Л. С. Хилтон

Маэстра

Скандинавскому богу Всего с благодарностью

L. S. Hilton

MAESTRA

Copyright © L. S. Hilton 2016

All rights reserved

Originally published in the English language as Maestra by Zaffre, an imprint of Bonnier Publishing Fiction, London

Published in Russia by arrangement with The Van Lear Agency and Bonnier Publishing Fiction

The moral rights of the author have been asserted

© Н. Пресс, перевод, 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2016 Издательство АЗБУКА®

Пролог

По паркету зашуршали тяжелыми подолами платья, призывно застучали каблуки. Пройдя по коридору, мы очутились перед двустворчатой дверью и по доносившемуся из-за нее приглушенному шепоту поняли, что нас уже ждут. В мягком свете свечей между диванами и низкими креслами были расставлены столики. Нас ожидали мужчины в пижамах из плотного черного атласа, отделанных шнурами, блестящая ткань отбрасывала отблески на накрахмаленные рубашки. На запястьях мерцали массивные золотые цепочки или элегантные часы, роскошные шелковые платки украшали вышитые монограммы. Зрелище выглядело бы театрально и неестественно, если бы все не было идеально продумано до малейших деталей, однако меня больше завораживало замедлившееся, гулкое биение собственного сердца. К Иветте тут же подошел мужчина с павлиньим пером на манжете и увел ее в сторону. Подняв глаза, я увидела, как ко мне подходит другой джентльмен – в его петлице красовалась такая же гардения, как и на моем платье.

– Так вот как здесь все устроено?

– Это только на время ужина. Потом вы можете выбрать партнера на ваше усмотрение. Bonsoir[1].

– Bonsoir.

Мой кавалер оказался высоким и стройным, хотя суровое, испещренное морщинами лицо выдавало его возраст. Зачесанные назад седеющие волосы открывали высокий лоб и большие глаза со слегка набрякшими веками. Он напомнил мне святых с византийских фресок. Мужчина проводил меня к дивану, подождал, пока я не присяду, и протянул хрустальный бокал с прозрачным и ледяным белым вином. Все происходило крайне формально, но мне нравилась эта продуманная до мелочей хореография. Жюльену явно были по душе предстоящие развлечения. В зал вновь вошли официантки, в основном обнаженные, и принялись разносить выложенные на подносах крошечные рулеты с лобстерами, ломтики утиной грудки в медово-имбирном соусе и птифуры с малиной и клубникой, но даже столь изысканные лакомства не могли удовлетворить наш аппетит.

– Когда женщина ест фрукты красного цвета, то становится совершенно потрясающей на вкус, – заметил мой партнер.

– Знаю.

Некоторые пары вполголоса переговаривались, но в основном молча пили вино и наблюдали друг за другом, переводя взгляд с гостей на грациозных официанток с телами танцовщиц. Я сразу заметила, что все они стройные, но с крепкими мышцами – особенно выделялись мощные икры, сразу над голенищем сапог. Наверное, танцовщицы из кордебалета решили подработать. В противоположном углу зала я разглядела Иветту: кавалер кормил ее инжиром с миндалем, накалывая их на миниатюрную серебряную вилку. Тело моей подруги напоминало змею, темные бедра едва прикрывал красный шелк. Официантки бесстрастно курсировали по залу, гася свечи одну за другой. В воздухе запахло воском, и тут на мое бедро легла мужская рука. Не спеша он поглаживал меня настойчивыми, но легкими движениями, и я, отвечая на его ласки, ощутила приятное напряжение между ног. Девушки расставили по всей комнате лакированные подносы с презервативами, маслом монои в хрустальных флаконах и лубрикантом в изящных пиалушках. Некоторые мужчины уже целовали своих партнерш, радуясь, что нашли подходящую пару, другие, вежливо извинившись, вставали и направлялись к выбранной заранее жертве. Задранное платье Иветты открывало ее раскинутые в стороны ноги, между которыми виднелась голова партнера. Я поймала взгляд Иветты, и она улыбнулась своей роскошной улыбкой, а потом запрокинула голову назад и упала на подушки, словно находящийся в экстазе наркоман.

Часть первая

Взгляд снаружи

1

Если вы спросите меня, с чего началась эта история, то я должна признаться, что в первый раз все вышло совершенно случайно. Как-то вечером, около шести, когда город начинал быстрее вращаться вокруг своей оси, а на улицах дул резкий майский ветер, я ехала в подземке. На станции было полно народу, душно и влажно, под ногами валялись выброшенные рекламные буклеты и обертки от фастфуда; вездесущие, чересчур вычурно одетые туристы резко выделялись на фоне сдержанных лондонцев с землистым цветом лица, которые возвращались с работы домой. Я стояла на платформе на станции «Грин-парк» на линии Пикадилли, направляясь домой после очередного потрясающего начала очередной потрясающей рабочей недели на моей невероятно престижной работе, где начальство помыкало мною как хотело и относилось как к пустому месту. С противоположной стороны платформы только что отошел поезд, и толпа, словно по команде, издала тихий стон, увидев табло, на котором было написано, что электричка в нашу сторону застряла на станции «Холборн». Наверное, опять кто-то бросился на рельсы. По лицам ожидающих было совершенно ясно, о чем они думают: ну почему эти ребята вечно решают расстаться с жизнью именно в час пик?! Пассажиры с только что ушедшего поезда наводнили платформу. Среди них ярким пятном выделялась девушка на умопомрачительной высоты каблуках и платье бандо ярко-синего цвета. Кажется, из последней коллекции Алайи, продаваемой в «Заре». Наверное, едет на Лестер-сквер, как и остальные лузеры-провинциалы. Прическа у нее была тоже выдающаяся: огромная копна искусственно наращенных волос темно-фиолетового цвета с золотистыми прядями, отражавшими неоновый свет ламп подземки.

– Джуди-и-и! Джуди! Это ты?! – радостно помахала мне незнакомка, но я притворилась, что ничего не заметила. – Джуди, я тут!

На нас стали оборачиваться. Девушка протиснулась подозрительно близко к желтому ограждению и закричала:

– Это я! Лианна!

– Вам там подруга машет, – окликнула меня какая-то добрая самаритянка, решив, что обязана помочь.

– Встречаемся наверху! – прокричала Лианна через толпу.

Последнее время мне редко приходится общаться с людьми с таким акцентом. Если честно, я и не думала, что когда-нибудь снова услышу этот голос. Лианна твердо вознамерилась дождаться меня, а поезд все не ехал, поэтому я закинула тяжелый кожаный брифкейс на плечо и начала проталкиваться через толпу к выходу. Лианна ожидала меня в переходе между платформами.

– Приветище! А я тебя сразу узнала!

– Привет, Лианна, – осторожно ответила я без особого энтузиазма.

Она просеменила разделявшие нас пару метров на своих каблучищах и бросилась мне на шею, как будто нашла сестру, с которой ее разлучили в детстве. Ну надо же!

– Нет, вы только гляньте, а?! Настоящая бизнес-леди! Я и не знала, что ты тоже переехала в Лондон!

Конечно не знала. Мы не общались уже лет десять. Я вообще не особо умею поддерживать отношения с фейсбучными друзьями, да и лишний раз вспоминать о том, откуда я родом, у меня нет никакого желания… Поймав себя на таких размышлениях, я почувствовала себя настоящей сучкой и решила как-то реабилитироваться.

– Классно выглядишь, Лианна. Прическа что надо!

– Ну, вообще-то, меня теперь зовут не Лианна, а Мерседес!

– Мерседес?! Ммм… красивое имя. Я предпочитаю, чтобы меня звали Джудит, как-то солиднее звучит.

– Нет, ну ты глянь, а?! Мы стали такие взрослые!

Не думаю, что на тот момент я чувствовала себя взрослой. Да и Лианна вряд ли.

– Слушай, у меня еще час до работы, – сказала она с режущим ухо акцентом. – Может, выпьем где-нибудь по коктейльчику? Поболтаем о том о сем?

Я, конечно, вполне могла сказать, что занята и очень спешу, записать ее номер телефона и притвориться, будто и правда собираюсь ей позвонить. Но куда мне спешить? Некуда. К тому же что-то в ее с детства знакомом голосе заставило меня ощутить одновременно и одиночество, и радость. Денег у меня оставалось всего две двадцатки, а зарплата еще через три дня… Хотя ладно, вдруг что-нибудь подвернется…

– Конечно, – ответила я, – давай я тебя угощу! Пошли в «Риц».

Два коктейля с шампанским в баре «Риволи» обошлись в 38 фунтов. У меня осталось два наличкой и еще двенадцать на карточке. Что ж, до конца недели придется затянуть пояс потуже. Глупо, наверное, пытаться пустить пыль в глаза бывшей однокласснице, но иногда просто надо заявить о себе миру. Лианна, то есть Мерседес, радостно схватила бокал рукой с наращенными ногтями цвета фуксии и бодро отхлебнула пузырящийся «Мараскино».

– Чертовски мило с твоей стороны, спасибки! Хотя, вообще-то, я теперь предпочитаю «Редерер», – ненавязчиво поставила меня на место Лианна.

– Я тут работаю неподалеку, – упорно гнула я свою линию. – Искусством занимаюсь, работаю в аукционном доме. Специализируюсь по старым мастерам, – соврала я без всяких угрызений совести, потому что прекрасно знала, что Лианна не отличит даже Рубенса от Рембрандта.

– Круть! – присвистнула та, но тут же заскучала и принялась помешивать коктейль соломинкой.

Похоже, уже жалеет, что позвала меня в бар, подумала я, но совсем не рассердилась, а, наоборот, поймала себя на жалком желании произвести на нее впечатление и понравиться.

– Звучит-то круто, – доверительным тоном сообщила я, чувствуя, как бренди и жженый сахар проникают в кровь, – только вот платят копейки. Я на мели, если честно.

Мерседес тут же принялась рассказывать, что живет в Лондоне уже год и работает в элитном баре в Сент-Джеймсе.

– Считается, типа, классное заведение, но ходят в основном всякие старые пердуны, как везде… Не, ничего такого, ты не подумай! – затараторила она. – Это просто бар! Но вот чаевые что надо!

Она утверждала, что зарабатывает две штуки в неделю.

– Хотя на такой работенке толстеешь, – грустно покачала она головой, пытаясь ухватить себя за несуществующий живот. – Столько пить приходится… Зато бесплатно! Если что, можно вообще в горшки с цветами выливать – нам так Олли говорит.

– Олли?

– Хозяин. Слушай, Джуди, а ты бы зашла к нам при случае! Если тебе деньги нужны, так там можно нормально подхалтурить! Олли всегда рад новым девочкам! Хочешь еще коктейль?

К столику напротив подошла пожилая пара, оба были одеты нарядно, но сдержанно и со вкусом. Дама неодобрительно посмотрела на покрытые автозагаром ноги Мерседес и ее декольте. Мерседес развернулась в ее сторону и, не сводя с женщины глаз, медленно раздвинула ноги, а потом закинула одну на другую, чтобы старая ханжа успела хорошенько разглядеть ее черные кружевные стринги и сразу поняла, у кого из них проблемы.

– Так вот, – снова повернулась она ко мне, когда покрасневшая как рак дама уткнулась в меню, – у нас там весело! Девчонки со всей страны! А ты будешь выглядеть суперски, если тебя немножко подкрасить да нарядить! Поехали!

Я опустила глаза, разглядывая свой черный твидовый костюм от «Сандро». Приталенный пиджак, короткая плиссированная юбка. Образ задумывался как намеренно кокетливый, профессиональный, слегка в духе парижского «Рив Гош», – по крайней мере, так я себя утешала, в сотый раз неуклюже подшивая распустившиеся швы. Надо признать, что рядом с Мерседес я выглядела унылой вороной.

– Прямо сейчас?

– А почему бы нет? У меня в сумке всякого барахла навалом.

– Ну не знаю, Лианна…

– Мерседес.

– Ах да, прости.

– Поехали, наденешь мой кружевной топ! С твоими сиськами будет офигенно! Или у тебя свиданка?

– Нет, – ответила я, допивая свой горьковатый с пузырьками напиток. – Нет, свиданки у меня в планах на сегодня нет.

2

Где-то я прочитала, что причинно-следственные связи защищают нас от непредвиденных обстоятельств и ужасающей воли случая. Почему я все-таки решила поехать с Лианной? День был самый обыкновенный, не хуже, чем всегда. Но решения обычно принимаются спонтанно и без раздумий над последствиями, как бы нам ни хотелось верить в обратное. В мире искусства есть всего два стóящих аукционных дома. Только они заключают сделки на сотни миллионов фунтов, только они занимаются коллекциями отчаявшихся лордов и пытающихся выбиться в элиту олигархов, только они хранят в безмолвных, словно музей, комнатах тысячи лет искусства и высочайшего мастерства, а потом превращают его в возбуждающую своим хрустом наличку. Три года назад я устроилась на работу в «Британские картины» и решила, что наконец-то добилась своего. Уже через пару дней я поняла, что к чему. Довольно быстро до меня дошло, что единственные люди, которым искренне небезразличны картины, – это носильщики, занимающиеся непосредственной переноской шедевров с места на место. Остальным на все плевать, они могли бы с тем же успехом втюхивать клиентам спички или сливочное масло. Меня взяли сюда, потому что у меня прекрасное резюме, я привыкла усердно работать и в целом неплохо разбираюсь в живописи, но скоро я поняла, что до высоких стандартов аукционного дома мне как до луны. После пары недель работы в отделе стало ясно, что тут всем плевать, можешь ли ты отличить Брейгеля от Боннара, – тут нужно было обладать нюхом на совершенно другие вещи.

И все-таки спустя три года я не могла не признать, что многое меня радовало. Мне нравилось каждое утро, минуя швейцара в униформе, входить в наполненное запахом орхидей фойе. Мне нравилось, как клиенты с благоговением смотрят на экспертов, пока я поднималась по внушительной дубовой лестнице. Здесь все выглядело как полагается: триста лет безупречной истории. Мне нравилось подслушивать разговоры, которые вели секретарши по работе с европейскими клиентами. Девушки нежно щебетали на французском и итальянском и при этом встряхивали безупречно уложенными волосами. Мне нравилось, что, в отличие от них, я не ставила себе целью всей жизни захомутать заезжего банкира. Я гордилась тем, что благодаря усердной работе практиканткой в течение года меня взяли на должность ассистента в «Британских картинах». Разумеется, надолго задерживаться в этом отделе я не собиралась. В мои планы совершенно не входило остаток жизни любоваться на написанных маслом собак и лошадей.

День, когда мы с Лианной столкнулись в подземке, начался с того, что Лора Бельвуар, замначальника отдела, прислала мне электронное письмо с рубрикой «Срочное задание!». Правда, само письмо оказалось пустым. Я подошла к ее столу и спросила, что нужно сделать. Наше начальство недавно съездило на курсы повышения квалификации для менеджеров, и Лора очень впечатлилась идеей электронного общения с коллегами, вот только печатать на компьютере она так и не научилась.

– Надо установить подлинность и составить описание нескольких работ Лонги.

Мы как раз готовили серию «разговорных портретов» этого венецианского художника для грядущего аукциона в Италии.

– Хочешь, чтобы я сверила все, что в наличии на складе?

– Нет, Джудит! Этим занимается Руперт! Сходи в Хайнц, узнай, можно ли идентифицировать лоты.

Руперт, глава отдела, редко появлялся на работе раньше одиннадцати. Архив Хайнца – огромный каталог изображений. Мне нужно было узнать, какие именно мелкие английские лорды XVIII века могли позировать для картин Лонги, поскольку наличие конкретных имен сделает эти работы более привлекательными для потенциальных покупателей.

– Хорошо. Дай мне, пожалуйста, фотографии.

– Они в библиотеке, – утомленно вздохнула Лора. – С пометкой «Лонги/весна».

«Британские картины» занимали целый квартал, поэтому от отдела до библиотеки я дошла за четыре минуты. Каждый день мне приходилось бегать туда-сюда по нескольку раз. Несмотря на то что, по слухам, здание было отреставрировано в духе XXI века, внутренним устройством он до сих пор напоминал банк Викторианской эпохи. Сотрудники сновали туда-сюда по длиннющим коридорам, чтобы передать друг другу распечатанные документы. Архив и библиотека даже не были оцифрованы, в кабинетах сидели призрачные фигуры в духе Диккенса, в отчаянии склонившись над высоченными горами счетов и фотокопиями договоров в тройном экземпляре. Наконец мне удалось найти конверт с фотографиями, я вернулась в отдел, взяла сумочку, и тут у меня зазвонил телефон.

– Алло! Это Серена с ресепшен. Мне тут брюки Руперта принесли.

Я обреченно поплелась вниз, забрала огромный пакет от портного Руперта, который принес курьер, и отнесла его в отдел. Лора негодующе посмотрела на меня:

– Ты еще здесь, Джудит? И чем ты все это время занималась? Ну раз уж ты тут, будь любезна, принеси мне капучино! Только в столовую не ходи, сбегай в то чудное местечко в «Краун пассаже». И чек не забудь забрать.

Сгоняв за кофе, я наконец пошла в архив. У меня в сумочке лежало пять фотографий: картины изображали сцены в театре «Феникс», на набережной Дзатерре и в какой-то кофейне на мосту Риальто. Через пару часов рытья в каталоге я составила список из двенадцати подходящих личностей, которые были в Италии в период создания портретов. Затем для большей достоверности я сверила индексы Хайнца с получившимися результатами и снова пошла к Лоре.

– Это еще что такое?! – уставилась она на меня.

– Вы же сами попросили заняться портретами Лонги…

– Эти картины мы продали шесть лет назад! Джудит, ну в самом деле… Я же утром отправила тебе фотографии по почте! Прикрепила к пустому письму!

– Лора, но вы же сказали, что они в библиотеке…

– В электронной библиотеке!

Я молча отправилась за свой стол, вошла в онлайн-каталог нашего отдела, нашла нужные фотографии в папке под гордым именем «Ланги», скачала их себе на телефон и снова пошла в Архив Хайнца, все еще пытаясь прийти в себя после выволочки, которую мне устроила начальница. Я успела все сделать как раз к ее возвращению из ресторана «Каприз», где Лора обедала с двумя обиженными клиентами, которых вовремя не уведомили о времени частного просмотра интересующих их лотов. Быстро составив нужные биографии, я отослала их по почте Лоре и Руперту, показала Лоре, как открывать вложения в электронные письма, съездила на подземке на склад Музея декоративно-прикладного искусства рядом с Челси-Харбор взглянуть на образец шелка, который, по мнению Руперта, мог подойти в качестве фона для работ Лонги, разумеется, обнаружила, что ткань совершенно не подходит, вернулась на работу пешком, так как на Кольцевой случился затор на станции «Эдгар-роуд», а по дороге еще успела забежать в универмаг «Лиллиуайт» на Пикадилли, чтобы забрать спальный мешок для сына Лоры, который собрался в поход вместе с одноклассниками, и наконец в половине шестого снова очутилась в отделе, совершенно выдохшаяся и злая на весь мир, но вместо благодарности получила лишь очередной выговор за то, что пропустила организованный для сотрудников отдела просмотр тех самых картин, над которыми я трудилась все утро.

– Джудит, право слово, так нельзя, – поморщилась Лора, – ты никогда ничему не научишься, если будешь бегать по городу вместо того, чтобы смотреть на произведения искусства!

Если не принимать во внимание таинственные кармические переплетения линии судьбы, то в любом случае совершенно неудивительно, что, когда вскоре после всего этого я столкнулась в подземке с Лианной, мне отчаянно захотелось выпить.

3

На собеседовании в клубе «Гштад» в тот вечер со мной разговаривал Олли – хозяин клуба, мрачный финн огромного роста, по совместительству – швейцар и вышибала. Пристально изучив мой кружевной просвечивающий топик, в который я быстренько переоделась в туалете отеля «Риц», он спросил:

– Пить умеешь?

– Ну она же из Ливерпуля! – хихикнула Мерседес, и больше вопросов мне не задавали.

Следующие два месяца я работала в клубе по четвергам и пятницам. Часы работы вряд ли пришлись бы по нраву большинству людей моего возраста, но походы в бар с коллегами после работы в аукционном доме не приветствовались. В клубе решительно все было старомодной фальшивкой, начиная с названия. Настоящей здесь была лишь наценка на шампанское – от таких цифр у кого угодно слезы на глаза навернутся. На самом деле заведение мало чем отличалось от «Аннабель», видавшего виды ночного клуба за пару кварталов отсюда на Беркли-сквер. Давно вышедшие из моды желтые стены, черно-белые фотографии, контингент из слегка обрюзгших мужчин в возрасте, стайки скучающих девушек, которые не были проститутками в прямом смысле слова, просто всем ведь надо как-то за квартиру платить. Работа была проще простого. Примерно за полчаса до открытия клуба, то есть в половине девятого, около десяти девушек приходили на отбор, который проводил бармен Карло, всегда одетый в безупречно отглаженную, но слегка вонючую белую куртку. Кроме него, в клубе еще работала дряхлая бабулька, служившая гардеробщицей, и Олли. Ровно в девять Олли открывал вход в клуб и мрачно шутил: «Ну, девчонки, попки наголо!»

После открытия мы примерно с час болтали между собой, листали модные журналы и писали сообщения, а потом начинали подтягиваться клиенты, почти всегда приходившие по одному. По правилам клуба они выбирали приглянувшуюся им девушку и вместе с ней удалялись в одну из обитых розовым бархатом ниш. Все это действо называлось «забронировать спутницу». Задача забронированной дамы состояла в том, чтобы раскрутить клиента на как можно большее количество бутылок шампанского, продававшегося в баре по смехотворно высоким ценам. Зарплаты как таковой у нас не было, нам полагалось десять процентов от стоимости каждой бутылки плюс чаевые, которые клиент оставлял на свое усмотрение. В первый вечер я с трудом встала из-за стола после наполовину выпитой третьей бутылки, кое-как дошла до гардероба и попросила бабульку придержать мне волосы, пока меня выворачивало наизнанку.

– Дурочка, – мрачно пожурила она меня, – ты зачем столько выпила-то?

Я быстро сообразила, что к чему. Карло подавал шампанское в огромных бокалах размером с аквариум, а мы втихаря выливали все в ведерко со льдом или в цветочные горшки, как только наш клиент отходил от столика. Другая тактика состояла в том, чтобы убедить клиента пригласить за наш столик «подружку» и угостить ее. Все девушки ходили в закрытых туфлях на каблуке и никогда не надевали босоножек, потому что еще можно было поддразнить клиента и предложить ему испить вина прямо из туфельки. Вы даже не представляете себе, сколько шампанского входит в «лубутен» тридцать девятого размера. Если и этот номер не прокатывал, то мы просто проливали шампанское на пол.

Поначалу я вообще не понимала, как заведение держится на плаву. Тут все было выдержано в духе Эдвардианской эпохи: примитивный флирт с одной из нас по совершенно грабительским ценам. Зачем мужикам так заморачиваться, если в любой момент можно заказать себе проститутку на любой вкус, воспользовавшись специальным приложением для айфона? Это все выглядело чертовски старомодно, однако вскоре я поняла, почему все эти парни продолжали приходить в «Гштад». Секс как таковой их совершенно не интересовал, хотя бывало, что кто-то из клиентов мог начать распускать руки после энного количества «аквариумов» с шампанским. Эти мужчины не были игроками по натуре, они о таких приключениях даже не мечтали. Заурядные женатики среднего возраста просто хотели на несколько часов притвориться, будто у них настоящее свидание с симпатичной девушкой, которая к тому же хорошо одета и воспитанна, да еще и готова поговорить с ними. Мерседес, с ее накладными ногтями и наращенными волосами, выступала в амплуа плохой девчонки и работала с клиентами, которым хотелось чего-нибудь этакого, а вообще Олли предпочитал, чтобы мы одевались в простые, хорошо скроенные платья, умеренно пользовались косметикой, всегда были аккуратно причесаны и носили неброские украшения. Наши посетители не хотели рисковать, не хотели ни с кем из нас связываться, боялись, что обо всем узнает жена, а может, у них просто были проблемы с эрекцией. Как ни прискорбно, им нужно было лишь одно – почувствовать себя желанными хотя бы на один вечер.

Олли знал рынок этих услуг как свои пять пальцев и делал свое дело безукоризненно. В клубе был крошечный танцпол – бармен Карло выступал по совместительству диджеем, – и у наших парней складывалось ощущение, что они в любой момент могут закружить нас в танце, хотя нам запрещалось самим предлагать им нечто подобное. Меню было довольно приличным: вполне съедобные стейки, гребешки и мороженое с фруктами и орехами. Мужчины среднего возраста обожают смотреть, как девушки поглощают сладости, от которых можно растолстеть. Разумеется, стоило нам отлучиться в дамскую комнату, как мы тут же избавлялись от съеденных лакомств. Если девушка принимала наркотики или вела себя слишком развязно, ее вышибали из клуба на следующий же день. В правилах заведения было вежливо сказано, что посетителям строго запрещено предлагать юным леди встретиться за пределами клуба. Они должны были восхищаться нами на расстоянии.

Вскоре я заметила, что с нетерпением жду наступления вечера в четверг и пятницу. За исключением Лианны (я все никак не могла привыкнуть называть ее Мерседес), девушки не пытались набиваться мне в подруги, но и не отталкивали, вели себя мило, но особого любопытства не проявляли. Моя жизнь, судя по всему, их совершенно не интересовала, возможно, потому, что они и сами никогда не рассказывали правду о своей реальной жизни. В первый вечер, когда мы с Лианной слегка нетвердой походкой шли по Альбемарль-стрит, она заявила, что мне стоит выбрать сценическое имя для работы в клубе. Мое второе имя Лорен подходило просто идеально – нейтральное, ничего не говорящее, самое обычное имя.

В клубе все думали, что я изучаю историю искусства. Судя по всему, почти все девушки учились на программах MBA, возможно, кое-кто из них и не врал. Англичанок среди них не было, и похоже, что наши клиенты считали нас кем-то вроде Элизы Дулитл, которая отчаянно пытается наскрести денег на учебу, подрабатывая в баре, – эта история задевала струны их нежных мужских душ. Лианна старалась по возможности скрыть свой ливерпульский акцент, но иногда перегибала с этим палку. Я тоже поработала над своим произношением, выбрав вариант, которым пользовалась на работе и который в последнее время слышала даже в своих снах, но постаралась, чтобы мой голос звучал более естественно, – Олли был просто в восторге, говорил, что у меня шикарное произношение.

На моей дневной работе на Принс-стрит существовали миллионы мелочей, составлявших обязательный кодекс поведения, недоступный посторонним. Там люди с первого взгляда могли с точностью до миллиметра определить твое положение на социальной лестнице. Выучить эти правила оказалось куда сложнее, чем устанавливать авторство неизвестных шедевров, потому что если ты был своим, то должен был все понимать без слов. Я потратила кучу времени, чтобы научиться правильно говорить и ходить, и вполне могла произвести впечатление на неискушенного зрителя вроде Лианны, бывшей в восторге от моей поразительной трансформации. Однако где-то в недрах аукционного дома была спрятана связка ключей Алисы в Стране чудес, до которой мне никогда не добраться, – ключей, отпиравших двери даже в крошечные сады, обнесенные совершенно неприступными стенами, поскольку эти стены были невидимыми. Зато в «Гштаде» я считалась крутой, и девочки, если они вообще об этом задумывались, полагали, что быть женой известного футболиста или актрисой второго плана, сплетнями о которых пестрили страницы журнала «ОК!», – одно и то же. Разумеется, в каком-то смысле так оно и есть.

Разговоры в клубе велись в основном об одежде, о приобретении очередных дизайнерских туфель или сумочек, ну и конечно, о мужчинах. Некоторые утверждали, что у них есть постоянные бойфренды, многие из них оказывались женатыми, что давало девушкам возможность бесконечно жаловаться на свою судьбу. Другие просто с кем-то встречались, что давало им возможность бесконечно жаловаться на неудавшееся свидание с очередным идиотом. Наталии, Анастасии, Мартине и Каролине казалось само собой разумеющимся, что все мужики – козлы и терпеть их стоит только ради новых туфель, сумочек и субботних походов в японский ресторан в районе Найтсбридж. Они постоянно обсуждали, чтó их мужчины написали в эсэмэсках, как часто они им пишут и насколько страстно, но хоть какие-то эмоции у них вызывали лишь те случаи, когда оказывалось, что мужчина им с кем-то изменяет или дарит недостаточно много подарков. Они обсуждали возможные варианты развития событий, подтверждая свои версии красноречивыми цитатами из эсэмэсок, плели интриги и гордо заявляли, что у их мужчины есть яхта, а то и самолет. Но они никогда не говорили, что получают от этого удовольствие. Никому из нас и в голову не приходило задуматься о любви, мы вообще не употребляли этого слова. Нашей валютой стала ухоженная кожа и крепкие бедра, а такие вещи ценят только те, кто уже пожил на свете достаточно долго, чтобы принимать молодость как должное. Пожилые мужчины, по общему мнению девушек, были куда удобнее, хотя на них все время жаловались за их физические недостатки. Лысина, запах изо рта и прием виагры – жестокая реальность, которая тщательно скрывалась за кокетливым обращением с клиентами, и девушки лишь изредка позволяли себе прямо сказать об отвращении к этим старым пердунам и поплакаться в жилетку кому-нибудь из подруг.

В «Гштаде» у меня впервые появились подружки, и мне было даже немного стыдно из-за того, какую радость я испытывала от этого факта. В школе у меня подруг не было. Я регулярно приходила домой с фингалами, вела себя довольно высокомерно и агрессивно, часто прогуливала, от души наслаждалась хорошим сексом, а вот на подружек у меня времени не оставалось. Между мной и Лианной существовала негласная договоренность, что мы знаем друг друга с детства, вместе выросли где-то на севере, но нашу детскую дружбу ни с кем не обсуждаем, если, конечно, можно считать дружбой совместные попытки окунуть кого-нибудь из одноклассниц головой в унитаз. Кроме Фрэнки, секретарши нашего отдела, других подруг у меня не было. Я снимала квартиру вместе с двумя честными кореянками. Мы повесили в ванной комнате график уборки и безукоризненно соблюдали его, а других общих тем для разговоров у нас как-то не нашлось. За исключением женщин, с которыми я знакомилась на закрытых вечеринках, куда меня частенько приглашали, от представительниц слабого пола я не ожидала ничего, кроме враждебности и насмешек. Сплетничать, давать советы и выслушивать бесконечные рассказы о несчастной любви я так и не научилась, а вот в этой компании я наконец-то смогла найти свое место. Раньше в подземке я читала исключительно «Берлингтон мэгэзин» и «Экономист», а теперь их место заняли журналы «Жара» и «Вблизи», чтобы при смене темы с мужчин на бесконечные мыльные сериалы и сплетни о кинозвездах я могла вставить словечко. Девушкам я загадочно говорила, что мое сердце разбито, тонко намекая на то, что делала аборт и поэтому ни с кем не встречаюсь. Я говорила, что не готова к отношениям, и с наслаждением выслушивала советы подруг, которые предлагали забыть всю эту историю и открыться навстречу новым возможностям. О своих необычных ночных похождениях я никому не рассказывала. Я вдруг поняла: меня вполне устраивает жизнь в этом странном тесном мирке вдали от реальности, в котором не было решительно ничего настоящего, и наконец-то я ощутила себя в безопасности.

Насчет денег Лианна не соврала, разве что немного преувеличила, но в любом случае сумма выходила внушительная. Процент от выпитого шампанского уходил на оплату такси до дому, а чистыми я зарабатывала не меньше 600 фунтов в неделю – смятые пятидесятки и двадцатки, которые клиенты оставляли мне на чай. Уже через две недели я, решив с толком потратить накопленное богатство, села в электричку и поехала в центр распродаж недалеко от Оксфорда, намереваясь совершить несколько серьезных инвестиций. На смену старушке «Сандро» наконец пришла черная юбка «Москино», за ней последовало ослепительно-белое коктейльное платье «Баленсиагa», балетки «Ланвен», повседневное платье с принтом от Дианы фон Фюрстенберг. В довершение всего я пошла в дорогую стоматологию на Харли-стрит и сделала профессиональную чистку зубов и отбеливание, что в мою скромную страховку, разумеется, не входило, записалась в салон Ричарда Варда и постриглась так, что на первый взгляд прическа вроде бы не изменилась, но почему-то стала выглядеть в пять раз дороже. Все эти ухищрения не имели никакого отношения к моей работе в клубе. Для «Гштада» я купила несколько простых, недорогих платьев да еще прихватила кожаные туфли на каблуке «Луби». Вернувшись домой, я освободила в шкафу целую полку и аккуратно разложила свои сокровища, не снимая тонкой папиросной бумаги, в которую они были завернуты. Мне нравилось смотреть на них и пересчитывать, как будто я настоящий Скупой из мольеровской комедии. В детстве я воcхищалась книгами Энид Блайтон, действие которых происходило в элитных школах Сент-Клер, Уайтлиф и Мэлори-Тауэрс. Эти наряды должны были стать для меня тем же, чем для героинь этих книг была их элегантная школьная форма и клюшка для крикета.

Я проработала в клубе почти месяц, и тут появился он. Больше всего посетителей в «Гштаде» обычно бывало по четвергам, поскольку командированные еще не успевали разъехаться по своим захолустьям, но в тот вечер на улице лило как из ведра, и в баре было всего двое клиентов. Как только в заведение начинали прибывать клиенты, нам запрещалось доставать мобильники и журналы, поэтому девушки откровенно скучали, то и дело выходили покурить на крыльцо, стараясь не испортить под дождем прическу. Прозвенел звонок, и в зал вошел Олли:

– Грудь вперед, девочки! Сегодня вам повезло!

Через пару минут появился самый толстый мужчина из всех, кого я видела за всю жизнь, точнее, сначала вошел его живот, а потом уже его обладатель. Он даже не попытался залезть на барный стул, а тут же плюхнулся на ближайшую банкетку и раздраженно отмахнулся от подошедшего к нему Карло. Толстяк снял галстук и вытер с лица пот носовым платком. Вид у него был настолько неряшливый, что с такой непростой задачей мог справиться лишь высококлассный портной, которому явно пришлось нелегко. Под расстегнутым пиджаком выступал огромный живот, обтянутый бежевой рубашкой, шейные складки нависали над воротничком, казалось, даже его ботинки вот-вот лопнут. Толстяк огляделся и попросил стакан воды со льдом.

– Ой, давненько наш жиртрест не появлялся! – хихикнул кто-то из девочек.

Мы должны были создавать видимость оживленной беседы, то и дело встряхивать волосами, бросать друг на друга взгляды из-под ресниц, как будто ничего не заметили, и смирно ждать, пока клиент не сделает выбор. Толстяк долго не раздумывал: он тут же кивнул мне, растянув в улыбке пухлые щеки. Подойдя к нему, я сразу обратила внимание на военную полоску на снятом галстуке и кольцо с печаткой на пухлом мизинце. Да, дела…

– Меня зовут Лорен, – с придыханием представилась я. – Хотите, чтобы я составила вам компанию?

– Джеймс, – коротко бросил он.

Я уселась за столик, аккуратно скрестив щиколотки, и посмотрела на него восхищенным взглядом, хлопая ресницами. Нам было запрещено разговаривать с клиентами до того, как они сделают заказ.

– Полагаю, вы хотите чего-нибудь выпить? – проворчал он с таким видом, как будто хорошо знакомые правила нашего заведения все еще казались ему крайне оскорбительными.

– Спасибо, это было бы очень мило с вашей стороны.

– А что тут самое дорогое? – спросил он, даже не взглянув на меню.

– Кажется… – неуверенно начала я.

– Закажите то, что считаете нужным.

– Что ж, Джеймс, тогда бутылку «Кристаль» две тысячи пятого года. Что скажете?

– Заказывайте. Я не пью.

Я быстро кивнула Карло, боясь, что клиент передумает. Шампанское урожая 2005 года стоило баснословных денег, целых три тысячи. Так, значит, триста фунтов у меня уже в кармане! Добрый вечер, господин Кутила! Карло принес нам бутылку с таким видом, будто держал в руках новорожденного, но Джеймс тут же сделал ему знак отойти, открыл бутылку и со знанием дела наполнил бокалы-аквариумы.

– Лорен, а вы любите шампанское? – спросил он.

– Как сказать, – хитро улыбнулась я, – иногда оно, конечно, приедается…

– Тогда отдайте эту бутылку вашим подругам и закажите себе что-нибудь, что вам действительно нравится.

А в нем что-то есть, подумала я. Физически он был просто отвратителен, это правда, но в его поступке была какая-то смелость, он не требовал от меня, чтобы я притворялась. Я заказала себе «хеннесси» и принялась медленно потягивать коньяк, слушая его рассказы о работе, разумеется связанной с финансами. Потом он встал из-за стола и, с трудом передвигая ноги, ушел, оставив на столе пятьсот фунтов чаевых новенькими, хрустящими пятидесятками. В среду утром Лианна написала мне, что во вторник Джеймс заходил и спрашивал меня. В четверг он пришел через несколько минут после открытия. У некоторых девочек в нашем заведении были постоянные клиенты, но таких щедрых чаевых, как он, не оставлял никто, поэтому у меня сразу появился новый статус в нашей компании. К моему удивлению, особых признаков зависти у подруг я не заметила. В конце концов, бизнес есть бизнес.

4

Когда я начала работать в клубе, унижения на моей дневной работе перестали меня беспокоить и стали вызывать скорее раздражение. В «Гштаде» у меня была хотя бы иллюзия того, что я сама себе хозяйка. Я пыталась уговорить себя, что меня забавляет моя «настоящая» жизнь, происходящая всего в паре-тройке кварталов от Олли и девочек, – жизнь, в которой не было ни власти, ни особого смысла. В клубе я чувствовала себя победительницей каждый раз, когда клала ногу на ногу, а на своей «настоящей» работе, где мне полагалось делать карьеру, я все еще оставалась девочкой на побегушках. Мне не хотелось признавать этого, но у «Гштада» и самого элитного аукционного дома в мире было очень много общего.

Работа в «Британских картинах» часто приносила мне одни разочарования, но я до сих пор помнила, как впервые увидела картину, и это воспоминание согревало душу. Аллегорическое полотно работы Бронзино «Венера, Амур, глупость и время» в Национальной галерее на Трафальгарской площади. Эта картина до сих пор служит мне утешением не только из-за вычурной, таинственной элегантности композиции – игривая и невинно-эротичная, она при этом является мрачным напоминанием о неизбежности смерти, – но еще и потому, что никому из искусствоведов пока так и не удалось выдвинуть более или менее вероятную гипотезу о том, что же хотел сказать автор полотна. Красота этого шедевра тесно связана с недосказанностью, которая вызывает у зрителя раздражение.

Мы с классом поехали в Лондон. Несколько часов в душном автобусе, запах хот-догов и сырных чипсов, самые популярные девчонки болтают и ругаются на заднем сиденье, учителя выглядят на удивление беззащитно без своей привычной униформы. Мы постояли у ворот Букингемского дворца, потом пошли по Мэлл к галерее, там нам выдали беджи, которые мы прикололи на синюю школьную форму, и пропустили в залы. Парни тут же начали носиться по начищенному паркету, девочки отпускали громкие, вульгарные комментарии по поводу каждой обнаженной натуры. Я старалась держаться особняком, мне хотелось потеряться среди этих бесконечных коридоров, заполненных бесчисленными образами, и тут я увидела Бронзино.

У меня было такое ощущение, будто я оступилась и упала в яму, будто мозг не успевал за телом, погрузившись в состояние шока. На картине была изображена богиня, ее маленький сын, а над ними склонился таинственный старик. Тогда я понятия не имела, кто это такие, но внезапно почувствовала, что в моей жизни отчаянно не хватало именно этого: бесконечно созерцать смешение и плавные переходы нежных красок. А потом я ощутила желание, впервые поняв, чего у меня нет и чего мне так отчаянно хочется. Это было отвратительно. Отвратительно, потому что внезапно вся моя жизнь показалась мне уродливой, а от картины Бронзино исходило таинственное притяжение, какой-то неземной свет.

– Рэшерс пялится на голую бабу! – раздались у меня за плечом крики Лианны и ее подруг.

– Да она лесби!

– Лесби-лесби-лесби!!!

Их хриплые, скрипучие вопли беспокоили других посетителей, на них стали оборачиваться, и я покраснела как рак от нестерпимого стыда. Тогда у Лианны были волосы цвета апельсина, с жуткой перманентной завивкой, и на них было столько геля, что прическа больше напоминала клоунский парик. Лицо покрывал толстый слой тональника, ну и конечно размазанная жирная подводка на глазах. Подруги выглядели не лучше.

– Если дети не могут вести себя прилично, зачем их пускать в такое место? – произнес чей-то голос. – Я понимаю, вход бесплатный, но все-таки…

– Согласна, – отозвался другой женский голос, – они же настоящие дикари…

Дамы посмотрели на нас с таким видом, словно от нас дурно пахло. Вполне возможно, именно так они и думали. Презрение в этих мелодичных, интеллектуальных голосах вызвало во мне жгучую ненависть. Терпеть не могу, когда меня считают такой же, как мои одноклассницы! Лианна их тоже услышала и за словом в карман не полезла.

– Да пошли вы все! – агрессивно заявила она. – Или вы тоже хреновы лесбиянки?!

Дамы оторопело посмотрели на нее, но продолжать дискуссию не стали и чинно удалились в другой зал. Я с тоской глядела им вслед, а потом повернулась к одноклассницам:

– Они могут нажаловаться, и нас выгонят отсюда.

– Ну и чё? Тут все равно делать не хрен! Ты чё, Рэшерс, охренела?

Драться к тому времени я уже научилась. В те редкие дни, когда моя мать вспоминала, что у нее есть дочь, она пыталась лечить мои синяки и фингалы, но по возможности я старалась делать так, чтобы она ничего не замечала. Даже в редкие моменты нежности у меня складывалось ощущение, что она считает меня подменышем. В принципе, я могла врезать Лианне прямо там, однако, возможно, потому, что мы стояли около той самой картины, или потому, что те дамы еще не успели далеко отойти, мне не захотелось начинать драку, и я решила закрыть эту тему. Постаравшись принять как можно более презрительный вид, словно накинув на плечи меховое манто, я пыталась показать им, что они настолько ниже меня, что вообще не стоят моего внимания. После окончания школы мне и вовсе удалось убедить себя в том, что я выше всего этого. Два года я работала на заправке, подметала в парикмахерской, упаковывала заказы в китайской кухне, нещадно режа пальцы о фольгу и заливая кровью свинину в кисло-сладком соусе – излюбленное похмельное блюдо тех, кто перебрал в пятницу вечером. Мне удалось заработать денег на то, чтобы провести целый год в Париже и пройти месячный базовый курс по искусствоведению в Риме.

Мне казалось, что, когда я поступлю в университет, жизнь моя тут же изменится. Никогда раньше я не бывала в подобных местах и не общалась с такими людьми. Эти небожители и здания были словно созданы друг для друга: на протяжении нескольких поколений существа с кожей медового цвета и оштукатуренные стены того же цвета объединялись благодаря кредиту на обучение, причем слияние это было совершенным с архитектурной точки зрения, продуманным до малейших, отшлифованных дыханием времени деталей. В колледже у меня были любовники, а вот подруг так и не появилось, что неудивительно, принимая во внимание мою внешность и особенно мои интересы. Я убеждала себя в том, что подруги мне не нужны, к тому же я много времени проводила в библиотеке, вечерами подрабатывала, поэтому успевала только читать книги, и не более того.

Обязательным списком литературы я ни в коем случае не ограничивалась: помимо Гомбриха и Бурдье, я запоем читала романы, жадно впитывая все подробности, касавшиеся загадочной жизни касты, в которую я так жаждала войти. Я училась правильно говорить, использовать соответствующие слова, знание которых отличает посвященных от простолюдинов. Я без устали изучала языки, ведь лишь французский и итальянский – истинные языки искусства. Читала «Монд» и «Форин афферс», «Кантри лайф» и «Вог», «Опера мэгэзин» и «Татлер», журналы о верховой езде, «Архитектурный дайджест» и «Файненшиал таймс». Научилась разбираться в винах, редких книжных переплетах и антикварном серебре, ходила на все бесплатные литературные вечера, сначала из чувства долга, а потом – с удовольствием, научилась правильно пользоваться десертной вилкой и копировать акцент истинных подданных империи, над которой никогда не заходит солнце. К тому моменту я уже поняла, что нет смысла притворяться тем, кем ты не являешься, но думала, что если смогу удачно мимикрировать, то никому и в голову не придет задавать мне лишние вопросы.

Делала я все это отнюдь не из-за собственного снобизма. С одной стороны, я ощутила огромное облегчение, оказавшись в среде, где было не стыдно признаться, что ты интересуешься чем-то, кроме долбаных реалити-шоу, и после этого не схлопотать в челюсть. Я прогуливала уроки в школе главным образом ради того, чтобы сесть на автобус, доехать до центра и пойти в читальный зал Пиктона в Ливерпульской центральной библиотеке или в Художественную галерею Уокера, потому что эти окутанные тишиной залы были для меня не только источником прекрасного, но и возможностью прикоснуться к культурному сообществу. Культурный человек всегда знает все, что нужно знать, и можно сколько угодно говорить, что это совершенно не важно, но на самом деле это так. И отрицать это так же бессмысленно, как отрицать силу искусства. А для того чтобы окружить себя правильными вещами, надо проникнуть в круг людей, которые обладают ими. Поскольку я всегда подходила к делу основательно, то понимала: пригодиться может любая информация, включая знание, как отличить потомственного маркиза от почетного.

Первое время работы в аукционном доме маскировка меня не подводила, и мне удавалось сгладить все углы. Я сошлась с Фрэнки, секретаршей нашего отдела, несмотря на то что она говорила громко, словно мемсахиб, приказывающая носильщикам нести ее паланкин, и зналась с людьми, которых называла Обезьян и Пискля. Несмотря на все это, Фрэнки была своей, а я – нет, хотя на какое-то время медленно, но верно проникавший в аукционный дом денежный поток все же вскружил ей голову. Мир искусства постепенно очнулся ото сна, перестав быть детской площадкой для заскучавших миллионеров, среди которых девушки вроде Фрэнки были представителями вымирающего вида. Однажды она посетовала в доверительной беседе, что, вообще-то, хотела бы жить в деревне, но ее мать считала, что в городе у нее больше шансов встретить достойного жениха. Фрэнки была преданным читателем журнала «Грация», однако советам экспертов по красоте упорно не следовала: на голове у нее красовалась допотопная бархатная полоска, а огромный зад напоминал гигантский твидовый гриб. Как-то мы с ней заглянули в «Питер Джонс», и мне едва удалось увести подругу от жутчайшего вечернего платья из кричащей бирюзовой тафты. Я опасалась, что матери Фрэнки еще не скоро доведется заказывать отпечатанные на тисненой бумаге приглашения на свадьбу, однако восхищалась совершенно самобытным стилем подруги, ее царственным презрением к любым диетам и неиссякаемым оптимизмом: Фрэнки была уверена, что рано или поздно обязательно встретит своего суженого. По крайней мере, я ей искренне этого желала. Она виделась мне в георгианском доме приходского священника ставящей на стол блюдо с собственноручно испеченным рыбным пирогом для любимых членов большой семьи.

Иногда мы даже обедали вместе, и я с наслаждением слушала ее рассказы о детстве, проведенном в пони-клубе, а ей, похоже, нравились мои детские воспоминания, которые я доверяла ей, разумеется, в сильно отредактированном виде. Без сомнения, Фрэнки была одной из причин, почему мне нравилась работа в «Британских картинах». Второй причиной стал Дейв, носильщик, работавший у нас в хранилище. По моим ощущениям, кроме этих двоих, никто из сотрудников искренней симпатии ко мне не испытывал. Дейв потерял ногу в Багдаде во время первой войны в Ираке и, пока лежал в госпитале, пристрастился к документальным фильмам об истории искусства. Он обладал поразительным природным чутьем и острым умом и питал особую любовь к XVIII веку. Как-то раз он сказал мне, что после того, что ему довелось пережить в Бискайском заливе, искусство стало его единственным утешением, а эта работа давала ему шанс находиться рядом с великими шедеврами. Надо было видеть, с какой любовью и нежностью он обращался с полотнами. Я уважала его за искренний интерес к искусству, глубокие познания, и, если честно, именно от Дейва я узнала об искусстве намного больше, чем от старших коллег в отделе.

Мы с ним невинно флиртовали, хотя с другими коллегами кокетничать я не решалась, к тому же Дейв казался мне совершенно безопасным вариантом. Он, конечно, мог отпустить пошлую шуточку в мой адрес, но в целом относился ко мне старомодно, по-отечески. Даже послал поздравительную открытку, когда мне наконец дали повышение. Однако я прекрасно знала, что он любит свою жену, всегда называет ее хозяйкой, а мне, по правде говоря, нравилось, что в его обществе я могу полностью расслабиться и не бояться, что ему вдруг взбредет в голову трахнуть меня. Помимо рококо, еще одной страстью Дейва были дешевые детективы, основанные на реальных событиях. Одним из популярных трендов этого жанра в последнее время стал супружеский каннибализм, и во многих романах описывалось, как обиженная жена подает своего мужа гостям в виде паштета, подливая им охлажденный до нужной температуры шардоне. Дейв, по роду службы отлично разбиравшийся в оружии, приходил в полный восторг от их поистине шекспировской гениальности выбора орудий убийства. Вы даже не представляете себе, какие чудеса творят щипцы для завивки и нож для разрезания бумаг, если приложить к этим нехитрым предметам чуточку фантазии. Мы с Дейвом часто проводили перерывы вдвоем, спрятавшись от посторонних глаз в дальнем углу пыльного хранилища, и анализировали последние модные тенденции жестоких убийств. Я не переставала удивляться тому, как гармонично в нем сочетались столь разные увлечения, и думала, что любовь к смазливым богам и богиням, беззаботно предающимся плотским усладам на полотнах старых мастеров, спасала его от всех тех ужасов, которые ему довелось пережить на войне, а эстетичное изображение насилия, граничащее с эротикой, убеждало его в том, что и в античные времена война по жестокости своей не сильно отличалась от того, что он видел в пустыне. Я восхищалась его глубокими знаниями искусствоведа-любителя, а он относился к моему профессиональному статусу с таким неподдельным уважением, что иногда мне даже становилось неловко.

Как-то в начале июля, в пятницу, после долгой ночки с Джеймсом, я пришла на работу за несколько минут до открытия отдела и решила заглянуть к Дейву в хранилище. Вечер в «Гштаде» и правда выдался долгим, глаза саднило от табачного дыма и бессонной ночи. Дейв сразу понял, что к чему, увидев меня в темных очках в девять утра.

– Веселая выдалась ночка, а, милая? – подмигнул он мне и извлек на свет кружку сладкого чая, две таблетки нурофена и шоколадку.

Нет лучшего лекарства от головной боли, чем шоколад низкого качества. Дейв наивно полагал, что, как и остальные работавшие здесь девушки, я веду активную светскую жизнь, снимая сливки с элитных развлечений Челси. Что ж, не буду его разубеждать. Придя в более или менее приличное состояние, я сняла очки, достала из сумки рулетку и блокнот и принялась измерять небольшую серию неаполитанских пейзажей, предназначавшихся для продажи во время «Гранд-тура».

– Неслыханно! – заметил Дейв. – Требовать резерв в двести штук за эти картинки якобы Ромни! Это же в лучшем случае кто-то из его учеников!

– Неслыханно, – согласилась я, не вынимая ручки изо рта.

Начав работать в аукционном доме, я быстро узнала, что резерв – это минимальная цена, на которую рассчитывает продавец. Бросив взгляд на Дейва, я увидела, что у него из заднего кармана торчит очередная книжка.

– Что-то новенькое, Дейв?

– Ага. Если хочешь, дам почитать. Потрясающий роман!

– Напомни мне годы пребывания Ромни в Италии.

– С тысяча семьсот семьдесят третьего по тысяча семьсот семьдесят пятый. В основном Рим и Венеция. Представляешь, жена этого парня приготовила его прямо на кулинарном телешоу! В Огайо!

– Ну это же не по-настоящему, Дейв…

– Так у нас и Ромни ненастоящий.

У меня пиликнул телефон. Пришло сообщение от Руперта, главы отдела, в котором он сообщал, что мне нужно явиться на оценку, как только я соберу все записи.

Руперт сидел за столом в своем кабинете, завтракал, судя по всему, в третий раз за сегодняшнее утро и уже успел запачкать манжеты рубашки о щедро политый горчицей сэндвич с колбасой. Дело плохо, скоро меня опять отправят в химчистку, раздраженно подумала я. Ну чем я привлекаю всех этих жиртрестов?! Руперт протянул мне листок бумаги с адресом в Сент-Джонс-Вуде и информацией о клиенте и сказал, чтобы я поторапливалась, но не успела я дойти до двери, как он окликнул меня:

– Э-э-э… Джудит?

Терпеть не могу, когда ко мне так обращаются! Руперт, похоже, всерьез считает, что меня зовут Э-э-э!

– Да, Руперт?

– Насчет Уистлера…

– Я подготовила все сведения еще вчера, как вы и просили.

– Э-э-э… да, но, будь добра, имей в виду, что полковник Моррис – очень важный для нас клиент. Он ожидает от нас высочайшего уровня профессионализма.

– Разумеется, Руперт.

Что ж, а может, все и не так плохо, мелькнула у меня мысль. Руперт доверил мне серьезную оценку, в кои-то веки! Мне пару раз доверяли провести оценку самостоятельно – так, ничего серьезного, – а пару раз даже отправляли в командировку, но вот важного клиента поручили впервые. Хороший знак, решила я, видимо, начальство начинает мне доверять. Если я смогу грамотно провести оценку и выставить адекватную, но привлекательную для продавца цену, мне удастся устроить для нас сделку и приобрести картины для грядущего аукциона. Уистлер – известный художник, им интересуются серьезные коллекционеры, а значит, мы сможем неплохо заработать на продаже его картин.

Чтобы отметить сие знаменательное событие, я взяла такси за счет отдела, хотя младшим сотрудникам это не позволялось. Бюджетные деньги в основном шли на более важные транспортные решения: например, забрать Руперта из ресторана «Вулзли» на углу Пикадилли. Выйдя из такси за пару кварталов от указанного адреса, я спокойно прошлась вдоль канала, над которым нависала по-летнему густая листва деревьев. В голове прояснилось, я наслаждалась запахом влажной после дождя сирени, росшей в обнесенных высокими заборами садах. Я невольно улыбнулась, вспомнив, что когда-то эти улицы, по которым сейчас прохаживаются чинные няни-филиппинки, а польские рабочие монтируют огромные бассейны в роскошных особняках, были злачным местом, элитным борделем, где за тяжелым бархатным занавесом обнаженные нимфы, словно сошедшие с полотен Уильяма Этти, ожидали своих любовников в надежде, что те заедут к ним по пути домой из Сити. Лондон всегда был и навечно останется городом шлюх.

Крошечный лазерный глаз камеры пристально нацелился на меня, как только я позвонила в дверь квартиры, расположенной на первом этаже дома с двумя входами. Я почему-то ожидала, что откроет экономка, но на пороге появился сам хозяин.

– Полковник Моррис? Меня зовут Джудит Рэшли, – представилась я, протягивая ему руку. – Я из «Британских картин». Мы договорились с вами о встрече насчет набросков Уистлера, помните?

Он фыркнул что-то нечленораздельное и кавалерийским шагом пошел в холл, а я последовала за ним. Я, конечно, и не ожидала, что полковник окажется блестящим офицером, способным свести с ума любую даму, но мне с трудом удалось не отдернуть руку от отвращения, когда он быстро прикоснулся ко мне своими пожелтевшими ногтями. Злобные маленькие глазки сверкали над седеющими усиками а-ля Гитлер, которые были словно бы приклеены к верхней губе. Не потрудившись даже предложить мне чая, он сразу повел меня в захламленную студию. Дешевые пастельные драпировки смотрелись до странности провинциально на фоне потрясающих полотен, висевших на стене. Полковник раздвинул занавески, пока я с восхищением смотрела на Сарджента, Неллера и на изысканный миниатюрный набросок Рембрандта.

– Чудесные работы! – воскликнула я, про себя подумав, что стоимость этих трех полотен составляет как минимум десять миллионов. Да, это и правда серьезная оценка.

– Рисунки Уистлера я храню в спальне, – холодно кивнув и фыркнув, словно всплывший на поверхность воды морж, отрезал полковник и подошел к двери, ведущей в смежную комнату.

Здесь было еще меньше света и пространства, в воздухе стоял отвратительный кисловатый запах пота, слегка перебивавшийся старомодным резким одеколоном. Бóльшую часть комнаты занимала огромная кровать, покрытая пушистым темно-зеленым покрывалом. Мне пришлось боком пройти мимо нее, чтобы добраться до бюро, на котором были аккуратно разложены пять небольших рисунков. Достав фонарик, я тщательно осмотрела каждый из них, проверила подлинность и идентичность сигнатуры, а потом очень бережно вынула рисунки из рам, чтобы проверить водяные знаки на бумаге.

– Прелестно! Подготовительные наброски к серии «Соната Темзы», как вы и предполагали, – гордо произнесла я, наслаждаясь тем, как уверенно звучит мой голос, как безупречен мой лондонской акцент.

– Это я и без вас знаю.

– Разумеется, но вы хотите выставить их на продажу? Для нашего аукциона в Италии они, пожалуй, не подойдут, а вот весенний каталог – это как раз то, что нужно! Провенанс у вас, конечно же, имеется?

Провенанс в нашем деле самое главное – это путь, проделанный картиной с того момента, как она покинула ателье художника, с указанием разных владельцев и аукционов, то есть подборка документов, гарантирующая ее подлинность.

– Разумеется. Возможно, вам будет интересно взглянуть еще и на эти работы, пока я достану необходимые бумаги? – спросил полковник, протягивая мне толстый альбом. – Конец Викторианской эпохи, крайне неординарный стиль!

Я сразу поняла, что за гравюры он собирается мне показать, потому что полковник подошел ко мне и положил руку на мой зад. Ладно, с этим я как-нибудь разберусь, подумала я, быстро скинула лапищу и открыла альбом. Что ж, для порнографии XIX века вполне себе. Я принялась листать альбом, изображая заинтересованность. Профессионализм, Джудит, главное – профессионализм! И тут мерзкие лапы полковника обхватили мою грудь, он навалился на меня всем телом и резко толкнул на постель.

– Полковник! Немедленно помогите мне встать! – воскликнула я голосом глубоко оскорбленной невинности, но дело, кажется, принимало серьезный оборот.

Он прижал меня к постели, а потом перекатился на бок, пытаясь задрать мою юбку своими отвратительными когтистыми лапами. Зеленое покрывало буквально душило меня, и я никак не могла приподнять голову. Все мои попытки оттолкнуть этого наглеца явно только распаляли его, и он умудрился впиться своими мерзкими слюнявыми губами в мою шею, а потом снова навис надо мной.

Дыхание стало прерывистым, мне не хватало воздуха, и я почувствовала приближение паники, и мне это не понравилось. Я попробовала просунуть ладони между нашими телами, чтобы столкнуть его с себя, но он схватил меня за правое запястье и крепко прижал к постели. Мне удалось отвернуть голову вправо, сделать глоток затхлого воздуха рядом с его подмышкой. Фланелевая рубашка полковника промокла от пота, испещренное морщинами лицо оказалось в миллиметрах от моего, и я увидела, что вместо зубов у него остались крошечные коричневые пеньки.

– Что скажешь, дорогуша? – вздохнул он, прищурясь с видом заправского соблазнителя. – У меня таких много! И видео тоже есть! Такой сучке наверняка понравится, а?

Он прижался жирным, подрагивающим от возбуждения животом к моей спине. Я подождала, пока он не нащупает молнию на ширинке, – черт его знает, что он там ожидает найти! – а потом вдруг укусила за руку со всей силы, и мои зубы вонзились в его плоть. Он взвизгнул, отшатнулся, а я быстро схватила сумочку, нашла телефон и нацелилась ему в пах.

– Ах ты, маленькая…

– Сучка? Да, вы уже говорили. Знаете, в чем проблема с собаками? Они кусаются! А теперь отвалите от меня на хрен!

Он жалобно постанывал, поглаживая руку. Кровь вроде не шла, но я на всякий случай плюнула в него.

– Я немедленно позвоню Руперту!

– На вашем месте я бы этого не делала. Видите ли, полковник Моррис, сейчас в моде немного другое видео! Мы живем в цифровой век! Видите телефон? На него можно снимать видео и автоматически рассылать по почте всем друзьям. Макрообъектива, к сожалению, тут нет, поэтому можете не трудиться расстегивать брюки! Кстати, вы знаете, что такое YouTube? – язвительно спросила я и сделала паузу, не сводя глаз с его лица, ощущая дикое напряжение в позвоночнике.

Самой мне отсюда не выбраться, если только он сам меня не выпустит. Сделав медленный вдох и выдох, я напомнила себе, что это очень важный для нашего аукционного дома клиент.

– Большое спасибо за то, что уделили мне время, полковник. Не смею вас больше задерживать. Вечером я пришлю сотрудников хранилища, они упакуют картины и доставят их нам. Договорились?

У самого выхода я снова запаниковала, но дверь оказалась не заперта, я вышла на улицу и тихо прикрыла за собой дверь, дождавшись громкого щелчка замка. С идеально прямой, как Эбби-роуд, спиной я принялась восстанавливать дыхание: вдох на четыре счета, задержка на четыре, выдох на четыре. Потом протерла лицо влажной салфеткой, привела в порядок прическу и позвонила на работу:

– Руперт? Это Джудит. Можете посылать кого-нибудь из хранилища за Уистлером, сегодня вечером.

– Э-э-э… Джудит… Все… э-э-э… прошло удачно?

– А что, не должно было?

– С полковником не возникло никаких… э-э-э… проблем?

Он знал, мать его! Этот потный боров все знал!

– Никаких проблем! – недрогнувшим голосом отозвалась я. – Все было под контролем.

– Умница!

– Спасибо, Руперт. Я скоро буду.

Ну конечно же он знал! А зачем еще ему посылать на важную оценку вместо себя симпатичную девушку?! Джудит, ты полная идиотка! Ты что, и впрямь решила, будто он пошлет девчонку на побегушках на такое важное дело, если, конечно, клиент не попросил особого сервиса? Значит, мой босс уже решил, на что я гожусь?

На несколько секунд я прислонилась к стене, закрыла лицо руками и попыталась успокоиться. В крови бушевал адреналин, меня трясло так сильно, что мышцы живота заболели. Казалось, я вся насквозь провоняла отвратительным запашком полковника, мать его, Морриса и ощущала такую ярость, точно у меня сердце из груди вынули. Взяв себя в руки, я постаралась сохранить лицо и не дать себе разрыдаться. Поплакать, конечно, можно. Можно прижаться лбом к зернистой кирпичной лондонской стене и поплакать обо всех тех вещах, которых я лишена, о несправедливости этого мира и о том, как я чертовски устала от всего этого. Можно залиться слезами, как распоследняя неудачница – в каком-то смысле я так до сих пор о себе и думала, – из-за того, что только что пришлось пережить. Но я знала: если начну плакать, то вряд ли смогу остановиться, а меня такой вариант не устраивал. Ерунда, пустяки это все. Я поймала себя на мысли, что Руперт должен быть мне благодарен, поскольку я не поступила наиболее примитивным образом, не заорала, что меня пытаются изнасиловать, не вызвала полицию, а ограничилась лишь очередным приступом жалости к себе. Похвалы от него ждать, разумеется, не стоит, впрочем, как и обижаться на ее отсутствие. Может, у меня не та фамилия, училась я не в той школе и не ездила по загородным охотничьим клубам, но, несмотря на все это, такие, как Руперт, не вызывают у меня возмущения, и я не настолько уверена в себе, чтобы презирать подобных типов. Я их просто ненавижу, и это куда лучше. Ненависть позволяет сохранить ясность мысли, быстро двигаться и оставаться одной. Если когда-нибудь решите стать другим человеком, то для начала нужно остаться в одиночестве.

Когда я впервые появилась на Принс-стрит на собеседовании, Руперт со скучающим видом показал мне несколько открыток и попросил определить авторов работ. Задание было элементарное – одно полотно Веласкеса, другое Кранаха. Я даже засомневалась, читал ли он мое резюме, а потом, упомянув в разговоре тему своей магистерской, увидела на его лице такое неподдельное удивление, что сомнений вообще не осталось. Последняя открытка, которую он небрежно положил передо мной на стол, изображала стройную полуголую девушку, укутанную в полупрозрачную драпировку.

– Артемизия Джентилески, Allegoria dell’Inclinazione, – не задумываясь, ответила я.

На долю секунды Руперт посмотрел на меня с выражением, смутно напоминавшим уважение. Эта открытка висела у меня на стене с тех самых пор, как в шестнадцать лет я отправилась во Флоренцию. Артемизия была дочерью известного художника и самой талантливой среди всех его учеников, один из которых изнасиловал ее во время совместной работы над заказом в Риме. Она подала на него в суд, выдержала пытку тисками для пальцев, чтобы доказать, что говорит правду, и выиграла дело. Ее будущее напрямую зависело от пальцев, которые вполне могли никогда не стать прежними, но стремление восстановить справедливость оказалось сильнее. Многие из ее картин знамениты своей жестокостью, и критики зачастую не верят, что их написала женщина, однако я выбрала именно эту картину, потому что на ней изображена сама Артемизия. В момент создания автопортрета ей был двадцать один год, ее против воли выдали замуж за третьесортного придворного художника, который паразитировал на таланте своей жены, но здесь она изобразила себя такой, какой, по моему мнению, всегда хотела быть: спокойное, безмятежное лицо, в руке компас – символ силы намерения. Эта картина говорила мне: я имею право выбирать и я сделаю это! Как и все подростки, впервые по-настоящему влюбившись, я была уверена, что никто не понимает Артемизию лучше меня. Мы с ней были так похожи! Если бы она не умерла еще в XVII веке, то мы наверняка стали бы лучшими подругами и дружба наша длилась бы вечно!

Благодаря Артемизии я получила работу в «Британских картинах». Только на том собеседовании Руперт на какой-то момент посмотрел на меня как на человека, а не как на пустое место. Но уже тогда он знал, что заставит меня стать идеальной, умной девочкой на побегушках, которая будет делать за него грязную работу и слова сказать не посмеет. Сейчас, прижимаясь к кирпичной стене и так и не проронив ни слезинки, я ощутила что-то похожее на любовь к той шестнадцатилетней девочке, которая стояла в Каза Буонарроти с тяжеленным, набитым книгами рюкзаком, в жуткой одежде. Мне отчаянно захотелось явиться к ней призраком из будущего и сказать, что все будет хорошо. Почему? Потому что я так решила. В полицию я не пойду. Руперт уволит меня в ту же секунду, как я дам показания. Нет-нет, я справлюсь. Все будет хорошо.

5

Вечером, уже дома, меня все еще потряхивало от нервного перевозбуждения, и я сказала себе, что после всей этой истории с полковником Моррисом я заслуживаю немного развеяться. Я написала Лоренсу и спросила, устраивает ли он вечером что-нибудь заслуживающее внимания. С Лоренсом я познакомилась сразу, как только перебралась в Лондон: богатый, неоднозначный, часто баловался героином. Мы встретились, скажем так, за кулисами, как обычно и происходит в маленьких мирках, объединяющих людей, у которых есть особые хобби. На вечер у него было запланировано некое камерное мероприятие у себя дома в Белгравии, и он предложил мне подъехать на Честер-сквер около одиннадцати.

Вход на вечеринку к Лоренсу стоил сто пятьдесят фунтов, но меня он обычно пускал бесплатно. Зайдя к себе в спальню, я прижалась щекой к висевшему на крючке шелковому кимоно, вдохнула аромат чистого постельного белья и масла герани, налитого в керамическую аромалампу, скользнула взглядом по книгам, аккуратно заправленной кровати, яркой балийской шали, которая прикрывала пыльные жалюзи, и мне стало дурно. Дешевка, достойный жалости оптимизм! Даже аккуратно сложенные обновки в горбатом меламиновом шкафу не утешили меня. Я провела рукой по вешалкам, пытаясь понять, в каком я настроении. Ничего чересчур агрессивного. Внутри я стану мягкой и женственной, а снаружи буду похожа на кошку, которая гуляет сама по себе, решила я и надела бразильские кружевные шортики кофейного цвета и такой же бюстгальтер, а сверху – мешковатые брюки в стиле милитари, черную футболку и конверсы. Туфли на каблуке надену, когда приеду. Теперь я могла себе позволить такси, но мне хотелось пройтись, вытолкнуть из своих легких споры замшелого покрывала полковника. Не пожалев времени на макияж, после которого со стороны казалось, что макияжа и вовсе нет, я направилась в Белгравию пешком.

От домов с белой лепниной веяло тайной. Здесь всегда царил такой покой; какие бы грехи ни прятались за аристократическими портиками, все укрывала надежная завеса денег. Лоренс стоял у входа в дом тридцать три по Честер-сквер, прислонившись к стене, и курил. Наверное, на него снизошло умиротворенное настроение от хиппарской тусовки из Сохо, которая временно размещалась у него на чердаке. Эти «художники», разумеется, жили за его счет, теоретически на их содержание как раз и уходила плата за вход на вечеринку, так что все было в шоколаде. Пару раз я и сама подумывала, не напроситься ли к нему пожить, чтобы сэкономить на аренде, но в его доме постоянно царил такой хаос, что я не смогла бы должным образом сконцентрироваться на достижении поставленных на будущее целей.

– Привет, милая! – поцеловал меня Лоренс, одетый в синие бархатные брюки в рубчик и ветхую белую рубашку, из обтрепанных манжетов которой торчали худые запястья.

– Привет, Лоренс! Кто у нас сегодня в наличии? Симпатичные есть?

– Теперь есть, дорогая моя!

– Ты заходишь? – спросила я, поняв по лаконичности высказываний Лоренса, что он может вырубиться в любую минуту прямо на крыльце.

– Нет-нет, дорогая. Попозже. А ты иди, amuse-toi![2]

Вечеринка проходила на цокольном этаже, но сначала я решила немного пройтись по дому, как всегда воображая себе, как бы я тут жила, как бы переделала все комнаты, перекрасила стены и заново обставила. Никто не видел, как я скользнула рукой по чувственным изгибам перил лестницы XVIII века из внушающего уважение полированного красного дерева. Начитавшись журналов по интерьерному дизайну, я узнала, что дом не должен выглядеть чересчур идеально, поэтому зеленый вельветовый диван семидесятых годов в гостиной Лоренса был не менее характерным признаком принадлежности к высшим слоям общества, чем его хорошо поставленный голос и потрепанные рубашки. Однако я не смогла отказать себе в удовольствии немного пофантазировать и представила, как бы выглядела эта комната, если стены перекрасить в аристократичный серый цвет, поставить минимум сдержанной мебели высшего качества, ну и конечно, на фоне этого – я, погруженная в себя и умиротворенная. Честер-сквер оказался куда лучшим противоядием от всей этой истории с полковником Моррисом, чем мой пафосный внутренний монолог. Желаемое и его отсутствие, повторила я себе, – вот какой разрыв я должна преодолеть любой ценой. Иногда жизнь казалась мне паутиной из канатов, по которым мне предстояло пройти, – канатов, натянутых между тем, что я могла дать, или убедить в том, что я могу дать, и тем, что мне причитается взамен. Скинув с себя всю лишнюю одежду, я надела черные замшевые туфли на каблуке от Сен-Лорана и уверенным шагом направилась к двери, на ходу касаясь кончиками пальцев чудесных антикварных вещиц, которых тут было полным-полно, и воображая себе, что это мои талисманы. Ты, думала я, и еще ты, и ты, и ты! По лестнице, ведущей на цокольный этаж, я шла быстро, чуть ли не перепрыгивая через ступеньку.

