Сергей Самаров

Возраст гнева

Пролог

Походка у него была, как у молодого и сильного человека, хотя он давно уже пребывал в зрелом возрасте. Обычно люди «после тридцати», которые прекратили систематические тренировки, так уже не ходят. Равиль Эмильевич сохранил свой широкий упругий шаг даже к сорока годам, когда вышел на пенсию. Выслуги лет ему хватало. Повышения по службе не предвиделось. Должность соответствовала званию, и переход на более высокую должность ему «не светил». А усталость за годы службы накопилась такая, что не каждый самосвал поместил бы ее в своем кузове. Потому, как говорил сам бывалый офицер, он и оставил службу. Да и с новым, недавно назначенным начальником штаба, человеком приезжим, имеющим свои привычки и пристрастия, отношения не сложились. А продвижение по службе зависело именно от него. «Не сложились, и ладно», — решил Равиль Эмильевич. Это только ускорило принятие решения о выходе на пенсию.

Высокий, широкоплечий, с сильным торсом, он даже в бесформенной камуфлированной одежде производил впечатление крепкого атлета. Да, по сути, он им и был. И не каким-нибудь цирковым, который, подбрасывая пустотелые гири, демонстрирует публике свои раздутые «химией» телеса, а настоящим, хорошо подготовленным бойцом, сильным не только телом, но и характером. Равиль Эмильевич привык прямо и жестко, не мигая, смотреть людям в глаза. Слабохарактерного человека такой взгляд всегда приводил в трепет.

На улице стремительно темнело. Зажглись фонари. Но на дорожке, идущей вдоль дома, освещения не было, свет сюда падал из окон выгнутой дугой девятиэтажки. Да еще над входами в подъезды горели обычные тусклые лампочки, вставленные в матовые плафоны. Но они освещали только входные ступени.

До дома оставалось совсем немного, когда Равиль Эмильевич увидел, как из его подъезда вышли четверо мужчин в такой же, как у него, камуфлированной форме. Спустились с крыльца и хотели было двинуться дальше, как вдруг заметили Равиля Эмильевича. Он махнул им рукой, они остановились в ожидании.

Обменялись рукопожатиями, перекинулись несколькими словами, после чего Равиль Эмильевич сделал приглашающий жест и первым вошел в подъезд. Четверо гостей последовали за ним.

* * *

Тревогу утром подняла пожилая соседка по этажу, вышедшая с переполненным ведром к мусоропроводу, расположенному на лестничный пролет ниже. До мусоропровода она не дошла — заметила, что дверь в квартиру соседа-офицера приоткрыта. Любопытство толкнуло пожилую женщину заглянуть в образовавшуюся щель. На полу в прихожей лежал ее сосед. Опираясь на слабеющие руки, он пытался доползти к выходу.

Поначалу ничего страшного женщина не заметила. Ее покойный муж тоже время от времени, чаще всего в аванс и получку, передвигался по квартире ползком. Это было еще на старой квартире, где они жили вместе. В новый дом она въехала уже одна. И уже успела отвыкнуть от подобного зрелища. Да и сосед-офицер казался человеком непьющим. А по своим наблюдениям женщина знала, что непьющие люди, приняв даже совсем немного, пьянеют очень быстро.

Соседка была женщиной сердобольной, ей захотелось помочь несчастному. Поставила ведро, приоткрыла дверь шире. И только тогда разглядела, что сосед пытается выползти из… лужи крови. Прямо на ее глазах силы покидали раненого: он тяжело опустился на пол, руки беспомощно вытянулись, ослабленные пальцы растопырились.

Женщина очень боялась вида крови. Она вскрикнула и кинулась к своей квартире. Но тут же сообразила, что у нее нет ни домашнего, ни мобильного телефона и стала стучать в двери соседям по лестничной площадке. На шум высунулся заспанный молодой мужчина в трусах и майке. Женщина принялась сбивчиво объяснять, что нужно вызвать полицию и «Скорую помощь». В испуге она забыла, что заспанный сам был врачом. Наконец, с трудом поняв, о чем просит соседка, он, как был в трусах и майке, поспешил в квартиру офицера. Но пробыл там недолго. Очень скоро вернулся и, обращаясь к прибежавшей на крик жене, произнес:

— Вызывай полицию. Там, похоже, убийство.

— И «Скорую», и «Скорую»… — напомнила соседка.

— «Скорую» не надо, — резюмировал врач. — Он уже мертв.

Старушка ойкнула и в испуге закрыла лицо руками…

* * *

Дверь в квартиру у меня металлическая, и открывается она, как все нормальные двери, наружу. Это только на Крайнем Севере принято строить дома с дверями, открывающимися внутрь. Но это обусловлено тамошним климатом. За ночь может нанести столько снега, что наружу дверь просто не откроется.

На всей же остальной территории нашей страны двери обычно открываются наружу. Но — с недавнего времени. До этого, слышал я, как и на Севере, советские двери тоже открывались внутрь квартиры. Эту конструкцию применяли по личному приказу товарища Берии во времена господства пресловутого НКВД. Оперативные сотрудники постоянно жаловались на то, что отбивают себе ноги, выламывая двери, которые им не хотят открывать «враги народа». Возразить наркому в те времена никто не решился. Всем строительным организациям был дан категоричный приказ: строить дома с дверями, открывающимися внутрь квартиры.

И только после Перестройки люди стали ставить себе сначала двери, открывающиеся наружу, а потом и металлические двери, которые невозможно выбить ударом ноги. Я, кстати, себе такую не ставил — я получил квартиру с уже готовой металлической дверью и с комплектом тяжелых (карманы рвать!) ключей от дорогого замка.

Я услышал звонок и поспешил открыть, даже не прикладываясь к «глазку» и не спрашивая, кто пожаловал ко мне в такое позднее время — часовая и минутная стрелки сошлись друг с другом в районе одиннадцати (в моем случае — двадцати трех).

Я еще держался за дверную ручку, когда увидел руку с ножом, вонзившимся в щель между дверью и металлическим косяком. Я не думал. Думать в такой момент — верная гибель. Я действовал автоматически, на отработанных рефлексах. Сначала просто среагировал и, изогнувшись, убрал в сторону свои кишки; одновременно свободной рукой захватывая руку нападавшего, сжимающую нож.

Продолжая держать дверную ручку, я слегка прикрыл дверь, после чего резко дернул руку с ножом, так, чтобы «гость» ударился головой об острую кромку дверного косяка. Раздался короткий вопль, рука с ножом судорожно дернулась, пытаясь освободиться. Но у меня тренированные цепкие пальцы. Я повторил рывок и еще раз приложил неизвестного о косяк.

И только после этого я распахнул дверь и дополнил работу косяка своим кулаком. Потом еще раз — коленом. Низкорослый человек с бритой головой и коротко стриженной бородой так убедительно подставил свою челюсть, что моя протезная коленная чашечка из высоколегированной стали не могла отказать себе в удовольствии нанести удар. Мне оставалось только слегка подпрыгнуть. Одновременно я вывернул руку противника, нож упал на пол прихожей. Нападавший мешком осел на бетонный пол лестничной площадки, перекрыв доступ к моей двери двум другим уродам.

Внешне эти уроды напоминали своего главаря — такие же бритые головы и короткие бороды. Только ростом выше и не такие массивные, как он. Да и возрастом значительно младше.

В руках одного из них был остро отточенный кусок арматуры, которым можно было и колоть, и бить, как металлической дубинкой. Место, за которое нападавший держал арматурину, было обмотано синей изолентой. Для удобства хватки и чтобы круглая железяка не скользила в руке — значит, понял я, специально готовился. Чем был вооружен другой, я пока не видел.

Эти двое не нападали, чего-то дожидались.

— Какие проблемы? — скороговоркой спросил я, уже успев восстановить дыхание после схватки с главарем.

— Ты, падла, мусульман на Кавказе убивал… — процедил сквозь зубы тип с арматуриной и, вместо того чтобы воспользоваться своим орудием, нервно ударил ногой в мою дверь. Дверь захлопнулась, отгородив меня от лысой троицы, и я получил возможность подготовиться к завершающей схватке. Много времени мне не требовалось. Я был в своей камуфлированной куртке, поясная кобура с пистолетом висела у меня за спиной. Одной рукой я достал оружие, другой открыл дверь.

Но уроды, похоже, не умели учитывать даже собственные ошибки. Нельзя дважды повторять один и тот же маневр, тем более что для одного из нападавших он закончился глубочайшим нокаутом и гарантированным переломом челюсти.

Тем не менее второй лысый пожелал повторить подвиг первого и, едва я приоткрыл дверь, просунул в щель свою заточенную арматурину. Может, это и не было повторением «подвига», просто таким образом бандит хотел не дать двери захлопнуться. Так или иначе, движение он не рассчитал и просунул руку дальше, чем нужно.

Я был начеку. Убрал живот и развернул корпус на девяносто градусов, так, чтобы оказаться параллельно траектории удара. Правая рука у меня была занята пистолетом, и потому действовал я одной левой. Как только острие железки прошло рядом с моим животом, я выпрямился и свободной рукой прижал к себе запястье противника. Он в это время рывком распахнул дверь, чтобы оказаться со мной лицом к лицу, в надежде, что достал меня своей «заточкой». Я выпятил живот, прижался к заточке мышцами пресса, одновременно с силой надавил на запястье нападавшего. Заточка сыграла роль рычага, который начал выворачивать противнику кисть. В результате арматурина выпала и в следующий момент оказалась в моей руке. Правда, ухватился я не за замотанную изолентой рукоятку, а за середину железки. Но она от этого только стала более управляемой. Это было сделано умышленно. Вы же представляете разницу между тем, как резать хлеб ножом и как — саблей. Короткое лезвие всегда практичнее.

Таким образом я обезоружил противника и вооружился сам.

Он понял это, хотя и не оценил моей щедрости. Я имел возможность сразу же нанести ему ответный удар той же заточкой. При этом с установившейся дистанции он не только не сумел бы защититься, но даже не заметил бы моего движения.

Вообще от колющих ударов с короткой дистанции защититься очень трудно, даже опытному бойцу-рукопашнику. Здесь существует два варианта действий. Первый — нанести удар на опережение. Причем бьющий должен быть на сто процентов уверен в своем ударе, в его нокаутирующей силе и точности, потому что невозможно нокаутировать человека, стукнув его, например, кулаком в плечо. Второй вариант — резко отскочить в сторону или назад, чтобы видеть оружие и иметь возможность защититься от нападения любым возможным способом. Второй вариант предпочтительнее, однако для использования этого варианта надо уметь думать и контролировать не только свои действия, но и действия противника.

Здесь же ни о каком контроле речи не шло. Судя по самоуверенности нападавших, которые рассчитывали убить меня до начала разговора, мне следовало ждать нового удара. И я ждал, готовый использовать свой трофей — отобранную у бандитов пику.

Но противник неожиданно выбрал второй вариант. Отскочить вбок в тесноте лестничной площадки у нападавшего возможности не было. И даже если бы он отскочил, я просто ударил бы урода тяжелой металлической дверью и постарался бы сделать это как можно резче и сильнее. Но он отскочил назад и сбил с ног своего подельника — третьего бандита, как я теперь увидел, тоже вооруженного заточкой из арматуры, но не успевшего ее использовать. Третий урод все это время топтался на месте, делая вид, что тоже участвует в деле.

При столкновении упали оба. И очень неловко — падать не умеют. Умное падение должно производиться так, чтобы упавший не травмировался. После падения нужно перекатиться и встать в боевое положение, конечно, если в планы бойца не входит атаковать из положения лежа. Так тренируются навыки, которые называются «нижней акробатикой».

Упавшие бандиты попытались одновременно и по возможности быстро вскочить на ноги, но только помешали один другому. Глядя на них, я вспомнил, как специально занимался, отрабатывая быстроту реакции, доводя каждое движение до автоматизма.

Улучив момент, я буквально выпрыгнул из дверного проема. Но выпрыгнул не просто так, а целенаправленно, точно приземлившись двумя ногами на лицо второму бандиту. Похоже, я и ему сломал челюсть. И не только челюсть — одна его надбровная дуга уже через секунду налилась синей гематомой величиной с детский кулак.

Бандит взвыл, ощупывая рукой гематому. Полученная травма вызвала в нем усиленное матовыделение, совмещенное с вонючим пото- и слюновыделением. Пришлось прервать выразительность нецензурной речи еще одним ударом кулака по затылку — сверху вниз, как молотком. После этого рука бандита бессильно упала на бетонный пол лестничной клетки. Он отключился.

Третьему я тоже не позволил встать на ноги. Он только успел подняться на четвереньки. Но так мне было удобнее бить. Прицелившись, я скользящим ударом подошвы сбоку надорвал ему основание носа. Это вызвало сильнейший болевой шок и обильное кровотечение. Дело в том, что под основанием носа у человека собираются в пучок нервные окончания. И такой удар является, по сути дела, ударом по обнаженным нервам. Представьте, что у вас обнажен зубной нерв, а вы пытаетесь этим местом грызть орехи. Ощущения примерно одинаковые. К слову сказать, в системе рукопашного боя стиля «ядовитая рука» удар в это место под определенным углом считается смертельным. Но я бил аккуратно, не имея намерения убить бедолагу.

Долго загибаться лысому уроду я не позволил. Приставив к его затылку пистолет, я, ухватив бандита за шиворот, отвел его в квартиру, где заставил взять моток веревки и связать руки своим подельникам. И не как получится, а так, как я скажу. В завершение я связал руки ему самому. Связывал я, как и полагается, спереди, и так, чтобы прочно соединить друг с другом тыльные стороны ладоней. У двух первых руки были связаны точно так же. Это вообще самый надежный способ фиксации.

Управившись с нападавшими, я сначала позвонил в полицию, вызвал наряд, а затем обыскал непрошеных гостей. У всех троих были с собой документы. Двое оказались владельцами таджикских паспортов, третий был гражданином России, постоянно проживающим в Дагестане. Это как-то оправдывало то, что я услышал от них в начале встречи — «Ты, падла, мусульман на Кавказе убивал»…

Признавать себя падлой я не желал, а в остальном сказанное было правдой, и по большому счету им было за что мне мстить. Хотя я лично про подобные случаи мести не знаю. Обычно месть бывает адресной и конкретной. Я же конкретики из их уст не услышал. И вообще, на Северном Кавказе воевало так много людей, что вряд ли хватит бандитов, чтобы отомстить всем побывавшим там. Но этот выпад хоть как-то объяснял суть претензий ко мне. Это я признавал, а с остальным пусть разбирается полиция…

Глава первая

Свой маленький «Джимни» я уже привык ставить прямо под окнами своей квартиры. Там располагались два колодезных люка — один канализационный, другой телефонный. Пространство вокруг них было основательно забетонировано. Таким образом, на этом участке земли не имело смысла ничего сажать, поскольку на бетоне даже сорняки, как правило, не приживаются. И я этим успешно пользовался, не вызывая раздражения соседских бабушек-цветоводов, заботливо следивших за газонами.

Я заезжал на бетон, оставляя колодезные люки между колес. Благо внедорожный клиренс был для этого подходящий. Никто из соседей, живущих надо мной (с некоторыми из них я только начал здороваться, но еще не знакомился), против моих действий не возражал. Поэтому я пока обходился без гаража и не пользовался платной стоянкой, хотя стоянки в нашем городе не такие дорогие, как, скажем, в Москве.

В Москву, похоже, даже простой хлеб доставляют самолетом откуда-нибудь из Нью-Йорка, а с покупателей потом взимают стоимость доставки. Если судить по вкусу московского хлеба, это именно так и происходит. Сколько моих знакомых побывало в США, и все возвращались голодными, сетуя на то, что в Америке невозможно вкусно поесть. И это несмотря на то, что на улицах американцы постоянно что-то жуют. Я же сам в Москве есть хлеб просто не могу, поскольку мой желудок не приспособлен для переваривания конкретно этого сорта резины.

Совершив утреннюю пробежку, я интенсивно отработал полчаса на боксерском мешке, основательно взбодрился, устав ровно настолько, чтобы усталость не мешала мне в течение дня. Когда тренировки регулярны, усталость никогда не держится дольше десяти минут. Именно столько времени уходит у меня на приготовление завтрака.

Позавтракав, я посмотрел на часы и отыскал в трубке номер капитана Сани.

— Товарищ капитан, я готов. Выходите. Сейчас буду у вашего подъезда.

— Попрошу у капитана частного сыска дополнительные десять минут, — ответила Радимова. — Как-никак, я от природы и по сущности своей женщина. А женщине, чтобы собраться, требуется больше времени, чем мужчине.

— Выходите через десять минут. Буду ждать в машине, — я проявил милость и согласился.

Я не люблю сидеть без дела. От безделья я обычно устаю больше, чем от самой интенсивной тренировки. И в машине чувствую себя намного лучше, чем в четырех стенах. Поэтому, доехав до соседнего дома, я стал ждать капитана Радимову, сидя за рулем своего автомобиля.

Женские «десять минут» намного больше общепринятых. Я посматривал на часы, прикидывая в голове, на каких участках пути от дома до городского управления внутренних дел мне можно будет прибавить скорость, чтобы компенсировать опоздание.

Наконец, она вышла, и я тут же забыл, что сетовал на ее медлительность. На полицейского она в этот момент мало походила. Как и всякая женщина, капитан Саня очень старалась понравиться (надеюсь, мне!). И понравилась.

— Рад встретить вас в таком, не побоюсь сказать, обворожительном виде, — сказал я. Судя по взгляду, она мой комплимент оценила.

— Спасибо, — у капитана от моих слов появился румянец. Мне вдруг захотелось представить, как она хмурится, допрашивая преступника.

— Вы специально готовились для встречи с полковником Свекольниковым? — мой вредный характер так и лез наружу. Капитан Саня слегка нахмурилась (этого я и добивался), села в машину. И тут же не осталась в долгу:

— Поехали… Кстати, полковник Свекольников и подполковник Лихачев просили меня срочно организовать им встречу с вами.

— Когда? Насколько срочно?

— Когда вы назначите.

— Зауважали… А ведь я их еще ни разу не бил! Что-то потом будет…

— Как я понимаю, кто-то через них желает нанять вас для поимки убийцы.

— Кто?

— А вот этого они мне не доложили. — Она продолжала сердиться на мои бестактные, но все-таки беззлобные слова. Если у меня с языка что-то временами и срывается, то это «что-то» не признак злобы или раздражения, а только проявление моего вредного характера.

— Пусть звонят. Встретимся.

— Можно дать ваш номер?

— Думаю, можно. Сейчас у них нет причин дружно давить на меня своим авторитетом. Если только они не продолжают обвинять подполковника Скоморохова. Теперь уже в убийстве майора Сарафутдинова. Не продолжают?

— Обвинять не пытаются, — вяло сообщила капитан Саня. — Но очень кисло о Скоморохове говорят. Он все же последний, кого посетил в тот вечер убитый. Может быть, кроме самого убийцы… А последний, кто видел убитого, всегда на подозрении — это классика жанра. Хотя правда в этом есть — нередко «последний» и бывает настоящим убийцей…

— Или убийцами… Один убийца — это маловероятно. Я еще вчера вечером посмотрел данные на Равиля Эмильевича. Офицер отдела боевой подготовки отдельного отряда спецназа внутренних войск «Росомаха», «краповый» берет… Одному человеку с таким бойцом справиться сложно. Рискованно даже пытаться. На дело, думаю, должны были идти как минимум двое, а то и трое. Например, подполковник Скоморохов, если его подозревают, просто обязан попасть под подозрение вместе с Аглаей Николаевной. Только вдвоем они и смогли бы справиться.

— Да, скорее всего, вы правы, — не стала возражать капитан Радимова, никак не реагируя на мою шутку. — Сейчас приедем, я вам покажу предварительные материалы судебно-медицинской экспертизы. Медицинский эксперт — патологоанатом — утверждает, что Сарафутдинов перед смертью был основательно избит. У него многочисленные гематомы на голове и на теле. Причем гематомы расположены так, что легко предположить — преступников было несколько и били они с разной дистанции под разными углами. Эксперт считает, что преступники были разного роста. Очень разного. Хотя и в этом случае вопрос однозначно не решается. Вот вам пример из уголовной практики: по заключению экспертизы, человека били разные люди под разными углами. Потом оказалось, преступник был один и добивал жертву ногами из разных положений. Поэтому данный вопрос оставим открытым. Если бы, скажем, убивать Сарафутдинова пришел кто-то с такой подготовкой, как у вас или у подполковника Скоморохова…

— К счастью, спецназ ГРУ не воюет со спецназом внутренних войск. Я обязательно ознакомлюсь с выводами экспертизы. Еще что-то интересное есть?

Я как раз проезжал перекресток с напряженным движением, резко переключил скорость и «газанул». Наверное, потому капитан Саня и промолчала, дожидаясь, когда мое внимание вернется к нашему разговору. Скорее всего, это была ее ментовская привычка, но я против такой привычки ничего не имел.

Однажды я ехал в машине, за рулем которой сидел мой товарищ, а рядом с ним беспрестанно, как отбойный молоток, тарахтела его жена. Причем чем сложнее было на дороге, тем активнее работал «отбойный молоток». Не в моих привычках вмешиваться в чужие семейные отношения, но я поймал себя на мысли, что с огромным удовольствием в той обстановке въехал бы правой стороной в ближайший столб.

Это я потом высказал жене товарища. После этого я стал для нее злобным и никчемушным человеком, неспособным воспитать свою жену, но активно пытающимся воспитывать чужую. Ну, женщинам со стороны виднее. Лично я считаю, что мою жену перевоспитывать уже поздно — такой, какая она есть, ее много лет делали родители, да и сейчас продолжают делать. Хорошо еще, что капитан Саня не считает так же, как жена моего товарища.

Радимовой хватило ума не отвлекать меня в сложной обстановке серьезным разговором. Молчала она, и когда я на скорости проскочил перекресток, и когда, в нарушение правил, я совершил обгон на пешеходном переходе. Меня это насторожило, и я повторил вопрос:

— Есть еще что-то интересное?

— Есть. Есть свидетель, который видел из окна, как из подъезда вышли четыре человека в камуфлированных костюмах. Судя по внешности, военные. Сарафутдинов в этот момент приближался к дому. Видимо, они приходили к нему. Равиль Эмильевич при виде этих людей ускорил шаг и призывно поднял руку. Может быть, даже что-то крикнул. Его дождались, и все вместе вошли в подъезд. Как эти люди выходили, никто не видел.

— Да, Сарафутдинов говорил подполковнику Скоморохову, что к нему в тот вечер должны были зайти друзья по службе. Мне это Скоморохов сам вчера рассказал.

Капитан Саня кивнула.

— Скоморохов это же и полковнику Свекольникову сказал. Это есть в материалах дела. Полный протокол допроса. Если по прошлому делу, которое я не вела, мне было запрещено предоставлять вам материалы, то сейчас у меня такое право есть. И потому у вас будет полный доступ к документам. Есть для этого еще одна причина, но об этом позже.

Мы как раз въехали во двор городского управления внутренних дел, и я с привычной наглостью припарковал свою машину на служебной стоянке посреди двора прямо под окнами кабинета капитана Радимовой. Она открыла дверцу и вышла. Я поставил машину на сигнализацию и догнал капитана уже на крыльце.

— Пропуск на вас я еще вечером заказала. Должен быть готов.

Мы прошли к стойке дежурного, который сразу же нашел мой пропуск. Я пошел следом за капитаном Саней, при этом специально немного отстал, чтобы полюбоваться ее фигурой. Сегодня она была в платье и выглядела очень женственной. Такой она мне нравилась куда больше, чем в привычном ментовском мундире.

Кабинет Радимова открыла своим ключом и сразу, не садясь за рабочий стол, включила чайник, чтобы побаловать гостя, то есть меня.

— Я сегодня без печенья, — признался я. — Вчера у Аглаи Николаевны Скомороховой съел, подозреваю, месячный запас, и потому она мне с собой ничего не выделила. В следующий раз напечет, даст мне, а я обязательно угощу вас.

Капитан Саня загадочно улыбнулась, порылась в своей сумке и выложила на стол сначала пистолет (она упорно не желала носить его в кобуре, хотя с платьем подмышечная или поясная кобура смотрелась бы действительно забавно), а потом и бумажный пакет с печеньем.

— Отравить не опасаюсь, сама пробовала, и до сих пор, как видите, жива. Кажется, слегка съедобно. Угощайтесь.

А она, оказывается, легко поддается перевоспитанию. Печенье я скромно попробовал и не забыл похвалить. При этом даже душой не покривил.

— Я вчера пыталась еще и пирожки испечь. С вареньем. Но не испекла, скорее — изгадила: у меня все варенье из пирожков вытекло и подгорело на противне. Я помню, как мама пекла. А у меня так не получается. Больше с пирожками никогда связываться не буду…

* * *

Несгораемые шкафы называются так по непонятной мне причине. Нет, я уверен, что сами они в случае пожара конечно, не сгорят, но их содержимое сгорит наверняка. Кроме того, несгораемые шкафы имеют одинаковый ворчливый характер. Независимо от того, стоит такой шкаф в полицейском участке или в штабе армии. И там, и там его упорно пытаются обозвать сейфом; и там, и там его дверцы открываются с жутким металлическим скрипом, от которого не спасает даже ежедневная смазка петель. Такой скрип нельзя не заметить, но к нему можно привыкнуть.

Капитан Радимова к этому скрежету, похоже, привыкла. А я от скрипа своего ротного несгораемого шкафа уже успел отвыкнуть. Но сделал вид, что уши мне скрипом не разрывает, все стоически вытерпел и дождался, когда она вытащит из стоящих на полке толстенных папок новый, относительно тонкий скоросшиватель и положит передо мной на стол.

— Следствие мы ведем параллельно с ФСБ. У них упор делается на противодействие вербовщикам ИГИЛ, а нам досталась уголовная составляющая. Если здесь ИГИЛ присутствует, то дело автоматически перейдет к следственному отделу управления ФСБ, и меня от расследования отстранят. Пока же приходится и мне этим заниматься.

— А что говорят улики? — поинтересовался я.

— Практически ничего… Я уже сказала, что свидетель видел четырех человек, которые пришли к потерпевшему в гости. Военные или нет, неизвестно. В сумерках невозможно было разобрать, есть ли на них погоны. Да и свидетель, который видел этих четверых из своего окна, особо к ним не присматривался. Он смотрел на дорогу, ожидал, когда к нему приедет брат. Тем не менее факт — четыре человека посещали убитого в день его смерти. Хотя небольшой процент ошибки показаний, вероятности того, что они приходили не к Сарафутдинову, и вообще у подъезда их встретил не он, существует.

Мы можем предположить бытовую ссору. Если, конечно, эти люди причастны к смерти Сарафутдинова. Тем более на кухне найдены четыре пустые бутылки из-под водки. Выпили они, судя по всему, крепко. Четыре бутылки на пятерых — с этого можно поссориться. Чаще всего бытовые ссоры происходят после употребления спиртного. Это не я утверждаю, это статистика говорит. Восемьдесят процентов случаев бытовых ссор с убийством или просто с дракой — после совместного пьянства.

Кто эти люди, неизвестно. Только подполковник Скоморохов сказал, что к Сарафутдинову должны были прийти бывшие сослуживцы. Но само понятие «бывшие сослуживцы» тоже растяжимое. Это можно понимать так, что они остались служить, а он уволился. А можно понимать и так, что они еще раньше уволились и только по привычке носят камуфлированные костюмы и общаются друг с другом. Да кто такие костюмы сейчас не носит! Вот вас, например, я в другой одежде и не видела.

Но есть в показаниях свидетеля одна интересная деталь. Он заметил, что один из четверых был очень маленького роста. Помните заключение патологоанатома? Следы от ударов, нанесенных человеком маленького роста. Вот потому мы и рассматриваем версию бытовой ссоры с последующим убийством. Следовательно, это дело моего ведомства.

Кроме того, есть еще один факт, который, правда, идет вразрез с версией бытовой ссоры. После бытовой ссоры, как правило, не происходит ограбление. Убийцы просто пытаются побыстрее исчезнуть с места преступления. А в квартире Сарафутдинова все было перерыто. Там что-то искали. При осмотре не нашли ни денег, ни каких-либо других ценностей. Не найдены также личные документы и документы на машину. А, судя по машине, убитый был человеком состоятельным.

— Какая у него машина?

— «Ленд Крузер 200» белого цвета.

— Солидно. А где находится машина?

— Неизвестно. Бывшая жена Сарафутдинова говорит, что он от нее машину прячет, поскольку женщина претендует на разделение имущества. Там такая история… Обычно суд делит только совместно нажитое имущество. До свадьбы у Сарафутдинова была другая машина — «Ленд Крузер 100». Ее он как-то хитро поменял в салоне на новую. С доплатой, естественно. Какая-то там в автосалоне специальная система обмена существует. Но поменял, уже будучи женатым. Он считает, считал то есть, что в этом случае он остался владельцем, бывшая жена, напротив, считает, что они совместно нажили новую машину. Хотя она все годы их совместной жизни нигде не работала. Жили только на заработок мужа. Сам Сарафутдинов имеет на своем счету пять полугодовых командировок на Северный Кавказ. Дважды был ранен и имеет одну контузию. Есть правительственные награды. Они, кстати, тоже исчезли из дома вместе с наградными документами. А награды сейчас по цене золота. Для нас это лишний шанс. Мы уже с подобными вариантами сталкивались и знаем не только в своей области, но и в соседних практически всех коллекционеров, к которым могут попасть награды. Коллекционеры предупреждены. Это след…

— Может быть, и след. А если ограбление было совершено только с целью «замести следы» и направить следствие по ложному пути? — задал я естественный вопрос, который на протяжении всего разговора не давал мне покоя. — Выпили с сослуживцами, поссорились. Равиля Эмильевича убили. После этого опытные спецназовцы внутренних войск, чтобы сбить с толку капитана Саню и капитана частного сыска, инсценировали ограбление. Дабы следствие искало грабителей, а не товарищей по службе. А украденные вещи просто выбросят, чтобы не засыпаться на пустяке.

— Это еще один вариант. Мы его тоже просчитывали. Но все же надеемся на человеческую жадность. Просто так золотое кольцо никто не выбросит. А у него из шкафа украли — золотое обручальное кольцо. После развода у жены осталось ее кольцо, у Сарафутдинова — его. Но он его не надевал. Носил только небольшое серебряное колечко на мизинце левой руки. Это было у Равиля Эмильевича чем-то вроде талисмана. На удачу. Библейская надпись на кольце: «Все пройдет» — снаружи. Изнутри: «Пройдет и это». Все, как у царя Соломона. Так вот, даже серебряное кольцо с мизинца убийцы сняли.

Регистрация машины в ГИБДД была произведена год назад. Нам уже прислали все данные на машину. Вплоть до номеров кузова, двигателя и шасси. Я уже сказала про поиск наград и документов к ним. С помощью бывшей жены составили перечень ценных вещей, которые пропали из квартиры. Скупщики краденого у нас на учете. Они всегда рады сдать друг друга. Здоровая, так сказать, конкуренция воровского мира. Чем больше украдут, тем легче искать. Что-то где-то обязательно выплывает. Это аксиома.

— Да. На человеческую жадность положиться можно. Знать бы только точно, что убийство совершено жадными людьми. Жадность, бывает, не знает предела. Мне рассказывали про одного старшего прапорщика, который объявил себя во всеуслышание гермафродитом, только чтобы получать подарки на Восьмое марта. Увидел как-то, что в батальоне женщинам-связистам на женский праздник хорошие подарки дарят. И позавидовал. Целый год, наверное, думал. А через год, накануне Восьмого марта, сделал во всеуслышание заявление. Здесь я могу с вами согласиться. Такой шанс упускать нельзя. Обычно с мужского мизинца снять кольцо бывает трудно. Если сняли, да еще не золотое, а серебряное, это может говорить о жадности.

— Да. Мы на это надеемся. И еще один вариант рассматривает следственное управление ФСБ. Убийство — месть ИГИЛ тому, кто сбежал от них. Но здесь пока нет вообще никаких фактов. Одновременно ФСБ ищет, каким образом ИГИЛ вообще вышло на Сарафутдинова и как смогли его завербовать. Пытаются выяснить саму систему вербовки, чтобы не допустить повторения. Сначала грешили на Интернет, но просмотрели все контакты Сарафутдинова и ничего не нашли. Теперь прорабатывают другие варианты. В этом случае уголовный розыск спокойно работает параллельно с ФСБ, помогаем друг другу, делимся собранными материалами. Мы ищем грабителей и убийц, они — исламистов. Пообещали почти клятвенно друг другу палки в колеса не ставить и держать друг друга в курсе всех событий.

— А моя роль? — спросил я, понимая, что рассказанное капитаном Саней относится только к сфере деятельности уголовного розыска. И моя дилетантская, по сути дела, помощь здесь вообще не требуется. Тем не менее Радимова зачем-то меня пригласила. Не просто же так!

— Вы, как-никак, бывший спецназовец. Вам проще общаться с бойцами спецподразделений внутренних войск. Я хотела попросить вас найти тех людей, что посещали в вечер убийства майора в отставке Сарафутдинова. Если это были люди оттуда.

— Хорошенькое поручение, — хмыкнул я. — Хотя, вероятно, вполне выполнимое. Если наш генеральный директор не будет возражать.

— Думаю, не будет. Относительно оплаты услуг детективно-правового агентства я уже разговаривала и с Новиковым, и с начальником уголовного розыска подполковником Котовым, который, в свою очередь, написал рапорт на имя начальника городского управления.

— Он подполковника получил? Поздравьте его от меня.

С недавним майором Котовым, когда он еще не был начальником уголовного розыска города, я познакомился в тот же день, что и с капитаном Саней. Тогда ее пытались убить наемные убийцы, подосланные ее коллегой капитаном Взбучкиным. Хотя сама Радимова считала, что Взбучкин ее защищает…

— Позавчера приказ пришел. Кстати, он на полковничьей должности сидит. Хорошо себя покажет, может досрочно полковника получить. И заинтересован в повышении показателей раскрываемости. Значит, готов оплатить услуги вашего агентства. Раскрываемость-то повысится не у вас, а у горотдела.

— А как вы себе представляете мою миссию в этом деле? Я должен прийти в отряд спецназа МВД и узнать у офицеров, нет ли среди них убийц отставного майора Сарафутдинова?

— Я не могу знать, какие меры для выяснения вы выберете. Это уже на усмотрение военной разведки. Вы же порой можете себе позволить то, что не можем себе позволить мы.

— А вы, товарищ капитан, хитрая женщина. Вы знаете, чем подкупить отставного военного разведчика.

— Я не только капитан уголовного розыска, но и женщина. А женская хитрость всегда направлена на то, чтобы управлять мужчинами по женскому усмотрению.

— Согласен. Военная разведка найдет способ. А ФСБ что от меня надо? — Я неожиданно вспомнил, что капитан Саня дала мой телефон полковнику Свекольникову.

— Вы думаете, они ставят меня в известность о своих планах? — вопросом на вопрос ответила Радимова.

— Хорошо. Налейте мне еще чашку чая и выделите три печенья. Ваш дебют в качестве кондитера меня покорил. Одобряю. Главное, не слишком сладко. Не люблю сладкое печенье. Как и сладкие духи у женщин. Вы, кстати, какими духами пользуетесь?

— Понятия не имею. Точнее — не выговорю. Но — с горьким травяным запахом. Я такие в магазине просила, мне подобрали. Люблю, знаете ли, запах полыни…

— И это одобряю. Как ни странно, я тоже люблю запах полыни. Короче говоря, во всем одобряю вашу деятельность. А теперь, если позволите, я под чай пролистаю уголовное дело. Вдруг что-то замечу свежим незамыленным взглядом.

— Для того я его вам и предоставила. Читайте, я пока сводку за сутки посмотрю.

Я принялся читать, как полагается, с последней страницы, которая в действительности являлась первой. Так уж все документы подшиваются. Документом под номером один числился протокол осмотра места происшествия с прилагаемыми цветными фотографиями.

Я уже заканчивал читать протокол, когда звонок на мобильный оторвал меня от дела, требующего пристального внимания. Я посмотрел на определитель. Номер был знакомый, но не из списка внесенных в трубку. Я легко вспомнил, как недавно в Москве, вернее, в Истре, сообщал этот номер командующему войсками спецназа ГРУ с просьбой провести по нему биллинг. Номер принадлежал следователю следственного управления ФСБ России полковнику Свекольникову.

— Здравия желаю, товарищ полковник, — сразу сказал я.

— Откуда вы знаете, кто звонит? — чуть брезгливо и властно спросил Свекольников.

— Я, Павел Феоктистович, запомнил ваш номер, когда вы при мне положили свою визитную карточку на стол в кабинете уголовного розыска Истринского района.

— Вы видели это? Ах, так это вы были там третьим, с капитаном и со старшим лейтенантом МЧС? Я как-то тогда не обратил на вас внимания. Принял за одного из сотрудников райотдела, — тон разговора полковника не изменился. И мне откровенно не нравился его голос. Свекольников пытался со мной разговаривать, как большой и очень плохой начальник разговаривает с ничтожным и полностью от него зависящим подчиненным.

— А вот я на вас обратил самое пристальное внимание. И даже попросил снять ваши отпечатки пальцев с пустой бутылки из-под коньяка и со стакана и сравнить их с отпечатками пальцев на фонарике, который уронил убийца Елены Анатольевны Нифонтовой. А потом позвонил рыжему участковому коту Василию с предложением задержать вас по подозрению в убийстве.

Я откровенно давил на Свекольникова, поскольку мне не нравилось, когда давят на меня. Мне это в принципе не нравилось. Я не был его подчиненным. И вполне мог себе позволить намекнуть полковнику ФСБ, что считаю его убийцей старушки, несмотря на то что его оправдали. И даже подтвердить, что это именно я постарался, чтобы ему предъявили хотя бы косвенное обвинение.

— Я понял. И с любопытством посмотрел бы на вас. Более внимательно, чем в прошлый раз.

— Я не работаю в зоопарке, чтобы на меня смотреть. Вы по делу звоните? Или просто желаете пообщаться. А то я сильно занят.

Это была уже откровенная грубость. И даже с долей пренебрежения к высокому положению Свекольникова. Капитан Саня с любопытством прислушивалась к моим словам. Ей просто по долгу службы невозможно было на таких тонах общаться со следователем ФСБ. В какой-то степени он был ее коллегой. Да и звание обязывало ее соблюдать субординацию. Но, насколько я видел по ее глазам, капитан Радимова была довольна, что я слегка осаживаю московского следователя, который и с ней, я полагаю, говорил тем же брезгливым тоном, каким пытался говорить со мной. И все-таки я вынудил полковника Свекольникова сменить тон на более сдержанный и деловой.

— Конечно, по делу. Но это не телефонный разговор. Сможете сейчас приехать в областное управление ФСБ? Я прикажу выписать вам пропуск.

— Сейчас, все дела брошу и поеду делать вам свистульку… — ответил я словами из старого анекдота[1]. — Нет. Не смогу. Это категорично, и можете даже не пытаться уговорить меня. Я сейчас действительно сильно занят, кроме того, мне не внушают доверия стены вашего заведения. Как и отдельные его сотрудники, — мой намек был исключительно адресный. — Если у вас есть желание и необходимость пообщаться со мной, приезжайте в течение часа в городской уголовный розыск. Я нахожусь в кабинете капитана Радимовой. Через час я отправлюсь к себе в детективно-правовое агентство. Если хотите, приезжайте туда. Охранник у дверей покажет вам мой кабинет.

— Хорошо. Мы сейчас подъедем в уголовный розыск… — полковник Свекольников говорил уже почти смиренно, так мог говорить провинившийся инок в келье строгого отца-игумена. — Никуда не уезжайте.

— Поторопитесь. Я ждать не буду. У вас есть только час…

Глава вторая

Я убрал трубку в карман. При этом нахмурился, показывая свое раздражение звонком.

— Не очень вы с ним ласковы, — признала капитан Саня.

— У меня нет причин быть с ним даже вежливым, — достаточно категорично заявил я. — Если я человека не уважаю, я не уважаю его во всем, вместе со званием и должностью, которую он занимает. И я имею причины не уважать этого человека, что ему тоже известно.

Капитан пожала плечами и вернулась к изучению сводки.

— А это что такое? Почему я узнаю об этом последней? — возмутилась Радимова. — И вы тоже все молчком да молчком…

— Это вы о чем? — недовольно спросил я, отрываясь от чтения уголовного дела. — Можно я все же дочитаю?

— Успеете. Вы же сказали Свекольникову, что еще час будете у меня в кабинете. Для чтения материалов дела достаточно половины этого времени. Так что с вами вчера вечером случилось? Рассказывайте…

— Пришли какие-то хмыри, обозвали меня падлой, которая мусульман на Кавказе убивала, а потом без дальнейших разъяснений пожелали сами меня убить. Мне это не понравилось, пришлось их скрутить и вызвать полицию.

— Почему мне не позвонили? Почему сразу в райотдел?

— Я не звонил в райотдел. Я позвонил «02». А уж оттуда кого-то прислали. И забрали то, что от этих хмырей осталось.

— Странно, что от них вообще что-то осталось. Я подозреваю, что их долго со стен соскабливали. Но вы, как я поняла, проявили великодушие. Спасибо и за то, что будет кого допросить. Они, я думаю, сильно рисковали навсегда вписаться в подъездный интерьер.

— Я был аккуратным. Старался быть аккуратным, чтобы в подъезде не мусорить. Потом даже собственноручно кровь вытер.

— Я запрошу дело в райотделе.

— Зачем? Какое это имеет отношение к городскому уголовному розыску?

— Нюх велит… — сказала она коротко, улыбнулась и стала набирать номер.

Разговор был недолгим. Видимо, в райотделе капитана Саню хорошо знали. Я понял, что ей пообещали доставить материалы дела практически немедленно. Кто-то ехал в городское управление по делам к начальству. Капитан Саня осталась довольна оперативностью коллег. Но и их сговорчивость тоже была понятна. Когда на счету райотдела одним делом меньше, это идет райотделу в плюс. А здесь, хотя официально причина нападения и названа, а дело, по сути, раскрыто, остается еще очень много вопросов, которые не удается разрешить по горячим следам. Да и по степени тяжести вооруженное нападение с попыткой убийства — это не прерогатива мелкого территориального органа МВД. В райотделах больше специализируются на похищениях пары старых калош у соседа или отравлении его надоевшей кошки, которая нещадно гадит на все подъездные коврики.

— Вот так-то вот… — Радимова, как прилежный первоклассник, положила на стол обе ладони.

Я, признаться, не столько изучал материалы, предоставленные мне для прочтения, сколько наблюдал за Радимовой и прислушивался к ее разговору с райотделом. Я просто не понимал, что вызвало ее беспокойство и почему она срочно затребовала материалы по вчерашнему происшествию. Видимо, капитан Саня знала что-то, чего не знал я, но пока не хотела мне это открывать.

Меня же в этом происшествии смущала только национальность бандитов. Да, один был дагестанец. Три мои последние командировки проходили именно в Дагестане, и бойцы моей роты кое-кому доставили там большие неприятности. Но на моей практике не было случая, чтобы офицерам начинали мстить уже после завершения боевых операций. Там, на самом Северном Кавказе, такого можно было бы ожидать. Но я уже не только давно вернулся из последней командировки (причем на медицинском вертолете), но уже и с армией успел расстаться. И целенаправленно найти меня было бы достаточно сложно, поскольку ГРУ не публикует адреса офицеров своего спецназа на доске объявлений в Интернете. Даже бывших своих офицеров. Они и в райвоенкоматах часто состоят на учете как простые солдаты или сержанты. Не все, разумеется, а только те, кто по своему служебному положению знает такое, что широкой огласке не подлежит. Это специально, чтобы не донимали и не возникали ситуации, когда есть вероятность случайно проболтаться.

Психологи уверяют, что у каждого человека, обремененного тайной, время от времени возникает страшное желание так называемой «саморасконсервации». Это когда человек чувствует, что у него в одном месте торчит шило и единственный способ это шило удалить — рассказать кому попало то, что знаешь. На этот случай в регионах проживания бывших спецназовцев предусмотрен куратор. К куратору можно обращаться в том числе и за решением разных насущных жизненных проблем. Он в состоянии, например, достать бесплатную путевку на отдых. К нему необходимо обращаться и когда наступает момент «саморасконсервации». Обычно куратор упаивает человека до поросячьего визга и выслушивает все, что тот скажет. Выслушивает сам, без присутствия посторонних. После такого откровения бывший спецназовец снова наглухо закрывается и молчит еще несколько лет, до следующего срыва. И все это время он неизменно находится под постоянным приглядом бдительного куратора.

Я в закрытых операциях участия не принимал. И потому пригляду куратора не подлежал.

Мысли опять вернулись к минувшему вечеру. Итак, один дагестанец. Два таджика. О чем это может говорить? Это может говорить, что они стали друзьями, встретившись в нашем городе. Сдружились на какой-то почве. Миграционные документы у таджиков в порядке. Официально трудоустроены в строительно-монтажной фирме. Дагестанец работает на вещевом рынке охранником. Проживают все в разных местах. И общего у них только эти бритые головы и коротко стриженные бороды. Выбритые головы и бороды могут говорить о том, что все трое — истинные мусульмане. Но что это может дать следствию? А ничего. Минувшим вечером на допросах пострадавших я не присутствовал, поскольку слегка устал после долгой поездки, из которой только накануне вернулся. И ничего о бандитах не знаю. Но узнать хочется, как и капитану Сане. Впрочем, я планировал в течение дня выбрать время и посетить свой районный отдел внутренних дел, чтобы навести справки.

Происшествие более чем интересное. Если эти уроды — боевики некой системы, то вполне допустимо, что нападению может подвергнуться еще кто-то. Хотя бы тот же подполковник Скоморохов, человек уже немолодой и, как я предполагаю, не такой способный к самообороне, как капитан частного сыска.

На счету Скоморохова тоже много командировок на Северный Кавказ, и наверняка там найдутся желающие ему отомстить. И тут только, думая о подполковнике Скоморохове, я понял, чем вызвана такая активная деятельность капитана Сани. На Северном Кавказе воевал и убитый майор спецназа внутренних войск Равиль Эмильевич Сарафутдинов. Не было ли нападение на меня связано с нападением на Сарафутдинова? Сам я как-то до такого не додумался. Не хватило сыскного опыта. А вот капитан Радимова сразу разглядела связь между этими событиями.

Ей опыта хватило…

* * *

Кто-то громко постучал в дверь и вошел тут же после приглашения капитана Сани. Вошедший был в гражданской одежде, носил щегольские и немного смешные тонкие усики, не слишком идущие его круглому лицу. К тому же они были заметно подкрашены, как и лохматые брови. Вообще, с его лицом такие усики сочетались, как галстук-бабочка с сапогами.

Человек старательно улыбался капитану Радимовой, но косился на меня и не торопился говорить комплименты хозяйке кабинета, хотя, как мне подумалось, глядя на слащавый облик вошедшего, заготовил он их с десяток. Человек положил на стол тонкую папку уголовного дела.

— Просили вам передать, Александра Валерьевна. А я к Котову. Нужно срочно решить несколько вопросов. Он у себя?

— Должен быть у себя. Сегодня оперативки нет. Спасибо, — капитан Саня протянула усатому руку и вложила в рукопожатие всю свою женскую силу (это я понял по ее напряженному лицу). Но мужчину она этим не удивила. Похоже, у него самого была неслабая рука.

Гость вышел.

— Вы еще не знакомы? — спросила Радимова, заметив, как я среагировал на появление гостя.

— Не имел чести.

— Это начальник уголовного розыска района, как раз он ведет дело о нападении на вас. Я дело забрала, потом оформлю это документально. Раз не успели познакомиться раньше, теперь и вовсе встретитесь нескоро. Расследование буду вести я.

— Я вчера с кем-то долго беседовал. Но не с ним — с кем-то другим. Человек задал мне много вопросов касательно Северного Кавказа. Очень любопытный. Майор какой-то. Больше интересовался бытовыми условиями…

— Наверное, дознаватель. Сейчас в области готовят группу полицейских, которые поедут на полгода в Дагестан. Потому и вопросы такие. Я тоже хотела, как говорит Котов, улизнуть от срочных дел, но женщин они туда не берут.

— Да, я тоже тогда подумал что-то подобное. Это я о дознавателе… И о Кавказе. Было слишком много бытовых вопросов. Больше, чем вопросов, относящихся к нападению на меня.

Радимова только раскрыла папку, принесенную начальником районного уголовного розыска, как ей позвонили на один из трех стационарных телефонов, стоящих на столе.

— Дежурный, — сообщила капитан. — Наверное, это гости из ФСБ. Им пропуска обычно не выписываются.

Она поговорила по телефону, положила трубку и сообщила как раз тогда, когда раздался стук в дверь:

— Прибыли следователи. Войдите.

Первым вошел подполковник Лихачев. За ним как-то неуверенно, почти бочком, вошел полковник Свекольников. Я вспомнил, как по-хозяйски, с бутылкой коньяка в руке, входил он в кабинет капитана из уголовного розыска подмосковной Истры. Тогда он чувствовал себя куда наглее. Тогда ему еще не предъявляли обвинения в убийстве, и какой-то капитан частного сыска, к тому же инвалид, не обвинял в преступлении полковника такой серьезной службы, как ФСБ. Сейчас Свекольников стеснялся явно не хозяйку кабинета.

Капитан Саня встала при появлении старших офицеров. Я вставать не пожелал. Продемонстрировал свою свободу гражданского человека, за что был награжден одобрительным и улыбчивым взглядом Радимовой и почти возмущенным взглядом подполковника Лихачева. Но «командовал парадом» в данной ситуации не он, а полковник Свекольников, который старался быть незаметным и никаких возражений против неуважения к старшим по званию со стороны отставника-инвалида не высказывал.

— Присаживайтесь, товарищи офицеры, — Радимова показала на ряд из пяти стульев у стены. Я не собирался никому освобождать уже привыкшее ко мне мягкое кресло. О чем красноречиво говорила моя гордая поза: я сидел, забросив ногу на ногу. Намного вольнее, чем по стойке «вольно». — Вы, кажется, по касательной знакомы с капитаном частного сыска Тимофеем Сергеевичем Страховым?

— Это что за должность такая — капитан частного сыска? — недовольно проворчал подполковник Лихачев. — Что-то я не слышал, чтобы уставы частных детективных компаний содержали пункты о присвоении военных званий.

— Это не должность, а виртуальное звание, — возразил я. — Именно виртуальное. Вы же не возражаете, когда говорят, к примеру, «капитан уголовного розыска». Это звание тоже не военное, а служебное. И никак не соответствует воинскому званию капитана. Просто не соотносится с воинским званием. И «капитан частного сыска» тоже с моим воинским званием не соотносится. Воинское звание мне присваивалось приказом министра обороны, — спокойно ответил я. — А другой приказ того же по названию, а не по фамилии министра отправил меня в отставку, как вы, вероятно, знаете, по инвалидности. Но звания меня никто не лишал, я даже имею право на ношение воинской формы одежды, государственных наград и наградного оружия. Это — что касается воинского… А что касается служебного, то я не буду возражать, если меня кто-то когда-то назовет «генералом частного сыска». Это будет только отражением моих заслуг, на которые я в будущем рассчитываю. Но пока, как отставной армейский капитан, не возражаю против «капитана частного сыска».

— Тогда почему вы, капитан, так относитесь к субординации? — Лихачев переглянулся с полковником, из чего я сделал вывод, что он переживает не столько за неуважение к своим погонам, сколько старается повысить служебный статус своего спутника, который косвенно был начальником и для него.

— Потому что в настоящий момент я не ношу погоны, — ответил я сухо и умышленно не добавил к своим словам, как бы полагалось по той же субординации, «товарищ подполковник». — Хотя костюм мой и камуфлированный, и вполне военного образца. Если я правильно вас понимаю, Леонид Юрьевич, вы так рвались со мной встретиться именно для того, чтобы высказать мне данное нравоучение?

Это прозвучало жестко и резко, хотя и не грубо. При этом градус тона показывал, что я готов перейти и на грубость. Капитан Радимова снова посмотрела на меня с явным одобрением. Ей, видимо, тоже не слишком нравилась манера общения этих двух представителей основной государственной спецслужбы. Но положение капитана Сани не позволяло ей вести себя свободно. А мне моя служба это вполне позволяла.

Подполковник Лихачев намеревался ответить что-то грозное и нравоучительное. У него даже дыхание перехватило от возмущения. Но полковник Свекольников мягко положил руку на его предплечье, чем укротил пыл своего коллеги. Свекольников был человеком опытным, пройдошливым, положением управлять умел и понимал, что пустая перепалка только мешает сторонам договориться. А что он приехал именно договариваться, я уже понял по виду Свекольникова.

— Оставим беспредметный спор, — спокойно произнес он. — Нам есть о чем поговорить серьезно. Дело в том, что у ФСБ имеются сведения, Тимофей Сергеевич, что вас в ближайшие дни попытаются убить.

Я не скажу, что он сильно обрадовал меня таким сообщением. Все-таки меня не каждый день убивают, и я не приобрел еще привычки находиться в постоянном ожидании смерти. Тем не менее возмущенно подпрыгивать я тоже не стал. Наверное, из опасения, что во время моего подпрыгивания мягкое кресло может занять подполковник Лихачев. А я это кресло уже нагрел своим телом. И вовсе не для него. Полковник Свекольников, видимо, ожидал более эмоциональной реакции с моей стороны. И даже расстроился, что я не стал плакать и просить государственной защиты от происков врагов. Но вместе с тем я, как специалист, хорошо понимал, что, если кто-то захочет меня убить, спрятаться будет практически невозможно. Выстрел снайпера с чердака в голову или в спину разом решит все вопросы. Можно, конечно, куда-нибудь уехать, вырыть себе долговременную землянку и затаиться в лесу. Но нельзя же всю оставшуюся жизнь прятаться и жить в ожидании убийцы. Нервы такого напряжения не выдержат. Я не заплакал и не засмеялся…

Вместо меня возмутилась капитан Саня:

— Как! Опять?

— А что, часто пытаются? — спокойно, с насмешкой спросил полковник Свекольников.

— Были попытки… — она благоразумно не стала рассказывать о событиях минувшего вечера. Материалы этого дела пока оставались неизученными.

— Значит, у кого-то есть причины.

— Давайте вернемся к вашему сообщению. Кто это нашелся — такой храбрый и такой неразумный? — капитан уголовного розыска явно переоценивала скромные качества моей боевой подготовки. — Какими бы ни были причины, я бы этого человека сразу записала в самоубийцы. Полагаю, что не ошиблась в определении. Самоубийц, если попытка суицида не удается, обычно отправляют в «психушку». Вот и этого неразумного психа я рекомендовала бы загодя туда определить.

— Это не один человек. Это целая организация. И организация серьезная, на многое способная. Группа вербовщиков ИГИЛ. Мы так подозреваем.

— А зачем им, позвольте поинтересоваться, это нужно? — скромно спросил я. Настолько скромно, словно убить собирались не меня, а, скажем, губернатора, которого всегда сопровождает надежная охрана.

— Им нужно проверить способности человека, которого в этом кабинете называют капитаном частного сыска. Убьют — значит, убьют, не жалко. Если же капитан частного сыска справится с теми, кто придет его убивать, значит, с капитаном стоит работать. Значит, стоит попробовать его завербовать.

— Завербовать в ИГИЛ? — коротко и с легким удивлением хохотнул я, принимая сказанное за шутку.

— Именно так. Завербовать в ИГИЛ.

— То есть сделать из меня правоверного мусульманина? Это вообще-то слишком сложно даже для группы вербовщиков. Если я за свои недолгие, но уже прожитые годы даже православную церковь ни разу не посетил, хотя по происхождению своему и во многих поколениях православный христианин, то уж в мечеть не пойду тем более. Не говоря о том, чтобы воевать за чуждые мне идеалы.

— Вы убежденный атеист? — с легким удивлением переспросил подполковник Лихачев.

Удивление его было мне понятно. По общепризнанному общественному мнению, атеистом в нашем современном российском обществе быть куда позорнее, чем президентом США. Но я не был атеистом. Я просто был невоцерковленным человеком, которому неприятны попы в золоченых рясах, заставляющие других жить так, как сами жить не желают.

Русское общество начала двадцатого века считалось глубоко верующим. С чиновников даже требовали приносить документальное подтверждение того, что они ходят на исповедь и причащаются. А уж простой народ вообще ни одной службы не пропускал. В большинстве своем люди ходили в церковь добровольно. Тем не менее после революции эти же самые простые люди пошли громить те же самые церкви. И не все разрушители были обмануты большевиками. Большинство из них были еще раньше обмануты попами. И я предвидел, что в недалеком будущем народ точно так же пойдет громить ныне выстроенные и отреставрированные храмы. Люди видят правду, как бы ее ни пытались прикрыть поповской епитрахилью.

— Нет, я не атеист. Я верю в Бога. Я даже Библию несколько раз перечитал. И пришел к мнению, что современная русская церковь еретическая. Но принять ислам для меня вообще неприемлемо. Это для меня почти то же самое, что изменить присяге.

— А кто вам сказал, что за ИГИЛ воюют только правоверные мусульмане? Если и мусульмане, то не совсем правоверные. По определению международного сообщества богословов, ИГИЛ является лишь одной из множества тоталитарных сект, претендующих на мировую власть, пытающихся навязать свою волю не с помощью религии, а исключительно с помощью силы. ИГИЛ никак не может отождествляться с настоящим исламом. А правоверный мусульманин — это как раз представитель традиционного ислама. Кроме того, я попрошу вас во избежание ошибки учесть, что ИГИЛ вербует не только бойцов. Особенно сейчас. Пушечного мяса у них достаточно. Им необходимы специалисты — ученые и военные. Насколько мне известно, вам хотят предложить должность инструктора по боевой подготовке со статусом специалиста.

— А откуда у вас такие сведения? — спросила капитан Саня с недоверием.

— Какая-то бабушка у подъезда людям рассказала… Вывела внука на прогулку, сама на скамейку села и стала рассказывать. А люди слушали. А потом нам позвонили и передали. Что за бабушка, никто не знает. Не знают даже, из какой квартиры. Как с неба свалилась и рассказала. Устроит вас такой ответ, товарищ капитан?

Полковник Свекольников старался говорить корректно, совсем не так, как начинал разговор со мной по телефону, когда в каждом слове звучал напор, и уверенность в собственной правоте и высокой миссии. Видимо, моя отповедь оказала на него благотворное влияние. И при разговоре с Радимовой полковник отделался почти вежливым объяснением вместо более привычного для себя «не ваше дело». Как раньше в КГБ, так теперь в ФСБ оперативники не любят раскрывать источники информации. ГРУ, кстати, тоже придерживается этого правила. Я такую ситуацию понимал и одобрял, хотя недоверия к капитану Радимовой не испытывал.

Капитан Радимова, пусть в голосе полковника и не прозвучало откровенной издевки, все же слегка обиделась и замкнулась, предложив мне самому вести разговор с офицерами ФСБ, ведь они пожаловали в ее кабинет по мою душу. Да и мне так общаться было легче. Капитану уголовного розыска труднее понять офицеров спецслужб, бывших или настоящих, вот пусть эти офицеры сами и разбираются друг с другом.

Я продолжил разговор.

— Если вы пожаловали ко мне с таким сообщением, то, вероятно, не только для того, чтобы меня предупредить и тем самым спасти мою жизнь. Это в таких случаях не всегда обязательно. — Я сделал прозрачный намек на недавно завершенное дело, где ФСБ в лице того же полковника Свекольникова выглядело не самым лучшим образом. — Я человек военный уже не по профессии, но по духу и по характеру. И потому не большой любитель пустых разговоров. Не люблю бегать вокруг предмета, который не вижу. Итак… Что вам от меня нужно? Давайте вести конкретный разговор.

Теперь хмыкнул полковник Свекольников:

— В первую очередь нам бы хотелось, чтобы капитан частного сыска поберег себя. И был готов при любых обстоятельствах за себя постоять. Старая истина: кто предупрежден, тот вооружен! Мы вас вооружили…

Я вытащил из кобуры пистолет.

— Да, вооружен. К сожалению, здесь не тир, иначе я попросил бы вас подбросить монетку, а я бы от пояса подстрелил ее. Монетку любого достоинства. Даже самую мелкую. Исключительно, чтобы успокоить вас.

— Всегда попадаете? — удивился подполковник Лихачев, зачем-то трогая свою кобуру.

— В девяти случаях из десяти.

Я, конечно, беззастенчиво врал и даже не краснел при этом — просто производил нужное впечатление. При такой стрельбе даже пять попаданий считаются высшим классом. Себя как стрелка я к высшему классу не отношу. Если пару раз из десяти попаду в летящую монетку, буду доволен. Это удовлетворительный результат даже для спецназа ГРУ, не говоря уже о других спецслужбах. По более крупной мишени я, как правило, вообще не промахиваюсь. Даже во время бега или другого активного телодвижения. А моей «коронкой» является стрельба на звук — даже в темноте, даже с полностью завязанными глазами! — при такой стрельбе я обычно не промахиваюсь. Но, повторю, по более крупной мишени.

— Пистолет боевой? Не «травматика»? — поинтересовался полковник.

— Я не играю в игрушки с раннего детства. Мой отец, офицер, вытаскивал из пистолета обойму с патронами и давал его мне. Вместо игрушки. С самого раннего детства. Короче говоря, я учился ходить уже с пистолетом в руках. Маленькому двумя руками приходилось держать, помню, было тяжело. С тех пор оружие уважаю. И на службе научился вытаскивать его и применять раньше, чем это сделает противник. Следовательно, за себя я постою.

— Мы вам настоятельно рекомендуем применять оружие для самозащиты без всяких сомнений. Неприменение против вас статьи уголовного кодекса за превышение мер самозащиты мы гарантируем. Постараемся прикрыть со своей стороны. С другой стороны вас прикроет капитан Радимова, которая получит на этот счет конкретный приказ своего руководства.

Я посмотрел на капитана Саню. Она кивнула. Но меня такое уверение не убедило. Это сильно походило на ловушку со стороны ФСБ, на дешевую месть за проигранную игру в прошлом расследовании. Но капитан Саня была более категорична.

— Приказа я еще не получала, но я и без него прикрою. Понимаю, что Тим Сергеевич напрасно применять оружие не будет. У него проверенная устойчивая психика отвечающего за ситуацию человека-бойца. Он и сам за пистолет лишний раз хвататься не привык. Обычно одними руками обходится. Этого хватает в большинстве случаев. Он сам — человек-оружие. Я лично в этом имела возможность убедиться.

Казалось, она знала обо мне больше, чем я сам. И это было даже приятно. Любому мужчине нравится производить впечатление на женщин. Тем более качествами, которыми он должен гордиться по своей природе.

— Я напомню, что майор Сарафутдинов тоже был неплохим специалистом по рукопашному бою, — вмешался в разговор подполковник Лихачев. — Он даже вел занятия в секции по армейскому рукопашному бою. Людей обучал. Тем не менее его убили. Вы уже ознакомились с материалами дела по убийству Равиля Эмильевича?

Подполковник показал, что у него хорошее зрение. Наверное, мало за компьютером работает, иначе давно бы ослеп. А он сохранил острый взгляд и сумел прочитать, что написано на наклейке скоросшивателя. Папка лежала так, что нормально прочитать ее название мог только я. Капитану Радимовой для этого потребовалось бы научиться читать перевернутый текст. А подполковник Лихачев прочитал даже перевернутый и издалека.

— Как раз до вашего прихода знакомился.

— Мы надолго вас не задержим, — пообещал полковник Свекольников. — Для нас главное — предупредить вас и убедиться, что вы всерьез приняли наше предупреждение, — полковник сделал вид, что собирается встать со стула.

— Я принял всерьез. А дальше?

— Что — дальше?

— Если вы приехали с предупреждением, я предполагаю, что у вас в отношении меня есть какие-то далеко идущие планы. Вот я и спрашиваю — что дальше? Какие у вас планы в отношении меня? Я же не кукла, с которой играют другие, я привык принимать самостоятельные решения. Чтобы не получилось так, что я своими действиями сорвал ваши планы. А так может получиться.

Полковник перестал делать вид, что пытается встать.

— Вы хотите сразу обговорить все варианты?

— У вас есть варианты?

— Думаем, что вас попытаются завербовать. По нашим данным, на вас обратили серьезное внимание. К вам пришлют хороших бойцов. Скорее всего, с опытом ликвидации. Посмотрят, сможете ли вы с ними справиться. Если справитесь, вы станете реальным кандидатом на вербовку. И вас начнут обрабатывать по полной программе. Мы скромно надеемся, что вы сообразите, как следует себя вести в данной ситуации, и посоветуетесь с нами. Мы же будем к этому уже готовы. Вопросы есть?

— Естественно. Информация прямая?

— Косвенная. Но из надежного источника. И еще у нас есть предположение…

Свекольников выдержал артистическую паузу.

— Я слушаю.

— Возможно, к вам пожалуют те же люди, что убили майора Сарафутдинова. У группы вербовщиков, по нашим данным, не так много сил, хотя точно мы пока сказать не можем. И нет у них в городе большого штата хороших боевиков. Потому мы и предполагаем, что люди будут те же самые. Изучите материалы дела до мелочей. Это может вам помочь. Но имейте в виду, что это только наше предположение. Если у вас возникнут подозрения, что Сарафутдинова ликвидировали те же самые люди, что придут к вам, постарайтесь оставить в живых хотя бы одного человека для проведения следственных мероприятий. Лучше двух.

— Моя задача?

— Будет поставлена, если вы согласитесь на сотрудничество.

— На сотрудничество вслепую я, естественно, не соглашусь. Разве что устно и в ограниченных пределах. С правом на собственное решение.

— Задача полностью подходит под спецификацию военного разведчика. Сбор данных обо всей группе и конечный ее захват силами спецназа ФСБ. Вы же, кажется, знакомы с майором Репьевым? Он у нас группой местного РОСО[2] командует. С ним и будете сотрудничать. Могу дать вам номер его сотового телефона.

— Не надо. Я помню его номер. Да. Думаю, с Репьевым мы сработаемся, хотя я бы предпочел работать с солдатами спецназа ГРУ.

— Офицеры всегда подготовлены лучше солдат.

— Офицеры ФСБ никогда не бывают подготовлены лучше солдат спецназа ГРУ.

— Не будем спорить. Это операция ФСБ.

— Важна не ведомственная составляющая, а результат.

— Сейчас об этом говорить рано. Придет время, станет более контурным предмет обсуждения, тогда и обговорим. — Свекольников проявил удивительную сговорчивость.

— Договорились. — Я привстал и протянул руку сначала полковнику, потом подполковнику. Но я руку протягивал, не подтверждая договоренность, а только прощаясь с ними, то есть выпроваживая того и другого.

Они проявили несвойственную сотрудникам ФСБ сообразительность и стали прощаться с капитаном Саней. Едва за полковником с подполковником закрылась дверь, как зазвонил телефон внутренней связи Радимовой. После первых же слов капитан Саня замахала мне рукой, показывая на дверь.

— Выйти? — спросил я.

— Верните гостей…

Я послушно выглянул в коридор и умышленным кашлем, хотя кашлять не хотел, привлек к себе внимание. Мне просто не хотелось называть следаков ФСБ ни по званиям, ни по фамилиям, и потому, когда они обернулись, я, продолжая натужно кашлять, сделал знак рукой. Кашель мой прекратился, как только я занял свое почти законное место в мягком кресле, предоставив возможность старшим офицерам присесть на стулья…

Глава третья

Полковник с подполковником заняли свои еще не остывшие места, при этом посматривали вопросительно не на капитана Радимову, которая все еще разговаривала по телефону, а на меня, поскольку именно я попросил их вернуться. Наконец, хозяйка кабинета положила трубку и встала из-за стола, привлекая общее внимание. Следователи перевели взгляды на капитана Саню. Смотрел на нее и я, пытаясь угадать, что же она сообщит.

Она для начала взяла со стола папку, еще не просто не изученную, а даже толком и не просмотренную, и положила ее перед следователями ФСБ.

— Нападение на капитана частного сыска Страхова, о котором вы предупреждали, уже произошло, вчера. Может быть, именно поэтому мы с Тимом Сергеевичем так спокойно восприняли ваше сообщение. Тим Сергеевич успешно справился с тремя налетчиками и передал их в райотдел полиции. Я узнала об этом около часа назад и затребовала дело для ознакомления. Оно еще толком не оформлено. Вот это дело перед вами, вместе с фотографиями фигурантов.

— Что же вы сразу не сказали? — возмутился подполковник Лихачев. — Со Страховым все ясно. Он — «грушник», значит, «темная лошадка». А вы-то, капитан, должны понимать, что мы здесь не в куклы играем. — Леонид Юрьевич бросил в мою сторону короткий сердитый взгляд, показывая, что он запомнил мои слова.

Но я-то хорошо знал, что их куклы имеют способность стрелять, взрывать и порой бить топором по голове старушек.

— Я сначала хотела прочитать материалы и убедиться, что это дело можно передавать под ваш контроль, — капитан Саня не испугалась грозного тона подполковника. — Я не хотела подставлять под ваш «асфальтовый каток» людей, которые, возможно, к этому вопросу не причастны.

— Спасибо за откровенность, — заметил полковник Свекольников. — А почему передумали?

— Мне только что позвонили. Отпечатки пальцев одного из напавших на Тима Сергеевича совпадают с отпечатком, найденным на дверной ручке квартиры Сарафутдинова. Причем на внутренней дверной ручке. Значит, он не мог, скажем, пьяный идти по подъезду и случайно опереться на чужую дверь изнутри.

Это я к тому, что был у нас недавно аналогичный случай. Отпечаток пальцев был единственной уликой против человека. Его отпечатки были в картотеке МВД — ранее трижды судим как раз за ограбление квартир. И в тот раз квартиру ограбили. По отпечатку его и задержали. Потом оказалось, человек ни при чем. У него знакомая в том же подъезде живет. От нее выходил пьяный, его качнуло, оперся на дверную ручку чужой двери, чтобы не упасть. А выяснилось все только тогда, когда при попытке сбыта краденого нашли настоящих воров. А человек после трех «ходок» чуть ума не лишился, когда его снова в СИЗО «заперли». Он клялся, что полностью «завязал», на работу устроился. Из-за нас, кстати, и работы лишился. Сейчас, в кризис, с работой тяжело. Пришлось начальнику уголовного розыска лично его трудоустраивать.

Полковник с подполковником ее уже не слушали. Лихачев раскрыл папку, и оба они углубились в чтение. Надо полагать, читали мои показания с подробным описанием всех моих действий, читали показания бандитов, которые сначала пытались выдать себя за пострадавших, объясняя, что я вышел из подъезда и без всяких оснований напал на них на улице, после чего пытался скрыться дома, а они меня преследовали.

Я сидел в «своем» кресле, как в засаде, ожидая вопросов. Но вопросы последовали не в мой адрес, а в адрес капитана Сани.

— Где сейчас задержанные? — спросил полковник Свекольников.

— Их обещали после обеда к нам в изолятор доставить. Пока в обезьяннике сидят, в райотделе. У них там с камерами напряженка. Здание старое.

Лихачев взглянул на полковника.

— Срочно отправить к нам, — распорядился Свекольников.

Подполковник вытащил трубку и, на ходу набирая номер, двинулся в коридор. Свекольников повернулся ко мне.

— Тут, — шлепнул он ладонью по папке с материалами дела, — дважды повторяется фраза, которую они произнесли в ваш адрес. Повторите ее еще раз, капитан…

— Капитан частного сыска, — поправил я, напоминая, что уже не являюсь капитаном спецназа ГРУ, следовательно, со мной не пройдет разговор в приказном тоне. Но причин, чтобы вообще не отвечать, у меня не было.

— Капитан частного сыска, — вынужден был согласиться Свекольников, сообразив, что я именно этого и жду.

— Они обвиняли меня в том, что я мусульман на Кавказе убивал. Можно подумать, что бандиты там убивали только христиан. Неумное оправдание…

— Ваше мнение? Это настоящая причина покушения или же попытка пустить следствие по ложному пути?

— Я уже сказал, что это неумное оправдание. На мой взгляд, неумное. Тем не менее полностью сбрасывать такой вариант со счетов нельзя. Один из нападавших — дагестанец. Я допускаю, что в результате выполнения мной специального задания там, на Северном Кавказе, погиб кто-то из его родственников или друзей. Адат, хотя и отвергается исламом, тем не менее на Кавказе имеет более сильные корни, чем сам ислам. Я не слышал, чтобы мстили кому-то из офицеров спецназа за выполнение своего воинского долга. Во-первых, это опасно, что доказал случай со мной, во-вторых, на практике слишком сложно узнать не только фамилию-имя-отчество-звание-должность офицера, но и его бытовые координаты. Хотя допустить какую-то случайность можно всегда. И эта случайность может оказаться решающим фактором. В любом случае необходимо в первую очередь проверить все данные на этого дагестанца. Хотя бы попытаться узнать, как он меня нашел. Это сразу покажет правдивость их слов.

Полковник посмотрел на хозяйку кабинета.

— Капитан, вы не пустите меня за свой компьютер?

— Почему же нет. Пущу, — ответила капитан Саня. Встала, подошла к компьютерному столику, стоящему чуть в стороне, у стены, и включила компьютер. Когда он загрузился, Радимова ввела пароль и уступила место полковнику.

Зная расположение клавиш на клавиатуре, я наблюдал за ее пальцами, и по привычке попытался «увидеть» пароль. Но утверждать, что разобрал его правильно, я бы не стал. Давно не имел практики в такой работе.

— К Интернету подключение устойчивое?

— Вполне.

— Сам компьютер подключен к вашему внутреннему серверу?

— Конечно. Это же рабочий инструмент. Иначе зачем он был бы здесь нужен.

— Я буду набирать пароль сервера ФСБ России. Он не сохранится на вашем сервере?

— Я не настолько хорошо знаю компьютерное дело, чтобы ответить на ваш вопрос, — честно призналась капитан Саня.

— Тогда позвоните своим компьютерщикам, пусть объяснят.

Прозвучало это категорично. Полковник Свекольников не сомневался, что его приказание будет выполнено. Но капитан Саня находилась на службе и полностью соответствовала своему званию и должности. Полковник ФСБ не был ее прямым руководителем и не имел права распоряжаться в этом кабинете, но в этой ситуации к Свекольникову вернулась его былая энергичность и напористость. Это я имел право просто послать его подальше, например, напрямую в компьютерную службу или еще куда. Капитан Саня так рисковать не могла. Это грозило служебными неприятностями.

Поэтому она послушалась и набрала номер.

— Никто не отвечает. Там только один номер. Сотовый я не знаю.

— Тогда я не могу рисковать. Если пароль сохранится, любой из здешних пользователей сможет войти в базу ФСБ и скачать секретные данные.

— Это вы правы, полковник, — зевнув, согласился я. — Здесь же в каждом одноместном кабинете сидят по три шпиона, которые только и мечтают о том, чтобы вы допустили такую оплошность. А ваша служба требует аккуратности. Вы уже однажды уронили фонарик[3], а теперь рискуете точно так же «уронить» пароль.

Свекольников не посмотрел — стрельнул в меня глазами, словно послал пулю из пистолета. Но такие выстрелы я даже без бронежилета выдерживаю. Нервная система у меня крепкая, не хуже керамической брони защищает. Это на Радимовой платье, сотканное даже не из пара-арамидного[4] волокна, это она под таким взглядом может почувствовать себя сраженной.

Дверь открылась. Вошел подполковник Лихачев.

— Я дозвонился, — доложил полковнику. — Наши сейчас созвонятся, оформят документы и заберут задержанных в наш изолятор. Я приказал поместить их в разные камеры.

— Можно подумать, что у них не было времени, чтобы договориться раньше, — хмыкнул я на такие «мудрые» действия подполковника.

— Не забывайте, что они не офицеры спецназа ГРУ и никогда ими не были, — нравоучительно произнес Свекольников. — Они шли на «дело», уверенные, что все пройдет удачно и они спокойно вернутся. Иначе они просто не пошли бы к вам. А в такой ситуации бандиты обычно не все просчитывают.

— Насколько я знаю, просчитывать поведение на случай провала считается у бандитов плохой приметой, — добавила капитан Саня, как я понял, просто объективно поддержав полковника, а вовсе не для того, чтобы возразить мне.

— Не буду спорить, — отозвался я. — Спецназ ГРУ, очевидно, имеет в виду именно такие приметы и потому просчитывает все возможные варианты, как положительные, так и отрицательные. Это помогает избежать провалов с тяжелыми последствиями. Но вы же подозреваете, что нападавшие посланы ИГИЛ. В этом случае они тоже могут иметь неплохую подготовку. Хотя бы теоретическую. Могут, но я не утверждаю, что имеют. Даже, более того, по их действиям в момент нападения я могу с уверенностью сказать, что они не имеют никакой подготовки. И потому я снимаю свое возражение.

В этот момент на столе капитана Сани зазвонил внутренний телефон. На аппарате замигала светодиодная лампочка, сообщая, какой из трех аппаратов звонит. Радимова торопливо сняла трубку.

— Капитан Радимова… Да-да, Анатолий Ильич, я звонила. Нет. Просто вопрос есть. У меня в кабинете находится полковник ФСБ из Москвы. Он хотел выйти с моего компьютера на свой сервер, но опасается, не сохранится ли в этом случае его пароль у нас. Хорошо. Я так и скажу. Спасибо, Анатолий Ильич.

Она положила трубку и повернулась к полковнику.

— Можете работать. Такая программа, сохраняющая пароли, есть только у службы внутренней безопасности. Она включается только тогда, когда контролируется чей-то конкретный IP-адрес. Мой компьютер не контролируется. Сам сервер в состоянии сохранять только внутренние пароли для выхода в Сеть наших сотрудников, да и то по желанию самих сотрудников. Этим пользуется только тот, кто постоянно работает с внутренним сервером.

— Как ваш компьютерщик узнал, что вы ему звонили?

— У него телефон с определителем номера.

— Понятно…

Свекольников сел за компьютерный столик, сердитым взглядом отогнал приблизившегося было подполковника Лихачева. Свой пароль он не доверял никому.

Я уже не говорю о себе. Мне такой пароль непозволительно знать ни при каких обстоятельствах. Полковник прекрасно понимал, что человек, связавший однажды свою судьбу с разведкой, останется разведчиком даже в могиле. Тем не менее я напрягся, как делал это несколько минут назад, пытаясь по движениям пальцев понять пароль капитана Радимовой.

Полковник набирал пароль намного медленнее, чем это делала капитан Саня, он долго выискивал глазами латинские буквы, что давало мне возможность лучше ориентироваться. На мониторе в нужной строке одна за другой проступали жирные точки. В какой-то момент мне показалось, что я «прочитал» пароль Свекольникова.

Для проверки навыков, которые уже длительное время не применялись на практике, отчего у меня возникали определенные сомнения в своих способностях, я написал на бумажке пароль капитана Сани и протянул ей. Она с удивлением посмотрела на листок и кивнула, подтверждая увиденное. Оставалось надеяться, что и пароль Свекольникова я тоже «прочитал» правильно.

Я еще внимательнее стал наблюдать за действиями полковника. Он тем временем вошел в раздел «Картотека», после чего пододвинул себе под нос папку с недооформленными материалами уголовного дела, чтобы без ошибок набрать фамилии и сложные имена-отчества напавших на меня бандитов.

— Так-так… — задумчиво произнес Свекольников, изучая один из файлов. — Капитан, посмотрите-ка сюда…

Я проявил неосмотрительность: встал и подошел к компьютеру, совсем не ожидая подвоха со стороны офицера ФСБ. Скользкий подполковник Лихачев тут же показал свой вредный характер, моментально усевшись в освободившееся кресло.

Свекольников увеличил изображение, передвинул его и показал мне фоторобот, по которому я должен был бы узнать какого-то человека. Но на фотороботе родная мать сына не узнает. А я — тем более.

— Кто это? — спросил я.

— Не узнаете?

— За такие «фотороботы» людей расстреливать надо, — сделал я справедливый вывод.

— Нельзя быть таким категоричным. Фоторобот составить трудно. Люди редко помнят детали внешности, а фоторобот составляется именно из деталей.

— Значит, давно пора систему составления менять. Описание фигуры есть? Рост…

— Есть. В данном случае рост — особая примета. Сейчас найду…

Он уменьшил изображение до нормального формата и стал искать в тексте.

— Вот. Сто шестьдесят семь сантиметров.

— С кепкой или без?

— Я таких тонкостей не знаю.

— По росту, похоже, что он.

— Та-а-ак… Гаджиев Ильдар Мухамедович. Находится в розыске за попытку убийства полицейского и за целый ряд мелких противоправных действий. По подозрениям, был одно время тесно связан с бандитским подпольем, которое, в свою очередь, объявляет себя ячейкой ИГИЛ на Северном Кавказе, но конкретных проверенных данных на этот счет нет. Так… А что у него здесь? — Свекольников отвернулся от монитора и заглянул в материалы дела. — Ага… И под своей фамилией устроился охранником на рынок. Вот как наша полиция работает. Куда смотрят?!

— В федеральном розыске или в ведомственном? Или вообще в республиканском? — сделал я попытку заступиться за полицию не из-за любви к ней, а из-за симпатии к капитану Сане, которая полицию представляет.

— В республиканском, очевидно… — неохотно сообщил Свекольников, понимая, к чему я клоню и на кого перекладываю вину. — Да, в республиканском. Но республиканский автоматически переходит в наш ведомственный.

— Тогда претензии не к капитану Радимовой, а к подполковнику Лихачеву, — попытался я хотя бы таким образом поднять подполковника с кресла, но он, казалось, намертво приклеился к нему «пятой точкой». — Тем не менее розыск можно «закрывать». Есть что на остальных? На этих таджиков?

— Остальных даже в базе данных нет. Могу только по документам миграционной службы проверить. Только это мало что даст. Если бы там значились правонарушения, их бы просто не пустили в Россию.

— Пустая трата времени, — высказал свое мнение подполковник Лихачев. — Но я где-то видел одного из них. Только припомнить не могу.

— Которого из них? — с полным жуткого коварства равнодушием тем не менее весьма требовательно спросил я. — Покажите.

Подполковник «купился» на мое равнодушие: он поднялся с кресла, подошел к папке на компьютерном столике, перевернул одну за другой сразу две страницы и ткнул пальцем:

— Вот этого, Долтабаева… Но припомнить не могу… И фамилию не помню. Одно лицо.

Он повернулся и неожиданно для себя увидел, что я уже сижу в кресле и внимательно смотрю на него. Лицо подполковника вытянулось, но придумать, как выманить меня из кресла, он с разбегу не смог. Да и пора было господам полковникам «проваливать» из этого кабинета и не мешать уголовному розыску работать…

* * *

Меня, признаться, слегка удивило, как организовано движение документов в структуре полиции. Так запросто можно и недосчитаться чего-то важного. Я слышал, были случаи, когда терялись не только отдельные фрагменты уголовных дел, но и дела целиком. Немудрено, если система регистрации не отлажена. Это не армия с ее жесткими порядками.

Сначала начальник районного уголовного розыска принес папочку и передал капитану Радимовой даже без росписи в журнале регистрации. Потом она передала эту же папочку полковнику с подполковником. И тоже без всякой росписи. Правда, перед этим вместе с папочкой куда-то выходила. Сказала Свекольникову, что покажет подполковнику Котову, чье согласие требуется для передачи документов. Я не имел возможности дать ей совет, но надеялся, что у самой Радимовой голова работает правильно, и она все сделает, как надо. Соответствующие соображения у нее были, достаточно вспомнить слова про «асфальтовый каток».

Следователи ушли, как мне показалось, довольные тем, как продвигается дело. Полковник Свекольников даже дал мне ценные указания:

— Значит, капитан частного сыска, вам сейчас следует ожидать попытки вербовки. Группа вербовщиков будет подбираться к вам издалека. Они не работают в лоб, имейте это в виду. Все способы вербовки разрабатываются опытными психологами, которые состоят у них на службе. Возможно, вы не сразу и поймете, кто вышел с вами на контакт. И мы этого предположить не можем. В любом случае начиная с этой минуты о каждом своем контакте вы обязаны докладывать нам.

— О каждом? Обязательно?

— О каждом! Обязательно! Мы будем анализировать и делать выводы.

— Я вам ничего не обязан, — вяло ответил я, снова забыв добавить армейскую форму обращения «товарищ полковник», и даже пошел на откровенную конфронтацию: — И все свои контакты я никому докладывать не собираюсь, имейте это в виду. Если я что-то заподозрю, я вам сообщу, а может быть, и не сообщу. Возможно, буду работать через систему ГРУ, возможно, через полицию. Возможно, решу, что сам справлюсь. Но настойчиво возлагать на меня какие-то обязанности я вам не менее настойчиво не рекомендую, потому что я эти обязанности просто не приму на себя. И это мое право…

— Вы подумайте, прежде чем занимать такую неоправданно самостоятельную и, я бы даже сказал, чрезвычайно опасную позицию. Майор Сарафутдинов тоже чего-то стоил по части боевой выучки и считал себя сильным, отлично подготовленным бойцом. Но его уже похоронили, согласно мусульманской традиции, в день смерти.

— На следующий день, товарищ полковник, — поправила Свекольникова капитан Саня. — Его тело из морга судебно-медицинской экспертизы только на следующий день передали родственникам.

— Да. Я летел сюда, чтобы с ним побеседовать, но опоздал. — Свекольников, как мне показалось, с большим удовольствием сменил тему разговора. Полковнику было слегка стыдно уступать в споре какому-то отставному капитану спецназа ГРУ. Но опыт хитрого «тихушника» позволил ему удачно выкрутиться, поддержав капитана Радимову и оставив окончание нашего разговора висеть в воздухе. Так вроде бы и самолюбие полковника было не задето.

Я его даже пожалел.

— Если бы вы оплачивали мою работу, разговор был бы иным.

— Как это сделать? — полковник оживился.

— Поговорите с нашим генеральным директором.

— Я знаком с ним, — сообщил подполковник Лихачев. — Новиков Петр Васильевич.

— Да… Переговорите с ним. Может, найдете общий язык.

Однако, когда Свекольников с Лихачевым уже выходили из кабинета, Лихачев, решив оставить последнее слово за собой, обернулся и спросил меня:

— Ответьте мне, капитан частного сыска: какому культу свойственны человеческие жертвоприношения. Причем публичные.

— Язычеству, — ответил я, не задумываясь.

— Так вот, имейте в виду, что к вам в гости пожалуют именно язычники, которые будут настойчиво уговаривать вас присоединиться к их «религии». Чтобы не стать очередной жертвой на их алтаре, я вам настоятельно рекомендую воспользоваться нашей помощью.

Я хотел придумать какую-нибудь красивую фразу-вопрос относительно небольшой, на мой взгляд, разницы между публичным жертвоприношением и тайным убийством пожилой женщины, но не успел — подполковник плотно прикрыл за собой дверь. В гулком коридоре отчетливо раздались шаги удалявшихся офицеров ФСБ. Свое достоинство они сохранили.

Капитан Саня тоже поспешила выйти, пообещав вернуться через пару минут, а я, воспользовавшись возможностью, тут же сел за оставшийся включенным компьютер…

* * *

Признаться, я не считаю себя большим мастером компьютерного дела, но знаю, что любой браузер имеет раздел «истории», в котором сохраняются последние адреса выхода в Интернет. На компьютере в кабинете капитана Сани стоял браузер «Opera», с которым я умел общаться. Я легко нашел нужный мне адрес, открыл сайт сервера ФСБ и ввел пароль, который запомнил. Полковник был прав. С его паролем можно было узнать много интересного.

Вернулась капитан Саня, заглянула в монитор и заговорщицки ухмыльнулась. Она положила передо мной несколько листков ксерокопии. Оказывается, незадолго до этого она выходила не к начальнику уголовного розыска подполковнику Котову, а для того, чтобы снять копии с материалов дела. Причем в двух экземплярах — для себя и для меня.

Я тут же нашел нужную страницу дела, хотя вполне мог обойтись и без этого — память меня пока не подводила, — на сайте ФСБ открыл страничку «Картотека» и ввел в строку поиска данные Гаджиева Ильдара Мухамедовича. И стал читать. Давеча, когда эти данные читал полковник Свекольников, мне показалось, что он что-то недоговаривает. Правда, ничего такого, что могло бы меня заинтересовать, я не нашел. Но обратил внимание, что Свекольников ни словом не обмолвился о судимости Гаджиева. Срок он отбывал в нашей области. Я сразу спросил об этом капитана Саню.

— Ну-ка, ну-ка, — сразу заинтересовалась она и склонилась над монитором, при этом ее волосы коснулись моей щеки. Мне это было очень приятно. Радимова ничего не заметила и продолжала аккуратно выписывать данные из досье Гаджиева.

— Место не уступите? — попросила она меня.

Я уступил.

Она сразу вышла на свой управленческий сайт, набрала личный пароль и сформировала запрос. В ответ компьютер выдал несколько документов. Капитан читала их последовательно и внимательно, явно что-то выискивая. Наконец она оторвалась от экрана и откинулась на спинку кресла.

— Вот оно… Это, кстати, объясняет, почему Гаджиев так свободно чувствует себя в нашем городе, несмотря на розыск. Возможно, объясняет…

— Что там? — спросил я уже из «своего» кресла, покидать которое мне не хотелось.

— Он отбывал срок в одной колонии и даже в одном отряде с хорошо вам знакомым Валерием Павловичем Расинским, бывшим заместителем председателя нашего областного законодательного собрания[5], который может прикрыть кого угодно, даже находящегося в розыске. Охранная фирма, в которой работает Гаджиев, принадлежит Расинскому. Это наводит нас на определенные выводы. Не без оснований я подозреваю, что Расинский все еще имеет некоторые претензии к капитану частного сыска. Он человек мстительный, а вы его с такого верха — да мордой в грязь. Могу предположить, что вчерашние гости пожаловали к вам как раз по указанию Валерия Павловича. А фраза про мусульман была придумана исключительно для отвода глаз. Может быть, чтобы соседи услышали. Рассчитывали убить и убежать. А заодно пустить следствие по ложному следу.

— Да. Эту фразу выкрикивали достаточно громко. Кажется, намеренно громко… Но я начинаю так думать уже под влиянием ваших слов.

— Только я не могу понять следователей. Свекольников даже Лихачева к монитору не подпустил. Хотя они в одной упряжке.

— В одной ли? — спросил я скорее самого себя, чем капитана Саню. — Сдается мне, Свекольников ведет свою игру, и упряжку разные кони тянут, причем каждый в свою сторону. Лихачев просто вынужден временами подыгрывать полковнику, но не более. Есть у меня такие подозрения.

— Не понимаю. Объясните неразумной женщине, капитан частного сыска.

Мне показалось, что капитану Сане нравится называть меня по такому экзотическому званию, тем более она мне это звание и придумала…

Глава четвертая

— Минутку. Я сначала кое-что сделаю, пока не заговорился и не забыл. Может быть, начну по телефону рассказывать, если спросят. Вы слушайте. Это и для вас будет важно знать.

— Поняла…

Я вытащил смартфон и набрал номер командующего войсками спецназа ГРУ полковника Мочилова. Юрий Петрович ответил практически сразу.

— Здравствуй, Тим Сергеич. Какие проблемы? Или просто поболтать захотелось? Для болтовни у меня очень мало времени. Если по делу — слушаю.

— Здравия желаю, товарищ полковник. Я не люблю болтать без толку, просто я тут опять с полковником Свекольниковым встретился на одной узкой дорожке. И у меня создается впечатление, что он готовится сделать мне классическую «подножку» в стиле старого КГБ.

— У нас ФСБ запрашивала согласие на вовлечение тебя в их операцию против ИГИЛ. Мы предложили им переговорить с тобой. Если ты согласен, мы возражать не будем. Право выбора остается за тобой. Ты дал согласие?

— Я и согласия не дал, и не отказался. Мне не очень комфортно работается со Свекольниковым после недавнего дела. И он, кажется, не слишком уютно чувствует себя рядом со мной. Как он сумел вывернуться после обвинения в убийстве?

— Следственный комитет свои соображения нам не докладывает. Но как-то вывернулся. ФСБ бережет честь мундира. И Свекольникова даже на пенсию не отправили, как обычно в таких случаях делается. Наверное, он слишком много знает. В том числе и о делах своего руководства.

— Возможно. Даже вероятно. Незначительный человек не будет иметь права выхода практически на серверы всех отделов ФСБ.

— А он имеет? — командующий спецназом военной разведки подивился моей осведомленности.

— Имеет. Сам хвастался десять минут назад. Я сейчас переброшу вам на «WhatsApp»[6] адрес сайта и пароль Свекольникова. Думаю, пригодится.

— Даже так? Ну, капитан частного сыска, ты молодец. Надеюсь, полковник Свекольников не умер под пытками, когда ты этот пароль добывал?

— К сожалению, полковник не пострадал. Он даже не знает, что его пароль мне известен.

— Чистая работа. А что у тебя снова против Свекольникова нашлось?

Я поднял руку, привлекая внимание капитана Радимовой, чтобы не повторять все мои соображения еще раз. Она поняла и молча кивнула.

— До меня сегодня добрались полковник Свекольников и подполковник Лихачев, следователь следственного отдела из областного управления ФСБ. Начну сразу с последнего впечатления. Хотя официально два следователя работают в паре, у меня сложилось мнение, что Свекольников просто использует Лихачева для прикрытия своих настоящих целей и держит его на длинном поводке, не подпуская к основному вопросу.

— А основной вопрос какой?

— Теперь к этому перехожу. Когда пытались предъявить обвинения подполковнику Скоморохову, в действительности желание «наказать» Скоморохова было вызвано тем, что он отказался публично осудить двух офицеров, уехавших воевать за ИГИЛ…

— Я в курсе, можешь не уточнять. И знаю, что одного из них по возвращении убили. Для расследования этого дела и для раскрытия сети вербовщиков ИГИЛ и хотели привлечь тебя. Так мне из ФСБ сообщили. Это все, что я знаю о твоем деле. Но там, как я понимаю, назревают и другие события?

— Назревают, мне кажется. Дело в том, что вчера на меня было совершено нападение.

Командующий, лучше других знающий уровень подготовки офицеров спецназа, хмыкнул:

— Кто этот самоубийца?

— Три глупых человека. Один дагестанец и два таджика. Я их легонько побил, но оставил в живых и сдал в полицию. При этом они меня обвиняли в том, что я на Кавказе мусульман убивал. Дескать, именно этим вызвано их нападение.

— Глупая фраза. Ты, надеюсь, на это не купился?

— Конечно, нет. Но дело в том, что отпечаток одного из нападавших найден также в квартире убитого майора Сарафутдинова. И по словесному описанию этот человек походит на одного из убийц. Кроме того, у Сарафутдинова обнаружены на теле гематомы, нанесенные низкорослым человеком. Так патологоанатом решил. Видимо, умеет вычислять траекторию удара по сгусткам запекшейся на теле крови. Я слышал о таком. А сегодня, несколько часов назад, мне звонит Свекольников и предлагает, если не сказать требует, встречу. Я его пыл слегка осадил, поскольку человек я сугубо гражданский и к субординации в отдельные моменты могу позволить себе относиться с прохладцей. Кроме того, сам он мне весьма несимпатичен. Тем не менее я согласился на встречу в городском уголовном розыске, где с утра и нахожусь. Приехали, значит, Свекольников с Лихачевым сюда и объяснили мне, что на днях на меня должны совершить покушение люди, связанные с вербовщиками ИГИЛ. И так получилось, что в уголовном розыске им вынуждены были передать материалы по нападению на меня. Полковник Свекольников сразу вышел на сайт своего ведомства и проверил нападавших по картотеке. Сообщил, что этот тип — Гаджиев Ильдар Мухамедович — находится в ведомственном розыске по линии ФСБ, подозревается в связях с бандитским подпольем, которое, в свою очередь, связано с ИГИЛ. То есть полковник Свекольников постарался уверить меня, что это нападение как раз то, о котором он меня хотел предупредить. А не предупредить меня при подполковнике Лихачеве он просто не мог. В итоге они пытались заставить меня связаться с ними, как только кто-то захочет выйти со мной на контакт, пусть это будет даже сам полковник Мочилов.

— Скромные запросы у Свекольникова…

— Но, как только они ушли, я забрался в картотеку ФСБ и сам посмотрел данные на Гаджиева. И еще раз убедился, что полковник честен только в том, что дает ему выгоду. Он скрыл, что Гаджиев был судим и отбывал наказание в нашей области. Причем в одной «зоне» и даже в одном отряде с Расинским, который моими стараниями сейчас дожидается суда в СИЗО. Иными словами, нападение на меня было организовано по наводке Расинского. И работал Гаджиев в охранном предприятии, принадлежащем Расинскому.

— А зачем Свекольникову это нужно?

— Чтобы я расслабился и не ждал нападения со стороны вербовщиков ИГИЛ. Свекольников надеется, что они все-таки меня убьют. Его в этом случае никто обвинить не сможет.

Я увидел, как согласно закивала головой капитан Саня, одобряя мои выводы. Командующий некоторое время молчал. Потом задал естественный в этой ситуации вопрос:

— Какая помощь возможна с моей стороны? Я могу дать команду, чтобы тебе выделили для охраны взвод из твоей бывшей роты. Устроит?

— Тогда ко мне вообще никто не приблизится. А я хочу, чтобы они напали по-настоящему. Добраться до них — теперь и моя задача. Причем я хочу сделать это, минуя полковника Свекольникова. Вот когда доберусь, тогда мне может понадобиться помощь взвода. Или хотя бы одного отделения из этого взвода. Можно будет тогда к вам обратиться, товарищ полковник?

— Без проблем. И даже обязательно, поскольку вопрос борьбы с иностранными террористами на территории страны входит в круг интересов не только ФСБ, но и спецназа ГРУ. Но полностью контакты с этими следователями из ФСБ ты не разрывай. Их тоже можно будет использовать, и пусть они думают, что используют тебя. Насколько нам известно, Свекольников запрашивал твою медицинскую карту из госпиталя, откуда тебя на инвалидность отправили. И лично выезжал туда для беседы с профессором Солоухиным. Они будут искать твои слабые стороны, чтобы иметь возможность на тебя нажать.

— Это многие пробовали, но пока ни у кого не получилось. Я согласен рискнуть на сотрудничество с ФСБ, хотя личность Свекольникова мне, скажу честно, весьма неприятна. Но не буду отрывать вас от дел. У меня все, товарищ полковник. Сейчас пошлю вам на «WhatsApp» сообщение, и все. С остальным на данном этапе постараюсь разобраться самостоятельно.

— Удачи тебе, капитан частного сыска. До связи…

— До связи, товарищ полковник.

Про программу-мессенджер для смартфонов «WhatsApp» ходит много легенд. Самая крутая — что, посылая сообщение через «WhatsApp», ты одновременно информируешь и ЦРУ, и ФБР. Но наши с полковником Мочиловым трубки стоят на контроле спутника ГРУ. И мы можем позволить себе спокойно пользоваться любым видом связи…

* * *

Я убрал телефон в карман.

— Это кто? — спросила Радимова.

— Командующий войсками спецназа ГРУ.

— Крутая у вас поддержка. А я вот даже не могу полностью положиться на наш городской СОБР, поскольку им командует мой бывший муж, а у нас с ним после развода отношения сложные. Постоянно опасаюсь «подставы» с его стороны.

— Тогда обращайтесь за поддержкой ко мне, по-соседски, — предложил я. — Не откажу…

— Хорошо. Будет необходимость, обращусь, — пообещала она серьезно. — Но и вы, если что, звоните мне. Живем рядом. Мне добежать до вас недолго. Пистолет у меня всегда при себе.

— Вы слишком долго вытаскиваете его из сумки, — отшутился я. — Пока вы будете искать свой пистолет, я уже успею разобраться с теми, кто вздумает на меня напасть. И потому обещать вам ничего не могу, кроме того, что вам первой сообщу, если на меня будет совершено новое нападение.

— Ну что ж, придется этим удовлетвориться, — улыбнулась она. — А вы что, правда попадаете из пистолета в летящую монетку?

— Только в присутствии следователей ФСБ. — Я не стал ее полностью разочаровывать. Тем более что я действительно неплохо стреляю. Не на высшем, конечно, уровне, но лучше среднего офицера спецназа ГРУ. Даже из пистолета, хотя мои руки больше привыкли к автомату. — Полковник с подполковником отняли у меня слишком много времени. Вы разрешите, я прочитаю до конца материалы по убийству майора Сарафутдинова?

— Конечно. А материалы по нападению на вас я скопировала. Свой экземпляр вы можете забрать. У меня есть свой.

— Я видел.

— Вот я пока и буду его читать.

На чтение у меня ушло около получаса, после чего я попросил еще одну чашку чая и порцию печенья, которое еще раз похвалил, чем вогнал капитана в краску. Закончив с чаепитием, я отправился к себе в детективно-правовое агентство.

По дороге меня остановил инспектор ДПС. Подошел неторопливо, вразвалочку. Козырнул, представился. Тупо-внимательно заглянул мне в глаза, отыскивая в них свежие или даже застарелые алкогольные прожилки. Ничего, похоже, не нашел и сильно, как мне показалось, расстроился. Попросил предъявить документы.

— По какому поводу? — поинтересовался я.

— Дневные ходовые огни включили?

— Ближний свет…

— Горит только правая фара.

— Утром все горело.

— Выйдите, посмотрите.

Я не поверил инспектору. Очень уж у него были хитрые глаза. Вышел, посмотрел. Действительно, левая лампочка ближнего света в фаре не горела.

— Виноват, исправлюсь. Прямо сейчас заеду в автомагазин, куплю лампочку и поменяю.

— Протокол составлять будем или как? — инспектор почему-то спрашивал, а не объявлял. Это неспроста. Так обычно взятку вымогают. Но сами инспектора тут же и ловят тех, кто дает им взятку. Говорят, их за это тоже поощряют.

— «Или как» — это как?

— Взятку дашь? — спросил он, как в лоб ударил.

— Много?

— Свежий анекдот. Если старый, будем протокол составлять.

— Годится, — согласился я. — Итак… Отец спрашивает у дочери, чем та сегодня в садике занималась. Дочь хмуро: «Маму все рисовали». Отец удивлен: «Вы же и вчера маму рисовали». Дочь: Мы каждый день маму рисуем. Воспитательница нам каждый день говорит: «Всем сидеть тихо и рисовать. Мать вашу!»

— Старо… — инспектор нахмурился и погладил подбородок.

— Значит, протокол, — согласился я.

— Пятьсот рублей штраф. Годится?

— Не годится. Согласно Кодексу об административных правонарушениях, если нарушение минимальное и виновник свою вину не отрицает, ему выносится предупреждение. И все. Пишите… Выносите предупреждение. Я согласен.

Инспектор резко поскучнел лицом.

— Вот еще. Буду я бумагу на такие пустяки тратить. Законы знаете? Юрист, что ли?

— Около того. В почти юридической фирме работаю. И законы знаю.

Инспектор козырнул:

— Следуйте своей дорогой. Счастливого пути. Не забудьте про лампочку. Ближайший автомагазин… — инспектор объяснил, где он находится, и даже пальцем показал.

Про лампочку я и без него не забыл. Тем более что на моем пути было целых два автомагазина. Дорогу в один из них мне объяснил инспектор. Лампочку я купил именно там.

— Сами вставите? — спросил продавец.

— В машине не пробовал. Только дома, — признался я.

— Помочь?

— Если не сложно.

Мы вышли. Машина стояла рядом. Я поднял капот, продавец со знанием дела заменил лампочку. Отряхнул руки, кивнул в ответ на мое «Спасибо» и пошел в магазин, куда уже заходил очередной покупатель. Я сел за руль и, мысленно ехидно похихикав, позвонил полковнику Свекольникову. Тот сразу узнал меня:

— Слушаю вас, капитан частного сыска. Что-то случилось?

— Вы просили о всех контактах сообщать…

— Да-да… — Свекольников, видимо, подумал, что я изменил свое решение в отношении их следствия. В голосе его прозвучали откровенные нотки радости.

— Тогда докладываю. Несколько минут назад на дороге меня «тормознул» передвижной пост ДПС. Инспектор с нагрудным знаком номер… — я продиктовал полковнику номер нагрудного знака инспектора. Свекольников дважды попросил его повторить — записывал. — Инспектор указал мне, что у меня не горит левая фара ближнего света, и предложил на выбор составление протокола или взятку. Взятки он берет анекдотами. Рассказал анекдот. Как оказалось, старый. Но протокол инспектор составлять отказался, поскольку я знаю законы и понимаю, что мне полагается при таком нарушении. Отпустил и направил меня в автомагазин. Тамошний продавец — с откровенной физиономией штатного исполнителя приговоров из ИГИЛ. Я таких по телевизору видел. Глаза маньяка. Но лампочку он мне продал и даже помог установить. Меня смущает именно то, что он помог мне с лампочкой. Это вообще-то не свойственно продавцам автомагазинов. Но этот помог. Может быть, рассчитывал, что я захочу продолжить знакомство…

Я представил, как морщится от моего сообщения полковник Свекольников. Подобные веселые картинки несут в себе неописуемые радости, из которых обычно складывается хорошее настроение. Бывает, что даже и на весь следующий день.

— Хорошо. Мы проверим и инспектора, и продавца. Звоните, если что…

Но адрес автомагазина он спросить забыл. Некачественно работает товарищ полковник…

Я убрал в карман трубку, завел «Джимни» и уже без всяких задержек добрался до детективно-правового агентства.

Дежурный охранник у входа сразу направил меня к генеральному директору.

— Шеф просил сразу, Тим Сергеевич, как только появитесь — к нему.

— Понял.

Но мой ответ вовсе не значил, что я бегом понесусь в дальний конец коридора, где рядом с бухгалтерией располагался кабинет генерального директора. Сначала я посетил свой кабинет, закрыл в сейф ксерокопии, любезно переданные мне капитаном Радимовой, и только после этого двинулся к Новикову. Обменялся улыбками и короткими репликами с секретаршей. Громко постучав, вошел, не дожидаясь приглашения. Петр Васильевич при моем появлении встал и протянул руку, чтобы поздороваться.

— Как дела, Тим Сергеевич?

— Звал, чтобы это спросить?

— Нет. По другому вопросу. Тут меня с утра донимал подполковник Лихачев из ФСБ. Вас разыскивал. Срочно ему требовалось поговорить. Что-то случилось? У них к вам претензии?

Генеральный директор всегда обращается ко мне на «вы», я же зову его запросто и на «ты». Так повелось с первых дней нашего знакомства, когда я вынужденно устроил ему сотрясение мозга. Но, отправив в СИЗО бывшего руководителя, я, по сути дела, сделал Петю Новикова генеральным директором нашей фирмы, и он за это просто обязан относиться ко мне с повышенным уважением. Он и относился.

— Пока никого в мундире с ярко-синими погонами не побил, честное слово. А что Лихачеву от меня понадобилось?

— Много он вопросов задавал. О вашей личности, о вашем профессионализме сыщика, и прочее. Так много вопросов, что у меня самого подозрение возникло: а не хотят ли они на халяву вашими способностями воспользоваться. Я на всякий случай сказал, что вы человек очень занятой, что за короткий срок успели приобрести хорошую репутацию и что клиенты к вам в очередь выстраиваются. И других детективов видеть просто не желают.

— Где? — коротко спросил я.

— Кто? — не понял Петя.

— Очередь где? Посмотреть на нее хочу. И не только ради удовлетворения собственного тщеславия. Я же как собака. У меня условный рефлекс развит. Когда меня хвалят, я лучше работаю. Армия приучила. Там за хорошую работу награды и другие поощрения полагаются. Вот условный рефлекс и вырабатывается.

Генеральный директор позволил себе хмуро улыбнуться.

— Это я вам цену набивал. Если они пожелают нас нанять, то пусть делают это официально через агентство. А то я их «контору» знаю. На патриотизм будут давить, чтобы бесплатно на них работали. А сами они есть не хотят и жен с детьми ничем, кроме патриотизма, не кормят.

— Мы уже беседовали и с подполковником Лихачевым, и с полковником Свекольниковым из головного ФСБ, и по вопросу сотрудничества я их отправил к тебе. Пусть оплачивают, тогда будет работа.

— Это правильно. Я почему еще просил срочно зайти… Чтобы вы в курсе были, что на вас куча дел висит. Дел уже оплаченных, и вы никак не можете эти дела забросить из-за бесплатной работы. Чтобы они там в своей «конторе» не наглели. Ваш труд по текущему делу городское управление внутренних дел оплачивает. Просят помочь уголовному розыску.

— Чем я с утра и занимаюсь. А что касается бесплатного привлечения меня… Договорились, я не позволю себе на шею сесть, — пообещал я Новикову. Я решил все же поставить его в известность о нападении. Чтобы не думал, что я напрасно зарплату получаю. — А меня вчера вечером убить пытались. Прямо домой пришли. Один дагестанец и два таджика. С ножом и с двумя заточками. Пришлось их в полицию сдать.

— Не убежали?

— Лежачие обычно плохо бегают. Особенно с закрытыми глазами.

Новикову объяснять, как противники стали лежачими, не надо. Он хорошо помнит, как я его самого «положил» ударом протезного колена в лоб.

— Что за люди?

Перед Новиковым изворачиваться не стоило. Он сам активно участвовал в операции по ликвидации банды Расинского и хорошо себя там показал, хотя именно тогда я по недоразумению и сломал ему челюсть.

— Подозреваю, что это «посылка» от Расинского. Капитан Радимова думает так же.

— К получению таких «посылок» следует быть всегда готовым, — оценил ситуацию генеральный директор. — Бандитам и ворам всех мастей и уровней почему-то особенно обидно, когда их ловит частный детектив. Менты — другое дело. Ментам обычно мстят, если те сажают несправедливо, а частникам — после того, как они просто разберутся с делом. Бандиты отвечают на любую активность и требуют к себе повышенного уважения…

* * *

Капитан Саня позвонила мне, когда я подходил к дверям своего кабинета.

— Тим Сергеевич, вам не кажется, что следователи ФСБ кое-что упустили из виду?

— Конечно. Мне кажется, что они упустили из виду главное. Что я — хоть и отставной, но все же военный разведчик. И тешу себя надеждой, что достаточно опытный разведчик. Как раньше был опытным командиром роты. Я обучен сам добывать сведения и факты и не имею склонности верить на слово людям, которым не доверяю.

— Это само собой. Но они еще кое о чем забыли.

Капитан уголовного розыска хотела меня заинтриговать.

— О чем?

— В нашем с ними разговоре не было сказано ни слова о вещдоках. А они в деле фигурируют. И результаты экспертизы все еще пересылают нам, а не в ФСБ.

— Вещдоки — это… — я вообще-то помнил, какие вещественные доказательства присутствовали в деле, но просил Радимову напомнить.

— Я говорю про нож и две заточки.

— И что показала экспертиза?

— Главный объект исследования, конечно, нож. Был он в руках, как вы помните, у Гаджиева, о чем говорят и отпечатки пальцев на рукоятке. Но нож этот, как вы помните, не простой…

Я, конечно, помнил, хотя и не был слишком большим знатоком «национального» холодного оружия. Но такие ножи знал. Служил когда-то со мной офицер, таджик по национальности. И имел такой же по форме нож — узкая костяная рукоятка с орнаментальной насечкой, без гарды, широкое лезвие из мягкой, хорошо поддающейся заточке стали. У Гаджиева был точно такой же.

— Да, я помню. Это таджикский национальный нож. И помню, что два спутника Гаджиева по национальности таджики. Вы хотите сказать, что нож принадлежал одному из них?

— Нет, Тим Сергеевич, этого я не хочу сказать. И экспертиза этого не говорит. Их отпечатков пальцев на ноже не нашли. Кстати, эксперт определил этот нож как узбекский. Орнамент там узбекский, причем принадлежащий конкретно только одному из районов Узбекистана. И при этом эксперт сообщил категорично, что на этом ноже нет следов человеческой крови. Нож не имеет канавки для ее стока. Но он так устроен, что микрочастицы крови обязательно скопились бы в щели между костяной рукояткой и лезвием. Там действительно обнаружены остатки крови, но кровь эта принадлежит животному, а не человеку.

— Наверное, барану. Недавно у мусульман был праздник — Ураза-Байрам. В этот день мусульмане режут баранов. Тем не менее я рад, что там не нашли следов моей крови.

— Этому я тоже рада. Но там не нашли и следов крови майора Сарафутдинова. Зато на лезвии нашли старый отпечаток пальца. Не очень качественный, но все же пригодный для дактилоскопической идентификации. Эксперт по оружию сразу передал отпечаток дактилоскописту. И… Я вас приятно удивлю своим сообщением. Там был отпечаток пальца Валерия Павловича Расинского… А Расинский давным-давно, еще при советской власти, один из своих сроков отбывал в Узбекистане, в «зоне» рядом с городом Навои. Видимо, оттуда и узбекский нож. Как он попал от Расинского к Гаджиеву, нам еще предстоит узнать. Но мы можем открывать против Расинского еще одно уголовное дело. Чтобы он уже никогда не вышел из-за колючей проволоки. Заказ на убийство — это серьезная статья. По совокупности с предыдущим сроком это может тянуть на пожизненное.

— Да, найденный отпечаток еще раз подтверждает, что меня пытались убить по наводке Расинского, но это никак не исключает версию о попытке убийства людьми, связанными с вербовщиками ИГИЛ. То есть пока мы не можем официально утверждать, что версия следователей ФСБ не вписывается в общую картину расследования.

— Однако это дает нам официальное право вести дело своими силами. О чем я намерена предупредить подполковника Лихачева. Параллельное дело.

— А это обязательно? Я про предупреждение.

— Наверное. Чтобы мы не мешали друг другу и друг друга при определенных обстоятельствах не перестреляли. Кроме того, у меня прямой приказ начальника уголовного розыска — согласовывать свою работу с Лихачевым. А подполковник Котов не любит, когда его приказы нарушают. Если приказ не выполняется, он делает организационные выводы. И потому я предпочитаю ему не перечить. И не вижу причины, по которой мы должны были бы отказаться от сообщения.

— Да, наверное, — согласился я. — Это все моя армейская привычка работать «втемную», чтобы никто ничего не видел и не знал, кроме непосредственного командования. Я ни на чем не настаиваю, хотя надеюсь, что вы будете держать меня в курсе событий, товарищ капитан.

— Обязательно, товарищ капитан частного сыска.

Она отключила связь. А я вернулся в кабинет и снова стал набирать номер полковника Свекольникова, чтобы доложить ему о состоявшихся контактах. С охранником у входа в агентство, который всегда спрашивает у меня закурить, хотя хорошо знает, что я не курю, и это вызывает подозрения в желании охранника разговорить меня на посторонние темы. Потом с секретаршей генерального директора, которая всегда строит мне глазки и подозрительно легко идет на контакт, и, говорят, не только со мной. Она женщина замужняя. И вдруг такие вольности? Об этом стоит задуматься.

Не забыл я и о встрече с генеральным директором Петром Васильевичем Новиковым, а потом и с капитаном Радимовой. Но вот беда — забыл сообщить о том, что я звонил командующему войсками спецназа ГРУ. То ли просто из памяти вышибло, то ли подспудно посчитал, что сообщать стоит только о тех контактах, которые случились не по моей инициативе. Подсознание само так решило и выдало запрет на такое сообщение. А у меня с подсознанием отношения армейские. Оно меня на инвалидность не отправляло, и потому я уважаю свою внутреннюю субординацию, и приказы подсознания выполняю, как правило, предельно четко.

Свекольников моей исполнительностью был сыт до хронического пережора. Но я намеревался своими звонками и докладами плавно и неназойливо довести его до хронической диареи. И простодушно пообещал позвонить сегодня еще всего лишь пару раз, чтобы не размениваться на каждый отдельный контакт. Интересно, отключит он свою трубку или нет?

По крайней мере, я узнал, что полковник Свекольников умеет жалобно вздыхать. Только меня этими вздохами не пронять. Я безжалостно решил звонить ему как можно чаще…

Глава пятая

Следующий звонок был опять от капитана Радимовой. В это время я как раз намеревался прочитать предоставленные мне ксерокопии материалов.

— Тим Сергеевич, вы материалы допросов просмотрели?

— Не успел еще. Сначала Петя терроризировал, потом я терроризировал полковника Свекольникова. Только-только за рабочий стол сел, собирался посмотреть.

— Там есть интересные моменты. Дознаватель райотдела, не знаю уж по какой причине, спрашивал каждого из троих об их действиях в течение последней недели. Где были, с кем встречались, не было ли каких-то конфликтов… Есть у меня соображения, как родился такой вопрос, но я пока не буду распространяться на эту тему. Это только мои домыслы.

— Может, и я смогу в ту же сторону помыслить. Поделитесь, Александра Валерьевна.

— Убийство Сарафутдинова произошло в том же районе. Возможно, дознаватель райотдела полиции, ничего не зная об отпечатках пальцев Гаджиева, интуитивно связал два дела воедино. Это обычная территориальная практика. Проистекает она из общего потока получаемой информации. Я порой точно так же совмещаю даже несовместимые дела. Но вопрос, как оказалось, был задан по существу. Гаджиев сообщил, что заходил в гости к своему знакомому майору спецназа внутренних войск Сарафутдинову. Но заходил он за сутки до убийства майора. Так что отпечатки пальцев он вполне мог оставить тогда.

— Это важный эпизод. Тогда получается…

— … Тогда получается, если это, конечно, правда, а мы не можем этого утверждать точно, что эти трое непричастны к убийству Сарафутдинова. То есть их адресно прислал к вам Расинский. А если следователи ФСБ сказали правду, то вам следует быть предельно осторожным и ожидать нового нападения. У меня, честно говоря, нет оснований не доверять следователям в этом вопросе.

— Точно так. Но я всегда осторожен. Можете, товарищ капитан, не надеяться на мою лопоухость. Я как-то привык ощущать себя живым, и мне это, не скрою, нравится.

— Я надеюсь, что не разонравится. Изучите все материалы. Может быть, я что-то пропустила. Читала бегло — у меня еще четыре дела одновременно в работе, в голове путаница. А вы читайте внимательно, вас это касается напрямую.

— Обязательно, — пообещал я, отключился от разговора и в самом деле засел за изучение материалов дела. Точнее, принялся читать документы предварительного следствия, начиная с протокола собственного допроса и своего же заявления, которое меня заставили написать еще в квартире.

Неблагодарное дело — читать о событии, непосредственным участником которого ты являлся. Давно известно, сколько людей, столько и мнений, и обязательно столько же способов изложения событий. Об одном и том же люди часто рассказывают по-разному не потому, что желают соврать, а потому, что только так умеют и привыкли излагать.

Я читал протокол собственного допроса, подписанный традиционной фразой «с моих слов записано верно». В тот момент я еще не догадывался, что «записано» все не так, как я излагал. Где-то упрощено, где-то рассказано неоправданно многословно. Хотя это только манера изложения, свойственная дознавателю райотдела.

Нам всегда кажется, что наши мысли другие люди излагают не точно. Но все мои теперешние уточнения были бы, скорее всего, неуместны. Возможно, дознаватель лучше меня понимал, что следует расписать подробнее, что вообще оставить без внимания, обойдясь сухой формулировкой. Мне хотелось бы расставить в протоколе свои акценты, а это было уже невозможно. Приходилось мириться, а акценты расставлять в собственной голове, чтобы там выстроилась единственно правильная версия.

Спрятав в сейф папку с документами, я на какое-то время задумался. Еще раз прогнал в голове все факты, сопоставил их с другими событиями.

От раздумий меня отвлек шум шагов за дверью. Эти шаги были мне знакомы. Сотрудники спешили на обед. Часть разъезжалась по домам, часть разбредалась по ближайшим заведениям общепита. В агентстве работали человек двадцать пять — тридцать. Точнее определить я не мог из-за большого количества внештатных служб.

Я обычно присоединялся к какой-нибудь из групп, пользующихся услугами местного фастфуда. Я не считал нужным добираться домой, терять время на дорогу туда и обратно, хотя перекусить дома у меня обычно было чем — в еде я человек неприхотливый.

В этот раз я надумал навестить подполковника Скоморохова, живущего недалеко от меня — в одном доме с капитаном Саней Радимовой. Перед выездом с работы я проверил фары своего автомобиля — ближний и дальний свет, огни поворота. Все работало нормально. Звуковой сигнал на «Джимни» тоже был исправен. Это на тот случай, если от меня снова потребуют рассказать анекдот, а я ими практически не интересуюсь. Лучше ехать на полностью исправной машине, чтобы инспектору ДПС не к чему было придраться.

Но в этот раз придираться ко мне было некому: на всем пути мне не попалось ни одного инспектора, ни одной патрульной машины. В итоге я благополучно добрался домой, заскочив по дороге в магазин, чтобы улыбнуться уже знакомой продавщице, и купить маленькую баночку сметаны к пельменям, лежащим у меня в холодильнике. Я привычно поставил «Джимни» на бетонную площадку под окном своей кухни. При необходимости я мог бы спуститься на крышу своей машины прямо из окна, хорошо, что такой необходимости до сих пор не возникало.

У дверей подъезда остановился сосед сверху. Я видел его раньше, правда, до сих пор не знаю, на каком этаже и в какой квартире он живет. Невысокого роста крепыш с сильными, обильно татуированными руками. Внешность выдавала в нем татарина. В наших краях живет много татар. Есть даже целые татарские деревни. И в городе их много. Потому, наверное, у нас и работают две мечети.

Человек смотрел в мою сторону и явно ждал меня.

Я вышел из машины. Сосед шагнул ко мне, протянул руку. Пожал крепко, показывая мужской характер. Я вообще не люблю вялых рукопожатий. Просто не уважаю мужчин с женскими манерами.

Татарин в этом смысле был вполне нормальным мужиком.

— Привет, сосед. Все хочу с тобой познакомиться, да как-то не получается. Меня Наиль зовут. Я над тобой как раз живу.

— Тимофей, — представился я в ответ.

— Что там у тебя за шум ночью был? Я хотел было выйти, думаю, может, помочь по-соседски нужно, да жена вцепилась, не пустила. Она у меня бешеная. А я и так ежедневно в полиции отмечаюсь. Условно-досрочное освобождение…

— Тогда и правильно. Не нужно было. Я сам справился.

— А что было-то? Наехал кто-то?

— Да, с Кавказа следы. Я там воевал раньше.

— Служил, что ли?

— Да. Капитан спецназа военной разведки. А сейчас вот на инвалидности.

— А менты зачем приехали?

— А куда мне этих девать? Я хоть и на первом этаже живу, а подвала у меня в квартире нет. Пришлось сдать.

— Серьезные парни? С оружием?

— Нет. Нож и две заточки из арматуры. Какое это оружие против моего пистолета!

— У тебя что, «официалка»?

— Наградной.

— Понятно. Если что-то такое будет, стучи по батарее. Я прибегу, — предложил татарин. Мне показалось, что сделал он это честно и бескорыстно.

— Спасибо, Наиль. Я хоть не слабый и не робкий, но за помощь благодарю.

— Может, примем за знакомство? У меня банка самогонки хорошей стоит…

— Я сегодня весь день на машине. За рулем не потребляю. Извини…

— Ох, не люблю я один пить… — вздохнул Наиль, словно ему непременно и именно сегодня нужно было опорожнить эту несчастную банку. Интересно, какого она объема? Если большая, трехлитровая, то Наиля может и «темпераментная блондинка» посетить. Так у нас в бригаде, где народ, в силу специфики своей службы, в основном был непьющий или малопьющий, называли «белую горячку»…

* * *

Не знаю почему, но за столом в гостях я всегда себя чувствую неуютно.

Мне в гостях почему-то даже есть бывает стыдно, словно я людей объедаю, хотя знаю, что угощают они меня искренне. И потому я сначала дома перекусил пельменями и только после этого отправился в гости к подполковнику Скоморохову. Ехать до соседнего дома недолго, хотя он и длинный и вообще, как считается, стоит на соседней улице.

Я поставил машину в специальный автомобильный «карман» напротив знакомого подъезда, посмотрел на окна первого этажа — никого не видно. Едва я поднялся на лестничную площадку, как Виктор Федорович, не дожидаясь звонка, открыл мне дверь.

— Заходи, капитан. Всегда тебе рады. Здравствуй.

— Здравия желаю, товарищ подполковник.

— А мы тут обедать собираемся. Ты как раз к столу.

— Извините, я только что из дома. Как раз пообедал, потом решил по дороге на службу к вам заглянуть. Хотелось бы задать пару вопросов.

— Служебных?

— Конечно.

— Тогда садись на свое привычное место. Поговорим.

Из кухни вышла Аглая Николаевна, вытерла руки о фартук.

— У меня борщ со «свойской» свеклой. Где еще такого поешь! Это не магазинная свекла… И зелень тоже с огорода — лук, укропчик, кинза…

Я услышал знакомое слово, которое уже почти забыл — «свойская», то есть выращенная на своем огороде, на своем участке. Так говорят в центральной России, где когда-то служил мой отец, и мы с мамой жили вместе с ним в военном городке при десантной дивизии. Это выражение я не слышал с детства. И пахнуло от него чем-то вкусным и ароматным. Нет, скорее, это пахнуло борщом с кухни. Аромат соблазнительный, но после съеденных пельменей на дополнительный объем в желудке рассчитывать уже не приходилось. Иначе прокладка между рулем и сиденьем в моей машине оказалась бы великоватой. О чем я сразу же и сообщил радушным хозяевам. И даже от чая с традиционным печеньем отказался.

— Слушаю тебя, капитан частного сыска, — сказал подполковник, основательно усаживаясь в свое кресло. Я уже занимал свое, отведенное мне еще при первой встрече.

— Давайте сразу договоримся, товарищ подполковник, на те вопросы, на которые вы не можете или не желаете отвечать, вы не отвечаете. Я не настаиваю.

— Договорились, хотя я таких вопросов не предвижу. С тобой я, слава богу, могу быть откровенным.

— Вас сильно «доставал» полковник Свекольников?

— Не особенно. Вот с ним мы относительно вопросов не договаривались, но я несколько раз говорил ему, что на такой-то вопрос я отвечать не буду. По нежеланию ли, по незнанию. По незнанию — не хочу строить домыслы исходя из собственных наблюдений и соображений. Так я могу кого-то оклеветать, оговорить, а мне бы этого не хотелось. И вообще работать «стукачом» ФСБ я не намерен. Я ему так и сказал. Полковник от этих слов даже не поморщился. Похоже, привык.

— Он мне показался человеком себе на уме, который всегда способен подстроиться под любые обстоятельства и под любое к себе отношение. Хотя со временем его и пробивает на привычное завышенное самоуважение. Но когда ему выгодно будет не заметить откровенный плевок в лицо, он вытрется, улыбнется и сделает вид, что ничего не было. Хотя при случае не забудет рассчитаться. Как со мной сейчас.

— Что, желает рассчитаться?

— Мне так кажется. Причем рассчитаться так, чтобы самому остаться в стороне, увернуться от всех обвинений. Чужими руками хочет действовать. Своими пробовал — не получилось. Вот и выбрал тактику старого КГБ: демонстрирует мне самые благие намерения и одновременно подставляет.

— Рассказывай…

Пришлось мне потратить лишних пять минут на то, чтобы пересказать подполковнику Скоморохову то, что я ранее говорил полковнику Мочилову.

— Значит, ты думаешь, что эти бандиты не имеют никакого отношения к убийству майора Сарафутдинова?

— Чем дальше, тем больше данных за то, что не имеют. Недавно мне позвонила капитан Радимова из городского уголовного розыска и сообщила, что отпечаток пальца одного из бандитов, по его словам, был оставлен им за день до убийства, когда тот посещал Сарафутдинова, с которым вроде как дружил.

— Да, Равиль Эмильевич пару раз между делом упоминал какого-то уголовного дагестанца, которому он чем-то помогает.

— Я тоже помню, — подала с кухни голос Аглая Николаевна. — Даже помню, что зовут этого дагестанца Ильдар.

— Ильдар Гаджиев, — уточнил я.

— Вот фамилию он не называл. Не могу сказать… — ответила женщина.

— А что их связывало? Бывший уголовник-дагестанец и офицер спецназа внутренних войск, в моем понимании, несовместимы, как лук и ягоды на одной грядке. Там они друг другу вкус испортят, а здесь испортят репутацию.

— Помню очень смутно. Только по ощущениям и отдельным словам, — сказал Виктор Федорович. — Равиль Эмильевич вел в клубе электролитного завода занятия в секции армейского рукопашного боя. Мы с ним на этом и познакомились. Его ко мне как к специалисту по «рукопашке» направили из областного военкомата. Я пару раз помогал ему провести занятия. Демонстрировал спортсменам отдельные навыки по «темповому бою»[7].

Как-то у нас зашел разговор о том, что имам мечети, которую Сарафутдинов регулярно посещал, просит его помочь своему родственнику, вставшему на уголовный путь. Имам просил Сарафутдинова взять этого родственника к себе тренироваться. Парень к спорту тянется больше, чем к уголовщине. Имам хотел сделать из родственника спортсмена. Имам тот, насколько мне известно, дагестанец. Хотя я и не уверен, что в тот раз разговор шел именно об Ильдаре. Но Ильдар точно тренировался у Равиля Эмильевича. Это я могу утверждать категорично.

— Спасибо. Это все я смогу проверить. И постараюсь сделать это сегодня же. Но меня интересует, рассказывали ли вы все это полковнику Свекольникову?

— А он уже мог что-то знать про Ильдара? — вопросом на вопрос ответил подполковник.

— Это мне неизвестно. Но я допускаю и такой вариант. По крайней мере, поверил бы, что Свекольникову было известно о подготовке нападения, а он пожелал предупредить меня только после того, как нападение уже было совершено. И вообще, он, как мне показалось, сначала предупредил меня о другом нападении, которое, вероятно, вскоре последует, а потом попытался эти два факта соединить в один, чтобы я расслабился и второго нападения не ждал. Свекольников — слишком темная личность, чтобы о нем что-то говорить наверняка. Но ничего хорошего лично я от него не жду. Его даже личная трагедия не только не сломала, но и не изменила.

— Понятно. Но я по поводу происков Свекольникова рекомендовал бы тебе, Тим Сергеич, обратиться к полковнику Быковскому. Он доложит наверх, а там, твоими заботами, уже есть рычаги давления на Свекольникова.

— Я уже сам напрямую позвонил командующему. Все обсказал.

Подполковник не удивился моей прыти. Он уже знал, что когда я выручал его, то работал на прямой связи и с прямой поддержкой полковника Мочилова. Конечно, командующий далек от какого-то капитана, командира роты. Величины эти несопоставимы. Но бывают обстоятельства, когда сам командующий вынужден сотрудничать с отставным капитаном, тем более что полковник Мочилов, как все в спецназе знали, человек, не пришедший со стороны, а вышедший из простых офицеров и знающий ситуацию в войсках. Да и о демократичности командующего всем в спецназе ГРУ было известно.

— Хорошо, — сказал я. — Главный вопрос мы выяснили. Остальное про личность Ильдара Мухамедовича Гаджиева я постараюсь выяснить сам. Но у меня есть еще один вопрос, примерно такой же невнятный, как первый.

— Я слушаю.

— Вы говорили, что, уходя от вас, Сарафутдинов торопился, поскольку его ждали какие-то люди. Что-то конкретное про этих людей он говорил?

— Сослуживцы обещали его навестить. К ним он и спешил, — с кухни подсказала Аглая Николаевна. — Одного из них я видела. Такой… Метр с кепкой… Чуть выше меня. Печенье мое еще ему очень понравилось. Я однажды угостила Равиля. Пакетик с собой насыпала. А к нему тогда тоже гости пришли. А потом я Равиля на улице с этим человеком встретила. Наверное, Равиль ему сказал, что это я печенье пеку. Тот сразу благодарить меня начал, и уж так печеньем восхищался… Я его хорошо запомнила. Если встречу, обязательно узнаю. У него еще лицо характерное — не лицо, а автомобильная «подушка безопасности». При маленьком росте это в глаза бросается. И ладно бы сам был толстый, а то — худенький, даже очень. А голова, и особенно лицо, шире плеч. Заметно шире…

— А фоторобот составить смогли бы? — спросил я.

— А как это делается? — Аглая Николаевна вышла из кухни, как и прежде, вытирая руки о фартук. — Я знаю, что это такое. Только не умею.

— Это делает специалист-компьютерщик, — объяснил я. — Он будет показывать разные типы глаз, носа, ушей, рта, щек. Вы должны будете только выбрать то, что похоже. Как вы это помните…

— Это делать — в ФСБ? — строго спросил Виктор Федорович.

— Лучше в полиции. С полицией у меня больше взаимопонимания.

— Если Виктор Федорович разрешит, я могу попробовать, — согласилась женщина, одновременно показывая свое высокое уважение к авторитету мужа.

— Подполковник разрешает, — сказал бывший комбат.

Я тут же вытащил трубку и позвонил капитану Сане.

— Александра Валерьевна, срочная просьба. Нужно сделать фоторобот одного из четверых друзей Сарафутдинова.

— Из тех, что к нему приходили?

— Да.

— Кто будет делать? Кто его видел?

— Аглая Николаевна Скоморохова.

— Я сейчас позвоню в отдел, если специалист свободен, сообщу вам. Подвезете Аглаю Николаевну?

— Конечно. Я же главное заинтересованное лицо.

— В смысле?

— Вы же мне поручили найти этих четверых…

— Хорошо, Тим Сергеевич, ждите моего звонка.

Я объяснил Скомороховой ситуацию. Она ушла в другую комнату переодеваться. Мы стали ждать звонка Радимовой. Но раньше позвонил мне наш генеральный директор Петр Васильевич Новиков. Мой смартфон назвал его по имени-отчеству.

— Да, Петя, слушаю тебя, — отозвался я сразу, потому что трубку держал в руке.

— Вы где сейчас, Тим Сергеевич.

— Работаю. Собираю сведения.

— Нам нужна ваша согласительная подпись.

— По поводу?

— У меня в кабинете находятся полковник Свекольников и подполковник Лихачев. Вы их знаете. Они принесли гарантийное письмо от ФСБ России по оплате ваших услуг. Если вы согласны отработать на ФСБ, я могу документы подписать, а вы потом, как освободитесь, в бухгалтерию зайдете и оставите свой автограф. Главное, чтобы было устное согласие. Здесь указана фамилия. Поэтому подписывать обязательно. Но не срочно.

— Хорошо, Петя. Я подпишу. Условия оплаты хоть приличные?

— Я бы сказал, что просто приемлемые. Не московские цены. Но торговаться с нами они не хотят. Из уважения к организации мы готовы согласиться. Главное, что не в ущерб себе. Вот товарищ полковник морщится и ругает наши аппетиты. Но это его право. А наше право свои семьи кормить. И хотелось бы кормить их достойно. Ладно, Тим Сергеевич. Я, значит, подписываю?

— Подписывай, Петя, подписывай. Привет полковнику Свекольникову. И скажи, что я сегодня несколько раз еще ему позвоню. Пусть он порадуется…

Я отключился от разговора. И тут же позвонила капитан Радимова.

— Тим Сергеевич. Компьютерщик будет свободен еще час-полтора. Готов попробовать. Желательно подъехать без опозданий.

Аглая Николаевна (зря, что ли, столько лет с военным человеком прожила) собралась быстро и уже вышла из комнаты, полностью готовая к поездке.

— Мы едем…

* * *

Доехали быстро, без приключений. Анекдоты никому рассказывать не пришлось, хотя я на всякий случай вспомнил один, не слишком популярный. Пропуска для нас уже были заказаны. Дежурил в этот раз майор, который меня запомнил и был уверен, что я и без него найду дорогу в кабинет Радимовой.

Капитан Саня, предварительно позвонив по внутреннему телефону, повела Аглаю Николаевну Скоморохову в компьютерный отдел. Я остался дожидаться в кабинете. На сей раз конкурентной борьбы за мягкое кресло для клиентов не предвиделось, и потому я позволил себе расслабиться, привести в порядок свои мысли и составить план действий.

Радимова вернулась быстро. Я понял, что компьютерная служба находилась где-то на этом же этаже. Капитан открыла сейф, взяла с полки какой-то документ и передала мне.

Там был перечень людей, их званий и должностей. Естественно, с фамилиями и именем-отчеством.

Еще не зная, что это, я сделал предположение:

— Отдельный отряд спецназа внутренних войск?

— Только у них он называется отдельный отряд «Росомаха». Я с росомахами не знакома, всегда считала этого зверя каким-то страшным хищником типа медведя, но меня уверяют, что это очень интересный и очень умный зверь, с которым, впрочем, в тайге лучше не встречаться.

— Я только однажды встречался, — признался я. — И впечатление не из приятных. Возили мы на автобусе солдат на авиационный полигон на футбольный матч. Я и командир одного из взводов моей роты. После матча устроили обед в лесу. Рядом с постом полигонной части. Часовой к нам подошел. Дисциплина у них там, прямо скажем, вольная, таежная… Вдруг мой командир взвода вскакивает, бросает котелок и вырывает из рук часового автомат. Я не сразу и понял, куда он стреляет. Сначала подумал, что собака. Потом оказалось — росомаха. Лейтенант ей очередью бок разворотил. Кишки вывалились. Росомаха упала и стала свои же кишки жрать. Противно стало. Я взял автомат и пристрелил ее. Потом уже, вернувшись в часть, заглянул в Интернет. Это, оказывается, зверь из отряда соболиных, жутко прожорливый хищник, который очень редко попадается людям на глаза. С той поры я росомах не люблю. Но отряда внутренних войск это не касается.

— Сарафутдинов служил в этом отряде. Сослуживцы, вероятно, оттуда же. В списке все командиры, которые могут быть вам полезны. Я звонила командиру отряда, предупредила, что вы можете его навестить. Он мне по «электронке» сбросил этот список. Сказал, что любой из этих офицеров готов помочь следствию найти убийц…

— Могу к ним обращаться?

— Без сомнений. Начинать лучше с командира. Где искать их базу, знаете?

— Показывали мне однажды пальцем, когда неподалеку проезжал…

Глава шестая

Радимову вызвали по телефону, и она направилась к выходу.

— За Скомороховой, — обернулась уже с порога.

Мне показалось, что времени прошло всего ничего и за это время составить фоторобот было невозможно. Однако капитан Радимова вернулась с флешкой и с несколькими листами распечатки, а заодно привела с собой и Аглаю Николаевну.

Один лист принтерной распечатки лег передо мной. Я глянул, и сравнение, которое высказала еще дома Аглая Николаевна, получило свое подтверждение. С листа на меня смотрело не лицо, а самая настоящая автомобильная подушка безопасности с как будто дорисованными маленькими глазами, носом-пуговицей, ртом-черточкой и собачьими острыми ушами. И даже раздвоенный подбородок с классической ямочкой посредине тоже казался подрисованным нервной рукой неумелого художника. В целом фоторобот являл собой примитивную карикатуру, выполненную, к слову сказать, довольно непрофессионально.

Но Аглая Николаевна была очень довольна.

— Похоже получилось. Я даже не думала, что так точно можно нарисовать на компьютере.

Лично я никогда фотороботам, как и всяким другим роботам, не доверял, к счастью, и встречался с ними нечасто. Только во время командировок на Северный Кавказ. Как правило, компьютерные портреты совсем не походили на оригиналы, и определить, сравнивая оскаленное смертью лицо с изображением на бумаге, тот ли это человек, было сложно. В этом случае выручала экспертиза.

Что касается других роботов, к которым относились, например, разведчики-«беспилотники», то мне, как командиру роты, ни разу не попался такой «в комплекте» со специалистом, умеющим управлять этой штуковиной. Слышал я по разговорам, что в другие отряды время от времени присылали «беспилотники» вместе с оператором, но нас таким подарком так и не наградили. А от инструкции на тридцати с лишним страницах толку было мало. С ней, как я справедливо считал, стоило разбираться на месте, до командировки, и там же следовало подготовить оператора из числа солдат роты. Чтобы потом не крутить истерично джойстики, опасаясь разбить недешевую технику о скалы.

Видел я и работу гусеничного робота-минера. Этот к нам прибыл вместе со специалистом-сапером. Пустили его вперед, к входу в ущелье, где засели бандиты. Взрывное устройство робот нашел быстро, но тут же и подорвал его, предупредив бандитов о нашем приближении. Сам робот от взрыва не пострадал (надежная конструкция!) — пострадали мы, это нам в составе одного разведвзвода пришлось вести тяжелый бой с численно превосходящими силами противника. Наш штатный сапер без помощи робота нашел и обезвредил бы это взрывное устройство. Причем тихо и быстро, а мы дождались бы подкрепления и всеми силами вошли бы в ущелье.

Вот почему уже от одного понятия «робот» меня начинало тошнить.

Но Аглае Николаевне я охотно поверил: этот фоторобот имеет портретное сходство с оригиналом. Она мне показалась женщиной достойной и не склонной к глупым шуткам, поскольку шутки в той ситуации, где убивают людей, были неуместны.

Забрав распечатку фоторобота и список командования отдельным отрядом спецназа внутренних войск «Росомаха», я попрощался с капитаном Саней и отправился отвозить Аглаю Николаевну, хотя она и уверяла меня, что доберется до дома на троллейбусе. Но я был ответственен за нее перед Виктором Федоровичем и потому намеревался довезти до дома в целостности и сохранности. А чтобы она не думала, что причиняет мне неудобства, я сослался на свои корыстные побуждения — дескать, надеюсь у них дома попить чай с вкусным печеньем. Мое упоминание о печенье покорило ее больше, чем желание спасти ее мужа от обвинений следователей ФСБ. Аглая Николаевна тут же согласилась ехать со мной.

В действительности мне не были нужны ни чай, ни печенье, хотя печенье Аглая Николаевна пекла действительно вкусное. Я просто хотел более подробно поговорить с отставным подполковником Скомороховым о товарище Сарафутдинове, который не вернулся вместе с ним домой, и обо всем, что знал Виктор Федорович о вербовке двух офицеров здесь, в городе, поскольку, отправляясь делать фоторобот, не успел задать эти вопросы.

Наверняка подполковник Скоморохов знал больше. Как разведчик, пусть и в отставке, он умел собирать отдельные слова и понятия и складывать их в одно целое, формируя правильный вывод. Он не выложил свои соображения полковнику Свекольникову или подполковнику Лихачеву, когда те домогались этих сведений, Скоморохов не хотел подставить людей, которые ему доверились. Если бы он что-то сказал следователям, то это наверняка знала бы и капитан Радимова, а через нее и я, поскольку Саня проявляла обо мне постоянную заботу. Она обязательно постаралась бы помочь мне определить вербовщиков, не подставляясь под возможное покушение.

И если Сарафутдинов с товарищем даже предлагали самому Скоморохову войти перед отъездом в их команду, как мне сообщил при первой встрече сам Виктор Федорович, то разговор о вербовщиках должен был бы зайти обязательно. Но у Скоморохова со мной сложились совсем не такие взаимоотношения, как со следователями ФСБ, и потому хотелось надеяться, что он будет более откровенен и даже захочет в меру своих сил помочь мне в поиске.

Я показал Виктору Федоровичу фоторобот.

— Да, такого легко запомнить, — согласился отставной подполковник и одобрительно посмотрел на жену. И не удержался от шутки в армейском стиле: — Всегда-то бабы на мужиков пялятся. Особенно на таких красавцев. Ну и вкус у тебя, Аглая…

Аглая Николаевна принесла нам, снова усевшимся в те же кресла, чай с печеньем. Сама села на стул с торца журнального столика. Я не стеснялся при ней вести разговор, потому что до кухни от столика пять шагов, и женщина в любом случае слышала бы нашу беседу.

— Виктор Федорович, хочу вас спросить о втором вашем знакомом, который не вернулся вместе с Сарафутдиновым. Про него что-то известно?

— Я знал, что вы заговорите об этом. И постарался все вспомнить и проанализировать, чтобы нарисовать вам максимально подробную картину. К сожалению, я знаю об этом деле только от самого Равиля Эмильевича и от полковника Свекольникова. Но у полковника практически нет информации или он просто не посчитал нужным ею делиться.

Равиль Эмильевич расстался с Александром Рахимовичем Киреевым — это бывший капитан нашего областного ОМОНа — еще на границе Турции с Сирией. Их в разные места отправляли с разными людьми. И больше он ничего о нем не слышал. Им обоим на границе дали новые sim-карты. За их, кстати, счет. И они даже созвониться не могли, потому что не знали новые номера друг друга. Им сказали, что это обычная практика для обеспечения безопасности. Я это могу понять. Так, наверное, сам бы на месте проводников поступал. Услуги проводников они тоже, кстати, оплачивали из своего кармана. Им дали только координаты людей, к которым следует обратиться.

— Кто дал? — спросил я, стараясь казаться не слишком навязчивым.

— Вот этого я не могу сказать — не знаю. Насколько я понимаю, кто-то из прихожан здешней мечети. У нас в городе две мечети — традиционная и салафитская, так ваххабиты себя называют — салафиты.

— Это я знаю по Дагестану. Хотя слышал, что это не совсем одно и то же, и между учениями салафитов и ваххабитов существует определенная разница. Хотя для большинства непосвященных это одно и то же. Даже для большинства мусульман. Но богословы разницу видят, хотя и небольшую. Не принципиальную.

— Вот и отлично, что ты даже с такими тонкостями знаком. Насколько я знаю, Равиль Эмильевич и Александр Рахимович сами познакомились в салафитской мечети. До этого они друг друга не знали. Хотя и тот и другой были знакомы со мной, потому что я проводил занятия по боевой подготовке и в отряде спецназа внутренних войск, и в областном ОМОНе, и в клубе электролитного завода, где тренировал своих парней Равиль Эмильевич. Туда, кстати, и Киреев часто заходил, как он сам говорил, жирок сбросить. Меня попросили вести такие занятия, я от скуки согласился. Когда пенсионер сохраняет привычки к организованной жизни, у него всегда остается свободное время, хотя многие пенсионеры и говорят, что свободного времени у них было больше, когда они работали. Но я не буду отвлекаться. Что тебя еще интересует? Спрашивай…

— Я помню, вы говорили, что они и вам предлагали к ним присоединиться.

— Да, было дело. Но я категорично отказался. Сказал, что, если бы еще были силы, я бы служил. А когда сил не стало, когда почувствовал, что отдача от меня уже не та, что раньше, вышел на пенсию. Правда, несколько раз мы к этому вопросу возвращались. Меня ненавязчиво пытались убедить в том, что всей мировой цивилизации поставлен бесповоротный диагноз и лечить эту цивилизацию бесполезно. Ее надо просто заново строить.

— Даже так, — улыбнулся я. — И какой диагноз?

— Они называют это танатологическим синдромом.

— Красивое название. Умное, по крайней мере. Звучит почти научно, кого-то и вправду может «достать». А что это вообще такое?

— Танатология — это раздел медицины, изучающий состояния человека в момент умирания. Все процессы, связанные с умиранием. Признание смерти, как естественного завершения жизни. Антоним реаниматологии. Только танатологический синдром, как мне объяснили, уже свидетельствует об обязательном умирании, когда никакая реанимация не сможет помочь. Например, смерть по старости.

ИГИЛ считает, что умиранию цивилизованного мира способствует установившийся старый мировой порядок, который следует разрушить как можно быстрее и до полного основания, чтобы оставшиеся в живых люди начали жить по-новому. Они берутся этот порядок установить. Вот на это, на танатологический синдром, многие и покупаются. И не только в России, но и в странах Запада.

Я как-то знакомился со статистикой. В Западной Европе и в США наступил пик самоубийств среди молодежи. И психологи называют причину — массовые депрессивные состояния, вызванные безысходностью. Расслоение общества на супербогатых и абсолютно бедных развивается в геометрической прогрессии. В последние годы это особенно заметно. И на Западе, и в России.

Государственный аппарат заботится только о том, чтобы богатели богатые, а на бедных всем наплевать. Их кормят исключительно обещаниями будущего благоденствия. Цены на водку повышают для того, чтобы народ меньше пил, на сигареты — чтобы народ меньше курил. А для чего повышают цены на услуги ЖКХ? Чтобы народ меньше жил? И это называется благоденствием? Благоденствием в будущем? Но тогда богатые будут еще богаче, а бедные еще беднее. И жизнь станет еще тяжелее. Во всем мире. Средний класс, то, чем некогда гордились США, постепенно прекращает свое существование. Попросту исчезает, съедаемый крупным бизнесом.

И все это очень благодатная почва для всяких, как говорит полковник Свекольников, ортодоксальных сект типа ИГИЛ. Не случайно из Европы, я читал, в частности из Франции и Англии, шестнадцатилетние школьники, которым от природы свойственен максимализм, сотнями пытаются уехать воевать за ИГИЛ. И это коренные жители Европы. Вернее, дети коренных жителей. Они легко поддаются пропаганде. Но чтобы отличить пропаганду от реальности, следует хорошо подумать, навести справки, узнать, что там в реальности творится.

— А как сам Сарафутдинов вернулся? Добрался он до ИГИЛ? Что ему там не понравилось? Он узнал, что там творится? — в тон разговору спросил я.

— Его приглашали инструктором по боевой подготовке. Не простым бойцом, а инструктором, чтобы он простых бойцов готовил к боевым действиям. Воевать он не намеревался. Но при первом же разговоре, сразу после переправки через границу, ему сообщили, что его звание там значения не имеет и начнет он простым бойцом, а дальше будет видно.

Так получился первый конфликт. Командир отряда сказал, что ничего не знает о том, что Равилю Эмильевичу предлагали перед отправкой. Ему, дескать, инструкторы в отряде не нужны. Он сам для всех главный инструктор. А уже на следующий день на глазах у Сарафутдинова двум пленным отрезали головы. Причем отрезали прибывшие одновременно с Равилем Эмильевичем молодые парни с Северного Кавказа. А другие снимали казнь на телефоны. Догадаться было не трудно. Прибывших хотели «повязать кровью», чтобы они уже никуда не рыпались и не думали о дороге домой.

Могли бы заставить участвовать в казни и самого Сарафутдинова, но пленных на него не хватило. Однако он понял, что стал следующим в этой кровавой очереди. И потому Равиль Эмильевич вызвался добровольцем в отряд разведки, который должен был пойти в ночной рейд в сторону границы. И там ночью, в темноте, сбежал и перешел через кордон.

Российский загранпаспорт у него отобрали сразу по прибытии в Турцию. И он обратился в консульство. Ему помогли вернуться. Причем после телефонного разговора оттуда, из Турции, с полковником Свекольниковым. Равилю Эмильевичу пришлось пообещать участие в пресс-конференции и в каком-то ток-шоу на центральном телевидении. Лишь бы дали возможность побыстрее вернуться. Там его поселили в гостинице. Он здорово опасался за свою жизнь, говорил, какие-то смурные типы за ним постоянно наблюдали. За каждым его шагом. Там наблюдали, а здесь догнали.

— Думаю, что эти смурные типы — серьезные парни. Равиль Эмильевич имел хорошую боевую подготовку, если даже «рукопашников» тренировал.

— Да, но если ты про убийство, то здесь следует рассматривать все возможные варианты. И я не совсем еще дряблый старик, и за себя постоять сумею. И ты, хотя и инвалид, тоже руками и ногами, слышал, работать умеешь. И он умел. Но вот сидим мы с тобой, разговариваем. Ты уходить собрался. Я вышел проводить. А ты с прощальной улыбкой на лице ударил меня ножом в живот. Сумею я что-то сделать? Как-то защититься?

— Едва ли. В такой обстановке не сумеешь. И Сарафутдинов тоже не смог, — согласился я.

— Это как один из вариантов. Просто мое предположение. Можно еще множество аналогичных версий предположить. А вот если бы к нему пришли какие-то парни из ИГИЛ, Равиль Эмильевич, я думаю, был бы настороже и не допустил бы чего-то подобного. Кстати, что экспертиза говорит, он трезвый был? Ах, да, он же мусульманин… Им Коран потреблять не велит…

— В том-то и дело, что в его организме обнаружили большую дозу спиртосодержащего вещества. Не в желудке, а в крови. Чтобы спиртное рассосалось из желудка в кровь, требуется несколько часов. Это зависит от общего состояния организма, от устойчивости к спиртному, от уровня обмена веществ. Может и за два часа рассосаться, может и за шесть. Это еще и от состава крови зависит. Так эксперт сказал. Экспертизу состава крови я еще не видел. Хотя уже должны были сделать. Но алкоголь в крови был, и в немалом количестве.

— Ты сейчас чем будешь заниматься?

— Для начала хочу найти тех четверых сослуживцев, что вечером приходили к Сарафутдинову. Они пока еще не подозреваемые и могут дать какую-то полезную информацию.

— Ко мне вопросы еще есть?

— Пока — нет. Но если возникнут, разрешите обратиться?

— Заходи, если будет необходимость. Или звони. Ты мой номер знаешь. Я сегодня на пару дней на рыбалку уезжаю. Я каждую неделю езжу. Пользуюсь пенсионной свободой. Звони, я смогу и с реки тебе ответить.

— Договорились, товарищ подполковник…

* * *

До того как завести машину, я позвонил капитану Сане и попросил ее, если есть возможность, навести справки об имаме городской салафитской мечети. Радимова обещала сделать это быстро, потому что, на ее памяти, такие данные уже кто-то собирал. По крайней мере, досье должно быть в картотеке. Предложила мне сразу заехать, но я пообещал сделать это ближе к вечеру. Сначала я намеревался посетить базу отдельного отряда спецназа внутренних войск «Росомаха».

Мне опять предстояло проехать через весь город, и даже мимо штаба округа, но я не стал без дела навещать полковника Быковского, чтобы не отрывать его от служебных дел. Тем более что постоянного пропуска в окружное разведуправление я не имел, а заказывать временный было долго. Я проехал мимо штаба, испытывая не совсем понятные мне самому чувства какой-то отдаленной тоски, вообще-то мне не свойственной.

Помню, еще первый мой командир роты, когда мне после училища спецназа дали под командование разведвзвод, говаривал, что для военного разведчика главная черта характера — это умение мимикрировать. Именно черта характера, а не просто приобретенное на случай умение. И относилось это вовсе не к понятию из зоологии или ботаники, а к философскому понятию термина «мимикрия». Следовало приспосабливаться и адаптироваться не только к окружающему тебя миру природы, но и органично вливаться в человеческий мир, в любое общество, в любой этнос, в любой класс, куда бы тебя ни забросили обстоятельства.

Меня обстоятельства выбросили из армии, без которой я раньше не представлял себе жизни. Даже думать раньше не хотел, как я сумел бы прожить без армии. Но — пришлось. И к гражданской жизни пришлось приспосабливаться, пришлось мимикрировать, адаптироваться. Кажется, это у меня получилось. Хотя порой нет-нет да кольнет внутри, когда увидишь где-нибудь здание или технику, связанную с армией.

Люди в погонах меня так сильно не задевали, поскольку в нашем городе их было много, да и общался я чаще всего именно с ними. Пусть не всегда погоны были армейскими, тем не менее люди эти составляли мой окружающий мир, мой ареал обитания. А вот здание штаба округа или движущийся по дороге бронетранспортер вызывали тонкую боль. Хорошо еще, что я собой привычно неплохо владел и любые настроения умел из себя выдавливать иными настроениями. Стоило только подумать о текущих делах, как настроение менялось.

Сейчас я тоже подумал о текущих делах. О том, как мне лучше вести себя с командованием отдельного отряда спецназа внутренних войск «Росомаха». В принципе, после звонка капитана Сани меня должны были принять в отряде достаточно мирно. По крайней мере, не в штыки. Да и там, на Северном Кавказе, мне приходилось неоднократно взаимодействовать с внутривойсковиками. Как правило, большинство из них носило «краповые» береты. Это значило, что они имеют прекрасную подготовку, близкую к подготовке спецназа ГРУ. Естественно, я понимал, что спецназ ГРУ всегда стоял и будет стоять особняком среди других подразделений спецназа. Но говорить об этом вслух среди «краповых», понятно, было бы не корректно.

Не их вина, что супержесткая система подготовки спецназа ГРУ не принимается командованием внутренних войск по якобы гуманитарным соображениям. Да, нас часто обвиняли в неоправданной жесткости при подготовке своих солдат. Но именно эта жесткость делает их настоящими бойцами. Перед спецназом внутренних войск, согласно их положению, ставятся несколько иные задачи, чем перед спецназом ГРУ. У них нет необходимости действовать так же сурово.

По большому счету спецназ внутренних войск должен противостоять какому-то внутреннему, неподготовленному противнику, тогда как военные разведчики-диверсанты должны противостоять прекрасно подготовленному противнику внешнему, чужому спецназу. Отсюда и жесткость в подготовке. Отсюда и изнурительные тренировки и занятия. Но какого-то высокомерия и звездности показывать нельзя. Это людей обидит, они замкнутся и не станут сотрудничать. А мне нужно с ними именно сотрудничать. То есть я и здесь должен проявить черты характера армейского разведчика, иными словами — умело мимикрировать.

Центральные улицы города оказались в это время суток менее загруженными, чем второстепенные, и я достаточно быстро выехал на окраину, где вообще движение было традиционно спокойным и несуетливым. Там было мало перекрестков и, как следствие этого, отсутствовали дорожные «пробки», в большинстве случаев начинающиеся в районе светофоров. Обогнув силовую подстанцию троллейбусной линии по такой дороге, где могли проехать только «проходимцы» «уазики», армейские грузовики, да еще мой «Джимни», я добрался до тяжелых металлических ворот, украшенных на советский манер металлической красной звездой на каждой створке. Остановился, вышел из машины. По пути на КПП нажал кнопку на брелке — поставил автомобиль на сигнализацию.

Рядом с будкой КПП, прямо под его окном, стоял «Фольксваген Туарег». И не похоже было, что его сюда доставили вертолетом. Впрочем, он, насколько я помню, имеет пневматическую подвеску и потому может преодолевать самую тяжелую для проезда дорогу.

За стойкой КПП меня встретил старший прапорщик в «краповом» берете. На его лице было множество небольших шрамов. Я профессиональным взглядом определил — осколки от выстрела ВОГ-25. Скорее всего, из подствольного гранатомета. Хорошо еще, что глаза не пострадали. Из тканей лица осколки можно удалить без проблем. Из глаза они могут удаляться только вместе с глазом. На рукаве старшего прапорщика хорошо просматривалась ромбовидная эмблема со стилизованным изображением росомахи, основную часть тела которой занимал шикарный, как у горящего вертолета, хвост.

— Мне нужно поговорить с полковником Калугиным, — сказал я, показывая из своих рук служебное удостоверение. — Он в курсе. Ему звонили сегодня из городского уголовного розыска, предупреждали о моем визите.

— Минутку. Я позвоню, — старший прапорщик, забыв представиться, снял трубку внутреннего телефона без диска. Прямая линия, догадался я. Ответили ему сразу. После короткого разговора старший прапорщик ударил кулаком в стену у себя за спиной. Из двери в маленькую комнатушку вышли два сержанта с такими же нарукавными эмблемами, как и у дежурного по КПП. Эти «краповый» берет еще не заслужили и носили простые зеленые. Хотя «зеленый берет» тоже звучит неплохо, особенно в США. Тем не менее в России звание «краповый» традиционно более почетно.

— Кто-нибудь, — прозвучала странная, совсем не армейская команда, — проводите частного детектива в штаб к командиру.

При этом старший прапорщик даже не обернулся, уверенный, что двое его подчиненных сами разберутся, кому идти. Сержанты переглянулись, пожали плечами, один из них сразу, без разговоров, продемонстрировал свой авторитет и вернулся в комнатушку, а второй, оставшись в одиночестве, выступил за стойку и молча открыл дверь на внутреннюю территорию отрядной базы, приглашая меня следовать за ним.

Трехэтажное штабное здание располагалось неподалеку. На первом этаже сидел дежурный по штабу. Сопровождающий меня сержант, лениво козырнув, что-то шепнул дежурному, тот согласно кивнул и показал мне на лестницу.

— Третий этаж, кабинет прямо против лестницы.

Не мне осуждать местные порядки, но, если судить по большому счету, я, при всех своих малых навыках работы на компьютере, в состоянии за пару часов сделать с десяток таких же удостоверений, как у меня. И в состоянии пронести в карманах или в «дипломате», который никто не осматривал, несколько шашек взрывчатого вещества с детонаторами и заложить их там, где мне захочется. Можно сказать, «росомахам» повезло, что я не диверсант какой-нибудь противостоящей стороны и вообще не приезжий с Северного Кавказа, у которого могут быть к внутривойсковикам определенные претензии.

Ни секретарши, ни адъютанта у командира отдельного отряда не было, зато была небольшая приемная, из которой можно было войти в два кабинета. На одной двери висела табличка «Командир части полковник Калугин Роман Сергеевич», на другой «Начальник штаба подполковник Лыков Виктор Николаевич». Все, как в гражданских организациях, только там обычно бывает секретарша, а в кабинетах сидят директор и главный инженер.

К начальнику штаба я намеревался зайти позже и потому постучал в дверь командира, услышал приглашение, и вошел.

— Здравия желаю, товарищ полковник. Меня зовут Тимофей Сергеевич Страхов, я представляю детективно-правовое агентство и помогаю городскому уголовному розыску и следственному управлению ФСБ России расследовать убийство майора в отставке Сарафутдинова.

Полковник даже в кабинете не снимал «крапового» берета. Я заподозрил, что он таким образом прикрывает солидную лысину, которой стесняется. Нашел чего стесняться! Сейчас лысые в моде. Телевизор включишь, там лысый на лысом сидит и лысым погоняет. Это раньше, когда о красоте были другие, не извращенные понятия, в моде были волосатые. Сейчас все перевернулось.

— Здравствуй, капитан. Мне о тебе уже доложили. Чем могу помочь? Не стесняйся, присаживайся, задавай свои вопросы. Мы тоже заинтересованы в раскрытии этого убийства. Как-никак, Равиль Эмильевич у нас служил.

Я догадался, кто мог рассказать полковнику спецназа внутренних войск о капитане частного сыска. Только человек, который сегодня звонил полковнику, чтобы организовать мой приезд в отряд, и который, между прочим, сам придумал для меня это неординарное и нестандартное звание. Но я охотно простил капитану Сане эту вольность. Тем более она сегодня выглядит очень женственно и привлекательно. Хотя эта женственность заставляет ее носить пистолет исключительно в сумке, что когда-нибудь может обернуться для нее настоящей бедой.

Я сел на стул с неустойчивыми ножками и все остальное время старался сидеть предельно осторожно. Если бы стул подо мной внезапно рассыпался, наверное, я так и остался бы в сидячем положении без опоры.

Я раскрыл свой портфель-«дипломат» и выложил на стол перед полковником фоторобот человека с лицом-«подушкой безопасности»…

Глава седьмая

— Вы вот этого человека не знаете, товарищ полковник?

Сейчас у меня не было ни желания, ни необходимости разыгрывать полностью гражданского человека. Тем более мне самому порой было сложно не произносить уставное обращение «товарищ полковник».

Командир улыбнулся и, не снимая берета, почесал затылок.

— Как не знать! Это мой начальник штаба подполковник Лыков Виктор Николаевич. А по какой причине он вас интересует? Я думал, вы будете спрашивать о Равиле Эмильевиче Сарафутдинове. Так мне, по крайней мере, капитан из уголовного розыска объяснила. Вы что, подозреваете Лыкова? Фоторобот его сделали…

Мне показалось, что полковник Калугин даже обрадовался такому предположению. Из чего я сделал вывод, что у командира отряда и начальника штаба не ладятся отношения. Это порой случается и не только во внутренних войсках. Хотя то, что происходит в отряде спецназа внутренних войск, меня по большому счету касаться не должно.

— Дело в том, что этот человек был среди тех, кто навещал Сарафутдинова вечером в канун убийства. Убили его, скорее всего, уже ближе к утру. Согласно данным экспертизы, смерть наступила утром примерно в половине седьмого. В результате большой потери крови и сильного внутреннего кровоизлияния. Очевидно, Равиль Эмильевич несколько часов пролежал на полу. Сначала в бессознательном состоянии в результате болевого шока, потом, когда в сознание пришел, пытался выползти на лестничную площадку. У него хватило сил, чтобы приоткрыть дверь и умереть у порога. И я хотел бы поговорить с офицерами, которые навещали майора Сарафутдинова в тот вечер. Они были последними, кто видел его живым. Естественно, кроме убийцы или убийц, если их было несколько.

— Странно… — пожал плечами полковник. — Подполковник Лыков никогда не был в дружеских отношениях с Сарафутдиновым. Более того, мне кажется, что Лыков приложил определенные старания, чтобы отправить Равиля Эмильевича в отставку. У них, помнится, были даже словесные конфликты. Я не думаю, что Виктор Николаевич имел причины навещать Сарафутдинова дома. У нашего начальника штаба вообще, мягко говоря, тяжелый характер.

— Может быть, на фотороботе какой-то другой ваш офицер? Есть у вас кто-то похожий?

— Нет. Это — определенно! — ответил Виктор Николаевич. — Похожих у нас нет.

— Дело в том, что фоторобот делался с помощью женщины, которая еще раньше видела этого человека вместе с Сарафутдиновым. Еще до того, как тот уезжал в командировку. Ее муж поддерживал с Равилем Эмильевичем приятельские отношения. Однажды эта женщина угощала Сарафутдинова печеньем собственной выпечки и с собой ему пакетик насыпала. В тот же вечер к Равилю Эмильевичу приходил этот человек. Ему тоже печенье досталось. А потом, когда женщина встретила на улице Сарафутдинова с этим человеком, тот очень нахваливал ее печенье.

— Ну, это наверняка не Лыков. От Лыкова доброго слова в зарплату не дождешься. Он только отчитывать умеет. Младших по званию — тех обязательно матом.

Я вспомнил и еще одну характерную примету.

— Подполковник Лыков какого роста?

— Слегка повыше вас. Физически очень крепок. Мощный такой человек.

— Значит, это не он. Человек с фоторобота, по словам женщины, ростом «метр с кепкой», узкоплечий и худенький. И имеет очень большую голову — чуть ли не шире плеч.

— Нет, у нас здесь таких не водится, — категорично заявил Калугин.

— В таком случае, товарищ полковник, у меня будет к вам громадная просьба.

— Слушаю.

— Не могли бы вы опросить офицеров своего отряда, узнать, не навещал ли кто из них Сарафутдинова после его возвращения. Я допускаю такой вариант, что этот человек, — я кивнул на лист с фотороботом, — приходил с кем-то из офицеров-сослуживцев, а свидетель, который видел пришедших из окна своей квартиры, по невнимательности принял за военных всех. В темноте легко ошибиться. Тем более человеку гражданскому.

— Никаких проблем. Сегодня же вечером опрошу и вам сообщу. Оставьте свои координаты.

Я с каким-то даже удовольствием положил на стол перед полковником только сегодня полученную у секретарши генерального директора визитную карточку. Визитные карточки заказывались, естественно, за счет предприятия и считались неофициальной и не облагаемой налогом рекламой, и потому старательное их разбазаривание в агентстве даже приветствовалось.

— А сейчас я, с вашего разрешения, навещу подполковника Лыкова.

— Я не возражаю, — сказал полковник. — Возражает только сам Лыков.

— По поводу чего он возражает? Мы с ним еще не встречались. Он ничего не знает о моем интересе.

— Тогда почему он уехал? — спросил меня полковник, показывая в окно, находящееся от него слева. Мне пришлось привстать, чтобы увидеть, как осторожно проезжает по разбитой дороге «Фольксваген Туарег». — И мне ни слова не сказал. Словно сбежал…

— А позвонить ему можно? — попытался я предупредить необходимость повторного приезда на базу отряда «Росомаха».

— Сложно. Виктор Николаевич вообще человек сложный. Принципиально не пользуется сотовым телефоном. Считает, что это вредно для его головы. Облучение электромагнитными волнами. Дома не держит никакой электроники, даже телевизора — тоже вредно. Запах сигарет убивает его, как он сам говорит, с десяти метров. Если увидит курящего солдата, просто из себя выходит. Заставляет того бегать кросс вместе с собой. А его у нас никто перебегать не в состоянии. И еще не факт, что разговор у вас с ним получится.

— Почему? Я не курю и сотовым телефоном его пользоваться не заставлю.

— Я же говорю, сложный он человек. Никогда не знаешь, что от него ожидать. Я дам вам его служебный номер. Позванивайте. Когда-то он в кабинет все равно вернется.

Полковник продиктовал. Я повторил и запомнил.

— Записывать не будете?

— Я никогда не записываю. Так помню. А вы ему мой номер передайте.

Мой номер записывать необходимости не было. Он значился на визитной карточке.

— Обязательно…

* * *

Я покинул отдельный отряд спецназа внутренних войск «Росомаха» без видимого результата, хотя всегда понимал, что отсутствие результата в поиске — это тоже результат, который дальнейший поиск естественным образом сужает. А еще оставалась немалая надежда, что полковник Калугин опросит своих подчиненных офицеров и выяснит, кто приходил к Сарафутдинову вечером накануне убийства. И это даст какой-то толчок к дальнейшему поиску.

Выехав с разбитой дороги на нормальную городскую улицу, где еще оставалась надежда не растерять колеса, я остановился, вытащил трубку и позвонил капитану Сане. Сообщил, что еду к ней и чтобы она заказала пропуск на мое имя. Вообще, меня должны были уже знать все дежурные по управлению и пропускать без пропуска. Я надеялся, что скоро так и будет. Тем не менее пока приходилось мириться с обязательной бюрократической процедурой. Капитан Саня успела сообщить мне, что подготовила данные на имама салафитской мечети и даже распечатала их.

Ехал я быстро, но аккуратно, стараясь не нарушать правила. Но в центре города меня «подрезал» «Фольксваген Туарег», точно такого же коричневого цвета, как у подполковника Лыкова, только с другим номером. Номера машин мне даже запоминать не требуется, они автоматически фиксируются в моей памяти.

Вообще это привычная для наших улиц ситуация, и в другое время я не обратил бы на нее внимания, но сейчас я был настороже. Кроме того, я не видел за тонированными стеклами, кто сидел на заднем сиденье «Туарега». На переднем же пассажирском восседал знойный парень — выходец с Кавказа. На меня и на мой скромный «Джимни» он даже не посмотрел, «Туарег» спокойно помчался дальше.

Во избежание столкновения мне пришлось притормозить и резко вильнуть в левый ряд. И это тоже чуть не стало причиной аварии, потому что другая машина — мощная и быстрая, страшно дорогая «Порше Панамера» — очень быстро мчалась как раз в левом ряду. Я чудом сумел вернуться на свою полосу. Человек в «Панамере», когда шикарная машина обгоняла мой «Джимни», повертел пальцем у виска, изображая, какой я идиот. Я сделал вид, что не понял. Возможно, это движение относилось и не ко мне, а к тем, кто ехал в «Туареге», потому что водитель «Панамеры» должен был видеть, что меня «подрезали».

Этот водитель при беглом взгляде тоже, хотя не так откровенно, как пассажир «Туарега», походил на южного человека. И я вполне допускал, что все они из одной компании и действуют совместно. А сорвала их намерение юркость моего «Джимни», который успел увернуться от столкновения сразу с двумя машинами. Моя реакция сыграла здесь решающую роль. Обычно я реагирую и действую быстрее, чем большинство других людей. Сказывается многолетняя тренированность.

В принципе, возможность «подставы» я в этой ситуации просчитывал легко. У меня на стекле не было видеорегистратора, а хулиганы, которые организуют «подставы», в первую очередь обращают внимание на наличие у потенциальной жертвы видеорегистратора. Так, случись что, меня вполне могли бы обвинить в опасных маневрах, неадекватном поведении на дороге и создании аварийной ситуации. А случиться могло то, что «Панамера» не успела бы затормозить и ударилась бы в мою машину.

Повреждения «Джимни» никто бы из участников аварии в этом случае брать в расчет не стал. Имели бы значение только «травмы» дорогущего «Порше». Тогда бы наверняка и кавказцы, уехавшие вперед на «Туареге», вернулись разбираться. Возможно, и в «Панамере» за тонированными стеклами задних дверей сидели крепкие бойцы. Разборка ситуации могла бы вылиться в драку с применением орудий, способных изуродовать или даже убить человека. Это с их стороны. Мне, возможно, пришлось бы применить пистолет. Но это меня не сильно вдохновляло. И потому я, во избежание повторения, резко сбросил скорость и перестроился в крайний правый ряд, где движение всегда спокойнее.

По дороге мне попался на глаза магазин электроники. Я остановился и приобрел видеорегистратор. И сразу же установил его на лобовое стекло. Так и доехал до городского управления. Пропуск у дежурного за стойкой меня уже ждал. Дежурный был знакомый, он видел меня и до этого, и сегодня, когда я привозил Аглаю Николаевну составлять фоторобот.

— Это ради тебя капитан так расфуфырилась? — дежурный имел в виду то, что капитан Саня пришла сегодня на службу в нормальном, соответствующем ее полу летнем платье.

— Надеюсь, что не ради тебя, — ответил я просто и двинулся в сторону лестницы.

— Ты бы лучше посоветовал ей мундир почаще надевать. И чтобы кобуру с пистолетом не забывала, — сказал мне вслед дежурный. Скорее даже не мне, а моему тщеславию. А оно зашевелилось сразу же после «расфуфырилась». Я никогда не чувствовал себя покорителем женских сердец, но к капитану Сане испытывал необычайно теплые чувства. Более того, я отчетливо осознавал, что мы с ней живем, как говорится, на одной волне и друг к другу относимся одинаково. Мне было легко общаться с капитаном Саней, а ей было легко общаться со мной.

Но я вовсе не тот заяц, который никак не мог найти в лесу зайчиху и дошел до состояния, при котором от него в лесу прятались и лисицы, и волчицы. Я спокойный и самоуправляемый человек. И совсем не чуждый общению с противоположным полом. Меня воспитывал отец, и в детстве я играл в войну, а не пялился на голых баб в Интернете. И потому вырос не клерком, живущим исключительно с компьютером, а нормальным мужчиной.

Слегка окрыленный липкими мыслями дежурного майора, я тем не менее не показал своего состояния, входя в кабинет к Радимовой. Маскировать свои чувства я умею не хуже, чем скрывать свое местонахождение.

— Значит, товарищ капитан, вы мне предлагаете познакомиться с имамом поближе? — начал я с порога деловой разговор.

— Только до этого я хотела бы узнать, что вы привезли из отряда спецназа внутренних войск, — так же по-деловому ответила она.

Пришлось признаться в неудаче своей миссии. Но не я один считал, как оказалось, что отрицательный результат — это тоже результат. Радимова прямо так мне об этом и сообщила. И не утешая, а с деловой оценочной точки зрения. Дескать, следует искать другие варианты. Имам был одним из таких вариантов. Но до того, как познакомиться с данными на имама салафитской мечети, я попросил капитана, поскольку она уже сидела за компьютером, найти мне данные на владельцев двух машин, с которыми я встретился сегодня на дороге — «Панамеры» и «Туарега». Их номера я тут же продиктовал капитану.

Ответ из ГИБДД пришел очень быстро. Владелец «Туарега», судя по имени и фамилии, был выходцем с Кавказа. Более точных данных в картотеке ГИБДД не было. Владелец «Панамеры» был местным жителем. На нем «висели» шесть неоплаченных штрафов за превышение скорости. Но это нисколько не интересовало ни меня, ни капитана Саню.

— Что-то об этих людях подробнее узнать можно? — поинтересовался я.

— Только если имели неприятности с полицией. Я посмотрю.

Она вошла в картотеку МВД, «загнала» данные в поиск. Ответ пришел только на владельца «Туарега», который был участником какой-то массовой драки в кафе. Но тогда уголовного дела возбуждено не было. Тем не менее в картотеку человек попал, и, думается, навсегда, хотя сам он об этом, скорее всего, и не догадывался.

К сожалению, в картотеке данные совмещались с фотографиями только в тех случаях, когда человек был осужден судом или дело на него было передано в следственный комитет для оформления производства. В моем случае нужной фотографии в картотеке МВД, естественно, не было.

Радимова встала из-за компьютера, вынула из ящика стола лист принтерной распечатки, положила передо мной. Я догадался, что это информация по имаму салафитской мечети. Данных было не много, меньше половины страницы. Но я тут же вспомнил интерфейс сайта ФСБ России, раздел, где предлагалось выбрать субъект федерации для просмотра, и подумал, что в ФСБ данных может быть значительно больше.

Я перебрался за компьютер, так и не посмотрев толком, что предложила мне капитан Саня. Личный пароль полковника Свекольникова я помнил хорошо. Адрес сайта тоже. Спокойно вошел в систему, в нужный мне раздел.

Чтобы не путаться, я взял со стола данные МВД, открыл раздел «Картотека» и ввел в строку поиска фамилию, имя и отчество имама: Гаджиев Абди Акберович. Тот факт, что фамилия имама совпадала с фамилией одного из напавших на меня бандитов, меня не смутил. Во-первых, уже прозвучало, что Ильдар Мухамедович Гаджиев, возможно, родственник имама, во-вторых, фамилия Гаджиев очень распространена в Дагестане. Даже я, не имеющий в горной республике прочных связей, лично знал двоих Гаджиевых — офицера республиканского ФСБ и заместителя главы района, на которого было совершено покушение. Тогда я возглавлял погоню за бандитами, убегающими в горы. Причем эти два Гаджиева не были даже родственниками.

Данные ФСБ были если не более полными, то, во всяком случае, более объемными, чем данные МВД, хотя многое из того, что я читал, меня просто не касалось. Там, в частности, говорилось, что раньше Абди Акберович служил в сельской мечети в Чечне, на самой границе с Дагестаном. Но в Чечне, усилиями республиканской власти и при помощи официального ислама, салафитов старательно выживали. В результате имам Гаджиев вынужденно уехал сначала в Нижневартовск, где подходящего места ему тоже не нашлось, а потом и в наш город, где под салафитскую мечеть выделили здание, которое быстро отремонтировали и достроили.

Кто выделял средства на ремонт и строительство, в досье сказано не было, но я подозревал, что ремонт и строительство велись не на средства верующих салафитов города. Наша власть порой ведет себя очень странно, усердно выкапывая себе яму. Я с подобными явлениями встречался уже неоднократно. Но здесь дело, судя по всему, обстояло иначе.

В строительные бригады областное управление ФСБ сумело внедрить своих людей, и в каменную кладку некоторых важных помещений было «вживлено» электронное контролирующее оборудование. Что это было за оборудование, не уточнялось, но я догадывался, что деятельность имама в мечети была под постоянным контролем. В принципе, можно было догадаться, что финансирование ремонта и строительства властью велось не просто так. Если салафиты в стране не запрещены, то лучше держать их под присмотром, чем бездумно изгонять. За подпольем уследить куда сложнее, а тут — постоянный контроль видеокамер и подслушивающей аппаратуры.

Уровень современной техники позволяет использовать высококлассную аппаратуру, которая не выдаст себя ни проводами, ни звуками. Я не имел отношения к техническим специалистам ГРУ, но хорошо знал, что наши ведомственные технические службы были способны на многое. И не сомневался, что технические службы ФСБ тоже способны контролировать каждый шаг любого человека в городе. И контролируют, если человек их интересует. Наверное, эти самые технические средства контроля и позволили областному управлению ФСБ дважды в течение двух лет проводить в мечети обыск и изымать для экспертизы салафитскую литературу, которую имам раздавал верующим, посещающим его мечеть. Но оба раза эксперты не смогли признать эту литературу экстремистской, чем, наверное, сильно расстроили подполковника Лихачева, поскольку все данные по мечети в досье были выведены за его подписью. Это был сектор его деятельности. Изъятую литературу приходилось возвращать в мечеть.

За подписью того же подполковника Лихачева были выставлены и обзоры донесений осведомителей, которых было невозможно опознать по псевдонимам — сами по себе они ничего мне не говорили. Эту систему я знал хорошо: псевдоним никоим образом не должен намекать на конкретного человека.

В нескольких последних обзорах по работе осведомителей упоминалось о присутствии на службах в мечети новых людей, по виду и по речи приезжих, которые вели долгие беседы с самим имамом и с отдельными прихожанами. Перечислялись данные на этих людей — имена-отчества, фамилии. Несколько раз в донесениях упоминался некий «известный майор». Я без труда догадался, что речь идет о майоре Сарафутдинове. Но ничего плохого о нем сказано не было, кроме того, что подозрительные лица из прихожан мечети неоднократно беседовали с ним, но результаты бесед и само их содержание неизвестны, поскольку все разговоры велись на улице во время пеших прогулок.

И только одно донесение было конкретным. Запись разговора, состоявшегося в машине Сарафутдинова, где некто Бейбарс Билалович Голоханов пообещал познакомить майора с отставным капитаном ОМОНа Александром Рахимовичем Киреевым. Причем в разговоре дважды прозвучала фраза «ваш компаньон». То есть это были прямые ссылки на то, что именно Голоханов отправлял Сарафутдинова и Киреева в ИГИЛ.

Вообще, все эти данные имели к имаму Гаджиеву весьма косвенное отношение. Они больше говорили о деятельности других прихожан мечети. К тому же эти данные не носили полный характер, а были только фоновым материалом, доказывающим, что подполковник Лихачев не зря получает жалованье. Я предположил, что на сайте областного управления есть и личные страницы сотрудников, где они выкладывают свои рабочие материалы. Но я не имел доступа к этим материалам, поскольку при мне Лихачев не выходил в Интернет и не вводил свой пароль в компьютер.

А там, судя по всему, должны быть интересующие меня данные, и даже полный текст беседы Сарафутдинова с Голохановым. И тут я вдруг сообразил, что в картотеке ФСБ вербовщики ИГИЛ названы поименно. То есть они известны следователям, которые должны знать, наверное, кто из этих людей мог убить Сарафутдинова, а кто может покушаться на меня. То есть и Свекольников, и Лихачев должны были, в моем понимании, предупредить меня о конкретных людях, а они этого не сделали. Никто из троих задержанных не числился в картотеке ФСБ как связанный с ИГИЛ. А это значит, что меня умышленно подставляют.

— Прочитайте это, товарищ капитан, — попросил я Радимову. — Может, наведет на какие-то приятные мысли…

Я уступил место за компьютером капитану Сане. Она принялась читать, а я знакомиться с данными на имама из картотеки МВД. А там прямо в «шапке» говорилось, что данные собираются по заказу областного управления ФСБ. Так что ничего нового узнать я не надеялся. Так и вышло. Во-первых, текст был достаточно скупым и коротким. Во-вторых, даже в фактологической базе повторялось то, что было сказано об имаме Гаджиеве в картотеке ФСБ.

Капитан Саня читала быстрее меня, но после прочтения задумалась и из-за компьютера не вышла. Легко было предположить, что она обратила внимание на то же самое, на что обратил внимание и я.

— Что вы на это скажете? — задал я естественный вопрос.

— Скажу, что не могу понять игру ФСБ.

С ней можно было согласиться. Я сам, будучи человеком достаточно проницательным и умеющим ориентироваться в сложных обстоятельствах, не мог понять эту игру. Правда, я больше привык ориентироваться в сложном бою, когда каждое действие приходилось просчитывать, как в шахматах, на несколько ходов вперед. А здесь были не боевые обстоятельства, а интриги, с которыми я в армейской своей действительности, конечно, тоже встречался, но считал их чем-то из ряда вон выходящим.

Возможно, здесь выяснялись межведомственные или личные отношения. Больше походило на второе, поскольку полковник Свекольников, как мне казалось, не мог и не желал простить мне свое поражение в предыдущем расследовании. И не хотел прощать моего неуважения к себе в настоящем. И намеревался отомстить.

Что касается подполковника Лихачева, то здесь мне вообще ничего было не ясно. Как я видел ситуацию, Лихачев вынужденно помогал Свекольникову, который не посвящал его в свои планы. Возможно, именно поэтому Свекольников не только нас, но и самого Лихачева старался уверить, что обещанное покушение на меня, о котором знали оба, уже состоялось, хотя сам понимал, что речь идет совсем о другом покушении.

Возможно, и сам Лихачев, имея определенную информацию и постоянно анализируя ее, знал правду, но возражать полковнику Свекольникову не решался. Тот все же представлял вышестоящий орган, хотя и не являлся прямым начальником Лихачева. Поэтому однозначно считать Лихачева противником тоже было нельзя.

Добытые на сайте ФСБ данные заставляли задуматься и сделать определенные выводы. Причем выводы, без сомнения, категоричные. Однозначно нельзя было рассматривать полковника Свекольникова и подполковника Лихачева как партнеров в расследовании. Не позволяли обстоятельства видеть в них и откровенных противников. К этим людям можно было относиться исключительно как к предателям, преследующим свои корыстные интересы.

— Задача, где «иксов» больше, чем других членов уравнения, — сделала правильный вывод капитан Саня…

Глава восьмая

— Я в школе плохо учил математику, — признался я. — Это современные школьники знают, что без высшей математики им не разобраться с установленной государством пенсионной системой, и придется мириться с тем, что пенсионные фонды их всегда обманывают. У нас таких мыслей тогда не возникало. Но уравнение, которое вы увидели, нам с вами, товарищ капитан уголовного розыска, обязательно надо решить. Иначе будем биты, особенно я. И, главное, я не могу допустить, чтобы пострадали невинные люди. А я по природе своей и по бывшей профессии как раз защитник.

— Будем решать, товарищ капитан частного сыска, — согласилась Радимова и посмотрела на часы. — Но в ближайший час я вам не помощница. У меня допрос. Можете, кстати, поприсутствовать. Я буду беседовать с вдовой или с бывшей женой, не знаю уж, как ее теперь правильно называть, майора Сарафутдинова.

— Если можно, я бы остался.

— Ваше присутствие можно будет даже задокументировать. Пока вы ездили в «Росомаху», к нам приезжал ваш генеральный директор и подписал у Котова все документы. Городское управление внутренних дел привлекает к расследованию частное детективно-правовое агентство и оплачивает ему все расходы по этому делу. Сегодня вам заказали даже временный пропуск в управление. Не выписывать же мне каждый день по несколько разовых. Бланков не хватит.

А у нас в управлении уголовного розыска есть свободные ставки. Взбучкин уже официально отстранен от работы, впредь до решения суда. Хотя решение суда будет однозначным. Совсем уволить его сейчас мы не имеем права. Только временно отстранить. А пока он не уволен, я не могу никого взять на его место. Ему, как отстраненному, жалованье не платят. Экономия, за счет которой решили оплатить ваши услуги.

— Я не возражаю. Мне тоже иногда кушать хоцца, — сказал я, проявляя почти советскую скромность, которая в прежние времена не позволяла человеку вести разговоры о повышении зарплаты.

— Будете отсюда выходить, подойдите к дежурному. У него есть фотоаппарат, он вас сфотографирует на временный пропуск.

— А зачем дежурному фотоаппарат? — не понял я.

— Задержанных преступников снимать.

— Спасибо. Утешили, — кивнул я. — Остается только надеяться, что дежурный по ошибке не занесет меня вместе с фотографией в картотеку МВД. А мне кажется, что он очень постарается это сделать…

— Тогда я исправлю ошибку своими силами, — пообещала капитан Саня серьезно и снова посмотрела на часы. В этот момент в дверь постучали. — Войдите…

В кабинет осторожно, почти робко, словно боясь снести ненароком косяки, въехала женщина-бульдозер, средних лет с такими выдающимися телесами, что объять ее могло только целое армейское отделение, если бы одновременно взялось за руки. Женщина предъявила нам небольшой листок бумаги, как я понял, повестку.

— Вот, вызывали… — голос ее был высокий и тонкий.

— Сарафутдинова Аглинур Раджиховна? — строго спросила капитан Радимова.

— Да.

— Проходите.

Аглинур Раджиховна вошла, тяжело дыша — ей слишком тяжело дался подъем по лестнице, — и остановилась перед столом неподалеку от моего кресла. Из опасения, что эта масса вздумает сесть мне на колени, я поторопился задать первый вопрос. Капитан Саня едва успела приготовить бланк протокола допроса и взять ручку.

— Как давно вы развелись с Равилем Эмильевичем?

— Уже около полугода, — невнятно пропищала женщина. Странно было слышать, как такой крупный человек издает подобные звуки. Принято считать, что у «бульдозера» должен быть грубый и даже раскатистый голос.

— А причина развода?

Ответ прозвучал еще более неразборчиво.

— Он меня постоянно попрекал, что я очень толстая. Вот я и нашла себе человека, которому моя фигура нравится. И ушла к нему…

При всем моем богатом воображении мне трудно было представить человека с настолько извращенным вкусом, чтобы ему понравилась такая «фигура». Я замолчал, давая возможность капитану уголовного розыска возможность самостоятельно продолжать допрос. Все заготовленные мною вопросы Аглинур Раджиховна буквально раздавила во мне в прямом и переносном смысле.

Тем не менее я предложил ей, демонстрируя врожденную вежливость:

— Вы не стесняйтесь. Возьмите два стула и садитесь.

К моему удивлению, она действительно взяла два стула, на которых, кстати сказать, едва поместилась. Мне было жалко не столько женщину, сколько эти несчастные стулья. Конечно, как вежливый человек, я должен был предложить ей третий стул, но для этого мне нужно было встать, а я опасался потерять свое кресло. Гостья могла воспользоваться моментом и перебраться в него. А кресло только внешне выглядело крепким. В действительности я чувствовал, что настоящей прочности в нем немного. Я человек нетяжелый — не больше семидесяти пяти килограммов, но и меня оно едва выдерживало, все время пошатывалось.

Капитан Саня из-за стола не могла видеть, как неудобно сидеть посетителю, к тому же она едва сдерживала в себе смешок, слушая наш разговор с Сарафутдиновой.

Пришлось мне все же проявить щедрость:

— Если вам неудобно, возьмите еще пару стульев. Или, если надо, три. Вроде никто больше прийти не собирался.

И опять женщина удивила меня своим послушанием. Встала, взяла от стены три оставшихся стула и выстроила их в ряд. Только теперь ей хватило места.

* * *

Дальше допрос вела капитан Саня. Задавала вопросы, записывала ответы. Вопросы в основном касались пропавших из квартиры убитого вещей и его машины. ГИБДД по запросу уголовного розыска проверила все платные стоянки в близлежащих районах, но внедорожник «Тойота Ленд Крузер 200» так и не обнаружился. На вопрос Радимовой, мог ли Равиль Эмильевич поставить машину в гараж к кому-то из своих знакомых, вразумительного ответа не последовало. Мог поставить, а мог и не поставить. Знакомых у него половина города. Но услугами чужих гаражей он раньше никогда не пользовался. В принципе, ничего нового Аглинур Раджиховна нам не сообщила. Александра Валерьевна прочитала ей протокол допроса и попросила подписать. Сарафутдинова подписала.

— А вы вообще человек верующий? — спросил я не для протокола.

— Конечно.

— И в мечеть ходите?

— Обязательно.

— А ваш новый муж?

— И он тоже.

— В салафитскую?

— Да. А откуда вы знаете?

— Я знаю, что Равиль Эмильевич в эту мечеть ходил. Других мечетей я просто не знаю. Что-нибудь об Абди Акберовиче Гаджиеве сказать можете? Что он за человек?

— Он не просто человек, он — имам… — это прозвучало с такой обидой в голосе, словно я ей, мусульманке, предложил бутерброд с салом.

— А разве имам — инопланетянин? — спросила капитан Саня, поддерживая меня.

— Просто имам всегда выше других людей. Не ростом, конечно, а духом.

— Не буду спорить, поскольку я с ним лично еще не знаком, — миролюбиво сказал я. — Но вам поверю. У меня нет причины сомневаться в ваших словах.

— Не буду вас больше задерживать, — завершила допрос Александра Валерьевна.

Аглинур Раджиховна встала, отчего ряд стульев колыхнулся, но, слава богу, не обрушился на пол, шагнула к двери.

— Повестку возьмите. Без отметки вас внизу не выпустят. И еще. Я где-то уже записывала ваш телефон. Не могу найти. Подскажите еще раз.

Женщина назвала номер. Капитан Саня записала его на календаре.

— Если я правильно помню, у вас раньше был другой номер. Кажется, МТС. Я запомнила, потому что у меня тоже МТС. А сейчас у вас «Билайн». По старому номеру я вам как-то звонила. Помните?

Радимова, как я понял, начала какую-то игру. На самом деле у нее был «Билайн».

— Помню. Это другая трубка. Той я уже не пользуюсь. Где-то дома валяется… Мне муж хорошую купил. Вспомнила, я старую трубку ему отдала, а он хотел ее сыну подарить. Ребенку такая трубка как раз по возрасту будет. Ему с сыном только два раза в месяц встречаться разрешают.

Радимова мило улыбнулась на прощание. Аглинур Раджиховна вышла, переведя дыхание на пороге. Я подошел к окну и стал ждать, рассматривая свой «Джимни».

— Что-то интересное? — спросила капитан.

— Она мимо моей машины пойдет. Хочу представить, сможет ли женщина с такими габаритами в ней поместиться?

— Вы собрались пригласить ее покататься?

— Нет. Это чисто умозрительный вопрос. Прицеп, например, для меня слишком дорогой, мне пока не по карману. Там ведь, помимо прицепа, надо еще фаркоп на машину ставить.

Из окна было видно крыльцо городского управления внутренних дел. Аглинур Раджиховна вышла и стала с опаской спускаться по ступеням, придерживая себя за бедра. Вдруг какой-то худощавый мужичок небольшого роста подскочил к женщине и подхватил ее под локоть. Сам он едва доставал затылком до плеча спутницы, но вел ее уверенно, крепко стоя на коротких ногах. Миновав крыльцо, она сама взяла его под руку, и вместе они двинулись к решетчатым воротам. Было понятно, что это не посторонний. Должно быть, новый муж, сообразил я.

Капитан Саня встала рядом со мной, посмотрела на странную парочку, потом вдруг достала трубку и набрала номер. В трубке послышались гудки. Я увидел, как мужчина полез в карман и достал оттуда свой телефон. Капитан Саня сбросила вызов. Мужчина недоуменно пожал плечами, что-то сказал Аглинур Раджиховне и положил трубку обратно в карман.

— А вот это уже интересно… — сказала капитан Саня.

— Что интересно? — переспросил я, чувствуя по тону капитана Сани, что она сделала какие-то важные выводы.

— Возможно, что-то назревает. Но только возможно, другого определения подобрать пока не могу. Короче говоря, одному известному коллекционеру в Екатеринбурге предложили купить ордена вместе с документами на них. Уверили, что ордена принадлежали умершему родственнику. И дали как контактный телефон Аглинур Раджиховны. Но не сказали, кого следует спрашивать. Дали тот номер, который она мне называла в первую встречу. Звонила коллекционеру женщина с низким простуженным голосом. А та трубка, оказывается, у Тулпарова. Это фамилия ее нового мужа. Ширмухтар Уракбаевич Тулпаров. Сообщение нами было получено вчера вечером. Уже поздно вечером.

Меня удивило, как она так легко запомнила эти труднопроизносимые имена. Но для самой капитана Радимовой это, видимо, было привычным делом. Мне же с моей тренированной памятью этому следовало еще учиться и учиться. Я постарался запомнить сложное имя. Кажется, получилось.

— Может, стоит поговорить с этой парочкой всерьез? — Наверное это прозвучало так, будто я предлагал свои услуги. Капитан Саня объяснила:

— Показания, данные под давлением или, что еще хуже, под пытками, как и под воздействием психотропных препаратов, судом не рассматриваются. Подозреваемый всегда имеет право отказаться от таких показаний, если его адвокат докажет применение подобных средств ведения допроса.

— Я никогда этим делом не занимался. Не умею…

— И в армии? На Северном Кавказе?

— Где вы таких сказок наслушались, Александра Валерьевна? Никак «Новую газету» читаете? Или телеканал «Дождь» смотрите?

— Много про вас говорят.

— Много на нас клевещут, пытаясь представить элиту спецназа как отъявленных палачей. Бывает, конечно, кому-то и приходится проводить допрос с пристрастием в боевой обстановке. Или даже спецдопрос с применением психотропных средств. По необходимости, чтобы спасти жизни других людей. Однако это не система. Мне лично не доводилось. Давайте лучше вернемся к нашим делам. Вы пустите за ними «наружку»?

— Что это даст? Мы просто возьмем под контроль телефон. Будем прослушивать разговоры. Это максимум, что мы можем сделать. Точнее, уже сделали. Начальнику уголовного розыска сегодня утром пришлось долго убеждать суд, что вероятность такого звонка на трубку велика, и для нас это единственный способ найти убийцу. В последнее время суд неохотно дает разрешение на прослушивание разговоров. Все боятся, что нас начнут сравнивать с американцами.

Но «ниточка» здесь присутствует. И за нее необходимо, если получится, ухватиться двумя руками. При этом я вполне допускаю, что кто-то хочет попросту «перевести стрелки», погнать нас не туда, куда следует, и тем самым выиграть время. Позвонили и оставили номер телефона. Коллекционеру звонили на стационарный телефон, не имеющий определителя номера. Даже не на домашний, а на рабочий. Он работает начальником сектора в военном НИИ. О возможной криминальной продаже наград с документами циркулярно были предупреждены все общества коллекционеров. Информация распространялась среди членов этих обществ. Но если была сделана «подстава», это сделали сами преступники.

— Значит, в данном вопросе я пока не помощник?

— Наши технические службы справляются.

— Хорошо. Я тогда займусь имамом. Завтра пятница. У мусульман это день молитвы. Имаму будет не до меня. Пожалуй, навещу его сегодня.

— После визита отзвонитесь мне, чтобы я была в курсе.

— Обязательно…

— Не забудьте оформить у дежурного временный пропуск.

— Обязательно…

* * *

Пропуск я оформил без проблем. Единственный прокол во всей этой процедуре произошел в тот момент, когда меня усадили перед установленной на штативе фотокамерой. Майор делал снимок, когда мне позвонили, и я привычно сунул руку в карман за трубкой. В результате снимок получился смазанным. Пришлось переснимать.

Я посмотрел на определитель. Звонила жена. Я уже, честно говоря, начал было забывать, что женат — настолько привык считать себя свободным. Тем не менее официально я не был разведен, значит, был практически женат.

Я нажал кнопку ответа и сказал коротко:

— Подожди пару минут. Я перед фотокамерой сижу. Снимок нужно сделать на документ.

Жена что-то стала говорить, но я не пожелал слушать и отнял трубку от уха. Снова принял позу приличного человека, чтобы майор успел сделать нормальный снимок. Он почему-то очень старался.

— Подбородок чуть-чуть выше… Вот так… — фотограф посмотрел в видоискатель камеры. — Нет. Перестарался. Немного ниже. Годится. Внимание! Не отвлекаться…

Камера щелкнула, сверкнула «вспышка». Майор вместе с камерой ушел в соседнюю комнату и через минуту позвал меня. Мой пропуск проходил через ламинатор. Проходил очень медленно. А жена тем временем, ни на секунду не останавливаясь, что-то говорила в трубке, которую я держал в опущенной руке.

— Можешь общаться… — майор взглядом показал на мою руку. Он тоже слышал женский голос и по природному любопытству желал, видимо, услышать хотя бы часть одностороннего разговора. Но я вообще человек не публичный. Мне профессионализм не позволяет быть публичным человеком.

На предложение майора я не «повелся». Смартфон поднял и нажал кнопку с изображением красной трубки — «завершить разговор». Знал, что жена сейчас перезвонит, и потому мысленно торопил ленивый ламинатор. Наконец, пропуск был у меня в руках. Я расписался в журнале.

— Еще одну подпись, — предложил майор, — что прочитал инструктаж об ответственности за утерю пропуска и за применение его в качестве удостоверения личности сотрудника органов внутренних дел. Ты теперь предупрежден.

— Понял, давай журнал. Где расписываться?

Майору было лень читать мне инструктаж, мне было лень его слушать, а тут еще снова зазвонила трубка. Не желая разговаривать с женой при посторонних, я быстро расписался в графе с карандашной галочкой, сунул пропуск в карман и вышел, кивнув на прощание майору, уже почти как сослуживец сослуживцу. Но вслед услышал слегка презрительное:

— Капитан частного сыска…

Менты не любят частных детективов. Это известно. Исключение среди них составляет разве что капитан Саня, с которой мы так удачно сработались. Она эти слова произносит иначе — с некоторым уважением.

Я вышел на крыльцо и только там ответил на телефонный звонок.

— Слушаю тебя. Я частично освободился. Ты что-то говорила. Я не имел возможности слушать. Можешь начинать сначала. Желательно покороче. Я спешу.

— Ну, ты хам… — Она от возмущения начала задыхаться. Вообще-то она имеет склонность к астме, и такие задыхания ее до добра не доводят. Лучше бы вырабатывала в себе спокойствие и не возмущалась. — Я тут целый час говорю-говорю, а он, оказывается, и не слушает. А потом вообще отключился.

— Я тебе русским языком сказал, что занят. Кроме твоих дел, у меня существует куча собственных. И я все еще, кстати, занят. Тороплюсь. Выделить тебе могу всего пару минут, потом отключусь от разговора без предупреждения. Говори. Время пошло.

Я произнес это намеренно холодно и равнодушно, даже монотонно, чтобы она поняла отсутствие своего влияния на меня. Я сам только сейчас осознал, насколько я счастлив, что освободился от нее после ее поспешного отъезда из военного городка.

— Я хочу спросить, ты не забыл, что у тебя есть семья?

— Забыл, понимаешь… Вернее, уверен, что ее у меня уже нет. И не надо мне той семьи, что была. Будь уверена, что я в твоем присутствии давно уже не нуждаюсь.

Разговаривать с ней на такие темы было намного проще по телефону, чем очно. По крайней мере, не приходилось уворачиваться от неумелых размашистых ударов. Да и мне так было проще говорить более жестко и конкретно.

— Ты хочешь развода? — спросила она с легким удивлением.

— А мы разве не в разводе? — Я изобразил недоумение.

— Официально — нет, если мне память не изменяет.

— Извини, я сейчас работаю в одной конторе, которая как раз занимается юридическими вопросами. И подкован в этой теме чуть лучше тебя. И потому вижу разницу в применении терминов. В юриспруденции есть такой термин, как «фактический развод», — на ходу придумывал я. — И он рассматривается любым судом точно так же, как юридически оформленный, только требует не документ, а объяснения сторон.

— Я с юристом тоже общалась. Он мне про такие термины не говорил. Но уверил, что я имею право и на половину твоей теперешней квартиры, и на половину твоей новой машины, и на половину суммы, что собрали офицеры бригады для твоего выхода на инвалидность. Если вспомнить еще и нашего сына, то это будет даже не половина, а гораздо больше.

— Твоего сына, — уточнил я. — Я его никогда не усыновлял, и до его воспитания ты меня практически не допускала. Пусть он остается твоим сыном. Ты же была, если помнишь, против усыновления, потому что получала от бывшего мужа хорошие алименты. Вот и получай их. Или ты хочешь, чтобы ему алименты платили и родной отец, и я? Не слишком ли много?

— И алименты ты на него платить будешь…

— С инвалидской пенсии?

— И с зарплаты капитана частного сыска тоже…

Значит, информация о моей новой должности неведомыми мне путями уже дошла до бригады, там офицеры рассказали о ней своим женам, а те донесли моей бывшей половине и про квартиру, и про машину, и про мою работу. Просчитать этот путь не сложно. Кто-то из бригады приезжал в разведуправление или сам полковник Быковский ездил в бригаду, и там зашел разговор обо мне. Быковскому никто не предписывал хранить в секрете мои новые данные. По крайней мере, я его об этом не просил. У меня и в мыслях не было от кого-то прятаться. Даже от жены, которую я уже твердо считал бывшей. Да и сама она, думаю, считала точно так же, но, как многие бывшие жены, старалась при случае не упустить собственную финансовую выгоду. А на такую выгоду, учитывая свое былое влияние на меня и мое наплевательское отношение к мирским благам, от которых я всегда отказывался в ее пользу, она определенно рассчитывала.

— Если хочешь, подавай в суд. И не мешай мне делами заниматься. Что касается машины, то ты уже забрала одну, с тебя хватит.

— Можешь забрать ее назад. Меня до дома родителей на буксире притащили. Машина сейчас во дворе стоит. Забирай. Она только место занимает.

— Меня устраивает моя нынешняя. Что касается денег, которые для меня собирали офицеры бригады, то они это сделали только после того, как ты уехала. Чтобы тебе не досталось. Так хорошо тебя все знали и уважали. Думаю, это справедливо.

— Значит, будь готов к вызову в суд.

— Пусть пришлют документы, чтобы мой адвокат ознакомился с твоими претензиями.

Я едва удержался, чтобы не сказать «глупыми претензиями». Она всегда была уверена, что все вокруг, и люди, и государственные органы, должны непременно принимать ее сторону. И даже в мыслях не допускала, что она когда-нибудь может быть не права.

— Ты теперь личного адвоката держишь?

Из этого я сделал вывод, что она уже обращалась к адвокату и знает примерную стоимость адвокатских услуг.

— Я теперь работаю среди адвокатов. Я уже сказал. Но ты мне сейчас мешаешь. