просто отметиться.

Узнаю в толпе несколько знакомых лиц, наших соседей по Эшерштрассе. Вот мясник, герр Акерман, вот фрау Остер в лучшей своей шляпке. Одной рукой она держит сынишку, другой — размахивает флажком. Многих я узнаю, хоть и не знаю их имен, — мы встречались на улице или в очередях. Девчонки машут Лизе, здороваются с ней, но она упорно шагает вперед, не обращая на них внимания.

— Не тормози, — бурчит она мне, опустив голову. Ее накрывает вся злость и горечь сегодняшнего дня, и кулак на руле сжимается все сильнее.

Мальчиков для парада мало, не то что у нас в городе. Чтобы компенсировать нехватку людей, местные стараются произвести побольше шума.

Впереди идут девятеро, три ряда по три человека, и каждый несет флаг. Кроваво-красный, с белым кругом и черной свастикой в нем. Ветра сегодня нет, так что флаги вяло висят.

Следом движется вторая группа, тоже девять человек. Эти яростно колотят в барабаны. За ними три паренька дудят в трубы. Рожи у них раскраснелись от старания, щеки надуты, будто парни набили полон рот хлеба.

За музыкантами шагает человек пятьдесят — шестьдесят. Сапоги громко топают по дороге. Младшие ребята из «Дойчес юнгфольк» идут спереди, старшие из гитлерюгенда сзади.

Они-то и заводят песню.

— Хватит евреям пить нашу кровь! К стенке их, вешай их!

Младшие подхватывают, но слов не знают, поэтому раз за разом повторяют ту же строчку:

— Хватит евреям пить нашу кровь! К стенке их, вешай их!

Совсем недавно такой марш привел бы меня в восторг, но сейчас меня терзает лютый стыд за то, что я сам орал эти злобные слова.

Смотрю на Лизу. Та угрюмо зыркает на ребят и трясет головой:

— Дурацкий парад. Дурацкие нацисты.

— Тсс.

Когда мимо проходят знаменосцы, люди на тротуаре встают смирно и вскидывают руки в салюте. Мы с Лизой, не обращая внимания, тащим через толпу велосипед.

Сапоги стучат, барабаны грохочут, трубы завывают, ребята поют.

— Хватит евреям пить нашу кровь! К стенке их, вешай их!

В одном месте зрители так столпились, что через них не протиснуться. Обходим их по краю дороги. Лиза изо всех сил стискивает руль. Походя она пихает двух женщин. Кидаю на нее взгляд. Челюсти сжаты, лицо мрачное, как грозовая туча.

— Дурацкие нацисты, — снова бормочет она. Лишь бы ее никто не услышал.

Я иду справа, дальше от тротуара. Парад приближается, и мне становится ясно, что нам не разминуться.

— Я сам повезу велосипед, а ты иди сзади, — предлагаю я Лизе. В душе нарастает тревога. Времени совсем нет. Через пару секунд парад нас нагонит.

— Не надо. Идем так, — громко заявляет Лиза. Костяшки ее пальцев побелели от напряжения.

Топот сапог все громче.

— Места нет, — объясняю я. — Пожалуйста, встань сзади.

— С чего бы? — Лиза сердито пялится на ребят, которые уже в паре шагов от нас. — Дорога общая.

— Просто…

— В сторону, идиоты! — орет ближайший знаменосец.

— Ты кого назвал идиотом? — рявкает в ответ моя подруга.

— Лиза, отойди!

Парень называет ее по имени. Похоже, они вместе учатся. Надо думать, она знает большинство марширующих, но это ничего не меняет. Лиза корчит пареньку рожу и поднимает колесо.

— Идем вперед, — говорит она мне.

— Нет, постой. — Бросаю руль и перебегаю на ту сторону, где стоит Лиза. Теперь велосипед отделяет нас от парада. — Слушай, что с тобой такое?

— Дорога общая. — Судя по лицу, Лиза готова взорваться в любой момент. Она буквально тащит меня вперед.

— Отдать честь! — орет нам один из ребят, но его практически не слышно. Барабаны стучат, как сердце кровожадной твари.

Все больше ребят замечают нашу возню с велосипедом. Барабанщики поворачивают головы в нашу сторону. Руки у них работают, как поршни, палочки летают, как молотки.

С одной стороны зрители со вскинутыми руками. С другой — стройные ряды барабанщиков. Мы с Лизой зажаты между ними, как в ловушке. Чем больше лиц разворачиваются к нам, тем больше я чувствую себя загнанным в угол.

— Отойдите! — говорит паренек, протискиваясь мимо нас.

— В сторону, дураки! — требует другой.

— Отдать честь!

Последний барабанщик смотрит на нас через плечо. Теперь мимо идут трубачи. Они не могут крутить головой, но все как один косятся на нас.

Лиза пихает меня и поднимает велик за руль.

— Давай, пошли, — требует она.

— Переждем. — Я тянусь к ней, беру ее за руки, она вырывается, и никто из нас не держит велосипед.

Трубачи дудят. Барабанщики стучат. Ребята маршируют, их сапоги топ-топ-топают по дороге.

А велик падает.

Как в замедленной съемке, он плавно опускается на землю. Я уже знаю, что сейчас случится. Просто ничего не успеваю сделать.

Пытаюсь удержать его. Тянусь обеими руками. Но Лиза стоит слишком близко, она мешает мне. Пальцы успевают ухватить самый кончик руля. Велосипед падает под ноги пятой колонне «Дойчес юнгфольк».

С краю шагает мой ровесник, но помельче, короткие волосы спрятаны под кепку, круглое лицо все в веснушках. Он видит опасность, и его блеклые глаза распахиваются от ужаса. Он притормаживает, ломая строй, лишь бы увернуться от падающего велика. Но тот, кто шагает сразу за ним, ничего не замечает. Он врезается в веснушчатого, пихает того вперед, и нога бедолаги приходит аккурат на переднее колесо.

Запнувшись о спицы, веснушчатый летит на землю, как солдат на поле боя. Сбивший его падает сверху, тут же их накрывает третий.

Передние ребята озираются на шум, а задние рушатся в эту кучу-малу.

Парад превращается в бардак.

«Пираты эдельвейса»

Мальчики наталкиваются друг на друга, валятся в кучу, копошатся на земле, и наконец парад кое-как останавливается. Трубачи умолкают, взвыв на прощанье. Замирают и барабанщики. Над улицей разносится злобная ругань ребят, зрители напряженно дышат нам в спину, на миг повисает тишина, ее разрезают редкие смешки, и вдруг вся толпа разражается смехом.

Мы с Лизой стоим как парализованные.

— Ты!

Один из старших ребят показывает на нас.

— Ты. Лиза Херц!

Здоровенный детина, лет семнадцати, почти взрослый мужик. Выше Стефана и крепче сложен. В идеально сидящей форме он прямо как настоящий солдат.

— Это ты натворила! — вопит он, пробиваясь через кучу-малу ребят, пытающихся встать на ноги. По дороге он снимает кепку и стискивает в кулаке. Я вижу, чего он хочет. Отомстить за испорченный парад.

Бежать некуда.

Детина приближается, распихивая всех с дороги, взгляд его будто прикипел к нам. В глазах полыхает злоба. Он перешагивает через ребят, нагнув голову, словно бык, готовый наброситься на нас. Широкие плечи расправлены, а лицо застыло, как бетон.

Лиза ждет его, уперевшись ногами в землю. Она готова драться с ним, но она ведь девочка. Драка — не женское дело.

Закрыв Лизу собой, поднимаю кулаки.

Шансов у меня нет: слишком уж он здоровенный.

— Ах ты слабак, — говорит детина, перешагивая через последнего паренька, и наносит удар.

К собственному изумлению, я отражаю выпад. Ухожу влево и сбиваю руку, проваливая соперника. Он тут же бьет второй рукой, но я уклоняюсь назад, а потом делаю шаг вперед и бью его в морду.

Он слишком высокий, чтобы я мог попасть, куда целился. Зато кулак волшебным образом встречается с его подбородком. Лязгают зубы, а меня накрывает лютая боль. В руку будто загнали раскаленный гвоздь.

Противник, отступив, ловит равновесие, а я трясу ладонью, чтобы унять боль. Я едва соображаю. Ощущение, будто руку сунули в печь. Изучаю пальцы, готовый увидеть язычки пламени, и тут мне прилетает новый удар.

Меня будто огрели железным ломом. Фюрер может гордиться силищей этого лося. Его кулак обрушивается на левую скулу. У меня чуть голова не отлетела. Острая боль простреливает шею. Ноги подкашиваются, и я оседаю на землю. Мир погружается во тьму. Когда мрак рассеивается, я валяюсь рядом с велосипедом, а надо мной нависает здоровенная туша.

Смотрю на парня, не соображая, кто он.

Едва память возвращается, противник заносит ногу, будто собирается пнуть мяч. Только метит он мне в голову.

— Нет! — Это кричит Лиза, набрасываясь на моего противника. Размахивая кулаками, она врезается в него, тот отступает и спотыкается о паренька из «Дойчес юнгфольк», безуспешно пытающегося встать на ноги.

Мой противник теряет равновесие. Он выбрасывает руки вперед, чтобы зацепиться за Лизу и устоять, но он слишком тяжелый и отлетел слишком далеко. Падая, он успевает поймать Лизу за платье и с корнем отрывает ей карман.

Даже мне с земли видно, как оттуда вылетает резной цветок.

Он крутится в воздухе, все выше и выше, а потом устремляется вниз. Только, увы, не на дорогу.

Там белый эдельвейс мог бы затеряться, не выдавая нас. Но приземляется он прямо на грудь моему противнику.

Лиза гордо стоит над ним, празднуя победу. Я, едва соображая, валяюсь рядом.

И тут противник замечает у себя на груди цветок. Судя по глазам, ему знаком этот символ.

Он берет цветок пальцами, долгий миг изучает его, переводит взгляд на нас, и на лице его написано явное отвращение. Скривив губу, он набирает полную грудь воздуха и орет, указывая на нас:

— «Пираты эдельвейса»!

С тем же успехом он мог назвать нас английскими солдатами, русскими или вовсе шпионами.

Сперва все ребята смотрят на своего товарища, лежащего на земле. Потом видят указующий перст. И переводят взгляд на нас.

Лиза тем временем помогает мне встать на ноги, а наш противник сам поднимается во весь свой рост. Он тычет в нас цветком, как доказательством нашей вины. Слова звучат как плевок.

— «Пираты эдельвейса».

Цветок летит мне в грудь и падает под ноги.

Лиза берет меня за руку. Мы вместе отступаем, пока каблуки не упираются в поребрик.

Толпа напирает сзади, лишая нас пути к отступлению. Плечом к плечу с нашим соперником встают другие ребята. Вокруг нас сжимается кольцо.

Сердце стучит, как кузнечный молот. Зрение проясняется, теперь я все ясно вижу. Кажется, что кроме нас с Лизой и кольца людей в мире не осталось ничего. Тело уже готово к тому, что сейчас произойдет. Выбор у меня невелик. Можно убежать, можно драться. Но бежать некуда.

Буду драться.

Во рту сухо, как в пустыне. Язык прилип к нёбу. Заслоняю Лизу собой. Конечно, шансов на победу никаких, но я сделаю все, что смогу. Я буду защищать свою подругу. Сперва им придется переступить через меня. Но Лиза не согласна. Она не будет прятаться у меня за спиной. Она встает рядом, плечом к плечу.

Лиза поднимает руки, стиснутые в кулаки.

Я тоже.

Ребята смотрят на нашу боксерскую стойку, но никто не смеется. Никто даже не улыбается.

Они наступают на нас.

Вольф рычит

Наши шкуры спасает инспектор уголовного розыска Вольф.

Он выныривает из ниоткуда, шагнув на свободный пятачок перед нами.

Встав к нам спиной, он поднимает руку, и ребята замирают на месте, переглядываясь друг с другом.

— Ни с места. — Не сводя с них глаз, Вольф наклоняется и подбирает деревянный цветок. Поднимаясь, прячет его в карман.

— Вы же видели, что они натворили, — заявляет детина, который меня бил. Кулаки у него так и стиснуты. Он делает шажок вперед. — Эта девчонка…

— Я приказал: «Ни с места». — Вольф понижает голос. Что-то в нем напоминает пса. Он не лает, он тихо рычит, опустив башку. И от этого только страшнее.

Наш противник застывает.

— Молодец. — Теперь Вольф говорит как обычно, будто желает собеседнику доброго утра. — Эрих Манн, ты меня удивляешь. Может, тебе напомнить, кто я такой?

Эрих делает шаг назад. Он уже не в ярости, он растерян. Кулаки разжимаются.

— Я… господин… — Тут он приходит в себя. Щелкнув каблуками, вскидывает руку. — Хайль Гитлер!

Остальные ребята повторяют за ним.

— Да, да. Хайль Гитлер! — Вместо салюта Вольф вскидывает руку, как это делает сам фюрер на фотографиях в газете. Будто ему лень сделать энергичный жест.

— Господин, я знаю эту девчонку, — начинает Эрих. — Ее зовут Лиза Херц, и у меня есть причины полагать, это эта парочка входит в группу «Пиратов»…

— Выводы я буду делать сам.

— Вы ведь знаете про этот цветок? Это символ…

— Я прекрасно осведомлен о его значении, — отвечает Вольф. — Ваша помощь не требуется. Я уж как-нибудь докопаюсь до сути.

Ребята стоят на месте. Их вожак смотрит мимо Вольфа, прямо на меня.

— Продолжайте маршировать, — приказывает Вольф. — Постройтесь и начинайте движение. Ваша задача — парад.

Ребята переглядываются.

— Кто-то забыл про дисциплину? — интересуется Вольф. — Думаете, фюреру в армии нужны хулиганы? Солдат должен выполнять приказы.

Эрих по-прежнему ест нас глазами, но его соратники, опустив головы, расходятся, выстраиваясь в шеренги. Старшие ребята справляются сами, младших расставляют по местам командиры.

— Я тебя знаю, — Эрих указывает на Лизу. — Знаю, где ты живешь.

— А я знаю, где ты живешь. — Вольф снова говорит тихо и сверлит Эриха Манна своим стальным взглядом. — Все, свободен. Если, конечно, не хочешь заглянуть к нам в штаб.

Эрих громко сглатывает и, отдав честь, идет помогать командирам строить ряды. Но, руководя процессом, он постоянно оглядывается на нас.

— Подними велосипед, — говорит Вольф, не сводя глаз с Эриха.

У меня трясутся руки, а велик кажется невесомым.

Лиза тут же хватается за руль со своей стороны, и мы, подняв переднее колесо, затаскиваем его на тротуар. Только тут мы замечаем, сколько зевак собралось вокруг. Нас окружает настоящая толпа, люди толкаются, лишь бы разглядеть, что происходит, но никто не готов помочь нам. Одни боятся, другие не прочь посмотреть, как нас отлупит гитлерюгенд.

Люди расступаются, открывая нам проход. Смотрю на лица взрослых, которые и не подумали за нас вступиться. Кажется, это фрау Остер среди толпы осуждающе качает головой.

Парад и зеваки остаются позади. Мы бредем по тротуару в сторону дома. Вольф шагает за нами.

— Вам повезло, что я был рядом. — На Вольфе тот же костюм и блестящие брюки, что и в день нашего столкновения. Шляпу он натянул на самые глаза. В воздухе висит знакомый запах лосьона. — А удар у тебя хороший. Надо думать, ты много тренировался.

Пожимаю плечами. От этого жеста начинает болеть шея. Щупаю себя за больную щеку. Похоже, завтра нальется солидный синяк.

— И смелости тебе не занимать, — продолжает Вольф. — Жаль, в комплекте с ней идет талант влипать в неприятности.

Инспектор прячет руки в карманы, и мы вместе шагаем по улице.

От его присутствия по коже бегают мурашки. Несмотря на собственные беды, в мыслях я вижу герра Финкеля, окровавленного, избитого.

— Может, поблагодаришь за то, что я спас ваши шкуры?

— Спасибо, господин, — бурчу я.

— Ладно. — Вольф останавливается, глядя по сторонам. — Мы отошли далеко, пока вам ничего не грозит.

Мы с Лизой замираем рядом с инспектором. Тот наклоняется ко мне.

— Если я провожу вас до самого дома, мы снова напугаем твоих дедушку с бабушкой. Давай пожалеем стариков? А то они решат, что ты выдал мне их тайны. — Он подмигивает, и мне делается совсем нехорошо. Вольф распрямляется, собравшись было уходить. — Кстати. Может, хочешь напоследок поведать мне какую-нибудь тайну?

— Нет, господин.

— Ладно. — Изобразив на лице недоумение, Вольф поднимает палец. — А все-таки расскажи-ка мне одну вещь. Откуда ты это взял?

Вынув руку из кармана, он показывает мне резной цветок, создавший нам такие проблемы.

Тупо смотрю на него, не находясь с ответом.

— Я нашла его на улице, — вмешивается Лиза. В голосе явственно слышна ненависть. — Мальчишки уронили.

— Мальчишки? Если увидишь их, сможешь узнать?

— Это было далеко отсюда, — бурчит моя подруга. — Просто какие-то мальчишки.

Вольф кивает, будто ожидал подобного объяснения.

— А больше ничего не хочешь сказать?

— Я… — Вопрос крутится на языке, но мне страшно ненароком выдать что-нибудь важное.

— Да?

— А вот… ребята говорили про этот значок.

— Выкладывай.

Не могу побороть соблазн. Мне нужно узнать.

— Что такое «Пираты эдельвейса»?

Потемневшее было лицо Вольфа проясняется, на губах мелькает улыбка. Он набирает полную грудь воздуха и, снова осмотрев улицу, поворачивается ко мне.

— Преступники. Негодяи. Длинноволосые бандиты, которые шляются по улицам, тунеядствуют, сидят по кафе и распространяют всякое вранье. Избегай таких людей любой ценой. Понял?

Киваю. Лиза сверлит глазами тротуар.

— «Пираты эдельвейса» — это даже хуже, чем евреи. — Вольф придвигается ко мне. — Еврей не выбирал, быть ли евреем. Он таким родился. А «пират эдельвейса» — это немец, который ненавидит фюрера. Предатель, смутьян, который пишет на стенах, разбрасывает листовки и нападает на гитлерюгенд.

У меня в горле появляется комок. Вспоминаю про листовку, которую дала мне Лиза, когда мы только выходили на поиск. Такая же листовка дорого стоила герру Финкелю. Стоит Вольфу потребовать у нас вывернуть карманы, как он тут же увидит сложенную бумажку и арестует меня.

— Эти преступники сегодня утром выбили окна на заводе на дальнем конце города. Еще они подсыпают сахар в бензобаки. Хорошо хоть, машину потом легко починить. Но тут как, одна мелочь цепляется за другую. Такими темпами на улицах скоро воцарится анархия. — Вольф пришпиливает меня к земле своим ледяным взглядом. — Ты у нас хороший немец, а, Карл Фридман?

— Да, господин.

— Если увидишь такой знак, немедленно мне сообщи. — Он показывает мне цветок, ломает его пополам и роняет на дорогу. — Ты все понял?

Киваю.

— Хороший мальчик. — Вольф ерошит мне волосы. Подавляю желание отдернуться. — Все, свободны. Ведите себя прилично.

Мы с Лизой, не глядя друг на друга, тащим велик к повороту на Эшерштрассе.

— Да, еще кое-что! — кричит сзади Вольф. Останавливаемся. Оборачиваемся. — Передавайте привет фрау Шмидт, когда будете у нее в следующий раз.

Должно быть, изумление у нас на лицах доставляет ему искреннее удовольствие.

— Я знаю обо всем, что происходит в городе, — говорит инспектор. Потом лениво вздергивает руку, разворачивается на каблуках и уходит в другую сторону.

Книга фюрера

— Как думаешь, к чему он это сказал про фрау Шмидт? — спрашиваю.

До Эшерштрассе мы дошли молча, погруженные в свои мысли.

— Он свинья, — вздрагивает Лиза. — Ненавижу его.

Сложно ее винить. Я видел, как он обошелся с герром Финкелем, знаю, что он сделал с папой Лизы, поэтому тоже начинаю его ненавидеть.

— Он просто показал нам, что знает, где мы были, — объясняет Лиза. — Он думает, что знает все на свете, но не знает личности «Пиратов эдельвейса». А мы знаем.

— Ты имеешь в виду Стефана? — смотрю я на нее. — Думаешь, он один из них?

— У него же был цветок? И у его девушки я видела что-то подобное.

— Никому не говори. Никому.

— Не боись. Тайна твоего брата в надежных руках.

— И вообще, еще не факт, что он из «Пиратов». Может, просто носит цветок… в смысле… Ты веришь, что они преступники? Хуже евреев?

— Евреи — обычные люди, как мы с тобой. Не верь всему, что говорят в школе, — качает головой Лиза. — Вовремя я тебя встретила, Карл Фридман. Еще чуть-чуть, и ты был бы потерян навсегда.

Когда мы подходим к переулку около нашего дома, я оглядываюсь и изучаю улицу.

— Как думаешь, он за нами следил? Может, и сейчас следит?

— Не может он ходить за нами хвостиком. — Правда, Лиза тоже изучает улицу, а заодно и окна на предмет любопытных глаз. — Но что творилось на параде, он видел. По крайней мере с того момента, как ты ударил Эриха.

Образ этого громилы всплывает в памяти, а заодно и слова, обращенные к Лизе.

— Он правда знает, где ты живешь?

— Эрих-то? Да, только я его не боюсь. Обычный хулиган.

Боится она инспектора уголовной полиции Вольфа.

Впрочем, я тоже. Мне страшно представить, что он следит за нами. Появляется ощущение, что я торчу здесь, как голый, с листовкой в кармане. Представляю, как Вольф выбегает из-за угла и несется к нам, потому что забыл проверить наши карманы.

— Ладно, пошли внутрь, — говорю.

Надо спрятать листовку в укромное место.

Дед возится с машиной, когда мы входим в заднюю калитку.

— Выглядит паршиво. — Он идет к нам, вытирая руки ветошью.

Поначалу мне кажется, что он имеет в виду мой синяк. Прижимаю ладонь к щеке, но дед смотрит на велосипед.

— В таком виде на нем не покатаешься.

Он качает головой, изучая гнутое колесо. Потом поднимает глаза и меняется в лице.

— Что стряслось? — Дед берет меня за подбородок, поворачивая к себе подбитой щекой. — Подрался?

— Видели бы вы его соперника, герр Брандт, — говорит Лиза.

— Я не виноват. — Рассказываю все, что случилось, кроме подробностей про фрау Шмидт и «Пиратов эдельвейса». И про Вольфа молчу. По моей версии, мы просто сбежали.