Зайдя за черный чесучовый занавес, я увидела блондинку, с которой мы раньше уже встречались на такого рода вечеринках. Она занималась каким-то парнем лет сорока, профессиональным жестом откидывая волосы с лица так, чтобы он мог хорошо разглядеть ее губы, захватывавшие всю длину его члена одним изящным движением. Она бывала тут частенько, русская, но называла себе Эшли. Лоренс обычно приглашал пару профессионалок, чтобы гости вдруг не заскучали. Пройдя мимо них, я взяла бокал с шампанским с подноса у парня, который работал у Лоренса барменом и по совместительству вышибалой и стоял у блестящей черной стены с непроницаемым лицом, словно разносил канапе на коктейльной вечеринке в каком-нибудь посольстве. Пригубив вина, я поняла, что сегодня мне оно не потребуется.

– Хелен здесь? – осведомилась я еще об одной постоянной посетительнице вечеринок у Лоренса.

– Вон там, – кивнул парень в сторону черной бархатной кушетки.

Хелен лежала на спине, ее груди напоминали взбитые сливки, пышно вздымаясь над вышитым корсетом.

– Джудит, дорогая! – помахала она мне и подставила губы для поцелуя.

Я наклонилась к ней и поцеловала, слегка посасывая ее язык, кисловатый от шампанского.

– Лоренс сказал, что ты придешь. Мы как раз тебя и ждали, правда? – спросила она у юноши, чья голова скрывалась где-то между ее пышных, широко раздвинутых бедер.

У меня самой тело Хелен желания не вызывало, но что-то в ее бледном мягком животе всегда немного волновало меня. Я неторопливо провела рукой по этой округлости, восхищаясь ее нежностью и гладкостью.

– Это Стенли.

– Привет, Стенли, – отозвалась я.

Парень встал и поцеловал меня так быстро, что я даже не успела рассмотреть его лицо. Рот был широкий, но не слюнявый, от него пахло влажным сеном – так пахнет от юношей, если они не выливают на себя слишком много парфюма. Я попробовала провести рукой по его обнаженной спине, он прижал меня к себе, и я почувствовала, как мышцы его лопаток напряглись, словно крылья. Что ж, неплохо.

Хелен лениво поигрывала наручниками из ослепительно сверкающей стали – настоящий полицейский арсенал.

– Я сказала Стенли, что ты не прочь cообразить на троих.

– Конечно, милая. Как ты хочешь?

– Ты снизу. Будет очень мило, правда, Стенли?

Парень кивнул. Судя по всему, красноречием он не отличался. Я присела на кушетку рядом с Хелен. Мы начали целоваться, я поглаживала изгибы и округлости ее тела, а она медленно стянула с меня трусики и ласково дотронулась кончиком пальца до моего влагалища. Я взяла в рот ее сосок и принялась посасывать его, обводя языком ареолу, пока Хелен не стала утробно мурлыкать, а потом ввела в нее сразу два пальца. Ах, эта восхитительная, тесная мягкость! Ощутив поднимающееся внутри желание, я перевернулась лицом вниз, скользнув под партнершу, так что наши тела оказались параллельно друг другу. Лицом я прижималась к бархатной кушетке, а ее прелестный животик оказался точь-в-точь на моей пояснице. Я приподняла правую руку, Хелен сделала то же самое, и Стенли немного неуклюже надел на нас наручники.

– Вот так, – прошептала Хелен, – красиво, правда?

Ее он взял первой, раздвинув мне ноги и войдя в нее сзади, так что я чувствовала его яйца, его жар и влагу, которая стекала из влагалища Хелен прямо на мои ягодицы. Левой рукой я поглаживала свой клитор именно в том месте, куда приходился максимум веса. Сейчас я уже сгорала от желания и, поднимая и опуская бедра в одном ритме с Хелен, мечтала о том, как его член войдет в меня. Она тихонько ахнула, когда он вышел из нее, а потом обтянутая тонким латексом головка прижалась к моей киске, и он легко скользнул в меня, придерживая Хелен за ягодицы. Он почти довел меня до оргазма и вернулся к Хелен, хорошенько оттрахал ее, пока ее тело не напряглось, а затем не обмякло, и снова вошел в меня. Я молилась, чтобы у него хватило сил дождаться, когда я кончу. Хелен перевернулась на бок, прижимаясь влажным влагалищем к моему бедру, и он кончил ей в рот. Тяжело дыша, я лежала, опустив одну ногу на пол, и вся истекала сладким соком. Да, люблю я это дело. Мне нравятся не только сами плотские удовольствия, но и то, что я занимаюсь этим с незнакомцем, – так я чувствую себя свободной и совершенно неуязвимой.

6

Оказалось, что это была моя последняя вечеринка в Лондоне. Теперь я работала в «Гштаде», и мне нужно было следить за собой, выделять нужное количество времени на сон и пробежки, да еще и заниматься карьерой. Я сказала себе, что об инциденте с полковником Моррисом надо просто забыть, словно его и не было. Старый ублюдок обломался, да и попытка-то была жалкая, главное, что бой был выигран. Я провернула дело, а моему начальству только это и было нужно. Так что я должна быть в форме, даже если ради этого приходилось ставить будильник на пять утра, чтобы пробежать необходимое количество кругов по Гайд-парку до ухода на работу. С тех пор как Джеймс начал регулярно появляться в клубе и осыпать меня пятидесятками, я стала регулярно ходить к косметологу и на маникюр и даже сходила пару раз на дорогущие занятия по пилатесу. Благодаря моему нынешнему кругу чтения я знала, что в этом нет ничего экстравагантного: я просто нахожу время для себя и вкладываю в собственное будущее. Джеймс теперь официально считался моим постоянным клиентом, и по четвергам и пятницам Олли разрешил мне не работать с другими клиентами, хотя иногда меня все-таки кто-то бронировал, и тогда Джеймсу приходилось сидеть в одиночестве. В это время он пристально наблюдал за мной, а потом обязательная бутылка шампанского заканчивалась, и я направлялась к его столику, радостно улыбаясь.

Я не могла отказать себе в удовольствии помечтать о том, что бы я смогла сделать, если бы старик Джеймс серьезно мной заинтересовался. В «Британских картинах» мне платили меньше минимальной оплаты труда. Образование я смогла получить практически бесплатно, однако все-таки вынуждена была взять кредит на десять тысяч фунтов, чтобы покрыть текущие расходы и квартплату, и первые выплаты уже не за горами. Я надеялась получить повышение до начала выплат, поэтому решила рискнуть, но возвращать кредит надо будет осенью, то есть всего через пару месяцев, а до начала работы в клубе я едва сводила концы с концами. Джеймс давал мне около тысячи в неделю плюс что-то еще я получала от других клиентов, поэтому теперь у меня появились реальные шансы выплатить кредит и передохнуть – может быть, даже обзавестись собственным жильем! Я открыла сберегательный счет и с наслаждением следила за растущими цифрами баланса.

Мне с самого начала было ясно, чего хочет Джеймс, но его высокомерие вкупе с природной застенчивостью мешало завести разговор на интересующую его тему. Как и большинство мужчин, он любил говорить о себе, поэтому выудить из него всю нужную информацию оказалось несложно. Жену зовут Вероника, у них есть дочь-подросток, живут в Кенсингтоне, рядом с Холланд-парком. Он утверждал, что в свободное время читает философские труды, хотя, если серьезно, ему был гораздо ближе «большой босс Иисус», чем эстетические воззрения Канта. Однако тема была благодатная, и я сумела правильно разыграть эту карту, попросив его порекомендовать мне что-нибудь почитать. Естественно, я просто прогуглила те книги, которые он назвал, и сделала вид, что все прочитала. Вероника занималась хозяйством и была членом нескольких благотворительных комитетов. Иногда я думала: знает ли она, где ее муж проводит вечера, и есть ли ей вообще до него дело? Вряд ли. Они вообще трахаются? Я даже представить себе не могла, что Джеймс в принципе на что-то способен. Даже если, несмотря на переизбыток эстрогена, от его члена что-то осталось, он с трудом поднимался по лестнице клуба, каждый раз рискуя схлопотать сердечный приступ. Разумеется, он постоянно пытался убедить меня в том, что когда-то был тем еще Казановой. О да, Джеймс от души повеселился в старые добрые времена! Замужняя дама старше его из Сент-Морица, сестрички с Кап-Ферра. С высоты своих лет он мог позволить себе заявлять, что когда-то девчонки не давали ему прохода, а я подпевала ему, рассказывая истории о девочках, которые давали всем подряд на заднем сиденье автомобилей и лондонских площадях, закатывали безумные домашние вечеринки и зажигали в ночных клубах Сохо. Судя по всему, жалкие остатки светской жизни Лондона семидесятых кажутся эротическим раем мужчинам, страдающим ожирением последней степени.

– Джудит, хочешь печеньку?

Услышав голос нашей секретарши Фрэнки, я вздрогнула и вспомнила, что нахожусь на собрании, а она подвинула ко мне стоявшее на столе в конференц-зале блюдо с шоколадным печеньем-дижестивом. Лора нахмурилась. Мы проводили одно из тех собраний, которые Руперт называл консультациями особой важности. В зале присутствовали я, Фрэнки, Руперт, Лора и Оливер – эксперт по портретам, лишь немного уступавший нашему боссу по массе тела и нездорово-багровому цвету лица.

– Нет, спасибо, – шепнула я.

Однако Лора все равно нахмурилась, неодобрительно посмотрела на нас и раздраженно укуталась в пашмину, скрывая от посторонних взоров облезающие после отдыха в солнечном Барбадосе плечи.

Фрэнки хотя бы пытается проявлять какое-то подобие женской солидарности, в отличие от Лоры, которая в основном обращалась со мной как с ни на что не годной служанкой.

– Вот они, – произнес женский голос.

Высокая блондинка с креативно взъерошенными волосами с трудом бухнула на стол стопку новых каталогов.

– Это Анджелика, – представила ее Лора. – Она будет проходить у нас практику в течение месяца. Она только что окончила Бергли во Флоренции.

Если бы рядом был Дейв, я бы картинно закатила глаза. В Бергли читали курс по истории искусства для богатых толстосумов, которые настолько ленивы, что не могут даже для виду получить университетское образование. Они проводили год в Диснейленде в стиле ренессанс в надежде впитать в себя немного культурных ценностей в перерывах между косяками, а потом получить красиво оформленный сертификат.

– Добро пожаловать в наш отдел, Анджелика! – любезно поприветствовал ее Руперт.

– Как мило с вашей стороны взять меня на практику, – отозвалась блондинка.

– Анджелика – моя крестная дочь, – добавила Лора, растягивая накачанные ботоксом губы в деланой улыбке.

Что ж, тогда все понятно, подумала я и приосанилась.

– Итак, – начал Руперт, – сегодня у нас большой день, мальчики и девочки! Мы заполучили Стаббса! – провозгласил он, пустив по кругу каталоги, выглядевшие словно программки на опере XVIII века; на обложке было написано: «Джордж Стаббс „Герцог и герцогиня Ричмонд на скачках“».

– О-о-о! – воскликнула Фрэнки, всегда отличавшаяся нездоровым оптимизмом. – Настоящий Стаббс!

Всеобщее ликование было вполне понятно: Джордж Стаббс – крайне выгодный художник, его картины, бывало, продавались более чем за двадцать миллионов. Я сама питала к нему некоторую слабость, и хотя мой земляк из Ливерпуля изучал анатомию и изображал лошадей лучше, чем любой другой художник XVIII века, его в свое время не приняли в Королевскую академию художеств, обозвав приверженцем спортивного жанра. Мне стало любопытно, какую же из его работ нам удалось заполучить.

– Это стоит прочитать очень внимательно, – вставил Оливер. – Я кучу времени потратил на составление текста!

Быстро пролистав каталог, я дошла до вкладки с иллюстрациями и застыла от ужаса. Эту картину я уже видела, и в каталог она попасть никак не могла!

– Прошу прощения, Руперт, но я не понимаю… Это та картина, которую я видела в январе, клиент живет где-то рядом с Уорминстером?

– Не волнуйся, ты верно провела оценку, но потом я все-таки заехал, чтобы лично взглянуть. Не мог же я ожидать от практикантки, что она сможет достать нам Стаббса!

Я не стала его доставать, потому что это не Стаббс! И я уже не практикантка. Руперту это прекрасно известно! Я упорно трудилась, зарабатывая право иметь свое мнение как специалиста, поэтому решила попытаться еще раз.

– Вы ничего не говорили… – начала я.

– Хотел сделать сюрприз! – перебил меня Руперт и как-то смущенно рассмеялся. – А теперь…

– Но я уверена, что это не подлинник, – не унималась я. – Я сделала фотографии…

– Джудит, я привез картину, отдал ее реставраторам, ее почистили, и выяснилось, что поверх подлинника Стаббса было нанесено другое изображение, оценкой которого ты и занималась! Еще вопросы есть?

– Разумеется нет, теперь все ясно, – тут же согласилась я, решив не играть с огнем. – Какая потрясающая история!

В сентябре картину планировали выставить на экспозицию за две недели до начала аукциона. Руперт счел полотно достаточно важным для проведения отдельных торгов, а Оливер считал, что ее лучше продавать вместе с другими полотнами. Лора говорила о том, кого из коллекционеров следует поставить в известность. Фрэнки стенографировала. Я же пребывала в таком шоке, что даже не ехидничала про себя насчет того, какие редкие мысли иногда забредают в пустую голову этой Анджелики. В конце собрания я, как положено прилежным ученицам, задала парочку умных вопросов насчет организации индивидуальных просмотров, чтобы запомнить, кого надо будет подключить, а потом как ни в чем не бывало спросила, не устраивают ли сегодня в хранилище «американские горки».

– Я как раз туда собираюсь, вот и подумала, что могу провести для Анджелики небольшую экскурсию, – вежливо предложила я.

Идя по пыльным, запутанным коридорам цокольного этажа, я объяснила Анджелике, что «американскими горками» у нас принято называть отгрузку полотен, потому что их спускают по наклонной рампе на низких тележках прямо в недра хранилища. В такие дни младшие сотрудники могли воспользоваться моментом и посмотреть на полотна вблизи, пока их распаковывают в смотровой, готовя к приходу экспертов. Это незабываемое переживание, объяснила я, когда ты видишь истинные шедевры на простых деревянных скамьях, а не в священном музейном пространстве.

– Ага, – вяло отозвалась Анджелика, не отрываясь от телефона и все время поправляя копну светлых волос, – видала я эти шедевры в Уффици. Типа Бранзини, да?

– Видимо, вы имеете в виду Бронзино?

– Ну да, точно.

Слава богу, Дейв оказался на месте. Они с коллегой спускали с «американских горок» десять работ Помпео Батони для приближающегося аукциона «Гранд-тур».

– Чудесно выглядишь, Джудит! Нового парня завела?

– Ты единственный, Дейв, ты же знаешь! – кокетливо ответила я. – Кстати, я заказала целую коробку первосортных детективов на «Амазоне».

Я познакомила рабочих с Анджеликой, протянула Дейву сумку с книгами и сказала, что купила их в Мэрилебоне в книжном магазине «Оксфам» по дешевке.

– Что у нас сегодня на повестке дня? – спросила я, чтобы не ставить Анджелику в неловкое положение, потому что девица даже не думала отрываться от телефона.

– Батони, римский период.

– Италия! – воскликнула я. – Отлично, Анджелика, то, что надо! Будь любезна, помоги нам с мерками! – попросила я, а сама жестом показала Дейву, что надо выйти покурить.

Прихрамывая, он направился следом за мной в зону для курения. Я быстро рассказала ему о своей поездке в Уорминстер. Руперту позвонил старый приятель из магазина антиквариата в Солсбери и рассказал, что видел картину на званом ужине и подумал – возможно, это подлинник. Меня к клиенту отправили только потому, что Руперт был на охоте. Хозяин дома, бывший гвардеец, без тени иронии представился тигром[3], объяснил, что его семья живет здесь уже больше ста лет, и предположил, что картину мог приобрести его прадедушка. Лишних вопросов я задавать не стала, поскольку Руперт строго-настрого запретил мне даже намекать на то, что картина может оказаться подлинником.

Я сняла картину со стены в столовой и поставила на кресло рядом с окном, чтобы получше рассмотреть при дневном освещении. Поначалу мне было понятно, почему друг Руперта так разволновался: композиция ритмично организована, слева на заднем плане группа леди, джентльменов и конюхов наблюдает за тремя лошадьми, которые несутся галопом с холма по направлению к зрителю. Лошади выписаны просто великолепно, две гнедые и одна серая, конечности раскинуты в стремительной симметрии. На фоне приглушенных тонов пасмурного утра яркими пятнами выделяются ливреи конюхов и сияющие в первых утренних лучах шкуры лошадей. Присмотревшись повнимательней к группе зрителей, я разочарованно отметила, что персонажи выписаны как-то беспорядочно и скучно, пространство между фигурами хаотично заполнено предметами для пикника в стиле вычурного XVIII века. Из-за этого нарушается равновесие композиции и внимание зрителя непроизвольно перемещается от грациозных, искусно выполненных лошадей к группке людей, что для Стаббса совершенно нехарактерно, подумала я. Поколебавшись, я стала разглядывать сигнатуру, подозрительно идеально совпадающую с подписью Стаббса, потом перевернула полотно, чтобы проверить заднюю сторону. На раме был наклеен небольшой ярлык с надписью «Урсфорд и Свит» – название давно уже закрывшейся лондонской галереи. На ярлыке я прочитала название картины: «Герцог и герцогиня Ричмонд на скачках», ниже стояла дата – 1760 год. На заднем плане, позади фигур, виднелась вывеска с надписью «Ньюмаркет». Стаббс был выдающимся анималистом своего времени, никто, кроме него, не умел столь искусно изображать лошадей, но, насколько мне было известно, на ипподроме Ньюмаркета он никогда не работал. Порадовавшись, что прихватила с собой систематический каталог, я принялась листать его, пока не нашла другое изображение тех же герцога и герцогини в Гудвуде, датированное 1760 годом. Определенное сходство лиц, конечно, присутствовало, однако объяснялось скорее приметами времени, чем точностью изображения. Видимо, Руперту это показалось достаточным доказательством подлинности. Вполне возможно, что Стаббс мог изобразить своих благодетелей в Ньюмаркете, хотя никаких упоминаний о подобном визите я не нашла, как, впрочем, и каких-либо сведений, подтверждающих существование такого полотна. Внезапное обнаружение нового полотна Стаббса, разумеется, стало бы событием, причем событием крайне прибыльным, поэтому, расстроившись, я сделала несколько снимков, составила подробный отчет, в котором, кроме всего прочего, указала, что, по моему мнению, картина представляет собой имитацию, сделанную кем-то из современников. До поезда оставался еще час, и Тайгер любезно предложил мне посмотреть конюшни. О том, как весело мы с ним поскакали в одном из загонов, Дейву я решила не сообщать.

– Это все очень странно, Дейв! В январе меня отправляют на оценку, я пишу, что это работа подражательного характера, а летом оказывается, что это подлинный Стаббс! И еще: вывеска с надписью «Ньюмаркет» с картины исчезла. Руперт заявил, что она оказалась более поздним слоем, который сняли во время чистки картины, и сигнатура почему-то теперь в другом углу!

– Погоди, напомни-ка, откуда эта картина?

– Хозяин утверждает, что ее приобрел его прадедушка. Ярлык галереи «Урсфорд и Свит» на Бонд-стрит, они закрылись сразу после войны.

– Но тебе показалось, что это все-таки восемнадцатый век?

– Да, но…

– А откуда тогда она попала в «Урсфорд»?

– Ну уж точно не от нас. Если бы мы упоминались в провенансе, Руперт бы не преминул написать об этом в каталоге.

– Значит, от них?

Два ведущих аукционных дома Лондона всегда находились в состоянии жесткой борьбы, как Оксфорд и Кембридж, поэтому сотрудники никогда даже не произносили название конкурирующей организации вслух.

– Конечно, «Урсфорд» могли приобрести ее у частного лица, но шансов немного, скорее всего, ты прав. Но что толку? Они все равно ни за что не разрешат мне воспользоваться их архивом…

– Один мой старый приятель работает у них в хранилище «старых мастеров». Он легко может провести тебя в архив. Если хочешь, прямо сегодня, в обеденный перерыв. Кстати, почему тебя так заинтересовала эта картина?

– Не знаю… Просто не хочу, чтобы мы совершили серьезную ошибку.

У меня не было желания объяснять Дейву, что мое внезапное превращение в Нэнси Дрю связано с тем, что я решила завоевать наконец хоть какое-то уважение среди коллег и спасти лицо нашего дома от публичного позора. Стаббс – дело серьезное, «Британские картины» всегда в первую очередь выставляют на аукцион шедевры, на которых присутствуют животные. Я сгорала от нетерпения, предвкушая, как разоблачу подделку на следующем собрании и в мою честь будет устроен благодарственный обед в зале для заседаний совета директоров, а потом меня повысят. Мне хотелось доказать им, что я способна на большее, чем возбуждать стариков-извращенцев вроде полковника Морриса. Это мой шанс добиться успеха благодаря моим знаниям и таланту, шанс доказать, что я могу работать на высоком уровне!

Вообще-то, мне полагался час на обеденный перерыв, но я вполне могла позволить себе немного задержаться, если учесть, что все остальные сотрудники считали своим неотъемлемым правом обедать около трех часов. К тому моменту, как я добралась с Пикадилли на Нью-Бонд-стрит, у меня в запасе оставалось еще около сорока минут.

– Вы Майк? Друг Дейва? Меня зовут Джудит Рэшли, огромное спасибо за то, что согласились помочь мне, у нас в отделе сейчас настоящий цейтнот!

Я с трудом сдержала улыбку, заметив торчащую из заднего кармана джинсов Майка книжку под названием «Крушение надежд: правдивая история о материнской любви, супружеской измене и хладнокровном убийстве в штате Техас».

– Я вас туда проведу, а потом уйду на обед. Вы тоже торопитесь, вот и хорошо, но если кто-нибудь у вас спросит, почему у вас нет пропуска от главы отдела, меня в это не втягивайте, договорились?

– Конечно! Мы очень ценим ваше понимание! Как я уже говорила, у нас полный цейтнот, еще раз большое спасибо!

Архив наших конкурентов находился в галерее с чудесными резными панелями на стенах и видом на Сэвил-роу. Они тоже так и не удосужились оцифровать архивные материалы, и, глядя на длинные ряды массивных двустворчатых книжных шкафов начала XVIII века, казалось совершенно невозможным, что даже настоящему гению систематизации удастся разобраться в этом хаосе. Кроме меня, в архиве работало еще несколько человек, в основном мои ровесники, практиканты и ассистенты, которые с нетерпением ожидали обеденного перерыва и украдкой строчили эсэмэски на своих телефонах. На меня никто из них внимания не обратил.

Если датировка картины верна и она действительно написана в 1760 году, то между ее созданием и закрытием «Урсфорда» в 1913-м прошло около ста пятидесяти лет, однако ярлык был отпечатан на машинке, а значит, галерея приобрела полотно не раньше 1880 года, следовательно, логично начать именно с этого периода. К счастью, наши дома использовали одну и ту же систему каталогизации, так что я начала просматривать карточки, на которых значилось название картины, иногда прилагалась фотография, а также информация о дате покупки и цена. Обновление карточек каталога – одно из самых жутких занятий, которое мне волей-неволей пришлось освоить. Стаббс попадался довольно часто, но наше полотно ни одному из описаний не соответствовало. Обнаружила я и несколько работ его учеников и подражателей-современников, причем пять из них датировались как раз периодом с 1870 по 1910 год. Одна работа вполне могла оказаться подлинным Стаббсом, идентификационный код ICHP905/19, что означает «Important Country House Pictures English Paintings» (Важные английские полотна дома «Кантри-Хаус пикчерс»), которая была продана в 1905 году в качестве лота номер девятнадцать. Я бросилась к стеллажам, схватилась обеими руками за ручку ящика с этикеткой «1900–1905» и с трудом раскрыла его. Быстро перебирая карточки, я наконец добралась до 1905 года в поисках пометки «Important Country House Pictures». Вот она! «Собственность графа: „Герцог и герцогиня Ричмонд на скачках“. Продано У. Э. Свиту, эсквайру, ушла с молотка за 1300 гиней». Судя по всему, имеется в виду граф Галифакс, обладатель одной из самых богатых коллекций Стаббса в стране. Так, похоже, это все-таки подлинник… К своему удивлению, я испытала извращенное разочарование. Мой блестящий план по спасению Руперта от катастрофической ошибки рухнул. Что ж, такое случается, когда эксперт при оценке принимает подлинник за работу кого-то из подражателей, вот и все. Ошибку совершила я, а не Руперт. Ладно, смогу хотя бы предоставить полезную информацию для провенанса, Руперт наверняка это оценит.

Обратно я шла вдоль торговой галереи «Аркада Берлингтона», заглядываясь на витрины магазинов кашемира и очаровательные шкатулки с макарони в кондитерской «Ля дюре». Подумала, что на заработанные в клубе деньги можно будет купить какой-нибудь хороший классический свитер. Однако что-то все же не давало мне покоя. 1300 гиней – довольно внушительная сумма по меркам 1905 года, однако из-за шумихи, которая поднялась в отделе по поводу Стаббса, про минимальную цену никто даже не спросил. Поднапрягшись, я вспомнила, что на последней странице каталога мелким шрифтом была обозначена цена восемьсот тысяч. Но это же бред! Если картина и вправду подлинная, то с какой радости Руперт назначил за нее такую низкую стартовую цену?!

Когда я вернулась в отдел, на месте была только Фрэнки, с аппетитом уплетавшая огромный сэндвич с сыром из какой-то жуткой забегаловки в «Краун пассаже». На улице, как всегда, было влажно, я сразу заметила, что от куртки, накинутой на спинку кресла, разит лабрадором, и тут же прониклась к секретарше особой нежностью.

– Фрэнки, – спросила я, – ты, случайно, не помнишь, куда положила записи, которые я привезла из Уорминстера пару-тройку месяцев назад? Насчет Стаббса?

– Наверное, попали в материалы для подготовки аукциона. Руперт прямо в восторге!

– Да-да, конечно… Я просто хотела взглянуть одним глазком.

Фрэнки протянула руку к одному из стеллажей, сняла с полки толстую папку, пролистала и покачала головой:

– Не-а, нету. Только записи Руперта и фотографии после чистки. Поискать?

– Да нет, не надо. Извини, что отвлекла тебя в обеденный перерыв.

И все-таки что-то с этой картиной не так! Заглянув в офисную телефонную книгу, я переписала нужный номер, заперлась в кабинке нашего обшарпанного туалета и позвонила. К телефону подошла миссис Тайгер. Я не имела чести познакомиться с ней: во время моего визита она гостила у сестры в Бате, что, в принципе, меня не очень расстроило, поскольку мы с Тайгером смогли отправиться на экскурсию в конюшни. Голос у миссис Тайгер звенел как колокольчик.

– Добрый день, это Джудит Рэшли. Несколько месяцев назад я приезжала к вам в Уорминстер, поскольку ваш муж любезно позволил мне взглянуть на картину с лошадьми.

– Ах да. Что ж, нам было приятно оказать вам услугу. Чем могу быть полезна?

– Вы, должно быть, очень довольны результатами оценки?

– Ну как вам сказать, в глубине души мы и сами не особенно верили, что это подлинный Стаббс. Хотя тот парень все равно предложил нам отличные деньги.

– Покупатель?

– Ну, тот мужчина, который заезжал за ней.

– Конечно, – торопливо сказала я, – Руперт!

– Нет, – помолчав, отозвалась миссис Тайгер, – кажется, его звали по-другому…

– Неужели? Конечно я ошиблась, – попыталась я скрыть замешательство, – что ж, я просто хотела убедиться, что у вас есть наши контакты на случай, если вы захотите, чтобы мы взглянули на другие картины. Мы любим работать с постоянными клиентами!

– Было очень мило с вашей стороны посоветовать нам обратиться в другую галерею.

– Да-да… Без проблем. Не стану больше отрывать вас, но вы, случайно, не помните имя человека, который приезжал за картиной?

– Нет, а что? – спросила она голосом, по которому было слышно, что разговор ей изрядно надоел.

Я пробормотала что-то невнятное, с кучей профессиональных терминов, поблагодарила ее, повесила трубку, присела на крышку унитаза и задумалась. Миссис Тайгер ничтоже сумняшеся заявила мне, что картина не подлинник. Она продала ее за хорошие деньги и радовалась, что выручила круглую сумму за подражателя великого Стаббса. А теперь наш отдел собирается выставить на аукцион эту же самую работу!

Я еще раз взглянула на макет каталога: картина по традиции должна была фигурировать с пометкой «Из частной коллекции». Коллекционером я, разумеется, сочла мистера Тайгера, а выходит, это кто-то другой. История Руперта никак не противоречила тому, что я раскопала в их архиве: картину неправильно оценили, поэтому, видимо, именно тот загадочный парень, купивший ее у Тайгеров, и догадался, что имеет дело с подлинником, а теперь решил продать картину через нас. Что ж, Тайгерам не повезло, но я совершенно не собиралась ставить их об этом в известность, я же не дура. Если парень обвел их вокруг пальца, мы тут ни при чем – он честно заплатил цену, на которую те сами согласились, и имеет полное право снимать сливки. Но все-таки что-то во всей этой истории было не так… Меня охватило беспокойство, странное предчувствие, которое не покидало меня до тех пор, пока около трех в отдел наконец не прошествовал Руперт, явно имевший удовольствие со вкусом отобедать, и не пробормотал что-то насчет затянувшейся встречи в «Бруксе». В «Бруксе», кстати, персонал раздает подушки клиентам, если те захотят вздремнуть в библиотеке после обеда.

– Увидимся вечером, Анджелика, – сказал он, направляясь к выходу.

– Ага, Руп, увидимся, – отозвалась та, не отрывая глаз от смартфона, – видимо, опять строчила свои эсэмэски.

Только я успела подумать о том, где это они увидятся вечером, как Руперт подошел к моему столу и стал рыться в своем портфеле.

– Э-э-э… Джудит, я тут подумал, может быть, тебе будет интересно, – сказал он, протягивая мне внушительных размеров конверт. – Анджелика тоже пойдет. Немного светской жизни не повредит. Выглядеть надо на пять баллов!

– Постараюсь, Руперт!

– Не сомневаюсь. Ты всегда… э-э-э… хорошо выглядишь! Тогда увидимся!

Конверт я вскрыла не сразу, чтобы Анджелика не подумала, что я не знаю, о чем идет речь, но когда наконец открыла его, то не смогла сдержать довольную улыбку. Руперт вручил мне приглашение на прием Тентисов в галерее «Серпентайн». «Тентис и Тентис» – огромное архитектурное бюро, недавно закончившее большой проект в Сити, в рамках которого были построены самые дорогие квартиры во всем Лондоне. Бульварные журналы в «Гштаде» пестрили новостями об этом событии. Руперту удалось сбагрить им целую партию картин восьмидесятых годов, оставшихся после недавних аукционов, и те украсили ими стены миллионеров. Я целую неделю просидела, собирая провенанс на всю эту мазню. Прием устраивали в честь грядущего сотрудничества с арт-ярмаркой «Фриз мастерс». Руперт сам меня туда пригласил! Там будут фотографы – значит, возможно, мое фото увидят девочки из клуба, а может, даже мои потаскухи-одноклассницы!

Внизу плотной классической пригласительной карточки кремового цвета значилось: «Дресс-код: вечернее платье». Платья в пол у меня не было, но в таких делах экономить противопоказано! Остаток дня я смотрела на часы и, как только пробило пять, побежала в банк на Пикадилли, потом взяла такси, а к шести уже вернулась домой, заехав по пути в «Харви Николс», счастливой обладательницей минималистичного черного платья в пол от Ральфа Лорена, которое закреплялось на одном плече практически невидимой золотой цепочкой. Платье стоило нереальных денег, но я старалась об этом не вспоминать, может, потом надену его в клуб. Меня совершенно не волновало, что Руперт думает о моем чувстве стиля, но мне впервые выдалась возможность завязать контакты с серьезными людьми, а значит, я должна выглядеть безукоризненно!

Украшения я подбирала долго. Крошечные серьги-гвоздики с бриллиантами, которые мама подарила мне на двадцать один год, я уже давным-давно сдала в ломбард в Хаттон-Гарден, поэтому решила, что отсутствие украшений лучше, чем дешевые украшения, и не стала ничего надевать. Платье было элегантным само по себе, оставалось только надеть самые простые туфли на каблуке. Я выпросила у соседки Пэй черный клатч «Гуччи» – и вуаля, образ готов! Минимум косметики, только немножко туши и чуть-чуть малиновой помады. Вызвала такси, чтобы не растрепать прическу, водитель посмотрел на меня так, что я сразу же успокоилась и поняла: выгляжу на все сто.

Около красной ковровой дорожки, протянувшейся от стеклянного павильона в Гайд-парке, собралась толпа папарацци, сверкавших всеми оттенками розового и малинового, словно космический корабль в стиле ретро. Парочка из вежливости пару раз щелкнула камерами, но все равно было приятно. Издалека доносилось гудение праздника – звуки сливались в органичный гул, похожий на урчание огромного зверя. Я протянула швейцару приглашение, он сделал мне знак проходить, и я на секунду прикрыла глаза, предвкушая океан удовольствия, в который вот-вот окунусь.

Наверное, так почувствовала бы себя Золушка, если бы ей все же удалось попасть на бал, а он оказался бы корпоративной вечеринкой заштатной страховой компании. Даже аромат огромных уличных свечей «Джо Мэлоун» не мог перебить кисловатый, навязчивый запах дешевого шампанского. Сотни мужчин с нездоровым цветом лица, в плохо сшитых костюмах, толпились вокруг бесплатного бара с фанатичным блеском в глазах, достойным мормонов, когда те решили оторваться по полной в Атлантик-Сити. Откуда «Тентис и Тентис» набрали такой контингент – неизвестно. Среди этого океана посредственности я разглядела голову вышедшей в тираж супермодели – ее худая, высокая фигура торчала словно палка среди всего этого безобразия. Если не считать этой «знаменитости», у меня было такое ощущение, что я оказалась в дешевом диско-баре в пятницу вечером.

Вспомнив о чеке на круглую сумму из «Харви Николс», я ощутила мучительный укол совести. Единственным человеком, кроме меня, который решил соблюсти дресс-код, оказался Руперт. Благодаря внушительному животу вокруг моего начальника образовалось нечто вроде ВИП-зоны. Он беседовал с галеристом по имени Кэмерон Фицпатрик, с которым я была едва знакома. Я поймала взгляд Руперта, и его бочкообразное тело тут же двинулось в мою сторону. Смокинг редко идет мужчинам, но Руперту он оказался на удивление к лицу, и я поймала себя на том, что в кои-то веки искренне рада его видеть.

– Руперт! – Обворожительно улыбаясь, я помахала ему клатчем. – Привет!

– Э-э-э… Джудит, добрый вечер, а ты… ну да, конечно… Я, если честно, уже ухожу. Приглашен на ужин.

– Не буду вас задерживать, просто хотела сказать, что провела дополнительную работу по изучению провенанса Стаббса.

– Что?

– Новая картина Стаббса, которую мы обсуждали на собрании, помните?

– Джудит, мне надо бежать, поговорим завтра, – бросил он через плечо и исчез.

Теперь вся надежда у меня была только на Фицпатрика, но и тот растворился в толпе. Я протолкалась к барной стойке, миновав стайку девушек в микроскопических размеров платьях и туфлях, которые, судя по всему, они позаимствовали у Колин Руни, не спросив разрешения. От разочарования я не смогла даже толком насладиться взглядами, которыми они меня провожали. Они явно краем уха где-то слышали, что нижняя часть женского тела обладает определенной притягательностью для мужчин, но на этом их мысль и остановилась. Да, юбка, которая демонстрирует все, что нужно для определения даты последнего визита к косметологу на предмет депиляции, не лучший способ заявить о женской эмансипации. Чем закончится их вечер, я рискнула бы угадать с одной попытки – около трех ночи они будут исполнять пародию на стриптиз, сидя на коленях у какого-нибудь перемазанного майонезом мажора-неудачника где-нибудь в клубе «Восемьдесят». О нет, это не для меня! Джудит, успешный арт-дилер и элитная девушка на один вечер, достойна большего! Пить мне совершенно не хотелось, но, чтобы как-то убить время, я прихватила пару бокалов и медленно продефилировала через зал, притворяясь, что один из них предназначается для моего несуществующего собеседника. Впрочем, особого удовольствия весь этот спектакль мне не доставил.

Анджелика, разумеется, так и не появилась. В живописи она, может, и не разбирается, но наверняка обладает достаточным опытом светской жизни, чтобы понимать, на какие вечеринки ходить не стоит. Еще один пример тайного шифра, который мне так и не удается разгадать! Да как я могла на это купиться? Как могла поверить, что здесь меня ожидает нечто из ряда вон выходящее?! Да и что? Элегантная беседа с элегантной публикой, на ходу изящно пошутить с Джеем Джоплингом, после чего тот, разумеется, украдет меня с бала, отвезет в «Вулзли» и усадит за тот самый столик, где любил отужинать Люсьен Фрейд?!

Такое мне не светит, потому что я просто серая мышь! Выскочка из низов! Боже, какое унижение! Даже папарацци уже отправились на поиск мероприятий поинтереснее. Престарелой супермодели тоже след простыл – ушла, наверняка засунув между вываливающихся из декольте грудей жирный чек, туда, где тусуется настоящая элита. Господи, какая же я дура! Сначала я подумала, что в наказание за глупость стоит пойти домой пешком, но потом поняла, что слишком расстроена. Ну потрачу еще двадцатку на такси, и что? Ладно, хотя бы расскажу Дейву, что была на настоящем приеме, он такое любит. Но неужели так бывает всегда? Неужели Лондон и правда похож на матрешку? Стоит тебе открыть первую блестящую лаком куколку, как внутри ее оказывается еще одна, а потом еще и еще… Вне себя от раздражения, я протянула водителю деньги, на ходу начиная теребить ненавистное платье, тонкая цепочка лопнула, и я в ярости схватила подол около разреза и разорвала чертову тряпку пополам, к вящему изумлению проходившей мимо пожилой пары, державшей в руках программки из Альберт-Холла.

Бледная от гнева, я вошла в квартиру и с трудом стала пробираться по коридору, заставленному неимоверным количеством велосипедов, насосов и шлемов. Зайдя на кухню, я обнаружила на столе коробочку с запиской, на которой было всего два слова: «Для Джуди». В коробке оказалась розовая керамическая кружка с толстыми стенками и заячьими ушками. В записке говорилось: «Прости, пожалуйста! Я случайно разбила твою чашку, поэтому дарю тебе новую!» В конце моя идиотка-соседка еще и смайлик пририсовала! Бросив взгляд в мусорку, я увидела осколки чашки и блюдца – идеальная кофейная пара от «Виллерой 1929», глазурованный фарфор цвета абсента. Я ходила вокруг нее две недели в пассаже «Кэмден», но потом все-таки не выдержала. Чашка была недорогая, всего сорок фунтов, но дело не в этом! Не в этом дело! Я решила поискать суперклей в ящике жуткого буфета в псевдовикторианском стиле, но ящик заклинило, я со всей дури шарахнула ногой по основанию буфета, ножка отвалилась, буфет накренился, дерьмовая посуда задребезжала и посыпалась. Несколько минут я приходила в себя, а потом стала наводить порядок на кухне, которая превратилась в сущий ад.

7

Проснулась я в пять утра, голова гудела. Лежа на постели, обнаженная, я, как всегда страдальчески, смотрела в потолок. Из-за работы в клубе я потеряла способность четко мыслить. Новые подружки, легкие деньги – все это сбило меня с толку. Но теперь я возьму себя в руки и все сделаю правильно! Раскопаю, откуда взялся этот Стаббс, чего бы мне это ни стоило! Ну сходила на дурацкую вечеринку, зря потратила время – бывает! А теперь надо сосредоточиться!

На работу я пришла пораньше, надеясь сразу же поговорить с Дейвом, но Лора загнала меня в угол и заставила провести все утро за анализом минимальных цен на Стэнли Спенсера, чтобы помочь какому-то брокеру смухлевать с налогами на прибыль от торгов. Налоги на прибыль – пожалуй, единственная сфера, в которой наш отдел умел по-настоящему проявить нечто похожее на деловые качества. В обед я спустилась в хранилище, но, не застав там Дейва, позвонила ему на мобильный и предложила зайти в бар после работы. Потом пошла в «Н. Пил» и купила чудесный свитер из голубого кашемира, который стоил примерно столько же, сколько платье в «Харви Николс». Потратив кругленькую сумму, я почему-то почувствовала себя лучше и уже не так переживала из-за неудавшейся вечеринки. Переодеться я решила в женском туалете в Лондонской библиотеке на Сент-Джеймс-сквер, тогда я успела бы встретиться с Дейвом в баре «Виноградная лоза» на Дюк-стрит. Дейв вошел туда, прихрамывая. Он был слишком горд, чтобы ходить с тростью, а я уже ждала его за столиком с пинтой «Гордости Лондона» и тоником для себя.

– Спасибо за пиво, Джудит, но моя хозяйка заревнует.

Я в двух словах объяснила ему, что все мои записи о картине пропали, что Стаббса приобрели не напрямую у пары из Уорминстера, а через таинственного посредника. Все это звучало странновато, но я была уверена: с этой картиной что-то нечисто, хотя и не могла объяснить почему. После вчерашнего фиаско на вечеринке мне казалось еще более важным доказать всем, да и себе самой, что я права насчет этого Стаббса.

– Я хочу сама взглянуть на нее, Дейв. Ее ведь уже привезли? А у тебя глаз вообще наметанный! Не верю я во все эти более поздние слои краски!

– Погоди, ты хочешь сказать, что Руперт пытается сбыть подделку?! – тихо переспросил Дейв.

– Нет-нет, что ты! Думаю, он просто ошибся, а мне не хочется, чтобы он выглядел дураком, вот и все! А если я помогу ему не выглядеть дураком, то сама окажусь умной, что меня, в принципе, устраивает. Ошибки в установлении авторства время от времени случаются, так ведь? Ты же сам знаешь! Ну пожалуйста, всего десять минут, а потом можешь обозвать меня дурой и мы закроем эту тему!

– Джудит, для этого есть эксперты. Ну и вообще, мне понадобятся инструменты…

– Дейв! Тебе ведь небезразлично то, чем мы занимаемся? Ты ведь хочешь, чтобы мы продавали только подлинники? Честь полка и все такое?

– Нам надо попросить разрешения у начальства…

– Я здесь работаю, ты тоже! У нас есть пропуска! Я что, не могу пойти погрузиться в созерцание шедевров, как мне все время нудит эта чертова Лора?!

– Десять минут.

– Не больше! Обещаю! Ну давай, – ласково замурлыкала я, – мы же с тобой друзья, верно?

– Ладно, уговорила…

Почти все сотрудники уже ушли, поэтому мы с Дейвом зашли с черного хода по его пропуску. В хранилище мы спустились с фонариками, поскольку там всегда царил полумрак, чтобы не нанести вред картинам слишком ярким освещением. Дейв сразу же направился к нужному контейнеру и достал из него картину. Я показала ему, где, по моему мнению, раньше находился указатель с надписью «Ньюмаркет» и где была сигнатура.

– Ну не знаю, Джудит. По-моему, все в порядке…

– А указатель? Он же был прямо здесь. Слушай, а лаку этому сколько лет?

Мы склонились над полотном, ощупывая место, где раньше был указатель.

– Если его затерли, – приходя в возбуждение, заговорил Дейв, – то должен был остаться след на нижнем слое краски! Надо посмотреть в другом освещении!

– Так давай передвинем!

– Да, так где же все-таки стояла сигнатура? – раздался из полумрака голос Руперта.

Не зря говорят, что полные люди умеют на удивление бесшумно передвигаться, подумала я и совершенно по-идиотски рассмеялась:

– Руперт! Привет! Прости, мы тут просто…

– Потрудись объяснить, что ты тут делаешь! Ты младший сотрудник и не имеешь права здесь находиться!

На самом деле ничего в этом такого не было, я частенько спускалась в хранилище после окончания рабочего дня – обычно по просьбе самого Руперта.

– Что это вы тут затеяли? – немного успокоившись, повернулся Руперт к Дейву. – А тебе, Дейв, уже давно пора домой!

Оцепенев от ужаса, Дейв неразборчиво пробормотал «Добрый вечер!». Как же меня коробило, когда он обращался к Руперту «сэр»! При нем Руперт держался подчеркнуто вежливо и сдержанно, но стоило Дейву, прихрамывая, уйти из хранилища, как он повернулся ко мне и вперился в меня пристальным взглядом. В голубоватом тусклом свете ламп он напоминал гротескно раздувшуюся фигуру с картины Эль Греко. Я знала, что он не станет устраивать мне сцену: люди, обладающие реальной властью, никогда не повышают голоса без крайней необходимости.

– Джудит, я уже давно хотел с тобой поговорить. Не думаю, что ты здесь на своем месте, да ты и сама это понимаешь, правда? Я хотел дать тебе шанс, но в отделе многие на тебя жалуются. А твои комментарии насчет Стаббса на собрании были совершенно неуместны и, честно говоря, просто бесцеремонны.

– Я подумала… Я хотела… Но не была уверена, – залепетала я, неуклюже оправдываясь, словно провинившаяся школьница, тут же разозлилась на себя, но остановиться уже не могла.

– Думаю, тебе лучше забрать свои вещи и покинуть нас, согласна? – холодно перебил меня Руперт.

– Вы… вы что, меня увольняете?!

– Что ж, если ты предпочитаешь такую формулировку, то – да, увольняю!

Я совсем растерялась. Вместо того чтобы возразить, попытаться защитить себя, я взяла и расплакалась. Абсурд! Давно сдерживаемые слезы от бессилия и невозможности получить желаемое брызнули из глаз, как будто пробившийся сквозь землю гейзер, и я поневоле оказалась в положении женщины, униженной мужчиной. На глаза навернулись крупные горячие слезы ярости. Ясно, Руперт что-то скрывает! Да он даже приглашение на эту идиотскую вечеринку дал мне только для того, чтобы задобрить и заставить замолчать! Но так ведь нельзя! Я же пытаюсь поступить правильно, сделать все как надо!

– Руперт, прошу вас, выслушайте меня! Я не делала ничего плохого, я все вам объясню!

– Меня не интересуют твои объяснения!

В отдел мы возвращались молча. Я шла по узким коридорам, а он следовал за мной, как охранник, ведущий по тюремным коридорам заключенного. Потом, сложив руки на груди, стоял и смотрел, как я собираю все, что валяется на моем столе, и засовываю в дипломат, на дне которого лежало платье и туфли для клуба. Мне не хотелось даже смотреть на них.

– Ты готова? – спросил он, и я обреченно кивнула. – Тогда будь любезна сдать пропуск. Думаю, мне не придется просить охрану проводить тебя к выходу. Все, Джудит, ты свободна!

Протягивая ему пропуск, я думала о полковнике Моррисе. О том, что я была практически в услужении у Руперта: забирала его костюмы из ателье, рубашки из прачечной, отвечала на телефонные звонки, работала сверхурочно в библиотеке и архивах, стараясь доказать, что чего-то стою, что я умнее, сообразительнее и способнее других. Я работала покорно и усердно. Ни разу не показала, что чувствую себя униженной и исключенной из круга приближенных. Ни разу не дала понять им – Лоре, Оливеру и Руперту, – что чувствую себя принадлежащей к иному кругу, хотя, сказать по правде, мой оксбриджский диплом котировался куда выше, чем все их дипломы, вместе взятые! Я и правда верила: если буду усердно трудиться, то со временем смогу подняться до их уровня. Конечно, я никогда не питала иллюзий насчет того, что Руперт ценит меня или хотя бы уважает, но думала, что хотя бы могу быть полезным, стóящим работником. Какой же я была дурой!

– Теперь вы возьмете на мое место Анджелику? – спросила я таким обиженным, детским голосом, что даже самой стало противно.

– Это тебя не касается. А теперь будь добра покинуть помещение!

Я подняла залитое слезами лицо и посмотрела ему в глаза. Каково это – проснуться утром и не пойти на Принс-стрит? Не войти в прохладное фойе, не коснуться шершавых резных перил знакомой лестницы? Я упустила свой шанс. Мне удалось ненадолго заглянуть за ворота запретного сада, пусть ненадолго, но все-таки на какое-то время я стала частью того мира и каждый день поднималась еще немного выше. Я подумала о том, как мне снова придется рассылать резюме и что из этого выйдет. Я все испортила. Потеряла контроль. Я позволила себе хотеть слишком многого, хотеть слишком сильно, я поступила опрометчиво! Дура, дура, дура! Я позволила себе не злиться на всех и вся, а сыграть в Поллианну, наивную дурочку, которая решила взять и помочь всем несчастным детишкам! Гнев всегда помогал мне, а я позволила себе избавиться от него! Гнев помогал мне держать голову высоко и не вешать нос, гнев помогал мне выдерживать агрессию и презрение. Гнев помог мне поступить в университет после заштатной общеобразовательной школы, он был моей силой и утешением. На мгновение я испытала это раскаленное добела, жгучее ощущение внутри себя и представила себе окровавленное лицо Руперта, склонившегося в три погибели над компьютером. Ну давай, соблазнял меня Гнев, всего разочек, ну же! На моем дипломате на углах были латунные замки, и я представила себе, как от души двину этой сволочи в висок, но до этого доводить не обязательно. Кулаки и челюсти непроизвольно сжались, на руках выступили вены, мне хотелось вцепиться ему в горло. Руперт пристально наблюдал за мной, и в его глазах мелькнула тревога. Вот и все, этого-то мне и было надо!

– Знаете, что я вам скажу, Руперт, – невозмутимо произнесла я, – вы настоящий сукин сын! Толстожопый, бесталанный сукин сын, который мнит себя пупом мира!

– Убирайся отсюда! – побагровел он, и в этот момент я перестала понимать, кого из нас я презираю больше.

Чтобы как-то наладить отношения с собственным Гневом, я решила, что нам стоит напиться. Гнев – отличный собутыльник, не отставал от меня ни на бокал. К приходу Джеймса я приговорила с другим клиентом почти две бутылки «Болле», и на этот раз пила по-честному. Не удосужившись попрощаться с очередным клиентом, я встала и ушла, оставив того сидеть с открытым ртом, а сама плюхнулась на диван рядом с Джеймсом, и Карло тут же достал нам бутылку «Кристаля».

– Сегодня я, пожалуй, выпью, если ты не против.

– Тяжелый денек выдался? – спросил он, и я согласно кивнула.

Иногда бывает, что напиваешься на радостях, но сегодня не тот случай. Я ощущала себя холодной, циничной сукой. Подняв бокал, я произнесла какой-то ничего не значащий тост. Да, это все, конечно, неприлично, но мы с Гневом, в конце концов, не просто так приходим в бар последней надежды.

– Джеймс, давай начистоту. Сколько ты готов заплатить за то, чтобы меня трахнуть?

– Секс за деньги меня не интересует, – ответил он, посмотрев на меня сначала с удивлением, а потом с легким отвращением.

– Почему? Разве деньги важнее секса?

– Лорен, что случилось?

Если бы все происходило в кино, то сейчас как раз начался бы монтаж: водоворот воспоминаний, маленькая Джудит оканчивает школу, полумертвая от усталости Джудит приходит домой с работы, корпит над каталогами, Руперт увольняет Джудит, и по ее щеке сбегает одинокая слезинка, а потом она оказывается в каком-то занюханном подвале и с удивлением понимает, что этот мерзкий толстяк – ее последняя надежда. Та Джудит встала бы, вежливо улыбнулась и легкой походкой направилась навстречу своему светлому будущему, потому что она ни на что не готова променять свою свободу. Что ж, сказку о том, чтобы все начать с чистого листа, я слышала не единожды. Если я рождена для другого, то, по крайней мере, сделаю все как надо. Мы с Гневом на многое способны.

Я позволила давно сдерживаемым слезам выступить на глазах, так чтобы они соблазнительно поблескивали на кончиках ресниц, делая их похожими на лепестки гиацинта после дождя, нижняя губа чуть-чуть задрожала, но я тут же прикусила ее и взглянула на Джеймса снизу вверх:

– Джеймс, прости меня… Это было так пóшло с моей стороны… Просто это место… Я не хочу, чтобы ты считал меня такой… Я проверяла тебя. Понимаешь, ты такой замечательный, а я… Я просто…

Даже такое раздутое до раблезианских масштабов эго, как у Джеймса, не устоит перед словом «любовь», поэтому для начала я решила просто всплакнуть. Надо сказать, особых усилий от меня не потребовалось. Джеймс протянул мне белоснежный носовой платок, от которого пахло стиральным порошком, и я вспомнила, как мама, в моменты просветления, купала меня, а потом заворачивала в чистое белое полотенце, от которого пахло точно так же, и вот тут я зарыдала по-настоящему. Потом я рассказала Джеймсу, что напугана, так как лишилась работы в арт-галерее, а когда он сказал, что, возможно, мне стоит съездить куда-нибудь на выходных и отвлечься, притворилась, будто никогда не была на юге Франции, сказала, что это было бы просто чудесно, но надо взять с собой мою подругу – ну, чтобы он понял, Лорен не из таких! Ну или, по крайней мере, не совсем. Я шептала что-то сбивчивое и позволяла ему убеждать меня в обратном. На самом деле подругу я приплела, разумеется, именно для того, чтобы оказаться с ним в одной постели. Тем более вдруг он предпочитает секс втроем – надо быть во всеоружии. Мне достаточно было всего лишь намекнуть, что мое согласие стоит примерно три тысячи фунтов, надо же мне как-то перекантоваться, пока не найду работу. Наконец он ушел, оставив на столе тысячу фунтов – стоимость двух билетов до Ниццы, я подошла к Мерседес и сообщила ей, что мы отправляемся отдохнуть на Ривьеру.

– Господи, Джуди, – восхищенно вздохнула она, – ты на кокс его подсадила, что ли?!

8

Некоторое количество пятидесяток, полученных от добряка Джеймса, я потратила на экипировку для поездки. Купила в маленьком магазинчике в Мэрилебоне коричневую дорожную сумку из плетеной кожи и дамскую сумочку в комплекте – вполне могло сойти за «Боттега Венета», бикини на завязках «Эрес», темные очки «Том Форд» и бирюзово-бежевый шарф «Вуиттон Спрауз». Когда мы вышли из самолета в Ницце, я с удовлетворением отметила, что эти аксессуары сделали меня похожей на многих других женщин, приехавших сюда отдохнуть на выходные: идеально ухоженная, но при этом без видимых приложенных для того усилий. Мерседес, с которой мы договорились называть друг друга клубными именами, чтобы не выдать себя, выглядела на удивление сдержанно – простые джинсы и белая футболка. Джеймс ждал нас в кафе в терминале прибытия. С глубоким вздохом я посмотрела на его огромный, ставший уже привычным живот и пятна пота на бледно-розовой рубашке. Да, он, конечно, толстый, но неужели нельзя хоть немножко привести себя в норму? Наверное, так проявлялось его самомнение, как будто он настолько богат, что может позволить себе наплевать на мнение о нем других людей, что на самом деле так и было. Внезапно мне отчаянно захотелось вернуться в свою жуткую квартирку, туда, где я провела столько времени, строя планы, мечтая, укрывшись от всех в своем вымышленном мирке и убедив себя в том, что желанное будущее непременно настанет. И вот будущее настало. По крайней мере на ближайшие несколько месяцев, если мне не удастся придумать что-нибудь получше, мое будущее – Джеймс. Я смогу, уговаривала я себя, должна смочь! Главное – держать себя в руках.

Молодой марокканец в темном пиджаке с эмблемой «Отель „Дю-Кап-Эден-Рок“» погрузил наш багаж в длинный черный автомобиль, Джеймс взгромоздился на переднее сиденье, и рессоры скрипуче застонали под его весом, словно старая кровать. Я старалась не смотреть на Мерседес.

– S’il vous plaît, Mesdemoiselles[4], – произнес марокканец, открывая заднюю дверь.

Я уселась на сиденье, обтянутое кожей цвета слоновой кости. В машине было прохладно, окна затонированы, двигатель издавал низкое, урчащее гудение. Тогда я обратила внимание именно на это. Джеймс возился с телефоном, так что мне не надо было развлекать его светской беседой. В отеле Мерседес восторженно сжала мою руку, слегка подтолкнула и воскликнула:

– Джеймс, это просто потрясающе!

– Да, очень мило! – тут же поддержала ее я.

Мы послушно ждали в отделанном черной мраморной плиткой холле, пока Джеймс регистрировался. Администратор попросила у нас паспорта, но я быстро ответила ей по-французски, что документы остались в багаже и я принесу их чуть позже. Мне не хотелось, чтобы Джеймс увидел наши настоящие имена, – это испортило бы всем нам настроение.

– А ты круто шпаришь по-французски! – удивленно похвалила меня Мерседес.

– Думаю, Джеймсу об этом лучше не знать, – пожав плечами, отозвалась я.

Нас проводили в люкс на третьем этаже. Из огромной гостиной с белыми диванами и вазами с изысканными композициями из белых лилий две двери вели в отдельные спальни. За двустворчатыми дверями находился балкон с видом на зеленую лужайку, спускающуюся к тому самому знаменитому бассейну, который я столько раз видела в модных журналах. Вдали, по направлению к Каннам, виднелся старый порт и огромные корабли. Похоже, главное слово для описания всего происходящего – огромный. Справа от отеля открывался вид не на мыс Антиб, а на Каннский залив.

Даже среди всех этих мегаяхт одна из них выделялась особенно сильно – ее корпус возвышался среди остальных судов, словно морское чудовище кракен. Ее я тоже видела на фотографиях. Владелец, Михаил Баленски, Человек из Стана, как его называли в британских газетах, был узбекским промышленником, чья карьера, даже по самым трезвым оценкам, казалась историей из комикса. Начал он с нефтянки, потом переключился на торговлю оружием, однако быстро понял, что в мире ведется слишком мало войн, чтобы сделать на таком бизнесе хорошие деньги, и решил восполнить дефицит самостоятельно. Проспонсировал каких-то невменяемых повстанцев в маленькой, никому не известной стране, снабдил оружием обе стороны конфликта, отошел в сторону и стал смотреть, как те дерутся между собой, а затем выкупил все ценные активы, оставшиеся у правительства, которое, собственно говоря, пришло к власти благодаря ему. Крайне эффективная бизнес-модель. Все это случилось лет двадцать назад, а теперь Баленски был завсегдатаем светских раутов вместе с главами государств, постоянно мелькал то на «Мет-болл», то на летней вечеринке в «Серпентайне», раздавал направо и налево миллионы тем, кого всякие отвратительные филантропы считали достойными объектами для его добрых дел. Поразительно, как можно расширить свою эрудицию, читая журнал «Хелло!».

– Мадемуазель? – тихо произнес портье, отвлекая меня от размышлений о светской жизни Ривьеры.

Я протянула ему заранее приготовленную купюру в десять евро и попросила поставить наши вещи в спальню слева, а вещи месье – справа. Что бы там у Джеймса ни было на уме, спать с ним в одной постели я точно не собиралась. На всякий случай я вышла на балкон, повернулась к Джеймсу спиной и сделала вид, что разглядываю окрестности. Он подошел ко мне сзади и взял за руку:

– Ты довольна, дорогая?

Дорогая! Господи боже мой!

– Здесь чудесно! – ответила я, выдержав необходимую паузу.

– А еще у меня есть для тебя подарок, – таинственно улыбаясь, заявил он и протянул мне обычный черный пластиковый пакет, – чтобы было во что переодеться. Не сейчас, попозже.

Стараясь не думать о том, что это за подарочек, я заставила себя встать на цыпочки и чмокнуть его в толстую, обвисшую щеку и прощебетала:

– Спасибо, дорогой! Ты такой внимательный!

– Я подумал, что мы можем пообедать у бассейна, а потом съездить в Канны, пройтись по магазинам. Девочки же любят шопинг, да, дорогая?

– Cупер! Пойду переоденусь!

Мерседес носилась по ванной, разглядывая туалетные принадлежности от «Булгари».

– Боже, Джуди, да эта ванная больше, чем вся моя квартира!

– Быстро ищи мини-бар! – зашипела на нее я. – Мне надо выпить! Срочно!

К ланчу, который подавали в «Эден-Рок» около бассейна отеля со стороны скал, Джеймс спустился в пестрых плавках «Вилебрекин» и расстегнутом белом халате, болтавшемся по обе стороны от его молочно-белого пуза. Бросив украдкой взгляд поверх солнцезащитных очков, я увидела, что в бассейне плещутся светловолосые детишки, которые при виде Джеймса тут же принялись хихикать и показывать на него пальцем, пока няня не шикнула на них. Мы заказали одно и то же: салат с лобстерами и перье. Джеймс щедро намазывал маслом, поданным на льду, булочки из хлебной корзины и отправлял их в рот. Крошки падали изо рта, исчезая в многочисленных складках подбородка и седых волосах на груди. Он напомнил мне ожившую картину Люсьена Фрейда, но легче от этого не стало. Мерседес ковырялась в салате и вертела в руках телефон, и я подумала, что придется отучить ее держать нож, как ручку. Я попросила Джеймса еще раз рассказать о тех незабываемых днях на Ривьере, когда он был настоящим плейбоем, и притворилась, что очарована его историями про то, как он танцевал с Элизабет Тейлор в клубе «Джиммиз» и веселился с Дайон Уорвик в «Гольф-Жуане». Да ведь он не просто пытается убедить меня в том, что был настоящим ловеласом, с удивлением поняла я, он и сам в это верит.

После обеда нас отвезли на набережную Круазет. На пляже отеля «Карлтон», недалеко от берега, смущенно плескались женщины в парандже. Небо затянуло облаками, влажность была невероятная, поэтому Джеймс был явно не в духе и раздраженно убеждал водителя, что ему лучше знать, где припарковаться, а потом отругал его на ломаном французском за то, что тот объехал квартал три раза в поисках того самого места. Я сразу поняла, что на длительный поход по магазинам его терпения не хватит, и предложила остановиться у магазина «Шанель» и попросить водителя подождать нас. Зайдя в бутик, я первым делом попросила у продавщицы стул, чтобы Джеймс смог отдохнуть, пока мы с Мерседес будем выбирать сумки. Она оскорбленно посмотрела на меня, не понимая, как мне вообще такое могло прийти в голову, но потом увидела вошедшего за нами в магазин Джеймса и быстро сказала:

– Tout de suite, Madame![5]

Я знала, что мне нужно: классическая стеганая сумочка из черной кожи с золочеными ручками, а вот Мерседес, дрожа от нетерпения, разглядывала стойку с твидовыми пальто, совершенно неподходящими для нынешней погоды. Пальто были просто чудесные, я с радостью примерила бы одно из них, чувствуя, как шелковая подкладка скользит по моим обнаженным рукам, глядя, как блестит вшитая в шов золотая цепочка, но Джеймс явно начинал уставать от роли доброго папочки.

– Какую ты хочешь сумку, Мерседес?

– Большую!

Продавщица неторопливо упаковывала сумки в папиросную бумагу и фирменные мешочки «Шанель» из черного хлопка, а потом наконец положила их в плотные, приятные на ощупь подарочные пакеты, перевязанные лентами. До меня быстро дошло, что раздражительность Джеймса связана с тем, что он никак не мог смириться с тем фактом, что постоянная усталость и ощущение дискомфорта – это его личная проблема, а остальной мир она совершенно не волнует, с тем, что он просто слишком толстый, вот и все. Однако он галантно протянул свою карту, и мы с Мерседес чинно отвернулись, делая вид, будто разглядываем шарфики. Но когда я предложила пройтись по мощеным, круто поднимающимся вверх улочкам, что, в общем-то, было довольно жестоко с моей стороны, а он отказался и заявил, что предпочитает вернуться в отель и устроить небольшую сиесту, я поняла: за удовольствия придется платить по счету.

Мы вернулись в номер, я быстренько подтолкнула Мерседес в нашу комнату, а Джеймсу на ходу прощебетала:

– Дорогой, пойди прими душ, это так расслабляет!

Пусть хоть помоется, а то придется нюхать его потные подмышки!

– Я тебя ненавижу! – заявила я Мерседес, которая уже собиралась удалиться в бассейн.

– Да не дрейфь! Пообнимаетесь немножко, делов-то! Гляди, что у меня есть! – заговорщицки подмигнула она и извлекла из недр своей необъятной косметички пару баночек с таблетками.

– Это еще что?

– Да ничего такого. Ксанакс, парочка «валиков»…

– Давай сюда!

– Это не тебе, а ему!

– Не поняла…

– Господи, Джуди… Напоим его, и все тут! Думаешь, мне охота провести ночь с этим жиртрестом?! Мы же на юге Франции, подружка!

– Меня зовут Лорен!

– Лорен так Лорен. Слушай сюда, Лорен, – понизила она голос, хотя в дýше в соседней комнате все равно шумела вода, – пойдем ужинать, я раскрошу парочку таблеток, а ты всыплешь ему в выпивку.

– Так он же не пьет!

– Ну тогда в минералку! Полчаса – и клиент готов! Сходим в город, развлечемся, а к утру он проснется свежачком и ни о чем не догадается!

– Мерседес, да он же реально толстый! Тебе охота смотреть на мертвую гору жира?

– Да ты не дрейфь, подруга, это же детские таблетки! Я их все время принимаю! Сейчас спущусь к бассейну и там в туалете все приготовлю! Или ты потом не прочь устроить ему еще один сеанс на надувном матрасе?

– Не будь стервой! Ты вообще тут на халяву отдыхаешь!

– Знаю, поэтому и предлагаю тебе тоже немножко расслабиться! Сходим в город, поглядим на эти здоровенные яхты! Ну давай, будет клёво!

Возможно, все дело в беззаботной атмосфере Ривьеры, но я почему-то повеселела. Да пошло все на хрен! Даже если Джеймс узнает, что он может нам сделать? Разозлится и отправит нас домой с новыми сумочками по две тысячи фунтов за штуку, неплохой улов за один-то день! Подвернется что-нибудь новенькое!

– Ладно, – согласилась я, – только смотри там не напутай с дозировкой, читай внимательно этикетку!

– Тогда готовь наряд на вечер! Попки наголо, барышни!

После ухода Мерседес я открыла пакет с сюрпризом от Джеймса и нашла там латексные трусики с вырезом между ног, платье в сетку с корсетной шнуровкой и отверстиями для сосков и пару поддержек из черного латекса. Дешевка из секс-шопов Сохо, рассчитанных на заезжих туристов. Я облачилась в это безобразие, подмылась, втерла немного масла моной над узкой полоской волос на лобке и между ягодицами. Надев черные босоножки на шпильке и попышнее взбив волосы, я посмотрела на себя в зеркало. На фоне огромной мраморной ванны я увидела дешевую проститутку. Что ж, если ему так нравится… Могло быть и хуже, куда хуже. Если не приглядываться, то в принципе я могла скорее сойти за персонажа фильма «Кабаре», а не за уличную шлюху. «Мамочка думает, что я живу в монастыре, уединенном монастыре на юге Франции», – пропела я себе под нос и попробовала медленно, завлекательно улыбнуться. Хорошо, просто отлично!

Я протанцевала через гостиную, легонько постучалась к Джеймсу и промурлыкала:

– Я готова, дорогой!

– Входи!

В комнате никого не было. Вдруг из туалета раздался громкий всплеск и оглушительный пердеж, напоминавший отменный залп салюта. Господи, замерла в дверях я, этого еще не хватало! Через несколько секунд в туалете спустили воду, и оттуда вышел Джеймс в сопровождении неубиваемого запаха дерьма и освежителя для воздуха с ароматом лайма.

– Пронесло немного, – укоризненно посмотрев на меня, сказал он.

Мог бы оставить эту ценную информацию при себе, кстати говоря. Под распахнутым халатом на нем ничего не было. Он оценивающе посмотрел на меня, лицо расплылось в довольной ухмылке. Ах вот оно что, у него такое в первый раз! Я сделала шаг к нему навстречу, ощущая себя более уверенно, закрыла глаза и провела кончиками пальцев по месту, где у Джеймса когда-то был подбородок, затем по шее и по груди.

– Итак, милый, – с придыханием прошептала я, – что ты хочешь со мной сделать?

Молчание. Я приготовилась к поцелую, украдкой поглядывая на Джеймса из-под ресниц.

– Джеймс плохо себя вел, – вдруг произнес он, я открыла глаза и увидела, что он выпятил нижнюю губу, словно капризный двухлетний малыш. – Джеймс – плохой мальчик, пусть госпожа накажет его!

Я чуть не рассмеялась от облегчения и радости!

– Тогда марш в кровать!

Затаив дыхание, я бросилась в ванную и взяла висевший там ремень. Джеймс, раскинув руки и ноги в стороны, лежал на постели, но даже суперортопедический матрас с трудом выдерживал такую нагрузку. Я завела его руки за голову, связала запястья и бросила взгляд на огромное, расплывшееся пузо. Мне что, и правда придется приподнять эту жирную складку, чтобы добраться до его члена? О господи! Материала для работы у меня было маловато, поэтому я обдумывала сценарий, вытаскивая ремень из висевших на стуле брюк. Взявшись за пряжку, я трижды обмотала его вокруг руки и, нервно сглотнув, подошла к кровати. Килограммов сто пятьдесят, не меньше. Несколько месяцев безбедной жизни. Разумеется, никого подобного я никогда до себя не допускала, но попыталась убедить себя в том, что ночью все кошки серы.

– Перевернись!

Он с трудом повернулся на бок, для остального ему бы потребовалось отверстие в кровати. Задница напоминала пару дешевых бойлерных кур. Надо сосредоточиться, а то я или расхохочусь, или меня стошнит! Взяв себя в руки, я провела импровизированным хлыстом по его бугристой ягодице.

– Джеймса надо хорошенько отшлепать! Я видела, как он пялился на других девушек в бассейне, и очень ревновала! Плохой, плохой мальчик! – начала я, сопровождая каждое слово «плохой» легким шлепком, пытаясь понять, насколько сильную боль он хочет ощутить.

– Да, госпожа, я плохо себя вел!

– И ты заслужил наказание, правда?

– Да!

– Не слышу! – прикрикнула я на него, хлестнув посильнее.

– Да, госпожа!

Еще сильнее, остался красный след. Он ахнул, я тоже. Еще некоторое время я продолжала в том же духе, но возбудился он или нет, понять никак не могла: толстяк успел сгореть еще за обедом у бассейна и весь день ходил с багровым лицом. Перевернув его на спину, я расшнуровала корсет, чтобы дать ему попялиться на мои сиськи, а потом медленно опустилась ниже, к паху, повернувшись к нему задом, чтобы он получше рассмотрел мою вагину через прорезь на трусиках. Член у него оказался крошечный: коротенький отросток скромно торчал из складок жирной плоти. Вообще-то, я прихватила с собой презерватив, но надеть его у меня не было ни малейшего шанса, да и зачем? Вот и славно, подумала я, но должен же парень как-то кончить…

– Нехороший мальчик заслужил кончить?

– Да, о да! Пожалуйста!

– Не слышу!

– Пожалуйста, госпожа!

– И чего хочет маленький Джеймс?

Он снова поморщился, облизнул губы и показался мне еще более отталкивающим.

– Джеймс хочет сладенького!

В плане секса я много чего перепробовала. Бóльшая часть экспериментов мне пришлась по душе, хотя и не все, но я постоянно заставляла себя пробовать новое, иногда из чистого любопытства, желая понять, на что способна. Девочки и мальчики, втроем, вчетвером и с бóльшим количеством участников, иногда мне было страшно, иногда больно, но это был единственный доступный мне вид власти, и мне всегда было интересно, что я действительно могу. Каждый из половых актов становился еще одним слоем эмали, делавшим меня все более неуязвимой; что ж, и вот еще один. Ерунда. Откинув волосы с лица, я взяла его в рот, и секунд через двадцать он кончил, впрыснув мне в рот несколько капель спермы, которую я сглотнула, словно горькую микстуру, потом вынула член изо рта и ушла. В ванной я быстро скинула с себя этот безвкусный наряд и залезла в душ. Интересно, что я должна сейчас чувствовать, задумалась я. Единственное, что мне пришло в голову, так это непреодолимое желание нарезать пару кругов по бассейну. Так я и сделала.

Джеймс настоял, чтобы ужинать мы пошли в заведение под название «Тету», заверив нас, что здесь лучший буйабес на всем юге Франции.

– Фу, рыбный суп! – недовольно проворчала Мерседес. – Ты хоть чесночную пасту туда не клади, вонять же будем!

Администратор распахнул перед нами двери, я вошла в ресторан, больше напоминавший застекленное бунгало, и сразу пригляделась к стульям. Надо сделать так, чтобы радужное после наших невинных развлечений настроение Джеймса не испортилось.

– Месье понадобится другой стул, – быстро прошептала я официанту по-французски. – Он мужчина видный!

Официант недоуменно взглянул на меня, но к тому моменту, как в ресторан ввалился Джеймс, все же успел найти подходящий стул без подлокотников. Мерседес была в восторге. Мы обе долго наряжалась перед выходом в свет: она выбрала обтягивающие платье в стиле «Эрве Леже», а я – очень простую, немного детскую тунику из мягчайшего шелка лимонного цвета, едва прикрывавшую трусики и замшевые туфли на шестидюймовой платформе от «Ванотти». С удовлетворением отметив, как все в зале на мгновение затаили дыхание при нашем появлении, я села за столик, однако подумала, что вряд ли кто-нибудь из гостей решил, что Джеймс – наш добрый дядюшка, решивший сводить племяшек в ресторан в честь окончания школы. Криво усмехнувшись, Джеймс предложил выпить шампанского, и на столе тут же появилась бутылка «Крюга».

– Ну же, Джеймс! Давайте повеселимся! – подначивала его Мерседес. – Всего глоточек!

– А почему бы и нет? – хохотнул Джеймс так, что тройной подбородок заходил ходуном, и поднял свой бокал. – Первый и последний раз!

Буйабес подавали в две перемены: сначала насыщенный бульон из моллюсков с крутонами и соусом руй, а потом уже само белое рыбное филе. Шафрановый соус выглядел крайне соблазнительно, но насчет чеснока Мерседес оказалась права. Ужин вышел на славу. Я заранее предупредила Мерседес, чтобы она даже не думала доставать из сумочки свой чертов телефон, поэтому она послушно смеялась в нужных местах над всеми анекдотами, даже над теми, которые Джеймс рассказывал нам уже по третьему разу, и между делом все время подливала ему шампанского, чтобы в бокале всегда было хотя бы на три пальца. Официант забрал тарелки, принес нам десертное меню, и тут Джеймс вдруг встал из-за стола.

– Кажется, снова понос, – доверительно шепнул он нам.

У меня внутри все сжалось от ужаса. Что с ним такое? Мы обе опустили глаза в пол, пока он пробирался между столиками к стойке, а потом громогласно спросил, где у них тут туалет.

– Быстро! – толкнула меня в бок Мерседес. – Давай сюда свою салфетку!

У нее в руках появился крошечный сверток из фирменной бумаги для писем отеля «Дю-Кап», и она высыпала его содержимое в бокал Джеймса с ловкостью якобита-отравителя, пока я заказывала для всех tarte tropézienne[6].

От романтической прогулки по пляжу Джеймс отказался, на что я, собственно, и рассчитывала, и велел водителю отвезти нас обратно в отель. Тогда я предложила выпить по коктейлю на террасе и насладиться чудесным видом. Ехать до отеля было совсем недолго, но уже через пять минут Джеймс начал клевать носом, и его голова упала на плечо, словно гротескный кочан капусты. Он громко, зловеще захрапел. Переглянувшись с водителем, я произнесла:

– Возможно, вы сможете подождать, пока мы проводим месье в номер? Наверное, месье перепил шампанского…

Шуршание гравия на дорожке, напоминавшее похрустывание новеньких банкнот, разбудило Джеймса. Разумеется, он тут же сделал вид, будто вовсе не спал, но просипел, что был бы не прочь вздремнуть. Я послушно проводила его в номер и уже собралась с духом, чтобы подарить ему нежный поцелуй на ночь, но он, пошатываясь, направился к кровати. Еще пару минут из-за двери раздавалось шуршание, потом полоска света под дверью исчезла и наступила тишина. Я медленно досчитала до шестидесяти, потом еще один раз, и из-за двери наконец-то раздался храп.

Мерседес хотела поехать в знаменитый ночной клуб «Джиммиз» в гавани, но было еще слишком рано, к тому же я вообще была не в восторге от этой идеи. Я попросила водителя отвезти нас в какое-нибудь заведение попроще, и тот свернул к Антибу, медленно удаляясь от побережья и взбираясь вверх по холмам. Через четверть часа мы остановились около невысокого каменного здания в духе Ибицы, в белых и серебристых тонах, с огромной террасой и стайкой охранников в черных костюмах. Прямо перед нами рядом с клубом припарковались две «феррари».

– Вроде ничего такое место? – спросила Мерседес, и я вдруг захихикала.

Раньше у меня никогда не было компании, и я испытала прилив веселья и даже любви к подружке.

– Повеселимся на славу! – заверила ее я.

Вышибала быстро окинул нас взглядом и отстегнул преграждавший путь в клуб бархатный канат, галантно поклонившись:

– Bonsoir, Mesdames.

Мы выбрали столик на террасе и заказали по бокалу «Кир-рояля». За соседними столиками сидели группы европейцев в возрасте, все как один в белых рубашках с расстегнутым воротничком, стайка анемичных русских проституток и несколько молодых пар. Только я подумала, не зайдет ли сюда сам Баленски, как официант поставил перед нами два бокала шампанского.

– Комплимент от джентльменов, – доверительно шепнул нам официант и многозначительно посмотрел на двух молодых арабов в дурацких темных очках, которые призывно закивали нам.

– Надо вернуть, – шепнула я Мерседес. – Мы же не проститутки!

– Говори за себя, милочка!

– Вот сучка!

Мы выпили по три «Кира», народу в клубе прибыло, и мы переместились на танцпол. Наблюдая за тем, как мужчины пожирают нас глазами, я подумала, что это мой любимый момент: флирт, кокетство, процесс выбора. Кого мне взять, тебя? Или, может быть, тебя? Мы лениво пританцовывали, прикидывая, кого же все-таки выбрать.

– Как насчет этих?

– Слишком старые!

– А может быть, вон те?

– Cлишком толстые! Ненавижу толстяков! – заверещала я, и мы в голос расхохотались над удачной шуткой.

– А как тебе вон те?

– Вроде ничего…

Мерседес отчаянно хлопала накладными ресницами, поглядывая в сторону находившейся на возвышении ниши – судя по всему, там была ВИП-зона. В нише сидели двое мужчин, на столе стояла бутылка водки в ведерке со льдом, они писали эсэмэски, пока официант выставлял перед ними блюда с суши. Молодые, презентабельного вида, ботинки и часы с такого расстояния не разглядеть.

– Ну тогда давай!

– Пойду знакомиться!

– Нет! – вцепилась я ей в локоть. – Мне будет за тебя стыдно! Давай сядем и подождем, пока они сами к нам не подойдут!

– А если не подойдут? А если их кто-нибудь перехватит?

– Подойдут как миленькие! Смотри и учись, подруга!

Не прошло и часа, как мы чудесным образом оказались в «порше кабриолете», на бешеной скорости мчавшемся в сторону старой гавани Антиба, мое желтое платье украшали пятна «Дом Периньона», а Мерседес уже вовсю обнималась с одним из парней на заднем сиденье. Все мы курили, а какой-то увязавшийся с нами коротышка, имени которого никто не запомнил, готовил дозу кокса в пудренице «Герлен», оказавшейся в бардачке.

– Поехали в Сен-Тропе! – крикнула Мерседес, на секунду отвлекшись от своего занятия.

– А я хочу посмотреть Пикассо! – отозвалась я.

Автомобиль, подскакивая, несся по мощеным улочкам Старого города, у доков мы чуть не сбили утомленного папарацци, коротышка куда-то исчез, Мерседес уже несли по трапу, а она сучила ногами, словно перевернувшийся на спину жучок.

– Туфли сними! – крикнула я ей вслед.

– Мать твою, Лорен! – верещала она. – А ну, дуй сюда!

Владельцем яхты оказался Стив, который сидел за рулем «порше». Блестящие борта новенькой яхты сияли, как только что отчеканенная монета. Будь я русской проституткой, то решила бы, что он просто подарок на Рождество, но я заметила: ни к водке, ни к кокаину Стив не притронулся, как, впрочем, и я. Мерседес уединилась где-то с его дружком и начала издавать стоны, как в дешевой порнушке, а в это время Стив приготовил мне горячий шоколад, а потом показал три довольно неплохие работы Пикассо. Он рассказал, что коллекционирует современное искусство – ну конечно, а как же еще! – затем к нам присоединились Мерседес с его другом, мы все разделись и залезли в горячее джакузи на палубе огромной яхты Стива, достали еще бутылку «Дом Периньона». Стив изо всех сил делал вид, что это и есть счастье. Возможно, он был прав. Возможно, счастье – это когда ты в кои-то веки можешь ничего не делать.

В отель мы вернулись около трех, скинули туфли и бесшумно прошли по гравийной дорожке мимо проводившего нас равнодушным взглядом ночного портье. Изо всех сил стараясь не шуметь, мы вошли в номер и уже собирались прокрасться в нашу комнату по-пластунски, но тут Мерседес сделала кувырок и зацепила плечом столик. Барочная ваза с лилиями упала на пол и разбилась вдребезги с таким оглушительным звоном, что, казалось, его должны были услышать даже в Сен-Тропе. В ужасе мы застыли на месте, тяжело дыша. На долю секунды мне показалось, что я проглотила воздушный шарик, но из-за дверей в комнату Джеймса не донеслось ни звука, поэтому мы забрались в постель, с трудом сдерживая смех. Впервые в жизни я заснула смеясь…

Около девяти меня разбудили ослепительные солнечные лучи, пробивавшиеся в щелку между тяжелыми шторами. Выскользнув из-под простыней, я заглянула в гостиную: ваза с лилиями чудесным образом оказалась целой и невредимой, на столе лежали свежие номера «Таймс», но других признаков жизни не было. Должно быть, Джеймс еще дрыхнет, решила я и достала из сумочки пару таблеток нурофена, потом заставила себя встать под душ, позволяя струям воды смыть остатки вчерашнего макияжа. Что ж, остается пережить всего один день. Может, мне удастся уговорить его съездить в музей Пикассо в Антибе? Ему наверняка будет приятно почувствовать себя культурным человеком. После вчерашней ночи мне было его даже немного жалко. Завернувшись в огромное пушистое полотенце, я пошла будить Мерседес.

– Вставай, соня! Он еще спит! Пошли позавтракаем в саду, а ему оставим записку!

Мы сидели в саду в накинутых на бикини халатах, в темных очках и с апельсиновым фрешем в хрустальных бокалах. Как будто в сказку попали, подумала я. Решив, что стоит проявить заботу о нашем компаньоне, я заказала завтрак на троих, но, сколько мы ни растягивали удовольствие, наслаждаясь потрясающими теплыми круассанами и крошечными вазочками с джемом из инжира и айвы, Джеймс все не появлялся. Разглядывая остальных постояльцев и садовников в красных ливреях, которые подметали дорожки и доводили газон до невыносимо идеального состояния, я почти забыла о нем, как будто мы были тут сами по себе. Чертовски приятное ощущение! Мерседес опустила очки и, жмурясь от яркого солнца, спросила:

– Как думаешь, он в норме?

– Наверняка. Может, заказал завтрак в номер, – отозвалась я, но тут же подумала, что это маловероятно, ведь мы оставили ему записку, и он не упустил бы случая насладиться моим обществом по полной.

– Cбегаю проверю, – предложила Мерседес.

Вскоре она вернулась с двумя полотенцами с монограммой отеля и заявила:

– Я к нему постучалась, но он не ответил. Пошли купаться!

9

Звучит, должно быть, забавно, но, когда Джеймс не вышел из комнаты и к обеду, я сразу поняла: здесь что-то не так. Мерседес заснула на солнышке, перевернувшись на живот и предусмотрительно развязав бикини, а я проводила время за чтением биографии Шагала, которую прихватила с собой на случай, если бы нам вздумалось съездить в Сен-Поль-де-Ванс. В половине первого я начала волноваться, тщетно пытаясь сосредоточиться на чтении, но была уже почти уверена: что-то произошло. Вдруг ему стало плохо? Он же все время жаловался на жуткую диарею… Может, ему вызвать врача? Нам такие проблемы не нужны! Запахнув халат, я прошла через лужайку, не стала дожидаться лифта и нетерпеливо взбежала по лестнице на второй этаж, на ходу пробормотав возившейся с пылесосом горничной: «Désolée»[7], вошла к Джеймсу без стука и тут же все поняла.

С трупами я раньше дела не имела, но странная неподвижность тела и выражение застывшей пустоты на лице говорили о полном отсутствии признаков жизни. Джеймс не был похож на спящего человека. Он был похож на мертвеца. Огромное тело возлежало на белых простынях, прикрытое хлопковой ночной сорочкой, пухлые ступни с толстыми ногтями торчали из-под одеяла – он напоминал гротескного младенца-переростка. Я сразу все поняла, но все-таки проделала те обязательные манипуляции, которые показывают в кино: достала из косметички пудреницу, поднесла зеркало к его лицу. Ничего. Мне не удалось заставить себя попробовать открыть ему глаза, однако я прилежно взяла его запястье и попыталась нащупать пульс.

– Джеймс? – в отчаянии прошипела я, пытаясь не закричать. – Джеймс!!!

Тишина.

Обойдя кровать, я протянула руку к телефону, чтобы позвонить на ресепшен, но вовремя остановилась. Голова кружилась, к горлу подступила тошнота, но я не имела права терять самообладание. Вчера он, против обыкновения, выпил. Возможно, его организм вообще не принимает алкоголя. Дрожа, я сделала глубокий вдох. И словно увидела, как все будет: персонал все сделает тихо и без лишнего шума, потом приедет «скорая», нас отвезут в полицейский участок. Вскрытие покажет, что Мерседес вбахала несчастному толстяку кучу транков, и нас обвинят в непреднамеренном убийстве. Газетные заголовки, наши имена на первых полосах, искаженное лицо моей матери. Невероятная близость такого немыслимого места, как тюрьма. Казалось, я смотрю в зияющую бездну. В коридоре раздались шаги горничной. Я метнулась к двери, дрожащими руками порылась в куче ярлыков, меню и карт безопасности, роняя все подряд, но все-таки нашла табличку с надписью «Не беспокоить». В отеле такого уровня горничная и близко к номеру не подойдет еще несколько часов. В изнеможении я опустилась на белый диван. Дыши, Джудит, дыши и думай!

Стойте, я же так и не отнесла на ресепшен наши паспорта, совсем забыла! На салфетке за завтраком я написала только инициалы: ЛД. Мы с подругой называли друг друга клубными именами и практически не снимали темных очков. Персонал видел, как мы уходили и приходили, но это все-таки юг Франции – они наверняка решили, что их внушительных размеров постоялец просто снял себе пару шлюх на выходные. Если нам удастся свалить отсюда, то нас никогда не найдут по описанию, тем более что в отелях вроде этого персонал специально обучают искусству выборочной памяти. Отпечатки пальцев? С этим сложнее… Однако приводов в полицию у меня не было, у Лианны, насколько мне известно, тоже. У них же там вроде как есть какой-то банк данных? Высокотехнологичный транснациональный супербанк ДНК?

Думать об этом я уже просто не смогла. На досуге я часто почитывала оставленные моими соседками учебники по медицине, но сказать с уверенностью, есть ли на трупе признаки внезапного сердечного приступа, не могла. Джеймс страдал ожирением, погода стояла жаркая, накануне он занимался сексом – вывод достаточно очевиден, правда? Я поблагодарила Бога за то, что хорошие девочки всегда сглатывают: никаких следов моего присутствия на простынях остаться не должно. К тому времени, как все раскроется, мы уже вернемся к своей привычной жизни. А если кто-нибудь и станет нас искать, то…

Вчера ночью нас видел ночной портье. Можем сказать, что решили сходить развлечься, потому что заскучали. Две дурочки хотели доставить старикану удовольствие. Можем сказать, что Джеймс разозлился на нас за то, что мы пытались отмазаться от обещанного секса, и решил отослать нас домой, вот мы и пошли в клуб без него. Прощаться не стали, потому что поругались, он хлопнул дверью и ушел спать. В принципе, версия правдоподобная. Я достала мобильный из кармана халата и написала Лианне, чтобы она немедленно поднялась в номер. Крутя телефон в руках, я вспомнила, что у него есть жена – Вероника. Они найдут ее по его паспортным данным, и, возможно, она не захочет раздувать это дело, чтобы избежать скандала. Скорее всего, она и так ожидала, что у мужа случится инфаркт, причем скорее рано, чем поздно.

Телефон завибрировал – это пришла Лианна. Быстро открыв дверь, я затащила ее в номер:

– Сядь! Сядь, ничего не говори и, ради бога, не кричи! Он мертв. Это правда, я не шучу. Что бы ты там ни нахимичила, у него случился передоз. Он там, в комнате.

Впервые я увидела, как человек на глазах бледнеет. Какая-то часть меня с любопытством наблюдала за тем, как кровь отхлынула от ее лица и кожа приобрела зеленоватый оттенок, несмотря на загар. Я вышла в ванную, взяла тонкое льняное полотенце, висевшее рядом с биде, обернула им руку, затем достала из мини-бара коньяк и протянула Лианне:

– Выпей!

Она послушно проглотила залпом всю бутылочку и зарыдала, закрыв лицо рукавами халата. Я взяла бутылку, зашла к Джеймсу и, стараясь не смотреть на груду плоти на постели, поставила пустую бутылку на тумбочку рядом с кроватью. В его организме и так был алкоголь, но лишнее доказательство не повредит.

– Лианна, это очень дурная история, – начала я, стараясь говорить как можно мягче. – Очень дурная. Мы никому об этом не должны говорить, понимаешь? Если кто-нибудь узнает, то нас обвинят в преступлении, хотя мы не специально. Посадят в тюрьму. Скажи, что ты это понимаешь.

Она кивнула и вдруг показалась мне совсем юной девчонкой.

– Я могу сделать так, что никто не заподозрит. Хочешь, я все сделаю сама?

Она снова кивнула и посмотрела на меня со смесью благодарности и отчаяния. Я и сама не особенно верила в то, что говорила, но, кроме моей интуиции, больше нам рассчитывать было не на что. Просто надо не только быстро думать, но и действовать. Лианна начала задыхаться, икать, и я поняла, что у нее вот-вот начнется истерика. Я крепко взяла ее за руки и медленно произнесла:

– Посмотри на меня! Лианна, смотри мне в глаза! Прекрати. Дыши. Давай-давай, глубокий вдох! Еще раз! Вот так, молодец! Ну как ты, получше? – спросила я, и она кивнула. – Отлично! А теперь тебе нужно просто делать все, что я скажу. Они не знают, кто мы такие. Все будет хорошо. Слушай внимательно: все будет хорошо. Сейчас ты пойдешь и наденешь что-нибудь простое и неприметное. Потом соберешь вещи. Внимательно проверь ванную, чтобы не осталось никакой косметики, шампуней и так далее.

Не думаю, что такие мелочи важны, мне просто надо придумать ей какое-то занятие, чтобы она вела себя тихо и не путалась под ногами. Лианна, едва волоча ноги, словно пациентка больницы, направилась в нашу комнату.

Я снова зашла к Джеймсу. Главное – не смотреть, сказала я себе, но мне все равно было жутко страшно, что его толстые ручищи вдруг схватят меня. Оглядевшись, я заметила висящий на спинке стула синий льняной пиджак. Не забыв обернуть руку полотенцем, я нащупала его мобильный – отключен, тем лучше. В бумажнике были кредитки, водительские права, несколько банкнот по пятьдесят евро и серебряный зажим для банкнот от «Тиффани» – наверное, подарок Вероники. Я достала из зажима деньги и стала пересчитывать: розовые пятисотенные, несколько желтоватых купюр по двести евро. Я пересчитала, не поверила, пересчитала еще раз, а потом вспомнила, где нахожусь. Это же «Эден-Рок», здесь принципиально принимают оплату только наличными. Помню, читала пошлую статейку какого-то ресторанного критика на этот счет. Бог знает, сколько стоит люкс в таком заведении, но Джеймс снял достаточно налички, чтобы оплатить счет и немного сверху, плюс деньги, которые он пообещал мне. Всего там было около десяти тысяч евро. Я достала из его бумажника две пятидесятки, потом еще одну двухсотку и положила эти купюры в зажим для денег, лежавший в кармане пиджака. Долю секунды я подумывала, не снять ли с его руки массивный золотой «ролекс», но это было бы слишком глупо. Остальные деньги я свернула потуже и засунула в карман халата.

Лианна безропотно сидела на кровати, в джинсах и серой футболке, и разглядывала собственные ноги в босоножках на платформе. Я бросила ей свой бежевый полотняный пиджак от «Алайи» – придется им пожертвовать, но теперь мне есть на что купить новый.

– Надень, и очки не забудь. Я скоро приду.

Она попыталась надеть пиджак, но ее всю трясло, и руки никак не попадали в узко скроенные рукава.

– Будешь истерить – отхлещу по щекам! Прекрати! Скажи спасибо, что мне хватило ума не вызвать полицию!

Я побросала вещи в дорожную сумку, прихватив и то жуткое белье, в котором развлекала Джеймса вчера. Туфли, косметика, зарядка для мобильного, книжки, щетка для волос, ноутбук… Потом я вынула сумки от «Шанель» из подарочной упаковки, положила в них наши старые сумочки. Со стороны будет казаться, что мы не уезжаем, а просто решили пройтись по магазинам. Шопинг по субботам – святое дело. Интересно, во сколько в этом отеле выезд? Если завтра около двенадцати или даже в одиннадцать, то у нас еще уйма времени благодаря табличке «Не беспокоить». И тут я вспомнила о чертовой записке! «Ушли купаться! Увидимся внизу, дорогой!» Метнувшись в гостиную, я схватила записку и блокнот отеля, на котором она лежала, – на случай, если ручка оставила след на следующем листке. Осторожность превыше всего. Скомкав бумагу, я засунула ее в карман.

– Отлично! Теперь уходим. Достань телефон. Когда дойдем до холла, начинай писать эсэмэску, голову не поднимай. Иди спокойно, не спеши!

В коридоре нас ожидала горничная. Когда она обратилась ко мне, меня чуть не вырвало.

– Voulez-vous que je fasse la chambre, Madame?[8]

Я заставила себя непринужденно улыбнуться. Горничная была немногим старше меня, но с землистым и рябым лицом – вот уж кому не достается заветных солнечных лучей Ривьеры.

– Pas pour l’instant, non merci[9].

Дальше мы наткнулись на коридорного, которому я вчера дала на чай. Черт!

– Vous aves besoin d’une voiture, Mesdames?

– Non merci. Nous avons besoin de marcher![10]

Чертовы английские шлюхи решили пройтись, чтобы избавиться от похмелья, – надеюсь, он подумал именно так!

Потом мы прошли по дорожке, спускавшейся к выходу под уклоном, у Лианны предательски подворачивались ноги. Отсюда до Канн было довольно прилично. Какое-то время мы шли по пустой дороге, по обе стороны которой возвышались белые заборы и охраняемые ворота. По пути нам попалось несколько зеленых мусорных баков на колесиках, я приподняла тяжелую крышку одного из них и выбросила смятую бумагу. Солнце нещадно палило, ручки увесистой дорожной сумки врезались в ладони. Голова разболелась, по спине текли струйки пота. Лианна молча шла следом.

– Все хорошо, Лианна. Все будет хорошо, просто иди вперед.

Вскоре дорога вывернула к морю. Слева от нас виднелись окна отеля, безмятежно поблескивавшие между пальмами, словно ресницы снегурочки. По заливу с гудением носились моторки с водными лыжами, мерно плыли яхты, чуть дальше от берега неспешно в сторону острова Святой Маргариты двигался паром. Мы зашли в первый попавшийся бар, я заказала нам две оранжины и вежливо, но на всякий случай с ошибками, попросила официанта помочь нам заказать такси в аэропорт Ниццы. Тот что-то недовольно проворчал по-французски, но когда я расплачивалась за напитки, к выходу уже подъехал белый «мерседес».

Лианна невидящим взглядом смотрела в окно. Вспомнив о том, как нагло она себя повела тогда в Национальной галерее, я ощутила легкое злорадство. Ну и кто оказался умнее? Конечно старушка Рэшерс! Не знаю почему – возможно, из-за того, как покорно склонила голову моя подруга, – я вдруг вспомнила ту пятницу, когда к нам домой заявились приставы. Моя мама не была алкоголичкой. На работу, куда бы ей ни удавалось устроиться в этом месяце, она чаще всего ходила. Чаще всего вставала по утрам. Однако иногда она не выдерживала и напивалась. Алкоголь не приносил ей ни радости, ни раскрепощения, но медленно, глоток за глотком, приближал ее к блаженному забытью. Если задуматься, то, наверное, это была вполне естественная реакция на такую жизнь. Я вдруг вспомнила, как уложила ее в постель, подоткнула розовое покрывало из синели, поставила на тумбочку чашку чая и пластиковый тазик, на случай если маму начнет мутить, когда она закроет глаза, и тут в дверь позвонили. Мне, кажется, было лет одиннадцать.

– Мама, кто это?

Она с трудом ворочала языком, но все-таки пробормотала что-то невнятное про купленный в рассрочку телевизор, за который не платила уже несколько месяцев.

– Хочешь, я сама с ними разберусь? Мама, хочешь я сама?

– Спасибо, милая, – проговорила она заплетающимся языком.

Я открыла дверь, все еще в школьной форме. Попыталась объяснить им, что дома, кроме меня, никого нет, поэтому я не могу их впустить. И хотя мужики выглядели как настоящие громилы, они не показались мне плохими парнями. Как и всем нам, таким ребятам тоже надо на что-то жить. Они даже попросили у меня прощения, вынося телевизор с кухни. Передней комнатой мы не пользовались, чтобы не оплачивать еще одно холодное помещение. Теперь у нас остались холодильник, плита, стол и диван. Встроенные кухни тогда мне казались настоящей роскошью, но тут я впервые порадовалась, что у нас ее нет. Потом приставы вернулись за холодильником, но, надо отдать им должное, продукты из него вынули. Бережно положили хлеб, джем и бутылку водки на диван. Потом один из них вернулся и принес обнаруженную в морозилке упаковку кукурузы. Словами не передать, насколько одинокой и заброшенной выглядела та комната. На лестницу высыпали любопытные соседи, на следующий день о нас будет сплетничать весь дом. Я упрямо смотрела им в глаза, дрожа от холода в короткой школьной юбке, и пыталась держать марку. Радовалась, что мама всего этого не видит, а то она закатила бы им сцену и сплетен было бы еще больше. Никогда не позволю такому повториться, подумала я тогда, никогда!

Да, не совсем ностальгические воспоминания, надо признать…

– Говори! – приказала я Лианне. – Расскажи мне о вчерашнем вечере.

Мне удавалось кое-как держать ее в норме, время от времени я истерически хохотала, как будто вспоминая наши вчерашние похождения. Если водитель такси запомнит нас, надо казаться обычными развеселыми барышнями. Он даже не попытался притвориться, что не собирается развести нас на деньги, поэтому запрошенную баснословную сумму я отдала ему, наградив ледяным, презрительным взглядом.

– Ну вот, – сказала я, когда мы вошли в прохладный зал регистрации, и сунула подруге в руку свернутую купюру в пятьсот евро, – держи! Иди к стойке «Британских авиалиний», купи билет в Лондон. Сегодня суббота, места наверняка есть. Когда доберешься домой, не пиши мне и не звони, я сама напишу, когда буду уверена, что все в порядке. В клуб я больше не вернусь, если меня будут спрашивать, скажи, что я с кем-то познакомилась и уехала отдыхать. На Ибицу. Ну, по крайней мере, ты решила, что на Ибицу. Все поняла?

– Джуди, я никак не могу поверить в то, что произошло…

– А ты и не пытайся, – обняла я ее, делая вид, будто просто провожаю подругу. – С тобой все будет в порядке!

– А как же ты?!

– За меня не волнуйся.

Да и не станет она обо мне беспокоиться, подумала я, глядя, как Лианна с нетерпением смотрит в сторону стойки продажи билетов.

– Вернешься домой – веди себя как ни в чем не бывало, как будто ничего не случилось. Просто забудь обо всем, что произошло, ладно? – добавила я и быстро ушла, не дав ей шанса ответить.

Я нашла другое такси и попросила отвезти меня в центр Канн, вышла у гавани, нашла плакат с картой города и выяснила, как дойти до вокзала. У подарочного пакета «Шанель» лопнули ручки, поэтому пришлось нести его на руках, словно упрямого двухлетку. Ближайший поезд в Вентимилью отправлялся через сорок минут. Сходя с ума от тревоги, я то думала о пограничном контроле, то о том, что надо найти британское консульство и броситься в ноги какому-нибудь симпатичному пареньку из дипломатического корпуса, но потом усилием воли заставляла себя вспомнить безжизненное тело Джеймса, до сих пор лежавшее в номере отеля в похоронном аромате лилий. У меня достаточно времени, успокоила я себя, купила журнал «Гала», бутылку «Эвиан», пачку «Мальборо лайтс», села на скамейку, раскрыла журнал и принялась курить одну сигарету за другой, внимательно наблюдая за тем, что происходит вокруг, из-под солнцезащитных очков. Особого плана у меня не было, зато в кармане лежали девять тысяч евро и билет в Италию.

10

Только когда поезд пересек границу, я разрешила себе думать. Медленно попивая воду, я пыталась изобразить неподдельный интерес к каким-то звездам французских реалити-шоу, которых показывали на экране. Потом долго смотрела в открытую биографию Шагала, время от времени напоминая себя, что надо перелистывать страницы. За окном проносились живописные пейзажи. Когда-то здесь были очаровательные деревушки на склонах холмов, а сейчас картину портили шоссе и недавно построенные виллы, прятавшиеся среди огромных низких оранжерей. В Вентимилье я пересела на поезд в Геную и неожиданно для самой себя оказалась в настоящей Италии. Последний раз я была здесь после окончания бакалавриата, когда получила грант на месячное обучение в Риме, и сейчас тут же вспомнила то ощущение, совсем другой свет, обволакивающий своим нежным щебетанием язык. В вагоне ехали молодые мужчины с огромными часами и в еще более огромных солнцезащитных очках, которых наверняка приняли бы за геев, если бы в них не было этой неподражаемой итальянской уверенности в себе, ухоженные женщины, увешанные золотыми украшениями и в дорогих кожаных туфлях, и американская парочка с рюкзаками, путеводителями и в трекинговых сандалиях. В Генуе я сделала еще одну пересадку. Мне всегда хотелось съездить в Портофино, но поезда, судя по всему, туда не ходили, и служащий вокзала по-итальянски объяснил мне, что я смогу доехать только до Санта-Маргериты, а оттуда придется добираться автобусом или на такси. Паспорт у меня пока никто не спрашивал, но если я захочу остановиться в отеле, за этим дело не станет. Я еще раз прокрутила в голове свой маршрут: Джудит Рэшли прилетает в Ниццу – мы приехали одни, без Джеймса, – а через несколько дней оказывается в Портофино. Как она может быть связана с мертвым мужчиной, который, по моим подсчетам, все еще лежал в благоухающей лилиями темноте номера в отеле «Эден-Рок»? Скорее всего, никак. Стоит рискнуть, иначе придется ночевать на пляже.

Санта-Маргерита оказалась совершенно идиллическим местечком, сюда могла бы приехать отдохнуть Одри Хепбёрн. Высокие старинные дома желтых и охристых оттенков обрамляли изрезанную береговую линию залива и заканчивались набережной, где суперъяхты стояли борт о борт с простыми деревянными рыбацкими лодками. В воздухе пахло гардениями и озоном, даже возившиеся на пляже дети выглядели шикарно в льняных рубашечках и шортиках – ни одной жуткой футболки с блестками мне не попалось. За время спуска по пологой лестнице из серого камня, которая вела от вокзала к берегу, я успела окончательно устать от порванного пакета «Шанель». Портофино подождет, сначала нужно принять душ и переодеться в чистое! У первого же изгиба залива находилось несколько отелей – напротив городского пляжа и частной зоны для купания, уставленной зонтиками в красно-белую полоску и по-итальянски стройными рядами шезлонгов. Недолго думая, я зашла в первый попавшийся отель и спросила, есть ли у них свободный номер. Говорить решила по-английски, чтобы не вызывать лишних подозрений. Администраторша попросила мою кредитную карту, я ответила ей очень быстро и витиевато в надежде, что она все равно не поймет, и, радостно улыбаясь, достала купюру в двести евро. Она предложила мне заплатить за двое суток вперед и попросила паспорт. Когда она прилежно заносила мои данные в компьютер, у меня было точно такое же ощущение, как на кассе в магазине за пару дней до зарплаты, но я изо всех сил старалась мило улыбаться. Она вдруг сняла трубку. Господи, неужели она вызовет полицию? Без паники, только без паники! Если что, брошу сумки и сделаю ноги, деньги все равно у меня в кармане. Стоянка такси тут рядом, правда, там была всего одна «ауди», водитель со скучающим видом курил в окно. Мне стоило немалых усилий продолжать ровно дышать и побороть инстинктивное желание броситься отсюда куда глаза глядят.

Горничная! Администраторша звонила горничной, чтобы убедиться, готов ли номер! Потом она протянула мне старомодный ключ с тяжелым латунным брелком и пожелала приятного отдыха. Я сказала, что отнесу багаж в номер сама, поднялась по лестнице, вошла в номер, бросила вещи на кровать, открыла окно и решила не обращать внимания на знак «Не курить!». Оказалось, что солнце уже почти село и закатные лучи окрасили скалы и волны в нежные оттенки фиолетового и пурпурного. Я целый день провела в пути. Нет, не в пути – в бегах. Скрывалась.

Морской бриз развевал бледно-розовые занавески. Вздрогнув, я громко ахнула, потому что занавески вдруг показались мне похожими на две распухшие руки, которые жадно тянулись ко мне. Застыв, я прислушивалась к биению собственного сердца, заглушавшему даже шум прибоя за окном. А потом я вдруг захихикала: Джеймс, может, и был похож на жуткого маньяка, но теперь он мертв. Итак, что мы имеем: 8470 евро наличными, отсутствие работы и оставшийся в другой стране труп. Может, написать Лианне, подумала я, но решила этого не делать. Завтра куплю новый телефон, скопирую контакты, а старый выброшу в море. Затянувшись сигаретой, я ждала очередного приступа страха, но его не случилось. Лето, высокий сезон, я в Италии и впервые за всю жизнь совершенно свободна! Некоторое время я могу позволить себе не думать о деньгах. Может, надо отметить это дело? Нет, Джудит, успокойся, сказала я себе, продолжая глупо улыбаться. Впервые я чувствовала себя неуязвимой, а спать при этом ни с кем не пришлось!

Приняв душ и переодевшись, я прогулялась по набережной, выпила скромный бокал белого вина в уличном баре, покурила, почитала и немного огляделась. Я уже и забыла, какое впечатление производит на англичан Италия: все люди потрясающе красивы, официанты очаровательны, кормят – просто пальчики оближешь! Жизнь и правда начинает казаться прекрасной! После трофи с настоящим прозрачно-зеленоватым песто, ломтиками картофеля и зеленой фасолью я вернулась в отель. Сообщений на телефоне не было. Я разделась, нырнула под накрахмаленную бледно-розовую простыню и заснула без задних ног.

На следующее утро я прогулялась на главную площадь, в центре которой возвышалась белоснежная церковь в стиле барокко. Тут был небольшой рынок, где продавали базилик и помидоры луковичной формы. Между рядами прогуливались пожилые женщины в нейлоновых капотах, явно местные, с сетками в руках, а отдыхающие – состоятельные, но не выставляющие свое богатство напоказ – сидели в двух кафе и без малейшего акцента приветствовали друг друга по-итальянски. В газетном киоске я обзавелась свежими номерами «Утро Ниццы» и «Репубблика», решив не брать вчерашние английские газеты. Заказала капучино и бриошь с джемом и принялась внимательно просматривать заголовки на предмет краткого упоминания о том, что в отеле «Эден-Рок» обнаружено тело мертвого англичанина. Ничего не найдя, я от души насладилась завтраком: воздушная слоеная бриошь оказалась с абрикосовой начинкой, а на бежевой пене капучино бариста нарисовал шоколадное сердечко и, подавая, сказал: «Per la bellissima signorina!»[11]

Все утро я неспешно прогуливалась по крошечным магазинчикам Санта-Маргериты. Сюда приезжали отдохнуть богачи, вскоре в гавань вошел круизный лайнер, и городок заполнился туристами. Местечко сохранило старомодный шарм, а вот цены были вполне на уровне Милана XXI века. Однако день выдался настолько чудесный, что я бы нанесла смертельное оскорбление вселенной, если бы стала экономить. В результате я оказалась счастливой обладательницей двух бикини, широкополой соломенной шляпы с лентой из плотного черного шелка по тулье – от одного взгляда на нее я расплывалась в улыбке, – аккуратных балеток карамельного цвета, которые купила в крошечной полутемной обувной мастерской, служившей одновременно и магазином, и потрясающего сарафана от «Миу Миу» – оранжевые цветы на белом фоне, завязки на шее и расклешенная юбка в стиле пятидесятых, – в котором моя талия казалась просто осиной. Итальянская Джудит выглядела куда более изысканно, чем ее английская версия. Думать о будущем пока не хотелось. Я отлично выспалась, и теперь жуткое бегство из Франции казалось мне кошмарным сном. Тогда я мечтала только о том, как бы поскорее убраться из Ниццы, теперь следовало обдумать план дальнейших действий, но городок был такой милый, пастельный пейзаж, солнце, жасмин, и доводы разума вскоре умолкли. Возможно, на некоторое время будет разумно остаться в Италии, провести здесь пару недель, надо только найти жилье подешевле, и тогда по возвращении в Лондон у меня хватит денег еще на пару месяцев. Пятидесятки бедняги Джеймса все еще лежали на моем сберегательном счете. Немного поколебавшись, я купила карту для телефона-автомата в табачной лавке и оставила одной из соседок по квартире голосовое сообщение. Я не стала говорить им, что уезжаю, и вряд ли их это беспокоило, но через какое-то время они наверняка заметят мое отсутствие. За квартиру мы платили раз в три месяца, так что за это можно не волноваться. Я сказала, что уехала к друзьям за границу и меня не будет несколько недель, а затем добавила, что надеюсь, летняя сессия в университете у них проходит успешно. На одной из улочек подальше от порта, где модные рестораны постепенно уступали место агентствам недвижимости и магазинам электротоваров, я нашла нужный магазин, купила новый мобильный, узнала в отеле пароль от Wi-Fi и с помощью нового телефона быстро просмотрела новости английских газет – ничего. После обеда пошла на городской пляж, где в основном тусовались подростки, которые вовсю на меня пялились, но подойти не решались. Потом вернулась в отель, смыла соль с волос, надела новое платье и немного накрасилась – тушь, блеск для губ, чуть-чуть румян. Симпатично, но не вызывающе.

Когда таксист запросил с меня пятьдесят евро за пятикилометровую поездку в Портофино, я сначала хотела спросить, не шутит ли он, но он равнодушно пожал плечами и сказал «cosi»[12]. Наверное, у них тут монополия. Те, кто может себе позволить остановиться в «Сплендидо», на общественном транспорте ни за какие коврижки не поедут. Дорога шла между морем и отвесными скалами и была такой узкой, что по ней могла проехать только одна машина. Мы попали в самый час пик по-лигурийски: «Порше SUV» и «БМВ», за рулем раздраженные мамаши в невероятных размеров солнцезащитных очках, на задних сиденьях испачканные в песке дети и пухленькие няни-филиппинки со скорбными лицами. Таксист ругался и барабанил пальцами по рулю, а мне было все равно. Из окна доносился запах фиговых деревьев, нависавших над изумрудными водами крошечных скалистых лагун, а между деревьев виднелись виллы XIX века, больше напоминавшие дворцы. Я заранее ознакомилась с историей Портофино: мне было приятно узнать, что настоящие знатоки считают, что лучший «Беллини» делают именно здесь, а вовсе не в «Гарри баре» в Венеции. Господи, как же пафосны и смешны мои попытки почувствовать себя светской львицей!..

Главная площадь этой небольшой рыбацкой деревушки часто появлялась на фото в журналах, которые мы читали в «Гштаде»: Бейонсе идет по причалу, Леонардо Ди Каприо улыбается из-под козырька бейсболки, но снимки папарацци совсем не передавали масштабов городка. Он был крохотный – всего одна улица, выходящая на площадь размером с теннисный корт, – вот только окруженный магазинами «Диор» и элитного кашемира. Перейдя площадь, я зашла в кафе слева, заказала «Беллини» у седовласого официанта, похожего на голливудского актера. Конечно, Портофино напоминал одно большое клише – так все представляют себе красивую жизнь. Официант бесшумно возник рядом со мной, поставил на столик бокал из толстого хрусталя, в котором, словно снег, клубилась розовая мякоть персика, уважительно открыл маленькую бутылку «Вдовы Клико» и аккуратно влил шампанское во фруктовый сок. На подносе вокруг бокала стояли крошечные розетки с маслянистой копченой ветчиной, каперсами, кростини и кусочками пармезана. Я сделала первый глоток – вкус оказался чудесный, такой напиток можно выпить залпом и повторять до тех пор, пока не рухнешь, – но я решила растянуть удовольствие, наблюдая, как последний паром с туристами отчаливает от берега в сиянии фотовспышек камер японских туристов. Солнце все еще припекало, но уже ласковее, и небо у мыса к западу от деревушки, где красовалась похожая на свадебный торт церковь, окрасилось в нежные тона. Облизывая соль и персиковый сок с губ, я подумала, что из этого вышла бы очень чувственная фотография для «Инстаграма». Знаю, мне должно было быть грустно из-за того, что случилось с Джеймсом, но я не могла не думать о том, что благодаря его смерти сейчас я сижу здесь и наслаждаюсь каждой секундой.

К берегу причалила элегантная деревянная лодка – традиционная лодка генуэзских рыбаков, – устланная удобными темно-синими подушками и с белым навесом от солнца. Оттуда вышла компания, все примерно моего возраста, они поблагодарили капитана, на котором были только обрезанные джинсы, а из-под фуражки выбивались невероятно яркие светлые волосы. Я вспомнила, что когда-то давно вдоль этого побережья проплывали викинги и в этой местности, равно как и на Сицилии, голубоглазые блондины не редкость. Словно зачарованная, я разглядывала вышедших из лодки четверых мужчин и двух женщин. В их движениях скользила какая-то непринужденная уверенность, словно им принадлежал весь мир, словно Портофино – самая обычная деревушка, словно они даже не в курсе, что попасть сюда – мечта любого заштатного клерка, живущего в пригороде. Они устроились за соседним от меня столиком, закурили, заказали напитки и достали свои телефоны. Краем уха услышав, о чем они говорят, я поняла, что обсуждается, к кому домой они поедут ужинать и кого еще стоит позвать. Я наблюдала. Девушки не были красавицами в полном смысле этого слова, но обладали таким лоском, который появляется только у очередного поколения богатых семей: длинные ноги, изящные щиколотки, блестящие волосы, идеальные зубы, никакой косметики. На одной из них поверх бикини была надета мужская рубашка, судя по всему принадлежащая ее молодому человеку, в складках льна виднелась монограмма. Вторая была одета в белую тунику с вышивкой и пару довольно потрепанных сандалий «Маноло Бланик» из зеленой замши, стоившим, по моим прикидкам, не меньше пятисот евро. Подумав об этом, я смутилась, потому что таким девушкам даже в голову бы не пришло думать о ценах на обувь. Парни были все как на подбор: густые темные волосы до самого воротничка, широкие плечи, стройная фигура, как будто их единственным занятием было катание на лыжах, плавание и теннис, хотя вполне возможно, что это было и не так. Пытаясь подобрать верное слово, я решила, что лучше всего подойдет «расслабленные». В отличие от нас с Лианной, которые проводили время в элитном отеле Ривьеры, они являлись полноправными хозяевами этого места. Такой стиль не создашь специально, сколько ни ходи по дорогущим магазинам. Вот так выглядят по-настоящему богатые люди, подумала я, – люди, которым все дается легко, без малейших усилий.

Я крутила в руках бокал, жадно разглядывая компанию, а потом они встали из-за столика и покинули кафе. Девушка в рубашке зашла в здание на другой стороне площади и через несколько минут появилась на террасе над бутиком «Диор», о чем-то разговаривая с горничной в бледно-розовой униформе. Возможно, они решили поехать ужинать к ней, а она явно не из тех, кому надо идти в магазин за продуктами, готовить или убирать со стола. Мысли эти пришлись мне не по душе, в них была какая-то горечь. Я слишком свыклась с ролью стороннего наблюдателя, который лишь подглядывает за той, настоящей жизнью. Народу в кафе прибыло: несколько разодетых в пух и прах американских пар, которые наверняка остановились в «Сплендидо» на вершине холма, а теперь решили прогуляться и выпить по аперитиву. Я подумала, не заказать ли еще один коктейль, но на счете, принесенном на крошечном блюдечке, уже и так значилась сумма в сорок евро. Может, тогда прогуляюсь до Санта-Маргериты пешком. Положив на стол две купюры и несколько монет, я вышла из кафе.

С правой стороны гавани стояли три гигантские яхты совершенно абсурдных размеров, напоминавшие китов в аквариуме для золотых рыбок. Матросы, в белоснежных шортах по колено и начищенных до блеска кожаных ремнях, как раз подводили трап к самому громадному кораблю. Обтекаемые очертания корпуса и блеск угольно-черного лака делали его похожим на военное судно, и казалось, что оно вот-вот погрузится в волны и унесет Джеймса Бонда в его подводную явочную квартиру. Корабль был абсолютно некрасивый, но впечатление производил. Вскоре на трапе появились две пары кроссовок «Найк», джинсы «Левис» и поношенные «поло» (под поло здесь и далее я имею в виду не обычные рубашки поло, а исключительно бренд «Поло Ральф Лорен») с огромными логотипами. Хозяева этого гардероба без умолку говорили по своим мобильным, не обращая никакого внимания на то, что происходит вокруг. Интересно, они хоть понимают, куда приплыли, подумала я, присмотрелась к ним повнимательнее и вдруг поняла, что один из этих мужчин – Стив! Тот самый Стив, на яхте у которого я была в Антибе всего лишь два дня назад!

Во мне что-то будто переключилось: мечтательное, полусонное состояние тут же испарилось от столь сильного прилива адреналина, что его должны были почувствовать все люди вокруг. Мягкое освещение площади постепенно становилось более ярким, а я, застыв на месте, смотрела, как сошедшие с корабля мужчины движутся в мою сторону. Наконец у меня включился мозг, и я поняла, что надо делать. Сделав глубокий вдох, я медленно пошла им навстречу. Как в такой ситуации себя ведут богачи? Да как ни в чем не бывало! Они постоянно сталкиваются друг с другом в Сент-Морице или Межеве, на Эльбе или Пантеллерии. Надо вести себя как они: легко и непринужденно, подумала я, сняла темные очки и убрала их в сумочку. Мужчины шли к ресторану с зеленым навесом и видом на гавань – «Пуни», еще одно знаменитое заведение, о котором я читала в журналах. Рассчитав скорость движения, я прошла совсем рядом с ними, так что моя пышная юбка почти коснулась ног Стива. Он строчил эсэмэску. Я обернулась, поймала его взгляд и окликнула:

– Стив!

Он удивленно посмотрел на меня, явно не узнавая. Я уверенно подошла к нему и расцеловала в щеки:

– Лорен. Помнишь, как мы повеселились в Антибе?

– Э-э-э… да, точно! Лорен, рад тебя видеть!

Ну, по крайней мере, он меня и правда узнал. Я поздоровалась со вторым парнем, ухажером Лианны и ее партнером по джакузи, которого, как выяснилось, звали Тристан, хотя на этом его сходство с романтическим персонажем и заканчивалось.

С минуту мы стояли молча. Светская болтовня в круг интересов Стива явно не входила, но я не могла упустить такой шанс. Стив об этом еще не знал, но ему предстояло стать моим сэром Ланселотом.

– Чудесный был вечер, правда?

– Да, замечательный.

– Боже, я бы вообще тут жить остался.

– Моя подруга, ну то есть на самом деле мы просто приятельницы, уехала в город, а я осталась пожить у друзей, вон там, – махнула я рукой в неопределенном направлении в сторону холмов с виллами. – Сегодня они уехали на Корсику, так что и я завтра поеду домой.

– А мы только что прибыли. Собираемся пройтись вдоль побережья до Сардинии, – сообщил мне Стив, а я сделала вид, что впервые об этом слышу, хотя он уже рассказывал мне о своих планах, когда угощал горячим шоколадом.

– Какие планы на вечер? – спросила я кокетливо, но не слишком заинтересованно, хотя на самом деле была готова раздвинуть ноги перед ними обоими, а матросов взять на подтанцовки, лишь бы очутиться на борту их яхты, ведь яхты беспрепятственно пересекают любые границы, в отличие от трупов.

– Да так, собирались встретиться кое с кем. Хочешь поужинать вместе с нами?

Спокойно, Джудит, не дави на него.

– Не могу, у меня вещи остались в Санта-Маргерите.

– Так заберешь попозже!

Нажми на кнопку – получишь результат, подумала я, а вслух промурлыкала:

– Конечно, спасибо за приглашение! Я с радостью!

Стив заказал литровую бутылку «Дом Периньона» девяносто пятого года, что, возможно, в другой жизни меня бы и впечатлило. Вскоре к нам присоединились двое мужчин постарше, с красноватым морским загаром, в сопровождении потасканных эстонских проституток, потом мы заказали на закуску беби-осьминогов, к которым никто, кроме меня, даже не притронулся, а потом Стив заказал две бутылки ярко-желтого «Верментино», а потом пришли какие-то банкиры из Милана, отдыхавшие в Форте-деи-Марми, и один из них, предварительно пошептавшись со Стивом, предложил свозить меня в Санта-Маргериту на своем винтажном «альфа-ромео», чтобы я забрала вещи, а потом мы пошли в бар-дебаркадер у «Параджи», где эстонки исполнили импровизированный танец у шеста, а все остальные заказали суши, но не стали их есть, а потом мы вернулись на яхту, приняли горячую ванну с коктейлями, Стив хвастался своей подводной стереосистемой, с помощью которой можно было слушать Рианну даже под водой, плавая в бассейне на верхней палубе. Я послушно брала бокал за бокалом, но ни капли за весь вечер не выпила – спасибо, Олли, хорошая школа! – и держалась поближе к Стиву, когда один из престарелых моржей попытался полапать меня под прикрытием пузырей в джакузи, а затем покорно улеглась на огромную постель Стива, готовая расплатиться натурой за чудесный вечер. Но он просто подержал меня за руку и вскоре ушел, а я заснула, убаюкиваемая мягким покачиванием волн.

Наутро в постели его не оказалось. Я привстала, радуясь, что не пила накануне, и прижалась носом к стеклу иллюминатора: море и небо! У меня получилось, черт побери! На постели стоял поднос с апельсиновым соком, серебряным кофейником, яичницей и тостом под серебряной крышкой, фруктами, йогуртом и круассанами. А еще меня ожидала миниатюрная хрустальная вазочка с одной белой розой и, конечно же, «Файненшиал таймс», «Таймс», «Дейли мейл» – стандартный набор. Полагаю, у миллионеров какое-то особое отношение к прессе, вчерашние новости для них просто не существуют. Быстро просмотрела газеты – ничего. Мои вещи уже распаковали: обувь аккуратно расставлена в ряд и набита папиросной бумагой, немногочисленные платья развешаны, но на шикарных вешалках, обтянутых черным шелком, – причем на каждой висело полосатое льняное саше с розовыми лепестками, – смотрелись они жалко. Я приняла душ в роскошной ванной с двойным душем и сауной, по сравнению с которыми номер в «Эден-Рок» казался довольно примитивным, убрала волосы в хвост, надела простую серую футболку и самые крошечные бикини из купленных в Санта-Маргерите. Стива я нашла в салоне, он был в одних шортах и пил кофе из огромной кружки «Старбакс», наблюдая за несколькими мерцающими экранами. Отслеживает денежные потоки, подумала я. За стеклянными дверями на палубе Тристан упражнялся с гантелями.

– Привет, детка!

Детка? Что ж, неплохо для начала. Я пока еще не решила, как разыграть эту карту. Попадать в категорию эстонских потаскух не хотелось, но как бы то ни было я взяла да и прыгнула на борт яхты малознакомого мужчины. Девушка, которая заселяется в отель в Санта-Маргерите на две ночи, а потом исчезает, никаких паспортов, никаких билетов, никаких границ. Положив руки ему на плечи, я вдохнула аромат чистой кожи и одеколона и легко чмокнула его в начинающие редеть волосы на макушке:

– Привет!

– Сегодня вечером мы пристанем в Портовéнере.

Мы? Это хороший знак, очень хороший!

– Чудесно! – отозвалась я как ни в чем не бывало, словно всю жизнь только и делала, что разъезжала по итальянским курортам.

Внутри я уже плясала танец победительницы, размахивая руками и ногами. Интересно, если тебе только что удалось отмазаться от непреднамеренного убийства и ты собираешься сделать селфи, в какую позу лучше встать? Но нет, я быстро учусь, схватываю все на лету, поэтому сразу поняла: даже на секунду нельзя показывать, что я вообще не понимаю, что со мной происходит. Поэтому я просто пошла загорать, отметив про себя, что он даже не посмотрел мне вслед и не заметил потрясающего вида сзади в бикини-стрингах.

После обеда – рыба гриль, сальса верде и фрукты, поданные на старинном хрустале и толстом современном фарфоре ярко-оранжевого цвета с названием яхты «Мандарин», – Стив с удовольствием пригласил меня на экскурсию по яхте. Я рассматривала площадку для вертолетов, узнала много нового о русском военном армировании корпуса, складных балконах на палубе, автоматических стеклянных дверях пассажирского салона, конструкции трапа-пасереля – что это такое, спрашивать я не стала, – а потом еще раз насладилась работами Пикассо. Матросы обходили Стива стороной, как рыбы-лоцманы держатся на почтительном расстоянии от акулы, как будто телепатически чувствуя, когда надо подхватить его под локоть на лестнице или протянуть стакан ледяной воды «Эвиан», хотя он об этом не просил вслух. Стив познакомил меня с капитаном корабля, сурового вида норвежцем по имени Ян, который профессионально улыбался, пока Стив неуклюже пытался сделать вид, что они с ним друзья-приятели.

– Покажи ей подсветку, Ян!

Загорелая рука Яна слегка коснулась моей, когда он наклонился к выключателю. Секундная вспышка эротической азбуки Морзе, но это подождет. Я послушно уставилась за борт. Несмотря на яркое солнце, темная полоска ватерлинии внезапно озарилась розовым неоновым сиянием. Ян щелкнул переключателем, и огни стали оранжевыми, потом кобальтовыми, фиолетовыми и, наконец, бриллиантово-белыми. Ночью яхта, наверное, напоминает бордель в Лас-Вегасе.

– Здóрово, правда? Недавно купил!

В его радостном воодушевлении было что-то по-детски милое, хотя по лицу Яна сразу было понятно, что он думает об этой иллюминации, которую наверняка видно из самой Генуи. Мы прошлись по каютам, и все они показались мне довольно убогими по сравнению с каютой Стива, а теперь и моей. Под конец Стив продемонстрировал свою новую игрушку: частный планетарий, установленный в рубке.

– Там лазерные излучатели, и можно проецировать созвездия прямо на небо!

Да, такие, как он, даже звезды могут переставить ради собственного удовольствия…

– Как жаль, что я не увижу его в действии, – неуверенно произнесла я. – Думаю, мне лучше сойти на берег сегодня вечером.

– У тебя есть неотложные дела?

– Нет, но… – Я одарила его смущенным взглядом из-под ресниц.

– Так оставайся! Сходим куда-нибудь, – предложил он без тени заигрывания, поэтому я тоже решила вести себя соответствующе.

– Конечно, я – с удовольствием! Спасибо! А можно я оставлю вещи у тебя в каюте?

– Без проблем.

Вот и славно!

Часть вторая

Взгляд изнутри

11

Я где-то прочитала, что люди стали бы куда меньше беспокоиться о том, что о них думают другие, если бы узнали, насколько редко на самом деле о них кто-то думает. Прошел день, потом три, потом неделя, за ней – еще одна, и все это время мне удавалось ему ничего о себе не рассказывать. Стив отличался поразительным отсутствием любопытства и не интересовался ничем, кроме бизнеса и своих приобретений, хотя мне было понятно, что он проделал долгий путь, чтобы выбраться из подвала, подняться по социальной лестнице и обрести некоторое подобие социального статуса. Насколько я могла судить по скупым репликам Стива, Тристан был его приятелем или, скорее, приживалой. Формально он числился сотрудником одного из фондов Стива, а на самом деле в основном занимался управлением командой яхты, бронировал столики в нужных ресторанах, доставал кокаин и модельной внешности девочек, потому что надо же получать от жизни удовольствие, правда? А удовольствие от жизни получают именно так, особенно когда ты заработал достаточно денег, чтобы Абрамович нервно курил в сторонке.

Однако иногда, наблюдая за ним с танцпола или через стол, я видела, как он достает свою платиновую карту – при этом все скромно отводят глаза в сторону, чтобы дать ему расплатиться, – и начинает тупо мотать головой из стороны в сторону с озадаченным, словно у танцующего медведя, видом. В плане секса мне пока не удалось его раскусить. В первый вечер я решила, что он просто устал. Он называл меня «дорогая» или «крошка», но даже не пытался поцеловать – поцелуи в щечку при встрече или на прощание не в счет. По умолчанию мы спали в одной кровати, молча лежа рядом, словно брат и сестра. Он не делал никаких попыток, а я не настолько глупа, чтобы лезть к нему первой, хотя вечером всегда отправлялась в постель с таким видом, будто просто мечтаю о том, чтобы заняться с ним сексом. Разумеется, мне приходило в голову, не гей ли он. Вдруг старина Трис не просто мажордом? Нет, не похоже. Тристан с радостью окучивал всех девочек, попадавшихся ему под руку. Через некоторое время я пришла к выводу, что секс Стива не интересует, что ему просто нравится, что рядом с ним красивая девушка, что он логическим путем вычислил, что у такого парня, как он, должна быть в наличии и девушка, ну как огромная яхта, самолет, четыре дома, чертова уйма автомобилей. Девушка должна быть, потому что он может себе это позволить, и точка. Надо быть не хуже других. Люди совершают ошибку, считая, что людей вроде Стива интересуют деньги, потому что, если тебя интересуют только деньги, разбогатеть просто невозможно. Если хочешь играть на бирже всерьез – а Стив с нескрываемым презрением отзывался о брокерах, перемещавших по финансовым лабиринтам незначительные суммы в пять-шесть миллиардов, – то надо быть равнодушным к деньгам. Настоящий интерес представляет только сама игра, это я поняла довольно быстро.

Чем дольше я оставалась на яхте, тем дальше она уносила меня от мертвого желеобразного тела, отвратительного бескровного лица. О Лианне я старалась особо не думать. Наша краткая дружба осталась в другой жизни, однако во многих смыслах я сейчас практически вернулась в «Гштад». Путь от Сен-Тропе до Сицилии был усыпан вездесущими девушками, словно розами и бугенвиллеями. Ни разу мне не встречалась девушка, не мечтавшая захомутать настоящего миллиардера, если уж она оказывалась с ним в одной комнате, поэтому вскоре я поняла, что мое присутствие в каком-то смысле охраняет Стива от домогательств. В компании я всегда едва заметно давала понять, что он – мой, тоже называла его милым, время от времени приобнимала за плечи, вследствие чего вызывала у женского контингента одновременно и раздражение, и восхищение, зато они держали себя в руках. За ужином мы со Стивом всегда сидели рядом, я слушала щебет девушек о том, как нынче все дорого, словно они заправские домохозяйки из пригорода, и думала, уж лучше бы он выписал им чек на миллион фунтов, только бы они заткнулись.

Тристан постоянно строчил эсэмэски, создавая для хозяина видимость светской жизни: из порта в бар, оттуда – в ресторан, потом обязательно в клуб или на частную вечеринку на одной из вилл среди холмов, возвышавшихся над курортом, однако мы никогда не встречались с figli d’oro[13], вроде тех, на кого я глазела в Портофино. Мужчины занимались финансами, банками или недвижимостью. Однажды, пришвартовавшись в тосканской Маремме, мы поехали на званый обед к одному из британских телегуру с ужасающе длинными волосами, о котором много писали в девяностые. Там собралась толпа невероятно самодовольных знаменитостей второго эшелона. Все они постоянно пытались перешутить друг друга и козыряли знакомством с настоящими звездами. Мужчины, какими бы обрюзгшими, лысыми и провонявшими сигарами они ни были, приехали со своими девушками. Ривьера не то место, куда берут с собой жен, а от любовниц никто и не ожидал блестящего умения вести светские беседы. Они ни на шаг не отходили от своих папиков, за столом садились рядом, резали для них еду и кормили с вилки, словно малышей, никогда не заговаривали первыми, на всякий случай смеялись над всем, что говорил их мужчина, чтобы не пропустить анекдот, и создавали вокруг себя силовое поле, защищавшее их любимца от посягательств других женщин. Единственным исключением на обеде у гуру была известная комедийная актриса – большая, несуразная дама, завоевавшая несколько престижных наград. Вначале она задавала тон беседе, ни на шаг не отставая от мужчин, но постепенно погрузилась в озадаченное и раздраженное молчание, когда под воздействием розового шампанского мужчины наконец перестали делать вид, что слушают ее. Мне стало жаль актрису. Лица гостей краснели, разговоры за столом становились все более шумными, и ее обычно такие культурные коллеги, завсегдатаи студий Би-би-си, неуклонно приближались к состоянию неандертальцев, с ревом обхаживающих свой гарем, и с животным наслаждением побеждали актрису в игре, в которой она по определению не могла принять участие.

Наша работа заключалась в том, чтобы надевать элегантные сандалии «К. Жак» на покрытые ровным загаром ножки, встряхивать идеальными волосами, изящно попивать вино, покручивать шикарные «ролексы» на наших узких запястьях. Мы были призом, золотой медалью из покрытой бронзовым загаром плоти, Галатеями, которые ожили от прикосновения богатства. Ничего удивительного, что актриса пришла в ярость. Мы лишили ее всякой ценности с такой же легкостью, с какой неаполитанские карманники сперли бы у нее ее скучную сумочку «Малберри». Мне стоило бы что-то сказать, попробовать встать на ее сторону и заткнуть рот этим мерзким сучкам, но я лишь улыбнулась, тряхнув локонами, и протянула Стиву крошечную порцию замороженного кокосового суфле. Смотри и учись, детка!

Богатство проникает под кожные покровы, словно яд. Оно овладевает тем, как вы сидите и ходите, как жестикулируете, как держите себя на людях. С того момента, как я поднялась на борт «Мандарина», мне ни разу не пришлось самой открывать дверь. И уж точно я ни разу не поднимала тяжелых сумок и не прикасалась к грязным тарелкам. Если цена такой роскоши состоит в том, чтобы, мило улыбаясь, повсюду сопровождать какого-нибудь престарелого невежу, разглядывающего тебя в джакузи, точно бегемот в брачный период, то взамен ты получаешь толпу молодых мужчин в униформе, с широкими плечами и чистыми ногтями, которые всегда готовы пододвинуть тебе стул, подать салфетку или солнцезащитные очки, поправить подушки на шезлонге, отнести в стирку грязные трусики, да еще сказать тебе за это спасибо. Они никогда не смотрят тебе в глаза, потому что такие, как ты, не для них. Они меняют пепельницы и моют зеркала, тактично оставляют рядом с постелью таблетку аспирина и пополняют запасы ксанакса и виагры в аптечке, исцеляя тысячи оскорблений, нанесенных твоему телу, миллионом незаметных приятных действий, когда ты шествуешь среди них недоступная, словно богиня, а потом по малейшему движению оправы твоих очков «Рэй-Бан» и царственно вздернутого подбородка просто исчезают. Однако не позволяйте этой мишуре отвлечь вас. Если вам не удастся по-быстрому заполучить колечко на безымянный палец, плохи дела. Единственная разница между красотками с Ривьеры и девочками из «Гштада» состояла в том, что местным афродитам удалось выйти на следующий уровень, а это лишь разжигало их неуемный аппетит.

В Порто-Веккьо к нам присоединился Герман – стройный, молчаливый коллега Стива из Германии и его невеста Карлотта, у которой на пальце красовался бриллиант величиной с ее более чем скромную сиську. В присутствии Германа Карлотта строила из себя воркующую принцессу, покусывала его за ушко и каждые пять минут называла его «милый». Когда мы с ней остались наедине, она оказалась совершенно бескомпромиссной особой.

– Свинья он гребаная! – доверительно сообщила она, когда мы загорали топлес на одном из огромных оранжевых матрасов на верхней палубе.

– Кто?

– Герман! Сама подумай, в прошлом сезоне я поехала в Сент-Мориц и должна была присоединиться к нему в Вербье, так он прислал за мной машину! Прикинь? Машину за мной прислал!

Судя по акценту, она была из Европы, но откуда именно, я не определила, – вполне возможно, Карлотта и сама уже плохо помнила родной язык.

– Ужас какой!

– Не говори! Мне в этом шале пришлось неделю самой кровать застилать, а он не удосужился прислать за мной гребаный вертолет! Знаешь, вообще летать можно только на частных самолетах, – серьезно добавила она. – Ну типа, чтобы поставить мужиков на место!

– Собираешься за него замуж?

– А то! Мы обручились в прошлом году, когда я залетела, но у него уже и так шестеро детей, так что он заставил меня сделать аборт.

Я с искренним сочувствием взглянула на девушку, дотронулась до ее нагретого солнцем плеча и прошептала:

– Ужас какой! Мне жаль…

– Спасибо, – театрально закусив пухлую губку, откликнулась она, – но за это он мне купил квартиру в Итон-Плейс. Видишь, не так уж все и плохо…

Только я пришла в себя от этой чудесной реплики, как Карлотта уставилась в смартфон, а потом спросила:

– Слышала про шведку из Никки-Бич?

Ну конечно я слышала про шведку из Никки-Бич! Все отдыхающие в этом сезоне от Антиба до Панареи слышали про шведку из Никки-Бич!

– Говорят, она пролежала в бассейне целый день, – ужаснулась Карлотта, хотя, по разным версиям, время варьировалось от пяти часов до двух дней, – и никто даже не заметил, что она умерла!

– Офигеть!

– Да, офигеть! Она вроде как уже… – Карлотта запнулась, подыскивая подходящее слово, – вроде как уже начала разлагаться…

Карлотта, как и я, была из простых, и я сразу поняла, что она переживает по этому поводу. Но я совсем не такая: в мои планы не входило захомутать богатого мужика и остаток жизни купаться в океанах евро. А вот как эту карту разыграть – другой вопрос. Стив, может, и не самый крутой парень из Мейфэра, но меня вполне устраивало то, что среди его немногочисленных стереотипов о женщинах присутствовало убеждение, будто шопинг необходим им как воздух. Он считал, приобретение одежды есть высшее призвание слабого пола, а поскольку мне хватало ума никогда ничего у него не просить, разве что мороженое, дела у меня шли неплохо.

Обдуваемые искрящимся морским бризом, мы медленно скользили по волнам на юг, июль уступил место августу, и в каждом порту Стив спрашивал, не нужно ли мне чего-нибудь, а потом вручал пухлую пачку купюр. Сначала я осторожничала, старалась бóльшую часть не тратить, чтобы время от времени предлагать поучаствовать в оплате коктейлей или ужина, но через несколько дней поняла, что в этом нет необходимости. Я стала покупать дорогие вещи, которые никогда не могла и, наверное, уже не смогу себе позволить: кашемировые водолазки всех цветов радуги, которых мне должно было хватить до конца дней, плащ из некрашеного льна от «Луи Вуитона», идеальную сумочку из коричневой крокодильей кожи от «Прада». Разглядывая себя в витринах бутиков или зеркальной глади воды в портах, я видела загорелую девушку в простой белой рубашке и обрезанных джинсах, на волосах небрежно повязан шарф «Дольче и Габбана», она беззаботно помахивала нарядными фирменными пакетами с очередным уловом. Происходящие со мной метаморфозы, по идее, должны были меня удивлять, но этого почему-то не происходило. Я смотрела на свое отражение в воде и наконец-то видела себя настоящую.

Филип Ларкин как-то с тоской писал о мире, где красота есть всем понятное «да». Секс может быть простым и незатейливым удовольствием, первобытным и естественным, как солено-землистый вкус оливок или стакан ледяной воды после долгой прогулки по пыльной дороге. Так зачем же себе в этом отказывать? Хотя серому большинству моногамия куда доступнее…

Проведя несколько недель в статусе псевдодевушки Стива, я на стену лезла от воздержания. Люди вроде меня быстро учатся вычислять тех, кого обуревают такие же чувства. Когда в первый день Ян с легким налетом высокомерия устроил нам экскурсию по «Мандарину», я проследила за тем, чтобы уделять внимание только Стиву, но уже через несколько дней, проходя мимо норвежца, я заметила, что он провожает меня тем самым взглядом, которого от Стива я так и не дождалась.

Некоторое время я держалась от него подальше, хотела присмотреться. Я не дура, чтобы упустить такой шанс, какой выпал мне, ради банального перепихона, но Трис, наверное, ослеп, когда нанимал норвежца, потому что капитан был поразительно привлекателен. Широкие плечи, стройная талия, голубые бездонные, словно норвежский фьорд, глаза и густые пепельные ресницы, как у мультяшного ослика. Caveat emptor: жаловаться не на что. И вот однажды вечером, когда мы скользили между островами архипелага Маддалена, я спросила Стива, не хочет ли он устроить пикник.

– Возьмем катер, поныряем с трубкой! – завлекала его я.

– Прости, дорогая, дела. Попроси Триса свозить тебя.

– Конечно, дорогой, не буду тебя отвлекать!

Я без стука вломилась в каюту к Тристану. Тот смотрел порно на ноутбуке, сидя в одних трусах, бледный и одутловатый с похмелья, несмотря на загар. Я успела разглядеть, как Джада Стивенс поворачивает прямо к камере свой знаменитый округлый зад, но тут Трис раздраженно захлопнул крышку компьютера.

– Стив сказал, что ты отвезешь меня понырять! – заявила я самым капризным голоском, на какой была способна, чтобы отбить у него всякое желание куда-либо со мной ехать.

– Извини, Лорен, мне нездоровится, – резко ответил он вместо того, чтобы просто сказать «отвали!».

Что ж, всегда приятно поиграть во власть, решила я и надула губки:

– Но мне так хочется поехать!

– Попроси кого-нибудь из ребят отвезти тебя на катере.

– Прекрасная идея! Спасибо! – радостно прощебетала я. – Поправляйся скорее!

– Ага. Увидимся вечером.

Ян драил палубу. Настоящий скандинав, он ратовал за равноправие во всем и никогда не чурался грязной работы, однако обрадовался поводу отложить швабру в сторону.

– Трис сказал, что ты можешь свозить меня понырять. Ну пожалуйста, Ян!

– Понырять? – переспросил он, выпрямляясь во всей своей двухметровой красе.

– Ну да. Пожалуйста! Он сказал, чтобы мы взяли катер.

– Ладно. Ребята без меня справятся. Поговорю с ними и соберусь. Встречаемся через десять минут.

– Отлично! Спасибо!

Катер упруго покачивался на волнах, удаляясь от «Мандарина» и двигаясь в сторону крошечных скалистых островков, мне в лицо летели мелкие соленые брызги. Ян стоял у руля, а я возлежала на подушках, опустив руку в пенящуюся у борта воду. На мне были короткие джинсовые шорты, белое бикини «Фернандес» и легкая соломенная шляпка, на которую я повязала шелковый шарф в стиле ретро от Пуччи. Ян в кои-то веки переоделся из униформы в шорты-бермуды цвета хаки и выцветшую темно-синюю льняную рубашку, которая выгодно подчеркивала его голубые глаза. Я прихватила с собой бутылку «Верментино», штопор и немного инжира.

– Вы любите морских ежей? – спросил Ян, перекрикивая шум мотора.

– Не знаю, не пробовала!

Он приглушил двигатель и стал внимательно вглядываться в воду за бортом. Мы скользили над белыми песчаными дюнами, сквозь прозрачную воду было видно дно, глубина оказалась приличная, но вскоре мы подошли к группе камней, выступавших над поверхностью воды, радужной от актиний и блестящей, словно бензин.

– Тут и остановимся, – произнес Ян.

Мне нравилось, как он говорит: рубленые фразы, четкие, легкий норвежский акцент. Хорошо, что он немногословен, я таких люблю.

– Откройте якорный отсек! – велел он, и я нехотя сползла с плоского шезлонга, открыла нужную дверцу и достала якорь. – Бросайте по моему сигналу, – продолжал он, разворачивая катер. – Рано… Рано… Сейчас!

Я смотрела, как якорь исчезает в глубине, а Ян отводил катер в сторону до тех пор, пока цепь не натянулась.

– Хорошо. Теперь давайте достанем вам морского ежа. – Он открыл потрепанный холщовый рюкзак и извлек из него маску, нож для гребешков и перчатку из стальной сетки, похожую на атрибут средневековых рыцарей.

– Надевайте маску. Сможете посмотреть. Знаете, как отличить самку от самца?

К сожалению, на этот вопрос я ответить не смогла, вот незадача!

– В пищу пригодны только самки. Они собирают маленькие ракушки и камешки, чтобы украсить себя. Наряжаются, совсем как женщины, – объяснил он, задержав на мне взгляд чуть дольше, чем того требовали приличия, затем снял рубашку и нырнул за борт.

Я быстро скинула шорты и присоединилась к нему. После нагретого солнцем катера сначала вода показалась мне ледяной. Раскинув руки и ноги в стороны, словно морская звезда, я лежала на поверхности воды лицом вниз и смотрела, как Ян уверенными, сильными гребками опускается на глубину. Ухватившись за основание скалы, он взмахнул ножом, зажатым в обтянутой перчаткой руке, и отделил от скалы что-то толстое и черное. Потом норвежец всплыл, положил эту штуку на планшир, сделал глубокий вдох и снова нырнул. Я повернулась, чтобы рассмотреть диковинное существо: морской еж оказался зловещим существом, все его иглы корчились и извивались, точно змеи. Ян достал еще двух чудищ, и мы вылезли из воды, поднявшись по небольшой лестнице рядом с двигателем. Я открыла вино, а Ян срезал иглы и выбросил их за борт.

– Бокалы забыла…

– Ничего страшного, – отозвался он, взял бутылку и поднес к губам, я зачарованно наблюдала, как движется его кадык. – А теперь смотрите.

Очищенные моллюски оказались красивых нежных оттенков розового и зеленого. Ян ножом расколол одного из них пополам, словно манго, обнажив темно-оранжевую плоть с черной каймой.

– Она легко отделяется. Берите прямо руками.

– Лучше вы, – улыбнулась я.

Он вытащил из раковины нежную мякоть и протянул мне. Я приоткрыла рот и закрыла глаза.

– Вкусно?

– Ммм! – протянула я, пережевывая слегка островатую, соленую, почти с душком мякоть.

Глотнув вина, я ощутила, как солоноватый привкус растворяется у меня на языке, потом легла на спину, подставила лицо солнцу, не стала слизывать с губ остатки моллюска и коротко сказала:

– Еще!

Он скормил мне первого моллюска, затем пришла моя очередь. Наконец настал тот восхитительный момент, когда его лицо оказалось совсем рядом с моим и я увидела, что на его до смешного пушистых ресницах блестят кристаллики соли. Я потекла еще до того, как он поцеловал меня. Не торопясь, Ян нашел мой язык и принялся посасывать, прикусывать и ласкать его. Потом присел на сиденье на корме и взглянул на меня:

– Хочешь потрахаться прямо сейчас?

– Да, Ян, я хочу потрахаться прямо сейчас!

Сколько всего мне пришлось пройти, прежде чем наконец наступил этот момент! Я знала, что, возможно, меня все-таки посадят, что руки Джеймса еще могут дотянуться до меня, словно руки сирены, неумолимо манящей моряков навстречу смерти, и утащить на дно, но сейчас я могла остановить время и хотя бы ненадолго ощутить вкус свободы!

Глядя ему в глаза, я снова легла на подушки, медленно расстегнула верх бикини и бросила его рядом с собой. Он едва заметно наклонил голову в знак одобрения. Я развязала завязки с обеих сторон трусиков, скинула их и положила рядом с верхом от бикини.

– Покажи мне, – произнес он.

Медленно, очень медленно, я раздвинула ноги. С того места, где он сидел, мое влагалище было как раз на уровне его глаз. Я с наслаждением облизнула средний палец на правой руке и провела им между грудями, по животу и добралась до промежности. Когда я поднесла палец к его губам, он был весь влажный от моих соков. Ян встал, легко удерживая равновесие на покачивавшемся на волнах катере. У него был великолепный член, с мощным основанием, а головка на ощупь напоминала туго натянутый влажный шелк.

– Повернись. Хочу посмотреть на твою задницу.

На мгновение мне вспомнилась Джада Стивенс, и я быстро встала на четвереньки. Ян положил руку мне между лопатками и с силой нажал, заставляя прогнуться, а потом ввел в меня пальцы:

– Двигайся. Хочу посмотреть на твои бедра.

Я резко подалась назад, прижимаясь к его твердым рукам, а потом принялась медленно описывать бедрами восьмерку. Мне было так хорошо, что я могла бы сразу кончить, но я быстро развернулась, взяла в рот головку, а потом и весь член, уже пульсирующий от страсти. Я с наслаждением посасывала его, игриво проводя ногтями по его напряженным яйцам, затем отстранилась, посмотрела ему в глаза:

– Трахни меня. Я хочу, чтобы ты меня трахнул.

Он опустился на колени позади меня, еще раз его пальцы скользнули в мою изголодавшуюся киску, едва задев клитор.

– Двигай задницей. Давай двигай! Вот так! Покажи мне, как сильно ты меня хочешь. Это так возбуждает! Двигайся, еще, еще!

– Я хочу твой член! – простонала я, охватывая головку половыми губами, ввела его в себя на пару сантиметров и замерла, сжимая мышцы влагалища. – Не двигайся! – приказала я, слегка отстранилась, выпуская его член из себя, а потом снова захватила головку и вращательными движениями стала приближаться все ближе и ближе, погружая его член все глубже в себя, до тех пор пока его яйца не прижались к моему влагалищу. – А теперь давай ускоримся!

Он крепко схватил меня за бедра, резким толчком вошел в меня еще глубже и начал ритмично двигаться. Черт! Идеально!

– Не останавливайся!

– Тебе нравится! Ты любишь пожестче!

– Да… Люблю… Пожестче… Только не останавливайся!

Катер раскачивался, нас то и дело заливало водой, влажные волосы прилипали к спине. Ян схватил меня за волосы, заставляя прогнуться еще сильнее, и тут его член коснулся того самого заветного места, и я почувствовала, что вот-вот кончу.

– Давай, давай! Кончай вместе со мной, затопи меня!

Кончая, он хлестал меня по заднице, и от этого я кончила, три волны потрясающего оргазма захлестнули меня в такт резким толчкам его толстого члена. Я орала и терлась об него, словно кошка, а потом мы рухнули на матрас, его тело навалилось на меня и застыло, а катер наконец-то стал приходить в равновесие. Потом мы набросились на инжир, выпили еще вина, и он спросил, не хочу ли я повторить. Я, конечно же, хотела. На этот раз я оказалась сверху, он крепко держал меня за талию, насаживая на свой член, а я ласкала клитор, пока не кончила. Его горячий член мерно пульсировал внутри меня, готовясь к атаке. Ян перевернул меня на спину, устроился между моими раздвинутыми бедрами и поднес член к моему рту. Он кончил, я облизала соленую, островатую сперму с губ, а потом мы вздремнули на солнышке, держась за руки, а когда проснулись, пора было уже возвращаться.

Утро выдалось на славу, но мы оба прекрасно понимали – без всяких слов, – что вечернего спектакля не будет. Ян трепаться не станет, в этом я была уверена. Так оно и вышло: до самого конца моего пребывания на «Мандарине» мы едва ли обменялись парой фраз, и нас обоих это вполне устраивало.

12

Летом плавание по Средиземному морю проходит столь же загадочными маршрутами, как миграция диких гусей. Стоит пройти слуху, что в каком-то баре или на пляже видели некую Кейт или Канье, как туда, словно по команде, устремляется сметающий все на своем пути поток состоятельных людей, и все они похожи друг на друга, как горошины в стручке. Хозяин нашумевшего заведения поднимает ценник в три раза, и в последующие дни клиенты просто сияют, нежась в иллюзорных лучах чужой славы. В эти дни все должны быть там, и только там! Потом над морскими волнами проносится новая легенда, и яхты начинают тесниться в следующем порту в очередной тщетной попытке ухватить удачу за хвост, оставляя местных в первом заведении пировать на объедках.

В этом году фурор произвел ресторан «Джакомо» недалеко от Гаэты – барочного прибрежного городка к югу от Рима. В XIX веке папа Пий IX провозгласил доктрину о непорочном зачатии, которая снизошла к нему во время молитвы в Золотой часовне тамошней церкви Сантиссима Аннунциата, а теперь Трис с неменьшим благоговением заявил, что мы изволим там отужинать. Поднимаясь по неровной мощеной улочке, которая вела из гавани в ресторан, мы тут же ощутили в воздухе аромат тайны. Кому-то сегодня точно танцевать на столе, причем еще до наступления темноты. В «Джакомо» действительно оказался потрясающий вид на залив: терраса была построена на возвышении, прямо над утесом, поросшим сливочно-желтым жасмином, аромат которого парил над рестораном, словно ковер-самолет.

Поковырявшись в тартаре из тунца и сибасе на гриле с фенхелем (если в ближайшее время увижу еще одного сибаса, глаз себе вилкой выколю!), Стив отвел меня в сторонку посмотреть на гавань и внушительных размеров крепость, построенную некогда одним из королей Арагонских.

– Тебе тут нравится? – дежурно спросил он.

– Конечно, дорогой! Все замечательно! А тебе?

– Ну да, – неубедительно ответил он.

Стив мог себе позволить совершенно не интересоваться другими людьми, а я – нет. Те немногие активы, которые у меня были, я заработала пóтом и кровью, поэтому всегда чувствовала малейшие изменения, происходившие в этом странном, новом для меня мире, чтобы не потерять равновесия и остаться на ногах. Оглядев панораму в поисках чего-нибудь, что могло бы заинтересовать Стива, я кое-что все-таки нашла.

– Смотри, это же яхта Баленски!

С тем же успехом я могла бы сообщить ему, что рубль резко пошел вверх!

– Он здесь?!

– Думаю, да. По крайней мере, его яхта здесь. Я еще в Каннах приметила ее.

Впервые я увидела, что Стив взволнован: он переминался с ноги на ногу, бесцельно вертя в руках телефон, как малыш – соску.

– Мне нужно с ним встретиться!

– Зачем?

– Не здесь. Потом объясню, когда вернемся на яхту.

В кои-то веки Стиву удалось меня заинтриговать, но я взяла себя в руки и терпеливо дождалась, пока мы не уединились в его каюте. Оставшись в одних трусиках, я наклонилась, чтобы расстегнуть босоножки «Ланвен» на платформе, и вдруг поняла, что мне совершенно все равно, смотрит на меня Стив или нет. Как будто мы с ним давным-давно женаты. Я накинула вышитый балахон «Антик-батик», села на кровать и похлопала ладонью по покрывалу, приглашая Стива сесть рядом.

– Так в чем дело?

– Мне нужна кое-какая информация.

– И ты хочешь, чтобы я тебе помогла?

Разумеется, хочет. Разумеется, об этом не может быть и речи, подумала я, и тут на меня снизошло такое же внезапное озарение, как в день нашей встречи в Портофино. Я вдруг поняла, что плыву по течению и впустую трачу время. Возможно, психоаналитик сказал бы, что у меня отсроченная шоковая реакция, но я предпочитаю называть это вхождением в роль. Стив никогда ни о чем меня не просил. А если я окажу ему услугу, он окажется передо мной в долгу. До сих пор я была просто пассажиркой, а он – рулевым, и вот пришло время вступить во взрослую игру!

– Стив, ты что, просишь меня нарушить закон?

– Только не рассказывай мне о нарушениях закона!

– Нет, это ты мне будешь рассказывать! – привстала я из своего уютного гнездышка из подушек. – Мне же потом с судьей объясняться, а не тебе! Зачем тебе это?

– Ну, понимаешь… – устало протянул Стив. – Он здесь, в Италии, а мне просто нужно кое-что проверить. Понимаешь, ходят слухи…

– Какие слухи?

– Расскажу тебе, когда сам узнаю.

– Ну что ж, – осторожно начала я, – для начала нужно, чтобы Баленски узнал, что ты здесь. Напиши в «Твиттере».

– Я «Твиттером» не пользуюсь.

– Тогда попроси Триса позвонить его секретарю.

– И что сказать?

Боже, ну что за дурак! Взяв телефон, я прогуглила Баленски, пробежалась глазами по странице, а потом повернула экран к Стиву.

– Вот, смотри! Он заядлый коллекционер! Как и ты, – подбодрила его я. – Пусть Трис скажет, что тебе нужен его совет, это ему польстит!

– Идеально!

А то, Шерлок! Сделав глубокий вдох, я внесла еще пару поправок в план действий. Чтобы наше сотрудничество было плодотворным, мне потребуется много информации, ну и конечно, весь арсенал обольстительницы. План, как мне показалось, произвел на Стива глубочайшее впечатление.

Приманка была примитивная, но, как я и надеялась, рыбка клюнула! На следующий день Стив присоединился ко мне в бассейне и спросил:

– Лорен, у тебя есть вечернее платье? Ну, знаешь, такое длинное?

Я провела на его яхте целый месяц, и единственный предмет гардероба, которым еще не успела обзавестись, – вечернее платье.

– С собой нет. А что, дорогой?

– Мы приглашены на ужин, – сообщил Стив, как всегда одним глазом следя за Блумбергом на плоском экране, закрепленном прямо над линией воды. – Надо быть в вечерних нарядах, – уныло добавил он.

– А куда?

– На яхту к Баленски! – ответил он, многозначительно приподнимая бровь.

Тоже мне, удивил! Вот он, результат!

– Встречаемся с ним завтра, рядом с Понца.

– Звучит неплохо, – отозвалась я и тут же кожей почувствовала, как Карлотта, загоравшая на палубе выше нас, навострила уши, а может, титьки; у нее в сосках, наверное, встроенный радар на олигархов.

– Могу что-нибудь прикупить по такому случаю! – шепнула я Стиву, подплыв к нему поближе.

– Да, что-нибудь элегантное. Пусть Трис тебе поможет.

Карлотта перегнулась через перила и, осознав, что обречена на романтический ужин наедине с женихом, мрачно произнесла:

– Ненавижу тебя!

– Кончай кукситься, Золушка! – крикнула я. – Сегодня – твой день! Идем по магазинам!

Как и все очаровательные рыбацкие деревушки вдоль побережья, портовый городок Понца, небольшой остров продолговатой формы, где отдыхают римляне, давно уже перестал быть местом рыбного промысла. Ветхие домики охристых и желтых оттенков на спуске к морю стояли на земле стоимостью в миллионы евро, хотя в некоторых окнах по-прежнему сушилось белье, а в дверях на вас глядели невозмутимые пожилые дамы. Может, на самом деле это просто актрисы, нанятые правительством для создания неповторимого колорита? Даже в самой занюханной деревушке этого региона обязательно найдется пара бутиков, где кочевницы, обладающие достаточным количеством евро, могут сделать подношение грозным богам шопинга. Я затащила Карлотту в ближайший магазин, в витрине которого были выставлены бикини «Ла перла» стоимостью около тысячи евро за штуку.

– Тебе нужно приличное платье. Сегодня ты будешь девушкой Стива.

– В смысле, сообразим на троих?! – Карлотта, надо сказать, не особенно удивившись, посмотрела на меня.

– Господи! – закатила я глаза. – Да нет! Только на время вечеринки! Ничего особенного, просто сделай вид, что по гроб ему верна и все такое! Смотри, как тебе вот это?

– А что скажет Герман? Ему это не понравится!

– Трис все устроит. Твой жених отлично проведет время, не переживай!

Карлотта выбрала белое платье в пол от Марка Джейкобса, на узеньких бретелях, благодаря которым ее грудь казалась более внушительной, чем обычно. Если она распустит волосы, наденет незатейливые бриллианты, то будет похожа на богиню в стиле Феллини! Я выбрала винтажное платье из золотистого люрекса с длинным рукавом, довольно закрытое спереди, но с глубоким драпированным вырезом сзади аж до самого копчика. Потом мы нашли себе одинаковые босоножки «Джамбаттиста Валли» из некрашеной кожи питона – я решила, что раз форма одежды вечерняя, то поход босиком не предполагается, и два клатча «Фенди» из кожи питона: Карлотте – изумрудно-серебристый, а мне – золотисто-розовый. Я отсчитала семь тысяч евро пятисотками, и Карлотта одобрительно заметила:

– А у вас со Стивом все серьезно!

– Ну не знаю…

– Какая разница! В любом случае вещи-то у тебя останутся!

Перед возвращением на «Мандарин» мы зашли в кафе и с наслаждением съели две мини-пиццы и мороженое, запили рюмочкой «Бейлиса» и эспрессо. Карлотта задумчиво оттянула складку кожи над локтем и грустно сказала:

– Я все время умираю от голода! Герман не любит, когда я ем, но ведь две креветки и ломтик дыни – это же не обед, правда? На старости лет стану все время объедаться и превращусь в жирную корову!

Когда мы поднимались по трапу в тот вечер, Карлотта уже вошла в роль, все время прижималась к Стиву и поправляла ему воротничок. Оказалось, что в смокинге он выглядит довольно привлекательно, хотя в последний момент он все-таки отказался от галстука-бабочки. Я прошипела Карлотте, чтобы та немедленно сняла кольцо, подаренное на помолвку, и та беспрекословно выполнила указание, незаметно сунув его в новую сумочку. С таким же успехом могла бы кольцо в море выкинуть, подумала я, если бы подвернулся шанс остаться в роли. Тристан дипломатическими уловками заманил Германа на экскурсию по подводному миру, наобещав погружение в некие знаменитые труднодоступные гроты, куда Карлотте, к сожалению, никак нельзя его сопровождать, поскольку у нее нет сертификата о прохождении обучения дайвингу. Кстати, надо на всякий случай озаботиться и получить такую бумажку, подумала я.

– А ты слышала, что случилось в пещерах на Капри в прошлом году? Там отец с сыном застряли, и отцу пришлось решать, то ли спасаться самому и оставить там сына, то ли умереть вместе с ним, представляешь?!

– Господи, Карлотта! С тобой не соскучишься! Ты круче Эдгара Аллана По! – воскликнула я, но она посмотрела на меня с непониманием. – Ладно, проехали… Выглядишь потрясающе! Мы отлично проведем время!

Сначала нам пришлось доехать до Ривы, так как яхта Баленски стояла на глубине, в другом конце острова. Пятипалубный корабль был размером с приличный торговый центр, поэтому наш автомобиль спокойно въехал на нижнюю палубу, а затем нас проводили в отделанный медью лифт и подняли наверх. С тех пор как я поселилась на «Мандарине», мне частенько хотелось остановить время, чтобы получше запомнить обстановку, увидеть себя со стороны и с недоумением вспомнить ту Джудит, которая ехала на метро по линии Пикадилли с тяжеленным брифкейсом на плече. Сейчас настал как раз один из таких моментов.

Самая просторная палуба была украшена гирляндами из розовых орхидей, обвивавших все перила и трапы. Вдоль прохода висели шары из розовых роз, распространяя сладкий аромат шербета, повсюду стояли официанты с литровыми бутылками розового «Крюга». Мы с Карлоттой отказались от приготовленных на гриле тарталеток с трюфельной икрой и томатным конфитюром и тарелочек с розовыми лобстерами а-ля болоньеза. В конце прохода нас встречал Баленски, в темно-синем шелковом смокинге с подкладными плечами, назначением которых было скрыть карликовый рост хозяина. Несколько прядей тщательно расчесанных волос, окрашенных в странный рыжий цвет, судя по всему хной, с трудом прикрывали складки землистой кожи на накачанном ботоксом лбу. Да, не все можно купить за деньги. Сколько бы богатств он ни кидал в топку индустрии красоты, череп все равно напоминал Землю после ядерной катастрофы. Баленски, должно быть, за восемьдесят, решила я, его лицо казалось воплощением вселенского, вневременного зла. Где-то далеко у него, наверное, есть жена и дети, хотя интернет-сплетники посмелее утверждали, что он устраивает вечеринки для мальчиков в отреставрированной римской вилле в предместьях Танжера. Баленски пожал руку Стиву с энтузиазмом кандидата в президенты на встрече с избирателями, потом склонился над запястьем Карлотты, которую Стив представил как свою спутницу.

– Спасибо, что пришли. Очень рад!

– Спасибо за приглашение! Какие чудные цветы!

Хозяин уже смотрел в другую сторону. Я сделала шаг назад, чтобы пропустить ожидавших своей очереди гостей. Позади Баленски, в тени трапа, стояли два огромных амбала стандартного телосложения регбистов в плохо сидящих черных костюмах (ну почему миллиардеры всегда экономят на костюмах телохранителей?! Хороший портной наверняка смог бы скроить костюм так, чтобы из-под него не торчали пушки!), со скрещенными на груди руками и гарнитурами в ушах. Взглянув на них, я ощутила ни с чем не сравнимое леденящее прикосновение адреналина, похожее на первый глоток идеального мартини.

Я немного сдала назад, стараясь затеряться среди других гостей, притворилась, что машу рукой кому-то из знакомых, а потом тихонько спросила у официанта, где находится дамская комната. Неспешным шагом он проводил меня вниз по лестнице, затем провел по коридору, украшенному копиями фресок Кокто из Вильфранш-сюр-Мер, которые изображали святого Петра с рыбами, и распахнул передо мной дверь в ванную комнату. Я заперла за собой дверь и стала ждать звука удаляющихся шагов, но напрасно. Вот ведь крыса! Досчитав до шестидесяти, я спустила воду, открыла кран, а потом позволила официанту проводить меня обратно на вечеринку, по дороге считая количество дверей, мимо которых мы проходили.

Достать план яхты Баленски оказалось довольно просто: Стив написал от имени компании письмо владельцу крупнейшей фирмы по постройке яхт, сказал, что хочет похожую планировку, и дизайнеры, чей труд, как всегда, нещадно эксплуатируется, прислали ему чертежи всего через пару часов. Поскольку яхта Баленски, разумеется, строилась под заказ и не имела аналогов, сомнений в том, что чертежи точные, у нас не было. Дверь в гостиную была третьей по счету справа после гостевой ванной в первом коридоре этого этажа.

На палубе Карлотта нежно прижималась к Стиву, а тот разговаривал с мужчиной плотного телосложения, на накрахмаленной рубашке которого сияли бриллиантовые пуговицы. У его ног, словно декоративный пудель, суетилась надменная блондинка, еще совсем подросток. Мне удалось завязать беседу с одной из девушек, моделью из ЮАР, демонстрировавшей купальники. С ней мы познакомились в Марина-ди-Масса. Разговор ни к чему не обязывал: куда едем дальше, на каких вечеринках успели побывать и так далее. Я сказала, что мне нравятся ее сережки, она пришла в восторг от моих босоножек.

Бикини-модель и я продолжали держаться вместе, пока нас не пригласили на верхнюю палубу, где был подан ужин. Вечеринка оказалась немноголюдной. И хотя антураж был достоин выпускного бала в отеле «Крийон», за стол село всего человек двадцать. Баленски лично рассаживал гостей и посадил меня через два человека справа от себя, напротив Стива и Карлотты. Слева от меня сидел мистер Бриллиантовые Пуговицы, а почетное место рядом с хозяином занимала итальянская актриса и модель в расшитом пайетками платье с вырезом до пупка – ее лицо было знакомо мне по журналу «Дженте». Она недавно запустила свою линию нижнего белья и когда-то встречалась с Джорджем Клуни. Поскольку они с Баленски полностью друг друга игнорировали, я предположила, что за визит сюда ей щедро заплатили.

Место по правую руку от меня занимала очередная чья-то девушка. Постепенно мужчины завели беседу, официанты разносили фаршированные икрой устрицы, фаршированные фуа-гра перепелки и вителло тоннато с трюфельным кремом. Каждое блюдо было украшено розовыми фиалками и тончайшим сусальным золотом. Когда официанты приносили очередную перемену блюд, повисало долгое молчание, потом Баленски кидал какую-нибудь реплику, и мужчины наперебой бросались отвечать ему. По крайней мере, у нас были нормальные стулья, в отличие от несчастных французских аристократов Версаля, которым запрещалось сидеть в присутствии короля. На десерт нам подали парфе из розовых лепестков в желе ядерного вишневого цвета, которое было сделано в виде настолько реалистичного цветка, что казалось, мы едим настоящее произведение искусства. Возможно, так оно и было. Я радовалась, что от меня не ожидают особого остроумия, тихо водила ложечкой по тарелке и ждала удобного момента, чтобы нанести удар. Скажу честно, я наслаждалась тем, что мне предстоит задача посложнее, чем изящно поедать розовое парфе!

Официанты принялись разносить кофе и подносы с пирамидами розовых макарони из «Ля дюре», мужчины достали сигары, и тут я извинилась и вышла из-за стола. Дойдя до лестницы, я сняла босоножки, взяла их в руки и подвязала длинный подол платья, чтобы не мешал двигаться.

Спускаясь вниз, я все время оглядывалась, не идут ли за мной телохранители Баленски, но те, видимо, остались стоять позади стула хозяина. Я остановилась, прислушалась, несколько раз приподнялась на цыпочки, как прыгун в высоту перед очередной высотой прикидывает расстояние для разбега, а затем, пригнувшись, бесшумно, словно волк, скользнула по последним ступенькам и пошла по коридору, отсчитывая двери. Раз, два, три… Я неслась вперед, как торпеда, наслаждаясь четкими движениями конечностей, инстинктом хищника, почуявшего дичь. С колотящимся сердцем я замерла перед нужной дверью. За моей спиной в коридоре по-прежнему никого не было. Осторожно нажав на дверную ручку, я вошла.

Каюта была устлана белыми коврами, на кровати лежало покрывало из хвостов песца. Еще бы, иначе бы старикан тут от холода окочурился! Кондиционер работал на полную, поэтому комната напоминала роскошный морг. Одна дверь рядом с постелью вела в ванную, другая – в гардеробную, где выстроился аккуратный ряд ботинок Румпельштильцхена, все как один на потайной платформе, чтобы хоть как-то компенсировать рост хозяина. В глубине гардеробной находилась еще одна дверь, как и было указано на чертеже, – либо кабинет, либо личная темница. И снова я аккуратно нажала на дверную ручку, ожидая, что из глазка вдруг вылетит ледяная пика и пронзит меня. Небольшой кабинет, простой встроенный стол, много мониторов, совсем как у Стива на «Мандарине». «Нокия» была уже наготове, но, несмотря на холод, у меня так вспотели руки, что я боялась выронить телефон. Я передвинула мышку, и экраны загорелись.

Футбол! Футбол, мать его! Стиву это не понравится… В любом случае я сфотографировала мониторы, сделала снимки лежавших на столе предметов – стопка чеков, кейс для сигар, под которым несколько записок от руки, журнал «Спектейтор» с загнутой на разделе виноделия страницей. Может, проверить ящики? Они могут быть на сигнализации, а для особо любопытных гостей у Баленски наверняка имеется резервуар с тигровой акулой… И тут что-то хрустнуло у меня под ногами – лист формата А4 из дешевого блокнота. Я быстро подняла его, свернула в трубочку и засунула за резинку трусиков «Фифи Шашнил». Поправляя длинное платье, я вдруг услышала чей-то голос. Говорили по-русски! Черт! Ну во что я ввязалась?! Мало мне шпионских игр с этим долбаным Стаббсом?!

У меня в голове замелькали безумные картинки: старая запись, на которой Баленски позирует с золоченым автоматом, зловещая улыбка на вручении награды за вклад в благотворительность, груды трупов в войнах, о которых я что-то читала в газетах. Баленски оказался не героем комикса, а совершенно реальным человеком. Это все происходит по-настоящему. Его парни за секунду свернут мне шею, выкинут за борт, и если хотя бы сотая доля всех слухов, которые ходят об их боссе, – правда, то им не впервой. Девочки легкого поведения вообще регулярно тонут в этих краях. Я застыла на месте, затаив дыхание, но меня всю трясло, как будто я получила удар в солнечное сплетение. На секунду я обхватила себя руками и крепко зажмурилась, пытаясь избавиться от страха.

Думай, Джудит! Прятаться тут негде, разве что под столом. Я быстро огляделась в поисках камер видеонаблюдения. Ковры приглушали шаги в комнате, но тут я услышала, как открылась дверь в ванную. Черт-черт-черт!!! Гардеробная лучше кабинета, решила я и успела выйти, пока телохранители заглядывали в скважину. Они будут здесь через секунду. Я стянула с себя трусики, запихнула в сумочку, а листок – в полупустую сигаретную пачку.

Охранник открыл дверь гардеробной и обнаружил меня обнаженной, в одних босоножках от «Валли».

– Дорогой! – воскликнула я, бросаясь ему на грудь. – Я уж думала, что ты не… О боже! Простите!

Мы долго смотрели друг другу в глаза. Усилием воли я старалась не отводить взгляд. Если я понравлюсь ему, то выживу. Если нет, то я была более чем готова умолять на коленях, лишь бы меня оставили в живых. Громила что-то крикнул напарнику, и тот присоединился к нам. Лица у обоих выражали одно и то же: «Как меня все достало! Я воплощение зла!»

– Что ты делаешь в спальне мистера Баленски?

– Жду мистера Баленски, – ответила я, стараясь говорить как можно более высокомерно, что было непросто, если учесть, что я стояла перед ними в одних босоножках на двенадцатисантиметровой шпильке.

– Он сказал тебе идти сюда?

– Не совсем… Я хотела устроить ему сюрприз.

Второй охранник перевел первому то, что я сказала, и они рассмеялись. Я немного расслабилась впервые за последние пять минут, которые показались мне вечностью.

– Мисс, вы должны уйти отсюда. В комнату мистера Баленски заходить запрещено.

Слава богу, они решили обойтись со мной вежливо. Наверное, у них тут и не такое случается.

– Телефон есть?

– Конечно, – ответила я, открыла сумочку «Фенди» и с невинным видом протянула им айфон.

Еще пара фраз по-русски, потом второй охранник снова заговорил:

– Я проверю телефон. Вы останетесь здесь с моим коллегой. Если с телефоном все в порядке, мы не скажем мистеру Баленски. Договорились, мисс? Разблокируйте телефон!

Я ввела код, отдала айфон громиле, и он вышел. В гардеробной было тесновато, но для того, что от меня ожидалось, места много и не надо.

Потом я вытерла рот манжетой одной из накрахмаленных рубашек Баленски, надела платье, и мы присели рядом на постель. Несколько минут мы молча слушали жужжание кондиционера, а потом он наконец выдавил по-английски:

– Тебе нравится вечеринка?

– Да, спасибо. Прекрасная вечеринка!

В спальню вошел номер два, кинул мне телефон и сумочку. Затем последовал разговор по-русски, я поняла только слово «шлюха», значение которого мне было известно.

– С телефоном все в порядке.

– Хорошо, что все в порядке!

Боже, ну почему мы разговариваем как персонажи сериала «Клан Сопрано»?!

– А теперь возвращайся на вечеринку, проказница! – погрозил он мне пальцем.

Через пару минут я стояла на верхней палубе, с идеально уложенными волосами и ровно бьющимся сердцем. По моей просьбе официант принес мне бокал коктейля «Бренди Александр»: хотелось избавиться от отвратительного вкуса во рту. Отойдя к перилам, я некоторое время просто смотрела на волны. Когда в детстве к тебе все время пристают хулиганы, это нелегко, и мне есть о чем рассказать на эту тему. В любом случае все неудачницы в один голос заявляют, что раз выбирают именно тебя, значит ты особенная! Ты остаешься в одиночестве, но сверкаешь словно бриллиант! Я научилась держать спину особенно прямо, не обращать внимания на перешептывания за моей спиной, даже научилась получать от этого удовольствие, говоря себе: это все потому, что я не такая, как они. Мне удалось убедить себя в этом, и я продолжала верить в то, что так оно и есть. Возможно, если бы у меня были деньги или желание пойти к психотерапевту, то я многое рассказала бы ему, но знакомство с болью со временем стало для меня способом защиты, источником силы, хотя это слово мне было неловко произносить даже про себя. Я могла выдержать то, на что другие были не способны, а значит – я сильнее! Мне удалось сделать то, что нужно, и я испытывала триумфальное чувство облегчения.

В любом случае могло быть и хуже. Этот верзила мог бы трахнуть меня. И хотя член у него наверняка такой же крошечный, как у его хозяина, это меня не спасло бы, ведь второй мобильник я спрятала между ног!

13

Как и все проявления чувств, юмор не был сильной стороной Стива, но тут даже он посмеялся. Конечно, я смогла все ему рассказать только после того, как Карлотта неохотно воссоединилась с Германом, мы залезли в постель и ржали так, что я чуть не описалась.

– Спешу заметить, – простонала я, – меня нельзя обвинить в том, что я мало делаю для команды, а?

– Ты хоть помыла телефон-то?

– А то! – Я кинула ему «нокию». – Ты у меня в долгу!

– А ты молодец! Подумала про второй телефон! Вот они ничего и не заметили!

– Я даже не хочу думать, что с нами сделал бы Баленски, если бы они нашли второй телефон! Эти ребята шутить не любят…

– Поверь мне, я тебе благодарен! – заявил он, но в его голосе сквозила не благодарность, а лишь нетерпение.

Пока Стив копался в телефоне, я пошла в душ. Вернувшись, я обнаружила его сидящим перед монитором с изображениями записок под кейсом для сигар, увеличенными на максимум.

– Что-нибудь нашел?

– Нет, – раздраженно ответил он.

– Я сняла все, что могла, точно тебе говорю! – не на шутку разволновавшись, зачастила я. – На мониторах были только трансляции первой лиги!

– Здесь ничего нет!

– Ну это ж не тебе Ленни собирался шею свернуть!

– Кто?

– Да забей, проехали!

– Твою мать, Лорен! – Он потянулся за телефоном. – Мне надо срочно позвонить, – добавил он непривычно жестким голосом.

Таким я его еще не видела. Абстрактные денежные потоки, может, и просто игра, но он был настолько решительно настроен победить, что мне стало немного не по себе.

– Погоди, у меня есть еще какая-то бумажка! Сейчас принесу! – остановила его я и вывернула содержимое крошечной сумочки «Фенди» на покрывало.

Сигареты, зажигалка, блеск для губ, расческа, мятные пастилки, трусики из черного шелка и скомканный листок бумаги, который я второпях засунула в пачку.

– Вот, держи!

Стив внимательно посмотрел на листок, и напряжение тут же исчезло с его лица.

– Лорен, ты гений! Твою мать, где ты это взяла?

– На полу у стола валялась. Не думаю, что он его хватится, горничная могла легко подмести там и выкинуть мусор. А что это?

Конечно же, я прочитала все, что там было написано: имя, дата (через два дня) и знак вопроса – все нацарапано шариковой ручкой.

– «Риволи». Гостиничная группа. Он сделает ставку. А вот теперь мне и правда нужно позвонить! Спасибо, куколка! – быстро сказал Стив и вышел из каюты, громко окликая Триса.

Так вся эта шпионская история была ради каких-то там инсайдерских сведений об акциях?! Если бы я не читала в газетах, какой за такие дела дают срок, то и не поняла бы, чему так обрадовался Стив. Но раз в тюрьму он не попадет, то сможет заработать серьезные деньги, и хотя в принципе я могла потребовать свою долю, сейчас Стив был нужен мне для другого. И вообще, полезно знать, что даже финансовые хозяева вселенной так глупы, что не умеют держать свои грязные делишки в тайне! Самый насущный вопрос: что делать с деньгами? Класть такую круглую сумму на счет в моем банке рискованно: могут возникнуть подозрения. Можно, конечно, просто держать деньги при себе, но это тоже как-то неправильно. Понимаю, звучит глупо, но мне всегда хотелось, чтобы у денег был какой-то смысл. Я считала, что тех, кто верит гороскопам, надо лишить права участия в выборах, но, с другой стороны, если вселенная изо всех сил пытается что-то до тебя донести, глупо к ней не прислушиваться. Мысль о том, что мне снова придется вернуться на старую квартиру, к столу, заваленному учебниками по медицине и хлебными крошками, и сохнущим на полотенцесушителе в ванной колготкам моих соседок, приводила меня в ужас.

Вернуться в Лондон и потратить все на оплату квартиры и счетов – значит признать свое поражение! Верный шаг на пути к вечерам перед теликом, походам в паб по пятницам и пронизывающему ветру на автобусной остановке на Колледж-роуд, к искусственной декоративной штукатурке и гипермаркету «Теско», к заблеванному входу в отдел социальной помощи населению, к спрятанным в микроволновку бутылкам и трезвонящему дверному звонку, к запаху холодного жира, сигарет «Ротманс» и отвратительному карри, ставшему для меня символом отчаяния. Знаю, нехорошо испытывать отвращение ко всем этим вещам, потому что именно из них состоит жизнь большинства людей, однако лишь мое презрение к этому болоту позволяло мне оставаться на плаву.

Надо было хорошенько пораскинуть мозгами, поэтому я вышла на палубу. Мы встали на якорь в нескольких милях от главного порта, единственным судном в поле зрения оказалась великолепная гоночная яхта в стиле тридцатых годов из тика, владельцы которой наверняка называли корабли класса «Мандарин» посудинами. Стоял полный штиль, лишь убаюкивающе поскрипывал на волнах корпус яхты, а с берега доносилось низкое стрекотание сверчков. Карлотта с выражением отвращения на лице удалилась на сиесту в компании Германа, Стив, как всегда, уткнулся в свои мониторы с вниманием, достойным опытного алхимика. Вода переливалась цветами павлиньего хвоста – бирюзовым, золотистым и зеленым – и была настолько прозрачной, что я видела стайки крошечных серебристых рыбок, сновавших под поверхностью. Я сняла кардиган «Хайди Кляйн», потом белое бикини «Эрес» и перелезла через поручни, ощущая, как полуденная жара накаляет обнаженную кожу. Внезапно мне показалось, что тут очень высоко. Можно было бы просто спрыгнуть, упасть в эту манящую лазурь, но, даже когда рядом никого не было, я не могла себе позволить такую небрежность. Махи руками в стороны, чтобы раскрыть грудной отдел, потянуть икры, втянуть мышцы пресса, слегка наклонить голову и только потом – идеальный прыжок, погружение, открыть глаза под водой, ощутить, как соль заливает глазные яблоки, кристалликами оседает на кончиках пальцев, и наконец элегантно вынырнуть на поверхность. Откинув волосы с лица, я поплыла. Море ласково покачивало меня, пленка из мельчайших соляных кристаллов замутняла взгляд, превращая все в круговорот синего, золотого и белого. Надо мной, отбрасывая на воду геометрически правильную тень, возвышался «Мандарин» – островок финансовой безопасности. Мое место здесь, решила я. Надо просто придумать, как остаться тут навсегда.

В тот вечер мы пошли в «Миллиардер». Клуб давно купили китайцы, но мы все равно собирались отжечь почище самого Бриаторе. Подойдя к нашему ВИП-столику, я ощутила на себе взгляды девушек в туфлях на высоченном каблуке и облегающих платьях на бретелях. Барышни только притворялись, что танцуют. С каких пор ночные клубы стали похожи на стрип-клубы?! Девушки были повсюду: на банкетках, на столах, разве что на люстрах не висели! Топот стоял такой, что пол под ногами дрожал. Карлотта злорадно ухмыльнулась, когда какой-то сутенер чуть не сшиб с Германа его модные очки «Оливер Пиплз». Стив скучал, уткнувшись в свой «блэкберри», и даже не поднимал глаз, пока официант не принес шампанское. Трис заметно нервничал, понимая, что хозяин может закончить все это веселье еще до того, как оно начнется. Дотронувшись до плеча Стива, он показал ему на двух роскошных негритянок с невероятно тонкими талиями и округлыми попками, начинавшимися примерно около лопаток, но тот лишь раздраженно покачал головой. Из-за громкой музыки разговаривать тут было совершенно невозможно, поэтому я наклонилась к Стиву и крикнула:

– Дорогой, мне очень жаль, но у меня жутко разболелась голова! Проводишь меня на яхту?

Стиву джентльменские замашки были несвойственны, просто я поняла, что оставаться тут ему совсем неохота, поэтому, когда мы встали, я заметила, что Трис посмотрел на меня с благодарностью. Стив взял меня за руку своей мягкой сухой ладонью и отвел к машине, а я с трудом сдерживала триумф оттого, что рыбка заглотила наживку.

Я сделала ему «Танкерей» с тоником, аккуратно смазав края стакана лимоном, пока он сидел перед огромной плазмой и лениво щелкал пультом, переключая новостные каналы.

– Как твоя голова?

– Да все в порядке. Просто этот клуб… Ну, чересчур.

– Согласен.

Мы немножко посмотрели Си-эн-эн. Я не знала, как бы завести разговор на нужную тему, но потом подумала, что деликатность Стиву несвойственна, и пошла напролом:

– Стив?

– Что?

– Я тут подумала… Ты так хорошо ко мне относишься – все это путешествие, подарки, ну и так далее. Я хочу отблагодарить тебя, – довольно искренне сказала я и тут же заметила, что он занервничал. – Нет-нет! – Я успокаивающе положила руку ему на плечо. – Не в этом смысле! Мы же друзья, правда? Ну вроде как?

– Конечно.

– У меня есть одна идея…

На бывшей работе я узнала достаточно о налоге на прибыль, чтобы говорить о таких вещах со знанием дела. Я хочу открыть галерею, поведала ему я, заниматься исключительно частными коллекционерами. Некоторые сбережения у меня есть, но, к сожалению, только наличка. Не поможет ли мне Стив организовать все это? Если я начну получать прибыль, то смогу покупать интересующие его картины. Мы достаточно много обсуждали его коллекцию, и у него сложилось впечатление, что я одобряю его вкус, у меня глаз был наметан, и я знала, что таким образом смогу помочь ему обойти налоги. Наверное, единственная вещь, которой можно возбудить богатых людей, – рассказать им, как сэкономить совершенно незначительные суммы на налогах.

– Где ты планируешь открыть счет?

– Ну, сумма-то у меня небольшая… – неуверенно ответила я. – Около десяти тысяч. Может, в Женеве?

Десять тысяч, по случайному стечению обстоятельств, оказались минимальным взносом для открытия депозита в небольшом и не особо успешном частном банке под названием «Оспрей». Сидя в кафе с ноутбуком в порту, я все это уже проверила.

– У меня в Женеве есть квартира.

– Здорово! Поедем?

– Хорошо.

– Хорошо? То есть ты согласен?

– Конечно. Утром скажу Трису, чтобы он все подготовил. Мне это плавание уже в любом случае осточертело.

– Стив, я тебя обожаю! – воскликнула я, усевшись на колени лицом к нему. – Все будет прекрасно, обещаю тебе!

Он слегка отстранил меня и, глядя мне в глаза, произнес:

– Ну конечно, Лорен.

Разумеется, он слышал такие заверения сотни раз и никогда не мог быть уверенным, правду ли говорит очередная женщина. Я не отводила взгляда. Возможно, на долю секунды мы оба стали просто людьми.

– Ой, прошу прощения, ребята!

Карлотта…

– Без проблем, – сказал Стив, явно довольный тем, что она неправильно поняла то, что увидела.

Оставив его смотреть вторую часть «Матрицы», я ушла обсуждать с Карлоттой низкий уровень шлюх в клубе «Миллиардер».

Из Сардинии мы отправились в Швейцарию. Впервые в жизни я летела бизнес-классом, да и вообще куда чаще ездила по Европе на поезде. Стив потом собирался в Штаты, а Трис должен был отвести яхту обратно в Геную. Если он и разозлился на меня за то, что я прервала его бесплатный круиз, то виду не показал, к тому же теперь несколько дней он мог делать вид, что «Мандарин» принадлежит ему. Я оставила экипажу благодарственную записку и триста евро, распихала вещи по сумкам, попрощалась с Карлоттой и Германом, которые промычали что-то приличествующее случаю насчет того, что с радостью пригласят меня на свадьбу. Обратный билет я заказала до Рима – стыдно не побывать там еще раз, если уж выпал такой шанс.

В самолете мы особо не разговаривали. Для Стива любой разговор, не касавшийся его собственности, был мучителен. Думаю, поэтому он и покупал столько всего. В бизнес-классе я по достоинству оценила просторные и удобные кожаные кресла, а в особенности сверхлюбезные улыбки стюардесс «Алиталия». Стиву здесь не понравилось, но на следующий день его должен был забрать личный самолет. Если самолет Стива хоть немного похож на квартиру, то я ему не завидую, подумала я, когда он распахнул передо мной дверь. Бог никогда не упускает шанса показать, с каким презрением относится к деньгам. Теперь я точно знаю, куда придет умирать Ян Шрагер!

– В прошлом году купил. Раньше у меня был домик на озере, но потом я решил, что квартира мне ближе. Дизайнером взял Альберто Пинто.

Интересно, а когда Альберто закончил свой скорбный труд, в Карраре остался хоть один осколок мрамора?! Я прошлась по квартире, повосхищалась, поохала. Помимо черного, белого и золотистого мрамора, все остальное было сделано из шагреневой кожи: ванная вообще напоминала портсигар Оскара Уайльда.

– Впечатляет! – стараясь не расхохотаться, сказала я, думая о том, почему у нуворишей всегда такой жуткий вкус.

Возможно, это просто вопрос времени и вскоре ужасающая роскошь этого века будет казаться нашим потомкам бесценным образцом очередного барочного стиля.

– Основная часть коллекции – в кабинете, – сообщил Стив, нажимая кнопку, открывавшую раздвижные двери, спрятанные за перламутровой ширмой.

Комната оказалась больше моей лондонской квартиры, одна стена представляла собой огромное панорамное окно с изумительным видом на Женеву. О том, что это кабинет, можно было догадаться по наличию книг, по крайней мере три из них – французские романы в ретростиле шестидесятых – лежали на умывальнике XIX века – единственной по-настоящему красивой вещи во всей квартире. Интересно, сколько Альберто заплатил ассистенту, чтобы тот затащил это наверх?! Эмин, Херст, галочка, галочка, огромный Поллок, галочка, Шнабель, галочка… Боже, как предсказуемо!

– А вот это как тебе?

Бетонное надгробие напоминало стелу бронзового века, на которой был высечен тонкошеий молодой человек в модном костюме, с «ролексом» напоказ, а в правой руке он небрежно держал автомат «узи» – с такой же легкостью пару веков назад молодой человек держал бы стек, прогуливаясь по городу.

– Интересно! Классика заказного статусного портрета! Кто автор?

– Это настоящее надгробие, представляешь? Родственники этого парня продали памятник художнику. Лев Кравченко?

Ну, тогда не интересно, а грустно. Дешевый китч…

– У тебя есть очень неплохие экспонаты. Я думаю, – начала я, указывая на памятник юному гангстеру, – что ты мог бы заниматься чем-нибудь в таком стиле. Восточная Европа, возможно – Китай. Нельзя сказать, что это очень надежная инвестиция, но тем интереснее! Умно, амбициозно… В общем, Стив, это в твоем духе!

Его взгляд уже сосредоточился на висящих в гостиной мониторах. Хватит о высоком, пора и делом заняться!

– Конечно, будет здорово, когда ты раскрутишь свой проект, – равнодушно ответил он.

Я сказала, что у него наверняка куча дел, и предложила зайти за ним после ланча. Мне хотелось погулять по городу. С выражением неподдельной благодарности на лице он тут же сел за рабочий стол, собираясь вскрыть вены мировым финансам, однако, как всегда, не забыл щедро поделиться со мной, выдав пачку банкнот из серебряного держателя, который извлек из заднего кармана. Мило попрощавшись, я вышла из дома, взяла такси, приглядев водителя, которого можно будет порасспрашивать по дороге, прошлась по магазинам, съела «крок месье» в кафе с видом на озеро, среди укутанных ближневосточных женщин, их потомков с пивными животиками и мужчин, не отрывавшихся от своих смартфонов в зеленоватой тени восхитительных Альп.

Мне пришло в голову, что я не так уж хорошо разбираюсь в современном искусстве, но это не причина пасовать. Во-первых, там и разбираться особенно не в чем, а во-вторых, потенциальные покупатели таких артефактов и сами в этом ничего не понимают. Уровень профессионализма в этой сфере зависит от того, насколько человек умеет отслеживать новые тренды и прогнозировать, на что будет спрос, когда к нему приходит продавец. Идею мецената, скупающего предметы искусства по эстетическим соображениям, я позаимствовала из «Гранд-тура», и пока что мне невероятно везло, ведь я смогла убедить Стива, что знаю, как и что следует покупать, хотя вкус моего нового друга нельзя было назвать коммерчески выгодным. После трех лет серьезной работы на Руперта в аукционном доме эта история казалась немного дешевой, но бывали в моей жизни деньки и похуже. Например, вся моя жизнь до нынешнего момента. Возможно, если я смогу это сделать, если у меня все получится, то я наконец-то стану кем-то, стану человеком, которым мне всегда было предназначено стать!

Вернувшись в квартиру, я переоделась в обновку – бежевое платье-рубашку от Стеллы Маккартни – и дополнила образ платком «Эрме» с розовыми и оранжевыми циферблатами. Еще я купила простой клатч из коричневой кожи – хватит уже держать деньги в бумажном пакете. Стив был, как всегда, в джинсах, поло и кроссовках «Найк». Мы взяли такси до банка, и он всю дорогу держал меня за руку, хотя другой рукой ловко управлялся со своим «блэкберри».

Однажды Руперт послал меня в банк на Флит-стрит обналичить чек, и теперь я ожидала увидеть нечто впечатляющее: колонны, старинные картины маслом, швейцары в белых перчатках. Однако «Оспрей» оказался самым обычным офисом и ни капельки не напоминал дорогой отель. Обычный холл, лифт, слегка заляпанный звонок, диван, кулер с водой и допотопный факс. Стив вкратце объяснил на неожиданно хорошем французском, что желает открыть личный счет для нового сотрудника. Как только он представился, у менеджера слюнки потекли. Нас проводили в маленькую комнатенку – четыре стены, стол и три стула, – я достала паспорт, и нам принесли все необходимые бумаги.

– А теперь, мадемуазель Рэшли, будьте любезны расписаться здесь… здесь и вот тут!

Я протянула менеджеру клатч, тот взял его с вымученной улыбкой, словно я дала ему грязный памперс. В Женеве не принято размахивать наличкой, хотя все прекрасно знают, что местный банковский бизнес построен на отмывании денег. Менеджер нажал кнопку под столом, в комнату тут же вошла стройная девушка в черном брючном костюме и забрала деньги, взяв их с некоторой брезгливостью, как будто предпочла бы воспользоваться щипцами. Я заметила, какой взгляд она бросила на Стива, и на всякий случай накрыла его руку своей ладонью. Следующие несколько минут менеджер со страдальческим выражением на лице спрашивал, нравится ли мне в Женеве, пока девушка не вернулась с моим изрядно похудевшим клатчем и банковской книжкой, на обложке которой красовалось мое имя.

– На какой адрес мадемуазель желает получать корреспонденцию?

Черт! Об этом я не подумала! Представить себе выписки со счета в швейцарском банке валяющимися на столе, за которым завтракают мои корейские соседки, я решительно не могла.

– На данный момент я нахожусь в поиске новой квартиры, – неуверенно промямлила я.

– Понимаю вас, мадемуазель, но вы ведь будете заезжать в Женеву? – услужливо подсказал мне менеджер, понимавший, что в будущем Стив может оказаться ценным клиентом.

– Ну конечно! Ярмарка современного искусства в Базеле, разумеется…

– Тогда от лица банка «Оспрей» могу предложить вам следующий вариант: номерная ячейка, ключ от которой будет только у вас. Для корреспонденции. Наши клиенты считают такую услугу очень удобной, если они… много путешествуют.

Вот это мне понравилось! Много путешествуют! Видимо, он считает меня кем-то вроде Холли Голайтли!

– О, это было бы очень кстати, благодарю вас!

– Тогда, пожалуйста, еще одна подпись, мадемуазель.

В комнату снова вошла девушка в черном костюме, я подписала нужные бумаги, а Стив ничего не заметил – как всегда, писал эсэмэски.

В тот же день я улетела в Рим. От шампанского я отказалась с видом бывалой гостьи в салонах бизнес-класса, получив от этого удовольствие. Со Стивом я распрощалась с некоторой неловкостью, хотя сомневаюсь, что он это заметил. И хотя он не совсем понимал, что сделал для меня, но все равно очень хорошо ко мне относился. Если бы речь шла о каком-нибудь другом мужчине, то я отблагодарила бы его как положено, устроив прощальную оргию на тщательно подобранных маэстро Альберто простынях «Пратези», однако мне хватило ума не предлагать ему секса. Простого спасибо было явно недостаточно, а больше мне предложить ему было нечего – по крайней мере, ничего, что я могла бы ему объяснить в надежде на понимание. Возможно, в глубине души Стив еще помнил, каково быть робким умником-чудаком, который радуется тому, что кто-то его ценит и любит. Если я скажу ему, что понимаю, какой он на самом деле, и все равно по-своему люблю его, то он ничего не поймет и сконфузится. Поэтому я просто обняла его и пообещала скоро объявиться. Он кивнул, хотя слишком хорошо знал, чего стоят все эти объятия и обещания, и я оставила его в чарующем мире финансовых рынков.

Некоторое время я предавалась фантазиям насчет того, что можно сделать на такие деньги, но недолго. Десяти штук хватит, чтобы оплатить ужин на шестерых в «Миллиардере», не более того. Сбережений от «подарочных» денег Стива хватит на пару дней безбедной жизни в Риме: походить по галереям, вкусно поесть. По возвращении в Лондон можно отправить пару сотен фунтов маме, пожить в старой квартире, пока не найду работу в какой-нибудь галерее современного искусства, потихоньку скупать нужные мне лоты на стороне, а там поглядим. Возможно, через некоторое время я смогу позволить себе небольшую студию, но сначала надо рассчитаться с банком. Хорошее начало, пусть и скромное. В любом случае в отчаяние впадать не от чего, и почему-то меня не смущал даже тот факт, что Руперт наверняка позаботился о том, чтобы мое имя оказалось в черном списке. Более того, этот факт меня очень даже устраивал.

Пока наш самолет стоял на взлетно-посадочной полосе, ожидая вызова к нужному выходу во Фьюмичино, все итальянцы как по команде достали телефоны. Я последовала их примеру и написала сообщение Дейву. Раньше я не решалась связаться с ним, боялась, что может подняться шумиха из-за смерти Джеймса, а вот теперь было самое время.

Привет, это Джудит. Буду в городе пару дней. Хочу пригласить тебя в бар, если ты не против. Прости за ту жуткую сцену, надеюсь, все ОК! Целую, Д.

Телефон тут же пиликнул в ответ.

Я из-за тебя работу потерял. Подумай об этом. Д.

Внезапно я снова очутилась в «Гштаде», как будто кто-то из девочек показал мне бессвязное и непонятное сообщение от бойфренда. Он написал «целую» или «обнимаю»? Это что-то значит? Зато я прекрасно знаю, что значит, когда в конце сообщения не пишут «целую». Это значит, что человек в ярости. С какой радости Руперт уволил Дейва?! Он же делал только то, что я ему сказала, не такое уж нарушение, чтобы из-за этого увольнять! Я тут же нажала кнопку «позвонить отправителю».

– Джудит, что тебе надо? – спросил он, и хотя было не очень хорошо слышно из-за работающего у них дома телевизора, отвращение в его голосе я прекрасно расслышала.

– Дейв, мне так жаль! Я понятия не имела! Я позвоню Руперту и скажу, что это я во всем виновата! Если бы я понимала, что ты рискуешь потерять работу, то никогда бы тебя об этом не попросила! Я же знаю, как много для тебя значит эта работа! Руперт не имел права увольнять тебя… – неуверенно закончила я.

– Не имел, но уволил.

– Дейв, прости меня…

– Не утруждайся, Джудит. У нас все будет в порядке, – сухо ответил он.

Я вспомнила о его жене, и совесть стала мучить меня еще сильнее, если такое, конечно, возможно.

– Дейв, я все улажу! Обещаю тебе, я все улажу! Может, поговорить с твоим другом Майком? Может быть, я…

– Перестань, Джудит! Займись лучше своей жизнью, в мою не лезь! – оборвал меня Дейв и бросил трубку.

Мне стало плохо, куда хуже, чем когда я обнаружила тело Джеймса. Я знала, сколько зарабатывают грузчики, ветеранская пенсия – тоже смешные деньги… В отчаянии я закрыла лицо руками. Из-за привычки совать нос не в свое дело я разрушила человеку жизнь! Как только вернусь в город, отдам ему половину всех своих денег! Но тут я вспомнила о кредите, аренде квартиры, о том, как купалась в море на Сардинии, о кисловатой сперме Джеймса на моих губах, о том, что я вчера провернула в Женеве, и поняла, что не смогу так поступить. Просто не смогу.

Часть третья

Взгляд снаружи

14

Наша вторая встреча произошла совершенно случайно. Я собиралась шикануть напоследок и снять номер в «Хасслере» с видом на Испанскую лестницу, но, несмотря на мои попытки подкупить администратора купюрой в сто евро и обворожительной улыбкой, все номера с видом, разумеется, оказались заняты. Тратить столько денег, а потом смотреть в окно на Римскую стену не имело никакого смысла, но пока администратор проверял наличие номеров, я заметила в базе знакомое имя: Кэмерон Фицпатрик! В последний раз я мельком видела его на той жуткой вечеринке «Тентис и Тентис», он разговаривал с Рупертом. Фицпатрик работал арт-дилером, время от времени я звонила ему по делам отдела. Он заведовал странноватой старомодной галереей, находившейся в одном из заброшенных зданий XVIII века недалеко от Театра Адельфи. Из-за довольно беспутной внешности и вечного легкого румянца от выпитого виски казалось, что лишь искусное словоблудие спасает его от судебных приставов, но это впечатление было ложным: он действительно отлично разбирался в редких работах художников второго эшелона. Призадумавшись, я вспомнила газетную заметку о недавно обнаруженном им автопортрете матери Оскара Уайльда. Часы над стойкой показывали пять минут первого – самое время выпить аперитив. Может, стоит подзадержаться здесь, вдруг встречу его? Мне хотелось разузнать, ходят ли слухи о моем увольнении. Конечно, я не представляла никакой ценности для «Британских картин», поэтому вряд ли выходку Руперта кто-нибудь заметил, однако в любом случае в моем положении не стоило упускать такой контакт, раз уже я решила заниматься этим бизнесом. Я спросила у администратора, у себя ли синьор Фицпатрик, получила отрицательный ответ и отправилась на террасу отеля, где заказала бокал просекко и принялась наблюдать за тем, что тут происходит. Прошло полчаса, Фицпатрик так и не появился, и я уже собралась уходить, как вдруг меня окликнул голос с приятным ирландским акцентом:

– Джудит Рэшли?

Кэмерон – неуклюжий здоровяк с густыми темно-каштановыми волосами, пожалуй вполне привлекательный с учетом того, что он занимался искусством и не был геем. Поскольку ему совершенно не обязательно было знать, что его-то я и поджидала, я изобразила удивление:

– Кэмерон! Какой приятный сюрприз!

Я подошла к нему, подставила щеку для обязательного по нынешним временам американского поцелуя, после чего мы неловко замолчали, робко поглядывая друг на друга, как и положено лондонцам.

– Я только что приехал. Ты здесь остановилась?

– К сожалению, нет. Рим в августе? Ты здесь, наверное, по делам? Как твоя галерея?

Мы немного поболтали, пока он регистрировался, доставая то паспорт, то кредитку. В Риме у него назначена встреча с клиентом. Я быстро сообщила, что уволилась из «Британских картин», – Руперт и компания вряд ли станут распространять обо мне сплетни, не того я полета птица, но лучше ничего не скрывать и сразу выложить все начистоту.

– Так ты не здесь остановилась?

– Нет, живу у друзей. Де Гречи, – поведала я Кэмерону с таким видом, будто эта фамилия должна была ему что-то сказать.

В колледже я училась с парнем по имени Франческо де Гречи, переспала с ним разок. А еще в честь его предков была названа какая-то улица во Флоренции.

– Здóрово! – уважительно отозвался он.

– Мне тут просто кое-что надо было забрать, – продолжала я, сделав вид, что тороплюсь. – Была рада встрече! – закончила я и сделала паузу.

Как я и рассчитывала, он, разумеется, пригласил меня пообедать. Я притворилась, что удивлена, посмотрела на часы и сказала, что с радостью приму его приглашение. Он поднялся в номер, а я быстро сгрузила сумки обратно в такси и заплатила водителю, чтобы тот отвез их в небольшую гостиницу в Трастевере, где я когда-то останавливалась. А вот де Гречи, быстро решила я, пусть проживают в очаровательной старинной вилле недалеко от Боргезе.

Когда Кэмерон спустился, на нем был все тот же темно-синий костюм, а вот официальная рубашка и галстук уступили место рубашке из жатого белого льна. В талии он немного располнел, но в целом мужчина был симпатичный, если, конечно, в принципе интересоваться таким типажом.

– Ты хорошо ориентируешься в Риме? – спросил он.

– Почти ничего не знаю, – развела я руками, решив, что всегда лучше притворяться святой простотой.

Пока Кэмерон вел меня через толпу зевак-туристов, мы немного поболтали о том, где бывали в Италии. На фоне площадей, укрытых толстым золотистым одеялом пыльной жары, узкие серые улицы казались зловещими и таинственными. Мы вышли на небольшую площадь, укромное расположение которой говорило о том, что ресторан будет неплохой. За столиками на улице сидели мужчины, что-то оживленно обсуждавшие с римским акцентом, – наверное, адвокаты известных политиков, застряли здесь в самую жару, когда все горожане уехали отдыхать на пляжи полуострова. Одинокий турист в бейсболке и насквозь пропотевшей футболке читал французский путеводитель. Я сказала Кэмерону, что полагаюсь на его вкус, и, услышав, что он заказал, лишь с благодарностью произнесла «grazie»[14].

Мне нужно было очаровать его, сделать так, чтобы он наслаждался проведенным со мной временем. Он заказал себе «Негрони сбальятто», потом принесли морские черенки и тончайшую домашнюю пасту с кроликом и карамелизированной цедрой. После первой бутылки лигурийского «Верментино» он вскоре заказал еще одну, хотя я допивала лишь первый бокал, да и то разбавив водой. Кэмерон умел правильно разговаривать с женщинами, надо отдать ему должное, осыпал меня комплиментами, рассказывал последние сплетни, внимательно выслушивал мое мнение и делал вид, что ему интересно. Когда я сочла, что клиент дошел до нужной кондиции, то спросила о таинственном клиенте из Рима.

– Ты не поверишь, – доверительно сообщил он мне, понизив голос и подавшись вперед, – у меня есть настоящий Стаббс!

– Стаббс?! – Я чуть не подавилась своим напитком.

Ну за что мне это??? Почему снова Стаббс?! Я всегда питала искреннюю симпатию к этому парнишке с севера, которого бесконечно унижали лондонские снобы. Неужели он превратился в мое личное наваждение, словно альбатрос с головой лошади? Кэмерон не расспрашивал меня о причинах моего ухода из «Британских картин», а я не стала ничего говорить, поэтому сделала вид, что ахнула оттого, что впервые услышала об этом шедевре.

Потом Кэмерон достал из нагрудного кармана пиджака в несколько раз сложенный каталог, раскрыл его, и я испугалась, что недавно съеденные гребешки снова окажутся на моей тарелке! Я сразу узнала картину и тут же поняла, что задумал Руперт и почему так бесцеремонно уволил меня и беднягу Дейва. Единственное, что меня удивляло, так это собственная тупость: ну как я могла повестись на все это, пытаться стать идеальным сотрудником, если любой человек с минимальным житейским опытом сразу же понял бы, какую аферу затеял провернуть Руперт!

Я просмотрела каталог, одобрительно кивая в нужных местах, и отметила про себя, что засранец Руперт хотя бы включил в провенанс полученные мной данные о продаже через «Урсфорд и Свит». Кэмерон сказал, что давно к ней присматривался, ждал, когда все прояснится и картину выставят на аукцион, а потом решил, что следует действовать по-другому, и нашел частного покупателя. Как же я могла ничего не заметить?! Наверняка он тоже в этом замешан, вот о чем они с Рупертом шептались на вечеринке у Тентисов! Нашли деньги на покупку Стаббса у Тайгеров, провели сделку через наш аукционный дом, чтобы ни у кого не возникло сомнений в подлинности картины, а потом сняли ее с торгов и решили продать по-тихому, без лишнего шума и посторонних глаз.

Я была права! Это не Стаббс, и Руперт знал об этом с самого начала. Он наверняка позвонил чете Тайгер и подтвердил, что их «Стаббс» – работа одного из подражателей великого художника того же периода. Поэтому у меня и вышел такой странный телефонный разговор с миссис Тайгер. Потом Кэмерон сделал вид, что работает частным образом, и выкупил у них картину. Как только «шедевр» перешел в собственность Фицпатрика, картину взялся «почистить» какой-нибудь реставратор из Флоренции или Амстердама в грязной мастерской в Ист-Энде, и – с ума сойти! – выяснилось, что это все-таки подлинник! Руперт навел шороху, заведя речь о грядущем аукционе, чтобы снять любые подозрения, и картина получила штамп самого респектабельного аукционного дома в мире – любой покупатель счел бы такую сделку крайне выгодной! На самом деле эти парни никогда и не планировали выставлять картину на публичные торги, поэтому изначально был заложен такой низкий резерв. Если продавец отзывает картину незадолго до начала торгов, он должен оплатить резерв в пользу аукционного дома в качестве штрафа. Кэмерон вполне мог наскрести восемьсот штук, учитывая, что с покупателя они с Рупертом намеревались слупить намного больше. Интересно, сколько они заплатили Тайгерам? Миссис Тайгер была вполне довольна полученной суммой… Ну, скажем, штук двести, значит, вместе с резервом их расходы составили около миллиона. Сумма серьезная, подумала я, сколько же они собираются взять с потенциального покупателя?!

Продумано все было идеально, с юридической точки зрения не подкопаешься – конечно, при условии, что картина подлинная. Мистер и миссис Тайгер могли узнать, что их картину пытаются продать как Стаббса, и поднять шум, но полотно сняли с аукциона до начала торгов – ложная тревога! Если бы кто-нибудь начал задавать вопросы, то Руперт всегда мог сказать, что купил картину, не понимая, как ему повезло, и не представляя истинной стоимости. В случае чего мог бы свалить все на некомпетентных ассистентов. И даже если картина – подделка, в чем я была уверена, клиент может поместить ее в хранилище на год, а потом попытаться продать еще менее искушенному покупателю: каким-нибудь нуворишам из Китая или Эмиратов, помахав перед их носом каталогом, который я держала в руках.

Если я чему и научилась, будучи женщиной, так это одному: если не знаешь, что делать, строй из себя дурочку!

– Но это же просто замечательно, Кэмерон! – с придыханием произнесла я. – И сколько за него дают?

– Джудит!

– Ну давай! Я никому не скажу! Да и кому мне говорить?

Довольно ухмыльнувшись, он растопырил пальцы и поднял руку вверх. Пять лимонов. Не так уж и много, за Стаббса можно легко получить все десять. Пару лет назад Пьер Дэвис из Нью-Йорка продал полотно 1765 года «Скаковая лошадь Джимкрэк с конюхом на Ньюмаркетской пустоши» за двадцать. С другой стороны, пять миллионов они наверняка получат наличкой. Достаточно высокая цена для оригинала, достаточно низкая, чтобы клиент считал, что ему несказанно повезло. Молодцы, ребята, умно!

Внезапно на долю секунды время как будто остановилось. Я перенеслась на десять лет назад и снова, в первый раз в жизни, очутилась в галерее Уффици перед картиной Артемизии «Юдифь, обезглавливающая Олоферна». Стандартный библейский мотив: героиня-иудейка убивает вражеского полководца, но в исполнении Артемизии сцена выглядела дико, почти антихудожественно. Если присмотреться к покрытому тончайшей эмалью клинку у шеи Олоферна, то видно, что меч занесен не ритуально, не напоказ, а уже вошел в плоть под совершенно неэстетичным углом, не пригодным для создания идеальной композиции. Здесь видна рука женщины, которая сама резала головы курам и сворачивала шеи кроликам, чтобы приготовить рагу. Юдифь разделывает Олоферна, как мясник, методично перерезая жилы, ее мускулистые руки напряжены от усилия. В сцене есть что-то бытовое: белые простыни, неуместное кровавое пятно, странное ощущение полной тишины. Вот так поступают женщины, говорит нам Артемизия, молча делают свое дело. Вот так поступают настоящие женщины. Я смотрела на свои запястья, легко касающиеся стола рядом с чашкой эспрессо с долькой лимона, словно находилась где-то далеко-далеко отсюда, однако, несмотря на пронзительную тишину, сопровождавшую это переживание, сердце у меня колотилось так, что казалось, вот-вот задребезжит фарфоровая чашка. Я слишком много обещала ей, той девушке в музее. Я в долгу перед ней. И тогда я поняла, что собираюсь украсть эту картину.

– Наверное, с моей стороны очень невежливо просить тебя показать мне картину? Я просто мечтаю взглянуть на нее!

– Ну почему же! Хочешь, поедем прямо сейчас?

Я сделала вид, что задумалась. Меня ведь ждут друзья… Но может быть, вечером выпьем еще по бокальчику? Потом поужинаем, а там видно будет, тонко намекнула я. Посмотрев в улыбающиеся глаза ирландца, я напомнила себе, что из-за него мы с Дейвом лишились работы. Я оказалась права: Руперт – мошенник и Фицпатрик с ним заодно!

Сказав Кэмерону, что мне пора бежать, я подождала, пока он не запишет мой номер в свой модный телефон с распознавателем отпечатков пальцев, наградила его долгим поцелуем в щеку на прощание, пощекотав волосами, закрывшими наши лица, словно бархатный занавес римских теней.

На ходу я уже начала обдумывать план действий. Я смогу сделать это, обязательно смогу! Сейчас надо успокоиться и думать только о следующем шаге! Я должна убедиться в том, что Руперт и Кэмерон заодно. Кэмерон сказал, что ему давно говорили об этой картине, но не факт, что о ней рассказал ему Руперт. Нужно убедиться в том, что он и был тем самым таинственным покупателем, чье имя никак не могла припомнить миссис Тайгер. Я взяла такси в мой слишком современный для Рима отель на другом берегу Тибра, заселилась в номер и спросила, где у них бизнес-центр. Пока медленный итальянский модемный Интернет устанавливал подключение, я набросала на салфетке список необходимых покупок. Потом пробила Кэмерона по «Гуглу», узнала, кого он еще продавал в последнее время, потом посмотрела картину Стаббса «Скачки в Гудвуде». Раз уж я собираюсь на собеседование, надо хорошенько подготовиться. Продажа этой картины действительно была сорвана. Я взглянула на часы: по итальянскому времени было около четырех, вполне возможно, что Фрэнки еще на работе, а ее номер я догадалась сохранить.

Она сразу подошла к телефону, разговор начался напряженно, мы неуверенно спрашивали друг у друга, как проводим лето, но потом я все-таки задала ей интересовавший меня вопрос:

– Слушай, окажи мне одну услугу. Помнишь Стаббса, которого сняли с торгов? Можешь найти имя продавца? Того, кто приобрел ее у изначальных хозяев?

– Не знаю, Джудит… Ты так внезапно уволилась, даже не попрощалась. Руперт сказал нам, что…

– Ладно, Фрэнки, не хочу ставить тебя в неудобное положение. Я все понимаю. Если тебе это сложно, я сама разберусь.

– Хорошо, – отозвалась она, немного помолчав, потом в трубке раздался шелест страниц: Фрэнки листала каталог. – Здесь написано просто: «Из частной коллекции».

– Нет, это я и так знаю. Надо пойти в бухгалтерию – они же взяли с продавца резерв, а потом взыскали с него неустойку за то, что он отозвал картину с торгов.

– Я не имею права, Джудит…

Меня охватило жуткое чувство вины. Дейв уже лишился работы… Но сейчас появился шанс все исправить! Когда Руперт наехал на меня, я просто струсила, но теперь я через многое прошла и уже не та, что раньше. Пока Фрэнки думала над моей просьбой, я вспомнила обо всем, что привело меня сюда. Еще пара усилий – и я смогу развернуть свои новые радужные крылья и воссиять в солнечном свете! Боже мой, как поэтично!

– Знаю, но я буду тебе очень-очень признательна, – заговорила я, смущенно и умоляюще.

– Я бы с радостью помогла тебе, но я… Я не хочу ничего натворить.

Эх, Фрэнки, добрая душа! Конечно, она во всем этом не участвовала… Да у нее и денег-то таких отродясь не водилось.

– Мне предлагают работу, и я должна подготовиться к собеседованию. Фрэнки, пожалуйста, у меня уже совсем с деньгами туго…

Упоминание о бедности в разговоре с людьми вроде Фрэнки практически то же самое, что финальный свисток для школьного учителя физкультуры. Даже находясь далеко от нее, я поняла: решение принято.

– Ну ладно, попробую. Напишу тебе попозже, только никому не говори, поняла?

– Клянусь всем святым!

Хорошо изучив карту Рима, я купила билет на поезд до Комо с открытой датой на сайте «Трениталии».

На всякий пожарный. Может, еще ничего из этого не выйдет, подумала я, и тут мне пришла эсэмэска.

Кэмерон Фицпатрик, целую!

Я быстро ответила:

Готова благодарить тебя миллион раз!!! Целую!!!

Ну или пять миллионов.

15

Впоследствии у меня была уйма времени подумать о том, когда именно я приняла это решение. Может быть, оно зрело внутри меня постепенно и ждало своего часа, словно опухоль? Может быть, это произошло, когда Руперт выставил меня на улицу, как надоевшую служанку с плохими рекомендациями? Или когда я услышала сдержанное отчаяние в голосе Дейва? Или когда согласилась работать в «Гштаде», или когда согласилась на идиотскую затею Лианны пойти повеселиться, или когда закрыла дверь в номер, где лежало тело Джеймса, и села на поезд в Вентимилью? Будь я романтичной особой, то убедила бы себя в том, что решение было принято давным-давно и приняла его Артемизия – молодая женщина, слишком хорошо знавшая, что такое ненависть, покинувшая своего мужа и приехавшая в этот самый город, чтобы своим талантом обеспечивать достойное существование семье. Однако все эти варианты – неправда. На самом деле решение я приняла, поднявшись к себе в номер, спокойно сняв босоножки на пробковой платформе и надев сандалии на плоской подошве. Застегнув дрожащими руками многочисленные ремешки, я медленно встала и пошла прямиком на Корсо д’Италия.

В магазине «Зара» я подобрала себе короткое льняное платье-трапецию с глубокими карманами. Если присмотреться, то сразу было видно, что пошито оно плохо, однако модель достаточно простая, чтобы в сочетании с правильными аксессуарами смотрелась дорого. Я купила сразу два: черное и темно-синее. Потом зашла в спортивный и обзавелась шортами на пару размеров больше, чем надо, и нелепыми белыми кроссовками. В довершение всего купила в лавке с туристическим хламом футболку с надписью «Я люблю Рим», зашла в еще два жутких сувенирных магазина, а потом в самом конце Виа Венето нашла легкий плащ «Кензо» яркой расцветки, в белых и ярко-розовых тонах, – броская вещь. В довольно неплохой табачной лавке, из тех, где продаются серебряные рамки для фотографий и коробки с увлажнителем для сигар, я приобрела увесистую гильотину для сигар и тубус из плотной кожи, в котором мои спутники по средиземному круизу хранили сигары «Коиба». Еще мне понадобился черный нейлоновый рюкзак, достаточно вместительный, чтобы убрать мою кожаную сумку, а в аптеке – упаковка прокладок самого большого размера и влажные салфетки. Когда я покончила с приготовлениями, на часах было уже шесть вечера. Немного погоревав о том, что в этот раз так и не увижу портреты Пинтуриккьо в Ватикане, я решила, что пора отправляться в отель, принимать ванну, укладывать волосы и готовиться к свиданию с Кэмероном.

Около восьми я присоединилась к нему в «Хасслере». Он ждал меня в холле, тут же предложил выпить по коктейлю, но я сказала, что лучше попозже. Пока мы поднимались в лифте на третий этаж, я пару раз тонко намекнула, что мечтаю работать в частной галерее. Добавила, что де Гречи – ах, какое совпадение! – именно сегодня приглашены на ужин к родственникам. Мы вошли в номер, я неторопливо сняла новый плащ «Кензо» и кинула его на спинку стула. Взгляд Кэмерона медленно скользнул вверх по моим ногам, и я дала понять, что заметила его интерес, смущенно потупившись и улыбнувшись. В номере, это часто бывает в отелях, была слишком интимная обстановка. Окно за надежными тройными шторами выходило на видавшую виды вентиляционную шахту. На специальной стойке лежал закрытый небольшой чемодан на колесиках, на краю стола – стопка бумаг и ключи. Потом я наконец заметила дешевый кейс из черного пластика, вроде тех, которыми пользуются студенты художественных училищ, но когда Кэмерон расстегнул его, я увидела, что внутри он профессионально уплотнен и снабжен подкладкой. Фицпатрик с благоговением достал картину в простой металлической рамке.

– Ты не стал брать специальный контейнер?

– Слишком много возни с этими итальянскими бюрократами…

Отлично, значит, никто, кроме него, Руперта и клиента, не знает, что картина в стране. И вот я снова смотрела на герцога и герцогиню, навечно оставшихся возле скатерти с пикником, на трех несущихся галопом коней. В синеватых римских сумерках она выглядела более броско, а возможно, китайские клиенты предпочитают картины, покрытые настоящим лаком. Кэмерон стоял у меня за спиной и смотрел на картину. Он не полковник Моррис, будет терпеливо ждать, пока его позовут к столу.

– Итак, – произнесла я, – деловая часть меня впечатлила! А теперь ты готов побыть моим Марчелло Мастроянни?

– Я брошу к твоим ногам всю дольче виту, синьорина!

Я сказала ему, что в путеводителе рекомендуют один неплохой ресторан, но на самом деле я помнила это место еще со времен учебы в Риме. Старомодное заведение, недалеко от Пьяцца Кавур, напротив замка Сант-Анджело, на первом этаже с крытой террасой, где можно было поужинать. В «Гштаде» я отлично натренировалась, как сделать вид, что пьешь, но при этом не проглотить ни капли, поэтому, когда мы доедали фаршированные цукини и рыбу гриль, Кэмерону пришлось заказать третью бутылку. У меня в горле стоял ком от напряжения, есть удавалось с трудом. Кэмерон был далеко не простым парнем. Конечно, он легко мог пообещать тебе луну с ирландского неба и достать ее, если уж на то пошло, но меня интересовали не флирт и обаяние, а то, что скрывалось за ними. Чего на самом деле хочет этот мужчина? Где у него находится та самая кнопка, стоит нажать на которую – и он будет мой? Такая кнопка есть у всех мужчин, надо просто найти ее, а потом, если оно того стоит, просто стать той женщиной, которая им нужна, но в чем они отчаянно боятся себе признаться. В опускавшихся сумерках остатки вина в бутылке приняли голубовато-зеленый оттенок, Кэмерон взял меня за руку и поднес мои пальцы к губам:

– Так странно, Джудит… Мне кажется, будто мы с тобой похожи.

– В каком смысле?

– Мы с тобой оба… одиночки. Как будто наблюдаем за жизнью со стороны.

О нет, только не это! Давайте обойдемся без монологов о тяжелом детстве… Какая же именно полузабытая боль делает нас столь похожими друг на друга? Фу, ни за что! Разговоры по душам в мои сегодняшние планы не входили! Отдернув руку, я задумчиво потерла подбородок и произнесла:

– Кэмерон, мы с тобой и правда очень похожи… – И, выдержав театральную паузу, добавила: – Думаю, тебе стоит меня трахнуть.

– Тогда я попрошу счет.

Как только мы вышли из ресторана, он прижал меня к стене и поцеловал, глубоко проникая в рот языком. Вообще-то, было очень даже приятно ощущать его вес, давление его широкой груди. Я слышала, как кровь пульсирует в его жилах, как бешено колотится сердце. Взяв его за руку, я наклонилась, сняла босоножки и потащила его за собой. Мы побежали босиком по августовским улицам Рима, пересекли мост рядом с замком Сант-Анджело, сбежали по одной из лестниц, еще немного поцеловались и пошли по набережной, держась за руки. Один мост, второй… Тибр ничуть не похож на Сену, отполированную и начищенную для туристов: между булыжниками пробивается трава, на берегах свалены кучи мусора. Проходя под вторым мостом, мы встретили кучку пьяниц. Кэмерон напрягся и расправил плечи, но они даже не взглянули в нашу сторону.

– Я замерзла.

– Возьми мой пиджак, дорогая! – галантно предложил он и накинул пиджак мне на плечи, а я звонко рассмеялась и снова побежала по теплым гладким камням.

Кэмерон старался не отставать, а мне и нужно было, чтобы он выдохся. Под третьим мостом я притянула его к себе, скинула с плеч пиджак и набросилась на него с поцелуями, гладя его бедра и чувствуя уже напрягшийся член.

– Я хочу тебя, господи, я хочу тебя прямо сейчас! – шептала я. – Хочу, чтобы ты трахнул меня прямо здесь!

Он стоял спиной к воде. Я опустилась на колени, взялась зубами за его ремень, расстегнула пряжку и поймала ее языком – дешевый трюк, но довольно простой в исполнении и эффектный. Он уже вцепился руками в мои волосы и простонал:

– Боже, Джудит!

Я высвободила головку его члена из трусов и быстро взяла в рот. Вспомнив, как напевала песенку в ванной отеля «Эден-Рок», а в это время Джеймс, раскинув руки и ноги, лежал на постели в ожидании, я чуть не расхохоталась. Язвительный голосок у меня в голове прошептал: «Ну вот, Джудит, все возвращается на круги своя!» Не слушать, не слушать, закрыть глаза и думать только о том, что делать дальше!

Кэмерон ничего не сказал, когда я достала из правого кармана перочинный нож, открыла его и воткнула ему в щиколотку, прямо над ахилловым сухожилием. Он ахнул и склонился набок, будто марионетка, которой обрезали нитки. Мне пришлось спустить ему брюки, чтобы выдернуть нож из тела. Кэмерон заорал. Достав из левого кармана прокладку, с заранее оторванной клеящейся полосой и свернутую в трубочку, я засунула ее ему в рот, зажав на всякий случай ладонью, чтобы не начался рвотный рефлекс. Это, кстати, тоже полезно знать, когда делаешь минет. Нужно открывать гортань медленно и втягивать ноздри. Кэмерон схватывал на лету.

Концентрация нервных окончаний в ахилловом сухожилии такая, что ранение в эту зону временно отключает все тело. На несколько драгоценных секунд Кэмерон будет полностью обездвижен. Вскочив на ноги, я выкинула из сумочки босоножки. Мой спутник скорчился на земле и прерывисто дышал, вне себя от боли. Я уселась на него сверху, взяла его за волосы и резким движением повернула голову в сторону. Нащупывая ухо, я увидела, как он открыл глаза, и поняла, что он все еще думает, будто я пытаюсь ему помочь.

Возможно, взгляд у него был лихорадочный и блуждающий, но я старалась особо в глаза ему не смотреть. Воткнув нож чуть пониже мочки уха, я с усилием нажала на рукоятку, так чтобы лезвие вошло в горло целиком. Пришлось приложить усилие, словно разрезаешь арбуз или, скорее, тыкву, подумала я, вспомнив о несчастном кролике, которого мы ели на ужин. Кэмерон не издал ни звука, но через мгновение по льняной рубашке расплылось темное пятно, я ощутила теплую влагу рядом с бедром. Его большое тело корчилось в судорогах, внезапно он размахнулся левой рукой и ударил меня в челюсть. Удар эхом отдался в гортани, и я отшатнулась, ловя ртом воздух. Давно меня никто не бил с такой силой! Интересно, а синяк останется? Однако времени переживать по этому поводу не было, надо действовать! Проявляя чудеса гибкости, Кэмерон извернулся и пополз в мою сторону, голову держать он уже не мог, но из последних сил цеплялся за мои ноги. Моя голова еще слегка кружилась от пунша, и я попыталась отступить в тень моста, но двигалась слишком медленно. Он схватил меня за колени, и я упала. Кэмерон старался вцепиться мне в лицо, я отбивалась как могла, но он был слишком тяжелым и подбирался все ближе и ближе, из его горла вырывалось громкое бульканье. Он схватил меня за шею и крепко сжал. А я уже и забыла, какой силой обладают мужчины! Я пыталась оторвать его руки от себя, но у меня не было ни малейшего шанса. Начав задыхаться, я почувствовала, что нижняя половина тела полностью обездвижена, он прижал меня к земле всем весом, и я ничего, совершенно ничего не могла сделать; хватка становилась все крепче, перед глазами затанцевали странные огоньки, но тут его пальцы вдруг разжались, и Кэмерон замер. Я подавила импульс тут же сбросить его с себя, судорожно вдохнула, потом еще и еще, пока дыхание не восстановилось полностью. Лежа под его обмякшим телом, я посмотрела на его руки, лежавшие на моей груди, и они показались мне похожими на ветви мертвого дерева. Глубоко вдохнув, я напрягла мышцы, а потом расслабила, повернулась на бок, сбросила его с себя и встала на четвереньки.

Не самая достойная поза, надо признать. Подняв голову, я быстро оглядела противоположную сторону набережной. Если там кто-нибудь есть, можно притвориться, что мы занимаемся любовью, но на берегу никого не было. Окончательно спихнув его с себя, я отползла в сторону, касаясь обнаженным животом булыжников – платье порвалось. Теперь нас соединяли лишь мои пальцы, сжимающие нож, и рука, напоминающая ужасно перекрученный кабель. Я потянула за рукоятку. Главное, не смотреть на него. Стоя на коленях, я отвернулась от тела, достала из сумки сложенный рюкзак, твердой рукой вынула все, что вскоре понадобится, считая про себя секунды. Он проживет еще несколько минут. Уткнувшись лицом в колени, я уставилась на напоминавший пиксели гравий. Дыхание Кэмерона стало более поверхностным и участилось. Гиповолемия. Если сейчас к нему прикоснуться, то окажется, что он уже холодеет.

Когда-то я читала книгу о Первой мировой, в которой говорилось, что солдаты шли в атаку, а потом ложились на нейтральной полосе и засыпали беспробудным сном. В груди внезапно потеплело, ощущение собственного дыхания словно убаюкивало меня. В себя я пришла, только когда мимо с ревом пронеслась машина. Вздрогнув, я очнулась: черт, черт, черт! Срочно придумать легенду, срочно! Мы гуляли, на нас напали, я просто вытащила нож из раны… Я принялась раскачиваться туда-сюда, притворяясь, что нахожусь в состоянии шока. Потом взглянула сквозь пальцы закрывавших лицо рук перед собой и увидела небольшую лодку с округлым носом, скользящую по воде, словно акула, на корме – сгорбленная фигура рыбака. Да, в Тибре до сих пор водятся угри. Только когда лодка исчезла из виду и вода стала гладкой как зеркало, я заметила, что Кэмерон перестал дышать.

Теперь надо разобраться с большим пальцем. Для разблокировки телефона Фицпатрик всегда пользовался левой рукой. Я прижала ладонь к мостовой, растопырила его пальцы, приставила лезвие к большому пальцу и нажала. Сделав глубокий надрез, я достала сигарную гильотину, с хрустом раздробила кость, выкинула гильотину в воду и засунула палец в тубус для сигар. С самого начала я боялась, что у меня не хватит сил спихнуть тело в воду, а теперь, когда я на своей шкуре узнала, сколько весит этот здоровяк, страх усилился. Мне пришлось босиком встать в лужу крови, чтобы поудобней ухватиться за его плечи. Наверное, мне помог адреналин, и одним рывком я спихнула тело через причал. Левая рука снова дернулась, точно зомби, пытающийся достать меня с того света. Тело изогнулось, как гимнаст, затылок стукнулся о булыжники, но больно ему уже не было, а мне, может, и на руку сотрясение мозга. Упершись коленом Кэмерону в грудь, я вытащила у него изо рта кляп, потом толкнула, и тело с плеском упало в воду. Модный лофер упал с ноги, я подняла его и посмотрела на лейбл – «Гуччи», что ж, неплохой вкус! Размахнувшись, я швырнула туфлю в воду вслед за хозяином.

Наступила тишина, но вдруг за моей спиной раздался громкий визг, и краешком глаза я заметила какую-то черную тень! Вскрикнув, я споткнулась и чуть не последовала в темные воды Тибра вслед за Кэмероном. Крыса, это всего лишь крыса, с облегчением поняла я, но дыхание стало сбивчивым, и руки нещадно дрожали. Мне почудилось, будто из теней вот-вот покажется чья-то фигура, почему-то меня не покидало ощущение, что за мной пристально наблюдают. Это просто крыса. Наверное, ее привлек запах свежей крови, с отвращением подумала я.

Стараясь размеренно дышать, выпуская воздух сквозь стиснутые зубы, я достала из сумочки полупустую бутылку «Эвиан», влажные салфетки, и немного прибралась. Салфетки затолкала в бутылку и выкинула в зассанные бродягами кусты под мостом. Дешевое синее платье я скомкала, засунула в упаковку от прокладок и положила в полиэтиленовый пакет, решив, что избавлюсь от него позже. В пакет с использованными прокладками ни один уважающий себя бродяга или мусорщик не полезет. Потом я достала черное платье, обвязала его вокруг талии, чтобы выглядеть толще, надела жуткие шорты и с трудом натянула через голову футболку. Волосы убрала в хвост, босоножки – в сумку, а сумку в нейлоновый рюкзак, вместе с тубусом для сигар и телефоном Кэмерона. Перед тем как избавиться от тела, я обшарила карманы пиджака, нашла ключ от номера и спрятала в бюстгальтер. Ни паспорта, ни бумажника при нем не было, так что опознают труп не скоро. Темнота меня раздражала, но, с другой стороны, так лучше: здесь нет романтичных фонарей, под которыми так любят прогуливаться влюбленные парочки. Я подождала, пока в замке не включат подсветку, затем в последний раз посмотрела на блестящее от крови лезвие и медленно облизала его с обеих сторон, высасывая солоноватую жидкость. Считайте меня суеверной, но мне казалось, что вместе с кровью я слизываю свое отражение. А потом выбросила нож в воду, наблюдая за тем, как он пролетел по дуге и мягко вошел в воду, издав негромкий всплеск.

Когда Борджиа хотели показать остальным, кто тут главный, то приказывали наемникам связать жертву, перерезать ей горло, положить в мешок и выкинуть в Тибр, чтобы течение вынесло тело прямо к замку Сант-Анджело. Иногда даже устраивали специальные тростниковые плотины, чтобы тело точно нашли. Интересно, какова скорость течения реки в этом месте? Мне казалось, что у меня есть по меньшей мере час, прежде чем кто-нибудь заметит тело. Я вставила наушники, прикрепила телефон к воротнику и размашистым шагом пошла по набережной под грохотание AC/DC.

Через пятнадцать минут я вернулась в «Хасслер», взбежав без передышки по Испанской лестнице. Задыхаясь, я вошла в холл, искренне надеясь, что действительно похожа на американскую туристку, решившую вечером побегать, чтобы скинуть лишние килограммы, набранные благодаря чудесному итальянскому мороженому. Я гордо прошествовала к лифту, и никто даже не посмотрел в мою сторону. В номере было темно, шторы задернуты, с тихим жужжанием работал кондиционер, на подушке – традиционная шоколадная конфета-комплимент, по обеим сторонам аккуратно расстелены тканые коврики. Первым делом я умылась, посмотрела в зеркало и с удовлетворением отметила, что синяка на лице от удара Кэмерона все-таки не осталось. Потом переоделась в черное платье и туфли на каблуке, сверху накинула яркий плащ, который ранее оставила на стуле. Быстро проверила футляр с картиной – вдруг в номер заходила горничная? – но картина была на месте.

Так, теперь телефон! Расстелив на ковре полотенце, я открыла тубус для сигар, и оттуда выпал окровавленный палец. Белый с серыми пятнами, он напоминал жирную личинку. Прижимая подушечку к экрану, я провела пальцем по слайд-бару. Дисплей замигал и выдал сообщение: «Попробуйте еще раз». Черт! А вдруг сенсор реагирует еще и на тепло?! Я подержала палец под горячей водой, попробовала еще раз, и блокировка, слава богу, снялась! Палец выпал из рук прямо мне на колени – господи, какая гадость! Я аккуратно положила его на край полотенца. Конечно, неплохо было бы почитать переписку Кэмерона, но на это не было времени. Быстро пролистав список приложений, я открыла календарь в надежде, что Кэмерон отметил там встречу с клиентом, но, к своему разочарованию, нашла лишь данные обратного рейса в Лондон – вылет послезавтра из Фьюмичино. Ладно, тогда хотя бы ясно, что встреча назначена на завтра. Что еще? Банковская книжка с кодами! Мне нужны пин-коды и пароли от всех возможных счетов, куда он собирался положить деньги. «Британские авиалинии», «Хитроу экспресс», «Бутс» – ничего оригинального. Код от банковской карты HSBC – это вариант, но счет открыт на имя Кэмерона и требует пароля и кода безопасности. Да нет, не собирался он класть пять лямов на такой счет! Думай, Джудит, думай! Палец Кэмерона укоризненно указывал на меня. Постойте-ка, вдруг у Кэмерона есть рюкзак? Рим всем известен как город карманников, не станет он хранить важную информацию на новехоньком телефоне!

Встав, я задела полотенце, и неугомонный палец упал на пол.

– Да пошел ты! – прикрикнула я на него.

Но, бросив взгляд на палец, я увидела, что обрубок с раздробленным суставом указывает на чемодан. Может, у него есть записная книжка! Мне позарез необходимы коды, без них вся эта затея теряет смысл! Так, что тут у нас: аккуратно сложенные рубашки, носки, белье, книга в мягкой обложке… Пролистав книгу, никаких пометок на страницах я не обнаружила, но решила, что могу жить с чистой совестью, зная, что убила человека, который добровольно читает Джеффри Арчера. Кэмерон должен был где-то все записать! О том, что он держал всю информацию в голове, мне даже думать не хотелось. Да есть у него записная книжка, наверняка есть! Я проверила внешний и внутренний карманы чемодана, но не нашла там ни единого листка бумаги, а потом вспомнила о дорожном несессере, который видела в ванной.

Ну конечно! В кармане несессера оказался маленький красный блокнот «Молескин»! На полотенце осталось всего лишь одно крошечное пятнышко крови, поэтому я повесила его на край раковины и для достоверности выдавила из тюбика немного пены для бритья. Отрезанный палец завернула в туалетную бумагу и спустила в унитаз. Потом сложила рюкзак, запихнула все снаряжение в сумочку, взяла кейс под мышку, выглянула в коридор, осмотрелась и повесила на ручку двери табличку с надписью «Не беспокоить!», помянув добрым словом старину Джеймса.

Я всегда считала, что прятать вещи нужно на самых заметных местах, прямо у всех под носом, поэтому я спустилась на лифте на первый этаж, надеясь, что уже не такая красная после пробежки, подошла к ресепшен и поинтересовалась, не оставлял ли мистер Фицпатрик для меня сообщения. Нет, синьора. А не могли бы вы позвонить ему в номер? Никто не отвечает, синьора. Поблагодарив администратора, я спокойно вышла через второй выход, сняла плащ, сложила его покомпактней и убрала в сумочку. Потом спокойно прогулялась до Пьяцца Навона, выбросила окровавленное платье в один мусорный бак, тубус для сигар – в другой, наклонилась поправить ремешок босоножки и совершенно случайно выронила паспорт Кэмерона в водосток. Наличку и кредитки из бумажника я вытащила заранее: наличку убрала в свой кошелек, а кредитки выкинула. Еще в бумажнике была пара фотографий и сложенное в несколько раз, потемневшее от времени письмо. На эти вещи я старалась не смотреть. Вероятно, и у Олоферна с картины Артемизии была семья… Бумажник и телефон я решила выбросить в воду на обратном пути в отель. Присмотрев симпатичное кафе рядом с фонтаном Бернини, я села за столик, заказала коньяк и кофе шейкерато, достала блокнот, уверенно открыла его и принялась неторопливо листать. Список покупок, напоминание купить карточку, название ресторана с вопросительным знаком рядом… Ну же, давай, давай! Все, что мне требовалось, оказалось на последней странице: имя и адрес, рядом время – 11 утра, подчеркнуто. А на внутренней стороне обложки оказались все нужные пароли. Вот оно, счастье! Попивая ледяной кофе с коньяком, я выкурила три сигареты, наблюдая за туристами, фотографировавшимися на фоне фонтана и бросавшими в него монетки. Алкоголь согревал меня изнутри, но, дотронувшись до щеки, я обнаружила, что она холодна как лед, несмотря на теплую погоду. Я оставила щедрые чаевые и вежливо распрощалась с официантом, надеясь, что он меня запомнит, если кто-нибудь будет интересоваться, и снова пошла через мост, на другой берег Тибра.

В номере я разделась, аккуратно сложила одежду, подняла крышку унитаза. Меня выворачивало до тех пор, пока в желудке не осталось ровным счетом ничего. Потом я постояла под обжигающе горячим душем, завернулась в полотенце и, скрестив ноги, устроилась на кровати, чтобы подробней изучить записную книжку Кэмерона. Я вошла в его счет со своего ноутбука, ввела нужный пароль и одобрительно кивнула. Мои ребятки-мошенники оказались не промах! Счет на островах Кука был явно открыт недавно, судя по тому, что на нем лежало ровно десять тысяч долларов – необходимый минимальный взнос – как и на моем швейцарском. IBAN, SWIFT, имя бенефициара – вот тут они немного прокололись: «Гудвуд холдинг инкорпорейтед», вот идиоты! Но пароль был еще круче: «Лошадь1905». Обалдеть! Я закрыла ноутбук. Полагаю, Руперт тоже имеет доступ к счету и ждет не дождется, когда на нем появится семизначная цифра. Так, поехали дальше! Встреча назначена на завтра, имя найденного Кэмероном клиента – Монкада. Конечно, всегда есть вероятность, что Фицпатрик записан к какому-нибудь модному римскому парикмахеру, но почему-то мне так не показалось.

У меня все тело ломило от усталости, уже не было сил смотреть на часы. Ладно, мне не впервой сутками не спать. Заварив отвратительный растворимый кофе в миниатюрном чайнике отеля, подошла к окну и глотнула свежего воздуха, а потом вернулась к ноутбуку. «Гугл» человека по имени Монкада не знал. Я просмотрела сайты крупных арт-галерей, отчеты мелких арт-дилеров, списки гостей богемных вечеринок мира искусства, меценатов, журналистов – ничего! Потом залезла в адресную книгу Рима в поисках любых связанных с искусством заведений, потом пробила по «Гуглу» и увидела изображение занюханного пригорода. Зачем Кэмерону на– значать встречу по крайне важной сделке в таком месте?! Монкада – либо крайне скрытный частный коллекционер, либо – жулик, и я поставила не на ту лошадку.

Я зашла в «Гугл букс» и проверила именной указатель в книге «Отмывание денег в искусстве: точка зрения правосудия» – когда-то я пользовалась этой работой при написании магистерской диссертации, – но Монкада там не значился. Попробовала зайти по-другому: набрала «Италия мошенничество искусство» – еще несколько случайных наборов слов – и все-таки нашла то, что искала! У итальянской мафии, разумеется, были свои люди в мире искусства, но и что с того? Мафия – такой же непреложный факт итальянской жизни, как полуголые ведущие викторин по телевизору. За что люблю итальянцев, так это за их серьезное отношение к культуре. Вот ведь и не подумаешь никогда, что этим ребятам, которые в основном занимаются коррупцией на правительственном уровне и закатыванием трупов в бетон на юге, есть дело до живописи, но эти ребята – настоящие профи! Одной группировке удалось успешно выдать двадцать подделок в стиле эпохи Возрождения за оригиналы и сбагрить в один из музеев Ватикана в Риме, оригиналы они продали на черном рынке, а на вырученные деньги купили оружие, необходимое для войны за передел территории в Калабрии. Подделки обнаружили лишь через несколько десятков лет, некоторые полотна удалось вернуть. Пример из недавнего: несколько человек были арестованы по делу об отмывании денег за подделку античных греческих артефактов, которые якобы обнаружили во время раскопок на крошечном островке у побережья Сицилии под названием Пенисола-Маньизи, знаменитом полевыми цветами и тем, что именно там, если верить Гомеру, нимфа Калипсо девять лет держала Одиссея в сексуальном рабстве. Участники аферы не пришли в восторг от того, как с ними решила обращаться римская полиция, и успели подорвать нескольких человек, пока те наслаждались капучино в пляжном кафе. Будет жаль, если клиент Кэмерона из этих ребят. Лазая в Интернете, я узнавала все больше страшных подробностей о судьбах тех, кто решился перейти дорогу гангстерам. Бетон и взрывчатка – вечная классика, и это все было бы очень смешно, если бы не было правдой. Истории вполне во вкусе Дейва.

Через некоторое время я поняла, что хожу по кругу, да и глаза уже ничего не видели, поэтому я сдалась. Если этот Монкада из тех ребят, которые носят в кейсе отрезанные большие пальцы, то чем меньше я о нем знаю, тем лучше. За акриловыми занавесками отеля всходило солнце, но даже после тяжелого дня нельзя забывать об увлажнении кожи, поэтому, прежде чем отключиться на блаженные пару часов, я открыла мини-бар и залпом выпила две бутылки минеральной воды.

16

На следующий день в половине десятого я вошла в холл отеля «Хасслер», села на диван, заказала капучино и уткнулась в газету «Репубблика». В утреннем выпуске – тишина. Через десять минут я сделала вид, что звоню по телефону, потом подождала еще десять минут и снова «позвонила». Затем заказала стакан воды. Наконец я подошла к стойке и повторила вчерашний спектакль. Нет, синьор не оставлял для вас сообщений, нет, в номере его нет. Я подождала еще немного, притворившись, что взволнована, все время поправляла волосы и разглаживала складки льняной юбки. Минут через сорок я снова подошла к администратору и спросила, могу ли я оставить записку для синьора Фицпатрика, тот протянул мне фирменную бумагу отеля, и я написала:

Дорогой Кэмерон, утром я ждала тебя в отеле, как мы договаривались, но у тебя наверняка возникли неотложные дела, я все понимаю. Позвонишь мне, когда вернешься в Лондон? Надеюсь, ты чудесно проведешь время в Риме. Спасибо за прекрасный ужин.

Твоя Д. Р.

Инициалы я поставила свои, хотя могла бы написать все, что угодно, но кому какая разница?

В одиннадцать часов я вышла из трамвая неподалеку от места, адрес которого обнаружила в записной книжке Кэмерона, – окраина Рима, захудалый спальный район, состоящий из восьмиэтажек на островках пожелтевшей травы и собачьего дерьма. Магазин я нашла сразу, между пиццерией и ремонтом обуви. Это оказалась багетная мастерская, в витрине были выставлены две большие позолоченные рамы и подборка современных фотографий, в основном китайские невесты во взятых напрокат нейлоновых кринолинах в духе псевдобарокко. За стойкой со скучающим видом смотрела телевизор китаянка в спортивном костюме. У нее за спиной я разглядела дверь, которая, судя по всему, вела в мастерскую, так как оттуда пахло канифолью и клеем.

– Buongiorno, signora. Ho un appuntamento con il Signor Moncada. C’è?

– Di fronte[15], – равнодушно бросила в ответ она и снова уставилась в телевизор, где, судя по тому, как кричали люди на экране, шла передача о политике.

– Grazie.

Через дорогу от мастерской я заметила небольшой бар с алюминиевыми столиками под навесом в зеленую полоску. Единственным посетителем оказался мужчина в светло-сером костюме, с седеющими волосами до плеч. Он поднял чашку эспрессо, и из-под манжеты рубашки блеснул «ролекс». Подмышки и спина тут же вспотели, я так крепко вцепилась в кейс, что от напряжения заболели пальцы. Вовсе не обязательно ввязываться в эту историю, подумала я. Можно просто сесть на трамвай, потом на поезд, затем одна пересадка – и вечером я буду дома, в Лондоне. Что делать дальше, я как-то не думала, настолько была поглощена грандиозностью своего замысла. У меня оставалось десять шагов, чтобы придумать вескую причину все-таки довести дело до конца, но в голову не приходило ничего, кроме одного: я сделаю это просто потому, что это возможно. Я убедила себя в том, что у меня все получится, и я не стану пасовать в последний момент!

– Синьор Монкада?

– Si? – отозвался он и удивленно посмотрел на меня.

Темные очки «Булгари», изящно повязанный бледно-голубой шелковый шейный платок – ну почему только итальянцы умеют так стильно одеваться?! Я протянула ему визитку, которую взяла из кармана у Кэмерона, и свой паспорт.

– Я ассистентка синьора Фицпатрика, – представилась я по-итальянски.

– Ассистентка? А где сам синьор Фицпатрик? – спросил Монкада, переходя на английский.

– Сегодня утром я не нашла его, сэр. – Я смущенно опустила глаза. – Вчера вечером он прислал мне это сообщение, – добавила я и показала ему телефон.

Сообщение я, разумеется, отправила себе сама, в полдвенадцатого ночи, перед тем как спустить большой палец Кэмерона в унитаз. Сделала пару орфографических ошибок, чтобы любому было ясно, что отправитель был подшофе. В сообщении он просил меня провести встречу с покупателем без него. Никто, кроме нас двоих, никогда этого не прочитает, так как телефон Кэмерона с вынутой сим-картой давно почил на дне Тибра.

– Разумеется, картина при мне, – с извиняющимся видом пожала плечами я, – а также все необходимое.

– Я должен посмотреть на нее.

– Думаю, вы знаете какое-нибудь место, где я смогу спокойно показать ее вам, синьор Монкада?

Он махнул рукой на багетную мастерскую, достал из кармана мелочь и положил на столик. Мы прошли мимо китаянки, даже не повернувшей головы в нашу сторону, и зашли в мастерскую. Потолки здесь оказались низкие, – наверное, магазин просто пристроили к более старому зданию. Монкаде пришлось пригнуться, и я ощутила прохладный запах древнего, вечно находящегося в тени камня. Верстак был пуст, словно ожидая нашего прихода. Раскрыв кейс, я аккуратно достала картину, рядом положила каталог и провенанс и отошла в сторону. Монкада не торопился, давая мне понять, что прекрасно в таких делах разбирается.

– Я должен поговорить с синьором Фицпатриком.

– Пожалуйста, позвоните ему сами.

Он вышел, а я осталась в мастерской, прикрыла глаза и в панике схватилась за покрытую стеклом столешницу.

– Не могу дозвониться…

– Мне очень жаль, что так вышло, но если вы довольны картиной, то у меня есть все полномочия заключить с вами сделку.

Еще один звонок, еще пара минут томительного ожидания с крепко зажмуренными глазами.

– Va benе[16]. Я возьму эту картину.

– Конечно. Однако мне запрещено передавать ее вам, пока вы не переведете оплату на указанный счет, синьор Монкада. Мистеру Фицпатрику это не понравится, – объяснила я, про себя добавив: «потому что мистер Фицпатрик знает, что вы мафиози, и вы знаете, что он знает». Точнее, знал.

– Как перевести деньги?

– У вас ноутбук с собой? – спросила я по-итальянски, сразу же расправив плечи. – Отлично! Тогда надо найти место, где есть Интернет, вы сделаете перевод, я увижу, что деньги поступили на счет, и передам вам картину. Все очень просто, не правда ли? – быстро произнесла я и, не дожидаясь ответа, выглянула из мастерской и спросила у китаянки, есть ли в соседнем ресторане Wi-Fi.

Мы зашли в пиццерию, заказали две диетические кока-колы, две «Маргариты» и вошли в интернет-банк. Я написала все коды доступа на салфетке и положила ее перед Монкадой. Сердце словно стянули эластичной лентой. Потом я вошла в счет Кэмерона со своего ноутбука, на экране возник вращающийся пляжный мяч, и, пока программа загружалась, я налила себе колы, чтобы избавиться от жуткого тремора в руках. Сайт загрузился, я ввела пароль. Со вчерашней ночи ничего не изменилось, так что я могла спокойно отслеживать появление на счету денег. Монкада медленно вводил все необходимые данные на своем ноутбуке, нажимая на клавиши одним пальцем, и я почувствовала себя молодой и продвинутой.

– Ecco fatto[17].

Некоторое время мы оба молчали, я пристально смотрела на экран. Вот они! 6,4 миллиона евро!

– Я должна еще раз попробовать дозвониться до синьора Фицпатрика. Вы не против?

– Certo, signorina. Prego[18].

Его любезность придала мне уверенности. Будь я мужчиной, Монкада наверняка бы усомнился в личности бенефициара и попросил бы у меня доказательств, что я не сделаю то, что я как раз и собиралась провернуть. К счастью, итальянские мужчины, да и сказать по правде, не только они, невысокого мнения об интеллектуальных способностях молодых дам.

На улице он закурил. Я поднесла телефон к уху, сделала вид, что оставляю сообщение, а сама продолжала щелкать по клавиатуре ноутбука. Быстро открыть счет, который завел для меня Стив, свернуть это окно, сделать перевод со счета «Гудвуда». Отправить. Войти в мой счет. SWIFT, IBAN, пароль… Банку «Оспрей» сегодня повезло. Деньги на счете! Я положила кейс с картиной на стол, рядом с нетронутой, разогретой в микроволновке пиццей. Как же деградирует итальянская кухня, грустное зрелище!

– Я оставила ему голосовое сообщение, синьор Фицпатрик в ближайшее время перезвонит вам. Еще раз прошу извинить нас за то, что он не смог прийти на встречу лично, синьор Монкада, но искренне надеюсь, что вы и ваш клиент останетесь довольны. Это чудесная работа!

Взяв такси, я вернулась в отель и на всякий случай поинтересовалась, не звонил ли мне синьор Фицпатрик. Потом я расплатилась за проживание и оставила администраторше свой номер – на случай, если синьор все-таки позвонит. Беззаботно щебеча, я сообщила ей, что собираюсь съездить отдохнуть на озера. Не слишком подробно, ровно столько, сколько она сможет запомнить. Рядом с Кампо-ди-Фьори было одно местечко, где делали настоящую римскую пиццу, с розмарином и основой из моцареллы, в общем, все как положено. Я решила, что заскочу туда, а потом заберу вещи, доеду до вокзала и сяду на поезд до Комо. Никогда там не была: позагораю, съезжу на пароме в Белладжо, а там и полиция подоспеет.

17

Не случайно барокко изобрели именно в Италии – здесь слишком много красоты, слишком много идеальных видов, от которых захватывает дух, слишком много нежных, слегка приглушенных оттенков в слишком поразительном средиземноморском свете. Эта роскошь чересчур избыточна, она приводит в смущение. Поезд тронулся, оставив позади элегантный в своей суете Центральный вокзал Милана, и медленно пополз по унылым, застроенным многоэтажками пригородам с пустынными, как обычно по выходным дням, улицами, проехал по нескольким тоннелям в предгорьях Альп и наконец оказался среди зеленых холмов и голубых рек, ярких и сияющих, словно внезапно открытый ларец с драгоценными камнями. Перестук колес всегда четко улавливает настроение пассажира, и мне показалось, что вагоны тихонько напевают: «Ты богата, ты богата, ты богата!»

Тем не менее, добравшись до Комо, я нашла самый скромный пансион, настолько старомодный, что вообще непонятно, как они до сих пор не закрылись. Зеленый линолеум на полу, общий санузел, который мне предстояло делить с пестрой компанией веселых голландцев и немцев, которые каждое утро отправлялись в велосипедные или пешие походы, предварительно набив карманы своих нейлоновых комбинезонов бутербродами с более чем скудного шведского стола. Я разобрала одежду, дорогую отложила в сторону, купила в ближайшем супермаркете дешевый пластиковый контейнер, сложила ее туда, поставила в дышащий на ладан шкаф и прикрыла одеялом неопределенного коричневато-желтого цвета.

В первый вечер я пошла в закусочную, заказала кока-колу, но даже не притронулась к ней, и минеральную воду. Достав школьную тетрадку в клетку, я составила список нужных имен.

Кэмерон. С ним вопрос решен, он уж точно ничего никому не расскажет.

Но что будет, когда новость об убийстве попадет в газеты? Руперт наверняка уже с ума сходит, пытаясь дозвониться до Фицпатрика, в ужасе оттого, что сделка могла сорваться. Признаться, я ощущала удовольствие, представляя, какое лицо будет у этого шотландского засранца, когда он поймет, что обанкротился. Надо думать, у Руперта есть доступ к счету на островах Кука, он увидит, что деньги пришли на счет и тут же исчезли с него, более того, увидит, куда был сделан перевод. Когда он узнает о смерти Кэмерона, а это лишь вопрос времени, то решит, что его сообщник вписался в какие-то грязные делишки, нанес кому-то смертельное оскорбление, решил пойти на риск, но игра не стоила свеч. Заявить в полицию о краже Стаббса Руперт не сможет. Но что, если в газетах промелькнет мое имя? Конечно, Джудит Рэшли вполне могла оказаться в Риме, встретиться там с Кэмероном и закинуть удочку насчет работы. Руперту прекрасно известно, что мы с Дейвом что-то разнюхали насчет Стаббса, но даже если он окажется высокого мнения о моем интеллекте, решит, что я обо всем догадалась, и поймет, что Кэмерон по глупости мог все мне выложить, что с того? Картины-то все равно нет! Он ничего не сможет сделать. Ну или практически ничего.

Значит, в списке остается два имени: Лианна и Монкада. Лианна не из тех, кто читает газеты, но, с другой стороны, она не совсем дура. Если мое имя появится в газетах, она вполне может соединить его с двумя убийствами. Однако я слишком хорошо знала ее: она не станет этого делать просто потому, что Лианну не интересует никто и ничто, кроме нее самой, а ей тут ловить нечего, только неприятности на свою голову искать.

И наконец, Монкада. Он не показался мне любителем общаться с полицией. Закон не запрещает заниматься посредничеством в такого рода сделках, но даже для итальянца он был слишком хорошо одет, чтобы оказаться чистым перед законом. Его я не обманула, клиент останется доволен и выплатит ему обещанный гонорар. Я достаточно убедительно сыграла ассистентку Кэмерона, Монкада передал мне деньги, поскольку решил, что я повела себя совершенно правильно, ну, если, конечно, не считать того, что мне было прекрасно известно, что в момент заключения сделки мой босс уже сутки гнил на дне Тибра. Если уж на то пошло, то он скорее испугается, что милашка Джудит обратится в полицию! На долю секунды у меня внутри все похолодело. А если он попытается добраться до меня? Вдруг он запомнил мое имя, он же видел мой паспорт! Это была вынужденная мера: чтобы показаться надежным человеком, я должна была предъявить документы. Если моя интуиция не врет и Монкада действительно связан с организованной преступностью, то, пока я в Италии, ему ничего не стоит найти меня. Может, он уже несется по альпийским тоннелям, словно злобная крыса, почуяв исходящий от меня запах страха! Сердце мое заколотилось, руки затряслись, у меня началась паника. Спокойно, Джудит, спокойно! Ну-ка, прекрати! Монкада знает, что никак не связан со смертью Кэмерона, меня он подозревать тоже не станет. Он думает, что отдал деньги не мне, а Кэмерону. Представим себе наихудшее развитие событий: Монкада неожиданно проявляет истовый интерес к исполнению гражданского долга и идет в полицию. Улик против меня нет, лишь косвенные доказательства. Твою мать, я стала рассуждать совсем как эти идиоты, которые думают, что знают все о работе правоохранительных органов, потому что смотрят новости! Включи голову, Джудит! На данный момент Джудит Рэшли – бывший арт-дилер, неудачница, которая оказалась замешана в ужасном несчастном случае – точнее, в двух, если они догадаются просмотреть все мои регистрации в аэропортах и выйдут на Джеймса. Есть данные о снятии средств с ее счета в Великобритании, поэтому всем ясно, как именно она финансировала свое скромное путешествие, после которого собиралась вернуться в Лондон и заняться поисками работы.

Единственный прокол – возможная связь между Кэмероном, Рупертом и Монкадой. Если Руперту удастся выйти на Монкаду и узнать, что мы с ним встречались и я передала ему картину, вот тут-то он все и поймет. А потом все, что требуется, – один анонимный звонок в итальянскую полицию… Единственным реальным доказательством моей вины могут стать банковские счета, если властям удастся их отследить. Для того чтобы предъявить мне обвинение в убийстве, Руперту придется раскрыть свою аферу, но денег ему все равно не видать… Внезапно я заметила, что правое запястье судорожно подергивается, я едва могла удержать ручку. Сколько же я вот так просидела?!

Вдох через нос, выдох через рот. Спокойствие, только спокойствие! Я не могу контролировать все возможные варианты развития событий, но ведь и Руперт не может! По крайней мере, пока он не узнает об убийстве, ничего предпринимать точно не станет. Значит, нужно вытащить деньги со швейцарского счета, тем более что до Швейцарии отсюда рукой подать, и я могу поехать куда угодно и начать новую жизнь! Надо просто дождаться приезда полиции и рассказать им мою легенду. Скомкав листок с именами и зажав его в кулаке, я встала и пошла на берег озера, опустила руку в воду и долго смотрела, как бумага постепенно растворяется. Да, вдруг поняла я, самое тяжелое – это ожидание.

Следующие три дня я испытывала нечто сродни практически невыносимому желанию. Всепроникающий белый шум в отсутствие возлюбленного, который постоянно жужжит в венах, что-то нашептывает тебе на ухо. Я напоминала влюбленную женщину, тайную любовницу, жуткие муки которой может прекратить лишь одно: звук шагов любимого в коридоре дешевого отеля. Каждое утро я бегала по головокружительным туристским тропам, доводя себя до изнеможения, пока бедра не начинали дрожать, а икры – гореть. Я заказывала еду на обед и ужин, но практически не притрагивалась к ней. Постоянно курила, пока меня не начинало мутить, но тут же снова закуривала, ощущая во рту металлический привкус собственных внутренностей. Купила бутылку дешевого бренди и снотворное, какое смогла достать без рецепта, чтобы каждый вечер иметь возможность вырубиться, но все равно просыпалась еще до рассвета от колющей головной боли и наблюдала за тем, как под ветхой голубой простыней бьется мое сердце. Я осунулась, скулы заострились, стали выпирать подвздошные кости. Еще я пыталась читать: на скамейках, откуда открывался потрясающий вид, как на открытке, забравшись на подоконник, растянувшись на песке на безлюдном пляже, но на самом деле мне удавалось лишь смотреть перед собой в пустоту и бесконечно поглядывать на телефон. Я играла с собой в игры, словно влюбленный подросток: если мужчина в голубой кепке выберет шоколадное мороженое, то они скоро позвонят, если паром просигналит дважды – они скоро позвонят. Всякий раз, когда у меня начинал вибрировать телефон, я хваталась за него как утопающий за соломинку, лихорадочно нажимала на кнопки, но не получила ни единого сообщения, кроме короткого «Привет, как жизнь?» от Стива да рекламных рассылок от итальянского «Телекома». Газет я не покупала, чтобы не потерять способности вести себя естественно, хотя это, наверное, было глупо с моей стороны. Раньше я испытывала желание, даже вожделение, но никогда не ощущала такого возбуждения, как в тот момент, когда из трубки зазвучал голос инспектора да Сильвы, пролившийся бальзамом на мою измученную душу после всех этих дней, тянувшихся так же медленно, как янтарная смола стекает по стволу сосны.

– Могу я поговорить с Джудит Рэшли? – неуверенно произнес он по-английски.

– Джудит Рэшли слушает.

– Синьора, меня зовут да Сильва, Ромеро да Сильва.

Неожиданно для себя я чуть не рассмеялась от облегчения. Ну наконец-то началось!

– Синьора, я служу в рядах итальянской полиции. Работаю карабинером в Риме.

Этот момент я хорошо отрепетировала, поэтому быстро ответила:

– В чем дело? Что-то случилось? С моей семьей?! Пожалуйста, скажите, что произошло!

Мне даже не пришлось притворяться взволнованной, потому что я была на грани обморока от напряжения.

– Нет-нет, синьора. Но к сожалению, у меня для вас плохие новости. Убит ваш коллега.

– Не понимаю, о ком вы, – тяжело вздохнув, ответила я.

– Ваш коллега, мистер Кэмерон Фицпатрик.

– О боже! – задохнулась я от ужаса.

– Да, синьора.

Теперь он будет ждать моей реакции, подумала я, наверное, наш разговор записывается. Главное – не переигрывать! Еще пару раз вздохнув в трубку, я заговорила:

– Но мы с ним недавно виделись в Риме, я не понимаю…

– Да, синьора, вы оставили свой телефон в отеле.

– Но как это произошло? Я…

– Мне очень жаль, что я вынужден сообщать вам столь шокирующие известия, синьора. Скажите, вы еще в Италии?

– Да-да, в Италии! На озере Комо!

– Тогда, с вашего разрешения, я должен задать вам несколько вопросов. Вы не против?

– Конечно, разумеется! Мне приехать в Рим? Как это случилось?

– Нет необходимости, синьора, если вы сообщите мне ваш адрес…

– Мне позвонить в консульство? Или его семья уже…

– Все формальности улажены, синьора. Мы просто зададим вам пару вопросов. Пожалуйста, примите мои искренние соболезнования.

Через пять часов они уже были на месте, заранее позвонив и сообщив о своем прибытии. Я ждала их в обшарпанном холле пансиона, ненакрашенная, в черном платье, купленном в Риме, с кожаным ремешком. В голове мелькали безумные мысли о ДНК, которая могла попасть на платье вместе с каплями крови с отрезанного пальца Кэмерона. Вот я и решила надеть то самое платье, не станут же они меня раздевать! Женщина-администратор отвлеклась от просмотра телешоу и с любопытством взглянула на меня, когда у отеля остановилась машина финансовой полиции с римскими номерами. Продолжая спиной чувствовать ее взгляд, я вышла под лучи палящего вечернего солнца и подошла к машине. Сначала я решила, что да Сильва – тот, что постарше, но оказалось, что ему около тридцати, накачанное, мускулистое тело, короткие темные волосы, чистые ногти, обручальное кольцо. А парень-то недурен собой, подумала я. Его напарнику, Монсони, на вид было около пятидесяти, слегка обрюзгший, немного сутулый мужчина. Оба в штатском, идеально отглаженные джинсы и спортивные рубашки поло. Интересно, это хороший знак или плохой? Наверное, если бы они собрались меня арестовать, то приехали бы в форме? Я поздоровалась с ними за руку и замерла в ожидании.

– Мы можем где-нибудь поговорить, синьора?

Я ответила по-итальянски – они тут же заулыбались, обрадовавшись, что не придется говорить по-английски, – и предложила побеседовать у меня в номере: там нас никто не побеспокоит, к тому же они поймут, что мне скрывать нечего. Администраторша посмотрела на нас с таким видом, будто собиралась что-то спросить, но я даже не взглянула в ее сторону, спокойно пошла вверх по лестнице на второй этаж и не обернулась, даже когда она окликнула меня. Войдя в номер, я села на единственный стул, а мужчинам извиняющимся тоном предложила присесть на край полутораспальной кровати. Разгладила на коленях платье и, стараясь говорить спокойно, спросила, чем могу быть полезна.

– Синьора, как я уже сообщил вам, ваш коллега… – начал да Сильва.

– Думаю, мне следует рассказать вам, что мы с мистером Фицпатриком никогда не были коллегами. Раньше я работала в «Британских картинах», – произнесла я, отметив про себя, что они знают, о чем идет речь, – поэтому мы были с ним немного знакомы – скажем так, пересекались. В Риме мы случайно встретились и обсудили, что, возможно, я могла бы работать на него, в его лондонской галерее. Я надеялась, что он перезвонит мне, но, видимо… – Я осеклась, притворившись, что до сих пор в шоке от произошедшего, однако плакать не стала, решив, что это будет чересчур.

– Синьора, я должен задать вам один вопрос: у вас с мистером Фицпатриком были какие-то отношения, помимо деловых?

– Я поняла, на что вы намекаете. Нет, других отношений у нас не было. Как я уже говорила, мы с ним почти едва знакомы, – быстро ответила я, надеясь, что они не заметят моей оговорки и спишут ее на мое плохое знание итальянского.

Они задавали вопросы о моем пребывании в Италии, о том, как мы встретились с Кэмероном в отеле «Хасслер». Я сказала, что мы вместе пообедали и поужинали, а потом Кэмерон ушел, сказав, что у него встреча, и мы договорились встретиться в холле отеля на следующее утро. Я прождала его почти час, продолжала я, а потом оставила ему записку и ушла, решив продолжить путешествие, как и планировала. Скромно потупившись, я поделилась с ними своими опасениями насчет того, что Кэмерон, возможно, и не собирался брать меня на работу, а просто хотел весело провести время в Риме в моей компании, пока ждал клиента. Еще я рассказала, что в Рим приехала одна, собиралась походить по музеям, и дала адрес отеля, в котором останавливалась. Мое имя и телефон они явно узнали из записки для Кэмерона, на что я и рассчитывала. Если бы внутренне я не была в жуткой панике и не пыталась всеми силами успокоить колотящееся в груди сердце, то, возможно, даже ощутила бы некоторую гордость.

– Говорите, он ждал клиента? – проглотил наживку да Сильва.

– Да, он сказал, что приехал в Рим, чтобы встретиться с клиентом. Похоже, эта перспектива его очень радовала, но больше он ничего мне не рассказал.

– Это не вызвало у вас подозрений?

– Нет, что вы! Арт-дилеры – скрытный народ, – со знанием дела сообщила я.

– Вам не показалось, что синьор Фицпатрик чем-то обеспокоен? Встревожен?

– Нет, не сказала бы…

– Знаете ли вы, с кем он встречался в тот вечер? С тем самым клиентом?

– Не знаю… Не могу ответить на этот вопрос.

– Как думаете, это могла быть женщина?

Женщина в ярком плаще от «Кензо», которую видели в «Хасслере». Плащ, кстати, надежно спрятан в мусорном пакете и выкинут в бак недалеко от миланского вокзала, поражающего своей архитектурой фашистского периода.

– Понятия не имею, правда.

– Портье отеля «Хасслер» утверждает, что в ночь убийства синьора Фицпатрика к нему приходила какая-то женщина.

Неужели они достанут размытое фото с камер наблюдения в отеле и на нем я увижу себя?! Неужели они поймут, что я вру, и наденут на меня наручники? С какой-то радости я вдруг вспомнила Хелен и Стенли в доме свиданий на Честер-сквер… Как некстати! Монсони внимательно смотрел на меня. Держись, Джудит!

– Нет, это была не я. Мы с ним попрощались в ресторане. Боюсь, названия сейчас не припомню… Там еще такой балкончик был… Потом я пошла на Пьяцца Навона, выпила там кофе, кажется… Мне нужно алиби? – рассмеялась я, потом сделала вид, что смутилась, поняв, что шутки тут неуместны.

– Синьор Фицпатрик не рассказывал вам о какой-нибудь женщине? – перебил меня да Сильва.

– Нет, ничего такого он мне не говорил.

– Нет, синьора, алиби вам не требуется, – добавил Монсони. – Сколько дней вы планируете пробыть в Италии? Возможно, нам потребуется задать вам еще несколько вопросов.

– Всего пару дней. Потом я собиралась ехать дальше. Разумеется, я готова помочь всем, чем смогу. Бедный Кэмерон! У меня до сих пор в голове не укладывается!

– Конечно, вы в шоке, – мрачно кивнул да Сильва.

– Да, в шоке…

Некоторое время мы сидели молча и втроем пребывали в шоке. Потом мужчины встали, мы распрощались, я открыла дверь, они спустились вниз и вежливо сказали «до свидания» любопытной администраторше. Отойдя на несколько шагов от окна, я слушала, как заработал двигатель полицейской машины. Она скрылась за поворотом, а я так и не двигалась с места. А вдруг они незаметно разместили камеру у меня в номере? Наверное, это сделал Монсони, пока да Сильва отвлекал меня разговорами! Но разве это законно? Искать камеру нельзя, потому что тогда они могут увидеть, как я что-то ищу, и все поймут! Господи! Ну, по крайней мере, про нож меня не спросили. Собравшись с духом, я села в кресло и закурила, а потом встала и принялась собирать вещи. В косметичке у меня еще оставалась изрядная пачка полученных от Стива денег. Проведу в Италии еще максимум пару дней, а потом поеду на поезде в Женеву. Пока не получу то, что мне нужно, буду везде расплачиваться наличкой.

Прислонившись к окну, я провела рукой между бедер. Приятно понимать, что ты способна на многое… Не просто приятно, а очень приятно… Натягивая трусики, я почувствовала, как набухло влагалище. Я проявила терпение и вышла сухой из воды, ну или почти что. А пока надо подыскать отель посимпатичнее и сделать то, о чем я мечтаю уже несколько недель, – найти с кем потрахаться!

18

Конфетно-букетный период меня совершенно не интересует, равно как и флирт, свидания и все остальные мероприятия, цель которых – наврать с три короба. Мне нравится сам процесс выбора, поэтому я предпочитаю ходить на вечеринки, где всю эту скучную рутину можно пропустить и перейти прямо к делу. Там все знают, зачем пришли, никто не ищет задушевных бесед и томных взглядов, не пытается найти свою вторую половинку. Одиночный полет, ощущение свободы – все это куда сложнее. Женатиков с детьми я отмела сразу – они, может, и не против, но у них же работа, куча проблем и неудобств, вслед за ними отправились местные подростки – от них вряд ли можно ожидать особых талантов, значит остается персонал довольно сносного отеля в Белладжо, куда я переехала на следующий день. Нет, я не слишком гордая, чтобы заниматься этим с обслуживающим персоналом – секс с Яном был скорее приятным исключением, – но зрелище они собой представляли печальное. После разговора с полицией у меня между ног аж зудело, и нужно было поскорее сбросить напряжение.

Маттео показался мне идеальным вариантом. Я позволила ему снять меня в простецком баре на берегу озера, зайти в который решила исключительно из-за огромного количества припаркованных рядом с заведением мотоциклов, хотя давно заметила, что байкеры, разъезжающие в районе озера Комо, обычно уже укомплектованы девушками подходящих габаритов. Маттео сидел один, мы разговорились, и он рассказал, что сам из Милана, а сюда приехал в гости к бабушке. Он только что окончил университет, а значит, по итальянским меркам был старше меня на пару-тройку лет. Красавцем назвать его было сложно, но ростом он вышел, широкие крепкие плечи рельефно выделялись под застиранной черной футболкой. Маттео угостил меня бокалом жуткого просекко, потом я взяла себе еще бокал, а ему заказала пиво. Запрыгнув на его «веспу», мы помчали к бабуле Нонне. Как он сообщил мне, она как раз уехала на море. Я снова представилась Лорен и выложила ему привычную легенду о том, что решила попутешествовать, прежде чем искать новую работу. «Веспа» с трудом взбиралась по крутой дороге, которая вела из города в горы, внизу лучи закатного солнца уже окрасили озеро в розовый цвет. На мгновение я прижалась лицом к его куртке, нежно обхватив его за бедра, и ощутила укол одиночества. Все так, как и должно было быть, подумала я. Если я сумею все преодолеть, то уже никогда не стану прежней. Однако сейчас я на долю секунды как будто снова стала самой собой.

Не могу сказать, что мысли о коттедже пожилой дамы меня возбуждали, но домик у Маттео оказался вполне симпатичным – не самый худший образец итальянской архитектуры семидесятых: белые стены, темное дерево, огромная терраса с видом на воду. К вечеру похолодало, и Маттео дал мне свой кашемировый свитер. Мы сидели на террасе с бутылкой странного на вкус красного игристого вина и смотрели на огни последнего отходящего в сторону Комо парома. Маттео закурил косяк, я притворилась, что затянулась, и тут он признался, что, хотя в университете изучал архитектуру, на самом деле мечтает написать роман. Потом он спросил, хочу ли я послушать, как он играет на гитаре, но я поняла, что это может затянуться, поэтому прошептала в ответ «возможно, потом» и поцеловала его взасос. Он удивился, но, учитывая, что итальянцы считают всех англичанок проститутками, быстро сообразил, что к чему. Поцелуи становились все более страстными, я ерзала у него на коленях и терлась об него грудью, ощущая языком сладковатый привкус травки, и вскоре почувствовала, что у него встал.

– Пойдем к тебе в комнату, – тут же предложила я.

Поднимаясь за Маттео по лестнице на второй этаж, я увидела ту картину и, кажется, только в этот момент поняла, что я сделала в Риме. Ненавижу, когда мир подкидывает вот такие дешевые совпадения! На стене висела репродукция «Кампо Ваччино» Тёрнера, его последний городской пейзаж. Некоторые видят в этой картине сожаление, мягкую игру света над Форумом и прощальный танец великого человека. Туристический сувенир, такие картины обычно продают на набережных Тибра, где я была еще совсем недавно.

Маттео остановился, прижал меня к стене и стал целовать уже с куда большим рвением. Я скинула с себя ботинки и джинсы, легла на кровать и слегка оттянула край трусиков, он снял свитер и футболку, и я быстро прижала его к себе, опрокинула на спину и прошлась языком по его твердой юношеской груди, слегка задержавшись на сосках. После долгого воздержания я потекла от одного мужского запаха. Уткнувшись лицом ему в подмышку, я слизывала мускусный пот, словно колибри, наконец-то добравшийся до нектара. Потом я провела языком по узкой полоске волос на его плоском животе, слегка задержалась у первой пуговицы на «левисах», расстегнула ширинку и взяла его в рот. Член у него оказался длинный, но немного тонковатый, с неприятной, по-детски большой крайней плотью, но зато твердый как железо! По его сбивчивому дыханию я поняла, что такие истории в Комо случаются не каждый день, и твердо решила, что он не должен кончить раньше меня.

– У тебя есть презерватив? – спросила я.

Он встал, включил свет в ванной, повернувшись ко мне своими трогательно тощими ягодицами. Я тем временем поглаживала свою киску, а потом облизнула пальцы, чтобы попробовать себя на вкус. Я пребывала в таком возбуждении, что, казалось, могла кончить в любой момент, а этот засранец, похоже, не торопился: долго надевал презерватив, а потом устраивался поудобнее между моими раздвинутыми бедрами. Я направила его в себя, позволила уткнуться носом мне в шею, и сжала мышцы влагалища, чтобы он не двигался слишком быстро.

– Aspetta. Подожди. Не спеши, – прошептала я, и его движения стали медленнее, глубже и ритмичнее. – Сильнее, – стонала я, просунув руку между нашими телами, чтобы добраться до клитора. – Vai! Сильнее!

Потом он кончил, и в первый момент ощущения полного раскрытия, вбирания в себя мужского сока, я вдруг словно вышла из тела. Дыхание Маттео рядом с моим ухом напомнило мне прикосновение крыльев летучей мыши, словно демон читал мне стихи о любви. В спальне было темно, но мне все же удалось разглядеть несколько предметов, стоявших на комоде рядом с кроватью: книга в мягкой обложке, пепельница, трогательный серебряный кубок за спортивные достижения. Можно взять кубок, вдруг подумала я, взять и со всей силы ударить Маттео по затылку. По его виску заструится кровь и станет капать на мое лицо, но он даже не поймет, что произошло, и медленно опустится мне на грудь, дергаясь, словно марионетка, и в последнюю очередь жизнь покинет его член, как это бывает у повешенных. Я прикрыла глаза, чувствуя, что скоро кончу, и у меня перед глазами замелькали кадры из фильма: взгляд умоляющих глаз, латунный уголок дипломата, алые от крови гигиенические прокладки, отекшее, посеревшее лицо. Внезапно мне стало страшно, что я трахаюсь с очередным трупом, но эта мысль почему-то доставила мне удовольствие. Словно со стороны, я услышала свое тяжелое горловое дыхание, переходящее в стоны, хрип, рвущийся из горла Маттео, а потом последовали несколько секунд блаженного забытья, и вот мы уже лежим на простынях точно настоящие влюбленные, которых выкинуло на берег после кораблекрушения. Я не могла ни говорить, ни смотреть на него. Некоторое время мы молчали, а потом он придвинулся ко мне, ласково целуя волосы и плечи.

В изобразительном искусстве есть такой прием под названием «анаморфированная перспектива»: предмет изображается на наклонной поверхности таким образом, что увидеть его неискаженным можно только при взгляде на картинку с определенной точки. Самый известный пример использования этого приема, пожалуй, «Послы» Гольбейна: на этой картине белое пятно на переднем плане портрета под определенным углом зрения оказывается черепом. В Национальной галерее, где висит это полотно, вы сразу увидите потертую паркетину справа от картины, на которую следует встать, чтобы оптическая иллюзия стала реальностью. Однако, на мой взгляд, все великие художники в той или иной степени прибегают к анаморфизму. Надо только встать в нужное место, и тогда вы будто падаете в картину, погружаетесь в нее. Своего рода квантовый фокус: вы одновременно находитесь как бы и снаружи и внутри, пребываете в двух состояниях. Ни одно из состояний не может существовать отдельно от другого. Так и я сейчас одновременно находилась и в Риме, и в постели с Маттео.

– Ciao, cara! Ciao, belissima!

– Ciao[19], – прошептала я, уткнувшись ему в шею.

Я пыталась произнести это искренне, лениво поглаживая его волосы. Маттео был очень мил, не его вина, что все вышло именно так. Он налил стакан воды и протянул мне, но я покачала головой, завернулась в одеяло и притворилась, что задремала. Я так и осталась в его свитере, но из-за этого казалась себе еще более обнаженной, когда он улегся сзади и обнял меня, прижимаясь ко мне бедрами. Дождавшись, когда его дыхание успокоится и замедлится, я резко открыла глаза, словно вампир из фильма ужасов. Медленно сосчитав до тысячи сначала по-итальянски, потом по-французски и затем по-английски, я аккуратно выскользнула из его объятий, встала с постели, сняла свитер, подобрала с пола джинсы и ботинки. Вообще-то, я собиралась прижать ему к лицу свои трусики, чтобы, кончая, он вдыхал мой запах, но мне было не до таких маленьких фокусов – я представляла себе, как сексуально было бы убить его. Полуголая, я на цыпочках спустилась по лестнице в холл, натянула на себя остальную одежду, встав прямо под туманной дымкой пейзажа Тёрнера. Внизу горели огни Белладжо, я сделала глубокий вдох и побежала по дороге. Ключ от номера я оставила у портье. Маттео не спросил, где я остановилась, но даже если бы ему и удалось меня вычислить, к утру я уже буду далеко. Все должно было быть совсем не так, повторяла я про себя, но теперь все так, как есть. Просто мой мозг принялся играть со мной в игры от усталости и перевозбуждения, показывая мне цветное шоу, вот и все, не стоит беспокоиться на этот счет. Ночь выдалась безлунная, было еще не поздно, но я знала, что спать мне не придется. Вернусь в гостиницу, соберу вещи, оплачу номер, закажу такси на пять утра и поеду на вокзал на другом берегу озера. Сейчас мне потребуются все мои силы, надо лишь пережить несколько дней, и все закончится. Не стоило устраивать весь этот балаган с Маттео, раздраженно подумала я. Что я, наркоманка, что ли? Не могла потерпеть?! Скоро у меня на эти игры будет сколько угодно времени. А сейчас нужно думать только о следующем шаге, потом еще об одном, еще одном – и так, пока я не приеду в Женеву и не доведу дело до конца.

19

Году в 1612-м в Риме Артемизия Джентилески написала небольшую картину: портрет Данаи, дочери царя Аргоса, которой Зевс явился в виде золотого дождя и соблазнил ее. Довольно странный выбор для начинающей художницы. Без сопровождения ее даже не выпускали из дома отца. По современным стандартам красоты Даная Артемизии далеко не красавица – слишком бледная плоть, слишком выступающий живот. И хотя она откинулась назад, демонстрируя свою наготу, заметно, что у нее двойной подбородок. Я обожала эту картину, поскольку, в отличие от остальных вариаций на эту популярную в утонченном искусстве порнографии XVII века тему, она была написана остроумно. Веки Данаи полуприкрыты в экстазе, но не сомкнуты до конца. Из-под опущенных ресниц она наблюдает за золотистыми каплями, ласкающими ее податливую плоть. Правая рука, покрытая золотистыми волосками, лежит на довольно внушительном бедре, но мышцы предплечья напряжены, в кулаке она сжимает свою добычу. Даная выставляет на посмешище бога, который возомнил, что она от него в восторге. Полуприкрыв глаза, она смеется над зрителем, над мужчиной, которому приходится выбирать респектабельный классический сюжет, чтобы иметь возможность насмотреться на ее обнаженное тело. В этом наша сущность, говорит Даная, даже когда мы строим из себя нимф, вы обязаны наполнять наши вагины золотом. Однако смех юной художницы беззлобен, она приглашает зрителей посмеяться вместе с ней над тем, какие мы инвалиды в эротическом отношении. Если бы ее Даная стала персонажем комикса, то надпись над ее пухлыми персиковыми губками гласила бы: «Ну ладно, большой мальчик! Сколько дашь?»

Воспоминание об этой картине вызвало у меня на лице довольную улыбку. Я сидела в лобби-баре «Отель де Берг» в Женеве. В отличие от других европейских городов, в августе Женева не вымирает. В домах тихо работают кондиционеры, но на улице, под блеклым швейцарским небом, город продолжает исподтишка сверкать деньгами. Помню, как-то я читала мемуары знаменитой барышни по вызову, и она писала, что если вы хотите снять проститутку в приличном отеле, то надо искать женщину в скромном деловом костюме. Я вспомнила свою твидовую юбчонку, в которой тысячу лет назад была с Лианной в «Рице». Судя по всему, с оттенком сухой иронии подумала я, судьба просто ждала своего часа. Мой нынешний наряд был жестом вежливости Стива, выгодная покупка из осенней коллекции прошлого года: нежно-голубое платье «Валентино» строгого, но мягкого кроя, высокие черные сандалии «Джимми Чу». Волосы убраны наверх, никаких украшений, маникюр-педикюр в перламутрово-бежевых тонах. Внешне я настолько напоминала сотрудника банка, что просто не могла не оказаться шлюхой.

Я заказала бокал «Шенен блан» и огляделась. В баре сидела пара молодых арабов, с интересом поглядывавших на меня, престарелый тип, похожий на диктатора в изгнании, с неизменной спутницей-блондинкой, компания немок с ноутбуками, неодобрительно посматривавших на блондинку, двое моложавых мужчин в джинсах и с часами «IWC», которые пили водку с тоником. Плохой знак: в джинсах ходят биржевики. Нет, мне нужен кто-нибудь, одетый в моем стиле, какой-нибудь банкир, подумала я, прихватила экземпляр «Экономиста» и отправилась ужинать в «Квиринале», где заказала свежайшее фуа-гра – гулять так гулять! Просмотрела статью о Северной Корее, и тут в соседнем баре заиграла музыка – агрессивный хаус, ведь отбросы европейского общества только так понимают, что отрыв начался. Я заказала шоколадный мусс с жасминовым сиропом, решив ни в чем себе не отказывать, а потом переместилась в бар и перестала притворяться, что читаю. Народ постепенно прибывал. Рядом со мной за стойкой сидели две женщины в черных костюмах, стандартная комбинация из блондинки и брюнетки, хотя у брюнетки были такие большие руки и выдающаяся челюсть, что я подумала: с кем бы она ни решила провести ночь, его ждет большой сюрприз. Буквально через пару минут они подцепили пару «костюмчиков» и вскоре уже допивали первую бутылку шампанского, смеясь, встряхивая своими мелированными гривами и делая вид, будто они на седьмом небе оттого, что находятся в этом отстойном баре с еще более отстойным диджеем и уж совсем пошлыми плавающими свечками в ледяных подсвечниках в компании именно этих потрясающе остроумных мужчин, в то время как их коллеги поудачливее нюхают кокс с плохими русскими парнями где-нибудь на Ривьере. Подождав еще десять минут, я попросила швейцара вызвать мне такси до «Леопард лаундж».

Приехав, я заказала себе бурбон. Здесь никто не скрывал, что это место – просто рынок мяса. Фотомодели-подростки уровня каталогов нижнего белья, гомик в белых джинсах «Дольче и Габбана», парочка стареющих Казанов с волосами, напоминавшими паклю, которой наверняка были заткнуты щели в их рассохшихся, подержанных яхтах. Ну и конечно же, блондинки с бюстами на любой вкус, снова «белые воротнички», снова «ролексы», отбеленные лазером зубы и безжизненные глаза. Биржевики, которых я заметила еще в отеле, не на шутку разошлись, явно перебрав водки, на каждом висело по паре девиц в обтягивающих штанах из искусственной кожи. Повсюду девушки, готовые на все. Девушки, у которых в глазах светится надежда, что именно этот вечер принесет им удачу, станет трамплином в новую жизнь и они наконец поймут, что все эти жуткие пробуждения в постели непонятно с кем и отвратительные минеты где попало были не зря. В общем, такие же девушки, какой когда-то была и я.

Женева – город маленький, здесь куча молодых богатых холостяков, а два с половиной процента населения города заняты в сфере сексуальных услуг. Конкурентки меня особо не волновали, но к половине двенадцатого я уже начала приходить в отчаяние. Ну не заказывать же еще один бурбон?! У меня перед глазами стоял список, который я составила еще в Комо, в ушах бесконечной шарманкой звучали имена: Руперт, Кэмерон, Лианна, Монкада. Сколько у меня остается времени? Если я не смогу провернуть эту аферу, придется снимать со счета все, что есть, и быстренько делать ноги. Сколько наличности я имею право снять, не нарушая закона? Возможно, у меня в запасе не больше пары дней, и тогда мне еще повезет, если я смогу забрать деньги из «Оспрея» и выбраться из Европы, прежде чем до меня доберется кто-нибудь из коллег да Сильвы.

Знаете, бывают такие моменты, когда надо крепко-крепко зажмуриться, очень сильно пожелать чего-нибудь и тут происходит чудо, будто в кино. Я открыла глаза и увидела его: около полтинника, седеющий, не слишком симпатичный, но явно при деньгах, обручальное кольцо, костюм с Сэвил-роу, запонки «Булгари» (идеально, значит, он не аристократ и слегка не уверен в себе), безупречные ботинки и часы. Особенно ботинки. За время моего небольшого вояжа по Европе мне так надоели потрепанные лоферы, что глаза бы мои их больше не видели! Мужчина один, а значит, дела у него идут не очень, и он решил выпить, или же, наоборот, все сложилось удачно, и он решил выпить. В любом случае выпить ему предстоит со мной.

20

Мы вернулись в мой отель, я налила Жан-Кристофу выпить, денег вперед не потребовала, и только в этот момент до него начало доходить, что я не проститутка. Потом он зарылся лицом у меня между ног минут на пятнадцать и оттрахал сзади, быстренько, минуты за три, но зато с полагающимся оркестровым сопровождением – а я трепетала и вздрагивала в его на удивление волосатых руках, – но все равно никак не мог поверить, что я делаю это просто так.

– Если честно, я такого не ожидал, – произнес он по-французски.

– Наверное, ты ждешь, что я скажу: милый, обычно я веду себя куда скромнее, но, увидев тебя, просто не смогла сдержаться и забыла обо всем на свете, – улыбнулась я, встала с постели и, обнаженная, подошла к столу и не торопясь налила себе стакан воды, чтобы Жан-Кристоф успел хорошенько меня разглядеть. – Что ж, это правда, ты мне нравишься, но я взрослая женщина и уже устала от всех этих игр, – продолжила я.

– Я заметил.

– Но удерживать тебя я не стану: если хочешь – оставайся, – заявила я, возвращаясь в постель и залезая под одеяло, – не хочешь – уходи.

Он обнял меня сзади, положив ладони мне на грудь, и легонько куснул в шею. Что ж, может, все даже будет не так скучно, как я думала.

– Утром мне нужно быть в офисе.

– Какой у тебя размер рубашки?

– А что?

– Позвоню на ресепшен, попрошу поискать чистую рубашку. А то вдруг им нечем заняться?

И Жан-Кристоф, разумеется, остался до утра. А вечером пришел снова и на следующий день тоже. Потом предложил мне съездить с ним на выходные в Куршевель. Сейчас идеальный для меня сезон, подумала я, то, что надо: мужчины успели сплавить своих жен куда-нибудь отдохнуть (кстати, интересно, а мадам Жан-Кристоф тоже не скучает и развлекается с каким-нибудь тренером по теннису на Антибе или голодает в Биаррице с упорством, достойным лучшего применения?), плюс ко всему я совершенно не умела кататься на горных лыжах, и если бы на дворе была зима, то светской девушке Лорен, занимающейся искусством, было бы довольно непросто объяснить столь досадный пробел в образовании. Такая девушка, как Лорен, конечно же, пришла в детский восторг, однако не открыла рот от удивления, когда «ягуар» Жан-Кристофа свернул в сектор частных самолетов женевского аэропорта. Разумеется, на частных самолетах я еще никогда не летала, но теперь начала понимать, что имела в виду Карлотта. Через двадцать минут вертолет Сикорского взмыл в воздух, я смотрела вниз на потрясающие своим изяществом альпийские горные пейзажи, и вскоре мы приземлились, как будто попав в 1850 год. Да, ради такого можно душу дьяволу продать!

Остановились мы в шале одноклассника Жан-Кристофа. У него самого был дом в Вербье. Думаю, друзья заключили своего рода долгосрочный договор, который вполне устраивал обоих. Мне пришлось самой занимать себя, пока мой спутник делал последние деловые звонки, в пятницу вечером их обычно накапливается прилично. Дом был довольно скромный, совсем не похожий на дворцы с окнами во всю стену стоимостью миллиард долларов, которых тут понастроили русские чуть ли не посреди лыжных трасс; он скорее напоминал уютное семейное гнездышко: три спальни, все из дерева, небрежный альпийский шик, несколько заурядных, но симпатичных предметов восточного искусства. На кроватях – яркое постельное белье в полоску, в баскском стиле. Единственным по-настоящему гламурным предметом интерьера оказалась кедровая бочка на деревянном подиуме, с которого открывался вид на долину. Повсюду лежали зачитанные книжки, на стенах висели семейные фотографии: друг, его жена с мелированием и трое светленьких ребятишек на заснеженных склонах или на тропических пляжах. Старшая дочь была моложе меня лет на десять, и я подумала, интересно, на что похожа ее жизнь: в какой элитной школе-интернате она учится, какую носит одежду, как проводит каникулы… Каково это – расти в атмосфере защищенности и уверенности в завтрашнем дне? Хотя сама она наверняка покуривает травку и ведет с друзьями в «Фейсбуке» длинные разговоры о том, как ей тяжело живется.

Жан-Кристоф попросил извинить его за то, что не сможет сводить меня в «Манжуар» – ресторан, превратившийся в самый дорогой ночной клуб Куршевеля, – но я заверила его, что предпочитаю времяпрепровождение попроще. Мы переоделись в джинсы и кашемировые свитеры и, взявшись за руки, пошли гулять по городу, а потом завернули в небольшое бистро, хозяин которого, как выяснилось, знал месье. Жан-Кристоф вежливо поинтересовался у меня, не кажется ли мне, что раклет – слишком тяжелая еда, а я не менее вежливо ответила, что здесь, в горах, так холодно, что я с радостью присоединюсь к нему. Вскоре мы уже вырезали горячий сыр из посудины, напоминавшей средневековый пыточный инструмент, и накалывали его на тонкие ломтики копченой ветчины и оленины, попивая чудесное бургундское. На самом деле страсти я к Жан-Кристофу, конечно, не испытывала, но в принципе он был мне симпатичен. В отличие от Джеймса, у него были безукоризненные манеры, с ним было легко болтать о том о сем – в основном разговор вертелся вокруг путешествий. Лишних вопросов он мне не задавал, но я специально рассказала ему, что планирую открыть галерею. Когда бутылка почти опустела, он взял меня за руку, поцеловал и произнес:

– Mais, que tu es belle![20]

Я чуть не захихикала от удовольствия. Сложись моя жизнь по-другому, такие слова были бы пределом моих мечтаний: приличный пожилой господин, эксклюзивный ресторан, господи… Но сейчас я сидела и считала минуты, пока мой спутник не окажется в кедровой бочке. Домой мы пошли пешком, я восхищалась красотами звездного неба, которое и правда было совершенно необыкновенным – от него исходило как будто осязаемое сияние, – а потом первой вбежала в дом, прихватила шампанское и два бокала, нажала на нужные кнопки и, когда он вошел, уже успела раздеться и улечься под струи воды, распустив волосы так, что они рассыпались по спине. Жан-Кристоф присоединился ко мне, закурил сигару и удовлетворенно откинулся на спинку бочки. Какое-то время мы молча смотрели на звезды, потягивая шампанское, потом его пальцы принялись лениво поглаживать мой сосок, но тут я выпрямилась и серьезно произнесла:

– Дорогой, я хочу тебя кое о чем попросить.

Он тут же напрягся. Если бы я завела речь о деньгах, он бы не удивился и повел бы себя исключительно галантно, но был бы глубоко разочарован и, возможно, немного опечален. Дав ему немного помучиться, я продолжила:

– Понимаешь, мне нужна твоя помощь в одном деле.

– Oui? – равнодушно и бесстрастно произнес он.

У него на лице было написано, что он перебирает варианты: сейчас она попросит заплатить ей за квартиру? Или за обучение в колледже? Скажет, что мать тяжело больна? Нет, это было бы слишком.

– Разумеется, я заплачу столько, сколько нужно. Не знаю, возможно, сто тысяч евро?

– Заплатишь? Ты?!

– Ну конечно. Помнишь, за ужином я говорила, что собираюсь открыть галерею?

– Да.

– Я приехала в Женеву, потому что у меня есть инвестор. Клиент серьезный, он готов поддержать меня. Я уже разобралась с формальностями, и на данный момент средства находятся на счете в банке «Оспрей».

Жан-Кристоф с интересом слушал меня, начиная думать как делец, а не как герой-любовник.

– «Оспрей»? У меня там есть знакомые.

– Я хочу перевести деньги в другое место. Понимаешь, мой клиент очень… дотошный. Он хочет собрать серьезную коллекцию, и я знаю, что, выбирая меня, он идет на определенный риск. Однако ему важна и конфиденциальность, понимаешь, о чем я? Ему не нужно, чтобы все и вся знали, что именно он покупает. А мне кажется, в Швейцарии далеко не все так тихо и гладко, как выглядит на первый взгляд, особенно после прошлогодней истории с «Юнион-банком».

– И?..

– И поэтому я хочу перевести деньги на другой счет. Но действовать надо очень быстро, потому что у моего клиента есть некоторые проблемы с концентрацией и, если я не смогу быстро найти интересующие его картины, он может потерять терпение. В начале сентября состоится Шанхайская выставка современного искусства, и к этому времени я должна быть во всеоружии. К тому же весной можно будет достать нескольких интересных авторов на выставке в Базеле и Гонконге. Я не могу себе позволить бюрократические проволочки! Поэтому я решила попросить тебя помочь мне, – закончила я, стараясь смотреть ему прямо в глаза, насколько это позволял свет плавающих свечей и бурлящая в джакузи вода.

– Что ты предлагаешь?

– Жан-Кристоф, мы едва знакомы, но мне кажется, тебе можно доверять. Речь идет о крупной сумме – шесть миллионов евро. Я хочу, чтобы ты как можно скорее перевел эти деньги на корпоративный счет в Панаме, с которого я смогу снимать средства для покрытия своей заработной платы и совершения сделок. Я, в свою очередь, обязуюсь перевести тебе сто тысяч евро на любой указанный тобой счет. Вот и все.

– Шесть миллионов?

– Ну, это стоимость самого дешевого Ротко, не так уж и много…

– Ты поразительная девушка, Лорен!

– Да, поразительная, – ответила я, погружаясь под воду.

В очередной раз я порадовалась, что у меня есть сертификат с курсов спасения жизни на воде, и вспомнила слова инструктора о том, что такие навыки рано или поздно обязательно пригодятся.

В общем, у меня выходные выдались довольно напряженные, а Жан-Кристоф расслабился по полной. В понедельник утром мы вернулись в Женеву на его вертолете, взяли такси и сразу поехали в «Оспрей». Я сказала Жан-Кристофу, что не хочу заходить, но он возразил, что мое присутствие необходимо, иначе они не согласятся закрыть счет. Однако, похоже, благословенные миллионы Стива охраняли меня не хуже феи-крестной, потому что сотрудник банка оказался куда более любезным и услужливым, чем управляющий. Я передала ему коды и решила оставить на счету десять тысяч, которые изначально туда положила – на всякий случай, никогда не знаешь, как оно обернется. Как только дело будет сделано, я собиралась послать Стиву какой-нибудь подарок примерно на эту сумму, и тогда мы будем в расчете. Если знакомый Жан-Кристофа из «Оспрея» и удивился, то виду не подал – вот в этом вся Швейцария! Здесь можно скрыть все, что угодно, лишь бы деньги были. Когда мы вышли из банка, Жан-Кристоф стал на сто штук богаче, а я обрела гордый статус сотрудника акционерного общества с ограниченной ответственностью под названием «Джентилески лимитед», зарегистрированного на имя некоего Кляйна Фенивеса из Панамы. Моя ежегодная зарплата составляла сто тысяч евро, а также я имела особые опционы для закупок, которые могла перевести на любой счет на свое усмотрение. Налоги исправно выплачиваются, все прозрачно, надежно и на мое имя. Никаких связей с переводом мистера Монкады или сомнительным счетом на островах Кука. Пить шампанское за успех предприятия, однако, было еще рановато, поэтому мы с некоторой неловкостью пожали друг другу руки на ступеньках банка, я что-то там пропела насчет того, что позвоню, когда в следующий раз окажусь в городе, хотя мы оба прекрасно понимали, что видимся в последний раз. За Жан-Кристофом приехал водитель, он сел в машину и уехал, хотя меня растрогало то, что он не сразу полез за телефоном, а исправно смотрел на меня в окно, пока машина не свернула за угол. Интересно, понял ли он, что я его обдурила? Наверное, все-таки понял, хотя, с другой стороны, я щедро оплатила его услуги.

Накрапывал мелкий дождик, я вернулась в отель пешком. Заглянув в комнату для багажа, я отметила про себя, что за это время у меня накопилось приличное количество разномастных сумок и чемоданов. Что ж, теперь я смогу себе позволить обзавестись приличным комплектом дорожных сумок. От этой мысли настроение у меня на удивление улучшилось не так сильно, как я надеялась. Почувствовав, что чертовски устала, я пошла в лаундж-бар, заказала кофе и открыла сайт «Коррьере делла сера». Вот оно: «Жестокое убийство английского бизнесмена». Я заставила себя медленно прочитать статью, потом еще раз и еще – мое имя нигде не упоминалось, лишь короткая фраза: «Полиция допросила коллегу жертвы, которая подтвердила, что у того была назначена встреча с неизвестным клиентом». Раз сегодня об этом написали в итальянских газетах, значит завтра новость попадет в британскую прессу, в августе дела быстро не делаются. Но я вышла сухой из воды! Руперт будет просто вне себя, когда обнаружит, что деньги ушли на счет в швейцарском банке, а потом просто испарились! «Оспрей» не выдаст никаких подробностей сделки, какими бы связями ни обладал этот жирный хрен. Теперь легенда сложилась полностью: даже если он узнает, что я встречалась с Монкадой, даже если он найдет меня, я просто скажу ему, что раскусила их аферу со Стаббсом и уговорила Кэмерона взять меня в долю и отдать мне десять штук – жалкую сумму, предел мечтаний для таких, как Джудит Рэшли. Кэмерон на встречу не явился, мне пришлось встречаться с клиентом самой, я проследила, чтобы деньги появились на счете Кэмерона, вот и все. Больше ничего не знаю. Пусть Руперт считает, что во всем виноват Монкада, Кэмерон – да кто угодно, но на меня у него ничего нет. Почему я не упомянула имя Руперта в разговоре с итальянской полицией? Остатки корпоративной лояльности: играя в школьной команде, главное – не подвести товарищей! Собачья преданность ценностям компании… Когда-то я думала, что этим смогу завоевать их сердца.

Наконец я прикрыла глаза. Сколько же времени я не могла себе позволить спокойно дышать? Вообще-то, мне надо было пошевеливаться, собирать долбаные шмотки, ехать на такси на вокзал, делать следующий шаг, а потом следующий… Но я просто сидела и смотрела на стекающие по стеклу капли дождя.

Часть четвертая

Взгляд снаружи

21

Стаббса выставили на аукцион зимой, и он ушел пекинскому дилеру, действовавшему от лица анонимного клиента, который выложил за подделку десять миллионов. Клиент Монкады заработал пять миллионов на ровном месте, а Руперту оставалось только утереться после такого плевка в лицо. Мистер и миссис Тайгер, разумеется, за торгами не следили, а если и узнали о продаже, то с радостью промолчали. Первое время я старалась следить за судьбой картины, чтобы в случае чего держать руку на пульсе, но потом все-таки потеряла ее из виду. Наверное, она сгинула в недрах какого-нибудь хранилища, пылилась там рядом с украденным нацистами Шагалом и появится на свет вновь лет через десять, а то и больше.

Хотите узнать, на что похожа жизнь человека, совершившего убийство? Ты подскакиваешь от звука радио. Никогда не входишь в пустую комнату. Мысли о совершенном постоянно крутятся у тебя в голове назойливым фоном, иногда снятся кошмары. Однако, когда Стаббс исчез, я потеряла последнюю ниточку, связывавшую меня с прежней жизнью. До того дня в Риме я все время действовала под давлением обстоятельств, придумывала план и следовала ему, но на самом деле все мои планы сводились к тому, как бы побыстрее слинять откуда-нибудь и выйти сухой из воды. Теперь все изменилось. Мне было жаль, что с Кэмероном все так вышло, и воспоминание о разговоре с да Сильвой, конечно, немного раздражало – ну, как муха, случайно увязнувшая в дорогущем креме «Ла прери», – но со временем я практически перестала об этом вспоминать. Даже сотня подозрений не является доказательством вины. В любом случае теперь у меня началась новая жизнь.

К моменту продажи картины я уже прекрасно устроилась. Уезжая из Швейцарии, я точно знала, куда хочу поехать. Поскольку я никогда не верила в сериалы вроде «Секса в большом городе», в Нью-Йорк ехать не имело смысла, к тому же в Америке мне бы пришлось возиться с кучей документов и оформлять грин-карту. Потом мне в голову пришла классика латиноамериканского жанра – Буэнос-Айрес, но по-испански я говорила плохо, Азия же казалась мне чем-то слишком далеким и непонятным. С мамой мы встречаемся редко, но мысль уехать так далеко от нее мне все равно была неприятна. Перед отъездом из Комо я отправила ей открытку, написала, что еще какое-то время собираюсь путешествовать, и даже немного расстроилась, подумав, что большего она от меня, наверное, и не ждет. Поскольку я была законопослушной гражданкой, то мне стоило остаться в Европе, а раз так, то жить я собиралась только в одном городе – в Париже! После школы я прожила там год, хотя провела его совсем не так, как большинство девушек, решивших не сразу поступать в университет. Бесконечные отвратительные халтуры, чтобы иметь возможность снимать жуткую студию за Кольцевой, вялые попытки изучать французскую грамматику после очередной ночной смены, воскресные походы в Лувр, однако больше всего на свете мне хотелось просто отоспаться. Бедная я, несчастная! Однако этот город все-таки очаровал меня, и поскольку впервые в жизни я могла позволить себе просто расслабиться и получать удовольствие, то именно туда я и отправилась.

На первое время я поселилась в «Холидей Инн» на бульваре Османа, в не любимом мной районе. Широкие, вечно пыльные улицы, скучные офисные здания и согнувшиеся от ветра, разочарованные туристы. Я открыла два банковских счета: один на физическое лицо, другой – на юридическое, потом подала документы на получение долгосрочного вида на жительство, без проблем справившись с формальностями. Мне не нужно было смотреть на карту, чтобы решить, где я хочу жить. Пятый округ, на другом берегу реки, сразу за Пантеоном, на улочках, ведущих к Люксембургскому саду. Раньше я всегда гуляла там после обязательных походов по галереям, смотрела, как богачи играют в теннис в саду Марии Медичи, или сидела у фонтана, где Сартр познакомился с Симоной де Бовуар. Я обожала этот район и до сих пор приходила в восторг от знакомых запахов жареных каштанов и от платанов. Вскоре я нашла квартиру в доме XVIII века на углу улиц л’Аббе де л’Эпе и Сен-Жак. Второй этаж, вид на мощеный дворик, классическая консьержка – невысокая, ходит вперевалку, блуза с огромным бантом, трикотажные слаксы, ярко-желтый перманент и страдальческое выражение лица. Думаю, я и дом-то выбрала из-за консьержки, хотя полы в квартире были из золотистого паркета, уложенного старинным перекрестным способом, как на знаменитой картине Кайботта «Паркетчики», огромная ванная, белые стены и потолочные балки над кроватью, украшенные цветочным орнаментом в алых и бирюзовых тонах. Как я узнала из путеводителя, когда-то на этой улице жил Рильке.

Моим первым приобретением стало жуткое полотно Уле Андерсона из «Пэрадайс гэллери» Нью-Йорка – мрачный зеленоватый прямоугольник, в углу измазанный фекалиями. Я оформила доставку до офиса Стива на улице Гернси и приложила записку со смайликом в конце: «Спасибо, что помог встать на ноги!» Я регулярно читала «Файненшиал таймс» и следила за результатом моей небольшой вылазки на яхте Баленски – Стив неплохо заработал на этой истории. Он скрыл сделку классическим образом: вложил средства в гостиничный бизнес «Риволи групп», а потом просто наблюдал, как его акции взлетают вверх, когда Человек из Стана выкупил весь бизнес, – просто, безукоризненно и совершенно противозаконно. Стив так и не объявился – наверное, уехал куда-нибудь в Нью-Йорк, Дубай или Сидней, и я, к своему удивлению, обнаружила, что мне немного обидно. Потом я решила отправить денег Дейву, своему единственному другу мужского пола, не страдающему синдромом Аспергера, но так и не придумала, как сделать это, не вызвав подозрений. К тому же он дал понять, что всерьез обижен на меня.

Тянуть с этим не стоило. Я написала ему аккуратное сообщение, спросила, что он делает. Он ответил коротко: «Бонхамс». Никаких тебе «целую», но уже лучше. «Бонхамс», конечно, далеко до Большой Двойки, но это уважаемый аукционный дом, и Дейву повезло, что они взяли его на работу. Я тактично поинтересовалась, не могу ли чем-нибудь помочь, но он ответил: «Наемники взяток не берут. Целую». Раньше он часто шутил, что, если бы не ампутированная нога, он бы, скорее всего, оказался в рядах частных телохранителей где-нибудь в Сомали, как это произошло со многими из его сослуживцев. Я испытала неподдельную радость оттого, что он простил меня, но не могу сказать, что удивилась. Дейв слишком умен, чтобы тратить драгоценное время своей жизни на обиды.

И тогда я отправилась в поход по магазинам. Сначала поехала в аукционный дом «Отель Друо» и купила письменный стол XVIII века, с потайным отделением в задней стенке и обивкой из тисненой бордовой кожи, потом – в «Ля мезон дю килим» в квартале Маре за квадратным анатолийским ковром в бронзовых, изумрудных и бирюзовых тонах, в «Артемиду» – за светильниками, в «Тонет» – за диваном, на блошиный рынок – за комодом креденца из розового дерева XIX века и обеденным столом в стиле ар-деко. Галерея «Джентилески» раскошелилась на Лучо Фонтану за полмиллиона, но я могла себе это позволить. В свое время я продам его, а мой дом станет моей галереей. Нашла «Сусанну и старцев» работы кого-то из учеников Орацио Джентилески – ничего особенного, ученическая работа, но она мне нравилась: напряженное, безмолвное пространство между руками до смерти перепуганной девушки, зловещая тяжесть образов двух распутных стариков, шепчущихся у нее за спиной. Я повесила ее на белую стену своего нового дома рядом с Фонтаной и наброском Кокто, изображавшим в профиль негра, у которого вместо глаза была нарисована рыба. Я даже не поленилась застраховать все три приобретения.

Вначале я собиралась около года не высовываться и просто привыкать к жизни, о которой всегда мечтала, а серьезными покупками заняться позже, когда почувствую себя уверенно. От Лондона до Парижа и правда рукой подать, но хорошенькие девушки, которым повезло обзавестись потакающими их капризам богатыми папиками, часто строят из себя хозяек галерей. Такая же участь ждала и меня, если бы в «Британских картинах» узнали, что Джудит Рэшли вернулась в бизнес. А я планировала вернуться, причем всерьез. В мои планы входило приобретение не самых дорогих работ, которые я собиралась выставлять вместе с Фонтаной на европейских выставках искусства, чтобы обзавестись нужными контактами, а потом уже начинать заниматься непосредственно дилерскими делами. Процедуру я хорошо знала, и если бы мне удалось не промотать все свое состояние, то вскоре я смогла бы взять в аренду отдельное помещение под галерею, начать путешествовать, открывать новые имена и так далее. Однако с этим нужно подождать, дать себе время привыкнуть к новой жизни и многому научиться, чтобы не пасть жертвой старцев, подобно Сусанне с моего нового приобретения.

Скучать мне было некогда. Для начала я не переставала наслаждаться своей чудесной квартирой. Бывали странные моменты – они длились недолго, минут десять, – когда я просто гладила ее, скользя пальцами по деревянной резьбе, прикасаясь к солнечному лучу, пробивающемуся через накрахмаленные льняные шторы и падающему на ковер. Мне нравился запах ковра – от килима пахло пчелиным воском, свечами «Трюдон» и табаком. Нравилось открывать бутылку вина и наливать его в бокал в стиле ар-деко из толстого изумрудного стекла, который я купила на развале рядом с цветочным рынком. Нравилось, как с глухим стуком закрывается дверь, как весь мир остается снаружи и наступает тишина. Иногда я была так счастлива, что голышом танцевала в широком коридоре между ванной и спальней. Но не для развлечения, нет. Для веселья есть la nuit[21], как говорят парижане.

Настоящий Париж невелик, он аккуратно отгорожен от остального мира защитным кольцом автострад. Пригороды, населенные уставшими от жизни чиновниками и недовольными, агрессивными арабскими парнями, не в счет. Как и в любом большом городе, здесь бок о бок сосуществуют разные племена, но они расселены слоями, так что город становится похож на матрешку: одно племя живет внутри другого и в самом центре остаются лишь редкие счастливчики. Однако меня совершенно не интересовали модные тусовки или вечеринки для золотой молодежи в восточной части Парижа, мне нужно было нечто особенное. Идеально составленные объявления на последних страницах «Парископа» тоже не в счет. За год жизни в Париже после школы я пару раз ходила в богемные бары в подвалах, завсегдатаями которых были дрочилы средних лет да заезжие туристы. В принципе, я не против секса с некрасивыми людьми, тут мои взгляды довольно демократичны, но теперь я могла позволить себе несколько повысить стандарты, поэтому начала с самых известных мест. «Ле барон», «Мезон бланш», бедный старый «Куин» на Елисейских Полях и «Ле Каб» на площади Пале-Рояль… Ходила я исправно, с завидной регулярностью, пока охранники не стали говорить мне: «Salut, Cherie»[22] – и открывать дверь, едва завидя меня.

Я болтала, пила, покупала кокс и бесплатно раздавала его направо и налево, платила за плохую водку сто евро и пила ее вместе с диджеями-лесбиянками и итальянскими плейбоями, в первую очередь всегда обращая внимание на женщин, только на женщин, пока на моем телефоне не накопилась куча бессмысленных сообщений, заканчивавшихся словом «целую», и у стороннего человека вполне могло бы создаться впечатление, что я обзавелась друзьями.

С Иветтой я познакомилась на закрытой вечеринке в «Кастель», где было полно тощих юношей в бархатных пиджаках и демонстративно ненакрашенных моделей. Она танцевала на банкетке в белой ковбойской шляпе, потому что ненормальные на танцполе не танцуют, отхлебывала «Джек Дэниелс» прямо из горла и то и дело вращала лассо над толпой евромолокососов и крашеных блондинок, дергавшихся под «Дафт панк». Она произвела на меня впечатление – меня всегда привлекали люди, которые сами изобрели свой стиль. Я предложила ей дорожку, и к четырем утра, то есть к рассвету, мы с Иветтой стали лучшими подругами. Она познакомила меня с остальными гостями: Стефаном, дилером, похожим на студента философского факультета, парой высоченных моделей со Среднего Запада, которые уже успели подзабыть жизнь в родном Канзасе, и неким Виконтом в байкерском облачении, который утверждал, что является кинопродюсером. В общем, все лощеные и холеные.

Потом Иветта позвала меня на афтерпати в пентхаусе в седьмом округе, где на стенах, покрытых гофрированными листами меди, красовались трехмерные граффити, а окна закрывали светонепроницаемые жалюзи. Гости собрались вокруг заваленного альбомами по искусству стола и нюхали кокаин с каталога выставки Марка Куина; атмосфера была какая-то тягостная и безрадостная – один никотин и бессмысленный треп. Какая-то девушка начала танцевать страстный стриптиз, с трудом удерживаясь на воображаемом шесте, а потом стала рвать на себе шифоновое платье персикового цвета от «Клоэ». Несколько пар рук равнодушно лапали ее за плоскую грудь и крутили коричневые соски, словно ручки допотопного лампового приемника.

– Я пошла, – недовольно прошептала я Иветте.

– А что такое, милая? Не в твоем вкусе?

– Я это дело люблю, – сказала я, кивая на несчастную танцовщицу, которая беспомощно уткнулась сухими губами в пах ближайшему парню и больше всего походила на вампиреныша, – но не в таком варианте. Понимаешь, о чем я?

– Конечно, милая, – кивнула Иветта. – Любители нас не интересуют, так?

– Да. Никаких любителей.

– Позвони мне завтра. Отведу тебя в местечко поинтереснее.

Местечком поинтереснее оказалась закрытая вечеринка, которую устраивал некий Жюльен, владелец клуба «Ля люмьер», где мы с ним и познакомились следующим вечером. Сначала мы с Иветтой встретились в баре рядом с Лютецией. Она была трезва как стеклышко, разве что немножко дерганая. Дреды оказались накладными, на самом деле у нее были короткие снежно-белые волосы, контрастировавшие с ее бархатной кожей и модным в этом сезоне платьем-рубашкой оранжевого цвета от «Ланвен», к которому она надела «лубутены» из кожи питона. Никаких украшений. Я присмотрелась к ее наряду и произнесла:

– Классное платье!

– «Манго», только никому не говори!

– Не скажу. Ты в порядке?

– Пока нет, но скоро буду. Хочешь? Легкий бета-блокатор, ничего такого. Успокаивает, тревожность снимает.

– Да, спасибо, – отозвалась я, кидая крошечную коричневую пилюлю в kir framboisé[23].

Без особого энтузиазма я задала ей пару дежурных вопросов из серии «как у тебя прошел день». Она сказала, что работает стилистом, я ответила, что занимаюсь картинами. На самом деле мы друг друга не особенно интересовали, кокаин-то уже выветрился, но обе считали необходимым соблюсти ритуал.

– И куда мы пойдем?

– Я рассказывала тебе о Жюльене? У него свой клуб в центре, но он организует и закрытые вечеринки – там поинтересней будет.

– Класс! То, что надо!

В десять часов мы взяли такси и доехали до Монмартра. Иветта напряженно следила за счетчиком, а потом шепнула мне на ухо:

– Понимаешь, подруга, у Жюльена развлечения недешевые…

– Не волнуйся. Сегодня гуляем за мой счет, – ответила я, и лицо Иветты заметно повеселело. Ясно, еще одна любительница халявы.

Жюльен встретил нас у дверей скромного особняка XIX века. Невзрачный с виду, он компенсировал заурядную внешность идеально сидящим итальянским костюмом и до блеска начищенными туфлями «Оберси». Такие франты обычно оказываются скользкими типчиками. Иветта представила нас друг другу, я тут же полезла в сумочку, но он галантно сделал нам знак проходить и отмахнулся, бросив: «Потом, дорогая, потом!» Несмотря на прохладный апрель, во дворе было тепло и уютно благодаря фонарям из цветного стекла и не бросавшимся в глаза обогревателям. Каблуки туфель погрузились во что-то мягкое, я опустила взгляд и увидела, что стою на персидском ковре. Массивные кресла и кушетки из красного дерева, латунные стойки с кашпо для растений и столики с отделкой из позолоченной бронзы создавали ощущение салона для приема гостей, перенесенного из дома на улицу. Флегматичного вида юная девушка в длинном черном платье играла на арфе. Обстановка напоминала бы сцену из буржуазного викторианского романа, если бы официантки, разносившие на круглых подносах сотерн со льдом и дымящиеся ломтики фуа-гра, не были обнаженными, если не считать высоких черных ботинок на шнуровке, длинных черных атласных перчаток и соломенных шляпок с плотной черной тесьмой по тулье. Около тридцати человек курили и оживленно беседовали в теплом свете изысканных светильников от «Фортуни»: женщины – в простых элегантных коктейльных платьях, мужчины – в темных костюмах.

– Ого! – искренне воскликнула я.

– Нравится? – широко улыбнулась Иветта.

– Очень! Спасибо, что привела меня сюда!

– В общем… Скоро будем ужинать, а потом…

– Потом увидим, – подмигнула ей я.

Иветта поздоровалась с несколькими знакомыми и представила меня. Женщины обращались к нам довольно формально, на «вы», мужчины изящно склонялись над нашими руками и целовали их. Здесь напрочь отсутствовала статусность, как, например, на яхте Баленски. Даже если Иветта и не смогла сделать успешную карьеру, а я подозревала, что так оно и есть, здесь это никого не волновало. Здесь правила бал красота, а если бы не загадочный полумрак, то и красота потеряла бы свой смысл. Атмосфера напоминала старомодную светскую свадьбу: крошечные канапе и беседы ни о чем, вот только уверенные, оценивающие взгляды, которые кидали друг на друга гости, говорили о том, что все думают только об одном – о сексе. Одна из официанток ударила в миниатюрный гонг, давая знак, что скоро подадут ужин, и мы послушно вошли в дом, пройдя через холл к лестнице. Тут снова появился Жюльен:

– Дамы, прошу вас наверх, господа вот сюда, направо. Voilà, comme ça![24] Ужин будет подан через пятнадцать минут!

Вслед за Иветтой я поднялась по лестнице в большую комнату с туалетными столиками и ярким освещением, где нас встретила еще одна женщина в черном, миниатюрная и серьезная; в зубах она держала булавки.

– Она работает рукодельницей в «Шанель», – шепнула Иветта.

Рукодельницами называются мастера, которые вручную изготавливают украшения из бисера и перьев для дизайнеров высокой моды. Все женщины как по команде принялись раздеваться, складывать одежду, обнажая дорогое нижнее белье из кружева кофейного цвета или из шелка цвета фуксии, и надевать тяжелые кимоно с изящной вышивкой. В комнате стало тяжело дышать от разнообразных ароматов парфюма. Как только женщина завязывала пояс кимоно, рядом с ней тут же появлялась невысокая рукодельница с небольшой корзинкой. Рядом с ней все женщины на каблуках выглядели какими-то вытянутыми и странными, словно представительницы другой расы, впрочем, думаю, так оно и было задумано. Рукодельница с серьезным видом что-то бормотала себе под нос, оценивая фактуру, а потом добавляла к кимоно какой-нибудь аксессуар: одним прикалывала цветок на шиньон или колье, другим надевала на запястье браслет с драгоценными камнями и перьями. На меня она смотрела очень долго, потом порылась в своей корзине и достала оттуда потрясающую гардению из белого шелка – цветок был сделан настолько идеально, что его хотелось понюхать.

– Наклонитесь, – сухо произнесла она, я склонила голову и почувствовала, как ее пальцы ловко вынимают шпильки из моей простой прически и закалывают волосы по-новому. – Вам не нужно ничего вычурного, мадемуазель. Très simple[25]. Вот так, – пробормотала она, потом сделала шаг назад, добавила еще одну шпильку, но, подумав, убрала. – Очень хорошо!

Она отошла к следующей клиентке, а я присела за туалетный столик. Волосы оказались закручены наверх, цветок крепился с помощью бутоньерки. Мне выдали кимоно темно-бронзового оттенка с белой и темно-синей вышивкой, шелковые нити идеально подходили к бледному сиянию цветка. Туалетный столик, заставленный всевозможными кремами и косметикой, выглядел как прилавок в магазине «Сефора». Взяв ватный диск, я стерла макияж – для такой обстановки он выглядел чересчур современно – и нанесла немного темно-красной помады на губы. Смотреть на себя в зеркале было странно, отражение казалось моим портретом работы Энгра, но, оглядевшись вокруг, я заметила, что такая же метаморфоза произошла и с остальными. На Иветте было алое платье с широкими рукавами до локтя, на обеих руках сверкали филигранные золотые цепочки, переплетенные с полосками кожи и павлиньими перьями, напоминавшие соколиные путы. Маленькая женщина хлопнула в ладоши, хотя в комнате стояла непривычная тишина – никаких тебе смешков и бурных обсуждений, как это обычно бывает в женских раздевалках.

– Allez, Mesdames[26], – произнесла она совершенно естественно, как будто мы были школьницами, пришедшими на экскурсию в музей.

По паркету зашуршали тяжелыми подолами платья, призывно застучали каблуки. Пройдя по коридору, мы очутились перед двустворчатой дверью и по доносившемуся из-за нее приглушенному шепоту поняли, что нас уже ждут. В мягком свете свечей между диванами и низкими креслами были расставлены столики. Нас ожидали мужчины в пижамах из плотного черного атласа, отделанных шнуром, блестящая ткань отбрасывала отблески на накрахмаленные рубашки. На запястьях мерцали массивные золотые цепочки или элегантные часы, роскошные шелковые платки украшали вышитые монограммы. Зрелище выглядело бы театрально и неестественно, если бы все не было идеально продумано до малейших деталей, однако меня больше завораживало замедлившееся, гулкое биение собственного сердца. К Иветте тут же подошел мужчина с павлиньим пером на манжете и увел ее в сторону. Подняв глаза, я увидела, как ко мне подходит другой джентльмен – в его петлице красовалась такая же гардения, как и на моем платье.

– Так вот как здесь все устроено?

– Это только на время ужина. Потом вы можете выбрать партнера на ваше усмотрение. Bonsoir.

– Bonsoir.

Мой кавалер оказался высоким и стройным, хотя суровое, испещренное морщинами лицо выдавало его возраст. Зачесанные назад седеющие волосы открывали высокий лоб и большие глаза со слегка набрякшими веками. Он напомнил мне святых с византийских фресок. Мужчина проводил меня к дивану, подождал, пока я не присяду, и протянул хрустальный бокал с прозрачным и ледяным белым вином. Все происходило крайне формально, но мне нравилась эта продуманная до мелочей хореография. Жюльену явно были по душе предстоящие развлечения. В зал вошли официантки, в основном обнаженные, и принялись разносить выложенные на подносах крошечные рулеты с лобстерами, ломтики утиной грудки в медово-имбирном соусе и птифуры с малиной и клубникой, но даже столь изысканные лакомства не могли удовлетворить наш аппетит.

– Когда женщина ест фрукты красного цвета, то становится совершенно потрясающей на вкус, – заметил мой партнер.

– Знаю.

Некоторые пары вполголоса переговаривались, но в основном молча пили вино и наблюдали друг за другом, переводя взгляд с гостей на грациозных официанток с телами танцовщиц. Я сразу заметила, что все они стройные, но с крепкими мышцами – особенно выделялись мощные икры, сразу над голенищем сапог. Наверное, танцовщицы из кордебалета решили подработать. В противоположном углу зала я разглядела Иветту: кавалер кормил ее инжиром с миндалем, накалывая их на миниатюрную серебряную вилку. Тело моей подруги напоминало змею, темные бедра едва прикрывал красный шелк. Официантки бесстрастно курсировали по залу, гася свечи одну за другой. В воздухе запахло воском, и тут на мое бедро легла мужская рука. Не спеша он поглаживал меня настойчивыми, но легкими движениями, и, отвечая на его ласки, я ощутила приятное напряжение между ног. Девушки расставили по всей комнате лакированные подносы с презервативами, маслом монои в хрустальных флаконах и лубрикантом в изящных пиалушках. Некоторые мужчины уже целовали своих партнерш, радуясь, что нашли подходящую пару, другие, вежливо извинившись, вставали и направлялись к выбранной заранее жертве. Задранное платье Иветты открывало ее раскинутые в стороны ноги, между которыми виднелась голова партнера. Я поймала взгляд Иветты, и она улыбнулась своей роскошной улыбкой, а потом запрокинула голову назад и упала на подушки, словно находящийся в экстазе наркоман.

Рука Святого дотронулась до моей промежности и тут же замерла. Развязав пояс кимоно, он провел кончиками пальцев по моей груди, мягко прокручивая сосок. Мне вспомнилась вчерашняя бедняжка из пентхауса, нанюхавшаяся кокаина и жалобно постанывавшая от боли.

– Тебе нравится?

– Да. Нравится, – ответила я, не покривив душой.

Мне действительно нравилось, как его руки легко скользят по моему телу, словно омывая его ласковыми волнами. Нравились его губы, нравилось, как его язык щекочет мои ключицы, живот, половые губы, как легкие касания сменяются более жесткими и уверенными, влажными, проникающими.

– Глубже, – попросила я, слегка раздвинув ноги.

Продолжая ласкать меня одной рукой, он опустился на колени, так что его глаза оказались на одном уровне с моим влагалищем. Он ввел в меня палец, потом два и, наконец, три, полностью открывая меня, а языком продолжал ласкать клитор. Я прикрыла глаза, но это не помогло – мне хотелось большего.

– У тебя есть друг?

– Конечно, пойдем.

Мы встали, он взял меня за руку и огляделся. Комната превратилась в хаотичное сплетение тел, отовсюду доносились приглушенные вздохи удовольствия, стоны и просьбы не останавливаться. Мой партнер кивнул мужчине, которого оседлала брюнетка с ванильного цвета кожей. Тот высвободился, и брюнетка стала целоваться с лежавшей рядом блондинкой. Их волосы переплетались, руки цеплялись за другого мужчину, который тут же скинул одежду и лег между ними.

Даже в приглушенном, мерцающем освещении друг Святого выглядел уставшим, моложавым, но бледным. Рубашка с монограммой слегка натягивалась на уже наметившемся животике.

– Mademoiselle нужно помочь, – сказал мой спутник, и если бы я не сгорала от желания, то непременно расхохоталась бы. Неужели они до самого конца будут манерничать, как заправские декаденты?!

Новенький взял меня за другую руку. Я послушно пошла следом за ними в небольшой темный будуар, старясь не наступить каблуками на подол кимоно. Все пространство будуара занимал низкий диван, единственным источником света был канделябр с одной свечой. Горела палочка благовоний, источая насыщенный аромат корицы и мускуса, с потолка, словно виноградные лозы, свисали кожаные ремни. Я обхватила один из них обеими руками, ощущая, какие у меня длинные ноги, как напряжены соски, натягивающие прохладный шелк кимоно, чувствуя свою привлекательность, свою силу. Я кивнула Святому, он расположился сзади меня, немного повозился с презервативом и вошел в меня, твердо и уверенно, взял меня за ягодицы и начал совершать ритмичные, резкие движения.

– Нравится? – спросил он, я кивнула, потянулась к клитору и прикрыла глаза, полностью отдаваясь толчкам.

Второй мужчина ласкал мою грудь, внутренние стороны бедер. Я напрягла мышцы влагалища, прижала большой палец к клитору, чувствуя, как в глубине моего тела начинают пульсировать темно-красные и черные волны, все глубже, все сильнее. Наконец я кончила, прижимаясь бедрами к его члену, и ощутила волну оргазма, которая захватила моего партнера. Мужчины поменялись местами, и его друг спросил:

– Вы хотите еще?

– Конечно!

– Как ваше имя?

– У меня нет имени.

– Я хотел бы трахнуть вас в задницу. Вы позволите?

– Вперед!

Святой лежал на боку, опираясь на локоть. Услышав вопрос, он протянул другу фарфоровую розетку с лубрикантом и привстал, напряженно наблюдая за происходящим.

Сделав глубокий вдох и прикусив губу, я приготовилась к боли, которая всегда бывает вначале. Он оказался просто прекрасен и явно гордился своим бесценным сокровищем. Легко войдя в меня, он продолжал входить глубже, пока член не исчез во мне целиком. Пальцами он вошел в меня с другой стороны и нащупал стенку плоти, отделявшую пальцы от члена. Я едва слышно застонала, подалась назад и начала тереться об него, отвечая на давление. Мне хотелось кончить первой, я просто обожала такие члены, как у него, да и вообще мне больше нравился анальный секс – не надо пользоваться презервативом, а первая обжигающая боль от вхождения быстро утихает от бальзама спермы. Он сильно шлепнул меня по ягодицам, и я ощутила восхитительное возбуждение и прилив крови.

– Еще!

Он понял, чего я хочу, шлепнул меня еще раз, с размаху, так что я чуть не перевернулась на ремне, и спросил:

– Вот так?

– Да! Да, я так и… – начала я, но тут же из ниоткуда возник его кулак и ударил меня в челюсть, прямо-таки профессионально.

– А вот так?

– О да, благодарю вас!

– Раздвинь ноги пошире! Вот так, умница!

Он намотал мои волосы на кулак и потянул на себя, продолжая трахать меня, и мне показалось, что его член достает мне до самого горла. Друг Святого был просто великолепен! Я просунула два пальца во влагалище, ощущая через тонкую стенку плоти разбухшую головку его члена. Он трахал меня до тех пор, пока я не кончила, потом второй раз, третий… Тело стало мокрым от пота и болталось на кожаных ремнях словно марионетка. Он подтолкнул меня вперед, закрепил ремни под мышками, не прекращая жестких, ритмичных движений, потом приподнял меня, так что мои бедра обхватили его полную талию, а другой рукой крепко прижал к себе. Под таким углом он смог войти в меня еще глубже. Я никак не могла убрать руку с клитора и уже давно перестала считать оргазмы… Я задыхалась, стонала и мечтала, чтобы он кончил, затопил меня целиком, но тут он снял ремни с моих запястий, аккуратно положил мое распростертое во все стороны тело на диван, где меня уже ждал Святой, а потом вышел из меня. Я просто истекала влагой, поэтому застонала сразу, как только Святой быстро и резко вошел в меня. Он лежал на спине, я сидела на нем, склонившись к его лицу, быстро нашла то самое нужное место и вошла в ритм, а его друг продолжал шептать мне на ухо: «Да, вот так, да, дорогая, возьми этот член, возьми его в себя!» Мы со Святым кончили одновременно, я скатилась с него, кимоно насквозь промокло и прилипло к телу. Его друг взял бокал вина, набрал рубиновую жидкость в рот и притянул меня к себе, чтобы я выпила вино из его губ. По легким растеклась приятная прохлада. Я достала из коробки, очень кстати возникшей на столике рядом с диваном, три сигареты и прикурила для всех нас. Его друг развернул мою ладонь запястьем вверх и поцеловал, а потом встал и ушел в гостиную. Мы со Святым с наслаждением курили, я лежала у него на груди, а он ласково поглаживал мой затылок. Я чувствовала себя великолепно и будто светилась изнутри. Мой партнер взял окурки и потянулся, чтобы их выкинуть, выпустив меня из объятий. Я нежно поцеловала его в уголок рта, чувствуя свежий запах табака, поправила прическу и приколола обратно выпавшую во время секса гардению.

– Ca a été?[27]

Склонившись к нему, я прошептала ему на ухо:

– Спасибо! Вы были чертовски восхитительны! А теперь мне пора идти дальше.

– Конечно, дорогая, развлекайся!

Я так и сделала. Развлечения продолжались до тех пор, пока я не почувствовала себя… как бы это правильно назвать… выжатой.

Через несколько часов мы с Иветтой вышли на улицу, держась за руки и став на тысячу евро беднее. Я ощутила прилив нежности к подруге и благодарность за то, что она дала мне именно то, в чем я так нуждалась. В сумке лежала визитка Жюльена и смятый шелковый цветок.

– Можем дойти до бульвара, взять такси.

– Да нет, еще не поздно, метро пока работает…

Мы были совершенно трезвы и преувеличенно вежливы друг с другом, как будто то, что с нами произошло там, было далеким сном, и мне вдруг захотелось что-нибудь сделать для Иветты.

– Я за тебя заплачу. Извини, мельче нет, – сказала я, засовывая ей в руку смятую бумажку в пятьсот евро, – сдачу отдашь в следующий раз.

Колокола церкви Сакре-Кёр пробили три, когда мы проходили мимо кондитерской, чьи витрины светились желтым светом, распространяя густой сладковатый аромат масла и муки, – там как раз ставили в печь круассаны.

– Сними туфли, – неожиданно произнесла я.

– Что?!

Быстро заглянув в дверь, я схватила несколько еще горячих булочек с шоколадом и бросила их в сумку:

– Завтрак! А теперь бегом!

Босые, мы бежали по резко уходящему вниз бульвару Рошешуар. Первой рассмеялась Иветта, потом я, платья развевались на бегу, и в какой-то момент все стало таким, как в тот раз: я бегу, смеюсь, где-то позади нас мужской голос кричит что-то нам вслед, и мы бежим еще быстрее и смеемся еще громче. Наконец мы остановились на краю тротуара, обнялись и перевели дух, потирая глаза. По водостоку стекала фиолетовая жидкость. Мы присели на поребрик, опустили стертые ноги в божественно грязную воду и стали с жадностью поедать булочки с шоколадом, чавкая и глотая, слизывая с рук масло.

22

Первый раз я заметила незнакомца спустя несколько месяцев, в кафе на углу площади Пантеона. Увидев его, я сразу почувствовала что-то странное, причем на то не было никаких оснований – обычный посетитель в обычном очаровательном парижском кафе. Этим жарким летом в Париже я взяла за обыкновение начинать день именно здесь. С утра я бегала по Люксембургскому саду, потом шла домой, принимала душ, а затем отправлялась в это кафе. Оно располагалось буквально в двух шагах от улицы л’Аббе де л’Эпе, и оттуда открывался потрясающий вид на внушительный памятник справа и сады слева. Здесь всегда было полно студентов, склонившихся над пачкой «Мальборо лайтс» на террасе для курящих, но это были не хипстеры, а богемная молодежь из шестого и седьмого округов. Об их состоятельности можно было судить по цвету лица, идеальным воротничкам, блестящим волосам девушек, убранным наверх винтажными шарфами «Эрме». Каждый раз я с удовольствием отмечала, что чувствую себя на своем месте в этой компании, хотя никогда с ними не разговаривала. Пару раз кто-нибудь из парней кивал мне, девушки говорили «Привет!», но не более того. Таких друзей я себе не могла позволить, даже если бы захотела.

Когда ты никто и звать тебя никак, важно понимать свои ограничения. Богатые детки могут играть в богему, но у богатства длинные руки. Оно похоже на паутину, которая для них служит сеткой безопасности, а для посторонних может обернуться западней. У богатых деток есть родители, образование и связи, они задают много лишних вопросов, потому что весь мир строится на умении понять, из какого класса тот или иной человек. Я так рисковать не могла и все же раз за разом приходила сюда, заказывала grand crème и orange pressé[28], и вскоре официант перестал меня спрашивать, а просто через пару минут ставил передо мной поднос со свойственной парижанам деловитостью, и я снова понимала, что нашла свое место в этом мире.

Обычно я брала с собой парочку аукционных каталогов и номер «Парископа», чтобы быть в курсе всех шоу и частных показов, а также «Монд», чтобы держать руку на пульсе и при необходимости поддержать разговор. Если мне, конечно, вдруг понадобилось бы с кем-нибудь поговорить. Разумеется, каждый день я на всякий случай просматривала свежие выпуски интернет-газет.

В толпе утренних завсегдатаев незнакомец особо не выделялся, потому заметила я его не сразу, должно быть через несколько дней. Но как только я обратила на него внимание, мое тело напряглось знакомым образом и я поняла, что уже некоторое время ощущаю его присутствие. Он не был похож на холеного адвоката или банкира, скорее на одного из тех французских бизнесменов, которые вечно надевают слишком мешковатые пиджаки и слишком яркие галстуки для представителей нации, считающей себя законодателем моды. Возможно, мелкий чиновник или менеджер среднего звена. На голубой рубашке, чуть выше нездорово выпяченного живота, типичного для людей, которые привыкли вести активный образ жизни, но подзапустили себя из-за слишком большого количества работы и отсутствия любви, красовалась монограмма. Сами рубашки были дешевые, с манжетами на пуговицах, а монограмму, судя по всему, вышили под заказ в прачечной. Я пригляделась к нему по– внимательнее: обручального кольца нет, дешевые ботинки, обычно номер «Фигаро». Всегда заказывает двойной эспрессо, но к полагающемуся к кофе стакану воды даже не прикасается. У него наверняка пахнет изо рта. Интересно, сколько времени он уже следит за мной?!

Сначала я решила, что просто ему понравилась, но виду не подала ни взглядом, ни вежливым кивком – он точно был не в моем вкусе. Потом подумала, что он на меня серьезно запал: он всегда сидел в кафе, когда я приходила, и не вставал из-за столика, дожидаясь, когда я выкурю бесподобную первую сигарету за день, соберу свои вещи и положу на блюдечко шесть евро пятьдесят центов. Вскоре я начала оглядываться по дороге к выходу перед тем, как свернуть направо к площади. Он всегда смотрел мне вслед, прикрываясь газетой. Вот тогда я испугалась не на шутку и даже сфотографировала его на телефон, притворившись, что кому-то звоню, но продолжала убеждать себя, что это ненужные предосторожности. Вглядевшись в фотографию, я в очередной раз убедилась, что его лицо мне совершенно незнакомо, – обычный неудачник средних лет тайно влюбился в девушку с длинными волосами и хорошим вкусом в выборе газет.

Я понимала, что он следит за мной. Однажды вечером я вышла в арабскую лавку рядом с домом за сигаретами и увидела его на автобусной остановке. Он все так же читал свою чертову газету. Я попыталась убедить себя в том, что это просто совпадение. Я все-таки в Париже, в городе, где соседи знают друг друга и легко узнают людей из своего квартала. Наверняка он просто живет где-нибудь поблизости, в студии площадью двадцать три квадратных метра, с огромной плазмой и фотографиями детей от распавшегося брака на полке из «ИКЕА», уговаривала я себя, но на самом деле уже тогда знала, что это не так. В многочисленные, но недолгие моменты, когда я признавалась себе в этом, мне казалось, что на меня набрасывается стая злобных монстров, хохочущих и нечленораздельно бормочущих на своем языке, и начинает раздирать зубами и когтями мою похолодевшую от ужаса плоть. Он смотрел на меня, и под его взглядом рушились и таяли в воздухе прочные стены построенной мной крепости.

Я почувствовала себя загнанным в ловушку зверем и едва сдержала безумный порыв броситься к нему и толкнуть под проносящиеся мимо машины. Конечно, этого я не сделала, а спокойно пошла в магазин, задержалась там, покупая всякие ненужные вещи: чистящее средство, жевательную резинку, упаковку проволочных мочалок для мытья посуды, долго искала в кошельке мелочь, обсуждала погоду с одетым в кожаный пиджак сыном владельцев магазина. Выйдя из магазина, я бросила взгляд на остановку. Автобус только что отъехал, но мужчина сидел на прежнем месте. Может, он просто ждет кого-нибудь? Нет, не кого-нибудь, а меня. Я попыталась успокоить сбившееся дыхание, но не сдержалась и все-таки обернулась, вводя код на двери, громко поздоровалась с консьержкой, хотя мы с ней только что виделись. Я хотела дать ему понять, что там внутри кто-то есть, на случай если он решит последовать за мной в темноту подъезда. Войдя в квартиру, я бросила на пол тонкий полиэтиленовый пакет и прислонилась к стене. Свет включать не стала. В конце концов, какая разница, кто он? Я же могу хоть сейчас вызвать такси и уехать в аэропорт!

Каждый день я читала в Интернете международные новости и проверяла сумку – обычную кожаную дорожную сумку, которую купила у какого-то тунисца прямо на улице. Пять тысяч евро наличными, такая же сумма в американских долларах – валюту я поменяла небольшими порциями в туристическом офисе в Латинском квартале и разложила в свернутые спортивные носки. Немного одежды, туалетные принадлежности, пара книжек в мягкой обложке, стальной «ролекс» в нераспечатанной коробке и массивные золотые серьги (на тот случай, если меня занесет в места, где бумажные деньги не в ходу), ксерокопии всех документов и документы на картины. Не совсем профессиональный набор для человека в бегах, но я надеялась, что этого будет достаточно.

Однако меня не покидало отвратительное ощущение, что, куда бы я ни полетела, как только погаснет табло «Пристегните ремни», я обернусь и увижу его; он сидит рядом и пристально смотрит на меня. Так, Джудит, перестань, это глупо, безумие какое-то! Если он за тобой следит, значит ему что-то нужно. В этой жизни все сводится к желанию или его отсутствию, а ты, Джудит, должна найти золотую середину! Я вытащила телефон, нашла его фото и принялась прокручивать назад всю свою жизнь. Вообще-то, у меня великолепная память на лица, но его я точно не встречала. Я налила себе коньяка и закурила. Мигающий экран телефона сводил меня с ума. Кому звонить посреди ночи, если станет одиноко? Да некому, в том-то и дело…

Вдруг в домофон позвонили так громко, что у меня зазвенело в ушах. Я затушила сигарету, аккуратно поставила на пол рюмку и подползла к окну. Чем еще мне нравилась моя квартира, так это удобными диванчиками в оконных нишах толстых стен XVIII века. Перегнувшись через подушки, я выглянула во двор, пытаясь остаться незамеченной. В дверь снова позвонили. Я досчитала до десяти и скорее почувствовала, чем услышала электрическую вибрацию звонка. Щелкнул замок входной двери, он вошел в подъезд. Силуэт четко выделялся на фоне свечения телевизора консьержки. Мужчина что-то ей сказал, я, разумеется, не поняла, но консьержка с истинно галльским выражением неудовольствия на лице поднялась со своего удобного стула, провела его через внутренний дворик и вышла на лестницу. Затаив дыхание, я прислушивались к ее тяжелым шагам. Она что-то бормотала себе под нос на португальском. Вскоре раздался звонок в дверь. Я вся сжалась, словно кошка перед прыжком. Еще один звонок, потом шарканье тапочек, звук удаляющихся шагов и скрип перил. Она недовольно махнула рукой и покачала головой. Он снова вышел во двор, следя за тем, чтобы свет фонарей не падал на лицо, но я кожей чувствовала на себе его пристальный взгляд. Бросив консьержке дежурное «Merci, Madame», таинственный незнакомец нажал подсвеченную кнопку выхода рядом с дверью и вышел на улицу.

Выпрямиться мне удалось не сразу, я вдруг ощутила себя дряхлой старухой. Закрывшись в ванной, я включила свет и долго стояла под обжигающе горячим душем, механически выполняя весь банный ритуал: мыло, скраб, очищающее масло, средство для снятия макияжа, скраб для лица, шампунь, кондиционер. Я побрила ноги и подмышки, нанесла увлажняющую маску, несколько минут втирала крем для тела и масло монои в положенные места, потом дезодорант и духи. Затем пришел черед макияжа: основа, консилер, бронзатор, румяна, гель для бровей, подводка, тушь, потом наклонить голову вниз и высушить волосы феном. Все это время у меня нещадно дрожали руки, но я достаточно успокоилась, чтобы обрести способность мыслить. Надев короткое серое платье-трапецию из «A.P.C.», черные чулки, ботильоны, шарф, бриллиантовые серьги-гвоздики и плащ «Вуиттон», я позвонила в «Такси блё», выпила стакан воды в ожидании ответа оператора, заказала машину к подъезду, заперла дверь, бросила ключи в сумочку, а потом долго рылась, чтобы найти их и проверить, хорошо ли заперла дверь.

Консьержка все никак не могла оторваться от какого-то бразильского сериала. Показывали женщину с невероятно рельефной грудью и попой, в дурацком деловом костюме, которая что-то орала по-португальски на виноватого с виду мужчину с усами. Она визжала на такой частоте, что у консьержки дрожал телевизор.

– Прошу прощения за беспокойство, мадам, мне не оставляли сообщений?

– Заходил тут один, – недовольно ответила она, – не представился даже. Зачем вообще тогда нужны мобильные телефоны, если люди все равно имеют наглость беспокоить других посреди ночи, нет, ничего не просил передать, но называл вас по фамилии, мадемуазель Рэшли, нет, ну как будто консьержкам больше делать нечего, кроме как таскаться вверх-вниз по лестницам, нет, совершенно ничего не просил передать и не говорил, что зайдет попозже, и, мадемуазель, пусть он в следующий раз звонится прямо к вам, ну подумать только, как можно быть таким невоспитанным!

Она болтала без умолку, пока я не извинилась и полностью не согласилась с ней достаточное количество раз, чтобы она все же сменила гнев на милость, а потом мы посетовали на то, что в наше время люди совершенно не думают об окружающих, особенно учитывая больное бедро консьержки, но тут на улице нетерпеливо засигналил таксист, и я откланялась, вежливо и сочувственно качая головой.

Я пришла на улицу Терез довольно рано, чуть за полночь. После первого совместного похода с Иветтой я несколько раз бывала тут одна, и мне очень нравилось то, как у них все устроено. Жюльен установил в заведении относительно демократичную политику, хоть и довольно корыстную, пытаясь соблюсти баланс между двумя величайшими силами ночного мира: богатством и красотой. Чем красивее вы были, тем меньше приходилось платить, хотя ненавязчиво подаваемый перед самым уходом счет все равно, как правило, оказывался таким, что слезы на глаза наворачивались. Секретность стоила денег: «Ля люмьер» на удивление часто посещали уважаемые люди, однако, несмотря на репутацию заведения, а возможно, и благодаря ей, под дверью никогда не торчали журналисты, а уж что происходило внутри – отдельный разговор. Я прошла в бар, заказала рюмку ужасного коньяка (в таких местах всегда подают жуткий коньяк) и заметила новую обивку банкеток из шкур зебр. Интересно, что же все-таки первично: модный декор или инстинкт? Неужели у всех европейцев поголовно звериные шкуры, красный цвет и черная кожа ассоциируются с сексом или они уже просто привыкли? С другой стороны, сложно представить себе клуб такого рода оформленным в изящных естественных тонах.

Жюльена в баре я не застала, поэтому элегантным движением соскользнула с барного стула, прошла через танцпол и заглянула в так называемую темную комнату. Стройная брюнетка занималась изощренной формой групповухи с тремя парнями: одному делала минет, другой пристроился сзади, а третий расположился под ней. Она задыхалась и стонала от удовольствия, наполняя звуками всю комнату с ее блестящими стенами. Шепоты и вздохи были нарочито громкими, но неподдельно искренними: местная клиентура приходила получать удовольствие, а не устраивать шоу. Молодой, можно даже сказать юный, шатен с четко очерченным подбородком выжидающе посмотрел на меня. Наверное, латинос, с сожалением подумала я, но сегодня времени на развлечения не было, поэтому я неохотно покачала головой и пошла по коридору мимо индивидуальных кабинок для переодевания, за невысокими, покрытыми черным лаком дверцами которых клиентов ожидал душ, зеркало и заботливо подготовленные туалетные принадлежности «Аква ди Парма». Жюльена я обнаружила в дальнем баре. Жюльен сразу узнал меня и кивнул.

– Я сегодня вниз не пойду, – объяснила я, – Можно вас на секундочку? Надо поговорить.

Жюльен недовольно и даже оскорбленно посмотрел на меня, ведь я нарушила местный этикет, но, как я заметила, не особенно удивился и жестом показал мне на небольшой холл за бархатным занавесом. Я облокотилась о стойку, зажав в обтянутой черной перчаткой руке банкноту в пятьсот евро.

– Прошу прощения за беспокойство, – начала я, отметив про себя, что сегодня выдался прямо какой-то вечер извинений, – но мне очень нужно узнать одну вещь: сюда, случайно, никто не приходил искать меня? Мужчина? Это важно.

– Да, мадемуазель Лорен, – немного помедлив, ответил Жюльен. – О вас действительно справлялся один господин, показывал ваше фото.

– Фото?

– Да, там на фото были вы с какой-то молодой дамой.

– А как она выглядела?

– Не обратил внимания, мадемуазель, – сухо ответил Жюльен, и я протянула ему взятку. – Возможно, у нее был необычный цвет волос. Кажется, ярко-рыжий.

Лианна! Черт побери, это наверняка Лианна!

– А что вы сказали мужчине? Сказали, что знаете меня? – спросила я, проследив за взглядом Жюльена и прикрыв ладонью вторую купюру.

– Ну что вы, мадемуазель, разумеется, я сказал ему, что никогда вас не видел.

– О чем еще он вас спрашивал?

– Больше ни о чем. Он вел себя крайне корректно. – Я подвинула ему купюру, он убрал деньги в карман и, не сводя с меня глаз, добавил: – Если хотите, можете оставить мне свой телефон. Я могу сообщить вам, если он снова появится.

Жюльен, ну кого ты пытаешься надуть, подумала я. Интересно, сколько он получил от этого парня… Снизу доносились приглушенные звуки музыки, стук каблуков. Там, внизу, было так легко позволить другим людям увидеть, какая ты на самом деле, поэтому все относились друг к другу с такой нежностью. Мы с Жюльеном прекрасно это понимали, но он зарабатывал деньги на различиях этих двух миров, и не мне было упрекать его в алчности.

– Нет, благодарю вас. Я, наверное, еще к вам зайду.

– Всегда рад вас видеть, мадемуазель.

Я медленно пошла в сторону реки, миновала Лувр и вышла на набережную. Париж всегда до нелепого красив. Сегодня я так и не ужинала, но голода не ощущала. Я позвонила Иветте, но та не ответила – теперь люди вообще редко подходят к телефону – и перезвонила сама через несколько минут.

– Привет, дорогая!

Мы не общались целую вечность, даже не виделись с последней вечеринки, но в мире «la nuit» все говорят друг другу «дорогая». Из трубки доносились звуки музыки и громкие голоса. Наверное, она вышла на улицу в зону для курения, где люди толпились под тихо жужжащими обогревателями и гирляндами.

– Окажи мне одну услугу: пришли мне, пожалуйста, номер Стефана.

– Стефана? Ты устраиваешь вечеринку?

– Ну да, вроде того. Закрытую.

– Конечно, не вопрос. Веселись, дорогая, и позвони мне!

Вскоре я получила от нее сообщение и тут же написала:

Я подруга Иветты. Мне нужна ваша помощь. Пожалуйста, перезвоните на этот номер. Спасибо.

Пока у меня не было никакого желания возвращаться домой, поэтому я свернула налево и пошла к «Ле фюмуар». Стефан ответил где-то через час, когда я успела выпить три коктейля «Кузнечик» и жизнь уже не казалась мне такой мрачной.

– Вы подруга Иветты.

– Да, – ответила я, сомневаясь, что он вспомнит меня по вечеринке в его клубе, да и вообще лучше притвориться, что мы совершенно посторонние люди. – Меня зовут Карлотта. Спасибо, что перезвонили!

– Вы написали, что вам что-то нужно?

– Да, для моего друга. Но не обычный товар. Может быть, что-нибудь… коричневое? – неуверенно произнесла я, поскольку мой французский был не настолько хорош.

– Понял вас… Что ж, это можно устроить. Но не сегодня.

– Завтра вечером меня вполне устроит.

Мы договорились, что он встретится с «подругой Карлотты» в восемь часов в кафе у Пантеона. Там меня не будет донимать этот любитель почитать «Фигаро». Он, наверное, уже собрал чемодан и сел на первый же поезд в Лондон, чтобы поскорее сообщить новости своему клиенту, кем бы тот ни был. Он меня выследил, узнал имя и адрес. Раз он показывал нашу с Лианной фотографию, значит сейчас наверняка на пути в Лондон. Кто-то в Лондоне пытается разыскать меня. Я начала жалеть, что выпила три коктейля, ведь мне надо сохранять ясную голову.

В шесть я заставила себя встать с постели. Я совершенно не выспалась и жутко нервничала, но форма для бега лежала рядом с кроватью, и ничто не заставит меня отказаться от утренней пробежки! Вчера, когда я возвращалась домой, начался дождь, но сейчас солнце сияло на небе золотистым одуванчиком, и город выглядел чистым, умытым и сверкающим. После второго круга по Люксембургскому саду я почувствовала себя лучше, пробежалась еще, увеличив скорость, потом покачала пресс, усевшись на влажную траву, потянулась и трусцой двинулась к дому, прокручивая в голове программу на сегодняшний день. Сначала в десятый округ, где находится куча салонов по плетению африканских косичек, затем – в аптеку в районе Бельвиль, после нее в кафе кое-что узнать и к Николя за бутылкой, а еще записаться к врачу. Все эти дела займут почти целый день. Потом час на то, чтобы принять ванну и переодеться, и затем встреча со Стефаном.

Наркоторговля сильно изменилась с тех пор, как я последний раз покупала дурь в Токстете. Во-первых, Стефан – белый. Я села за столик на улице, хотя к вечеру, несмотря на погожий осенний день, стало влажно и небо затянуло тучами, но все равно не сразу заметила, как он подъехал на своем винтажном «ламбретте» и смешался с остальными посетителями. Худощавый, приличный на вид, асимметричная стрижка восьмидесятых, массивные очки в черной оправе – он старался ничем не выдать род своих занятий. Стефан медленно огляделся, рассматривая гостей заведения, сидевших на улице, и я немного привстала, чтобы на волосы попал свет. Я купила парик, причесала его так, чтобы он смотрелся более естественно, да еще обмотала вокруг шеи объемный шарф от Спрауза. Одежда на мне была повседневная, а вот макияж чересчур яркий; говорили мы со Стефаном по-английски. Интересно, удается ли мне говорить с таким же акцентом, как в юности, но в любом случае Стефан вряд ли разбирается в диалектах английского, подумала я. Он сел за столик, дождался официанта, заказал эспрессо, положил пачку «Кэмел лайтс» рядом с моей пачкой «Мальборо голд» и одобрительно улыбнулся. Неужели ему и правда нравится такой стиль?

– Так, значит, вы подруга Иветты? – спросил он, и я ту же расслабилась, поняв, что он меня не узнал.

– Нет, скорее знакомая. Я дружу с Карлоттой, – отозвалась я, и мы оба замолчали.

– Что ж, желаю вам приятно провести время. Если хотите, могу оставить вам номер своего телефона.

– Конечно! – воскликнула я и записала его номер в телефон. – Я в Париже ненадолго, но мало ли что…

– Ну, тогда счастливо!

– Счастливо!

Он подошел к своему скутеру, глядя в экран телефона – наверное, собирался на встречу со следующим покупателем. Да у него небось даже приложение специальное установлено, подумала я. Дождавшись, когда Стефан уедет, я пошла в туалет и сняла парик. Он выглядел зловеще, напоминая о колдуньях вуду, но я запихнула его в сумку. Если по дороге домой у меня есть все шансы встретиться с Лианной, то рисковать нельзя.

Вам, наверное, интересно, откуда я знала, что Лианна скоро заявится ко мне? Сложно сказать – просто знала, и все. Если бы да Сильва хотел арестовать меня, то уже давно сделал бы это и не дал бы мне исчезнуть. Мой новый «поклонник» был как-то связан с Лондоном, а Жюльен упомянул о волосах девушки на фото, значит это дело рук Лианны как пить дать. Она явилась только в десять вечера, когда я уже начала сомневаться в верности своей теории. Меня стало подташнивать, а вдруг я ошиблась насчет да Сильвы?! Я приняла душ и надела белую мужскую пижаму от «Шарве». Консьержку я уже успела задобрить, подарив ей жуткий букет искусственных хризантем, чтобы она больше не сердилась за поздних гостей. Я зажгла свечи, задумчиво налила себе бокал красного, поставила Двадцать первый концерт Моцарта и положила на подлокотник дивана открытую книгу – последний роман Филиппа Клоделя. Какой чудесный вечер дома! И тут раздался звонок в домофон, щелкнула входная дверь, Шолль затопала по лестнице, цоканье каблуков, «Allez-vous par là»[29], цок-цок-цок, снова хлопнула дверь.

– Боже мой, Лианна! Какой приятный сюрприз! Входи, входи же! Сколько мы с тобой не виделись? Наверное, больше года! Так долго! Ты чудесно выглядишь! Проходи!

Вообще-то, я с удовлетворением отметила, что выглядит она не так уж чудесно: фигура осталась стройной, но лицо бледное и отекшее, на подбородке пигментные пятна, неумело скрытые консилером. Волосы так и остались огненно-рыжими, но золотистые пряди исчезли, поэтому она выглядела еще бледнее обычного. На плече висела та самая сумка «Шанель», которой мы обзавелись в Каннах, но она уже успела пообтрепаться, пальто на Лианне было явно куплено в сетевом магазине, остроносые сапоги казались поношенными.

– Ничего себе хата! Круто!

– Не моя, съемная.

Она огляделась по сторонам. Конечно, Лианна не поймет, что простой черный диван куплен в «Тонете» или что на стене висит подлинник Кокто, но, следя за ее взглядом, я с удовольствием отметила, что квартира поразила ее своей изысканностью и роскошью.

– Ну какая разница, у тебя все равно дела идут неплохо!

– Помнишь того парня с яхтой? – скромно потупилась я. – Стива? Мы с ним с тех пор встречаемся, не очень часто, но он мне помогает. А еще я нашла работу, настоящую работу арт-дилером. Мне нравится.

– Рада за тебя, Джуд! – воскликнула Лианна, заключая меня в пропахшие «Прада кэнди» объятия. – Очень рада! – повторила она, и, кажется, искренне.

– Давай выпьем за встречу! Я бы прикупила «Редерер», если бы ты предупредила, что приедешь, – улыбнулась я, подошла к буфету и достала еще один, точно такой же, как у меня, бокал.

Сделав большой глоток вина, Лианна начала рыться в сумке в поисках сигарет. Мы присели на диван и закурили.

– А у тебя как? В клубе работаешь?

– Да. Хотя уже начинает надоедать, – ответила она, и я заметила, что она стала говорить с более сильным лондонским акцентом – это ее старило, как будто пропала какая-то изюминка.

– Когда ты приехала? И как вообще очутилась в Париже?

– Да так, один парень из клуба предложил съездить на выходные.

– Классно! – радостно воскликнула я. – В симпатичном отеле остановились?

– А, очень милое место. Де ля Рен что-то там… В этом квартале.

Отлично, значит, она думает, что я повелась на ее брехню.

– Ну и случайно узнала, что ты живешь тут. Вот и решила тебя разыскать.

– Случайно узнала… Понятно, – протянула я и замолчала.

В комнате повисла тишина.

– Я так рада тебя видеть, – умоляюще забормотала она. – Здóрово мы тогда повеселились в Каннах, правда?

– Да, было весело!

Двадцать первый концерт знатокам классики может показаться довольно простым, но для меня в нем есть некое напряжение, звенящее между нотами, и от этого у меня внутри все замирает. Ступая босыми ногами по паркету, я подошла к столу, сняла телефон с зарядки, повернулась к Лианне и отключила его. Не говоря ни слова, она достала свой телефон и сделала то же самое. Я протянула руку, и она отдала его мне сама, глядя на меня словно загипнотизированная. Оба телефона я положила на стол, потом присела на другой конец дивана, попивая вино, устроилась поудобнее и наклонилась к гостье:

– Лианна! Пожалуйста, объясни, зачем ты здесь. Разумеется, это не совпадение. Как ты вообще узнала, что я в Париже? Уж не говоря о том, как тебе удалось достать мой адрес. У тебя какие-то неприятности? Я могу чем-то помочь?

На ее лице отразилась напряженная работа мысли. Лианна прикидывала, чтó стоит мне рассказать, учитывая, чтó я уже знаю. А знала я на тот момент, мягко говоря, немного.

– Лианна! Что стряслось? Если ты мне не расскажешь, я не смогу тебе ничем помочь!

Больше вопросов я не задавала. Мы молча сидели на диване, словно психоаналитик и пациент, пока музыка наконец не пришла к довольно очевидному финалу.

– Приходил в клуб один парень, спрашивал про тебя. Показывал фотографию на пропуске с твоей бывшей работы.

– И что ты ему сказала? – чуть более строгим тоном спросила я.

– Ничего, клянусь тебе! Я сделала вид, что вообще не в курсе! Олли узнал тебя, сказал, что эта Джудит на тебя не похожа. А потом я сказала, что ты тут больше не работаешь, и все! Клянусь, я больше ничего не говорила!

– Клянешься? А в чем, собственно, проблема?

– Я же не знала, что ему нужно! Я думала, это как-то связано с… Джеймсом, понимаешь? Вот и молчала в тряпочку! Но там была еще одна девушка, она в клуб пришла примерно через две недели после твоего отъезда. Эшли, высокая такая блондинка. Она сказала ему, что вы знакомы.

Эшли! Проститутка с вечеринки на Честер-сквер! Quelle охренительно horrible surprise![30]

Лианна допивала второй бокал вина и непрерывно курила. Мне стало ее жаль. Я верила ей. Она наверняка и правда ничего не говорила, а меня подставила какая-то чертова шлюшка. В последний раз я видела ее только со стороны задницы, в которую входил чей-то член.

– Что было дальше?

– Они отошли поговорить, потом тот парень уехал. Я пыталась узнать, что ему было надо, но эта сучка так и не раскололась. Ну, ты же знаешь этих русских! В любом случае через пару-тройку дней ее на хрен уволили – попалась с клиентом.

– Похоже на нее. Так, ладно. Как зовут этого парня?

– Клере. Рено Клере, он француз.

Новость об Эшли поразила меня, но тут мне вообще показалось, что меня ударили под дых, и я громко расхохоталась.

– А что в этом смешного?

– Ничего-ничего, Лианна, прости! Просто у него такое типично французское имя – Рено Клере, ну как будто герой дешевой мелодрамы, честное слово… Ладно, извини, что перебила!

И Лианна рассказала все остальное: она запаниковала, решила, что на свет выплыла история с Джеймсом, пыталась написать мне, но я сменила номер, и тогда она пошла в «Британские картины» и практически силком заставила секретарей пропустить ее к Руперту.

– Ну тот, который твой бывший начальник. Помнишь, ты его еще передразнивала? Классно, кстати, получалось, и правда похоже!

Руперт сказал ей, что подозревает меня в мошенничестве, что им надо найти меня, потому что, с одной стороны, мое поведение плохо сказывается на репутации дома, а с другой – просто потому, что я поступаю нечестно. Как трогательно! Он мрачно намекнул, что, вообще-то, подделка картин – дело серьезное и все может закончиться очень плачевно, а я, возможно, и не подозреваю, что играю с огнем. Вот они и наняли Клере, объяснил он, но раз уж Лианна – моя старая подруга, то почему бы ей не попробовать поговорить со мной? Клере сообщит мой адрес, и ей надо будет просто «случайно» зайти ко мне в гости. Они оплатят поездку в Париж и накинут еще немного сверху. Руперт особо подчеркнул, что дело не терпит отлагательств, потому как он очень за меня беспокоится, поэтому Лианна на самом деле окажет подруге услугу, если согласится помочь.

– Немного сверху – это сколько? Да ладно, не стесняйся, рассказывай!

Две тысячи фунтов, призналась она. Тридцать сребреников, хмыкнула я, но она пропустила шутку мимо ушей.

– Я все равно им не поверила. То есть я сделала вид, что поверила, и решила, пусть они меня дурочкой считают! Вчера вечером этот Клере дал мне твой адрес и сказал, чтобы я немедленно ехала сюда.

– Где он сейчас?

– В Лондоне. Он француз, но живет в Лондоне.

– И ты, значит, приехала.

– Ага.

Я сделала еще глоток вина и освежила бокал Лианны. Та немного приосанилась, почувствовав себя увереннее после признания, и посмотрела на меня своими хитрыми блестящими глазками:

– Ну вот, я все тебе рассказала. А что ты мне расскажешь?

– В каком смысле?

– Джуд, я же не дура! Этот твой Руперт сказал, что ты влипла в неприятности. Сказал, что в Риме убили какого-то парня, поэтому он и беспокоится.

– Какого парня?

– Кэмерона Фицпатрика. Я проверила в новостях по Интернету: чувака и правда убили! В Риме убили этого Кэмерона Фицпатрика! Вскоре после того, как ты уехала из Франции. А он арт-дилер, Джуд, как и ты! А этот парень, Клере, сказал, что ты была в Риме в тот день, когда это произошло!

Черт, черт, черт! Как Клере удалось это разнюхать?! Спокойно, дыши, Джудит, дыши! Мое имя в газетах, конечно, не упоминалось, но фигурировало в отчете да Сильвы. Документация доступна кому угодно, тем более что этот Клере наверняка частный детектив. Так, Джудит, не отвлекайся! Решай проблемы здесь и сейчас!

Лианна, конечно, не семи пядей во лбу, но и тупой ее не назовешь. Когда речь шла о деньгах, она могла повести себя как крыса, учуявшая запах крови. Я была искренне впечатлена тем, что ей удалось собрать воедино кусочки головоломки, но чего она ожидала? Что я во всем ей признаюсь и позволю шантажировать себя?

– Ну и что? Да, я была в Риме! Меня допрашивала итальянская полиция. Мне было страшно, если честно. Я надеялась, что Кэмерон возьмет меня на работу. Ужасно, что с беднягой произошло такое… Думаю, Руперт тоже знает, что я была там, просто не стал тебе говорить. Может, из-за этого он и начал подозревать меня в каких-то темных делишках, ну и дальше-то что? Он мог бы просто связаться со мной сам и лично задать все интересующие его вопросы, а не играть в идиотские кошки-мышки! Ты-то тут при чем?

– А почему Руперт так сильно хочет с тобой поговорить? Почему он так обрадовался, увидев меня?

– Понятия не имею! Может, решил, что дешевый перепихон подвернется! – выйдя из себя, отрезала я.

Лианна поморщилась, как от пощечины, но виду не подала.

– Джуд, я не хочу с тобой ссориться! Ты во что-то вляпалась, да? Поэтому они и хотели, чтобы я с тобой поговорила и все разузнала. Но зачем нам связываться с этими придурками? В Каннах у нас все получилось, правда? Мы все сделали вместе! Потому я и решила, вдруг смогу тебе помочь. Две головы лучше, чем одна!

– А что мы сделали? Что мы сделали вместе? Понятия не имею, о чем ты говоришь!

– Да ладно тебе, Джуд…

Я попыталась сдержать гримасу отвращения, и мне это почти удалось. Сухо улыбнувшись, я победоносным тоном заявила:

– Давай начистоту, Лианна! Ты пришла сюда не ради Руперта и не затем, чтобы решать его проблемы. Сколько тебе нужно? Сколько ты хочешь за то, чтобы ты никому не говорила насчет Джеймса, вернулась к Руперту и сказала, что не смогла найти меня. Ты же думаешь, что я его боюсь, да? Так сколько?

Сколько с меня собиралась снять эта несчастная тупая сучка, я так и не узнала, потому что шесть таблеток бензодиазепина, которые я высыпала в бутылку неплохого «Мадирана», наконец-то сработали. Голова Лианны запрокинулась и упала на спинку дивана, полупустой бокал выпал из обмякшей руки, и вино пролилось ей на колени. Седативные и таблетки для похудения: французские доктора – сама любезность, вот почему француженки не толстеют. Хорошо, что у меня черный диван: пятен не останется.

Жаль, французские таксисты не так сговорчивы, как врачи. Я потратила кучу времени на то, чтобы, отхлестав Лианну по щекам, привести ее в полубессознательное состояние и заставить выпить немного воды. Мне казалось, я целую вечность тащила ее на себе вниз по лестнице, а потом по бульвару, целую вечность искала такси, но таксист не хотел нас везти, потому что Лианна явно была никакая и он боялся, что ее стошнит прямо на его новенькие синтетические чехлы. Я надеялась, что ее не вырвет, это не в моих интересах, и ласково шептала ей на ухо: «Не волнуйся, все в порядке, просто ты немного перебрала, все будет хорошо». Второй таксист оказался более любезным, мы сели в машину, и Лианна тут же отключилась, положив голову мне на плечо. До площади Вогезов на другой стороне Сены было рукой подать, но я успела найти ключ от номера в ее сумочке, отсчитать двадцатку шоферу, и мы были на месте. Потом я чуть не умерла, пока тащила Лианну через холл, повесив обе наши сумки на одно плечо, не говоря уже об огромном зонтике, который мне пришлось раскрыть, чтобы мы обе не вымокли под ливнем. Тем не менее, обнимая Лианну левой рукой за поясницу, мне кое-как удалось довести ее до лифта. Если бы персонал начал косо посматривать на нас, то я с извиняющейся улыбкой ответила бы, что она англичанка, но, к счастью, в отель прибыла группа японских туристов, поэтому у администратора и портье дел было по горло. Номер находился на третьем этаже. Я бросила зонтик, возясь с карточкой-ключом, а подруга детства сразу же кулем осела на пол, смешно согнув ноги в коленях, словно марионетка, исполняющая плие.

Я сняла с бывшей одноклассницы пальто, уложила на постель, подпихнула ей под спину пару подушек, чтобы она полусидела, заперла дверь и повесила на ручку старую добрую табличку «Не беспокоить». Потом включила телевизор, нашла MTV, настроила громкость. Лианна застонала, веки задрожали, я в ужасе напряглась, но она тут же снова вырубилась. Надев резиновые антисептические перчатки, я достала из сумки приобретения из Бельвиля, а также черный эластичный пояс с пайетками из «H & M». Рядом положила пачку «Кэмела» и ложку, стыренную в кафе. Я молилась Господу, чтобы Стефан не надул меня, потому что у меня совершенно не было времени снять пробу с товара, даже если бы мне и захотелось вырубиться на пару часов. Иветта пользуется его услугами, значит будем думать, он человек надежный. Я видела, как это делается, в последний раз у того самого долбаного Лоренса на Честер-сквер. Сняв с Лианны сапоги, я взяла «Эвиан» и крохотную бутылочку «Джонни Уокера» из мини-бара и влила ей в рот немного виски – бóльшая часть стекла по щеке, ну и ладно.

Ох, как же я все-таки ненавижу иголки! По MTV, как на грех, Рианна пела что-то про небо в алмазах. Я достала зажигалку «Картье» и ватный тампон. Товар оказался по цвету похожим на крепкий чай. Зажав зубами ремень, я зафиксировала левую руку Лианны в полусогнутом положении и вкатила ей половину того, что мне дал Стефан. Этого должно быть более чем достаточно. Она слегка дернулась, когда я воткнула иглу в вену, но я надавила ей на плечо и заставила сидеть смирно. Судя по тому, что я прочитала, через пару минут ее тело забудет, как дышать. Отличный способ уйти из жизни.

Во второй раз в жизни я стояла и смотрела, как умирает человек. Сейчас перед моими глазами могли бы начать мелькать кадры из кинофильма: Лианна с каштановыми, натуральными волосами, в темно-синей школьной юбке в складку, юбка натянута так, что едва попу прикрывает, Лианна попивает коктейль в баре отеля «Риц», мы с Лианной танцуем в ночном клубе на Ривьере – водоворот радостных и трогательных кадров. Но я не сентиментальна. Еще я могла бы вспомнить звук, с которым голова тринадцатилетней девочки ударяется о красную кирпичную стену спортзала, а рядом стоит ее стройная подружка с аккуратно завитыми волосами и молча смотрит на это, но я не злопамятна. Поэтому я просто дождалась, когда Лианна перестанет дышать, а затем взяла ее телефон. Надо же, хорошая у меня память, я даже помнила, когда у нее день рождения. Ей недавно исполнилось двадцать семь, как и мне. Я набрала с ее мобильного номер Стефана и отключилась, прежде чем тот успел ответить. Затем переписала в свой телефон единственный французский номер из ее записной книжки, а потом встала с кровати, позволив телу школьной подруги завалиться на бок, и методично прошерстила все ее вещи, разумеется не снимая перчаток: сумку на колесиках, косметику в ванной. Во внутреннем отделении ее сумки «Шанель» лежало несколько визиток – видимо, от перспективных клиентов из «Гштада». Среди них мне попалась карточка Руперта, но ее забирать не имело смысла. В бумажнике было несколько соток и билет на поезд с открытой датой. Все это, а также паспорт, банковскую карту и те бумаги, где значилось ее имя, я забрала, присовокупив к набору щетку для волос и помаду – в общем, все, что владелец может потерять или обронить, находясь под кайфом. Рано или поздно тут наверняка объявится этот Клере, поскольку номер оплачивал он. Достаточно одного взгляда на тело и стол, чтобы потерять всякое желание задавать лишние вопросы: мы как-никак в Париже, а «Павильон» – заведение респектабельное. На тумбочке никаких фотографий, книг или журналов, повсюду дешевая скомканная одежда. Человек, проживавший в этом номере, ничего собой не представлял, сразу видно. Я понятия не имела, где она жила, что сталось с ее родителями, она ровным счетом ничего для меня не значила. Из телевизора доносился голос Рианны, она пела что-то насчет зонтика. Я подняла с пола брошенный зонт и вышла в коридор. Да, вы правы, с каждым разом это дается все легче и легче. Возможно, я могла бы и не убивать ее. Но дело не в этом: я убила ее не потому, что не видела другого выхода. Это произошло со мной в третий раз, и уж точно не случайно.

23

Две недели на озере Комо пролетели совершенно незаметно. Здесь же две недели тянулись целую вечность: я расхаживала взад-вперед, курила, терялась в догадках, раз за разом прокручивала в голове все случившееся. Когда однажды вечером в конце моей улицы наконец замаячила фигура Клере, я еле сдержалась, чтобы не броситься прямо под колеса проносившихся мимо машин и не расцеловать его.

Однако кодекс настоящей леди гласит: никогда нельзя показывать виду, что вас обрадовал визит джентльмена. Я отправилась домой и заставила себя прочитать две длиннющие статьи в «Арт-ньюспейпер». Через некоторое время я взглянула на изящные часики из розового золота «Вашерон Аронд 1954»: без пятнадцати десять. Я расчесала волосы, сняла свитер и сапоги, надела гофрированную блузку от Изабель Маран и аккуратные лодочки от Сен-Лорана из восхитительной лакированной кожи бордового цвета, на в меру высоком каблуке. Что ж, начинаем игру! Выйдя на бульвар, я перешла дорогу рядом с автобусной остановкой, пройдя в нескольких сантиметрах от него, чтобы он почувствовал аромат моих духов («Тубероза» от «Гантье», приятный и выразительный). Я дошла до угла, замечая оценивающие взгляды в адрес моих обтягивающих серых джинсов и туфель на каблуке, а потом свернула налево на улицу Вожирар и вышла прямо к остановке такси на площади Сен-Сюльпис. Неподалеку, на улице Мазарини, находился один бар, который пришелся мне по душе. Интерьер был выполнен в стиле заведения, где устраивал свои оргии Жюльен, и напоминал буржуазный салон. По будним дням там никогда не бывало много народу. В баре делали неплохие коктейли, но сегодня я заказала чистый бурбон и медленно потягивала его, поглядывая на улицу через стильные занавески из сетки. Минут через двадцать он появился в поле зрения и устроился под козырьком подъезда напротив. Нас разделяло всего несколько метров, когда я вышла из бара, свернула налево и направилась в сторону реки. Шагов за спиной не раздавалось, – наверное, у его ботинок, грубых и коричневых, словно выпечка из супермаркета, резиновая подошва. Что ж, мой незнакомый друг, неплохо, неплохо!

Игра в определенном смысле доставляла мне удовольствие. На набережной я подождала его на перекрестке, смешавшись с толпой туристов, совершающих романтическую вечернюю прогулку. Я перешла по мосту на Сите, обошла вокруг Нотр-Дама, а оттуда направилась на остров Сен-Луи. Что ж, придется ему прогуляться, зато сбросит пару лишних килограммов. Вечер для декабря выдался на удивление теплый, в кафе на восточной оконечности острова не было свободных мест, а перед знаменитой мороженицей «Бертильон» стояла длинная очередь на всю террасу. Я ощущала легкое покалывание во всем теле, чувствовала себя очень живой, возбужденной, под его преследующим взглядом мои мышцы бедер и ягодиц все время были в тонусе. Я прошла по улице Сен-Луи-ан-л’Иль и по мосту Мари снова перешла на правый берег. Часы показывали четверть двенадцатого. Под мостом, как всегда, толпились бродяги. Исходивший от них запах грязи перебивал даже пары` дешевого алкоголя. Мои инстинкты обострились до предела, как у животных. Прислонившись к широкой балюстраде, я закурила и дала ему время догнать меня. Вряд ли он успел сильно отстать. Если же он умудрился упустить меня, то мне его искренне жаль. Но нет, вскоре он нагнал меня и прошел мимо так, что в свете ажурных фонарей не было видно его лица, но, бьюсь об заклад, рожа у него была кислая. Я нашла его имя в записной книжке и нажала «позвонить». Он остановился, чтобы ответить, и стал крутить головой, видимо не желая выпустить меня из виду.

– Алло?

– Месье Клере, это Джудит Рэшли. Давно не виделись.

– Alors, bonsoir, Mademoiselle[31].

– Я на другой стороне моста, – коротко сказала я и повесила трубку.

Спрыгнув на набережную, я немного прошла вперед до стоянки такси у Отель-де-Виль и снова остановилась. Открывая дверь такси и спрашивая таксиста, свободен ли он, я буквально ощутила, как мой противник ускорил шаг, не желая гнаться за мной по оживленным магистралям Парижа, а может, у него было просто недостаточно денег на еще одну поездку на такси. Отступив назад, я вежливо распахнула перед ним дверь.

– Не желаете ли пропустить со мной по стаканчику? – спросила я.

Клере ничего не ответил и молча уселся рядом со мной на широкое заднее сиденье «мерседеса». Наклонившись вперед, я попросила таксиста отвезти нас в «Риц».

– Как насчет улицы Камбон? Я всегда была неравнодушна к Хемингуэю.

Он снова промолчал и не произнес ни слова до самой улицы Риволи, а потом повернулся ко мне и устало, однако слегка заинтригованно ответил:

– Как мадемуазель будет угодно.

Мы дождались конца безупречного шоу в исполнении местного бармена, который все сделал как положено: поставил перед нами стаканы воды с ломтиками огурца и ягодами красной смородины, налил розовый мартини для меня и джин с тоником для Клере. Детектив склонился над стаканом, его мешковатый пиджак слегка разошелся на выступающем животе, мелькнула дурацкая монограмма на рубашке, и меня вдруг пронзил стремительный, непонятный спазм желания.

– Итак, если вы не против, начнем.

– Начнем – с чего?

– Ну, поскольку вы уже, можно сказать, меня отымели, обмен любезностями можно пропустить, – отрезала я, и мой собеседник приподнял бровь; надо сказать, получилось у него это неплохо. – Монограмма на вашей рубашке. Вечеринка в таунхаусе на Монмартре. Полагаю, вы знакомы с Жюльеном. По крайней мере, вы заходили в его клуб «Ля люмьер» на улице Терез и наводили обо мне справки, не так ли?

– Вы правы, – с вымученной галантностью кивнул он.

На долю секунды мы оба замолчали. Я поняла это пару-тройку недель назад. Мы с ним встречались в клубе в ту ночь, когда мы оба на славу повеселились в темной комнате. Но я до сих пор не понимала, в чем его интерес в этом деле, а пока не пойму, что конкретно ему от меня нужно, сложно будет разыграть свою партию правильно. Но с другой стороны, мы с ним уже многое узнали друг о друге в той темной комнате, наполненной ароматами благовоний, где кожаные ремни впивались мне в запястья, а его зубы – в мою шею…

Вздрогнув, я заставила себя вернуться в настоящее и сделала большой глоток мартини. Боже, как же мне хотелось закурить и медленно выдохнуть ему прямо в лицо облако дыма.

– Вы помните? – спросила я.

– Разве такое забудешь?

Вся эта сцена в стиле Богарта и Бэколл казалась до абсурдного нереальной. Внимание, Джудит, сосредоточься! Ну да, он тебя оттрахал пару месяцев назад в каком-то дурацком свингерском клубе, и что с того? Выпрямившись, я попробовала говорить более жестко и равнодушно:

– Тогда вы уже следили за мной? То, что вы занимаетесь этим сейчас, и так ясно.

– Нет, тогда еще не следил. То есть не совсем. Но совпадение оказалось крайне приятным.

– Я хочу знать, почему вы за мной следите.

– Но это, кажется, вполне очевидно, разве нет?

– Дешевый фокус! Почему вы следите за мной?

– Потому что вы убили Кэмерона Фицпатрика, – спокойно произнес он, и вот тут мне реально захотелось курить.

– Бред какой-то!

Клере откинулся на спинку барного стула, сделал глоток воды и как ни в чем не бывало произнес:

– Я знаю, что вы убили Кэмерона Фицпатрика, поскольку видел это своими глазами.

На несколько секунд мне показалось, что я вот-вот упаду в обморок, и я тупо уставилась на коктейльную палочку с бледно-розовой розой, красовавшуюся на краю моего бокала. Лучше бы я и правда потеряла сознание! Значит, инстинкт меня все-таки не подвел: тот мимолетный ужас, прикосновение страха и ощущение, что за мной наблюдают, там, под мостом… Крыса, действительно крыса! Крыса, учуявшая запах крови!

– Я понятия не имею, о чем вы говорите! Пожалуйста, скажите правду! Почему вы за мной следите?

– Не надо так волноваться, – произнес он, ласково касаясь моей ладони. – Допивайте свой коктейль. На улице нас не ожидает полицейский наряд. Предлагаю пойти в какое-нибудь место поуютней и поговорить в спокойной обстановке.

– Я не обязана с вами разговаривать! Вы не имеете права…

– Не обязаны. Не имею. Но думаю, вы меня все-таки выслушаете. А теперь допивайте.

Я позволила ему заплатить и провести по длинным проходам, сияющим всеми оттенками розового, словно внутренности моллюска, мимо витрин с ювелирными украшениями и шарфами, мимо надменных портье. Мы вышли на Вандомскую площадь, я молча следовала за ним по галереям улицы Кастильон до самой площади Согласия. Начало холодать, да и туфли стали натирать пятки после такой длинной прогулки, поэтому я с благодарностью посмотрела на Клере, когда тот присел на скамейку у запертого входа в Тюильри.

– Возьмите, – протянул он мне свой пиджак.

Дрожа от холода, я позволила детективу накинуть пиджак мне на плечи, ощутив легкую влагу пота на синтетической подкладке, а сама неотрывно следила взглядом за огнями автобуса, медленно ехавшего по Елисейским Полям. Я попыталась прикурить и удержать фильтр дрожащими губами – слава богу, это мне удалось.

– Итак, мадемуазель У-Меня-Нет-Имени, меня вы можете звать Рено. Я буду называть вас Джудит. Хотя, возможно, вам больше нравится Лорен?

– Лорен – мое второе имя. Мама была большой поклонницей Лорен Бэколл. Круто, правда?

– Ладно, тогда пусть будет Джудит. Сейчас я буду говорить, а вы – слушать, – произнес он, взял из моих трясущихся рук зажигалку и помог мне прикурить. – Договорились?

– Вы прекрасно говорите по-английски!

– Благодарю. А теперь я покажу вам одну фотографию. Это Кэмерон, так?

Мне пришлось прищуриться, чтобы разглядеть снимок в огнях фар автомобилей, проносившихся через перекресток. Да, Кэмерон. На фото с телефона Рено он спускался по Испанской лестнице, отвернувшись от слепящих лучей римского солнца. Как же долго мне удавалось заставлять себя не вспоминать о нем…

– Вы и сами прекрасно знаете, что это он.

– Да. А вот вы не знаете, что настоящее имя Кэмерона Фицпатрика – Томмазо Бьянчетти.

– Что ж, он неплохой актер, – ошарашенно помолчав, произнесла я, вспоминая очаровательный ирландский акцент Кэмерона.

– Еще какой! Просто отличный! Его мать была ирландкой, работала горничной в одном отеле в Риме. В любом случае мне нужно рассказать вам еще кое-что. Бьянчетти уже много лет занимался отмыванием денег для своих… итальянских коллег.

– Для мафии?

– Ндрангета, каморра… Профессионалы слово «мафия» не употребляют, – с некоторой долей сочувствия посмотрел на меня Рено.

Значит, я не ошиблась насчет Монкады, подумала я и с удивлением ощутила некоторое облегчение.

– Прошу прощения, – извинилась я.

– Ваш бывший коллега Руперт никогда не звонил Фицпатрику. Тот всегда звонил ему сам. Удачная комбинация, которой он пользовался сотни раз. В основном имел дело с подлинниками, предпочитая с подделками не связываться. Но в Италии настали тяжелые времена, а на фальшивке можно заработать намного больше, надо просто отмыть и картину, и деньги. Вот тут-то и появился я.

– Я решила, вы работаете на Руперта.

– Кто вам такое сказал? Хотя давайте об этом чуть позже. Меня нанял один крайне разгневанный американский банкир Голдман Сакс, когда обнаружил, что Ротко, которого он выставил напоказ в своем доме в Хэмптонсе, оказался подделкой, и захотел вернуть деньги. Так я вышел на Алонзо Монкаду.

– Значит, Монкада торгует подделками?

– Иногда.

– А почему наняли именно вас?

– А вы решили, что я какой-то заштатный сыщик? Я помогаю людям вернуть свои деньги, если они хотят сделать все быстро и без лишнего шума.

– Вы не похожи на охотника за деньгами, – отметила я, бросив взгляд на его жуткую рубашку и ужасные ботинки.

– Не похож. Зато вы – еще как! – парировал он, и я прикусила губу. – Бьянчетти был одним из нескольких поставщиков Монкады. Монкада приобретает картину за наличные, которые ему предоставляет небольшой римский банк, а банком этим заправляют его… коллеги. Официально все оформляется как банковский заем под развитие бизнеса. Они передают картину клиенту в обмен на прибыль, клиент может оставить картину себе в качестве актива или выставить на аукцион вполне законным путем. Монкада отвечал за финансирование, Бьянчетти – за провенанс. Всем достается куш, все довольны. Четкая схема, отлично сработано.

– И что было дальше?

– Дальше я пошел в галерею, где мой заказчик приобрел своего Ротко, уговорил их дать мне имя предыдущего владельца картины и убедил его – точнее, ее, милую женщину с тремя детьми, – помочь мне выйти на Монкаду. Она так и не поняла, что ей подсунули фальшивку. Довольно долго я выслеживал его, а сам тем временем начал то и дело слышать имя Бьянчетти, точнее, его псевдоним – Фицпатрик. Сначала я отправился за Бьянчетти в Лондон, потом в Рим, а потом вы провернули ваш милый фокус – не перебивайте меня! – и вывели меня на мистера Монкаду. Так я впервые увидел его собственными глазами. Разумеется, вы меня очень заинтриговали, но тогда я еще не до конца понял, как именно вы все провернули.

– Но я не…

– Помолчите! – перебил он меня, пролистал фото на телефоне и показал снимок, на котором я увидела себя вместе с Монкадой в той самой пиццерии. Удивительно, насколько спокойной я выглядела со стороны! – И вот прошлой зимой на аукционе наконец-то всплыл Стаббс, среди владельцев которого значился и Фицпатрик, к тому моменту уже трагически погибший при загадочных обстоятельствах. Тогда-то я и понял, что именно вы продали Монкаде.

– Но при чем тут Руперт?

– Ну, к этому моменту я уже был не просто заинтригован вами, а прямо-таки заворожен! Просмотрев полицейский отчет, я узнал ваше имя. Предположил, что вы имеете какое-то отношение к искусству. Также мне было известно, что вы англичанка. Поэтому я начал сначала – сделал всего два звонка.

Да, в Лондоне и правда есть всего два серьезных аукционных дома…

– Милые барышни на ресепшен о вас слыхом не слыхивали, поэтому я решил переговорить с начальниками отделов, и вот тут-то мы и встретились с вашим бывшим работодателем.

– Продолжайте.

– Я зашел к нему побеседовать, – едва заметно улыбнулся Клере.

Я даже не заметила, как меня снова затрясло от холода, а вот Рено проявил поразительное внимание и заботливо укутал меня пиджаком поплотнее.

– Когда я упомянул имя Фицпатрика, Руперт оторопел. Я сказал, что в провенансе картины название его отдела фигурировало наряду с фамилией Фицпатрик. Потом спросил о вас. Как только он услышал, что вы были в Италии, так просто вышел из себя и тут же предложил мне работу – разумеется, неофициально, comme on dit[32], – чтобы я нашел вас. Показал ваше фото. Естественно, мне надо было проверить, действительно ли вы и есть та самая девушка, которую я видел в Риме. И да, оказалось, что я не ошибся: та самая красавица из Рима. У вас и правда совершенно незабываемое лицо.

– Спасибо за комплимент, как романтично! Но как же вы оказались в заведении Жюльена?

– Фортуна слепа! Жюльен хорошо известен в кругах властей предержащих. Я всегда захожу к нему, когда бываю в городе, ну и в конце концов, надо же и отдыхать иногда, не правда ли? Мы же с вами все-таки в Париже, cherie. Сначала я пытался отыскать вас в Лондоне, но безрезультатно. Вашей матери было известно не больше моего, как выяснилось.

– Моей матери?!

– Ее несложно было разыскать через службу социальной опеки.

– С ней… все в порядке? – нервно сглотнув, спросила я.

– В смысле, была ли она пьяна? Нет, в полном порядке. Я не стал ей ничего говорить, чтобы лишний раз не волновать, и вернулся ни с чем. Ваши соседки по квартире, Су и Пэй, сказали, что вы уехали за границу и прислали им чек. Приличные, милые барышни, студентки медицинского института. Еще они сказали, что вы, в отличие от них, любите ходить на вечеринки. Я тоже охоч до этого дела, как вы заметили. Приехал в город на выходные, решил встретиться с друзьями – и тут, вуаля, появляетесь вы!

– Как вы там говорили? Какое совпадение!

– Возможно, вам не помешает быть чуть более скрытной… в ваших развлечениях.

– А при чем тут Лианна?

– Ах да, Лианна… Что ж, у вас и правда запоминающееся лицо. Я видел вас на фото в Лондоне, потом видел очень похожую на вас девушку в Париже, но у Жюльена на вечеринках освещение сами знаете… коварное. Encore, – перешел на французский мой собеседник, – мне нужно было убедиться, что вы та самая девушка. Жюльен не знал о вас ничего, кроме имени Лорен, однако дал мне контакты нескольких профессионалок, разделяющих ваши… э-э-э… наклонности. Девушки с международной репутацией, если пользоваться старомодным эвфемизмом. Опять же это все заняло у меня некоторое время, ведь пришлось выслеживать всех красавиц поодиночке, и наконец одна из них все-таки узнала вас. Эшли я нашел на вашем бывшем месте работы.

– В клубе «Гштад».

– Précisément[33]. Примерно в то же время в том же месте Руперт вышел на вашу подругу Лианну. Его вполне устроило предложение действовать через нее: ему хотелось, чтобы как можно меньше людей знали о вашей связи с «Британскими картинами». Мы с Лианной прибыли сюда вместе. Она дала мне вашу фотографию из клуба, я показал снимок Жюльену, чтобы убедиться окончательно. Нельзя сказать, что она совершила предательство. Мы оба искали вас, просто она не знала почему.

Я не решалась проронить ни слова. Черт бы побрал эти дурацкие селфи! Однажды, когда в клубе было плохо с клиентами и мы с Лианной скучали, она взяла и щелкнула нас вместе.

– Не волнуйтесь на их счет, Джудит. Забудьте о Руперте: ему есть что терять, просто он по глупости ввязался в дело, совершенно не представляя себе, насколько там все серьезно. А Лианна вообще была обычной наркоманкой и практически проституткой, так?

– Была?!

– Джудит, ради бога! Кстати, чертовски невежливо с вашей стороны оставить труп в номере отеля, оплаченном моей карточкой. А вот оставить телефон дилера – отличный штрих, поздравляю! Полиция с радостью взяла его с поличным.

– Полиция? Но вы же сказали, что…

– Я сказал, что не работаю в полиции, но это не означает, что у меня нет друзей в префектуре. В моей сфере деятельности без них – никуда! Откуда бы я мог достать ваш адрес?

– Я решила, что вы следили за мной.

– Формально. Просто чтобы… сбить вас с толку. Кажется, так это называется? – улыбнулся он, довольный, что правильно употребил идиому. – У них к вашему другу Стефану накопилась куча вопросов. Я сказал моему другу, что просто снял Лианну на улице, знать ее не знаю и даже был не в курсе, что она наркоманка. В конце концов они установили личность, связались с консульством и отправили тело на родину. Да не берите вы в голову! – снова блеснул он знанием английского, хотя и с легким акцентом. – Итак, вернемся к Руперту. Думаю, он просто хотел приглядывать за вами, хотел быть уверенным, что вы ничего не расскажете. Если бы вы решили вернуться в Лондон, то даже обнаружили бы новые возможности для карьерного роста!

Я молча покачала головой. Господи, я-то все это время думала, что умнее всех! А Клере просто ждал, когда я сделаю ошибку и сама попадусь к нему на крючок!

– Что вам нужно? – с трудом произнесла я.

– Мне нужен Монкада. Мне нужны деньги моего клиента и мой гонорар. Вот и все.

– Вы знаете, кто он, знаете, как его найти. Зачем вам я?

– Мне нужно выманить его в Париж. В Риме он слишком опасен.

– И чем я могу вам помочь?

– Продать ему картину, разумеется.

– А потом?

– Вы приводите мне Монкаду – и все, свободны! Прибыль от сделки с ним можем поделить пополам.

– Если я сделаю, как вы говорите, – подумав, начала я, – то Монкада и его «коллеги» придут по мою душу! Они не захотят отдавать деньги за Ротко, которого сбагрили вашему банкиру. Вы же сами сказали, что он опасный человек! – воскликнула я, ненавидя себя за то, что веду себя по-детски и совершенно не контролирую ситуацию.

– Кого вы предпочтете иметь на хвосте: этих ребят или полицию? В любом случае я могу вам помочь. У меня есть один знакомый в Амстердаме, знает толк в паспортах. На некоторое время вам придется исчезнуть, покинуть Париж. Но по-моему, у вас просто нет выбора. Правда, Джудит?

Я задумалась. Можно протестовать, отрицать то, чего я, в общем-то, и не признавала, попробовать сбежать. Как я уже говорила, я люблю только те игры, из которых могу выйти победительницей. На Кэмерона и Лианну ему было совершенно наплевать, если, конечно, я сделаю то, чего он от меня хочет.

– Значит, вам нужно, чтобы Монкада приехал в Париж? И все? Вы оставите меня в покое?

– Мне нужно поговорить с ним наедине. Эти люди крайне подозрительны. А вы уже начинаете понимать, что к чему, правда, Джудит? – спросил он, встал, сдернул пиджак с моих плеч и внезапно показался мне совсем другим – сдержанным, сильным. – Поедем к вам.

– Ко мне?

– Думаете, я выпущу вас из поля зрения? Да если будет нужно, я готов вместе с вами наматывать круги по Люксембургскому саду!

Свой скромный багаж Рено оставил в небольшом отеле в Латинском квартале. По дороге мы пару раз пытались поймать такси, но таксистов, как истинных парижан, возможность заработать совершенно не прельщала. Когда мы добрались до пропахшего кебабом переулка, мои ноги были стерты в кровь. Клере заставил меня пешком подняться вместе с ним по покрытым потертым ковром лестницам на четвертый этаж за вещами. Я выглянула в окно рядом с живописной пожарной лестницей и посмотрела на скопление спутниковых тарелок, пока он собирал вещи в ванной.

– Крыши Парижа, – произнесла я, чтобы прервать затянувшееся молчание.

Он ничего не ответил, я немного сжалась, и тут его рука легла мне на спину. Я обернулась, уткнулась лицом в эту чертову рубашку, и он принялся гладить меня с неуклюжей нежностью, свойственной всем мужчинам, когда те пытаются успокоить плачущую женщину. Плакала я долго и с чувством, исторгая из груди всхлипы и стоны, но тут за окном раздался странный звук, почти вой – с таким звуком орут младенцы или совокупляются кошки. Оказывается, звук вырвался из моего горла. Я рыдала впервые с того самого дня, когда Руперт отправил меня к полковнику Моррису. Мне стало даже любопытно, несмотря на стоны и всхлипывания, что это за странное ощущение, необычное чувство, которое помогло мне отпустить все это и расслабиться. Облегчение, подумала я, это облегчение! Наконец-то рядом был человек, готовый принимать за меня все решения! На несколько секунд я даже подумала, что, возможно, на этом все закончится и я с благодарностью растворюсь в его объятиях. Впоследствии я часто вспоминала это мгновение. Конечно же, все вышло совсем не так.

24

Не помню, приходилось ли мне раньше просыпаться рядом с мужчиной. Редко кому из них доводилось остаться в моих недоверчивых объятиях до утра. В пять утра, открыв глаза в собственной квартире, я ощутила приступ паники, заметив, что рядом со мной под одеялом кто-то есть. Стив? Жан-Кристоф? Ян? Уж точно не Маттео. Рено! От моей кожи исходил легкий аромат выпитого прошлой ночью алкоголя, но в кои-то веки я тут же не вскочила с постели, а просто перевернулась на спину и стала прислушиваться к его громкому дыханию. Все липкое от пота тело ныло, шея чуть ниже правого уха слегка побаливала – он отвесил мне затрещину, когда мы трахались. Потому что без секса дело, разумеется, не обошлось. Сначала он забрал мой паспорт и все кредитки, чтобы убедиться, что я никуда не денусь, а потом прижал меня к двери, слегка запнувшись о собранные сумки. Я неловко скинула с себя узкие джинсы, он опустился на колени и зарылся лицом мне между ног, где все уже стало влажным и зовущим, его рука внутри меня, и вот мы уже на полу, он кусает меня в ямочку между ключицами… Нам как-то удалось доползти до постели, он втер мое бесценное масло для тела в свой потрясающий член и мою приподнятую ему навстречу задницу и вошел в меня, одной рукой крепко придерживая за шею, а другой поглаживая клитор в едином ритме с движениями члена, а потом зажал мой рот ладонью, и я ощутила солоноватый привкус его крови, когда он раздвинул мне ноги. В целом вышло неплохо, хотя простыни теперь, конечно, придется выкинуть.

Он повернулся на бок, прижавшись животом к моему бедру. Странно, обычно мне нравятся подтянутые красавцы, но его выступающий, на удивление твердый живот возбуждал. Наверное, все-таки толстяки чем-то меня привлекают. Я лежала на спине и прислушивалась к себе. Где же моя подружка Ярость? Где этот тихий настойчивый голос, дразнящий меня и заставляющий сделать это прямо сейчас? Голос молчал. На душе было спокойно, я бы даже сказала – умиротворенно. Я искоса посмотрела на его помятое со сна, улыбающееся лицо.

– Раздвинь ноги, – произнес он, дыша мне в ухо перегаром, но запах меня, как ни странно, не смутил.

– Я никакая.

– Раздвигай. Вот так. Шире.

Я развела ноги в стороны, чувствуя, как натянулись связки. Он раскрыл меня, устроился сверху, уткнулся лицом мне в плечо и медленно вошел в меня. Я моментально увлажнилась и с жадностью приняла его член, но Рено не спешил, медленно входя в меня сантиметр за сантиметром. Резким движением он ввел палец в мою задницу, я ахнула, но мышцы ануса тут же привычно расслабились. Рено прижимал меня к простыням всем весом, словно листок между страницами гербария, мои конечности подрагивали, исполняя долгие арпеджио на невидимом фортепьяно. Я просунула между нами ладонь, слегка сжала внутри себя головку его члена, ощущая набухший клитор; от влагалища волнами исходил жар, пронзавший меня насквозь.

– Сильнее!

– Нет.

– Пожалуйста!

– Нет, – повторил он, и я сжала его сильнее. – Расслабься, я сделаю так, чтобы ты кончила.

По-французски звучит гораздо красивее: Je vais te faire jouir.

– Лизни мое лицо, – приказал он, и я неторопливо высунула язык, облизала его подбородок, потом щеки, увлажняя кожу слюной. – Да, вот так! Вот так, сучка моя!

Я была настолько мокрой от желания, что соки текли прямо по сгорающим от нетерпения бедрам. Оргазм начался с едва заметной, словно прикосновение ветра, дрожи, все тело захватило искрящейся волной, водоворотом закружившейся у меня между бедер. Я словно исчезла, стала бесплотной, если не считать того места, где мое тело соединялось с его членом. Веки крепко сомкнулись, затем открылись, снова сомкнулись, я увидела, как его бледное тело содрогнулось от оргазма, как он сжал мои намотанные на руку волосы в кулаке. Он зарычал, исторгая утробный звук, навалился на меня, вены на руках пульсировали голубым неоном, а я падала все глубже и глубже в экстаз наслаждения, омываемая изнутри потоками спермы.

Наконец он, задыхаясь и подрагивая, упал на меня. На долю секунды я обняла его, чувствуя, как по его спине стекают прохладные ручейки пота.

– Почему ты смеешься? – спросил он, когда я, расхохотавшись, откинулась на подушки.

– Потому что… Потому что… Ну ничего себе!

– Ну ничего себе?!

– Ладно: ты исключительно талантливый мужчина. На удивление.

– Шлюшка! Который час? Твою мать, это просто неприлично!

– Я просыпаюсь рано, – сообщила я, но он уже поворачивался на бок, собираясь доспать.

Что ж, умно. Проверка на вшивость. Не говоря ни слова, он давал мне возможность сбежать. Но куда мне бежать? Он все равно найдет меня, и мы оба это прекрасно понимали. Если я попытаюсь соскочить, он может в любой момент сдать меня полиции. Поэтому я встала, смыла с себя следы его прикосновений, натянула джинсы и свитер, взяла сумочку и сбежала по лестнице к умытому ночным дождем Парижу. Булочная через дорогу как раз только что открылась. Я взяла круассаны, масло, банку джема из соленой карамели, молоко и апельсиновый сок. Консьержка уже проснулась, и я с улыбкой пожелала ей доброго утра. Сварила кофе, разложила ложки и ножи на тарелочки, поставила все на поднос и забралась в кровать, наблюдая за Рено. Его грудь так мерно вздымалась и опускалась в ритме дыхания, что я, должно быть, тоже задремала. Проснулись мы, когда солнце вовсю светило в окно, а кофе совершенно остыл.

С тех пор на протяжении трех недель мы не расставались ни на минуту. Рено сдержал свое слово и действительно не выпускал меня из виду: он даже заставлял меня оставлять ему телефон, когда я шла в туалет, и забирал мой мобильный с собой, когда наступала его очередь. Каждый вечер он клал ключи от квартиры себе под подушку, хотя ночью они, как правило, выпадали оттуда. Иногда я тихонько засовывала их обратно, чтобы он не переживал. Мне хотелось спросить у него, почему он мне не доверяет, но вопрос, конечно, был глупый. Первые несколько дней по утрам я занималась делами. Он бегал со мной по Люксембургскому саду, нарядившись в видавшую виды футболку «Найк» и мои самые большие спортивные штаны, а потом читал газеты, пока я выбирала лоты на онлайн-аукционах и сравнивала цены. Я предложила Урса Фишера и Алана Гассоу, но Рено настаивал на ком-нибудь посерьезнее. Бэкона я себе позволить не могла, а вот Твомбли и Колдера в пределах обозначенного Рено миллиона вполне можно было найти. Наконец я нашла Герхарда Рихтера – точнее, «рихтеретту» – небольшое полотно 1988 года в алых и черных тонах выставляли на осенней выставке современного искусства в том самом доме, название которого я когда-то старалась не произносить вслух. Если не считать Фонтаны, картина должна была стать первым серьезным приобретением «Джентилески». Однако я сомневалась в своем выборе: а вдруг Монкада скорее купится на что-нибудь более классическое?

Я объяснила Рено, что мне нужен совет, рассказала ему про Дейва и его страсть к искусству XVIII века.

– Можно я попрошу его прислать мне кое-какие каталоги? По недавним продажам?

– Зачем?

– Хочу быть в курсе дела. Теоретически я собираюсь на этом денег заработать, если ты забыл.

– Мы собираемся заработать. Прибыль пополам.

– Разумеется. В общем, хочу еще раз все проверить, прежде чем сделаю ставку на Рихтера.

– Ладно, давай, – согласился он и кинул мне телефон.

– Фрэнки, это Джудит.

– Джудит! Боже правый, как твои дела?

– Все отлично, спасибо! Как у тебя?

– Ой, Джудит, как странно, что ты позвонила именно сегодня! Мне только что сделали предложение!

– Но это же просто замечательно! Я так рада за тебя, Фрэнки, поздравляю! И кто же этот счастливчик?

– Его зовут Генри, он гвардеец. Мы поедем в Кению! Представляешь, буду женой военного!

– Он замечательный?

– Ну, матушка в восторге, – ответила Фрэнки, я поймала на себе вопросительный взгляд Рено и решила, что с сантиментами в духе Джейн Остин пора завязывать.

– Фрэнки, помнишь, я тебя сто лет назад просила об одной услуге?

– Боже, да, конечно, я все знаю! Жуть какая, бедный Кэмерон Фицпатрик! Об этом во всех газетах писали!

– Да-да, ужас! Тем более после того, как ты мне так помогла, ну, когда я хотела устроиться к нему на работу… Ох, Фрэнки, прости, я совсем не имела в виду…

– Да все в порядке, я поняла.

– Слушай, Фрэнки, я хотела попросить тебя еще об одном одолжении. Можно?

– Давай.

– Помнишь, у нас в хранилище работал такой Дейв?

– Да, он давным-давно уволился.

– Как думаешь, в его личном деле есть домашний адрес?

– Могу поискать.

– Фрэнки, пришли мне сообщением, будь добра! Мне так неудобно снова тебя беспокоить, не хочу, чтобы у тебя были неприятности…

– Да без проблем! Какая мне разница – все равно скоро в Африку уеду! А тут одни мудаки! – шепотом добавила она.

Мудаки?! Да Фрэнки, похоже, пошла вразнос… Так держать!

Ожидая ответа, я еще посидела за компьютером и заказала на «Амазоне» два экземпляра книги, которая наверняка придется Дейву по душе: одну мне, вторую – ему. Их привезли на следующий день. Хорошо, что есть экспресс-доставка! Потом Рено сходил со мной в банк и дал мне мою карту, но я специально набрала неверный код.

– Каталоги обойдутся в пару сотен, но в банкомате закончились деньги. Подождешь, я быстренько в банк зайду?

Он остался на улице и закурил, а я подошла к стойке и быстро выписала себе чек на десять тысяч евро, для идентификации воспользовавшись carte de séjour. В банке, конечно, недовольно поморщились, но я напомнила им, что деньги-то мои, взяла всю сумму купюрами по пятьсот евро и бóльшую часть запихнула в бюстгальтер. Потом мы с Рено пошли на улицу Севр. Я сказала Рено, что хочу послать подарок на день рождения жене бывшего коллеги. Что ж, разумно. Я не знала, какие ароматы предпочитает жена Дейва, поэтому просто купила в «Ле бон марше» подарочный набор «Шанель № 5»: духи, лосьон для тела и мыло. Удалившись в дамскую комнату, я заперлась в кабинке, быстро запихнула купюры под пластиковую вставку в подарочной коробке и наспех нацарапала на листке бумаги свой парижский адрес и отсылки на нужные страницы книг. В конце сделала приписку: «Гонорар ждет хозяина». Затем мы с Рено пошли на почту, я упаковала подарок в пластиковый пакет и отправила экспресс-почтой в Лондон. Оказалось, что Дейв живет в Финсбери. Мне оставалось только молиться, что он поймет мое зашифрованное послание.

По вечерам мы ужинали вместе, сначала, разумеется, занявшись другими делами. Иногда шли на улицу Муффетар, Рено послушно нес соломенную корзину, и мы покупали продукты. Оказалось, что он потрясающе готовит ризотто. Я купила ему набор японских керамических ножей, чтобы он готовил тающие во рту оссобуко. Он наливал мне бокал вина, и мы, в пижамах, вместе нарезали все ингредиенты, а потом допивали вино и слушали музыку. Иногда ходили куда-нибудь. Как выяснилось, мы оба предпочитаем небольшие заведения попроще. Я обнаружила, что быть не одной приятно, кажется, и он не возражал против моей компании. Рено немного рассказал о своей работе, о звонках в Лос-Анджелес и Нью-Йорк, которые делал, пока я читала книжки. Выяснилось, что охота за деньгами не такое уж захватывающее занятие: бóльшую часть времени надо просто ждать. Подтверждаю. Иногда мы просто болтали и обсуждали последние новости из газет – я настойчиво пыталась отучить его читать «Фигаро» – или последние похождения французских политиков, раз уж местные СМИ наконец-то вошли во вкус рассказов о любовных интрижках сильных мира сего. Пару раз ходили в кино, и он держал меня за руку в темноте. Однако как-то вечером он спросил, не хочу ли я заглянуть в «Ля люмьер», и я задумалась.

– Или в «Реграттье», если ты не хочешь встречаться с Жюльеном?

– Ты и так неплохо справляешься.

– Как скажете, мадемуазель У-Меня-Нет-Имени!

Тряхнув волосами, я заулыбалась и принялась нервно крутить в руках бокал.

– Знаешь, мне, кажется, и правда не хочется. Правда. Нам ведь и так хорошо.

– Нам?

– Ну пока что… – тут же пошла на попятный я, – пока ты не поговоришь с Монкадой.

– Все в порядке, Джудит. – Рено ласково заправил мне выбившуюся прядку за ухо. – Может, я и не против «нас».

Как-то раз мы с наслаждением уплетали вьетнамскую лапшу в крошечной кафешке в Бельвиле, и он спросил меня, что случилось в Риме. Я сразу поняла, о чем идет речь, и напряженно ответила:

– Ты же вроде сказал, что все видел.

– Я видел достаточно. Видел, как вы зашли под мост. Потом видел, как ты вышла в спортивной одежде. Остальное все было в полицейском рапорте инспектора да Сильвы.

– Ну и засранец же ты, Рено!

– Ну прости-и-и! – театрально пожал он плечами.

– Ты правда говоришь по-итальянски?

– Certo. Немного.

– Почему ты ничего не сказал полиции? – подумав, спросила я и отправила в рот очередную порцию лапши со свининой гриль.

– Ты могла вывести меня на Монкаду. Кроме того, я тебе уже говорил: я не коп. Плюс я заинтересовался. Заинтересовался тобой и вообще тем, что выйдет из всей этой истории.

Мне захотелось выложить ему все: про Джеймса, про Лианну, про Дейва, про то, что из-за меня он лишился работы, но это все равно была бы неправда, и почему-то мне это было важно. Мне хотелось рассказать ему, что такое вечно быть аутсайдером, ощущать себя в ловушке, потому что, какой бы умной и красивой я ни была, таким, как я, в этом мире все равно нет места… Однако и это была бы неправда.

– Я сделала это не ради денег. Деньги – просто приятный побочный эффект.

– Месть? – с улыбкой спросил он.

– Не-е-е, это слишком просто. Месть – это неинтересно.

– Интересно… Мне кажется, я… – Он запнулся и замолчал.

Пытается спровоцировать меня на искренность? Вряд ли, слишком очевидный ход. Теперь уже он принялся задумчиво поглощать лапшу, а потом все-таки спросил:

– И все-таки – почему?

Наверное, потому, что я смогла. Потому что хотела проверить, смогу или нет. Почему у всех поступков должно обязательно быть логическое объяснение? Прямо как с сексом: все вечно хотят себе объяснить, узнать, как тебе было хорошо и почему!

– Давай я расскажу тебе в другой раз, ладно?

– Конечно. Когда скажешь.

Дейв прислал мне каталоги, увесистые глянцевые кирпичи. Пересылка, наверное, стоила целое состояние. Еще в посылке я обнаружила коробку из-под сигар, в которой лежало три шоколадки «Виспа», как мило! Решил напомнить мне, что я всегда питала слабость к гидрогенизированным растительным жирам! На душе стало неожиданно тепло и приятно. Однако потом я подумала о Стиве и сказала Рено, что все-таки выбираю Рихтера – в наши дни надежнее делать ставку на современное искусство. У меня даже появилась мысль, не поехать ли на продажу в Лондон – сводила бы душку Фрэнки в бар напоследок, а Руперт может катиться ко всем чертям, но Рено решил, что сейчас будет неразумно использовать мой настоящий паспорт.

– Скоро у тебя будет новый паспорт, я все устрою. После встречи с Монкадой.

Я купила номер «Конде наст тревеллер» и стала размышлять о будущем. Черногория – это вариант. Или Норвегия – говорят, убийцам полезен холодный климат.

– А почему мне нельзя просто остаться тут?

– Не глупи, Джудит!

– А что будет с моими банковскими счетами?

– «Джентилески» возьмет на работу новую сотрудницу, вот и все.

Я разместила ставку по телефону от имени компании. Мы поехали во «FNAC», купили наушники, а потом Рено настроил мой компьютер так, чтобы все переговоры были слышны и ему тоже. Если картина достанется мне, то ее доставят через пару недель. Чтобы как-то компенсировать свое личное отсутствие на аукционе, я оделась подобающе случаю: черная двойка от «Шанель» с восхитительной кожаной камелией ручной работы на боковом кармане, чулки, классические лакированные туфли «Пигаль 120», волосы собраны в тугой пучок на затылке, красная помада, которая, вообще-то, мне не идет. Под юбку я надела трусики «Бенсимон» в стиле семидесятых, с прорезью снизу. Чувствовала я себя немного по-идиотски: сижу у себя дома, за обеденным столом, в таком виде, но взгляд, которым меня наградил Рено, когда я выплыла из ванной, того стоил!

Я подала заявку онлайн на участие в торгах, и мне присвоили номер тридцать восемь для телефонного аукциона. Для торгов мы специально купили одноразовый телефон без абонемента. Если я действительно заполучу Рихтера, то такая мелочь может оказаться существенной. В одиннадцать часов объявили начало торгов. Передо мной лежал блокнот и ручка – даже не знаю зачем, наверное, чтобы произвести на саму себя впечатление делового человека. Когда я работала в «Британских картинах», мне часто разрешали присутствовать на торгах и наслаждаться шоу, которое устраивали эксперты и старший аукционер, наш вице-президент, поэтому теперь я постаралась представить себе зал, отделанный светлым деревом, напряженное молчание участников торгов. В 11:42 телефон снова зазвонил: пришел черед Рихтера. Рено наклонился к компьютеру. В огромных наушниках он напоминал взъерошенного попугая. Интересно, которая из высокомерных девиц с Принс-стрит обрабатывает ставки «Джентилески»? Меня захлестнуло детское желание закричать в трубку, что это я! Я, Джудит Рэшли! Конечно же, я не стала этого делать и даже говорила с небольшим французским акцентом.

Выставили картину за четыреста тысяч. Цена тут же взлетела до четырехсот пятидесяти, пятисот, пятисот пятидесяти, шестисот! Дальше ставки будут поднимать по пятьдесят.

– Семьсот пятьдесят против номера тридцать восемь. Ваша ставка?

– Восемьсот! – быстро ответила я, как только Рено кивнул и взял меня за руку.

– Прекрасно! – прозвучал голос в трубке, и я поняла, что, сама того не желая, возбудилась.

– Номер тридцать восемь, есть ставка восемьсот пятьдесят тысяч. Поднимаете?

– Девятьсот!

Рено весь вспотел от напряжения, рубашка облепила спину, его ладонь скользила в моей. Я сидела с идеально ровной спиной, сосредоточенная и спокойная в своем идеальном костюме. В трубке раздался голос аукциониста, он спросил, будут ли еще ставки. Повисла тишина.

– Девятьсот пятьдесят тысяч против вас, мадам. Поднимаете?

– Миллион! Миллион фунтов! – почти крикнула я в трубку, понимая, что дело практически сделано, жокеи хлестали лошадей перед последним фурлонгом, я была в экстазе! – Вот-вот кончу! – прошептала я Рено.

Я знала, что сейчас девица кивнет в сторону подиума и поднимет один палец.

– Миллион пятьдесят тысяч фунтов, номер тридцать восемь! Поднимаете?

– Миллион сто!

Рено нахмурился и показал ладонью поперек горла, но я даже не взглянула на него, совершенно обезумев.

– Очень хорошо!

– Леди и джентльмены! – провозгласил аукционист. – Сделана ставка один миллион сто тысяч фунтов! Раз…

Я зажмурилась, затаила дыхание, дрожащими пальцами держась за гарнитуру.

– Поздравляю, мадам!

Я аккуратно нажала маленькую красную кнопку, откинулась на спину стула и распустила волосы.

– Она наша!

– Умница!

Я закурила и, похоже, прикончила сигарету за одну затяжку, потом подошла к Рено, села ему на колени и уткнулась своим лбом в его.

– Поверить не могу! Я сделала это! Поверить не могу! – шептала я.

– Почему не можешь?

Вот за что я любила Рено, так это за его неподдельный интерес. В отличие от всех остальных мужчин, он искренне интересовался моими чувствами.

– Я только что купила картину стоимостью миллион фунтов… Я! Это невозможно, безумие какое-то!

– Тебе удавались вещи и посложнее…

Возбуждение растаяло так же внезапно, как и появилось. Я встала и принялась раздраженно расхаживать по комнате:

– Может, хватит напоминать мне об этом? Перестань! Я ведь делаю все, как ты говоришь, разве нет?

Подойдя ко мне, он присел, обнял меня за колени, так и не сняв свои идиотские наушники, и тихо произнес:

– Я не об этом, Джудит. Не забывай, я многое знаю о тебе. Я видел, где ты выросла, видел, через что тебе пришлось пройти, чтобы выбраться оттуда. Думаю, я просто хотел сказать, что восхищаюсь тобой.

– Восхищаешься? Мной?!

– Что сказано, то сказано, не заставляй меня говорить тебе комплименты! А теперь, думаю, нам стоит пойти и отметить твое первое крупное приобретение. Какая твоя любимая еда в Париже?

– Салат из лобстеров в «Лоране».

– Тогда я пошел переодеваться. Не поверишь, ради тебя я даже готов прилично одеться! Кстати, ты в курсе, что у меня есть галстук? А потом пойдем кормить мадемуазель лобстерами.

Но я уже скинула юбку. Между ног все набухло от возбуждения и пульсировало в разрезе черных сетчатых трусиков.

– А может, дома поужинаем?

Он так резко ввел в меня палец, что я охнула, а потом медленно вытащил вместе с моей собственной влагой, поднес к губам, облизал и ответил:

– Можно и дома.

25

Сначала я сомневалась, стоит ли указывать свой адрес для доставки Рихтера, но потом все-таки решила, что «Джентилески» – зарегистрированная компания, деньги чистые, а что я буду делать со своей собственностью после получения, никого не должно волновать. Торги были самые обычные, Руперту и в голову не должно прийти навести справки, кто приобрел картину, которую он сам не продавал. Название компании, разумеется, появится во всей документации по торгам, но он вряд ли свяжет компанию под названием «Джентилески» с моим именем, хотя имя художницы и может вызвать у него смутные ассоциации со мной. К тому же у Руперта и без меня хлопот полон рот: после смерти Кэмерона он попал минимум на пол-лимона. Рено со мной согласился. Как только мы получили из Лондона все необходимые бумаги, можно было выходить на связь с Монкадой. Мы купили новый одноразовый телефон, и Рено достал блокнот с целым списком номеров.

– Откуда ты знаешь, что кто-нибудь из них выведет нас на Монкаду?

– Знаю, и все, не один, так другой. Я же тебе говорил, у меня есть связи.

– Ах да, твои знаменитые связи! Только пусть он не перезванивает мне на этот телефон. Надо будет найти таксофон.

– Умничка!

– Со временем я пришла к выводу, что всему можно научиться в процессе.

Мы поехали на метро в восемнадцатый округ и среди платанов, лаймовых деревьев и развалов с дешевыми африканскими платками нашли телефонную станцию на улице Гут-д’Ор, оттуда иммигранты могли по карточкам звонить своим родственникам. Рено купил карточку, и мы присели ждать своей очереди, а я пошла прямо по списку. Первые два номера были отключены, по третьему ответили и тут же повесили трубку, по четвертому сказали «Pronto», но, как только я заговорила, бросили трубку. Я попробовала следующие два – тщетно.

– А что мы будем делать, если он так и не ответит? Это все, что у тебя есть?

Перед Рено оставался всего один человек: дама с вычурным тюрбаном ярко-желтого цвета качнула бедрами, как будто у нее были судороги, и принялась что-то кричать в трубку на совершенно непонятном креольском патуа. На станции стоял кисловатый запах пота и сладковатый – патоки, по телевизору над стойкой на оглушительной громкости показывали какое-то шоу, которое вполглаза смотрели пять-шесть человек, ожидавших своей очереди за Рено.

– Это займет кучу времени! И даже если мы до него дозвонимся, этот телефон освободится в лучшем случае к Рождеству!

– Звони дальше!

Бред какой-то! Неужели он думает, что так мы чего-то добьемся?! Я набирала номер за номером, пока на мобильном не закончились деньги. Мы вышли выпить кофе и покурить, купили новый телефон, и все началось сначала. Еще кофе, еще сигареты, от кофеина и никотина у меня уже голова разболелась. Я звонила до тех пор, пока не выучила все телефоны наизусть.

– Рено, это бесполезно!

На Гут-д’Ор Рено выглядел местным в своем жутком пиджаке и ботинках. Наверное, со стороны мы смотрелись забавно – мелкие жулики из блокнота для эскизов студента киноинститута. Часы показывали пять, мы торчали тут уже три часа, Рено пропускал очередь уже столько раз, что даже внимательно смотревший телешоу кассир стал косо поглядывать на нас.

– Я хочу домой! Мне надо в душ!

Впервые с того самого дня, когда он сел ко мне в такси у ратуши, Рено вышел из себя и потерял контроль:

– Жди тут! Мне надо позвонить!

– Хорошо, – устало отозвалась я.

Он вышел на улицу и достал телефон. Я смотрела на него через витрину чехлов для мобильных с «Хелло Китти», пытаясь прочитать по губам, но он повернулся ко мне спиной.

– Попробуй вот эти. – Рено протянул мне листок бумаги.

Еще два номера. Первый был отключен. По второму долго не снимали трубку.

– Pronto, – раздался наконец женский голос.

– Мне надо поговорить с синьором Монкадой. Меня зовут Джудит Рэшли, я работала на Кэмерона Фицпатрика.

Короткие гудки. Я перезвонила снова.

– Пожалуйста, передайте синьору Монкаде этот номер. Я буду ждать его звонка. Лучше прямо сейчас, – быстро кивнула я Рено.

Тот встал, выхватил трубку из рук у изрядно помятого сомалийца в этническом платье и повесил.

– Какого хрена?

Рено распахнул полы пиджака и достал из кармана значок:

– Полиция!

На секунду из зала как будто откачали весь кислород, а потом вся толпа ломанулась к выходу, перевернув незапечатанный мешок с рисом и коробку поддельных очков «Рэй-Бан». Кассир встал, опершись на стойку огромными, унизанными перстнями кулаками:

– Послушайте, месье, вы не имеете права заявляться сюда просто так и…

– Так! Сел и заткнулся! Веди себя смирно! Иди в подсобку и уткнись своей жирной мордой в жареную курицу! Будешь сидеть там, пока не позову, понял? Или мне у тебя документы на эту халупу проверить? А потом я отправлю тебя в твою дыру, откуда ты там приехал, быстрее, чем ты успеешь сказать «расовая дискриминация»! Понял, ублюдок ты жирный? Если, конечно, у тебя язык на месте останется к тому времени! Все ясно?

Мы остались одни. Хрустя рассыпанным по полу рисом, Рено подошел к двери и повернул табличку на «Закрыто».

– Совершенно не обязательно было так на него наезжать! И что это еще за значок? – недовольно спросила я по-английски.

– Давай без нотаций, Джудит, дело серьезное! Ну а значок…

– Не говори, сама догадалась – у тебя же друзья в префектуре!

– Слушай, просто стой тут и жди звонка, ладно? – раздраженно бросил Рено и закурил.

– Здесь нельзя курить! – осторожно крикнул кассир из-за занавески для душа, которая, словно ширма, отделяла подсобку от остального зала.

– Будешь? – невозмутимо протянул мне пачку Рено, не обращая на беднягу внимания.

– Нет, спасибо. Перестань вести себя как последний засранец! Можно подумать, ты и правда настоящий коп!

– Прости, я нервничаю… Тут на кону такие деньги… Я извинюсь перед ним, честное слово!

– Да как хочешь! Слушай, сядь уже наконец! Почитай журнал и не мешай мне концентрироваться!

Рено неуклюже попытался собрать рис с пола обратно в мешок, убрать на место очки, а потом сел на стул кассира за стойку и выключил телевизор. Около двадцати минут мы сидели молча, и я уже начала думать, куда повешу Рихтера, но тут раздался звонок.

– Синьор Монкада? Это Джудит Рэшли.

– Vi sento[34], – коротко ответил он и замолчал.

Я разразилась заранее заготовленной речью на итальянском – времени на репетиции у меня было предостаточно. Упомянула, что у меня есть кое-что, что могло бы его заинтересовать, предоставила полную информацию о торгах, чтобы он мог лично проверить все данные, и предложила встретиться в Париже, если синьор сочтет такой вариант приемлемым. Дело стоящее. Ни слова о деньгах, ни слова о Фицпатрике.

– Оставьте мне свой номер, я перезвоню.

Ждать звонка пришлось целый час. Вообще-то, мы могли бы пойти в другое место, но к этому времени я уже сгоняла Рено в «Макдоналдс», или «Макдо», как его называют французы, они с кассиром помирились, нашли общий язык и теперь оживленно болтали, потягивая из огромных стаканов диетическую кока-колу, и смотрели футбол. Миниатюрный мобильный завибрировал у меня в руке. Ладони настолько вспотели от напряжения, что я чуть не выронила телефон. Замахав руками на кассира, чтобы тот ушел и дал мне спокойно поговорить, я сделала знак Рено, чтобы он подошел ближе и послушал разговор, но Рено отказался.

– Бесполезно, – прошептал он по-английски, – я не настолько хорошо говорю по-итальянски.

– Какова ваша цена, синьорина Рэшли?

– Как вы уже убедились, я приобрела картину за миллион сто тысяч фунтов стерлингов, это примерно полтора миллиона евро. Моя цена – миллион восемьсот.

Если мне удастся его раскрутить, то моя половина прибыли от трехсот тысяч евро составит примерно сто тысяч фунтов – неплохая цена за эту картину. Монкада молчал, и я снова заговорила:

– По моим оценкам, через полгода эта картина будет стоить больше двух миллионов, а через год – еще дороже.

Интересно, насколько хорошо Монкада разбирается в законном рынке мира искусства? Если он настоящий знаток, то поймет, что я действительно делаю ему выгодное предложение, исходя из базовой стоимости Рихтера и общей тенденции роста цен на послевоенное искусство.

– Очень хорошо, – коротко ответил он, и я сразу зауважала его.

– В таком случае работаем, как в прошлый раз?

– Да.

Я повторила, где предлагаю встретиться, но он никак не отреагировал. Договорив, я сделала паузу, затем попрощалась, произнеся вежливое, формальное «lei». Я вспомнила, какой ужас испытывала перед Монкадой, когда была на Комо, но теперь этот страх казался мне совершенно иррациональным. Скоро Монкада перестанет быть моей проблемой, и разбираться с ним будет Рено. Если все пройдет как надо, то я заработаю денег на продаже Рихтера, кроме того, на встрече будет присутствовать Рено и в случае чего защитит меня. Даже если его чувства ко мне недостаточно сильны, уж свой гонорар за возвращение Ротко он точно не упустит.

Теперь оставалось просто ждать, пока из Лондона не доставят картину, передать ее покупателю, произвести нужные операции с банковскими кодами – и дело сделано! Рено исчезнет из моей жизни, и я снова стану свободной. Я не собиралась позволять себе переживать из-за его ухода, но какая-то часть меня все-таки надеялась, что доставка картины слегка затянется. Да, мне хотелось провести с ним еще несколько дней, а что в этом такого?

Однако выяснилось, что у меня куча дел, которые нужно сделать до получения Рихтера: я начала демонтировать свою парижскую жизнь, как будто перематывая фильм на начало. Нашла специальную компанию по перевозке предметов искусства и от лица компании «Джентилески» договорилась о транспортировке моих картин и антиквариата в Брюссель, где их поместят в специальное хранилище с регулировкой температуры. Неохотно я все-таки уведомила хозяев квартиры, что съезжаю, и заказала бригаду перевозчиков, которые по моей команде должны были перевезти остальные мои вещи в зарезервированную ячейку на складе рядом со станцией метро «Порт-де-Венсен». Когда приехал упаковщик с коробками и специальной упаковочной пленкой с пузырьками, консьержка спросила, куда я уезжаю. Я чувствовала, что и так пала слишком низко в ее глазах, поскольку начала жить с таким странным типом, как Рено, который совершенно не вписывался в высокие местные стандарты, но надо же было дать ей повод посплетничать. Я сказала ей, что еду в Японию по работе, – в конце концов, чем Япония хуже всего остального?

– А месье?

– Мужчины! – пожала плечами я. – Сами понимаете…

– Вы будете скучать по Парижу, мадемуазель?

– Конечно, еще как!

Возможно, именно этот ее вопрос натолкнул меня на мысль уговорить Рено на пару дней притвориться туристами. Так всегда бывает: когда живешь в городе, сложно увидеть его красоту со стороны. Мы прогулялись к Эйфелевой башне, съездили на Пер-Лашез, постояли на могиле Джима Моррисона среди толпы эмо-подростков, побывали в камере Марии Антуанетты в Консьержери, увидели фрески Шагала в Опера Гарнье, сходили на концерт Вивальди в Сент-Шапель. Зашли в Лувр попрощаться с Джокондой, прогулялись по саду в Музее Родена. Когда я тут училась, то всегда с некоторым презрением относилась к японским туристам, которые не видели ничего, кроме того, что попадало в видоискатель «никонов». Теперь они снимали красоты города на айпады, не видя ничего, кроме серебристой задней стенки планшета. Эти шаркающие ногами зомби и не заслуживают такой красоты! Мы купили по отвратительному кебабу на бульваре Сен-Мишель и съели их, сидя на краю фонтана, а потом сфотографировались в фотобудке в метро. Мы даже поехали кататься на экскурсионном теплоходе, где нам подали на удивление вкусный ужин: луковый суп и турнедо «Россини». Мы плыли под подсвеченными мостами, стройная алжирская девушка в платье из красных пайеток исполняла песни Эдит Пиаф, и тут Рено взял меня за руку, уткнулся лицом в мою шею, и я подумала, что мне совершенно все равно, что со стороны мы кажемся очень странной парой. За время моего пребывания на «Мандарине» я всякого насмотрелась. Я набралась смелости и все-таки спросила его, кто вышивает ему монограммы, красовавшиеся на всех его дешевых рубашках.

– Вообще-то, я сам. Я очень хорошо шью, ты не знала?

– А где ты этому научился? Сидел в тюрьме и делал нашивки на мешки с почтой?!

– Ха-ха, очень смешно! Мой отец был портным. То есть он и сейчас работает, хотя ему за восемьдесят.

– Где?

– Где – что?

– Где ты вырос?

Мы заказали ассорти из даров моря в «Лё бар а уитр» на улице Ренн. Рено помахал рукой над сухим льдом, взял с блюда зеленоватую устрицу c уксусом и проглотил, прежде чем ответить.

– В крошечном городке, название которого ничего тебе не скажет. Из тех, что называют жопой мира. La France profonde[35].

– И как же у тебя появилась эта работа? – спросила я, очищая лангуста. – Такому нигде не учат, а в картинах ты ни черта не понимаешь…

– Я же не только с картинами имею дело. Я ведь тебе объяснял: я разыскиваю пропавшие деньги. Корпоративные утечки, менеджеры, которые залезли в кассу фирмы… В университете я изучал бухгалтерию и пару лет проработал в Лондоне в компании по аудиту.

– Фу!

– Вот именно. Наверное, я начал заниматься тем, чем занимаюсь, потому что мне хотелось стать кем-то другим. Как и тебе, Джудит.

– Почему ты решил, что мы с тобой так похожи? – шутливо прищурясь, спросила я, напрашиваясь на комплимент, но он наклонился над кладбищем устриц и взял меня за руку:

– Джудит, почему ты это делаешь?

– Что – это?

– Ну, все эти секс-вечеринки… Клубы, Жюльен…

– Давай расплатимся, и я все тебе расскажу, – сказала я, поглотила последнюю порцию цинка и морской соли и встала из-за стола.

Мы молча шли по бульвару до улицы Севр. Там мы сели на скамейку, я закурила, взяла Рено за руку и спросила:

– Ты видел мою мать? В смысле, ты понимаешь, что она за человек?

– Да.

– Классика жанра: половину времени я проводила у бабушки, дома постоянный алкоголь и посторонние мужики. «Дяди», никто из которых не задерживался у нас дольше чем на неделю или максимум на месяц. Как ты понимаешь, большинство из них начинали крутить любовь с матерью только для того, чтобы потом приударить за дочерью. Ну знаешь, о таком часто в газетах пишут.

– Что-то в стиле Набокова?

– Ну что ты, не так эстетично. В общем, был среди них один мужик, сначала он показался мне хорошим человеком: водитель грузовика, работа есть, к маме хорошо относился. В какой-то момент стал встречать меня после школы и предлагать подвезти домой на своем огромном крутейшем грузовике. Я ненавидела ездить на школьном автобусе, мне там все время влетало от одноклассников, кроме того, у него всегда были с собой конфеты. Грушевое драже, я на них до сих пор смотреть не могу. А потом он предлагал поехать покататься. Я тогда ходила в такой синей школьной форме: короткая юбчонка в складку, галстук, темно-синие трусики. Он просил меня развязать хвостики и задрать юбку. Мне казалось, что, если я не сделаю, как он говорит, он бросит маму, а она решит, что это все из-за меня, и снова начнет пить. Поэтому я разрешала ему делать все, что он хотел.

– Боже… Бедная моя девочка, мне так жаль…

Я уткнулась ему в грудь, и плечи вскоре задрожали от слез. Рено гладил меня по волосам и ласково целовал в лоб, а потом спросил:

– И что было дальше?

Мое лицо полностью скрывала дешевая ткань его пиджака. От него слегка пахло пóтом, но это меня даже как будто успокаивало.

– Однажды я не выдержала. Взяла из дома кухонный нож и…

Не сдержавшись, я расхохоталась, так и не доведя шутку до конца. Он даже не сразу понял, что меня трясет от смеха, а не от рыданий.

– Джудит!

– Мать твою, Рено, ты что, правда повелся? Представил себе его потные, мозолистые ручищи на моих невинных детских бедрах? Господи! – воскликнула я, вытирая слезы с лица, а потом посмотрела ему прямо в глаза. – Слушай, все банально. Моя мама – алкоголичка, а я люблю трахаться. Вот и все. Люблю – и точка. А теперь отведи меня домой и уложи в постель!

Он попытался улыбнуться, но не смог. Мы вернулись в квартиру, я надела белые хлопковые трусики и предложила ему поиграть в игру, которая ему понравилась. Очень понравилась. Когда все закончилось, он засунул палец мне между ног, а потом поднес к носу и понюхал.

– Ты пахнешь устрицами! Вот понюхай!

Я вдохнула запах его пальцев – и правда!

– А я и не знала, что так бывает!

Я правда не знала, что так бывает. Облизнув его палец, я ощутила вкус чистой морской воды, вкус моря внутри меня.

26

И вот наступил день Рихтера! Рено вел себя замкнуто и раздраженно, без дела слонялся по квартире, не зная, чем заняться. От этого я начинала волноваться еще больше, а потому предложила пойти прогуляться. Мы прошлись по стильным магазинчикам квартала Сен-Жермен, я сказала ему, что совсем скоро он сможет позволить себе одежду поприличнее, но он не оценил моей шутки.

В ответ на мой вопрос, что с ним творится, он сказал, что просто нервничает перед встречей.

– Да ладно тебе, не тебя же пустят на корм рыбам, если что-то пойдет не так, – ехидно заметила я.

– Помолчи, Джудит! Ты плохо понимаешь, о чем говоришь!

– В смысле? Я все делаю так, как ты сказал! Ты же говорил мне, что мы ничем не рискуем, помнишь? По крайней мере, ты не рискуешь!

– Тебе вечно кажется, что ты знаешь все на свете! Что знаний достаточно, чтобы выйти из любой ситуации! Тебя этому научили в твоем дурацком университете?

– Прости, – тихо произнесла я и замолчала.

Я вполне могла бы сказать, что для того, чтобы действовать с умом, одного ума маловато, но сейчас был неподходящий момент для философских дискуссий. Рено смягчился и обнял меня за плечи.

– С тобой ничего не случится, – сказал он.

Мне хотелось возразить, что если бы я беспокоилась о возможных последствиях, то мы бы никогда не зашли так далеко, но и для таких разговоров тоже было не время. Успокаивая меня, он и сам чувствует себя увереннее, догадалась я и спросила, не станет ли Монкада задавать мне вопросы о смерти Кэмерона.

– Слушай, коза ностра распространяет информацию лишь ограниченному кругу лиц. Из соображений безопасности сотрудник общается только с непосредственным начальником или с непосредственными подчиненными; у них строгая иерархия.

– Поэтому Монкада станет просто делать свое дело как ни в чем не бывало?

– Конечно! А дело его состоит в отмывании бабок путем приобретения и последующей продажи картин.

– Полагаю, смерть в таком случае – просто производственный риск?

– Да, можно и так сказать, chérie, – отозвался Рено и нежно поцеловал меня в губы.

Мы с Монкадой условились встретиться у кафе «Флор» в семь вечера. Я приехала пораньше, на случай если нам придется долго ждать, пока в этом популярном заведении освободится столик. Оглядываясь назад, я поражалась тому, с какой невероятной наивностью я пошла на встречу с Монкадой, имея при себе Стаббса! Новичкам везет, сказал мне Рено. Несмотря на то что перед встречей в Риме я пробила Монкаду по Интернету и кое-что узнала, все равно я оставалась в полном неведении насчет того, кто он такой на самом деле. Теперь я точно знала, что он будет наблюдать за мной, стараясь понять, не хочу ли я заманить его в ловушку. В прошлый раз мне и в голову не пришло бояться его, сейчас же, несмотря на показное спокойствие, чтобы не ударить в грязь лицом перед Рено, я была просто в ужасе. Все время повторяла себе: бизнес есть бизнес, и даже если Монкада догадывается о том, что я приложила руку к гибели Кэмерона, ему все равно интересен мой товар. А вдруг он решит, что я хочу надуть его? Искалеченные конечности и нож в спину – это игрушки для мальчиков, для женщин у них наверняка припасено что-нибудь этакое, в духе барокко!

Оделась я неброско: туфли без каблука, черный свитер, темно-синий пиджак от «Клоэ», джинсы, шелковый шарф и новая сумка от «Миу Миу», в которой лежал ноутбук, специально напечатанные визитки компании «Джентилески» и документы на Рихтера. Телефон я положила на стол, чтобы он видел, что я до него не дотрагиваюсь, заказала «Кир-рояль» и принялась листать «Эль». Пытаясь не смотреть каждые две секунды на часы, я погрузилась в чтение очередной статьи на тему «Как избавиться от тех самых лишних пяти килограммов!». Сама я пыталась похудеть всего один раз в жизни и для этого просто перестала есть в течение недели, и все получилось без особых усилий. Семь тридцать. Ну где же он? Почему в «Эль» никогда не публикуют статьи о том, зачем женщины половину своей жизни проводят в ожидании мужчин?! Рядом со столиком стоял обогреватель, но я все равно начала замерзать. Прикурив очередную сигарету, я наконец увидела его – он переходил бульвар Сен-Жермен около «Брассери Липп». Узнала я его только благодаря огромным темным очкам, смотревшимся вечером совершенно не к месту. Он отодвинул стул, сел напротив меня, поставил на пол черный кожаный дипломат, наклонился ко мне, неловко поцеловал в щеку, обдав ароматом туалетной воды с ветивером.

– Buona sera.

– Buona sera[36].

К нам подошел официант, я заказала еще один «Кир», а Монкада – джин с тоником. Я завела куртуазный разговор о погоде и говорила, пока он наконец не снял очки. Есть все-таки у нас, англичан, свои сильные стороны!

– Значит, она у вас? – спросил он.

– Разумеется, не с собой, – ответила я, выразительно посмотрев на стеганую сумочку кремового цвета. – В отеле, в двух шагах отсюда. Все как мы договаривались?

– Certo.

Он оставил щедрые чаевые официанту, и мы направились к площади Одеон. Рено заранее забронировал номер в симпатичном отеле розового цвета прямо на площади, вход был украшен мерцающей гирляндой и в сумерках выглядел просто очаровательно. А я и забыла, что Рождество уже совсем скоро! Лифт в отеле был маленьким и неудобным, тем более что бóльшую его часть занимал мятежный дух убиенного Кэмерона Фицпатрика. Монкада оказался неразговорчивым типом, и мне пришлось все время что-то рассказывать и восхищаться архитектурной выставкой в Трокадеро и открывшимся после ремонта Токийским дворцом.

– Вот мы и пришли! – прощебетала я, когда лифт остановился на четвертом этаже.

Монкада дал мне войти в номер первой, но потом тут же догнал меня, по пути успев заглянуть в ванную и осмотреться в узком коридоре. Кажется, решил, что все чисто. Рихтер лежал на постели в таком же дешевом студенческом кейсе для картин, какой Кэмерон использовал для перевозки Стаббса. Рядом с картиной я положила документы и присела на единственный в комнате белый пластиковый стул в стиле хай-тек.

– Могу я предложить вам чего-нибудь выпить? Стакан воды?

– Нет, grazie.

Он начал методично просматривать документы, потом достал картину, повертел ее с умным видом, проверил провенанс. Интересно, как он относится к Рихтеру? Да и вообще: существуют ли люди, которым искренне нравится Рихтер?

– Все в порядке?

– Да. С вами приятно иметь дело, синьора.

– Взаимно, синьор Монкада. Я видела, что Стаббса продали в Пекине за очень впечатляющую сумму.

– Да-да, Стаббс… Как печально, что с вашим несчастным коллегой произошло такое…

– Да, это было просто ужасно. Просто ужасно.

На долю секунды я вспомнила встречу с да Сильвой в моей гостинице на озере Комо и решила, что главное – не переигрывать.

– Надеюсь, это не помешает нам и дальше работать вместе?

– Si. Vediamo.

Пока он складывал бумаги и убирал картину обратно в кейс, я достала из сумочки ноутбук и быстро отправила заранее написанное сообщение.

– Итак, – заговорила я, протягивая ему листок бумаги с написанными от руки паролями, – как мы и договаривались, миллион восемьсот тысяч евро?

– Да, как договаривались.

Дальше мы действовали по той же схеме, что и в тот раз в пиццерии, только вот на этот раз мне не надо было делать еще один перевод. Я и правда превратилась в бизнес-леди, с которой приятно иметь дело. И тут, как и было запланировано, у меня зазвонил телефон.

– Прошу прощения, мне надо ответить, я выйду в коридор, чтобы не…

Его рука так быстро схватила меня за запястье, что я даже не заметила, как он это сделал.

Монкада отрицательно покачал головой, я кивнула, извиняющимся жестом всплеснула руками и сказала, надеясь, что он не заметит предательской дрожи в голосе:

– Алло?

– Уходи оттуда немедленно, – раздался в трубке голос Рено.

Монкада не отпускал мою руку, я сделала шаг назад – со стороны могло показаться, что мы танцуем джайв.

– Да, разумеется. Я могу вам перезвонить? Буквально через пару минут! – громко сказала я и повесила трубку. – Прошу прощения! – извинилась я перед Монкадой, и тот ослабил хватку, но пристально посмотрел мне в глаза:

– Niente.

Он отвернулся к кровати, чтобы застегнуть кейс, и тут в комнату ворвался Рено, грубо оттолкнул меня в сторону и занес руки над склоненной головой Монкады жестом распахивающего свой плащ фокусника. Монкада был выше Рено, но Рено со всей силы двинул ему коленом между ног, и Монкада согнулся, правой рукой нащупывая что-то под пиджаком, а левой пытаясь скинуть с себя Рено. Плохо понимая, что происходит, я увидела, что Монкада извернулся и бросился на Рено всем весом. Мужчины неуклюже сцепились, а я в полутрансовом состоянии вдруг обратила внимание на то, что иногда замечала в постели, но над чем никогда не задумывалась: живот у Рено, конечно, был, но он сам был невероятно силен. Словно во сне я смотрела на обтянутые пиджаком бугры мышц на его мощных плечах, на спине прослеживались очертания трицепсов, напрягшихся в отчаянной попытке удержать Монкаду. Комната наполнилась тяжелым дыханием мужчин, где-то за окном, словно в другом мире, выла сирена «скорой помощи», потом я заметила на шее у Монкады белую проволоку, которую Рено изо всех сил старался затянуть. От напряжения у него побагровело лицо, и на секунду мне показалось, что Монкада делает ему больно, я чуть было не бросилась к ним, но тут Монкада стал медленно оседать и в конце концов упал, уткнувшись лбом в колени Рено. Рено поднял локти, словно собирался пойти вприсядку, глаза Монкады налились кровью, губы резко опухли, и тут время сдвинулось с мертвой точки, и я поняла, что вижу это уже в третий раз. В третий раз на моих глазах умирает человек.

В комнате стало тихо, раздавалось лишь громкое дыхание Рено, который пытался перевести дух. Я не могла произнести ни слова. Он наклонился, оперся руками о колени и медленно выдохнул, словно спринтер после забега. Потом Рено обшарил карманы Монкады, достав оттуда бумажник «Вуиттон» и паспорт. Я ахнула от ужаса, заметив за ремнем Монкады пистолет.

– Убери все к себе в сумку, быстро! Компьютер не забудь! Забирай картину! Ну же, Джудит, давай!

Я молча подчинилась: засунула ноутбук и бумаги в сумку, застегнула кейс. Рено убрал в карман удавку. Неожиданно писклявым, словно у заводной куклы, голосом я окликнула его:

– Рено!

Тут у меня начался приступ кашля, каким-то чудом я справилась с ним и прошипела:

– Рено, это безумие какое-то! Что происходит? Я ничего не понимаю!

– Через десять минут тут будет полиция! Делай, что тебе говорят, я все объясню, но позже!

– А как же отпечатки пальцев? – едва не сорвавшись на истерический визг, спросила я.

– Я обо всем позабочусь, шевелись!

В сумке было столько всего, что она никак не хотела закрываться, поэтому я просто накинула на нее сверху шарф, чтобы скрыть содержимое.

– Забирай картину и уходи! Возьми такси и поезжай в квартиру! Я скоро буду! Иди!

– У н-н-него еще был дипломат, – показала я на пол дрожащей рукой.

Меня всю трясло, и я плохо понимала, что происходит.

– И его тоже забирай! А теперь выметайся отсюда на хрен!

27

И снова ожидание. Диван и письменный стол уже упаковали в пластиковую пленку, я сидела на полу среди коробок, прислонившись спиной к стене, подтянув колени к подбородку и закрыв глаза. Каким-то участком мозга я размышляла о том, что когда у тебя на глазах убивают человека, это почему-то шокирует куда сильнее, чем когда ты сам и есть убийца. Мне даже курить не хотелось. И вот снова с жужжанием открылась дверь в подъезд, снова раздались его шаги на лестнице. Я устало приподняла голову. Взгляд у меня, наверное, был черный и пустой, как у акулы. Лишь когда Рено включил свет, я поняла, что все это время просидела в темноте. Выглядел мой друг вполне самодовольно. Ну конечно, ведь он только что придушил злостного мафиози!

– Надеюсь, все хорошо, – тихо произнесла я.

– Прости, Джудит, – сказал он, садясь рядом со мной и обнимая за плечи. – У меня не было выбора, – продолжал Рено, и я все-таки не стала сбрасывать его руку – терпеть не могу эти барские замашки. – Либо он – меня, либо я – его.

– А как же твой клиент? Как ты теперь вернешь деньги за фальшивого Ротко?

– Монкада знал, кто я такой. Он искал меня и собирался убить, ты же сама видела пистолет!

– Но он же не знал, что ты в Париже!

– Не знал, но это был просто вопрос времени, кто из нас первым нападет на след. Насчет полиции не беспокойся, у меня есть друг в префектуре, помнишь? – подмигнул он, но я даже не улыбнулась. – Я слил ему всю необходимую информацию. Они знают, что за человек Монкада, к тому же он был вооружен, так что дело замнут. Считай, что оказала им услугу!

– А как же твой клиент?

– Я выйду на коллег Монкады. Они быстро поймут, что его смерть – предупреждение. Не волнуйся, я свои деньги получу.

– Хорошо тебе.

– Ну не грусти… Смотри, что у меня есть!

Он достал из внутреннего кармана пиджака сложенный вдвое коричневый конверт и протянул мне. Только взяв конверт в руки, я сообразила, что он лежал рядом с удавкой. Там оказался новенький паспорт, в который была вложена наша фотография из фотобудки на бульваре Сен-Мишель, водительские права и даже carte de sejour.

– Лианна?! Рено, это подло с твоей стороны!

– Недавно погибшая англичанка двадцати семи лет? Такой шанс нельзя было упустить! В любом случае будешь помнить, что надо вести себя прилично!

– Но как тебе это удалось?

– Префектура связалась с твоим консульством и сообщила, что на бедную девушку было совершено нападение, ее ограбили и теперь она приходит в себя в больнице. Родителям не терпится поскорее забрать ее домой. Ты сойдешь за нее, все чисто.

– Ничего себе у тебя знакомые! Жандармы готовы ради тебя на все, прямо удивительно!

– Это взаимовыгодный обмен услугами, – пожал он плечами, заметив мой пристальный взгляд. – Ну не обижайся…

– Я и правда обижена, Рено, черт бы тебя побрал! Я что, по-твоему, похожа на Лианну?

Некоторое время мы сидели молча, опершись затылками о стену, а потом я задала еще один вопрос:

– Кстати, насчет Ротко… Какую именно картину продали твоему клиенту?

– Понятия не имею… Они все одинаковые, по-моему… Кажется, такая большая, в красных тонах, какие-то прямоугольники…

Если жизнь чему меня и научила, так это тому, что все разглагольствования насчет «не имейте ожиданий» – пустое сотрясание воздуха. Сначала ты пытаешься убедить себя, что ничего не ожидаешь, но, когда наконец получаешь это «ничего», все равно испытываешь совершенно иррациональное разочарование, пусть и не такое сильное, как могло бы быть. Я пыталась дать ему последний шанс, правда пыталась. Он мог рассказать правду и дать мне шанс начать все сначала. Я обреченно прижалась щекой к его плечу и сказала:

– Итак, дело сделано.

– Oui. Кстати, у меня кое-что есть! Вон там, в пакете, – показал он на дверь, и я потащила пакет к себе.

– «Кристаль»! Мое любимое! Сейчас открою!

Мы оба как по команде посмотрели на мою сумочку, валявшуюся на полу рядом с дипломатом Монкады и картиной стоимостью миллион фунтов. В сумочке лежали вещи Монкады и его пистолет.

– Нет, давай лучше я сам, – быстро отреагировал Рено, поймав мой взгляд, и мы искренне рассмеялись, готовые вступить в игру.

– Давай я подержу бутылку, а ты достанешь бокалы? Они вон там, в коробке, – сказала я и встала, стараясь быть в его поле зрения. – И никаких резких движений!

Время остановилось и сжалось в точку. Где-то в параллельном мире судьбы наших двойников сложились бы иначе, совсем иначе. Я подошла к окну. Господи, как же я буду скучать по этой квартире, по ночному небу над Парижем!

– В этой, кажется, нет…

– Посмотри в другой. Только пленку сними.

Держа бутылку в правой руке, я быстро открыла потайное отделение с задней стороны письменного стола. К стволу «Глок-26» уже был привинчен глушитель.

– А, вот они! – воскликнул Рено и выпрямился, держа в каждой руке по бокалу.

Я спустила курок, и на его лице успела промелькнуть тень удивления.

Согласно исследованию «Серийные убийцы-женщины в Америке», 26-й – идеальное дамское оружие. Детективные фильмы создают множество мифов: например, считается, что детектив может раскрыть убийство, только если его отстранили от дела. Еще один стереотип касается глушителей. На самом деле единственный глушитель, от которого есть толк, – это интегрированный в пистолет «Рюгер МК II», но длина такой игрушки составляет около тридцати сантиметров, а весит он почти килограмм – в сумочку не положишь. Да и тут есть свои нюансы: чтобы выстрел был тише, надо использовать менее мощный патрон – тем ниже поражающая способность пули, тем меньше прицельная дальность выстрела и тем меньший урон нанесет пуля. «Глок» весит в два раза меньше «рюгера», очень сексапильный малыш, если вас такие штуки интересуют. Чего только не спрячешь в толстый каталог картин, если из него удалить бóльшую часть страниц! Сверхзвуковые патроны наделают слишком много шума, тут никакой глушитель не поможет, а вот дозвуковые стреляют тихо, но тогда надо целиться точно в голову, иначе никаких гарантий, что уложишь человека на месте. Армейские друзья Дейва любезно снабдили меня шестью дозвуковыми патронами, завернув их в упаковку от шоколадки «Виспа». Я в жизни оружия в руках не держала, ну разве что ружье в тире на ярмарке в Кросби, да еще Руперт как-то попросил меня отнести его «беретты» в «рейнджровер» после окончания рабочей недели, поэтому Дейв приложил к посылке открытку с репродукцией «Портрета мадам де Помпадур» Буше и написал на обороте: «Пять метров». К счастью, у меня не очень большая гостиная.

Пробравшись между контейнерами с вещами, я на всякий случай всадила Рено в голову еще две пули. Глушитель издал довольно громкий шипящий звук, но даже с закрытыми окнами единственное, что мне было слышно с улицы, – непрерывные охи и ахи бесконечного телесериала консьержки, благослови ее Господь! В больших городах – по крайней мере, в приличных районах – никто никогда не слышит выстрелов или, может быть, кто-нибудь и слышит, но при этом думает: «Надо же! Какой забавный звук! Похоже на выстрел!», а потом продолжает смотреть шоу «Таланты Британии». Открыв бутылку «Кристаля», я глотнула прямо из горла, но вино оказалось чуть тепловатым, и я поставила бутылку в холодильник, забрызганный мозгами Рено и напоминавший картину Поллока.

И тут в дверь постучали.

– Mademoiselle? Tout se passe bien?[37]

Черт, это сосед снизу! Ох уж эти мне хреновы интеллектуалы с Левого берега, лучше бы он телик смотрел! Судя по его почте, работал сосед адвокатом – пожилой мужчина, возможно, вдовец. Встречаясь во дворе, мы всегда вежливо здоровались. Я быстро достала бутылку из холодильника и, держа ее в руке, подошла к двери, немного приоткрыла ее и вышла на площадку.

– Bonsoir, Mademoiselle. У вас все в порядке? Я услышал шум и…

– Все отлично! – весело помахала бутылкой я. – Мы просто решили отметить переезд. Я скоро уезжаю.

Очкарик в зеленом кашемировом кардигане поверх офисной рубашки и галстука держал в левой руке салфетку. Настоящий джентльмен, пользуется салфетками, даже если ужинает один!

– Прошу прощения, если мы вас побеспокоили, – весело прощебетала я, придерживая дверь, чтобы она не распахнулась. – Может, присоединитесь к нам?

– Благодарю за приглашение, но я как раз ужинал. Вы уверены, что все в порядке?

– Конечно! Еще раз приношу свои извинения!

Какая-то часть меня просто не устояла перед искушением предложить ему зайти. А что, какого черта! Я даже ощутила некоторое возбуждение.

– Alors, Bonsoir, Mademoiselle.

– Bonsoir, Monsieur.

Рено посмотрел бы на меня с удивлением, когда я закрыла дверь, прислонилась к ней и с облегчением выдохнула, но, к несчастью, от его лица ничего не осталось. Бросив окурок в шампанское, я нашла коробку с этикеткой «Кухня» и достала оттуда японский нож для рубки мяса и небольшой набор инструментов, который прикупила в арабском магазинчике через дорогу. Сняла пластиковую пленку с дивана, расстелила ее на полу, перекатила туда тело, вытащила из кармана его жуткого пиджака телефон и бумажник. Перед тем как надеть перчатки, я решила подобрать достойное музыкальное сопровождение: снова Моцарт, но на этот раз «Реквием». Дешевый ход, но большего Рено не заслуживал. Надо же, сделать мне паспорт на имя Лианны! Я погасила свет, нашла в ящике под раковиной свечу, зажгла для создания настроения и принялась за работу.

После написания своего революционного шедевра «Юдифь, обезглавливающая Олоферна» Артемизия Джентилески уехала из Флоренции в Рим, где написала более традиционную вариацию того же сюжета. Картина «Юдифь и ее служанка» висит во дворце Питти. С первого взгляда в этом полотне ничего не говорит о насилии: две женщины прибираются в комнате. На первом плане спиной к нам изображена служанка, желтое платье прикрыто фартуком, волосы убраны в практичную кичку. Хозяйка изображена по левую руку от служанки, в профиль, она оглядывается, чтобы проверить, не следят ли за ними, и волнуется, успеют ли они все закончить вовремя. У Юдифи идеально уложенная прическа, темное бархатное платье богато отделано парчой. На одном плече лежит меч, затем наше внимание привлекает содержимое корзины, которую служанка держит ровно под лезвием. В корзине лежит голова Олоферна, обернутая муслиновой тканью, словно рождественский пудинг. Женщины изображены в момент непомерного напряжения, однако от картины веет тишиной. Обе охвачены беспокойством, но никуда не спешат и специально останавливаются, чтобы убедиться в отсутствии слежки, прежде чем вернуться к прерванному занятию. Во всей картине ощущается какая-то тяжесть: меч грузом ложится на плечо Юдифь, отрубленная голова в корзине заставляет служанку упереть руку в бедро, чтобы удержать ношу. Они концентрируются только на том, что должны сделать прямо сейчас.

Используя пластиковую пленку в качестве рычага, я перетащила тело в ванную. Мышцы плеч и пресса работали на пределе, мне пришлось несколько раз останавливаться отдохнуть, но я все-таки сделала это. Мне всегда нравилось принимать душ в одежде. Раздевшись до трусиков, я кинула джинсы и свитер в ванну, вернулась на кухню и наполнила раковину водой. Полив все поверхности в квартире изрядным количеством «Мистера Пропера», я принялась мыть пол, выжимая тряпку в раковине с горячей водой, до тех пор, пока вода из алой не стала розово-серой. Сток забился ошметками, я вытащила их пальцами, выбросила в унитаз и спустила воду. Закончив с гостиной, я помыла водой с хлоркой пол до ванной – и, вуаля, квартира готова принять новых жильцов!

Если честно, я думала, меня стошнит, когда я сделаю первый надрез, но оказалось, что за время работы в китайском ресторане я и не такое видала. Включив душ, я довольно легко за несколько минут избавилась от восьми пинт крови – примерно столько содержится в теле человека. Шея сломалась с квакающим звуком, когда я воткнула нож в сонную артерию, но никаких сгустков свернувшейся крови я не увидела, лишь липкие скудные выделения, а под ними аккуратный слой беловатого жира, как будто на сэндвиче с ветчиной. Голову я оставила под проточной водой, а сама пошла в комнату и принесла заказанный заранее дополнительный контейнер. Другим японским ножом я срезала пропитавшуюся кровью одежду и кинула тряпки в ванну. Расстелила на полу полотенце, перетащила тело на него и довольно долго сушила феном, чтобы контейнер не потек. Затем в ход пошли два мешка для мусора, один сверху, другой снизу, а поверх плотный пакет огромного размера из химчистки – в таком обычно перевозят свадебные платья. На дно контейнера я положила бумажник и дипломат Монкады, потом перевернула тело на бок, уперлась спиной в раковину, взялась за труп и перекинула его в контейнер. Приколачивая крышку гвоздями, я прибавила громкость и под звуки Моцарта несколько раз проклеила все стыковочные швы хозяйственным скотчем, под конец снабдив контейнер любезно предоставленными мне компанией перевозчиков стикерами с надписями «Тяжелый груз!», «Не кантовать». Ну вот и все, теперь Рено – или то, что от него осталось, – был готов отправиться в Венсен.

Голову я сначала завернула в полиэтиленовую пленку, а потом положила в пакет из супермаркета, связала ручки и убрала сверток в спортивную сумку на молнии, купленную в «Декатлоне», присовокупив пистолет Монкады и жуткие «найки», в которых Рено таскался за мной по Люксембургскому саду. На всякий случай я пнула сумку ногой – вроде все в порядке. Еще раз прошлась с тряпкой по квартире, потом обработала смоченной в хлорке зубной щеткой внутренние стороны кранов и стоков. Затем свернула всю нашу одежду и запихнула в другую сумку, и наконец я залезла в душ. Не вытираясь, я села на пол и закурила. Передо мной стоял большой черный мешок, набитый окровавленным мусором, кожаная дорожная сумка, спортивная сумка и черный кейс с Рихтером. Одежду и инструменты можно выкинуть в печь для сжигания мусора за подсобным помещением во дворе. Пакет с головой я упаковала в соломенную корзину для пикника, с которой мы с Рено обычно ходили на рынок. Надев спортивные брюки, спортивный бюстгальтер, кроссовки и свитшот, я натянула на голову кашемировую шапочку и выбежала в темноту. Через десять минут я уже была у реки – неплохо, кстати! – и следовала тем же маршрутом, как в тот вечер, когда мы с Рено играли в кошки-мышки.

Как это часто бывает в самые знаковые моменты жизни, наше прощание выглядело до пошлости сентиментальным. Вообще-то, я собиралась отправить Рено в последний путь в каком-нибудь романтичном месте: под Новым мостом, на мосту влюбленных, ведущем на остров Сите, но в такое время суток там плюнуть некуда, все кишмя кишит влюбленными парочками, загадочно вглядывающимися в воды Сены, мерцающие отблесками фонарей. По каменной лестнице я спустилась в небольшой сквер на оконечности острова и в ужасе застыла на месте, когда два патрульных жандарма остановились, чтобы пропустить меня. Они вежливо сказали: «Bonsoir», но долго смотрели мне вслед, пока я шла к памятнику Генриху IV с корзинкой в руках. Решив не шуметь, чтобы лишний раз не рисковать, я снова прошла мимо них, вышла на набережную, внимательно глядя под ноги, чтобы не наступить на какого-нибудь спящего бомжа. Я села на край парапета, свесила ноги, взяла пакет за ручки и осторожно погрузила его в воду, касаясь ледяной воды кончиками пальцев. А потом медленно и ласково отпустила.

Когда я справилась со всеми делами, уже рассвело. Наверное, чаще всего я буду вспоминать Париж именно в это время суток, в тот момент, когда ночь переходит в день, город оживает, сбрасывая с себя постыдные последствия ночных увеселений и начиная по-утреннему свежую, деловую жизнь. Момент пустоты, пространство со знаком минус, пропасть между желанием и его отсутствием. На заре Рено всегда крепко спал, не без моей помощи, разумеется. Домашние ужины никогда не обходились без секретного ингредиента – ничего серьезного, просто легкое успокоительное, чтобы быть уверенной, что после секса он вырубится на час-другой и я смогу достать спрятанный за книжным стеллажом ноутбук и отправиться на охоту.

Иногда лучше недоиграть, чем переиграть. Признаюсь, Кэмерону Фицпатрику удалось провести меня своим «ирландским» акцентом, но мне оказалось достаточно всего одного слова, чтобы понять, что Рено не тот, за кого себя выдает. Ну конечно! Он произносил «р» слишком четко и едва заметно повышал интонацию на конце слова. Вот и все. Еще разве что оссобуко.

Плюс меня сразу удивила небрежность, с которой он упомянул имя да Сильвы. Тот приехал ко мне на Комо на машине финансовой полиции. В итальянской полиции огромное количество различных подразделений, и, как ни странно, всеми расследованиями, связанными с мафией, занимаются не карабинеры – сексуальные парни с модельной внешностью в обтягивающей форме, один взгляд которых заставляет трепетать сердца юных студенток, – а куда более прозаичное подразделение под названием «Финансовая безопасность». Как только я увидела ту машину, то сразу поняла, что Монкада – мафиози.

Дальше – да Сильва. Я не фанат общения в «Фейсбуке», в отличие от синьоры да Сильва. Франчи – уменьшительное от Франческа – не могла даже сварить спагетти, не поделившись со всем миром захватывающими подробностями того, как она ставила кастрюлю на плиту. Я решила, что Франчи легко может зафрендить незнакомого человека, поэтому взяла какое-то фото из местной газеты, выбрала из Римского телефонного каталога подходящее имя и послала заявку в друзья. Сразу после этого запостила фотографию своего нового дивана и хорошенького бегемотика из «киндер-сюрприза» в кокосовой глазури с подписью «Ай как нехорошо!», и дальше мне оставалось только изучать ее страницу, детально описывающую ее жизнь в пригороде Рима. Рождество, Пасха, сумочка «Прада», подаренная мужем на день рождения, семейный отпуск на Сардинии, новая посудомойка. О такой жизни, как у Франчи, мечтает любая девушка. У да Сильвы оказалось двое детей, Джулия четырех лет и малыш Джованни, которого, судя по всему, фотографировали чаще, чем подружек Дэвида Бекхэма. И вот на одном из снимков рядом с гордой мамашей, пытающейся скрыть расплывшуюся после родов фигуру неудачным красным костюмом с баской, и папочкой, в идеальном костюме и при галстуке, я увидела знакомый животик, а после увеличения обнаружилась монограмма. Р. К. Ренато или Рональдо? Впрочем, какая разница. Пробив монограмму в «Гугле», я с легкостью нашла в итальянском телефонном справочнике некоего Сарто Кьотаззо, проживавшего в том же городке, где Франческа да Сильва с упорством, достойным лучшего применения, снимала документальный фильм о своей жизни. Сарто означает «портной». Рено сказал мне, что его отец – портной и до сих пор не отошел от дел, как это принято в Италии, да и инициалы совпали. Значит, Рено и да Сильва – друзья детства и всю жизнь поддерживали отношения. Не просто коллеги, а друзья, настоящая банда!

Потом я достала из сумки и положила на пол прощальный подарок Дейва – последний каталог работ Ротко, выпущенный для выставки современного искусства в галерее Тейт в 2009 году. Мне пришлось написать огромному количеству галерейщиков Нью-Йорка от лица компании «Джентилески», которая занималась поиском картины Ротко для частного лица, и удалось отследить продажи по всем картинам за последние три года, но ни одна из них не подтверждала историю Рено. Он был чересчур самоуверен, назвав мне даже имя банкира Голдмана Сакса.

Однако и это не показалось мне достаточным доказательством. Пусть Рено наврал о том, кто он такой, но из этого не следовало, что он полицейский. Но вот как ему удалось с такой легкостью замять убийство Лианны? Почему прямо перед смертью Монкады за окном раздался вой сирены? Думаю, он не очень-то представлял себе, на что способен «Гугл». В программе конференции под названием «Культурные методы отмывания денег», проведенной в Университете Реджио-Калабрии, я обнаружила докладчика по имени инспектор Р. Кьотаззо, который должен был прочитать лекцию об использовании предметов искусства для прикрытия капитализации нелегальных средств. Оказалось, что они с да Сильвой еще и коллеги. Рено выступал в три часа дня. Могу себе представить, как он стоял в какой-нибудь пыльной, душной аудитории, в мокрой от пота рубашке, а плотно отобедавшие слушатели клевали носом от скуки. Значит, в каком-то смысле он и правда был охотником за деньгами. Только прочитав краткое резюме его доклада, я поняла, почему ему так нужен Монкада. Он хотел отомстить.

В начале девяностых на Сицилии мафия устранила мэра по имени Борселино. Имя запоминающееся, тем более что так же называется мой любимый миланский бренд шляпок. Убийство шокировало итальянцев, и вскоре на Сицилию были стянуты полицейские со всей страны, чтобы постараться разорвать порочный круг столкновений представителей власти и мафии. Следственный отдел по борьбе с мафией состоял из членов разных подразделений, среди которых был и Римский отдел по борьбе с финансовыми преступлениями, где служил тот самый Р. Кьотаззо. В работе над нашумевшим «сицилийским делом» двадцатилетней давности по расследованию поддельных древнегреческих артефактов участвовали коллеги Рено. Мошенников так и не нашли, однако их подозревали в связях с международным рынком произведений искусства.

Судя по всему, Рено знал, что Монкада замешан в организации взрыва, убившего сослуживцев Рено. Разумеется, они с да Сильвой действительно занимались расследованием дел, связанных с подделкой предметов искусства, но, немного покопав, я поняла, что такие дела тянутся десятилетиями и перевес оказывается то на одной стороне, то на другой. Конечно, на самом деле у Рено был другой мотив: он не просто хотел раскрыть дело по отмыванию денег. Его интересовала месть, и он хотел подать знак боссам Монкады, причем сделать это по-сицилийски. Вот почему я не стала избавляться от него раньше: он мне нравился и я не хотела лишать его триумфа. На самом деле легенду он придумал неплохую, разыграл все как по нотам, и, должна признать, наша игра доставила мне удовольствие.

В нашей истории оставалось много белых пятен, о которых я никогда не узнаю. Приезд да Сильвы ко мне на Комо тоже был искусно разыгранным спектаклем и он уже тогда знал, что я виновна? Впрочем, Рено в любом случае в какой-то момент явно убедил его оставить меня на свободе, потому что я могла помочь им выйти на Монкаду, решив, что в результате я все равно никуда от них не денусь. Они хотели просто использовать меня как приманку в их маленькой старомодной попытке восстановить справедливость.

Насколько Рено посвящал да Сильву в свой способ ведения дела, меня особо не касалось, к тому же да Сильва, как настоящий семьянин, наверное, и не горел желанием узнавать подробности. Мало ли, вдруг Франчи расстроится? Да и сам да Сильва не похож на копа, который будет в свое удовольствие трахать подозреваемых. Рено – беспринципный коп, он работал над делом так, как считал нужным, и под конец собирался передать femme fatale в руки правосудия, пусть и с некоторым сожалением. Особенно мне понравился этот его ход с манерой жутко одеваться. Ему, как истинному итальянцу, такое далось наверняка нелегко. Итак, Рено собирался послать предупреждение сообщникам Монкады, да Сильва в случае чего выставил бы дело как самозащиту офицера при исполнении, а меня должны были задержать в аэропорту при попытке воспользоваться паспортом убитой девушки.

Не поспать ли мне? Нет, нельзя пропускать открытие почты, решила я и отправилась гулять вокруг Люксембургского сада, чтобы как-то дотянуть до семи утра. Я нашла открытое кафе, купила орешков в шоколаде и допотопную открытку с панорамой Парижа, попросила у мрачного с самого начала рабочего дня официанта ручку, написала на обороте открытки адрес моего верного рыцаря из Финсбери и добавила:

Д.,

это не подарок. С тебя один фунт. Не сомневаюсь, что Руперт с радостью займется продажей.

Целую,

Дж.

В конце концов, есть же еще налоговые вычеты! С Монкады я деньги получила неофициально, а продав Рихтера Дейву за один фунт, я вернула изначально вложенную сумму плюс прибыль и получила шанс вернуть 28 пенни с каждого фунта в налоговой декларации. Хоть чему-то меня научила работа у Руперта!

Ну а потом пробило восемь, и мы с Рихтером оказались первыми посетителями почты в тот день.

28

На прощание я подарила консьержке кустовую гвоздику в горшке и шарф от Сони Рикель, который мне никогда особо не нравился. После бессонной ночи и огромного количества выкуренных сигарет у меня слегка кололо в ушах, руки дрожали, но вот сознание было кристально ясным, словно до блеска начищенная ванная. Фиолетовые тени под глазами даже сыграли мне на руку, когда я протянула консьержке аккуратную картонную коробку с одеждой Рено (из карманов я предусмотрительно вытащила пластиковую обложку от моего фальшивого паспорта и кредитки) и спросила, не будет ли она так любезна сохранить эту коробку в подсобке на случай, если месье все-таки надумает забрать свои вещи. Несчастные любовники, которых разлучила судьба, – стандартный сюжет ее обожаемых телесериалов, и хотя ей отчаянно хотелось узнать все подробности, мне удалось прозрачно намекнуть, что разговоры об этом причиняют мне слишком сильную боль. Я напомнила ей, что сегодня вечером приедут из грузоперевозочной компании, объяснила, что друг обещал подвезти меня в аэропорт, поблагодарила ее за все, не преминув раз сто согласиться, что мужчинам нельзя доверять, взяла сумку, вышла на улицу и дошла до той самой остановки, где когда-то заметила следившего за мной Рено. Автобус был битком набит людьми, мне пришлось цепляться за поручень, зажав сумку между коленями, и с трудом удерживать равновесие на поворотах. Когда я вообще в последний раз ездила на автобусе? Сколько у меня есть времени, пока таинственный друг Рено из префектуры наконец не поймет, что «Лианну» в аэропорту ждать бесполезно? Наверное, у меня есть день, может быть, два, а потом они придут с расспросами к консьержке. Ну, она хотя бы получит удовольствие. Мне будет не хватать моих вещей, но ведь всегда можно купить другие. К тому же мне пора задуматься над новым образом.

Когда автобус наконец преодолел пробки и добрался до кольца за церковью Сакре-Кёр, кроме меня, в салоне никого не осталось. Я пристроилась в хвост группе туристов, поднимавшихся по крутой лестнице к базилике, а потом присела на ступеньки рядом с молодыми людьми с рюкзаками. Кто-то играл на бонгах, и, несмотря на ранний час, уже пахло травкой. Порывшись в сумке, я достала бумажник Рено. Как я и предполагала, он оказался пустым, если не считать пары купюр, фальшивого полицейского значка, которым он размахивал на улице Гут-д’Ор, и почтовой квитанции на получение заказного письма из Амстердама. Кстати, вся эта история с поддельным паспортом выглядела довольно убедительно, да и адрес такого полезного знакомого в Амстердаме может мне пригодиться. Потом я достала старую, допотопную «нокию» Рено, той же модели, какой я воспользовалась на яхте Баленски. Наверняка где-нибудь у него был телефон посовременнее, но он был осторожен и при мне его ни разу не засветил. И бог с ним! Особых надежд насчет телефона я не питала: естественно, журнал вызовов и сообщения были стерты, осталось лишь информационное сообщение от «Франс телеком», пришедшее сегодня утром. Единственный вызов был на мой номер, в тот вечер, когда мы встречались с Монкадой.

Зато я нашла фотографии. Вначале кадры из Рима, которые он сам мне показывал, потом фотографии того времени, когда он следил за мной в Париже: вот я покупаю газету, курю, сидя за столиком в кафе «Пантеон», бегаю в парке. Но самыми неожиданными оказались снимки, которые он делал, пока я спала: крупный план моих разметавшихся по подушке волос, обнаженное тело с раскинутыми в стороны руками на постели, словно на порнографических работах Хогарта. Черт! А вот каблук моей туфли, когда Рено поднимался за мной по лестнице, а вот я наклоняюсь над раковиной сплюнуть зубную пасту (снято под углом из спальни), а вот я разбираю сумку, вернувшись из магазина. Сотни снимков. Я долго рассматривала их, и чем дольше смотрела, тем меньше они напоминали мне фото, сделанные двойным агентом, подглядывающим за мной и контролирующим каждый мой шаг. В этих интимных снимках была даже какая-то нежность, ласковое внимание, с которым он запечатлел столько мимолетных моментов моей жизни.

– Простите. Сфотографируйте нас, пожалуйста!

Испанская парочка, полные и прыщавые, протягивали мне телефон. Еще один дурацкий телефон. Улыбаясь, я щелкнула их обнимающимися на фоне мраморного фасада. О эти краткие моменты счастья…

Оглядевшись в поисках урны, я уже собиралась избавиться от телефона Рено, но тут он завибрировал у меня в руках. Номер начинался на 06, значит французский мобильный. Сообщение оказалось кратким:

Пока не видно.

Как мило с их стороны сообщить мне об этом! Единственное, что меня волновало, так это то, что после исчезновения Рено да Сильва обвинит во всем меня, а не людей Монкады. А так получится, что Рено жив-живехонек, отвечает на сообщения с Монмартра – с того места, где мы с ним познакомились. Грех упускать такой шанс, Джудит! Я быстро ответила:

En route. Тебе что-нибудь говорит фамилия Джентилески?

Решила узнать, рассказал ли им Рено, где я держу деньги. Из урны отвратительно воняло рвотой и фастфудом. Ко мне подошел уличный торговец и показал на свой поднос с пластиковыми браслетами с именами.

Снова вибрация.

Bien. Non[38].

Значит, об этом он им не сообщил, значит, им не придет в голову явиться в депозитарий в Венсене с ордером на обыск, значит, если голову Рено когда-нибудь и выловят из Сены, то все сочтут это старомодной omerta, местью по-сицилийски. Я не настолько наивна, чтобы полагать, будто у полиции нет других доказательств моей встречи с Фицпатриком и связи с Рено, кроме его мобильного. Да Сильва наверняка уже давно получил все снимки, да еще на мне висит загадочная смерть какой-то наркоманки, но уже завтра компания «Джентилески» примет на работу нового сотрудника. Бесспорно, пора задуматься о новом образе.

Я быстро ответила:

Merci. A plus.

До скорого. Однако мне почему-то отчаянно не хотелось избавляться от телефона. Ведь, можно сказать, впервые я получила вот такое необычное признание в любви.

Весь день я бродила по западной части города. Могла бы пойти в музей, чтобы хоть как-то убить время, но на картины смотреть совершенно не хотелось. Я дошла до парка Монсо и, невзирая на холод, умудрилась проспать на скамейке целый час, подложив сумку под голову. Проснулась я оттого, что какой-то малыш пытается развязать мне шнурки, а его молодая, шикарно одетая мать стоит рядом и неодобрительно смотрит на меня. Наверное, она приняла меня за алкоголичку или бродяжку – совершенно немыслимое явление для самого элегантного и безжизненного парка Парижа. Я купила кофе и стакан воды, чтобы немного взбодриться, скорее по привычке, чем от реального беспокойства, пробежалась взглядом по заголовкам газет. Поразительно! Сколько же человек надо убить, чтобы о тебе наконец уже написали в газетах?!

Около семи вечера я послала Иветте сообщение:

Ты дома? Мне надо с тобой встретиться.

Время от времени мы с ней переписывались, я рассказала ей, что давно нигде не появляюсь, потому что познакомилась с потрясающим парнем и провожу с ним все свободное время. Когда она ответила, я уже подошла к стоянке такси, думая о том, что городская жизнь возвращается к тем временам, когда все жили в своих берлогах, а общались только в общественных местах. Мы с Иветтой были знакомы уже почти год, но мне даже не приходило в голову спросить, где она живет. Как выяснилось, моя подруга снимала квартиру в пятнадцатом округе, в одном из тех жутких современных домов, чьи фасады портят облик Парижа, словно неудачная работа стоматолога-протезиста. Она не сразу ответила на звонок в домофон, как будто раздумывала, пускать меня или нет, но в конце концов из динамика все-таки раздалось: «Да?», я вошла в подъезд и пешком поднялась на пятый этаж по бетонной лестнице.

Иветта явно только что проснулась: она открыла мне в трусиках и мятом коротком свитшоте, на голове сущий бардак, лицо без тонального крема оказалось прыщавым, руки и ноги красноватого оттенка – им тональник тоже не помешает, подумала я. Жила она в маленькой захламленной студии, дешевые благовония с ароматом пачули не могли перебить тяжелый запах пота, дыма и мусора. Повсюду валялась одежда, из-под гор кружева и кожи едва виднелся матрас-футон – единственный предмет мебели во всей квартире. Смотрела она на меня напряженно, точно так же чувствовала бы себя и я на ее месте, если бы жила в такой квартире.

– Ну вот так я живу. Чаю хочешь?

– Спасибо, это было бы замечательно!

У Иветты была электрическая мини-плита, чайник и микроволновка во встроенном шкафчике. Она достала две чашки и два пакетика с мятным чаем, а я тем временем решила сходить в ванную.

«Ванная» находилась еще в одном шкафу – крошечный душ, унитаз и раковина, все давно не мытое, кран испачкан зубной пастой. Валявшееся на полу полотенце пахло плесенью, но я все равно открыла горячую воду и хорошенько отмылась, почистила зубы, быстро нанесла увлажняющий крем и накрасилась. Из набитой вещами сумки на меня укоризненно поглядывало дуло «глока». Сначала я собиралась просто убить Иветту и забрать ее документы, но у нас слишком разный цвет лица.

– Итак, – бодро провозгласила я, выйдя из ванной, – не хочешь сходить куда-нибудь? Я угощаю!

– Давай, – подозрительно посмотрела на меня Иветта, – но еще вроде как рановато…

– Можем сходить куда-нибудь выпить по коктейлю, а потом я собиралась к Жюльену. Как тебе такой вариант?

– Ладно.

Мы попили чая, я съела пару ложек «Нутеллы» из одинокой банки, стоявшей в крошечном холодильнике. Когда Иветта начала долгий процесс сборов перед выходом в свет, я прилегла на футон и включила новости. Сейчас, когда она окончательно проснулась, в ее движениях появилась собранность, профессиональная грация, словно у балерины. Винтажное платье-футляр из изумрудной чесучи, подводка, тушь, босоножки «Трибьют» на высоком каблуке и с ремешком на щиколотке – и вы никогда бы не поверили, что эта девушка живет в такой жуткой квартире. Я привела себя в порядок за две минуты: простое черное трикотажное платье от Александра Вана, черные шпильки, и ничего лишнего.

– Возьмем кокса?

– Я сейчас не хочу, может, попозже. Ты готова? – спросила я.

Иветта кивнула, крутя в руках телефон. Она, кажется, понимала, что здесь что-то не так, но не могла устоять перед искушением гульнуть на халяву.

– Можешь оставить вещи здесь. В смысле, можешь переночевать у меня, если хочешь.

– Нет, они могут мне понадобиться.

– Встречаешься со своим новым парнем?

– Может, попозже, – ответила я и закинула дорожную сумку на плечо, едва удержав равновесие на высоких каблуках.

– Тогда пошли!

Выйдя из квартиры, больше напоминавшей сквот, Иветта сразу же повеселела и рассказала мне о крутой вечеринке, которую кто-то устраивал в складе рядом с Сен-Мартен, какой-то «арт– и фешен-хеппенинг», о котором будет говорить весь город. Иветта сообщила, что работает на этом проекте стилистом, но, судя по бардаку в квартире, ее карьера всякий раз начиналась и заканчивалась так быстро, что она успевала только стянуть побольше тестеров и пробников косметики. Времени было еще только девять вечера, поэтому мы выпили по аперитиву в местном баре и только потом поехали на улицу Терез. Если не считать пары ложек «Нутеллы», я даже не помнила, когда ела в последний раз, поэтому из бара я прихватила горсть попахивающего мочой арахиса. Надо что-нибудь съесть, чтобы руки не тряслись.

До Жюльена мы добрались около десяти, как раз к открытию. Я надеялась, что, если приду с Иветтой, Жюльен не станет задавать лишних вопросов, но за стойкой не было никого, кроме бармена. Он жестом пригласил нас пройти, и мы вошли в безлюдный клуб. Он бросился за нами, чтобы налить коньяк.

– Отстой! – протянула Иветта, пнув барный стул.

– Ничего, вечер еще только начинается. Вон, посмотри-ка! – показала я на двух высоких подтянутых блондинов, появившихся в дверях. – Гитлерюгенд!

Они сразу подошли к нам и предложили чем-нибудь угостить. Заиграла музыка, и через полчаса в клуб начали подтягиваться посетители. Иветта уже изрядно набралась, удалилась в кабинку и вернулась в черных кружевных тонгах и лифчике, обвилась вокруг арийца, которому не пришлось повторять дважды, и тот быстро увел ее в темную комнату.

– Ты с нами?

– Скоро присоединюсь.

Иветта ушла, а я принялась внимательно рассматривать девушек. Выбор был невелик, а мне нужно было найти кого-нибудь хотя бы с похожим цветом волос. Последний поезд в Амстердам отправлялся в двадцать минут первого, но наконец в 11:20 в клуб вошли они. Молодая женщина с мужчиной постарше, он с видом собственника держал ее за руку, но она выглядела более спокойной и опытной. Она легонько поцеловала его и пошла в кабинку, а он направился к бару. Через несколько минут она вернулась в розовом кружевном трико с глубоким вырезом, ее темные соски слегка сплющились под туго натянутой тканью. Идеально! Я кивнула своему блондину, который уже поглядывал в сторону темной комнаты, встала и пошла в кабинки, захватив с собой дорожную сумку. Закрыта оказалась всего одна кабинка.

Вскрывать замки я совершенно не умею, поэтому просто подлезла под дверью и быстро нашла ее сумку – мягкий черный клатч от «Прада». Я вытряхнула из него все содержимое, открыла бумажник, вытащила несколько кредитных карт и чеков и наконец нашла то, что искала, – удостоверение личности. В тусклом освещении толком разглядеть фотографию мне не удалось, но в темное время суток Мари-Элен Бодри вполне могла бы сойти за моего двойника. Оказалось, она замужем, но я решила, что вряд ли ее пожилой спутник и есть супруг, вот ведь нехорошая девочка! Сначала я подумала, не подбросить ли ей паспорт Лианны, но потом вспомнила, что на нем моя фотография. Убрав все обратно в бумажник, я засунула его в клатч, а удостоверение личности положила в карман своей сумки. Было 11:32. Успеваю, но впритык.

Перед уходом я заглянула в темную комнату. Иветта лежала под своим блондином, в полумраке я увидела, как блестят каблуки ее босоножек. Конечно, ей придется оплатить счет, но, с другой стороны, она даже не предложила мне вернуть те самые пятьсот евро. Я бы, конечно, не взяла, но так себя не ведут. В 11:35 я вышла в холл, отдернула занавес и уже взялась за дверную ручку, но тут из темноты возникла фигура Жюльена.

– Мадемуазель Лорен?

– Простите, Жюльен, но мне пора…

– Не так быстро, – перебил он, тихо закрыв дверь у меня перед носом, – мне нужно с вами поговорить.

– Хорошо-хорошо, только недолго!

– Bien sûr, Mademoiselle.

Жюльен остановился за стойкой администратора и пригласил меня пройти в кабинет. Там все было очень просто, никаких излишеств, только стол с компьютером, дешевое офисное кресло да стопка чеков в ярком свете настольной лампы. Я поставила сумку на стол и выжидающе посмотрела на хозяина заведения.

– Мадемуазель Лорен, ко мне снова приходили, и на этот раз полиция. Они снова задавали вопросы. О вас.

– Когда?

– То ли вчера, то ли сегодня, точно не помню.

– Сколько вы хотите? – прямо спросила я, так как у меня не было времени на все эти чертовы кошки-мышки.

– Собираетесь в поездку? – Он выразительно посмотрел на мою сумку.

– Это вас не касается! Так сколько вы хотите?

– Пять тысяч.

– За что?! Как вы думаете, зачем я им понадобилась?

– Хотите рассказать об этом?

– Столько у меня при себе нет.

– В таком случае можете отдать столько, сколько есть. И прошу вас больше здесь не появляться!

Поймите меня правильно: я не собиралась этого делать. Полезла в сумку за деньгами, но пистолет просто сам прыгнул в мою руку, ваша честь! Нет, неправда. На самом деле у меня просто не было времени. Я могла бы сказать ему, что сегодня не его день, что не стоило ему меня злить, потому что, когда я злюсь, со мной не очень приятно иметь дело, но на такие театральные ужимки тоже не было времени. Наклонившись над столом, я дважды выстрелила ему в грудь, скинула туфли и бросилась бежать по улице Терез.

Как-то раз мы с Рено сидели в баре отеля «Крийон» и стали свидетелями неприятной сцены. Рядом с нами за крошечным мраморным столиком сидела молодая пара. Мужчина был небрит и лохмат – мог бы сойти за известного актера, женщина – красавица в стиле Умы Турман до того, как та сделала ботокс. Пепельные волосы убраны в гладкую прическу, открывая лицо в духе моделей Пикассо. На ней было кашемировое пальто изумительного кремового цвета, хотя погода стояла довольно теплая. Она пришла первой, заказала два мартини, а он явился с опозданием, держа в руках дешевый букет из магазинчика на углу. Сначала они тихо беседовали, попивая мартини, а потом она вдруг разрыдалась – стильно, красиво, блестящие, словно кристаллы Сваровски, слезинки блестели на густых ресницах, обрамлявших глаза неестественно яркого бирюзового цвета. Потом она встала, причем встала с таким видом, что я сразу поняла: она прекрасно знает, что взгляды всех мужчин в баре прикованы только к ней. Прикрыв свою лебединую шею мягким воротом пальто, она наклонилась вперед и сказала:

– Прости, но я так больше не могу! С меня хватит!

Она взяла со стола уже начавший увядать букет, со всей силы ударила мужчину цветами по лицу, швырнула букет на пол и бросилась к выходу. Мужчина медленно встал, убрал со щеки прилипший лепесток гвоздики и ошеломленно огляделся по сторонам с видом оскорбленной невинности. Официанты выстроились в ряд, словно группа поддержки футбольной команды, и принялись одобрительно кричать:

– Она пошла туда! Догоните ее, месье, она пошла вон туда!

Мужчина послушно побежал догонять ее. Вскоре мы увидели их на другом берегу, они целовались и хихикали, гуляя по набережной. Под распахнутым пальто на девушке оказалась дешевая джинсовая юбка и мужская пижамная рубашка. Ребята все разыграли как по нотам: идеальный способ не платить за коктейль! Может быть, они были студентами театрального института или актерами. Дело в том, что парижане гордятся репутацией своего города и знают, что им положено ценить ссоры между влюбленными, а также восторженно ахать при виде босой девушки, бегущей по ночной улице с выражением отчаяния на лице, поэтому я не боялась привлечь лишнее внимание. На бегу я подумала о другой девушке, которая тоже бежала босиком по улицам города, но тот летний вечер сейчас показался мне таким далеким и невинным… От улицы Терез до Северного вокзала почти три километра, которые я пробежала за шестнадцать минут – неплохой результат, да еще и с тяжелой сумкой.

Задыхаясь, я протиснулась через привычную толпу пьяниц и цыган у входа, подбежала к автомату для покупки билетов и купила билет до Амстердама. Автомат, естественно, не хотел принимать купюру в пятьдесят евро, но заплатить картой я не рискнула. Поглядывая на часы, я лихорадочно принялась разглаживать банкноту. Нет, только не это! Неужели я попадусь на такой ерунде, как покупка билета на поезд?! Хотя Аль-Капоне тоже прокололся на налогах. До меня донесся странный булькающий звук, но в ту же минуту я поняла, что это мой собственный истерический смех. Автомат выплюнул купюру во второй раз, потом в третий. Я сделала глубокий вдох, с хирургической точностью расправила уголки банкноты и снова вставила ее в щель для приема оплаты. Секунд двадцать мне даже казалось, что я вот-вот уверую в Бога. Aller simple, I adulte. Спасибо Тебе, Господи! Я даже успела прокомпостировать билет в автомате в конце платформы и вскоре уже входила в вагон, с жутко грязными пятками и дорожной сумкой.

Эпилог

Взгляд изнутри

Наступил первый вечер Биеннале. С момента моего отъезда из Парижа прошел почти год. Небо над Сан-Джорджо Маджоре окрасилось в потрясающие оттенки розового и голубого, и все принялись повторять, что небо напоминает роспись Тьеполо, как, собственно, и вся Венеция. У набережной стоял катер, готовый перевезти через лагуну орущую толпу дилеров и шлюх из мира искусства. Возле Дзаттере, между двумя левиафанами из матовой стали, ютился «Мандарин». Корпуса огромных кораблей нависали над белой церковью Массари, создавая совершенно сюрреалистическую инсталляцию. Да, если Стив не хочет ударить в грязь лицом, придется ему обзавестись яхтой побольше. Вечером мы с ним собирались поужинать. В «Гарри бар» я идти отказалась, поэтому сначала мы собирались выпить по коктейлю на великолепной плавучей террасе отеля «Гритти», а потом пойти в «Тратторию аля Мадонна» в Сан-Поло и заказать там ризотто из морских ежей, хочет Стив того или нет. Я присмотрела три скульптуры Куина для сада в его новом лондонском доме – увеличенные изображения эмбрионов, скрючившихся в гранитных утробах, словно загадочные обитатели подводного мира. С эстетической точки зрения скульптуры в кои-то веки оказались и правда хороши. Но сначала надо было появиться в «Бауэре» на приеме Джонсона Чанга для гонконгских галерейщиков, а потом, если будет время, заглянуть в «Прада фаундейшн». Водитель водного такси протянул мне руку и помог подняться на борт. За мной последовала компания стилистов и фотографов, освещавших Биеннале для журнала «Вэнити фэр». Мы перекинулись парой слов с покупателем Марио Тестино, но на самом деле мне хотелось лишь с жадностью наслаждаться потрясающими видами.

Вход на прием к Чангу был исключительно по приглашениям, и в моем модном клатче от Сен-Лорана лежал изящный свиток из древнего китайского пергамента. Перед входом стояла парочка папарацци и туристы, с завистью глядевшие на ковровую дорожку. Обойдя их, я подошла к девушке, встречавшей гостей, та отметила мою фамилию в списке приглашенных, а я посмотрела на просторный, отделанный мрамором и бронзой холл отеля, выходивший на каменную террасу в византийском стиле. Между совершенно неуместными в этой атмосфере работами современных шанхайских художников стояли официанты с подносами, уставленными бокалами неизменного «Беллини».

– Ты идешь?

– Лоренцо! Ciao, bello! А я как раз собиралась тебя искать!

Лоренцо, венецианец с каштановыми волосами и светло-голубыми глазами, был представителем «другого лондонского дома» в Милане. Когда мы с ним переспали в Киеве, он сообщил мне, что одна из его прапрабабушек прославилась тем, что влепила пощечину Байрону.

– Полагаю, ты знакома с Рупертом?

Руперт! Он еще сильнее растолстел, лицо стало еще багровее – типичный обитатель британских островов за границей, в помятом льняном костюме и дурацкой панаме. Я внимательно посмотрела на бывшего шефа, но тот ответил:

– Нет, по-моему, мы не знакомы.

– Элизабет Тирлинк, – представилась я, заметив, что Лоренцо уже умчался, оставив нас наедине посреди толпившихся у входа людей.

Руперт протянул мне потную руку. Я внимательно изучала его, пытаясь понять, не мелькнет ли в его глазах огонек узнавания, – но нет. Да и откуда? Джудит Рэшли и женщина в темно-синем замшевом платье от «Селин» и в безупречных туфлях на высоком каблуке существовали в разных измерениях. Тем более кто же обращает внимание на прислугу? Кстати, в результате я даже не стала менять прическу.

Не выпуская моей руки, Руперт спросил:

– Кого вы представляете?

– Никого. У меня своя галерея. «Джентилески». Мы выставляемся в Дорсодуро.

– Ах да, «Джентилески»…

– Приходите завтра к нам на открытие, – вежливо сказала я, доставая из сумочки визитку. – Я привезла балканских художников, очень любопытные работы!

– Приду с радостью! – улыбнулся Руперт, и я поняла, что толстяк флиртует со мной, как будто на что-то надеется.

– Лоренцо ждет, вы идете? – поинтересовалась я.

– Нет… э-э-э… вообще-то, меня не пригласили.

Не пригласили! Ах, бедняжка!

– Очень жаль.

– Там слишком много народу.

– Конечно. Толпа. Что ж, Руперт, тогда увидимся завтра!

Подставив щеку для поцелуя, я отвернулась, и администратор приподнял бархатный канат, закрывавший вход в холл. Гордо подняв голову, я растворилась в толпе, спиной чувствуя на себе взгляд Руперта. На Венецию опустились сумерки. Лазурные волны блестели у моих ног. Я взяла бокал, встала у парапета и долго смотрела на воду, ощущая поразительную легкость.

Примечания

1

Добрый вечер (фр.). – Здесь и далее примеч. перев.

2

Развлекайся! (фр.)

3

Игра слов: фамилия героя Тайгер переводится на русский как «тигр».

4

Прошу вас, дамы (фр.).

5

Сию минуту, мадам (фр.).

6

Десерт с экзотическими фруктами (фр.).

7

«Простите» (фр.).

8

Мадам желает, чтобы я убралась в номере? (фр.)

9

Нет, спасибо, не сейчас (фр.).

10

– Прикажете подать автомобиль, мадам?

– Нет, спасибо. Мы хотим прогуляться! (фр.)

11

«Для прекрасной синьорины!» (ит.)

12

«Как скажете» (ит.).

13

Золотая молодежь (ит.).

14

«Спасибо» (ит.).

15

– Добрый день, синьора. У меня назначена встреча с синьором Монкада. Он здесь?

– Через дорогу (ит.).

16

Хорошо (ит.).

17

Готово (ит.).

18

Конечно, синьорина. Прошу вас (ит.).

19

Здесь: Спокойной ночи, дорогая. Спокойной ночи, красавица!

– Спокойной ночи! (ит.)

20

Какая же ты все-таки красавица! (фр.)

21

Ночь (фр.).

22

Привет, дорогая! (фр.)

23

Малиновый кир (фр.).

24

Вот так, сюда! (фр.)

25

Очень просто (фр.).

26

Пойдемте, дамы (фр.).

27

Все хорошо? (фр.)

28

Большой кофе со сливками и свежевыжатый апельсиновый сок (фр.).

29

«Прошу сюда» (фр.).

30

Какой… неприятный сюрприз! (фр.)

31

Ах это вы, добрый вечер, мадемуазель (фр.).

32

Как говорится (фр.).

33

Именно (фр.).

34

Слушаю (ит.).

35

Французская глубинка (фр.).

36

Добрый вечер (ит.).

37

Мадемуазель? У вас все в порядке? (фр.)

38

Хорошо. Нет (фр.).

Content

Л. С. Хилтон
Маэстра

Пролог

Часть первая Взгляд снаружи

Часть вторая Взгляд изнутри

Часть третья Взгляд снаружи

Часть четвертая Взгляд снаружи

Эпилог Взгляд изнутри

Примечания