— Ну, не самый плохой вариант. Бег — лучшее боевое искусство. А кулаками пусть машут те мальчишки, кто не может работать головой, — говорит дед.

— Ты же был боксером.

— Это спорт. В нем есть правила. Это не уличная драка. Ладно, тебе надо привести себя в порядок, а с учетом того, что Стефан ушел гулять с друзьями, а мама с бабушкой в гостях у фрау Дасслер, похоже, отмывать тебя предстоит мне.

— Я могу помочь, — предлагает Лиза.

— А вас, юная леди, ждут дома к обеду. Может, на сегодня приключений достаточно?

— А что с великом? Можно починить? — спрашиваю.

Дед смотрит на гнутое колесо и тяжко вздыхает:

— Боюсь, едва ли. Колесо надо менять, а где его сейчас найдешь?

— В подвале есть, я видел во время налета.

Дед что-то прикидывает в голове.

— Слушай, а ведь ты прав. Там должен быть велосипед целиком. Я катался на нем в твоем возрасте. Достанем, но сперва отмоем тебя.

— Хорошо, только сделаю одно дело. — Прохожу мимо деда.

— Какое такое дело? — спрашивает он.

— Да так. Пока, увидимся, — машу я Лизе рукой и бегу через сад к крыльцу.

Промчавшись по коридору, залетаю к себе в спальню, закрываю дверь и ищу укромное место, где можно спрятать листовку. Под матрасом — слишком очевидно. В ботинок? Или за шкаф? Или под подушку?

Пока я выбираю тайник, в голове появляется призрачный голос.

Выкини ее.

Лезу в карман и трогаю сложенную бумажку.

Выкини ее.

Не выкину, оставлю. Даже не из-за содержания, а потому, что мне дала ее Лиза. Взять и выкинуть листовку, которую подруга берегла специально для меня? Разве так можно?

Выкини ее.

Достаю бумажку из кармана. Передо мной комод, где мы со Стефаном храним белье и скудные пожитки, которые привезли с собой. Над ним висит на гвоздике зеркало. Оттуда смотрит на меня отражение, бледное, с наливающимся синяком под глазом. Касаюсь красной, воспаленной кожи и вздрагиваю.

Папа смотрит на меня с фотографии.

— Куда спрятать листовку? — спрашиваю я у него.

И словно он мне ответил, я вижу идеальный тайник прямо рядом с ним. На комоде стоят книги. Я выстроил их по размеру, поменьше — слева, самые большие — справа.

Отодвигаю папину фотографию, свой серебряный значок, и достаю одну из книг. С обложки на меня сурово смотрит фюрер, а на алом флаге вьются белые буквы: «Майн кампф».

Я умолял родителей купить мне книгу фюрера, но они заявили, что я не смогу ее читать. Пришлось накопить самому, выполняя мелкие поручения для соседей. Как я гордился, когда шел из магазина. Но мама с папой оказались правы. Я не смог ее читать. Книга оказалась слишком сложной. И скучной.

У фюрера на обложке черные блестящие волосы и аккуратные усики. В темных глазах читается упрек. Будто он меня видит. Даже если он не прав, затеяв эту войну, он смотрит через фотографию прямо ко мне в комнату, и видит, как я стою перед его нечитаной книгой с листовкой, сброшенной с английского бомбардировщика.

— Ой, замолкни, — шепчу я. Потом разворачиваю листовку и прикладываю к обложке, чтобы оценить новый образ фюрера.

В ярком свете, льющемся из окна, проще разглядеть гору трупов у ног Гитлера. Солдат на переднем плане лежит лицом ко мне. Рот распахнут в немом крике. Глаза его мертвы. Тело скручено, пулемет вывалился из рук и лежит рядом.

Он похож на папу. Художник мог рисовать его с моего отца. Лишь встряхнув голову и протерев глаза, я приглядываюсь и понимаю, что это не папа. Это безымянный солдат, лежащий замертво у ног фюрера.

Гитлер убивает ваших отцов.

Долго изучаю этот рисунок. Он словно засасывает меня. Ноздри чуют пороховой дым, густыми облаками висящий над полем боя. Кожа ощущает жар пламени. В ушах стоит грохот танков и крики умирающих. Это не славная битва, о которых нам рассказывали, это жуткий, жуткий кошмар бессмысленной смерти.

— Карл?

Голос вырывает меня из пучины мыслей.

— Карл?

Лишь услышав, что дед поднимается по ступенькам, нахожу в себе силы выбросить эти видения из головы.

— Карл?

— Иду, — отвечаю я, но в горле пересохло, и слов не разобрать. Надо спрятать листовку. Ее не должны у меня найти.

— С тобой все хорошо?

Прочищаю горло.

— Да, иду.

Дед почти поднялся на этаж. В любой миг он может войти сюда.

Складываю листовку пополам. Пальцы дрожат и не слушаются.

Дед все ближе.

Не теряя больше времени, я сую листовку в книгу и плотно сжимаю обложку. Проверяю, что получилось незаметно, и тут дед входит в комнату.

— Чем занят? А то убежал и пропал с концами.

— Правда? — Пробую засунуть книгу на место, но соседние книги завалились в проем и мешают. Приходится раздвигать их углами обложки. — Прости. Задумался о герре Финкеле. Мы сегодня видели…

— Да, я слышал, — говорит дед, встав у меня за спиной. — Герр Ланг заходил, он тоже все видел.

— А он сказал, за что герра Финкеля арестовали?

Дед качает головой:

— Никто не знает. Может, герр Финкель сказал не то или продал что-то, чего в магазине быть не должно. Едва ли мы выясним.

— Думаешь, его забрали в штаб? — Перед глазами встает длинное серое здание у реки. — Вчера ночью Стефан, когда бесился, заявил, что они там пытают людей. Думаешь…

— Нет. Это… — Дед, замолкнув, прочищает горло. — Не забивай такими вещами голову.

— Лиза сказала, что люди помнят Вольфа еще маленьким. А герр Финкель знал его?

От этой мысли мне становится еще хуже.

— Да мы почти все его знаем, — тихо говорит дед. — Вольф развозил хлеб.

— А потом пошел в гестапо?

— Сперва был полицейским. Не лучшим, но вполне приличным. И только потом пошел в гестапо. Ну, все меняется. Люди меняются. Иной раз они делают такое… — Дед потихоньку замолкает, а я гоню мысли об окровавленном лице владельца магазина.

— Мне нравился герр Финкель, — говорю я.

— Карл, мне тоже. — В голосе деда звучит печаль. — Ладно, покажи-ка, чем ты тут занят?

Он кладет руку мне на плечо и заглядывает на полку.

— «Майн кампф»? Хм… Не лучшее чтение, скажу я тебе. — Он забирает книгу у меня из рук. Изучает ее со всех сторон, потом смотрит на портрет фюрера. — На мой вкус, суховата. А тебе как?

— Не читал, — признаюсь я.

— Я бы сказал, это нормально.

Поднимаю глаза, чтобы видеть деда в зеркале на стене.

— И вряд ли буду.

Дед долго смотрит на меня, будто укладывая в голове эти слова, а потом слабая улыбка появляется у него на губах, и в уголках глаз собираются морщинки. Кивнув, он сжимает мое плечо.

— Хорошо, пусть пока стоит, где стояла.

Он возвращает мне книгу, и я ставлю ее на законное место. Сдвигаю назад фотографию папы, беру в руки свой серебряный значок. Разглядываю, вспоминая тот день, когда его получил, а заодно и Йохана Вебера, потом открываю шкаф и прячу награду под грудой носков. Закрыв ящик, снова изучаю отражение деда.

— Когда-нибудь это все кончится, — говорит он. — Думаю, кому-то предстоит многое объяснить.

— Ты о чем?

Дед цыкает зубом и смотрит в потолок.

— Ну, я не специалист, Карл, но рано или поздно война закончится, и такие люди… — он кивает на полку с книгами, — такие люди с удивлением поймут, что по всем счетам надо платить. Они получат свое сполна.

Плохой немец

Дед подогревает воду в печке. Пока я умываюсь, он ищет холодное, чтобы приложить к глазу.

— Лучше не рассказывай Стефану о том, что случилось, — советует он, вручая мне кусочек замороженной свинины, едва я переступаю порог кухни. — И мясо береги, это наш ужин.

Сижу за столом, прижимая холодное мясо к синяку.

— Он может взорваться, как вчера вечером, — объясняет дед. — Будем считать, что ты упал с велика.

Вспоминаю, как Стефан орал на меня. Дед явно замечает, до чего мне от этих мыслей паршиво.

— Ты не виноват. То, что одного человека печалит, другого злит. Разные люди по-разному реагируют.

Жду, пока он объяснит подробнее.

— Когда ты думаешь о папе, что ты чувствуешь?

Зажмурившись, я пытаюсь унять тяжесть в груди. Это как боль, которая не проходит. Она всегда внутри, даже если я ее не замечаю. Когда мы гуляем с Лизой, я не думаю о ней, но едва что-то напомнит о папе, и боль мигом накрывает с головой.

— Мне очень грустно, — говорю.

Дед кивает.

— У мамы иначе. Она чувствует себя больной.

— Но ей сейчас лучше.

— Да, и это здорово. — Дед грустно улыбается. — А Стефан злится. Он хочет найти виноватого в том, что случилось с папой.

— Ты хочешь сказать, что он обвиняет фюрера?

Дед, подняв бровь, смакует эту мысль.

— Твой брат не очень-то жалует фюрера. Как и его отец, и…

— Папа тоже не любил фюрера?

Дед вздыхает:

— Может, лучше сейчас не поднимать эту тему? Мы говорим про Стефана, и почему не надо посвящать его в твои злоключения. Видишь ли, Карл, он может натворить бед. Помнишь, как он лез во все неприятности у вас в городе? И как его забрали за драку? Вот, будет то же самое, только времена сейчас другие, и последствия могут быть куда страшнее. Стефан не врал, когда говорил, что люди из лагерей не возвращаются.

— Как папа Лизы?

— Да.

— А герр Финкель?

— Не знаю. Вполне возможно. — Дед качает головой.

— Но как инспектор Вольф может так жестоко обращаться со знакомыми? — Едва этот вопрос срывается с губ, я вспоминаю, как сам жестоко обращался со знакомыми. Например, ударил Йохана Вебера в день, когда тот получил известие о смерти отца.

— Карл, я уже объяснял тебе, люди меняются. — Дед внимательно смотрит на меня. — Жаль, не всегда в лучшую сторону.

Мой взгляд цепляется за значок нацистской партии у деда на рубашке: белый круг в красном кольце, серебряные буквы и свастика в центре.

— В тот день, когда к нам пришел инспектор Вольф, на тебе не было значка. А раньше ты его вообще не снимал.

Дед смотрит на значок и качает головой:

— Да, я…

— Раньше ты любил герра Гитлера, а потом он тебе разонравился.

Дед молча идет к железной печке, чтобы поставить еду на огонь.

— Никому не скажу.

Дед смотрит на меня через плечо, а потом достает из ящика деревянную ложку, чтобы мешать еду в горшке.

— В смысле не про синяк под глазом, — объясняю. — Хотя про него тоже не скажу. Я про все вообще.

Дед, перестав мешать еду, стоит спиной ко мне.

— Про цветок. Про то, что папа не хотел на войну. Про то, что ты думаешь о фюрере.

Дед, обернувшись, изучает меня взглядом.

— Обещаю, не скажу. И… мне фюрер тоже разонравился. Он всех пугает, а так нельзя. Нельзя жить в страхе, правда?

— Нет, — отвечает дед. — Так нельзя.

Еда готова, и мы садимся за стол. Перед нами стоит горшок с водянистым бульоном. На вкус не очень, но у нас остался кусочек колбасы, дед режет его мелко-мелко и бросает в бульон. Жесткие ошметки тут же тонут, добавляя разве что слабый привкус.

Стоит нам начать есть, как раздается стук в дверь. Дед откладывает ложку и идет открывать. Едва заслышав имя Стефана, я подхожу к окну и выглядываю на улицу. Дед на крыльце разговаривает с двумя парнями. Узнаю их сразу: это они сегодня утром сыпали что-то в бензобак фургона.

Дед качает головой, но слов не слышно. Но когда я выхожу в коридор, до меня долетает обрывок фразы, «…и больше чтобы я вас здесь не видел», — говорит дед, захлопывая перед ними дверь.

— Болваны, — говорит дед и, развернувшись, наталкивается на меня.

— Кто это был?

— Никто.

— Друзья Стефана?

— Не важно. Больше они сюда не придут. Пошли обедать, пока все не остыло.

В кухне дед включает «народный радиоприемник», стоящий на буфете, где Ба хранит посуду. У нас дома был точно такой же. Их наштамповали, чтобы каждая семья могла слушать дома передачи и новости рейха.

Звучит народная музыка, потом песня заканчивается, и начинается другая передача. Я не прислушиваюсь, пока не понимаю, чей это голос. Фюрер произносит речь. Я много раз ее слышал, в школе мы даже заучивали ее наизусть. В последнее время постоянно крутят один отрывок, уж больно он соответствует моменту.

«Мистер Черчилль может верить, что Великобритания выиграет. Но я ни на миг не усомнюсь, что победоносная Германия одолеет врага. Судьба рассудит, кто из нас прав».

Я помню каждое слово. До сих пор они вызывают прилив гордости.

Победоносная Германия.

Но к гордости примешивается сомнение. Я ненавижу врага. Русские убили моего папу, англичане забрасывают нас бомбами и взрывают наши дома. Я хочу жить в победоносной Германии, я горжусь тем, что я немец, но в то же время я больше не люблю фюрера. Раньше мне казалось, что он говорит взволнованно, теперь я слышу в его голосе злость.

— Давай найдем другой канал, — предлагает дед, вставая из-за стола. — Музыка гораздо лучше для пищеварения, согласен?

«Апачи»

Мама с бабушкой, едва зайдя домой, тут же замечают мой синяк. Хорошо, что мы с дедом успели подготовить легенду. Заявляем, что чинили велик, взяв запчасти от старого дедушкиного из подвала (кстати, это правда). А когда починили, мы с Лизой поехали кататься (что тоже правда). А вранье — что я упал с велика и стукнулся лицом.

Ба явно сомневается в нашей истории. Думаю, потом она замучает деда расспросами. Мама же просто переживает. Обняв меня, просит быть осторожнее. И от этого жеста у меня на сердце становится легко. Здорово, что мама пришла в себя.

Потом с работы приходит Стефан. Этого так просто не одурачишь. Брат за ужином сверлит меня взглядом, но пытать начинает, лишь когда мы ложимся спать.

— Что было на самом деле? Кто тебя ударил?

Я лежу в темноте и смотрю в потолок.

— Ребята из гитлерюгенда? «Дойчес юнгфольк»? Скажи, кто, я задам им трепку.

— Не важно. — Пальцы касаются больного места. Как же я ненавижу эту свору.

Есть соблазн рассказать все Стефану, пусть найдет их всех, но как ему потом выкручиваться? Буду молчать.

Окна закрыты светомаскировочными занавесками, так что в комнате царит абсолютная темень. Прижимаю на секунду пальцы к глазам и вижу на потолке яркие круги. Разглядывая их, думаю про «Пиратов эдельвейса».

— Жаль, что я не твой отец, — говорит Стефан. — Может, тогда ты бы рассказывал мне, что с тобой происходит. Заодно я бы выбил из тебя дурь, которую внушают в «Дойчес юнгфольк». Зря мама тебя туда отпустила.

— Я должен был записаться. Это закон.

— Ну… Но искренне верить же необязательно?

— Я больше не верю.

— А что изменилось?

— Все. Папа. Ты. Лиза. Листовки вчера ночью.

— Листовки? — В голосе Стефана звучат резкие ноты. — Что за дела с листовками?

— Никаких дел. — Не рассказывать же ему, что у меня лежит листовка в книге «Майн кампф». Он заставит ее выкинуть.

— Знаешь, если тебя избили старшие ребята, и на них найдется управа. У меня есть друзья…

— «Пираты эдельвейса»? — говорю я на автомате.

— Что? Откуда ты это услышал?

— Видел надписи на стене. И цветки, как был у тебя на куртке.

— Никому никогда не рассказывай. — Брат явно встревожен.

— А Лиза нашла деревянный цветок. Его оборонил убегающий парень.

— Выкинь лучше это из головы. Меньше знаешь — крепче спишь.

— Думаешь, я выдам тебя гестапо?

— Нет, но… смотри, у тебя полно друзей из «Дойчес юнгфольк», и ты слишком… увлекаешься этой темой.

— Я уже сказал, с этим покончено.

— Но если ты случайно ляпнешь…

— Не ляпну.

Стефан вздыхает.

— Ладно, смотри, — сдается он, — мы обычные люди. Есть несколько отрядов с разными названиями, но все мы — «Пираты эдельвейса». Здесь действует отряд «Навахо»…

— Как индейцы?

— Именно. А мы называемся «Апачи»…

— Значит, ты из них? Я угадал насчет цветка на куртке?

— Ага.

— Но ты не преступник? Я слышал, они преступники.

— Нет, мы просто любим музыку и развлечения.

— И пишете на стенах.

— Есть такое дело. А еще деремся с гитлерюгендом. Но в основном мы играем на гитаре, поем песни, гуляем с девушками. Помнишь Яну? Ты видел нас с ней. Она хорошо играет и прекрасно поет. Никому не говори, иначе этот хмырь из гестапо всех нас пересажает.

Вспоминаю слова Вольфа, мол, кто-то швырял кирпичи в окна завода. Он утверждал, это дело рук «Пиратов эдельвейса». Интересно, брат был среди них?

— Думаешь, он и впрямь у себя в штабе делает с людьми… страшное?

— Ты имеешь в виду пытки? — уточняет Стефан.

— Да. В доме у реки.

— Конечно. Для того гестапо и создали.

Гоню прочь мысли о солдатах, утаскивающих герра Финкеля. Вместо этого размышляю о том, что поведал Стефан. Наконец я вытянул из него правду о цветке. Похоже, я сумел завоевать толику его доверия.

Рассказываю, как при аресте герра Финкеля ребята сыпали сахар в бензобак и что они заглядывали к нам домой.

— Знаю их, — говорит Стефан. — Но они заходят слишком далеко. Я держусь от них подальше.

— А сколько вас?

— В нашем отряде немного, человек двенадцать, но есть и большие сборища.

Здорово быть членом отряда. Вот что мне нравилось в «Дойчес юнгфольк»: тебя окружают братья. Раз уж я понял, что герр Гитлер плохой, хорошо бы найти себе другую команду. Представляю, как с друзьями иду искать ребят с парада. Мы такие находим их, бросаемся в драку и так им навешиваем, что они лежат на земле и умоляют о пощаде.

— Можно к вам присоединиться?

— Тебе нет, ты еще маленький, — отвечает Стефан.

Снова прижимаю пальцы к глазам и смотрю на цветные круги, ползущие по потолку, как лучи прожектора.

А ведь мы с Лизой можем организовать свой отряд «Пиратов эдельвейса».

Ночные учения

Мне достается редкий подарок — пара шикарных дней. Погода стоит прекрасная, мы с Лизой подолгу катаемся на великах в лучах закатного солнца. Стефан ходит работать на мельницу, а потом провожает Яну домой. Когда они гуляют, за ними повисают мучные облака. Маме с каждым днем все лучше, иной раз она даже выглядит счастливой.

Нас не бомбят. По радио сообщили, что наши танки прорвали оборону Советов и скоро войдут в Ленинград. Попутно идет Наступление на Киев, и до капитуляции русских остаются считаные дни. После победы жизнь вернется в прежнее русло.

Есть и другая радость. Я ни разу не встретил инспектора Вольфа, хоть и оглядываюсь временами, проверяя, не следит ли он за нами.

Но потом благолепие рассыпается на куски. Под утро я слышу, как Стефан бродит по спальне. Который час, я не знаю, но еще темно. Похоже, брат одевается.

— Что случилось? — сажусь я на постели. — Воздушный налет?

От одной мысли сердце заходится, только вот не слышно ни воя сирен, ни гула самолетов.

— Ничего не случилось, спи давай, — шепчет брат.

— Да я уже не усну.

Стефан цыкает зубом, на ощупь добирается до моей кровати и садится рядом.

— Слушай, мне надо уйти, — объясняет он.

— На улицу?

— Ага, но я скоро вернусь. Никому не рассказывай.

— Ты идешь на дело с «Пиратами эдельвейса»? С «Апачами»?

Долгий миг Стефан молчит, а потом вздыхает:

— Да, в каком-то смысле.

— Можно с тобой?

— Нельзя. А теперь обещай, что сохранишь эту тайну.

— У тебя будут проблемы?

— Не будет, если ты меня не выдашь.

— Расскажи, что вы собираетесь сделать.

— Ну елки-палки, Карл… — В шепоте брата звенит нетерпение. — Давай я завтра тебе все объясню, сейчас нет времени. Мне надо бежать.

Скрипят пружины матраса, и смутная тень встает между нашими кроватями. Даже не силуэт, а темное пятно в темноте. Эта чернильная клякса потихоньку тает, уходит прочь.

Тихо щелкает замок, когда дверь открывается, и еще раз, когда закрывается. Шелестят шаги по лестнице, под ногами скрипят половицы.

Я выслежу его.

От этой мысли екает в груди. Ночная прогулка — отличная штука. В прошлом году у нас в «Дойчес юнгфольк» устроили ночные учения, это был чистый и незамутненный восторг. Резвиться во тьме даже еще круче, чем при свете. Идея выследить Стефана всколыхнула те же чувства.

Выскакиваю из кровати, срываю пижаму, натягиваю штаны…

У меня нет ключа.

Черт, как обидно. Понятное дело, у меня нет ключа. Это Стефан каждое утро ходит на работу, а мне сделать ключ никто и не подумал. Дверь за мной защелкнется, но, чтобы попасть домой, придется дождаться брата или позвонить.

Стою полуголый, на душе тоска, но тут в голову приходит другая мысль. На этот раз облеченная не в слова, а в образ: столик у выхода, на нем стеклянная пепельница, а в ней ключ деда. Простой блестящий ключ.

Можно его позаимствовать.

Судорожно натягиваю рубашку, и тут снизу доносится тихий скрип. Секунда тишины, и входная дверь скрипит еще раз — когда Стефан закрывает ее за собой.

Бросившись к окну, поднимаю занавеску, и спальню заливает лунный свет. Прижавшись носом к стеклу, вижу силуэт брата у крыльца. Тот, постояв, выходит по переулку на Эшерштрассе.

«Быстрее, — говорю я себе, опуская занавеску. — Надо спешить».

Застегивая пуговицы, выбегаю в коридор. Сползая по лестнице, стараюсь наступать на самые краешки ступенек, лишь бы они не скрипели. Внизу запрыгиваю в ботинки и на всех парах завязываю шнурки. Хватаю куртку, беру из пепельницы ключ и сую в карман к дареному ножику.

Открывается дверь, и ночь принимает меня в свои объятия.

Я словно отпущенный на свободу зверь. Мне и страшно, и любопытно. Так-то никто меня ночью гулять не отпустил бы. Узнай Стефан, он бы уши мне оборвал. Поймай меня полиция, они решат, что я шпион или как минимум хулиган. А если завоют сирены воздушной тревоги, если вражеские самолеты налетят и забросают нас бомбами, мне просто кранты.

Адреналин плещется в жилах, меня бросает то в жар, то в холод. Но решимость лишь крепнет. Пути назад нет.

Быстро иду по Эшерштрассе, мимо заколоченного магазина герра Финкеля. Стефана не видать. Но стоит мне свернуть на поперечную улицу, как я замечаю темные фигуры у стены впереди. Спрятавшись за углом, осторожно слежу за ними.

Стоит абсолютная тишина. Фигуры похожи на привидения, ждущие свою жертву.

Подождем и мы.

Ночь холоднее, чем я ожидал. Слабый ветерок выдувает из одежды остатки тепла, меня бьет дрожь. Повезло, что небо чистое и тонкий серп луны слегка рассеивает темноту. Хорошо заметна белая краска — обводка на фонарях, разделительная полоса на проезжей части и линии на тротуаре. Их нарисовали, чтобы люди, несмотря на затемнение, могли ориентироваться на улице.

Силуэты все так же недвижимы. А вдруг среди них нет Стефана? Мог же он пойти в другую сторону. А тут стоят не пойми кто. Например…

Шаги.

У меня за спиной.

Кто-то идет.

Бегите!

Смутная тень приближается по Эшерштрассе. Кто бы это ни был, он старается не шуметь, но стоит такая густая тишина, что я услышал бы и топот мыши.

В черной куртке, приникший к стене, издали я почти невидим, но скоро пешеход подойдет вплотную и наверняка заметит меня.

Представляю, как меня ловят за ухо и тащат домой. Кто это? Полицейский, солдат? Хуже того, инспектор Вольф?

Это имя, придя на ум, словно бьет меня током. Тело само начинает двигаться.

Прижимаясь к стене, проскальзываю за угол и крадусь по улице к мясной лавке герра Акермана. У него дверь на полметра утоплена в стену, там запросто можно спрятаться.

Нырнув в темную нишу, сажусь на корточки. Шаги приближаются. Пешеход вот-вот пройдет вплотную ко мне. Но, к моему удивлению, передо мной появляются не брюки, а юбка. Из нее торчат женские ножки.

Подняв глаза, наблюдаю за стремительной бесшумной фигурой. На спине у нее рюкзак, на каждом шагу он подлетает и бьет ее по спине.

Мне ясно, кто это. Лица не разобрать, но лунный свет блестит на распущенных золотых волосах. Яна, девушка Стефана.

Я так и сижу в нише, на случай, если она не одна, лишь слежу за ней краем глаза.

Добравшись до стоящих людей, Яна подходит к одному из них. Силуэты ненадолго сплетаются. Понятное дело, это Стефан. Вот они разъединяются, ветер доносит до меня тихий смех, а потом скороговорку напряженно-радостных голосов. Они говорят все громче, пока кто-то не шикает на товарищей.

Яна снимает рюкзак и что-то раздает. Обсуждение разгорается с новой силой. Трое ребят отделяются от группы и идут в мою сторону, но Стефана среди них нет, а я хотел проследить именно за ним. Осторожно выглядываю. Они с Яной направляются в центр города. Еще одна парочка переходит дорогу и исчезает в другом направлении.

Нырнув в нишу, пережидаю, пока троица пройдет мимо. Стоит им свернуть за угол, как я бросаюсь за братом.

Догнав Стефана с Яной, следую за ними на безопасном расстоянии.

Они держатся у стен, в самой тени. Действую так же. Мы выходим на Клостерштрассе, где живут состоятельные горожане. Здесь перед каждым домом разбит небольшой сад, от улицы его отделяет забор. Вдоль широкой дороги растут толстые платаны и каштаны. Их густые кроны заслоняют лунный свет, упрощая мне задачу.

Перебираясь от машины к машине, от дерева к дереву, слежу за тем, как Стефан с Яной заходят в первую же калитку. Они подходят к парадной двери, замирают на миг, а потом идут к следующему дому.

Подкрадываюсь как можно ближе. Хочется узнать, чем же они занимаются.

Они что-то достают из Яниного рюкзака и суют в почтовые ящики.

В тот миг, когда они выходят из очередной калитки, у меня за спиной раздается тихий шелест шагов.

Оборачиваюсь. В нескольких метрах от меня видны силуэты. Сперва мне кажется, что это другие «апачи», но быстро становится ясно, что я ошибся. Стоит разглядеть кепки на головах, и я уже не сомневаюсь: передо мной гитлерюгенд. Наверное, возвращаются с собрания.

Меня они не видят, зато сразу замечают Стефана с Яной и замирают на месте.

— Глянь, кто это? — спрашивает один.

— Тсс, — шепчет другой.

И мне становится страшно за брата. Чем бы они ни занимались, дело явно противозаконное, иначе они не ждали бы глухой ночи. А сейчас их поймают. Я хочу крикнуть, чтобы он бежал, но от страха перехватывает горло.

Пригнувшись, я смотрю, как три силуэта прячутся в тени деревьев. Они похожи на львов, выслеживающих добычу.

Тем временем Стефан с Яной обнимаются. Они понятия не имеют, что над ними нависла угроза.

Обернувшись, вижу, что троица все ближе.

— Чем они занимаются? — шепчет один из них. Голос не громче шелеста ветра. Враги уже прячутся за соседним деревом.

— Следи за ними, — отвечает другой. — Подберемся ближе, застанем их врасплох.

— А потом?

— Арестуем.

— Изобьем.

Во рту у меня пересохло. Руки ледяные. Ничего похожего на ночные учения в «Дойчес юнгфольк»: мне не весело, мне страшно. Тело словно налито свинцом. Ложусь на дорогу, чуть ли не забившись под машину. Больше спрятаться негде.

Распахнутыми глазами слежу за троицей, подбирающейся к Стефану с Яной, стоящим у очередной калитки.

«Чего стоите? — надрывается голос у меня в голове. — Уходите! Бегите!»

Между мной и преследователями осталось всего одно дерево. Я слышу их дыхание, шаги по траве, шелест одежды, скрип кожаных ремней.

Тут внутри что-то щелкает, и парализовавший меня страх отступает.

Выбравшись из-под машины, я вскакиваю на ноги и ору во весь голос:

— БЕГИТЕ!

Погоня

Сперва все замирают, будто я и не кричал вовсе.

Подкрадывающиеся гитлерюгендовцы так и прячутся в тени. Стефан с Яной стоят на месте. На краткий миг время будто останавливается.

— БЕГИТЕ! — ору я снова. — БЕГИТЕ!

И завертелось.

— Хватай их! — орут у меня за спиной, и я припускаю, как заяц от охотника.

Выпрыгнув из тени под лунный свет, сломя голову несусь к Стефану с Яной.

Увидев, что за мной по пятам гонится троица ребят, они разворачиваются на месте и бегут прочь.

Мир наполнен грохотом сапог по асфальту. Меня оглушает собственное дыхание. Руки и ноги так и мелькают. Брат и его девушка бегут впереди, рюкзак лупит Яну по спине.

Затылком чую жаркое дыхание преследователей. Представляю, как пальцы хватают меня за одежду и утаскивают назад во тьму. Будто за мной несутся адские гончие. Бегу, бегу изо всех сил.

В конце Клостерштрассе мы сворачиваем налево. Дышать все труднее, ноги становятся как ватные, сердце вот-вот взорвется.

Преследователи все ближе.

Они больше, сильнее и быстрее меня. Они меня догонят. Стефан еще может сбежать, Яна, пожалуй, тоже, а вот мне надеяться не на что.

Я отстаю. Теряю скорость.

Сейчас меня поймают.

Это вопрос времени. Через несколько секунд я буду у них в руках.

Стефан оборачивается, будто почувствовав, что я в беде. Он притормаживает, чтобы я его нагнал.

— Ты сильный, ты можешь. Беги, — говорит он между вдохами.

Долго мне не продержаться.

Сейчас меня поймают.

Но у Яны другие планы. Она тоже притормаживает, на ходу снимая со спины рюкзак. Стоит нам поравняться, как она в полуразвороте швыряет его под ноги преследователям.

Рюкзак попадает в цель. Первый же парень запутывается в лямках.

Он падает, как подрубленное дерево. По улице разносятся крики боли. Второй запинается о первого, летит по воздуху, с тошнотворным хрустом приземляется на асфальт и с воем катается по земле. Третий замирает над поверженными товарищами.

— Беги за ними! — вопит первый парень. — Не упусти!

Но Яна подарила нам достаточно времени. Мы ныряем в черный зев кладбищенских ворот.

— Прячься, — говорит Стефан, оказавшись по ту сторону высокой ограды.

Я едва дышу. Грудь буквально разрывает. Никогда в жизни не бегал так быстро и так долго.

— Карл, прячься, — повторяет брат. Остановившись, он хватает меня за руку. — Найди укрытие. Мы уведем погоню.

Мы стоим на кладбищенской дороге. По обе стороны растет густая трава, из нее торчат могильные камни.

— Не… бросайте… меня… — умоляю. Уперевшись руками в колени, кое-как перевожу дыхание.

— Ты не можешь бежать, а они не отстанут, — объясняет Яна.

Я и сам уже слышу шаги за спиной.

— Спрячемся вместе, — предлагаю я.

— Они будут искать нас и найдут, — говорит Яна. — Мы побежим дальше, они бросятся за нами.

— Да не найдут нас. Мы можем…

— Черт, ну хоть раз сделай, как тебе говорят. Давай, спрячься. Я их уведу. — Чуть не опрокинув меня в траву, Стефан толкает Яну ко мне. — А ты присмотри за моим братом!

— Что… — пытается было спорить Яна, но Стефан уже бежит прочь, его сапоги стучат по дороге, а преследователи как раз подбираются ко входу на кладбище.

Топот брата затихает вдали.

— Давай, — шепчет Яна, утаскивая меня за руку.

Мы проходим мимо лавочек и, нырнув между могильных плит, заползаем в тень у подножия здоровенного монумента. Прильнули к земле бок о бок, следим за дорогой и стараемся дышать потише.

Преследователи, затормозив у входа на кладбище, пытаются понять, куда мы делись.

— Туда, — говорит один, заслышав топот Стефана вдали. — Бежим.

— Вы туда, а я проверю тут, мало ли, вдруг они разделились, — говорит второй.

Так что двое убегают за Стефаном, а третий остается стоять.

Шум погони затихает вдали. Мы с Яной наблюдаем за парнем на дороге. Тот крутит головой, высматривая нас на кладбище.

Интересно, сумеет ли брат оторваться от преследователей?

Парень, что остался, не спешит нас искать. Стоит его товарищам скрыться с глаз, как он лезет в карман, и через пару секунд его лицо освещает спичка. Прикурив, он взмахом руки гасит ее.

Посмотрев туда-сюда, парень идет в нашу сторону. Я уже напрягся и готов снова бежать, но он и не собирается нас искать. Плюхнувшись на лавочку, он обращает лицо к небу и выпускает в воздух длинную струю дыма.

Яна, пихнув меня, указывает пальцем за спину.

Качаю головой. Мне страшно двинуться с места. Парень слишком близко, метрах в десяти от нас.

Яна кивает и еще раз пихает меня.

— Давай, — шепчет она, поднимаясь на ноги.

У меня нет выбора. Я не готов остаться здесь, а если парень заметит ее, она рванет с места, пока я буду валяться на земле. Аккуратно, лишь бы не издать ни звука, встаю рядом.

Хруст куртки звучит громче проливного дождя. Сердце молотит, как барабан на параде. Щелчок в колене похож на выстрел.

Яна снова пихает меня. Оказывается, у нее в руках здоровенная палка, длиной и толщиной в мою руку. Девушка заводит палку за плечо. Видимо, она задумала напасть на парня со спины.

Качаю головой.

Если ударить такой палкой, можно убить.

Яна переводит взгляд с меня на парня и делает шаг к нему.

«Нет!» — готов заорать я.

Яна останавливается. Не выпуская дубины из рук, она медленно отступает назад. Уверен, не окажись рядом меня, Яна ударила бы. Изо всех сил. И наверняка проломила бы парню череп.

Вольф на пороге

Оставив парня сидеть на лавочке, мы с Яной растворяемся в ночи. Безмолвно крадемся вдоль забора и выскальзываем через ворота.

— Как думаешь, Стефана догонят? — спрашиваю у Яны по пути к Эшерштрассе.

— Не, Стефан быстро бегает, — уважительно отзывается Яна. — У тебя очень храбрый брат, ты в курсе?

Оглянувшись через плечо, вспоминаю о парне, сидящем на кладбище.

— Ты хотела ударить человека.

— Этого-то? — У Яны меняется голос. — Он заслужил. Как и все они.

— Гитлерюгенд?

— Да, и вообще все нацисты. — В ее словах звенит искренняя ненависть. — Они убивают наших отцов и братьев. Разрушают страну. Кто-то должен пристрелить Гитлера, пока он не завел нас в окончательный тупик.

— Пристрелить Гитлера? — прихожу я в ужас. — Чтобы англичане выиграли войну? Пришли в нашу страну и…

— Конечно же нет, — объясняет она. — Германия для немцев. Зря вообще развязали войну, а теперь шлют наших соотечественников на убой… это все Гитлер виноват. У меня погибли папа с братом.

Чувствую, как между нами протягивается ниточка общей беды.

— У тебя погиб отец? Как? На войне?

— Давай закроем эту тему.

— Поэтому ты пошла в «Пираты эдельвейса»? Я ведь правильно понял, ты «пират эдельвейса»? Из-за того, что случилось с твоими…

— Я же сказала, закроем эту тему.

— Я тоже хочу к вам. Бороться с нацистами, убивающими наших отцов.

— Мешая бить нацистов по голове? И вообще, ты еще маленький.

— Вот и Стефан так же говорит. — Мне сложно скрыть разочарование.

Яна останавливается и, вздохнув, опускает взгляд на меня.

— Спасибо, — говорит она мягко.

— За что?

— Что не дал ударить этого мальчишку. Ты правильно поступил. И не переживай за Стефана, он справится. Небось он уже ждет тебя дома.

Яна провожает меня до дверей. Попрощавшись с ней, тихонько открываю парадный вход.

Положив ключ в пепельницу, крадусь по лестнице. Брата в спальне нет. Поднимаю занавеску и выглядываю в окно.

Улица абсолютно пуста.

Лиза спит в доме через дорогу. Когда я выслеживал Стефана, мне хотелось, чтобы она была рядом, а сейчас, вернувшись назад, я радуюсь, что она не влипла со мной за компанию.

Раздеваюсь, натягиваю пижаму и заползаю в кровать. Надо бы дождаться Стефана, но стоит мне прилечь, я сразу усну. Поэтому я сижу.

Дом скрипит и стонет. Что с братом? Надеюсь, он сбежал от гитлерюгендовцев и скоро будет дома. Гоню мысли о том, что его догнали и он где-то лежит, избитый.

Брата все нет, а веки меж тем наливаются свинцом, и я проваливаюсь в сон. Будит меня громкий стук в дверь.

Бух. Бух. Бух.

Мощные удары пугают меня.

Первая мысль: «Наверное, брат забыл ключ. Или потерял».

Бух. Бух. Бух.

Вторая мысль: «Надеюсь, он цел».

Бух. Бух. Бух.

Выскользнув из-под одеяла, замираю. В соседней спальне поднимается суета. Выбегаю в коридор. Дед как раз спускается по лестнице. От моего внезапного появления он подпрыгивает, хватаясь за сердце.

Бух. Бух. Бух.

— Жди здесь, вниз не ходи, — приказывает дед.

Но я спускаюсь за ним следом и стою у него за спиной, пока он возится с замком.

— Герр Брандт. — Инспектор Вольф снимает шляпу и бесцеремонно заходит в дом. Несмотря на поздний час, он бодр и весел.

— Проходите, пожалуйста… — Дед отходит в сторону.;

— Ни к чему, я подожду здесь, — говорит Вольф, притворно улыбаясь. Потом он замечает меня у лестницы. — А, Карл. Я тебя разбудил?

Дед смотрит на меня, потом переводит взгляд на Вольфа. Тут как раз спускаются Ба с мамой.

— Что стряслось? — спрашивает Ба, подходя к деду. — Что за шум?

— Фрау Фридман. — Вольф отвешивает непонятный полупоклон. — Искренне сочувствую вашему горю.

Мама обнимает меня.

— Чем можем помочь? — интересуется дед. — Я хожу на собрания, как мы договаривались. Смотрите, в документах все отмечено.

Он подходит к столу в прихожей и открывает ящик.

— Ни к чему, — останавливает его Вольф. — Я просто хотел перемолвиться парой слов с вашим внуком.

Мама крепче прижимает меня к груди, а дед снова оглядывается.

— Поговорить с Карлом?

— Нет. С другим внуком, — скалится Вольф.

Кажется, сейчас я грохнусь в обморок.

Стефана нет дома, и Вольф знает. Это читается по злобной роже.

Вцепившись в перила, мучительно ищу выход. Сейчас Вольф убедится в отсутствии Стефана, получит подтверждение, что брат гуляет по ночам, и тогда…

— Поговорить со мной?

Услышав Стефана, Вольф изумлен не меньше моего.

Крутнувшись на месте, наблюдаю, как брат спускается по лестнице. На нем пижама, волосы растрепаны, глаза сонные.

Впервые вижу растерянного Вольфа, правда, тот быстро берет себя в руки. Прочистив горло, он сверлит Стефана взглядом.

— Мне донесли, что сегодня ночью был нарушен общественный порядок. Свидетель упоминал твое имя.

— Мое имя? — Стефан трет глаза. — И зачем он его упоминал?

— Ты связан с группой правонарушителей, так называемыми «Пиратами эдельвейса».

Стефан, запустив пальцы в шевелюру, качает головой:

— Впервые слышу.

— Тем не менее свидетель упомянул твое имя…

— Кто именно? — перебивает его мама, а Ба с дедом смотрят на меня.

— Как я сказал, — Вольф даже не удостоил маму взгляда, — свидетель упомянул твое имя, общественный порядок был нарушен, так что… — Инспектор разводит руками. — В общем, я делаю свою работу. Уверен, вы отнесетесь с пониманием.

Стефан пожимает плечами, будто ему решительно все равно.

— Но поскольку ты дома, очевидно, в сегодняшних событиях ты не замешан. — Вольф берет шляпу в руки, внимательно ее изучает и смахивает с полей несуществующую пылинку. — Прошу прощения, что потревожил ваш сон.

— Нет, что вы… все в порядке.

— Спокойной ночи, герр Брандт. Фрау Фридман. — Вольф снова отвешивает странный полупоклон.

Меня накрывает жуткое облегчение. Значит, Стефан смог убежать от преследователей, а теперь еще и обманул инспектора Вольфа. Наверное, я уснул так крепко, что не слышал, как Стефан вернулся и лег в кровать. Маленькая победа «Пиратов эдельвейса».

Вольф, якобы уходя, кладет руку на щеколду.

Замирает.

Оборачивается.

Вонзает взгляд в Стефана.

— Тебе не интересно? — спрашивает он.

— Что именно?

— Ты не спросил, какой такой переполох устроили «Пираты».

Стефан снова лезет пальцами в волосы.

— Это не мое дело.

Вольф ждет.

— Ладно, ладно. Какой такой переполох устроили «Пираты»?

Вольф отпускает щеколду.

— Рад, что ты спросил. — Положив шляпу на стол, он лезет в карман и достает бумажку. — Хочу тебе кое-что показать. Кто-то распространяет листовки.

У меня в голове всплывает картина, как Стефан с Яной ходят от двери к двери и суют листовки в почтовые ящики.

— Полагаю, ты их уже видел. — Вольф разворачивает бумажку и подходит к Стефану, держа ее перед собой.

На рисунке фюрер стоит над телами немецких солдат. Эту листовку пару ночей назад сбросили с вражеского самолета.

Вспоминаю, как испугался Стефан, когда я подобрал такую с тротуара, и чем все обернулось для герра Финкеля. Листовки несут беду. Большую беду.

— Мы не допустим в нашем городе подобного безобразия, — заявляет Вольф. — Уверен, ты со мной согласишься.

Стефан демонстративно хочет взять листовку, чтобы разглядеть получше, но Вольф не выпускает ее из рук.

— Ужас какой! — с оттенком сарказма говорит Стефан.

Вольф складывает листовку и убирает в карман.

— «Пираты эдельвейса» как раз занимаются похожими безобразиями. Распространением циничной пропаганды. На твоем месте я бы поостерегся связываться с ними.

— Понятия не имею, что вы хотите сказать. Я сроду не слышал…

— Однако тебя видели в компании лиц, подозреваемых в участии в этой группировке. — Вольф смотрит на Стефана в упор.

— Никто из моих друзей не упоминал, что входит в группировку… Как вы там ее назвали?

Вольф одаривает Стефана понимающей улыбкой.

— Люди не всегда честно признаются, кто они, правда?

Стефан пожимает плечами.

— Выходит, злоумышленники собрали определенное количество вражеских листовок и разносят по домам честных граждан. Под покровом ночи. Так можно попасть и под обвинение в шпионаже. — Вольф ненадолго замолкает. — Давай развеем все сомнения твоих бабушки с дедушкой. И бедняжки мамы.

— Конечно, — отвечает Стефан.

— Самый простой способ — позвать меня взглянуть на твои пожитки. Тогда я… — Вольф демонстративно подбирает формулировку. — Тогда я буду абсолютно уверен, что ты не хранишь у себя листовки с целью распространения.

— Герхард Вольф! — Окрик мамы заставляет инспектора переключиться на нее. — Как ты смеешь обвинять моего сына…

— Все в порядке, — успокаивает ее Стефан. — Мне нечего скрывать. Пусть инспектор убедится, что неправ и что я не храню запрещенных вещей.

Вольф долго смотрит на маму, потом снова оборачивается к Стефану.

— Благодарю, — улыбается он и снова отвешивает свой полупоклон, а потом подходит к лестнице, намекая нам с мамой уступить дорогу.

— Правда, мама, не беспокойся, — повторяет Стефан.

Мама отступает в сторону. Вольф поднимается по лестнице, чеканя каждый шаг. Наверху он замирает.

— Направо, — подсказывает Стефан.

Вольф исчезает в нашей спальне.

Ба с дедом подходят к нам. Мы стоим внизу и молча ждем, переглядываясь друг с другом. Слышно, как Вольф возится наверху. Скрипят половицы. Инспектор роется в вещах. Мы почти не дышим.

Стефан смотрит на меня и подмигивает. Мол, все обойдется, нам нечего скрывать.

Потом Вольф выходит из спальни и появляется наверху лестницы.

Он смотрит вниз, на нас со Стефаном.

— Мальчики, поднимитесь ко мне, я хочу вам кое-что показать, — говорит он.

— Что такое? — спрашивает Ба.

— Поднимитесь и сами посмотрите, — манит нас Вольф.

Стефан, похлопав меня по плечу, ободряюще кивает, и мы поднимаемся в спальню.

Стоит мне увидеть томик «Майн кампф» на комоде, как сердце замирает и подгибаются ноги. Рядом лежит листовка — неопровержимая улика страшного преступления.

— Объясни-ка, дружок, откуда это. — Вольф обращается не к Стефану, а ко мне.

— Я…

— Это ведь твоя книга? На ней стоит твое имя.

— Д…да.

Вольф кивает и достает из кармана ту листовку, что принес с собой. Разворачивает ее и кладет на стол рядом с моей.

— Полное совпадение. — Инспектор откидывается, будто отдает должное композиции из двух Гитлеров, стоящих над трупами немецких солдат. Потом переводит взгляд на Стефана.

— Поначалу я подозревал старшего, а оказывается, это младший…

— Это моя листовка, — выходит вперед Стефан. — Это я разносил листовки сегодня ночью.

— Как благородно взять на себя вину за преступление младшего брата, — заявляет Вольф. — Только меня не проведешь.

— Нет… — пытаюсь сказать я, но выходит сиплый писк. — Это моя. Я…

— Я распространял листовки, — говорит Стефан. — Могу показать конкретные дома.

Вольф поднимает брови.

— Ну ладно. Еще мне нужны имена твоих соучастников. Расскажешь все в штабе.

В штабе. После историй Стефана одно упоминание штаба вызывает у меня тошноту.

— Нет. — Мама встает между Вольфом и Стефаном. — Моего сына ты никуда не заберешь.

— Фрау Фридман, вы никоим образом не сможете помешать мне.

— Я тебе не фрау Фридман. Ты прекрасно знаешь, как меня зовут. Эта листовка не имеет никакого отношения к моим сыновьям. Ты подбросил ее, Герхард Вольф, чтобы у тебя был повод арестовать Стефана.

— Обращайся ко мне «инспектор уголовного розыска Вольф»! — требует он с угрозой. — Еще одно слово, и я арестую тебя тоже. А потом отправлю туда, откуда не возвращаются.

— Что?

— Скажу честно, только врожденная доброта мешает мне оставить твоего младшего сына круглым сиротой.

У мамы от ужаса распахиваются глаза. Она ничего не может сделать. Совсем ничего. Мы абсолютно бессильны.

— Все нормально, мама, — говорит Стефан, делая шаг вперед. — Все будет в порядке.

Храбрые слова, но я слышу, как дрожит его голос.

— Фрау Фридман? — Вольф жестом предлагает маме отойти в сторону. — Будьте любезны.

Мама высоко поднимает голову и смотрит Вольфу прямо в глаза.

— Что стало с мальчиком, с которым мы учились в школе? Куда делся Герхард Вольф?

— Он стал инспектором уголовного розыска и честно делает свою работу.

Мама качает головой:

— Как тебе удается уснуть?

— Запросто, — отвечает Вольф, забирая Стефана. — А когда мы заткнем глотку всем врагам фюрера, мой сон будет особенно сладок.

Мы расступаемся. Проходя мимо, Вольф посылает мне улыбку, исполненную такого сытого самодовольства, что внутри поднимается волна бешенства.

— Куда ты заберешь его? — с отчаянием спрашивает мама, выходя в коридор следом за Вольфом.

— Он же мальчик еще, — умоляет дед. — Ему всего шестнадцать, это глупая шутка.

— Открывай дверь, — приказывает Стефану Вольф.

Оказывается, перед домом курят двое солдат СС, а рядом с машиной инспектора дожидается фургон. В таком же увозили герра Финкеля.

При виде Вольфа солдаты встают по стойке «смирно», бросив сигареты на дорогу. Окурки рассыпаются искрами. Солдаты следят за нашей семьей, собравшейся в коридоре, а потом хватают Стефана и швыряют в фургон. Дверца с лязгом захлопывается.

— Вам должно быть стыдно! — кричит им мама. — Стыдно!

Ба хватает ее за руку и утихомиривает, пока мама не наговорила лишнего.

— Пожалуйста, — умоляет Вольфа дед. — Он же ребенок. Разве ты не помнишь, как сам был ребенком? Как делал всякие глупости?

Вольф разворачивается к нашему дому и смотрит на каждого по очереди. Подбородок вздернут, голова застыла, двигаются только глаза.

— Хайль Гитлер! — говорит он, вскинув руку.

И в тот же миг мама подходит к нему. В расправленных плечах читается сила. Она смотрит Вольфу в глаза и кривит в отвращении губу.

— Тебе должно быть стыдно за себя, Герхард Вольф.

Тот скалится!

— Инспектор криминаль…

— Позор тебе! — Мама стремительно подскакивает к нему, и ладонь с громким хлопком впечатывается в левую щеку инспектора.

Отвесить вторую пощечину она не успевает. Вольф так сильно бьет ее в лицо, что она отлетает назад. Сделав пару неверных шагов, мама спотыкается о коврик и со стуком падает на пол.

Бросившись к ней, падаю на колени.

Дед стискивает кулаки и делает шаг в сторону Вольфа, но Ба хватает его за руку. Дед замирает и смотрит на бабушку. Тяжело вздохнув, он переключается на маму.

Мама даже не пытается встать. Уткнувшись мне в колени, она всхлипывает, а я обнимаю ее и глажу по волосам. Подняв глаза на Вольфа, я ощущаю, как ненависть вскипает в крови. Тот достал пистолет и целится в маму, будто готов застрелить ее на месте. Обычно спокойное лицо искажено яростью. Глаза превратились в щелочки. Стиснув зубы, он тяжело дышит.

Обнимая маму, заглядываю в черный провал ствола. Потом перевожу взгляд на Вольфа. Интересно, что он будет делать?

Вольф целится в маму, потом медленно опускает руку. Постояв так, он убирает пистолет в кобуру. Видно, что он кое-как овладел собой.

— Не хочу забирать больше одного Фридмана за раз, — говорит он, поправляя шляпу. — За следующим вернусь как-нибудь потом. Хайль Гитлер!

Развернувшись на каблуках, Вольф идет к машине.

«Мерседес» исчезает вдали, а следом за ним, как привязанный, едет фургон.

Льется кровь

Дед стоит у открытых дверей и смотрит в ночь, будто Вольф может приехать назад.

Мама затихла. Глажу ее по голове, лишь бы успокоить ее, но тут рука натыкается на мокрое. Глянув вниз, тут же осознаю, почему она не пытается встать. Мама вся в крови.

В суматохе никто не заметил. Лишь теперь мы видим, как густая жидкость растекается по полу, просачиваясь между досок. Она липкая на ощупь. По моей пижаме под маминой головой расплывается бурое пятно.

— Ханна! — кричит Ба. — У тебя кровь. Вальтер, скорее, поднимаем ее.

Ба хватает маму за руку, и они с дедом ставят ее на ноги.

— Я в порядке, не бойтесь, — бормочет мама, но у нее подгибаются ноги. Если бы ее не поддерживали, она бы снова осела на пол.

Кровь течет у нее по лицу, по шее, на ночнушку. Кровь повсюду. Меня одолевает паника.

— Спасите маму, пожалуйста, — прошу я.

Ба с дедом сажают маму за стол. Дед достает из буфета аптечку.

Ба пытается стереть кровь. Мама потихоньку приходит в себя. Когда дед приносит ей воды, она выпивает все до дна. Руки у нее дрожат, но стакан она держит уверенно. А потом просит еще.

— Кровотечение не останавливается. — Как бы ни старалась Ба, кровь так и течет из глубокой раны сбоку у мамы на голове. — Наверное, падая, ты ударилась о край стола. Глубокое рассечение. Надо бы в больницу.

— Тогда поехали, — встает дед. — Помогите усадить ее в машину.

— Нет, зашьешь дома, — говорит мать бабушке. И оборачивается к деду. — А ты попробуй выяснить, что со Стефаном. Это гораздо важнее.

— У меня инструмента нет, — объясняет Ба. — Тебе надо в больницу.

— Кто-то должен остаться, — возражает мать. — А если Стефан вернется, а дома никого нет?

— Твоя правда, — соглашается дед. — Бабушка с Карлом останутся тут. Мы с тобой как-нибудь управимся.

Ба перевязывает маме голову, чтобы кровь не текла рекой, и дед увозит ее в ночь. Мы с бабушкой остаемся вдвоем.

В доме воцаряется гнетущая тишина. Мы с Ба молча сидим за кухонным столом, напротив друг друга.

Мысли о поступке Вольфа приводят меня в бешенство.

Не могу поверить, что он забрал Стефана и ударил маму. Прокручиваю эту сцену в голове, вспоминаю, как мерзко он улыбнулся мне, как он требовал рассказать, слышал ли я про «Пиратов эдельвейса». Он называл их преступниками, но, готов спорить, никто из них не бьет женщин. В отличие от нацистов, «Пираты» не уводят детей под покровом ночи. И вряд ли они угрожают пистолетом беззащитным людям.

— Он просто животное. — У бабушки поджаты губы. — Я бы…

— Убила его, — заканчиваю фразу.

Ба поднимает на меня глаза.

— Я бы убил. Я его ненавижу.

— Тише ты, — шикает Ба. — Держи такие мысли при себе.

— И кто услышит? Я готов убить его! — едва ли не кричу я. Вскакиваю на ноги. Я готов повторять эти слова снова и снова. Как было бы здорово вырвать у него пистолет и пристрелить его, выпустить в него все пули. — Я хочу убить его.

— Даже не думай повторять эти слова при людях.

— Мне плевать.

— А зря. Подумай о маме. О нас. Посмотри, как все обернулось, потому что твой брат крутился с этими «Пиратами эдельвейса».

— Ты ведь знала про них. Знала смысл этого цветка. Знала, чем они занимаются.

— Мы просили Стефана держаться от «Пиратов» подальше.

— Но вы ненавидите фюрера так же, как они. Я знаю. — Бью рукой по столу. — Вы решили не говорить мне правду. Вы мне не доверяете.

— Карл…

— Ты мне не доверяешь! — почти кричу. — Думаешь, я донесу.

— А это, случаем, не ты? — Бабушка пронзает меня взглядом. — От кого Вольф узнал про Стефана?

Меня будто ледяной водой окатили.

— Что?

— Вольф говорил про свидетеля. Это не ты? — Слова, пронизанные подозрениями, падают медленно, но верно. — Ты рассказал Вольфу про Стефана?

— Нет. Конечно же нет. Он же мой брат. Как я…

— Ты уже один раз донес на него.

У меня отваливается челюсть. Не знаю, что сказать. Страшная тайна, которую я долго прятал, всплывает на поверхность. Меня одолевает жуткое чувство стыда и вины.

— Когда в прошлом году его арестовали, это ты донес на него. Это был ты.

— Что? Нет, я…

— Мы все знаем, что это ты.

Слова бабушки пронзают как пули. Все вокруг знают, насколько плохим, гадким человеком я был.

Все, на что я способен, — стоять и разевать рот, как рыба. Ведь она права.

Я предал Стефана. Собственного брата. Он провел неделю в исправительном лагере и вернулся оттуда бритым наголо, потому что я донес на него.

Я.

— Зачем ты так поступил? Карл, о чем ты думал?

Опускаюсь на стул. Гнев потух. Меня одолевают сложные чувства, стыд и вина густо замешаны на горьком сожалении, на страхе, что моя тайна раскрыта, на понимании, почему никто мне не верил, и на облегчении, что больше не надо прятаться.

— Стефан знал, что это ты, — смотрит на меня бабушка. — Следователи сказали ему, когда измывались над ним. Они смеялись, что его выдал собственный брат.

Сам он считал, что ты не виноват. Он простил тебя. Он понимал, что нацисты задурили тебе голову.

— Это в прошлом. — Прячу лицо в ладонях и кусаю губу, лишь бы удержать слезы. — В прошлом. Больше я бы так не поступил.

— Ты ничего не говорил Вольфу?

— Нет, клянусь. — У меня в глазах вскипают слезы. — Я стал другим. Все стало другим. Вообще все.

— Правда?

— Да, — всхлипываю. — Я бы ни за что не навредил Стефану. Ни за что. Честное слово.

— Я верю тебе, — говорит Ба, подходя и обнимая меня. — Честное слово.

Моя тайна раскрыта. Как с этим жить? Все знают, что я натворил. Что Стефан попал в беду из-за меня. Мне страшно, вдруг я ненароком выдал что-то и в этот раз, вдруг это из-за меня у Вольфа появился повод заявиться к нам домой. А ведь листовку принес домой я. Выброси я ее, и Стефан был бы сейчас дома.

Спустя некоторое время в замке щелкает ключ, и входная дверь распахивается, впуская домой поток холодного воздуха.

Мы с бабушкой выбегаем в коридор. Там стоит мама. Не в силах удержаться, бросаюсь к ней и обнимаю.

Кожа у нее бледная, на голове намотана целая простыня бинтов. Мама похожа на раненого солдата. С лица кровь отмыли, но на руках остались ржавые пятна. Ночнушка спереди — одна большая черная корка. Едва ли удастся ее отстирать.

Мама тоже обнимает меня. Так и стоим.

— Отпусти маму, пока она снова не упала, — просит Ба.

Усадив маму, дед рассказывает, как по дороге из больницы они заехали в штаб гестапо. Он хотел сперва завести маму домой, но та настаивала.

— Естественно, я настаивала. Мне надо знать, где мой сын. Заодно пусть все видят, как обошелся со мной этот человек.

— Он там, в штабе? — спрашиваю, отгоняя прочь мысли о герре Финкеле и папе Лизы. Вспоминаю здание штаба, и мне делается дурно. Я боюсь за брата.

— Там, — говорит дед.

— Точно?

— Куда уж точнее. Правда, увидеть его нам не дали. Говорить с нами никто не стал, но при нас туда приволокли еще двоих, мальчика и девочку.

— Знаешь их? — спрашиваю у деда, переживая, что сцапали Яну.

— Да я их толком не разглядел, — отвечает он.

— Откуда они узнали? — гитлерюгендовцы точно не могли опознать нас. Было слишком темно. — Как они вышли на Стефана? Кто им сказал?

Дед подозрительно смотрит на меня. Он молчит, но я знаю, о чем он думает.

— Нет, — говорит ему Ба. — У нас был серьезный разговор. Это не Карл.

— Хорошо, — выдохнув, кивает дед. — Отлично. Скорее всего, Стефана будут запугивать, а потом отпустят домой. Утром он будет здесь.

— Ты правда так думаешь? — спрашиваю.

— Конечно, — отвечает дед, только, судя по голосу, сам он в это не верит.

Беспомощные

Из-за тревог и страха никто не может уснуть. Ближе к утру заползаю к маме в кровать. Она гладит меня по волосам, мы молча лежим, погрузившись в печальные мысли. У меня из головы не идет штаб гестапо — серое здание на берегу реки. Перед глазами стоит ухмылка Вольфа и брат, которого затаскивают туда, швыряют в сырой темный подвал, и с лязгом захлопывается дверь.

Поутру первым делом дед с мамой едут выяснять, что со Стефаном. После всего, что я успел навоображать, до самого их возвращения бегаю из угла в угол. Наконец дед влетает в кухню, на ходу срывая с рубашки значок НСДАП.

— Варвары! — ругается он, швыряя значок на стол.

— Что случилось? — спрашивает Ба.

— Ничего нам не сказали. Будто мы говорим на разных языках.

— Вообще ничего? — переспрашивает бабушка.

— Вообще ничего. — Мама садится на стул и берет значок деда. — Надень обратно. Я устала терять членов семьи.

Взрослые обсуждают ситуацию по кругу, пока им не надоедает повторять одно и то же. Тогда все идут заниматься повседневными делами, но в доме стоит жуткое напряжение. Будто мы сидим на бомбе, и она может в любую минуту рвануть. Нам хочется знать, как дела у Стефана, но в то же время мы боимся правды.

Поднимаюсь к себе в спальню. Фюрер строго смотрит на меня с обложки «Майн кампф», лежащей на комоде.

— Это все ты виноват, — говорю.

Фюрер молчит. Его взгляд пронзает меня, будто Гитлер собственной персоной явился в комнате.

— Ненавижу тебя. — Переворачиваю книгу фюрером вниз. — Ненавижу тебя.

Снизу доносится бормотание голосов, шум домашних дел, мои готовят обед, но тут хлопает входная дверь. Выглядываю в окошко. Дед идет по улице. Наверное, снова отправился в штаб, вдруг на этот раз получится что-то выяснить.

Смотрю на дом Лизы. Хорошо бы она пришла ко мне. Я помахал ей, когда она шла в школу, а теперь придется мучительно ждать, пока она будет возвращаться. Я бы вышел на улицу, но не готов бродить в одиночестве. Мне надо рассказать ей обо всем, что случилось. Мы познакомились совсем недавно, но кажется, что Лиза — единственный человек, с кем можно поделиться.

После школы Лиза идет прямиком ко мне. Я весь день просидел дома, думая обо всем, что стряслось с мамой и Стефаном, и о вчерашнем разговоре с бабушкой, так что идея прокатиться на велике за город приводит меня в восторг.

— В школе ходят всякие слухи, — говорит Лиза, накручивая педали. — Говорят, вчера кого-то забрали в гестапо. За что именно, неизвестно. Вроде их поймали на помощи беглому узнику, а Илсе говорит, они…

— Забрали Стефана, — взрываюсь словами я. — Стефана и Яну. Они с другими ребятами раскладывали листовки по почтовым ящикам. Те самые листовки, сброшенные самолетами.

— Так они «Пираты эдельвейса»?

— Да. Я пошел за ними, нас заметили гитлерюгендовцы, я не смог предупредить вовремя и…

— Погоди, погоди. Его поймали при тебе?

— Да. Точнее, нет. Ну… это я во всем виноват.

Мы едем вперед, и я рассказываю Лизе все подробности вчерашней ночи: как крался в кромешной темноте, как брат раскладывал что-то по ящикам, как нас гнали и как мы прятались, как домой заявился Вольф, а Стефан успел вернуться, но Вольф нашел листовку у меня в книге.

Лиза молча выслушивает всю историю.

Вскоре дома кончаются. У нас в Кельне ехать пришлось бы гораздо дальше. Там улицы тянутся бесконечно, а по пути нам бы встретились зенитки, баррикады из мешков с песком, нацистские флаги на стенах. А здесь будто сохранилась нормальная жизнь.

Словно нет никакой войны.

Мы выруливаем на кладбище, заезжаем в прохладную тень церкви, и я показываю Лизе, где мы с Яной прятались вчера ночью. Кажется, что это было давным-давно.

Потом мы катим по берегу реки и останавливаемся напротив серого здания. С тех пор как Вольф забрал Стефана, я постоянно вижу его в кошмарах.

Штаб гестапо.

На первом этаже — тяжелая дверь, утопленная в стену, по бокам — сводчатые окна. На втором этаже — пять окон, закрытых ставнями. Слева от здания раскинулся газон, огороженный кустами и деревьями. Ворота в колючей изгороди распахнуты, рядом с дорожкой, ведущей к зданию, вялым платочком обвис нацистский флаг.

От этого зрелища у меня мурашки идут по коже и волосы становятся дыбом. Гоню из головы образ брата, скорчившегося на полу где-то в недрах этой мрачной постройки.

— Думаешь, Стефан там? — не удержавшись, шепчу я.

— Вот бы узнать.

— Может, подойти и спросить? — Отчаянно хочется выяснить, что с братом все в порядке, но едва ли мне хватит смелости постучать в дверь.

— Не стоит, только хуже сделаешь, — советует Лиза. — Пусть этим занимается твой дед.

Запрыгиваем на велики. Накручиваю педали, чтобы побыстрее убраться отсюда. Мало ли, вдруг инспектор уголовного розыска Вольф следит за нами из окна.

Едем вдоль железной дороги, мимо станции, потом ныряем в тоннель и выскакиваем за город. Через пару километров сворачиваем на проселок, ведущий к фруктовому саду.

Куда хватает взгляда, стоят ряды деревьев. Прислонив велики к ближайшему стволу, плюхаемся в высокую траву и разуваемся.

Солнце ласково греет, небо ясное, воздух чист и свеж. Кажется, что мы попали в другой мир.

— Надо было меня позвать, я бы пошла с тобой, — говорит Лиза.

— Да я не знал, что он собирается… Как думаешь, где он? Почему нам ничего не говорят?

— Когда в прошлом году забрали папу, нам тоже ничего не говорили. Самое поганое, когда не знаешь, где он и что с ним. И ничего не можешь сделать.

— Знакомое чувство. Знаешь, меня одолевает… — Подбираю нужное слово. — Злость, вот. Я просто готов взорваться. Не знаю, где Стефан, а если бы и знал, ничем не могу ему помочь. Может, и есть какие-то хитрые ходы, но я — простой мальчишка, а они — гестапо, СС, армия. Они творят что хотят, а мы должны терпеть. Это нечестно.

Лиза слушает, кивая. Ее взгляд следит за лужайкой по ту сторону дороги.

— Нечестно, — повторяю. — Я думал, все будет хорошо, а получилось так паршиво, и я во всем виноват.

Кручу в руках пучок травы. Пальцы измазаны соком.

— Когда забрали папу, я тоже думала, что виновата, — говорит Лиза. — Ведь я не нашла способа ему помочь. Но моей вины здесь нет. И твоей тоже — это я про Стефана.

— Почему Вольф решил прийти к нам домой? Откуда он узнал, что Стефан — один из «Пиратов эдельвейса»? Он упоминал свидетеля… Вдруг я случайно проговорился, например, когда он выводил нас с парада?

— Ты ничего лишнего не сказал. Я знаю, я же была с тобой.

— Так откуда он узнал?

— Кто-то другой выдал «Пиратов».

— Например?

— Откуда мне знать? Может, Вольф вообще наврал, и никто ему ничего не говорил. Может, он хотел, чтобы вы думали, будто Стефана кто-то сдал. Но твоей вины здесь точно нет, просто не может быть, — стоит на своем Лиза.

— Как сказать… Если бы я не сунул листовку в книгу, Вольф бы не нашел ее и не забрал бы Стефана.

— Тогда можно считать, что это моя вина, — протестует Лиза. — Ведь листовку дала тебе я.

— Да, но…

— Карл Фридман, ты ни в чем не виноват. Если бы не было Вольфа, гитлерюгенда и сволочного Гитлера, вообще все были бы целы.

Выдираю очередной пук травы, прямо вместе с землей. Сухая почва осыпается с корней мне на ногу. Трудно это сказать, трудно подобрать слова. Они застревают в глотке, мне паршиво, но, собрав в кулак всю решительность, выдавливаю их наружу. Я должен признаться. Пусть Лиза знает о том поступке.

— Я однажды донес на него, — шепчу я, уставившись на серую грязь на моей бледной коже.

— Что? Повтори, что ты сказал?

— Однажды я донес на Стефана…

— На собственного брата? — В голосе Лизы звенит потрясение. — Зачем?

Кручу в руках траву и вспоминаю, как все было. Рассказываю Лизе со смесью облегчения и стыда.

Мы возвращались с занятий в «Дойчес юнгфольк». Нас везли в грузовике с открытым кузовом. В тот день победа досталась соперникам, так что мы держались за отбитые места и гундели, что враг жульничал.

На въезде в город мы тормознули на перекрестке. Грузовик с победителями встал прямо за нами. Наш юнгбаннфюрер, Аксель Юнг, ехал в кабине нашего грузовика. Он начал орать в окошко. Нам сзади тоже стало интересно, пара человек приподнялась, чтобы лучше видеть. Вскоре наши ребята тоже разразились глумливыми воплями.

Хоть у меня болели ноги, я кое-как встал и увидел троих длинноволосых парней у входа в кафе. К моему позору, среди них оказался мой брат, Стефан.

Он мирно стоял, спокойно улыбаясь, и смотрел на грузовик. Должно быть, он думал, что мы скоро уедем прочь. Но один из его друзей не отличался таким терпением. Он шагнул вперед и крикнул: «Тупые нацисты!»

Ребята в кузове загомонили громче, предлагая им постричься и обзывая еврейскими прихвостнями. Сквозь крики я услышал стук дверцы. Аксель Юнг выскочил из кабины и стремительно бросился к кафе. Он хотел было врезать одному из друзей Стефана, но мощный удар отправил его на землю.

Мы в кузове мигом замолкли. Мы представить не могли, что Акселя Юнга вообще можно сбить с ног, не говоря уже о том, что это сделает трусливый волосатик. Пока мы тупо смотрели на это зрелище, другие ребята из гитлерюгенда посыпались из кабин, так что против Стефана с друзьями оказалось шестеро парней в коричневых рубашках.

Сперва они ругались друг на друга, швырялись оскорблениями, потом один подскочил к брату, хватая того за ворот. Другой рукой он хотел было ударить брата, но промазал, и Стефан пробил ему прямой в нос.

Парень из гитлерюгенда отлетел, заливая кровью рубашку, и на улице завертелось месиво. Парни из «Дойчес юнгфольк» решили поддержать своих командиров. Друзья Стефана изначально понимали, что им не победить, так что при первой возможности рванули прочь. Аксель Юнг с парой товарищей бросился за ними, но быстро вернулся.

Когда все расселись по местам, Аксель забрался на задний бампер и спросил, кто знает этих ребят. Ральф и Мартин смотрели на меня и ждали, что я признаюсь, но я просто не мог. Не потому что хотел защитить брата, нет: мне было стыдно, что это мой родич. Я тогда мечтал, чтобы моим братом был не какой-то там Стефан Фридман, а самый что ни на есть Аксель Юнг.

Всю дорогу друзья уламывали меня, чтобы я выдал брата. Говорили, мол, я просто обязан все рассказать Акселю.

Так я и поступил.

Когда мы приехали в штаб гитлерюгенда, Ральф с Мартином пошли со мной к юнгбаннфюреру и стояли рядом, пока я признавался тому, что в драке участвовал мой брат, Стефан.

Лиза молча слушает мой рассказ. Судя по выражению лица, ей меня жаль.

— Ненавижу себя за тот поступок, — говорю. — Когда его отправили в лагерь, мне было жуть как стыдно. Дома я не признался, что донес на брата. У меня и мысли не было, что с ним так поступят. Молчал как рыба, но, оказывается, все знают…

— Ты не виноват. Тебе просто задурили голову в «Дойчес юнгфольк». Мой папа говорил, это как яд.

— Мне казалось, я поступаю правильно… но в то же время я понимал, что поступаю плохо. Я совсем растерялся.

— Зато теперь нашелся, — говорит Лиза. — Вот что важно. Ты стал другим.

— Не могу поверить, что считал Стефана плохим немцем. Таких смелых людей, как брат, еще поискать. Неудивительно, что во мне сомневаются.

— Я в тебе не сомневаюсь.

— Правда? — смотрю на Лизу.

Та с улыбкой пожимает плечами:

— Правда. Мы же с тобой друзья, Карл Фридман?

— Конечно, друзья.

Мне отрадно знать, что Лиза не сомневается во мне. Буря в груди утихает, на смену приходит облегчение. Как ночью, после рассказа бабушки, что семья в курсе моего предательства. Тогда тяжкий камень страшной тайны упал у меня с души. Набраться смелости и признаться Лизе было непросто. Я боялся, что она возненавидит меня. А она в меня верит. Она права, когда говорит, что я стал другим. Да, я изменился.

Девочка лежит в траве, и я падаю рядом. Солнце ласкает наши лица. Глаза закрыты. Тень от листьев пляшет на веках. Ветерок играется макушками деревьев. Поют птицы. Над полем витает ощущение мира и покоя. Меня приводит в восторг это светлая легкость на сердце и ощущение, что рядом друг. Не собрат по оружию, не товарищ, а просто друг.

— Давай назовемся «Команчи», — предлагает Лиза. — Если мы хотим стать ячейкой «Пиратов эдельвейса», нам нужно название. В Кельне действуют «Навахо», у нас «Апачи», а мы будем «Команчи». Это тоже индейское племя.

Она садится и находит в траве маргаритку. Ногтями отщипывает стебель, наклоняется ко мне и сует цветок в петлицу. Вторая маргаритка находит себе место на рубашке Лизы.

— Не эдельвейс, но пойдет, — говорит подруга. — Я тут подумала, может, не такие уж мы и беспомощные.

— В смысле?

— Знаешь, есть способ отплатить Вольфу. Надо заняться, раз уж мы стали «Пиратами эдельвейса».

— Например?

— Ай, — пожимает плечами Лиза. — Есть кое-какие мыслишки.

Предатель

Лиза предлагает на обратном пути навестить фрау Шмидт.

— Она поможет нам выяснить, что с твоим братом.

— Откуда ей знать? — Мой голос отражается эхом от темных сводов железнодорожного тоннеля.

— Она готова была рассказать нам про «Пиратов эдельвейса». Раз она знает про них, вполне возможно… — Щебенка насыпи громко хрустит под колесами: Лиза вдруг решила затормозить. Она указывает на стену тоннеля, на кирпичи, почерневшие от сажи и обросшие мхом. — Смотри! Видишь?

Под слоем грязи проступают белые слова.

Вид цветка наполняет душу гордостью. Это знак моего брата, самого смелого человека из всех, кого я знаю.

Он защищал меня. Даже когда я был мерзким поганцем, он оставался мне другом. Он простил мое предательство и ни словом не упрекнул меня.

Цветок мы разглядываем долго.

— Ты видел на фотографии, что ее сын носил значок, — говорит наконец Лиза. — Фрау Шмидт знает про «Пиратов эдельвейса». Может, сама состоит в отряде. Может, она знает кого-то, кто в курсе положения Стефана.

Вернувшись в город, мы едем прямиком к дому фрау Шмидт. Однако дверь нам открывает другой человек. Яна.

Придерживая дверь, она в замешательстве смотрит на нас.

— Карл? Что… Как ты здесь оказался?

У меня от удивления язык отнялся.

Яна смотрит, как я бессвязно мычу, и замешательство сменяет тревога.

— Что со Стефаном? — спрашивает она. — Он в порядке? Его не было на работе, я…

— А ты как здесь оказалась? — наконец выдавливаю я.

— В смысле? Живу я тут. Ты же ко мне пришел?

— Ты живешь тут? Мы… — Глядя на девушку, трясу головой.

— Естественно. Так что случилось?

— Они забрали Стефана. — В голову приходит только эта фраза, настолько я поражен внезапным открытием. Оказывается, Яна живет у фрау Шмидт. Нелепица какая-то.

— Кто его забрал?

— Вольф. Его забрал Вольф, но…

Яна выглядывает на улицу, озираясь по сторонам.

— Давай заходи.

Она втаскивает нас внутрь, на кухню, где мы с Лизой недавно ели печеньки. Я так и не понял, что происходит.

— Когда это было? — спрашивает Яна, заходя следом. — Я ничего не слышала.

— Сегодня ночью, — медленно говорю, пытаясь уяснить, как Яна поселилась здесь. — Я вернулся домой, Стефана еще не было, потом заявился Вольф и…

Замолкаю, стоит мне увидеть фотографии на буфете. Первым делом в глаза бросается Макс, сын фрау Шмидт, с эдельвейсом на значке. Когда я видел этот снимок в прошлый раз, я не обратил внимания на других людей. И не рассмотрел девчонку с краю.

Это Яна.

— Это ты.

Гляжу на фотографию детей фрау Шмидт, и все становится на свои места. Будто в темной комнате включили свет, и я наконец вижу черную кошку, за которой тщетно гонялся во мраке.

— Ты дочь фрау Шмидт.

Точно, Яна же говорила, что ее отец и брат погибли. А фрау Шмидт потеряла мужа и сына. Проясняется и другой момент. Вольф наверняка знал, что Яна входит в группу «Пиратов эдельвейса», как и ее брат в свое время. Вчера он мог прийти к ней и выдавить из нее донос на Стефана. Может, я и впрямь не виноват. Это не я проговорился.

Оборачиваюсь к Яне:

— Ты ему сказала? Это ты выдала Стефана Вольфу?

— Ты о чем? — подскакивает ко мне Яна.

— Так ты ему сказала или не ты?

— Карл, я не понимаю, о чем речь.

— Господи, что за шум? — Фрау Шмидт, заслышав наш спор, спускается вниз.

— Ты выдала брата Вольфу, — швыряю я обвинение Яне в лицо.

— Ничего я Вольфу не говорила!

Судя по шагам, фрау Шмидт уже на первом этаже.

— Так откуда он тогда узнал? — допытываюсь я. — Кто еще мог ему сказать?

У меня просто нет других вариантов. Но пока я кричу на Яну, та потрясенно смотрит на мать. Фрау Шмидт стоит в коридоре, прижав ладонь к губам. Глаза у нее распахнуты, голова трясется.

На миг воцаряется молчание.

— Мама? — недоверчиво шепчет Яна.

— У меня не было выбора, — говорит фрау Шмидт, по-прежнему зажимая рот. Мы едва слышим ее слова. — Он хотел забрать тебя.

— Что же ты натворила? — У Яны подкашиваются ноги. Чтобы не упасть, она упирается руками в стол.

— Вчера вечером он явился, а тебя не было дома. — Фрау Шмидт делает шаг к дочери, но Яна отшатывается от нее. — Он хотел арестовать тебя за распространение листовок. Он знает про твоих дружков и что ты не ходишь на собрания «Бунд дойчер медель»… про твоего брата и его дела с «Пиратами эдельвейса»… Сколько раз я тебя предупреждала? Сколько раз повторяла? Вот почему Вольф заставил их пойти в армию. Он знает про тебя и пришел за тобой. Сказал, что замешана девочка, значит, это ты.

Яна трясет головой, будто не может поверить в происходящее.

— Я же не единственная девочка…

— Но тебя не было дома. — В голосе фрау Шмидт звенит густая смесь злости, отчаяния и вины. В глазах у нее стоят слезы. — Он убедился, что это ты. Готов был ждать тебя и арестовать, чтобы ты выдала ему товарищей, но я… я умоляла его оставить тебя. Забрать другого…

— И сказала ему про Стефана? — спрашивает Яна. — Но откуда ты-то узнала про него?

Фрау Шмидт смотрит на меня. Вспоминаю, как впервые пришел в этот дом. Как спрашивал про цветок. Про Стефана она узнала от меня.

И выдала его Вольфу.

Получается, я виноват.

— Мне так жаль. — Фрау Шмидт снова прижимает ладонь к губам, будто хочет удержать слова внутри. — Пойми, я должна была спасти мою доченьку. Вольф отнял у меня Джозефа и Макса. Я просто не могла отдать ему Яну. — Голос у нее дрожит, глаза блестят. — Я рассказала, как ты спрашивал про значок, который видел на куртке у брата, и что выяснить имена сообщников можно у него, что…

Не могу больше слушать ее. Не могу находиться с ней в одном доме. Мне нужно выйти.

Яна зовет меня по имени, хочет удержать, но я вырываюсь. Отталкиваю прочь фрау Шмидт и выбегаю на улицу.

Прыгнув на велик, кручу педали изо всех сил.

— Ты не виноват! — кричит Лиза, пытаясь угнаться за мной. — Ты не виноват!

Смерть стучится в двери

Вечером Яна заходит к нам домой. Спрашивает про Стефана, но говорить с ней не лежит душа. Про брата ничего не слышно ни в тот день, ни на следующий, ни на третий. Мы не можем спокойно есть и спать, все разговоры вертятся вокруг Стефана. Из головы не идет, что Лиза не видела папу со дня ареста. Боюсь, что с нами получится так же. Меня будто засосало в кошмар. Жизнь полетела вверх тормашками.

Дед с мамой постоянно мотаются в гестапо, но там упорно молчат.

Иногда помогаю деду с машиной — мою кузов или подаю инструменты, практически не приходя в сознание. Даже вожусь на кухне с женщинами. Поначалу было опасение, что мама снова сляжет. Да, ей страшно и тяжело, но злость держит ее на плаву. Повязку ей сняли, на голове остался лишь небольшой шрам. Удивительно, что из такой маленькой ранки вытекло столько крови.

Единственное событие с ареста Стефана — новости от фрау Остер. Ей пришла похоронка. Муж, танкист из СС, убит в России. Ба сроду не любила фрау Остер, да и своих проблем у нас хватает. Но они с мамой и другими женщинами с Эшерштрассе собираются, чтобы поддержать бедняжку.

С каждым днем война все сильнее проникает в нашу жизнь.

Иногда мы с мамой ходим по магазинам, но в основном я сижу дома. Гуляю только с Лизой. Когда моя подруга возвращается из школы, мы прыгаем на велики, едем в сад и там обсуждаем план мести Вольфу.

На третью ночь после ареста Стефана мы решаем, что пришла пора.

Вечером, поднявшись к себе, я не ложусь в кровать. Жду, пока Ба с дедом уснут, и гляжу в окошко.

Уже стоит глухая ночь, а они все разговаривают, будто решили просидеть до утра. Прикладываюсь ухом к полу. До меня долетают обрывки разговора. Ба с дедом гадают, где сейчас Стефан и когда он вернется.

Наконец беседа замирает. Они поднимаются наверх. Прыгнув в кровать, притворяюсь, что сплю. Мама заходит, садится рядом и долго смотрит на меня. Гладит по голове, говорит, как сильно любит меня.

Притворяться нет сил. Открыв глаза, отвечаю, что тоже ее люблю.

— Все будет нормально, — шепчет она.

— Знаю.

— Вот увидишь, Стефан скоро вернется.

— Ага.

Жаль, но это всего лишь попытка утешить друг друга. Мы не знаем, как обернется дело. Неведение хуже всего.

Мама целует меня в макушку, гладит по волосам. Рядом с ней так уютно, что глаза сами закрываются. Но спать нельзя — меня ждет Лиза, а перед этим еще надо наведаться в подвал. Мысль спускаться туда глухой ночью совсем не греет, но мне важно показать Вольфу, что он не сломил нас. К тому же я обещал Лизе. Уговор есть уговор.

Бесшумно спуститься по лестнице непросто. Половицы скрипят от малейшего движения, но один раз у меня получилось, получится и сейчас.

На первом этаже замираю и прислушиваюсь. В спальнях стоит полная тишина. Значит, я не потревожил родных.

Довольный, что пока все идет по плану, крадусь по коридору. Луч фонарика нащупывает дверь под лестницей.

Сглотнув, берусь за ручку. Там притаилась тьма. В голову лезут мысли о чудовищах, копошащихся во мраке.

«Ты сможешь, — говорю я себе. — Ты же крепкий, как сапог».

Нет во мне сапожной крепости. Но я заставляю себя открыть дверь. Потому что пообещал Лизе. Надо кое-что достать из подвала, потом выйти из дома и встретиться с подругой. Таков план. И я Лизу не подведу.

Еще меня толкает вперед долг перед братом. Вольф забрал Стефана, и я не смог ему помешать. Зато могу отомстить. Я продолжу распространять сообщение, ради которого так рисковал брат и другие «Пираты эдельвейса».

За дверью прячется кладовка. Открываю люк в полу. Мрак, зевнув, проглатывает луч фонарика. Едва видно четвертую ступеньку, а дальше царит густая тьма.

Присев, сую руку в темноту и нащупываю у самого люка выключатель.

Голая лампочка заливает подвал тусклым светом. Всяко лучше, чем полная тьма. Осталось спуститься вниз, взять все необходимое…

Издали раздается вой сирены.

Застываю, едва шагнув на первую ступеньку.

Включается вторая сирена, в этот раз чуть ближе.

Авианалет. Скоро здесь будут самолеты.

Надо спешить.

Родные проснутся, спустятся вниз и обнаружат, что я уже сижу в подвале. Одетый как на улицу.

Меня трясет от адреналина. Выскочив из подвала, гашу свет и закрываю дверь. По дороге задеваю швабру с метлой. Они падают с громким стуком, но его заглушает вой сирен. Город уже стоит на ушах, можно не таиться. Главное — успеть к себе в спальню.

Утекают последние секунды.

В темноте прыгаю через ступеньки. Ничего не видно, но я давно способен пройти здесь с закрытыми глазами. Сейчас я буду в спальне.

Сирены завывают совсем рядом, вражеские самолеты уже над нами, а я бегу не в убежище, а от него.

На верхней ступеньке делаю неверный шаг, поскальзываюсь, падаю на четвереньки и вкатываюсь к себе в тот миг, когда начинает открываться дверь.

— Карл? — зовет мама из коридора. — Карл, вставай! Быстрее!

Распахнув дверь, она заходит в комнату. Слава богу, темно хоть глаз выколи.

— Да-да, иду. — Встаю на ноги.

— Быстро вниз, — говорит дед из коридора. — Немедленно!

— Что за суета? — Это бабушка. — Небось опять будут швырять листовки.

— А если нет? — отвечает дед. — Вот упадет тебе на голову бомба, будешь знать.

— Ничего не видно, — жалуется Ба.

В коридоре вспыхивает лампочка. Перед глазами пляшут цветные пятна.

— Ты чего творишь? — набрасывается на нее дед. — А ну выключи. Хочешь, чтобы дом было видно с неба?

— На окнах плотные занавески, — срезает его Ба. — А кому надо, тот и так знает, где стоят дома. Не наугад же они над нами летают?

— Хватит вам! — Мама утаскивает бабушку вниз.

В суете никто не обращает внимания, что на мне уличная одежда. Переодеваться в пижаму некогда. Надеюсь, прокатит.

Вокруг завывают сирены. Кажется, этот звук наполняет весь мир. Когда мы в прошлый раз сидели в подвале, он доносился куда слабее.

— Похоже, врубили все сирены в городе. — Дед подтаскивает ведро с водой ближе к столу, чтобы было под рукой на случай пожара. Сидим кружком, смотрим друг на друга. То, что творится на улице, пугает нас.

— Сыграем в картишки? — пытается отвлечь нас дед. Он берет со стола колоду и начинает тасовать.

Ждем, пока он раздаст, и делаем вид, что нам не страшно.

— Когда успел одеться? — спрашивает мама.

— А?

— На тебе одежда.

— А… я не спал, — на ходу стряпаю отговорку. — Услышал первую сирену, очень далеко, а потом завыла другая, и я оделся на случай, если мы потом пойдем на улицу…

— Чтобы не ходить перед людьми в пижаме? — спрашивает мама.

— Чтобы перед Лизой не ходить в пижаме, — подкалывает дед.

— Не дразни мальчика, — просит мама. — Возраст у него такой, когда начинают распускать хвост перед девочками.

Поверили! С души падает камень. Но радость длится недолго: на улице начинают палить восемьдесят восьмые.

Бум-бадабум-бум-бум. Бадабум.

А потом уши ловят ровный гул летящих самолетов и зловещий свист падающих бомб.

Первый взрыв звучит так себе. Просто хрустнуло где-то вдали. Но мы тревожно переглядываемся. Мама обнимает меня.

За первым взрывом следует второй.

И еще один.

И еще один.

Бомбы дождем сыплются на город. Грохот, треск, земля дрожит.

— Приближаются к нам, — говорит Ба.

Восемьдесят восьмые продолжают отстреливаться.

Даже вообразить страшно, что сейчас творится снаружи. Там на улице царит огонь, взрывы, смерть. Настоящий конец мира.

— Стефан сейчас в безопасности? Он не пострадает? — спрашиваю.

Взрослые переглядываются.

— Думаю, самолеты ему точно не угрожают, — выдавливает улыбку дед. — Карл, ходишь первым.

Он сдает карты, пытаясь отвлечь меня. Невидящими глазами смотрю на листочки картона. Если на нас упадет бомба, выдержит ли крыша? Или дом развалится и нас погребет под обломками? Раздавит ли нас или мы будем заперты в подвале с колодой карт и ведром воды? Или нас вообще разнесет на клочки?

Мной овладевает паника. Хочется выбежать наружу. Поехать с Лизой в сад. Катить на велике, и чтобы солнце светило в спину. Очутиться где угодно, лишь бы не здесь.

— Все нормально, — обнимает меня мама. — Не бойся.

— Мне страшно. — Роняю карты на стол.

— Мне тоже, — признается она. — Но скоро все кончится.

Смотрю через плечо на полку в дальнем углу подвала. Там лежит то, за чем я лез сюда, когда завыли сирены. Авианалет поломал наш с Лизой хитрый план. Понятное дело, сегодня мы уже ничего не сможем. Но мысли о Лизе успокаивают меня. Закрыв глаза, представляю, что я не в подвале, а в саду. Рядом Лиза. Мы разулись, чтобы чувствовать ногами траву. Мы лежим на спине, смотрим в небо и гадаем, на что похожи облака.

Взрывы грохочут на окраине, постепенно приближаясь к нам. Земля дрожит. С потолка летит пыль. Смерть стучится в двери, а меня нет дома. Я в саду и не вернусь в подвал, пока самолеты не улетят и город не накроет одеялом тишины.

Новый план

Тротуар завален битой черепицей, но внимание людей приковано к разгорающемуся огню.

Над крышами встает оранжевое зарево. С треском полыхают дома буквально в нескольких улицах от нас. В воздухе стоит густая вонь. Искры взлетают в небо и пляшут над крышами, как угасающий фейерверк. Языки пламени подсвечивают силуэт церкви.

В то, что происходит, невозможно поверить. Рядом с нами горят разбомбленные дома. Их жители погибли или заперты в подвалах.

— Повезло нам, — говорит Лиза. — А представь, если бы мы…

Она замолкает. Поворачиваюсь к ней. У нее в глазах сверкают отблески огня. Сейчас Лиза кажется мне необычайно милой девочкой.

— Красота-то какая, — говорит моя подруга.

— Ага, — соглашаюсь. В самом деле красиво. И в то же время жутко. Пламя, зарево, искры и прожекторы создают волшебное зрелище. Только в основе лежит настоящий кошмар.

— Повезло нам, — повторяет Лиза. Наши пальцы встречаются.

Лиза ждет, что я возьму ее за руку. И я не упущу эту возможность. Поднимаю глаза. На миг наши взгляды встречаются, и мы вновь оборачиваемся к зареву.

Мы с Лизой словно одни на этой улице. Но тут до меня доносится голос деда.

— Там у нас Фельдштрассе? — спрашивает дед сам у себя.

Мы с Лизой тут же вспоминаем, где находимся. Руки сами отдергиваются, как от горячего.

— Надо бы им помочь, — предлагает герр Акерман, наш мясник. Он выжидающе смотрит на деда. — Что, сходим туда?

— Пожалуй, — кивает дед.

— Можно с вами? — спрашиваю.

— Конечно нет, — отвечает мама. — Там слитком опасно.

— Я не буду мешаться.

— Карл, ты никуда не пойдешь. Да и деду не стоило бы.

— Что я, по-твоему, слишком старый для таких дел?

— Нет, папа, просто…

— Ну так молодых ребят всех забрали на войну, — говорит дед, выпрямляя спину. — Придется нам тряхнуть стариной. Пока есть силы, надо помогать людям.

— Я тоже пойду, — встает рядом другой старик.

Поднимается гвалт: деды сбиваются в кучу посреди улицы, чтобы идти на выручку пострадавшим. Женщины тоже собираются вместе, не забывая давать мужчинам советы. Если на улице и есть дети, их крепко прижимают к себе матери.

Деды решают, надо взять с собой ведра и всякие инструменты, чтобы разбирать завалы. Заскочив по домам и похватав что надо, они толпой уходят в сторону пожара.

— Ну что, провернем наше дельце? — шепчет Лиза.

— Каким образом? Да и поздно уже.

— Ничего не поздно. Сейчас чуть за полночь. Все успеют разбрестись по домам и уснуть.

Смотрю на толпу, на уходящих дедов.

— Они там провозятся до утра, — говорю.

— И пускай. Это же идеальное время.

— Но ведь будет полно людей…

— …слишком занятых, чтобы обращать на нас внимание.

Хорошая мысль. Кто в такую ночь заметит пару детишек, крадущихся во тьме?

— Ладно, — соглашаюсь я. — Когда?

— В два часа. Главное, не засни.

— Значит, в два часа.

— Ты достал? — спрашивает Лиза. Я знаю, о чем она.

— Еще нет. Но достану.

— Ты уж постарайся, а то все без толку.

Толпа дедов исчезает вдали. Женщины еще кучкуются на улице, обсуждают бомбежку, сплетничают, охают, качают головами, но и они потихоньку расходятся по домам. Меня зовет мама.

— Давай, до скорого, — шепчу я Лизе. — В два часа.

Захожу в дом. Мама запирает дверь. Поднимаясь по лестнице, я останавливаюсь.

— Забыл фонарик в подвале.

— Потом заберешь, — предлагает мама.

— Нет, пусть будет у меня, на всякий случай.

— На какой такой случай?

Пожимаю плечами.

— Ладно, только быстро.

Прыгая вниз, сую руку в карман и сжимаю фонарь, чтобы мама его не заметила. Лезу под лестницу, открываю люк и нашариваю выключатель.

Спускаясь в подвал, не отрываю взгляд от шаткой полки в дальнем углу. Там, посерединке, стоит моя цель.

Банка белой краски.

Ад

Как я и думал, ключ Стефана лежит у нас в комнате, в ящике. Нашарив его лучом фонарика, тут же хватаю и сую в карман. В рюкзаке ощущается приятная тяжесть банки с краской. Снизу долетает бормотание женщин.

Дед, как ушел спасать людей после бомбежки, до сих пор не вернулся. Ба с мамой сидят в кухне и ждут его. Выбраться на улицу практически невозможно. Но тут меня осеняет идея. Можно вылезти в окошко, а вернуться домой как обычно, через дверь, благо ключ у меня есть.

Достаточно пары осторожных шагов по коридору, и передо мной — дверь в комнату, где спят Ба с дедом. Подо мной не скрипнула ни одна половица. Миг — и я внутри.

Главное сейчас — не споткнуться, поэтому я включаю фонарик. Спят они с открытыми окнами, даже если снаружи холодно. Идеальный вариант.

Отодвинув занавеску, тяну за створку. Теперь можно пролезть через щель. Выбираюсь на навес, под которым стоит любимая машина деда. Шаткая конструкция скрипит под моим весом. Надо поскорее спрыгнуть, иначе она развалится.

На четвереньках подползаю к краю. Сперва опускаю вниз рюкзак, потом с тихим шлепком спрыгиваю на траву. Спружинив коленями, перекатываюсь через плечо, как нас учили на тренировках в «Дойчес юнгфольк». Вскакиваю на ноги, хватаю рюкзак и бегу через сад во мрак переулка. Надо мной нависают мрачные стены. Зарево над Фельдштрассе едва заметно, вдали кричат, но в остальном город словно вымер.

В горле стоит комок, кровь стучит в ушах. Спешу к месту встречи.

— Готов? — Лиза ждет меня у входа в переулок, затаившись в тени соседнего дома.

— Еле выбрался. Деда до сих пор нет. А ведь мне еще возвращаться. Поймают как пить дать.

— Придумаем что-нибудь, — говорит Лиза. — Ладно, погнали.

Мы бежим по Эшерштрассе. В мозгу покалывает от страха и возбуждения. Мы сильно рискуем. Если нас поймают, будет просто беда. Но в этот раз со мной Лиза, и пусть нас останется только двое, мы все равно будем «Пиратами эдельвейса», и мы нарисуем наш символ.

Чем ближе к концу улицы, тем громче шум с Фельдштрассе. Прожекторы давно погасли, сирены и пушки молчат, пламя уже не вздымается над крышами, зато холодный ветер далеко разносит голоса. И запах гари.

— Давай сходим, глянем одним глазком. — Лиза хватает меня за рукав и тащит за собой.

Крадемся в самых густых тенях, голоса становятся все громче, и теперь к ним примешиваются другие звуки. Треск огня, хруст дерева, ломающегося от жара, детский плач, женские завывания.

Когда до Фельдштрассе остается последний квартал, поднимается волна гомона.

— Вон там! Еще один!

— Давай посмотрим, что у них. — Лиза снова тянет меня за рукав. Спешим по тротуару.

И видим первое место падения бомбы.

Угловой дом. Прямое попадание. Половины здания как не бывало. Улица усеяна битым кирпичом и ломаными досками. Иные доски еще дымятся, по ним пробегают красные всполохи. Стоит удушающий чад.

Кажется, будто гигант откусил кусок дома. От крыши остался жалкий уголок. Черепица держится на нем лишь чудом. Внешней стены нет, можно заглянуть в комнаты. На обломках пола бывшей спальни висит кровать. Нижняя комната завалена мусором, но кое-где можно разглядеть пожитки хозяев. Из груды кирпичей торчит лампа. Кресло лежит на боку. Ножка стола.

Лиза стоит рядом, не сводя с дома глаз.

— Думаешь, там кто-нибудь остался?

— Наверное. — Дом будто притягивает взгляд.

— Думаешь, они мертвые?

— Не знаю. — С трудом отвожу глаза. — Пошли дальше. Пригнись.

Тяну Лизу за руку, как до этого она тащила меня. Пробираемся к опрокинутой тележке посреди улицы. Прячемся за ней и выглядываем.

Фельдштрассе похожа на ад.

С обоих сторон осталось по два целых дома. Все остальное разбомблено в пыль. Вся середина — одна большая руина. Из битого кирпича торчат железные балки и бревна. Будто навалили кучу мусора и подожгли. Там, где раньше был проход между домами, зияет огромная воронка, откуда вьется дымок.

В дальнем конце улицы застряла пожарная машина. Пожарные растянули рукав, насколько его хватило, и поливают водой очаги пламени, куда могут достать. Другие пожарные и обычные люди пытаются доставать выживших из-под обломков. Я вижу наших стариков, они поднимают большие куски и передают по цепочке. Здесь же армия, СС, все, кто смог прийти.

Неподалеку от нас видна воронка и большая груда мусора рядом. Вокруг собрались люди. Кто-то, стоя на коленях, разгребает завал. Другие помогают советом сзади.

— Наверное, что-то нашли, — говорит Лиза. — Или кого-то?

Те, кто роются в завале, начинают доставать кирпичи и бревна. Одно неверное движение — и вся груда обвалится. Те, кто стоит сзади, выстраиваются в цепочки. Единственное место, куда можно бросить этот мусор, — середина улицы.

Неподалеку на мешках с песком сидят перепутанные детишки. Они молча смотрят на взрослых. Вокруг них собрались женщины. Кто-то держит чашки с кипятком. Кто-то вцепился в соседку и плачет, глядя, как спасатели ищут выживших.

Тетенька справа, которая рылась в осколках, поднимает руку.

— Сюда! — зовет она.

От спасателей откалывается небольшой отряд во главе с солдатом в форме СС и спешит к ней.

— Еще один, — шепчет Лиза. Но я наконец разглядел, кто сидит на корточках вокруг воронки.

— Смотри, это гитлерюгенд, — пихаю подругу.

Часть людей разошлась, и нам видно спасателей. Эту форму невозможно спутать ни с чем. Гитлерюгенд. Двое лежат на животе, зарывшись в обломки по пояс. Похоже, будто они плывут в море кирпича. Один из них ныряет вглубь. Он пролез в какую-то щель, и только бледные ноги, измазанные сажей и грязью, торчат наружу. Наконец и они пропадают из виду.

— Он провалился, — говорит Лиза.

Взявшись за край тележки, приподнимаюсь, чтобы лучше видеть.

Второй гитлерюгендовец не переживает за исчезнувшего товарища. Он спокойно занимается своим делом. Слышно, как он что-то говорит в щель. Наконец он отступает назад, доставая что-то из-под завала.

Сперва мне кажется, что это его напарник, и только когда предмет падает на землю, я понимаю, что это.

— Труп, — шепчет Лиза.

Хочу зажмуриться, но не могу. Это неправильно — разглядывать труп, но я не в силах побороть любопытство. Мне нужно увидеть, что это такое — мертвый человек.

Женщина в халате лежит лицом вниз. Руки вытянуты над головой, потому что за них ее тащили из-под завала. Двое мужчин подходят к ней. Паренек тут же возвращается к своему делу: ложится на живот и кричит в щель.

Труп берут за ноги и под мышки. Нести тяжело, ведь земля усеяна битым кирпичом. Голова трупа запрокинута, волосы висят до земли, руки болтаются в воздухе. Мужчины оттаскивают ее на чистое место рядом с невредимыми домами. Там собралась толпа тех, кто уцелел. Женщины и дети плачут, пропитанный гарью ветер доносит до нас их крики. Положив тело, мужчины пытаются утешить страдальцев, а я замечаю на земле ряд продолговатых силуэтов. Там лежит минимум десяток трупов.

Я разглядываю их, и в голову лезут мысли о папе. Как он выглядел после смерти? Тоже лежал среди других тел?

— …Карл?

— А? — поворачиваюсь к Лизе. — Что?

— Говорю, еще одного нашли. — Она кивает в сторону воронки. У нас на глазах гитлерюгендовцы достают из-под завала очередное тело.

Мужчины уносят труп, а ребята возвращаются к своему делу.

— Надо идти. Не могу больше на это смотреть, — говорю я.

Страшное кладбище

— Ты еще хочешь выполнить наш план? — спрашиваю у Лизы, когда жуткое зрелище остается позади.

— А ты?

— Не знаю. Просто… — Мне сложно объяснить свои ощущения. Оглядываюсь. После налета я перестал понимать, что правильно, а что нет. — Ведь там могла лежать моя мама. Или твоя. Может, не стоит в такое время идти против своей страны?

— Мы не идем против Германии. Но среди немцев развелось слишком много паршивых людей. С врагами ничего нельзя поделать, хоть их я тоже ненавижу. Мы не можем даже показать, как относимся к ним. А вот нагадить Вольфу можно и нужно.

— Твоя правда. — Моя решимость крепнет.

— А то ж.

От Фельдштрассе до церкви совсем близко, можно срезать через кладбище. Шум остается позади. Вокруг нас сомкнулась зловещая темнота. Ворота открыты, как в ту ночь. Ныряем внутрь.

— От этого места у меня мурашки по коже, — шепчет Лиза. — Есть легенда, что в стену церкви со стороны кладбища замуровали женщину, и если в нужный момент придти сюда, можно повстречаться с ее призраком. Зовут ее Воющая Монашка, потому что она монашка и она воет.

— Мы с бабушкой, когда ходили на рыбалку, всегда шли через кладбище, и Стефан обязательно путал меня этой историей. Бесполезно. Я знаю, что призраков не существует.

Но если гулять здесь по ночам, несложно поверить в призраков.

— А я слышала ночью какой-то вой.

— Наверное, лисы.

— Говорят, если посмотреть ей в глаза, она высосет твою душу, и ты навсегда онемеешь.

— Бред какой-то, — отвечаю, но по спине бегут мурашки. Оглядываюсь, якобы проверить, что за нами никто не увязался.

— Никогда не бывала здесь ночью, — говорит Лиза. — Как думаешь, мы встретим призрака?

— Я бывал здесь ночью и никого не видел. Смотри, тут мы с Яной прятались, — меняю тему. — Прямо среди могил.

— Стой! — хватает меня за куртку Лиза.

Я разглядываю темные силуэты могил и только через пару шагов замечаю, что моя подруга осталась позади.

— Замри на месте! — Она рывком останавливает меня.

— А? Что такого…

— Вон там, впереди.

— Что там? — шепчу, хоть возможный ответ и путает меня.

Лиза показывает пальцем. Вглядываюсь во тьму, морально готовый увидеть Воющую Монашку, летящую над землей, с алыми глазами и распахнутым ртом, готовым присосаться к моей душе.

Только призраков не бывает.

Страшных вещей хватает и без них.

Прямо посреди дороги виднеется силуэт. Толстый, в высоту почти с меня, но торчит под углом, будто… будто упал с неба.

— Ты чуть не врезался в нее, — говорит Лиза.

— Это то, о чем я думаю? — Подхожу чуть ближе.

— Не надо, — шипит Лиза. — Стой где стоишь.

— Я просто хочу ее разглядеть.

— А если она взорвется?

Делаю еще шаг.

В школе нам показывали изображения бомб. Я слышал, как они свистят, когда падают вниз, ощущал, как содрогается земля, когда они взрываются, но никогда не видел бомбу вблизи.

— Да все нормально, не бойся. Тоже подойди, глянь, — предлагаю Лизе.

Та качает головой.

— Я не собираюсь ее трогать.

Тяжело вздохнув, подруга встает рядом со мной.

Достаю из кармана фонарик и свечу на неразорвавшуюся бомбу.

— Ты что творишь? — Лиза бьет меня по руке, так что луч фонаря упирается в землю. Подруга тревожно озирается. — Нас заметят.

— Да нет здесь никого.

Я снова свечу на бомбу, туда, где она воткнулась. Бомба небольшая, мне по плечо, но дом разнесет запросто. Водя лучом по поверхности, замечаю пару слов на боку. Английского я не знаю, но понять несложно, что означает «For Adolf».

— Представь, если она рванет, — говорит Лиза. — Нас разнесет в клочки.

— Не рванет. Просто стой спокойно.

Не могу отвести глаз. Краем сознания я помню, во что такие бомбы превратили Фельдштрассе, но она полностью приковала мое внимание. Меня гипнотизирует сила, спящая в железной оболочке. И эти слова. В конце концов все сводится к словам.

Может, в них и заключена главная сила.

— А вдруг это часовая бомба? — спрашивает Лиза. — Она рванет в любой миг. Кажется, я слышу тиканье.

Лично я слышу только далекий шум с Фельдштрассе.

— Прошу тебя, — умоляет Лиза.

Мы осторожно отступаем, не сводя с бомбы взгляда, будто это хищник, выжидающий, чтобы застать нас врасплох.

Отойдя на безопасное расстояние, мы широким кругом обходим бомбу по траве. У нас есть план, и мы не собираемся от него отступать.

— Может, надо рассказать про бомбу? — предлагает Лиза. — А то пойдет кто-нибудь…

— Нет времени. Скажем на обратном пути. Или… не знаю… ну, придумаем что-нибудь. А пока у нас дела.

Слишком много всего случилось. Я боюсь, что мы не выдержим и отступим.

Щелчок замка

В темноте штаб гестапо выглядит еще кошмарнее.

Молчаливый и противоестественный силуэт здания нависает над рекой. По стенам бегают зловещие тени деревьев. Наверняка внутри сплошь мрачные и сырые застенки. Там разложены пыточные инструменты, полы все в пятнах крови, а монстры вроде Вольфа только и ждут, чтобы ударить женщину и уволочь мальчишку во тьму.

— Тут, наверное, толпа народу работает, — шепчу я.

Лиза качает головой.

— He-а. Только Вольф и еще пара человек.

— А чего тогда здание такое здоровенное?

— Папа рассказывал, раньше это был жилой дом, самый большой в городе, гестапо просто обосновалось здесь. Они всегда забирают лучшие куски.

Притаившись у стены через дорогу, разглядываю штаб. Он похож на кошмарную тюрьму. Место, где происходят немыслимые вещи.

У нас в Кельне я часто проезжал на велике мимо разных учреждений. Снаружи всегда висели нацистские флаги, и я мечтал, что однажды зайду внутрь, и там повсюду будут люди в безукоризненной форме. Если повезет, думал я, тоже устроюсь туда работать. Вот будет здорово.

А теперь, глядя на штаб, я вижу только страх и боль. Быть здесь совсем не здорово.

Вздрагиваю. Руки сжимаются в кулаки.

— Ну что, начнем? — Лиза смотрит на меня, а потом выглядывает из нашего убежища, изучая улицу. — На горизонте чисто.

Меня трясет от страха, но я держу себя в руках.

— Ага, пошли.

На той стороне, словно чудовище, замершее перед прыжком, притаился черный «мерседес» инспектора Вольфа. Пробежав мимо, мы оглядываемся по сторонам, а потом ныряем в открытые ворота. Забравшись в сад, я выуживаю из рюкзака банку с краской.

Лиза прячется в тени у дорожки и следит, чтобы никто не появился. Я, прижавшись к стене, достаю отвертку и сдираю крышку с банки. Она отлетает с тихим хлопком. Нашарив в рюкзаке кисточку, приступаю к делу.

Кирпичи не оштукатурены, рисовать на них трудно, мне приходится долго возить кисточкой по одному месту.

Сердце выпрыгивает из груди от страха и возбуждения. Мысль о том, что меня застанут здесь, приводит в ужас и в своеобразный восторг. Я совершаю поступок. Мщу Вольфу за то, как он обошелся с мамой и Стефаном. Пусть все знают, что я думаю о тех, кто забрал у меня папу и отправил на смерть.

Можно расслышать далекий-далекий шум с Фельдштрассе. В воздухе ощущается привкус дыма. Но по большей части я чувствую запах краски и слышу, как кисточка скребет по кирпичам.

Доделав свое дело, закрываю банку и прячу в рюкзак, вместе с отверткой и кисточкой. Мы тихонько отходим, чтобы лучше видеть мои художества.

Белые буквы светятся в темноте. Поутру они будут сверкать на солнце, и каждый прохожий обязательно прочтет наше послание.

Но главная моя гордость — рисунок под надписью. Эдельвейс. Точь-в-точь как те, что попадались нам раньше.

Лиза, глубоко вздохнув, пихает меня локтем.

— Ну что, Карл Фридман, давай убираться отсюда.

И тут мы слышим жуткий звук.

От него у меня в груди замирает сердце.

От него перехватывает дыхание, а мышцы превращаются в воду.

Дома, при свете дня, я бы и внимания на него не обратил. Но в темноте, да после того, что мы натворили, звук открывающейся двери — худшее, что можно услышать.

Скрип ручки.

Щелчок замка.

Визг петель.

Тяжелая дверь, закрывающая вход в гестапо, распахивается. В проеме, на фоне тусклого света, льющегося изнутри, появляется силуэт.

Я сразу понимаю, кто это.

Фигуру инспектора Вольфа ни с чем не спутаешь.

Оскал Вольфа

— Стоять.

Вольф мигом замечает нас. Мы стоим на открытом месте, а из дверей этого жуткого заведения льется достаточно света.

— Стоять, не двигаться, — тихо, зловеще требует Вольф.

Мы с Лизой словно приросли к месту. Мышцы сводит судорогой. Кровь застывает в жилах. В животе копошатся орды муравьев.

Свет меркнет: это Вольф, закрыв дверь, идет к нам.

— Карл Фридман, — смотрит он на меня свысока. — И Лиза Херц.

Вольф пристально разглядывает нас. Немигающие глаза смотрят то на меня, то на Лизу, а в лице читается полное равнодушие.

— Ну? — поднимает он брови.

Мы молчим.

— Объясните, какая причина привела вас к штабу гестапо посреди ночи. Наверное, произошло событие, требующее моего внимания?

— Э-э-э… — пытаюсь сообразить отмазку. Если он пойдет за нами, не оборачиваясь, у нас появится шанс. Но стоит ему оглянуться, и он увидит надпись на стене.

— Валяйте, выкладывайте.

— Мы…

— Может, вам нужна помощь? — Вольф поворачивает голову, будто вот-вот заглянет через плечо. Нам хана. Он увидит надпись, и тогда…

— Бомба! — выпаливает Лиза. Слово звучит как взрыв. — Там бомба.

Вольф удивленно изучает нас.

— Бомба? Как ты думаешь, мог ли я не услышать, что ночью нас бомбили?

— Неразорвавшаяся бомба, — уточняет Лиза.

— А, ясно. — Эта новость оставляет Вольфа равнодушным. На лице его написано подозрение, в голосе читается недоверие. — Вы пришли сюда посреди ночи, чтобы… — Он снова поднимает брови. — Оценить ущерб? И нашли неразорвавшуюся бомбу. И естественно, тут же решили найти меня и сообщить.

Каждое слово он выплевывает с отвращением.

— Я…

— Хватит. Послушайте, как я вижу ситуацию. Как мне кажется, вы пришли сюда ночью совсем не проверять, как мы пережили бомбежку.

У меня сводит живот.

— Стоило мне увидеть вас в окно, как я подумал: «Ага, маленький Фридман пришел спасать своего брата. Или хотя бы увидеть его». Но теперь я понимаю, что все не так.

— Бомба… — пытается сказать Лиза, но Вольф выбрасывает вперед руку с поднятым указательным пальцем. Лицо его превращается в маску чистого зла, а слова сочатся ядом.

— Позвольте. Мне. Закончить. Не смейте открывать рот, юная фрейлейн.

У моей подруги лязгают зубы.

— Итак. — Взгляд Вольфа упирается в меня. — Чтобы пересмотреть свою версию, у меня была веская причина. Я вижу, Карл Фридман, твой рюкзак и белую краску на пальцах… не первый раз… и на куртке…

Он тычет пальцем мне в грудь, в белые пятна на темной ткани.

Молчу.

— Надеюсь, я ошибся, — продолжает Вольф, качая головой. — Искренне надеюсь. Может быть, обернувшись, я не увижу ничего такого, что вынудит сурово тебя наказать. Будет так обидно тебя потерять. Ведь ты казался таким многообещающим мальчиком. Фюрер верит, что дети — наше будущее. Ты же знаешь об этом?

Громко сглатываю.

— Но, к сожалению, всегда есть те, кого надо… держать в ежовых рукавицах. Взять, к примеру, твоего брата. — Вольф долгим взглядом смотрит на меня, потом проходит между мной с Лизой, чтобы оказаться у нас за спиной. Развернувшись, он кладет руки нам на плечи.

Высоко над нами ветер шевелит макушки деревьев. Сзади тяжело дышит Вольф.

— Забавные художества, — говорит он наконец.

Слова на стене отчетливо видны. Смысл их предельно ясен.

— Особенно мне нравится, как автору удался ток. — Вольф подталкивает нас вперед. — А теперь, дорогие, пройдемте внутрь, где вы все объясните.

В норе Вольфа

Заходим в место, которое я вижу в кошмарах, — в штаб гестапо. Перед нами длинный широкий коридор, но я чувствую себя как в гробу. Темно, только слабая лампочка тускло светит в дальнем конце. Деревянные стены будто смыкаются, грозя нас раздавить.

Вольф идет за нами по пятам. Громко лязгает дверь. Сердце неистово колотится, словно хочет выскочить наружу.

— Вам прямо. Шагом марш.

Вольф крадется сзади, словно демон. Гоню из головы видение его мерзкой ухмылки.

Эхо наших ботинок гуляет по мрачному коридору. Мы все глубже погружаемся в кошмар. Мощная вонь дезинфекции забивает нос, но даже сквозь нее можно учуять другой запах.

Грязи, пота и страха.

Жуткие вещи творятся здесь, такое, что я и вообразить не способен.

Голова кружится, кровь шумит в ушах. Меня накрывает слабость, в горле стоит ком. Кажется, меня вот-вот вырвет. Хочется убежать. Развернуться и умолять Вольфа не трогать меня. Но я твержу про себя: «Будь сильным».

Как Стефан.

— Остановиться! — приказывает Вольф. На миг воцаряется тишина, будто кроме нас в здании никого нет.

Из-за спины доносится тяжелое дыхание Вольфа. Наконец он выходит вперед и открывает первую дверь слева.

— Внутрь.

Сразу ясно, здесь его кабинет, его нора, потому что все помещение пропитано вонью его сигарет и лосьона.

— Встать здесь, — указывает на центр комнаты Вольф.

Мы подчиняемся. Он устраивается за столом.

Не говоря ни слова, он открывает ящик, достает сигареты и кладет на стол. Та же марка, что он забрал у деда. Рядом ложится золотая зажигалка. Какое-то время уходит, чтобы выровнять их. Наконец найдено идеальное положение: пачка и зажигалка параллельны краям стола.

Поверхность стола почти пуста. В углу пристроился нацистский флаг. Посередине стоит чистая пепельница. Параллельно зажигалке лежит ручка. И коричневая папка с именем «Стефан Фридман» на обложке.

Когда все разложено как надо, Вольф открывает ящик слева и достает еще две папки. Кладет на стол перед собой. Достает два формуляра. Каждый кладет поверх папки. Закрывает ящик.

Щелкает колпачок ручки. Перо царапает бумагу.

Мы ждем в тишине. Нас трясет от страха. Дописав, Вольф переворачивает бумаги и протягивает нам ручку.

— Подписывайте. Быстро, — требует он, показывая на низ листков.

Подхожу к столу. Подписываю дрожащей рукой.

— Отлично, теперь ты. — Он протягивает ручку Лизе, и та подчиняется.

Написав наши имена на папках, Вольф кладет внутрь формуляры. Сложив три папки в стопку, откидывается на стуле.

— Работа у меня нелегкая. — Он сплетает пальцы и кладет локти на стол. — Сотрудников мало, не успеваем разгребать дела. Очень много подследственных. У меня целая комната забита подобными папками.

Он переводит взгляд с меня на Лизу и обратно. Не выдерживаю, отвожу глаза. Смотрю вниз, на потертый красный ковер.

— Хочешь на мое место? — вздыхает Вольф. — Тратить все силы, лишь бы удержать порядок?

Не отвечаю.

— Карл Фридман, я задал тебе вопрос.

Подняв глаза, качаю головой.

— Так я и думал.

Мебели в комнате почти нет, только стол и стул, на котором сидит инспектор. Слева у стены притулился шкаф, правда, пустой. Правая стена обшита темным деревом, и ровно посередине висит портрет насупленного фюрера.

— Вы оба подписали форму Д-11. Это приказ на предварительное заключение.

Лиза хватает ртом воздух, мне хочется взять ее за руку.

— Это значит, вы теперь в моей власти. Вы принадлежите мне, пока я не подпишу приказ об освобождении. Давайте подумаем, что же с вами делать. — Вольф выхватывает сигарету из пачки, прикуривает от золотой зажигалки и выпускает в воздух струю дыма. Нас накрывает зловонное облако.

— Я почти переловил у себя в городе всех «Пиратов эдельвейса». — Вольф тычет в меня пальцем. — Твой брат назвал мне кое-какие имена. Мои способы убеждения неплохо работают. Но про тебя он ничего не сказал.

— Листовка была моя, — признаюсь я. В горле у меня сухо, ноги дрожат, но я решил отбросить страх. Я хочу разозлиться, и тон Вольфа очень этому способствует.

— Да я знал, что она твоя. — Вольф крайне доволен собой. — Но нужен-то мне был твой брат. А теперь ты решил пойти по его стопам, и мне придется что-то с тобой решать.

— Отпустите нас домой, — говорит Лиза. — Мы больше не будем.

— О, тут ты права, вы больше не будете.

Вольф откидывается на стуле. Комната заполнена серым дымом. Клубы летают в воздухе, подсвеченные голой лампочкой, висящей над головой. Запах табака густо мешается с лосьоном.

— Нам жаль, очень жаль, — говорит Лиза.

— И тебе? — смотрит на меня Вольф. — Тебе тоже жаль?

Я бы согласился, лишь бы он отпустил нас с Лизой, я хочу уберечь подругу, но что-то в его словах подсказывает, что так легко мы не отделаемся. И мне не жаль. Я горжусь своим поступком.

— Похоже, нет. — Вольф глубоко вздыхает, глядя на меня. — Открой рюкзак. Давай посмотрим, что у тебя там.

Снимаю рюкзак со спины и подхожу к столу.

— Не сюда, вон туда, — указывает Вольф на пустой шкаф.

Иду куда сказано и кладу рюкзак на пол.

Встав на колени, достаю банку с белой краской, кисточку и фонарик.

— Это все?

— Да.

— Выверни карманы.

Достаю ножик, подаренный на день рождения Стефаном и мамой. Кладу его на пол рядом с рюкзаком, потом выворачиваю карманы, демонстрируя инспектору, что там пусто.

— Теперь ты, — обращается он к Лизе.

Лиза, помедлив, идет ко мне. Достает из кармана сверток и кладет к ножу.

— И что у нас там? — интересуется Вольф.

Лиза тяжело сглатывает:

— Сахар.

Вольф сжимает челюсти так, что на скулах выступают бугры.

— Ты собиралась насыпать сахар в бензобак? Наверное, проделываешь этот трюк не первый раз?

Лиза трясет головой. Мне становится страшно за нее.

— Вставайте сюда. — Вольф указывает сигаретой на место перед столом.

Подчиняемся. Не сводя глаз с меня, Вольф наклоняется вперед и давит сигарету в пепельнице. Открыв ящик, он вынимает оттуда кожаный ремень, складывает вдвое и крепко сжимает в руке. Встает.

— Руку вперед, — рычит Вольф, обходя стол.

— Пожалуйста! — молит Лиза, в ее глазах читается ужас.

Мне тоже страшно, но я говорю себе быть сильным. Пусть Вольф бьет нас, я вытерплю. Меня били раньше, я не умер. И сейчас мы не умрем. Потом Вольф подпишет наше освобождение, мы пойдем домой, у нас будут болеть руки, ну и пусть.

— Руку вперед, — повторяет Вольф, глядя на Лизу. — БЫСТРО!

Крик раздается так внезапно, что у меня сердце подскакивает к горлу.

Лиза, вздрогнув, зажмуривается, и по щекам у нее текут слезы.

— Не бойся, — шепчу я ей. — Не бойся.

Услышав мой голос, Лиза открывает глаза и смотрит на меня. Наши взгляды встречаются, и я выдавливаю из себя улыбку. Мы вместе. Мы будем сильными друг ради друга.

Кивнув мне, Лиза поднимает стиснутую руку. Глядя на меня, она разжимает кулак ладонью вверх.

Вольф встает перед ней.

Поднимает ремень до плеча и замирает.

Лиза смотрит на меня.

— У меня появилась мысль получше, — говорит Вольф.

Опустив ремень, он берет меня за руку, вкладывает его мне в пальцы и сдавливает их. Чувствую в кулаке холодную кожу.

— Ты будешь ее пороть, — говорит инспектор.

— Что? — Оторвав взгляд от Лизы, поднимаю глаза на него.

— Что слышал.

Я смотрю на Лизу. Та в замешательстве.

— Ударь ее, — требует Вольф.

Вдруг у меня перед глазами встает Йохан Вебер в боксерских перчатках, которые даже не завязал, и как ребята орут, чтобы я его ударил. Ничто в этом мире не заставит меня ударить Лизу.

— Нет, не буду. — Бросив ремень на ковер, я как могу выпрямляю спину.

На миг Вольф замирает. Потом наклоняется, подбирая ремень и складывая пополам.

— Кто-нибудь знает, куда вы пошли? — спрашивает он. — Рискну предположить, никто. Я прав?

Мы молчим.

— Похоже, вы не понимаете, как сильно влипли. Мои солдаты сейчас на Фельдштрассе. Мы здесь одни, и никто не знает, где вы. Вы можете просто… исчезнуть. Мама утром проснется, а тебя нет. Она подумает, что ты ночью побежал смотреть на следы бомбежки. И провалился в завал. Или зашел в дом, а тот рухнул. Похоронив тебя заживо. — Вольф улыбается. — Похоронив заживо. Отлично звучит. Может, это лучший вариант для «Пиратов эдельвейса». Вы же так себя называете, а? Молодые преступники, ненавидящие Германию.

— Нет, — отвечаю я. — Мы ненавидим войну. Мы ненавидим нацистов.

— Ты сам нацист, — скалится Вольф.

— Больше нет. — Оборачиваюсь к портрету фюрера. — Мой отец погиб из-за него.

— Руку вперед.

Не думая ни секунды, поднимаю руку ладонью вверх. Я не дам победить себя. Не принесу ему радости запугать меня. Я не…

Ффух-ШЛЕП!

Свист рассекаемого воздуха и хлопок удара сливаются в один звук. Ладонь полыхает, ремень прожигает пальцы и, обернувшись вокруг руки, стреляет в тыльную сторону.

Так больно, что я не могу дышать. Скриплю зубами, на глазах выступают слезы, но я не плачу. Я запрещаю себе плакать.

Ффух-ШЛЕП!

Второй удар еще хуже. Будто я окунул руку в расплавленное железо. Когда ко мне вернется зрение, наверняка я увижу кровь.

Ффух-ШЛЕП!

Третий удар просто невыносим. Ладонь взрывается, отголоски боли раздирают всю руку. Меня сгибает пополам, сознание меркнет. Я вижу белый свет. Перед глазами плавают искры. Крик вырывается наружу.

Рука будто сама прижимается к животу, вдавливается в куртку, тело тщетно ищет способ унять боль.

— Встань, — требует Вольф.

Стиснув зубы, выпрямляюсь. Я не буду смотреть на палача. Смотрю на Лизу, пытаюсь улыбнуться, успокоить ее. Но ее лицо искажено страхом. Она боится того, что ее ждет.

— Будь сильной, — говорю ей и закрываю глаза, лишь бы не видеть, как Вольф бьет ее.

Экзекуция завершена. Лиза прижимает руку к животу, так же как я. Увы, это не поможет.

— Мне грустно видеть, как двух юных немцев затягивает водоворот порока, созданный преступной группой, — говорит Вольф. В кабинете жарко, у Вольфа на лбу выступила испарина и блестит в свете голой лампы.

Смотрю на него. Пусть увидит ненависть в моем взгляде.

— Такие люди, как «Пираты эдельвейса», втираются к вам в доверие, лгут вам, создают у вас ложное мировосприятие, тогда как на самом деле любит вас именно фюрер, — обращается Вольф ко мне. — Он любит всех своих детей, он знает, что в них заключена сила Германии.

— Он отправил папу на войну.

Вольф качает головой:

— Твой отец пошел на войну, потому что любил Германию и мечтал сделать ее сильной. Зря ты поверил листовкам врагов.

— Папа не хотел на войну.

— Это мама тебе сказала? Это она вложила такие мысли тебе в голову?

— Нет.

— Значит, твой брат и его дружки. Они говорят, что любят музыку и длинные волосы, но на самом деле они занимаются саботажем. Избивают гитлерюгенд, малюют лозунги на стенах. Что дальше? Взрывать заводы? Убивать полицейских? А ты поверил в их ложь, — говорит Вольф, усаживаясь за стол. — Интересно, есть ли способ убедить тебя стать хорошим немцем. Может, вам обоим пойдет на пользу провести какое-то время вдали от дома? У нас есть тренировочные лагеря, предназначенные как раз для таких детишек.

— Нет! — вырывается у Лизы.

— Нет? — поворачивается к ней Вольф. — Не хочешь в лагерь?

Она трясет головой.

— Значит, не хочешь в лагерь, куда отправился твой отец? — Вольф скрипит кожаным ремнем. — Представляешь, когда я его забирал, он умолял меня отпустить его. Но коммунистам не место на наших улицах. Они недалеко ушли от евреев, обтяпывающих свои грязные делишки у нас на пороге. Но ты не беспокойся, — улыбается палач. — Мы о нем еще долго не услышим. Скорее всего, вообще никогда.

Последние слова ранят не хуже пули. Они отнимают у Лизы последнюю надежду увидеть папу Из нее будто выпустили воздух. Колени подгибаются, и Лиза падает на пол подрубленным деревом.

Я бросаюсь вперед и успеваю поймать ее. Так бы она рухнула прямо лицом об пол. Но мне не хватает сил, чтобы удержать ее, я только смягчаю удар, сам при этом падая на колени.

Вскоре Лиза открывает глаза. Кажется, она не понимает, где очутилась. Наконец память возвращается, и моя подруга, свернувшись на полу клубочком, начинает всхлипывать.

— Ненавижу тебя, — говорю, глядя с пола на Вольфа. — Ненавижу.

Вольф встает, не выпуская из рук ремня.

— Вы проведете эту ночь в камерах, а я тем временем решу, что с вами делать. У вас там будет повод подумать над своим поведением и решить, готовы ли вы стать хорошими немцами.

Кошмар

Поднять Лизу на ноги получилось не сразу. Ни встать, ни идти без моей помощи она не может. Вольф выводит нас из кабинета. В темном коридоре, как древний призрак, витает запах дезинфекции. Инспектор шагает позади, направляя нас.

Проходим мимо кабинета, совсем как у Вольфа, только в середине стоит стул. Дальше комната, забитая шкафами с документами. В конце коридора нас встречает лестница, ведущая во тьму, на второй этаж. Так и аду, что нам прикажут идти туда. Но Вольф командует открыть дверь в стене под лестницей. Передо мной распахивается черный провал.

— Спускайся, — требует Вольф.

Поддерживая Лизу, шагаю вперед. Мы спускаемся в подвал. Не такой подвал, как у бабушки с дедом, а просторное помещение с лестницей, по которой можно идти вдвоем.

Вольф включает свет. Да, в этом подвале не хранят старую мебель и велики. Здесь не стоит печка, зимой ревущая пламенем. Тут обитают иные кошмары.

Помещение раза в два-три побольше, чем наш подвал. Никакого мусора, зато к холодным стенам приделано шесть клеток, три с одной стороны, три с другой. Словно маленький зоопарк. Между ними столько места, что взрослый мужчина, раскинув руки, может пройти из конца в конец и ни разу не коснуться железных прутьев. Пол каменный, некрашеный, зато весь в небрежно оттертых пятнах. Сразу ясно, это следы прежних узников, кровь людей, которых давно нет.

В каждой клетке стоят деревянные нары. Простыня на них есть в единственной занятой клетке.

Там сидит Стефан. У меня екает сердце.

Едва завидев меня, он садится.

— Ты-то здесь как очутился?

— Рисовал на стенах, — говорит Вольф. — «Пират эдельвейса», прямо как старший брат.

Стефан недоуменно и тревожно разглядывает меня, потом качает головой.

— Вы ошиблись, это была моя листовка, это я рисовал на стенах.

Мы подходим ближе к клетке, и я отчетливо вижу на брате синяки. Лампочка светит тускло, но этого хватает, чтобы разглядеть следы побоев. Левый глаз заплыл, прямо как у меня после парада, губа раздулась, на ней засохла корка крови. Некогда длинные волосы сострижены под ноль.

— Что ты с ним сделал? — спрашиваю у Вольфа, шагая прямиком к клетке. — Ты, свинья, что ты сделал с моим братом?

Обернувшись, смотрю Вольфу в глаза.

— Не надо, — просит Стефан. — Делай, что он говорит. Расскажи обо всем, что он спросит.

— Слышу речи истинного немца, — говорит Вольф. — Видишь, как мы делаем из людей настоящих патриотов? Когда Стефан попал к нам, он только ругался и плевался. А посмотри на него сейчас.

— И что с ним дальше будет? — спрашиваю.

— Еще не решил, — признается Вольф. — То ли он усвоил урок, то ли его стоит еще подержать. Или отправить в лагерь.

Тут я замечаю, что Лиза перестала висеть на мне. Она крепче стоит на ногах, руки наливаются силой. Она больше не всхлипывает. Вольф стоит сзади, он не видит ее лица, а я вижу.

Оно преисполнено яростью.

Становится ясно, что девочка сейчас натворит бед и надо ее остановить. Но я не успеваю. В тот же миг Лиза издает жуткий вопль, такой громкий и внезапный, что все замирают, пораженные.

Эхо еще гуляет по подвалу, а Лиза уже прыгает на Вольфа. Она застает инспектора врасплох и сбивает с ног. Его голова с лязгом врезается в решетку клетки на той стороне прохода. Тело соскальзывает на пол, а Лиза рушится сверху, выдирает у Вольфа из рук кожаный ремень и остервенело лупит его.

Тот лежит пластом, не издавая ни звука. Лиза молотит его по лицу и груди. На взмахе перехватываю ремень. Подруга озирается, удивленная, что кто-то посмел ей помешать. Кажется, она готова ударить меня.

— Не надо, прекрати, — поднимаю ее на ноги.

После удара головой Вольф ни разу не дернулся. Лиза стоит над ним, плечи гуляют вверх-вниз, дыхание рвется из груди.

— Он помер? — спрашиваю. — Ты его…

— Нет, — говорит Стефан. — Он без сознания. Заметно, как он дышит.

Оборачиваюсь к брату.

— Что нам делать?

— Бегите, пока он не пришел в себя. У вас вообще нет времени.

— А потом?

— Главное, выберитесь отсюда.

— А как же ты? Я тебя здесь не оставлю. Если он придет в себя, мы сбежим, а ты будешь в клетке, он… страшно подумать.

— Обо мне не переживай, — просит Стефан. — Карл, беги отсюда. Беги домой, к маме, скажи, пусть дед увозит вас на машине. — В голосе брата звенит отчаяние и паника. — Уезжайте куда угодно, лишь бы подальше отсюда.

— Без тебя я не уйду.

Во мне тоже вскипает ярость и паника. Мы заварили жуткую кашу. Как же так вышло? По плану я должен был уже быть дома, лежать в кровати и хвалить себя за то, как ловко мы разрисовали штаб гестапо.

— Бегите прочь. — Стефан хватается за прутья решетки.

— Надо найти ключ, — говорю, лихорадочно озираясь.

— Карл, беги.

— Где ключ?

— Карл…

— БЕЗ ТЕБЯ НЕ УЙДУ! — ору на него. — ГДЕ КЛЮЧ?

— У него в кармане, — говорит Стефан. — Поспеши.

Упав на корточки рядом с Вольфом, сую руку ему в карман. Тот, застонав, приоткрывает глаза. Я нащупываю связку ключей.

— Быстрее! — кричит Стефан.

Вслед за ключами из кармана выползает длинная веревка.

— Давай же!

Непослушными руками пытаюсь развязать узел.

Вольф нащупывает меня взглядом.

— Мальчик… — выдавливает он из себя.

Узел поддается, и я бегу к клетке.

— Стой, — медленно, вяло говорит Вольф, приподнимаясь на локтях и падая на землю.

Лиза стоит над ним, готовая снова накинутся на него с кулаками.

— Стой, — повторяет Вольф. — Стой. Я… знаю… кто… ты…

В связке четыре ключа. Пробую первый.

— Вам… негде… спрятаться… — Вольф снова пробует подняться и снова падает.

Ключ не подходит к замку. Пробую второй.

— Быстрее! — просит Стефан. — Он приходит в себя.

Второй ключ тоже не подходит.

— Я знаю, кто ты, — повторяет Вольф, когда третий ключ поворачивается в замке. — Я приду за тобой.

Погоня

Вольф с каждой секундой приходит в себя. Его голос звучит все громче.

— Вернитесь назад!

Стефан первым добегает до конца лестницы. Дверь распахивается от удара плечом. Брат выскакивает в коридор. Мы торопимся следом.

— Стойте! — требует Вольф.

Первый выстрел громом звучит в замкнутом пространстве подвала. Эхо долго гуляет от стены к стене. Пуля попадает в дверной косяк рядом со мной. Вырванные щепки впиваются мне в щеку. В ушах звенит, щека горит, а ноги стремительно наливаются силой. Никогда бы не подумал, что у меня осталось столько сил. Забыв о боли, выпрыгиваю в коридор и захлопываю дверь за спиной.

Грохочет второй выстрел. Пуля пролетает сквозь дверь, попадает в потолок и осыпает нас штукатуркой. Я лечу по коридору, наступая Лизе на пятки.

— Бегите! — Стефан распахивает перед нами дверь на улицу.

Мы, ни о чем не думая, выскакиваем наружу. У нас в головах бьется единственная мысль: «Беги, беги, беги!»

Вольф перестал стрелять, но он наверняка преследует нас. Словно демон ярости, он сейчас ползет по лестнице, распахивает дверь и выбирается в коридор. Кровь его кипит от гнева. Он идет за нами.

Бежим за Стефаном по дорожке, прочь из сада. Брат перебегает на другую сторону, сворачивает направо и припускает по улице.

— Вольф сзади! — говорит Стефан.

Обернуться я не могу. Не готов заглянуть в лицо того, кто пытался убить меня. В моем восприятии он уже не человек, а рычащее, пускающее слюни чудовище.

Наши ботинки стучат по асфальту.

Грудь сдавило от изнеможения.

Адреналин помогает мне бежать не чуя ног. Зрение затуманивается, в голове сверкают искры. Усталость пытается одолеть меня, сдавливает легкие, мешает мне дышать. Ясно, что долго я так не протяну. Я потратил все силы и скоро упаду.

И Вольф настигнет меня.

Видно, что Лиза тоже устала. Удары ног об асфальт становятся все реже.

— Вперед, — просит Стефан. — Поднажмите. Вы сможете.

Я бы заорал на него, пусть поймет, что мы не можем бежать дальше, но мне не хватает дыхания. Озираюсь, отчаянно высматривая место, где можно укрыться. Нас прекрасно видно, стоит Вольфу выбежать на улицу, он сразу заметит…

Вдали раздается рев мотора. Нам крышка.

Мы не сможем обогнать машину.

— Сюда! — орет Стефан и, свернув налево, исчезает с глаз.

Несколько шагов, и мы с Лизой забегаем следом за ним в переулок.

По бокам возвышаются стены. Мы несемся как в тоннеле. В любой момент за спиной может появиться Вольф на машине. Нам не убежать и не спрятаться. Он или переедет нас, или остановится и расстреляет.

Скорость падает, несмотря на страх и адреналин. Я не могу бежать вечно. Если честно, вряд ли меня хватит еще на десять секунд.

— Кладбище, — между вдохами выговаривает Лиза.

— Что? — спрашивает, оглянувшись, Стефан.

— Кладбище, — повторяет она.

Хорошее предложение. Там полно темных мест. Могилы, кусты, деревья, есть где спрятаться.

Теперь у нас появилась цель. Впереди маячит отдых, и я, собрав остатки сил, припускаю быстрее.

До кладбища я добегу. Я смогу. А там мы спрячемся и получим передышку.

Но Вольф разбивает наши надежды: фары его машины заливают светом переулок. Низкий рев мотора становится все громче.

Вольф едет за нами.

— Мы почти на месте! — кричит Стефан.

По голосу слышно, что даже он устал, — а если сильный, храбрый Стефан устал, каково нам с Лизой?

— Бегите… — пыхтит брат.

Перед нами конец переулка. Мы с Лизой вылетаем на улицу.

Машина Вольфа набирает скорость, догоняя нас.

— Сюда! — находит силы крикнуть Лиза, показывая рукой.

Чуть справа, на другой стороне дороги, начинается железная ограда кладбища. До входа осталось всего ничего.

Уже можно разглядеть силуэт церкви, подсвеченный оранжевыми отблесками пожара.

— Быстрее! — кричит Стефан.

Позади зверем рычит машина Вольфа. Она выскакивает из переулка, как раз когда мы добегаем до входа и исчезаем темноте.

По ту сторону мы тут же сворачиваем с дороги и бежим там, где не проедет машина Вольфа.

Спина Стефана едва виднеется впереди. Мы несемся среди деревьев и могильных плит, уходим все глубже во тьму, стремимся к дальнему краю кладбища.

Лиза бежит рядом. Наше тяжелое дыхание звучит в унисон.

— Ложитесь, — говорит Стефан, заводя нас за низкую плиту.

Тяну Лизу за руку. Мы падаем на землю рядом со Стефаном и прячемся за памятником.

Глотаю воздух, не в силах отдышаться. Грудь горит огнем, ноги дрожат, как студень.

На дороге визжат шины. Вольф сворачивает на кладбище и тормозит. Мотор на холостом ходу громко пыхтит в ночи.

Ему ясно, что мы ушли. Наверняка его распирает злость.

— Надо отступить подальше, — говорит Стефан.

Прячась за могилами, он медленно движется в глубь кладбища. Мы с Лизой ползем за ним по пятам. Дорога остается все дальше. Наконец перед нами встает церковный флигель, и мы прячемся за него, садимся на корточки, прижимаясь к ограде.

В доброй сотне метров от нас взрыкивает мотор.

— Вольф уезжает, — говорит Лиза.

— Не поможет, — отвечает Стефан. — Он знает, кто мы и где мы живем. Ему не надо нас искать, он поедет прямиком на Эшерштрассе.

— Мама. — Стоит представить, что сделает с мамой Вольф, и меня накрывает ледяной озноб. — Ба с дедом.

— Нам хана, — говорит Стефан. — Чем вы вообще думали?

— Что же теперь делать?

В голосе Лизы звенит страх. Я бы утешил ее, но мы и впрямь ничего не можем сделать.

Мы попали в беду, и выхода нет.

— Я просто хотел быть как ты, — объясняю Стефану. — Они убили папу, а я мечтал тоже стать «Пиратом эдельвейса», показать им, что я о них думаю. А теперь они арестуют маму, Ба и деда, и все я виноват.

Машина Вольфа с ревом несется по кладбищенской дороге. Нам ясно, что он едет на Эшерштрассе. Все пропало. Надежды нет.

Вдруг до нас долетает удар железа о железо.

Глухой лязг, не дающий эха.

С этим звуком, словно вспышка, встает передо мной видение. Силуэт, зарывшийся в землю.

Не успеваю я додумать мысль, как неразорвавшаяся бомба становится разорвавшейся бомбой. Стоит машине Вольфа врезаться в нее, и она срабатывает. Мир вокруг наполнен грохотом.

Смерть на кладбище

Ударная волна проносится по кладбищу, сметая кусты и древние надгробия. Пролетев над могилами, она тараном врезается во флигель, за которым мы прячемся.

Останься мы в первом укрытии, и мы наверняка погибли бы.

Удар вышибает из меня дух. Наконец мне удается вдохнуть горячий воздух, густо пропитанный пылью. В уши будто вбили гвозди, глаза вылезают из орбит, тело визжит от боли.

Кладбище накрыто облаком разрушения.

В стену, словно брошенные ураганом, летят камни, ветки, куски машины Вольфа. С крыши сдуло черепицу, размолотило в шрапнель и швырнуло на улицу. В церкви вышибло все витражи. Осколки, отлетая от стен, дождем сыплются нам на головы.

Мы оказываемся в центре грохота, ветра и буйства сил.

Мир успокаивается незаметно для нас.

Я не могу связно думать, не могу нормально дышать, ничего не слышу, и мне очень больно.

В воздухе летает пыль, она забивает рот, горечью ложится на язык, скрипит на зубах.

Понимаю, что меня трясут. Оказывается, я свернулся в комочек и прижался спиной к стене.

Меня продолжают трясти. Подняв голову, вижу Лизу.

Не лучшая мысль. От движения из головы вылетают остатки сознания, все, на что я способен, — часто моргать.

Лиза склонилась надо мной, она что-то говорит, но голос доносится до меня как через толстый слой ваты. Слова превращаются в бормотание и тонкий писк. Разобрать невозможно. Если бы я лучше соображал, я бы испугался, что оглох навсегда.

Лиза орет мне прямо в ухо.

— …живы?

Смотрю на нее, собираясь с мыслями. Протерев глаза, трясу головой.

Лиза повторяет свои слова. Наконец я их как-то, но слышу.

— Мы еще живы?

Киваю, хочу положить ей руку на плечо, но тут глаза упираются в Стефана.

Брат лежит на земле лицом вниз и не шевелится.

Увидев тело, я разворачиваюсь и ползу к нему.

— Стефан, — пытаюсь позвать его, но голос не работает.

Едва я добираюсь до него, у меня подламываются руки, и я падаю лицом прямо на него.

— Карл?

Замираю. Правда ли я слышал его? В ушах звенит. Вдруг со мной играет шутки воображение?

— Карл, мне больно.

Тут же меня будто подбрасывает. Я сажусь, и всеобъемлющее чувство облегчения накрывает меня с головой.

— Стефан, ты цел.

Брат, перекатившись на спину, поднимает на меня глаза.

— Господи, что это было?

Возвращение в штаб

Посреди дороги появилась здоровенная воронка. Остатки машины Вольфа висят на стволе огромного дуба. Проверять, что с ним стало, мы не собираемся. Мы далеко не сразу пришли в себя, и люди с Фельдштрассе уже идут сюда, разбираться, что стряслось.

Едва поднявшись на ноги, мы уходим той же дорогой, которой пришли сюда. Мы сильно контужены, в ушах звенит, по телу будто проехали катком.

— Что дальше? — спрашивает Лиза.

— Домой? — предлагаю. Других вариантов у меня просто нет.

— Мне кажется… что надо… не знаю… — говорит Лиза. — Что Вольф, вот он… как бы…

— Погиб? — подсказывает Стефан.

— Ага, — кивает Лиза. — Только мне его совсем не жалко. А ведь это мы виноваты.

— Мы не виноваты.

— Но если бы мы сообщили о бомбе… Вот человек погиб, а я радуюсь. Это плохо?

— Я тоже доволен, — признаюсь ей. — Кстати, ты пыталась его предупредить, помнишь? Когда он поймал нас у штаба. Он мог бы внимательнее отнестись к твоим словам.

Лиза снова кивает.

— Ну что, пошли домой, — беру ее за руку.

— Вам придется сперва отвести меня назад, — говорит Стефан.

— Что?

— Вы должны пойти со мной в штаб и запереть меня в клетке.

— Нет. Мы…

— Карл, ты что, не понимаешь? Если они увидят, что меня нет, они решат, что я сбежал, и мне придется уйти в бега, а вы все, и мама, и Ба, и дед, окажетесь под ударом… — Стефан качает головой. — Я обязан вернуться назад.

— Мы не будем тебя запирать.

— Он прав, — говорит Лиза.

— А что, если они будут тебя мучить?

— Карл, пойми, так просто не сбежать. Они придут за мной. И за тобой. И за мамой. Заприте меня, они сами меня выпустят.

— А если нет?

— Выпустят, не бойся.

В голову лезут мысли о том, как брат первый раз оказался в лагере. А что, если во второй раз он не вернется?

— Кроме нас, никто не знает о том, что произошло, — объясняет Стефан. — Если я убегу, за мной придут, но если вы запрете меня в клетке, никто вообще не заподозрит, что я тут замешан. Все решат, что Вольф поехал на машине через кладбище и врезался в бомбу. Вы будете в безопасности.

Я бы поспорил, но Стефан, как всегда, прав. Поэтому мы возвращаемся в штаб гестапо и спускаемся в подвал. Брат обнимает меня на прощанье и заходит в клетку.

Ключ так и торчит в замке. Когда Стефан закрывает за собой дверь, связка брякает. Брат смотрит на меня через прутья.

— Запирай. Потом возьмите из кабинета все свои вещи, а ключи оставьте. Никто не знает, что вы были здесь.

— А вдруг тебя не выпустят? — У меня в голове теснятся сомнения. — Вдруг сделают с тобой что-нибудь страшное?

— Например? Они уже меня избили и побрили наголо. Что еще они могут со мной сделать?

— Я…

— Все, уходите, — говорит брат.

— Пойдем. — Лиза берет меня за руку и оттаскивает от клетки. — Пока сюда никто не явился.

Кивнув, вытираю глаза и следом за Лизой поднимаюсь по лестнице. Наверху, замерев, оборачиваюсь. Может быть, я вижу брата в последний раз. Больше всего на свете мне хочется забрать его отсюда, но тогда все окажутся под ударом.

Стефан машет нам рукой. Я горжусь тем, какой же у меня храбрый брат.

— Ты собери вещи, а я буду следить, не идет ли кто, — говорит Лиза, направляясь к выходу.

С тяжелым сердцем бегу в кабинет Вольфа. Фюрер следит со стены, как я хватаю рюкзак и сую внутрь наши пожитки. У меня дрожат руки, и лишь с большим трудом я сдерживаю слезы. Из головы не идет Стефан, сидящий в клетке внизу.

Я уже собрался было уходить, как взгляд зацепился за папки, лежащие у Вольфа на столе.

Замерев, перевожу взгляд с бумаг на дверь и обратно.

Надо их взять.

Подбегаю к столу и хватаю папки. Распахнув одну, вижу формуляр, который подписывал, и запихиваю все к себе в рюкзак.

И тут у меня появляется мысль. Лишь бы хватило времени.

Надо спешить.

Обежав стол, я открываю левый ящик и зарываюсь в бумаги.

Ничего.

— Быстро! — кричит Лиза.

Захлопнув ящик, вытягиваю следующий. Очередная груда бесполезных бумаг.

— Карл!

Выдрав нижний ящик, сразу вижу то, что ищу. Поверить не могу, что у меня получилось.

— Карл! Ты где застрял?

Схватив верхний формуляр, кладу его на стол и закрываю ящик. Сгорбившись над документом, нашариваю ручку Вольфа.

Я все делаю правильно. Если сработает…

— Быстрее! — Лиза, бросив свой пост, забегает в кабинет. — Кто-то идет. Нам пора!

— Сейчас. — Да, я рискую, но именно сейчас это оправданно.

— Немедленно! — шипит моя подруга. — Я уже слышу шаги!

Стук в дверь

Мы выбираемся из штаба, и никто нас не видит. Солдаты, грязные, усталые, возвращаются с Фельдштрассе, а мы прячемся в тени живой изгороди, пока они не заходят в здание.

Все, на улице тихо. Крадемся прочь от этого жуткого места. Наконец мы у себя на Эшерштрассе. Только улица сильно изменилась. Или это мы сильно изменились.

Попав домой, отмываю руки и лицо, прячу грязную одежду, а потом ныряю в постель. Сон не идет. Я лежу, смотрю в потолок, в ушах звенит, мысли возвращаются к пожарам и взрывам, я так и вижу Стефана, сидящего в клетке в том подвале. Вижу синяки, засохшую кровь на лице. А если мы ошиблись, заперев его там? Если его увезут и я больше никогда не увижу брата?

Наутро Ба ставит завтрак на стол. Они с дедом и мамой обсуждают бомбежку и Стефана, а я молчу. Не буду же я рассказывать, что произошло этой ночью, хоть тайна и лежит на душе тяжким грузом.

Беру кусок хлеба, хотя совершенно не чувствую голода. Мне так страшно, что кусок не лезет в горло. Так страшно, что я не могу выдавить ни слова. Все мысли — о бедолаге Стефане, о том, что он заперт в клетке в этой жуткой тюрьме.

Тут раздается тройной стук в дверь, и у меня внутри что-то обрывается.

Взрослые озираются, у них в глазах виден страх.

Стук повторяется. Дед встает из-за стола.

— Я открою, — говорит он.

Мама тоже встает, прижимая к лицу дрожащую руку.

— Кто там? Это он?

Мы выходим за дедом в коридор и наблюдаем, как он отпирает замок. В последний момент дед оглядывается на нас. Дверь распахивается.

На пороге стоят два солдата СС, а между ними — Стефан. При солнечном свете он выглядит еще хуже, чем под тусклыми тюремными лампами. Глаз окончательно заплыл, синяки ярко налились, а бритая голова напоминает об узниках лагерей.

Один из солдат выходит вперед и протягивает лист бумаги.

Дед разворачивает бумагу дрожащими пальцами. Долгий миг изучает ее, потом показывает маме.

— Приказ об освобождении, — говорит он.

Мама, громко выдохнув, бросается к Стефану. Прямо на крыльце она обнимает его, прижимает к себе, словно решила никогда больше не выпускать из рук.

— Вернулся! — всхлипывает она. — Вернулся!

Солдаты, не говоря ни слова, разворачиваются и уходят прочь, только сапоги стучат по тротуару.

Дед берет маму за локоть и заводит их со Стефаном в дом. Заперев дверь, он приглашает их в кухню и сажает за стол. Ба с дедом ставят стулья поближе, и мы устраиваемся вокруг Стефана. Взрослые изучают синяки, засыпают брата вопросами. Им хочется знать, где он был и что с ним делали.

Я стою в дверях. Стефан смотрит прямо на меня, и наши глаза встречаются. Он коротко кивает, и на меня накатывает громадное облегчение. Будто страшный груз упал с сердца.

Наблюдаю, как взрослые вьются над Стефаном, а потом иду к себе в комнату и беру с комода томик «Майн кампф».

Смотрю в лицо человеку, которого успел возненавидеть, и вспоминаю все, что произошло с тех пор, как мне стукнуло двенадцать. Прошли считаные дни, а кажется, что годы. Моя жизнь никогда не будет прежней. Военные игры, парады, форма и значки потеряли смысл. Раньше я ими гордился, теперь я их боюсь. Из-за них мы смеялись над Йоханом Вебером, избивая его; из-за них арестовали Стефана и забрали папу Лизы.

Из-за них погиб мой отец.

— Знаешь, что я хочу с тобой сделать? — шепчу я Гитлеру, унося книгу на улицу.

Солнце встало совсем недавно, снаружи еще холодно. В воздухе до сих пор стоит запах гари, но в остальном намечается отличный денек.

Кладу на траву в дальнем углу сада три коричневые папки и придавливаю книгой. Гитлер с обложки смотрит в небо. Поливаю его керосином из дедовых запасов.

Доставая спичку из коробка, слышу шаги. Ко мне по саду идет брат.

— Я так испугался вчера, — говорю, когда он подходит ко мне.

— Я тоже.

— Думал, вдруг я тебя никогда не увижу.

Стефан опускает глаза.

— Это наши дела?

— Ага.

— А приказ об освобождении, это ведь ты оформил?

— Времени совсем не было, солдаты возвращались с пожара. Я оставил его на столе у Вольфа, но не знал, сработает ли. Подпись у меня совсем не удалась.

— Подпись отлично удалась. Вольф исчез, а дела моего они не нашли… — Брат, глядя на меня, вздыхает. — Спасибо, Карл.

— Пожалуйста.

— Ты храбрее, чем кажешься. — Стефан улыбается, потом переводит взгляд на книгу и папки. — Ты решил окончательно завязать со всем этим?

Киваю.

— Но ты понимаешь, что на собрания «Дойчес юнгфольк» ходить придется? А там они будут промывать тебе мозги.

— Больше не промоют. Теперь все иначе, — говорю я. — Вообще все.

Чиркаю спичкой по коробку, и на кончике вспыхивает синее пламя, дрожащее на ветру. Папки разгораются легко, но книга слишком толстая, огню нужно порядочно времени, чтобы одолеть ее. Страницы чернеют и скручиваются. Фюрер превращается в дым.

— Надо пойти к Лизе, — говорю, не сводя взгляда с костра. — Расскажу, что ты вернулся.

— Она настоящий друг, — говорит Стефан.

— Это точно.

Мы с братом смотрим, как горит бумага, потом он кладет мне руку на плечо, и мы возвращаемся в дом.

Мама сидит в кухне с Ба и дедом.

— Что вы там делали? — спрашивает она, когда Стефан садится рядом.

Я смотрю на нее, потом с улыбкой пожимаю плечами:

— Жгли кое-какой мусор.

«Пираты эдельвейса»

«Пираты эдельвейса» были стихийным молодежным движением, развернувшимся во многих уголках нацистской Германии. Отдельные отряды часто носили другие название, но считали себя «Пиратами эдельвейса» в честь символа, который носили. Движение родилось как реакция на строгие полувоенные порядки, царящие в гитлерюгенде, и поначалу восставало против контроля государства над свободным временем.

Один из их лозунгов: «Вечная борьба с гитлерюгендом».

Деятельность «Пиратов эдельвейса» носила по большей части мирный характер. Они ходили в походы, нарушая законы, ограничивающие передвижение. Часто делали на стенах антинацистские надписи и распространяли листовки, сброшенные коалицией. Но по ходу войны некоторые отряды начали нападать на патрули гитлерюгенда, укрывать дезертиров, евреев и даже военнопленных.

Ближе к концу войны появились подозрения, что «Пираты эдельвейса» причастны к убийству сотрудников гестапо.

В октябре 1944 года Генрих Гиммлер (министр внутренних дел и начальник полиции) отдал приказ о решительных мерах против «Пиратов эдельвейса».

10 ноября 1944 года тринадцать юношей были публично повешены на железнодорожной станции Эренфельд в Кельне. Из них шестеро в то или иное время входили в отряды «Пиратов эдельвейса».

Самому младшему было шестнадцать лет.

Примечания

1

Окружной руководитель гитлерюгенда, взрослый, член НСДАП.

2

Руководитель отделения, подросток, член гитлерюгенда.

3

Руководитель детского «батальона», то есть всех детских отрядов школы. Эту должность занимали ученики гитлерюгенда.

4

За достижения в DJ (нем.).

5

«Союз немецких девушек» — аналог гитлерюгенда, куда принимали только юношей.

Content

Дэн Смит
Тайна брата

Лето 1941 Западная Германия

Военные игры

Почести

Нокаут

Плохие новости

Папа

Новый дом

Узник

Побег

Слова на стене

Правда и ложь

Вольф у нас

Неприятности

Деревянный цветок

Доверие

В подвал

Конфетти

Листовка

Фрау Шмидт

Парад

«Пираты эдельвейса»

Вольф рычит

Книга фюрера

Плохой немец

«Апачи»

Ночные учения

Бегите!

Погоня

Вольф на пороге

Льется кровь

Беспомощные

Предатель

Смерть стучится в двери

Новый план

Ад

Страшное кладбище

Щелчок замка

Оскал Вольфа

В норе Вольфа

Кошмар

Погоня

Смерть на кладбище

Возвращение в штаб

Стук в дверь

«Пираты эдельвейса»

Примечания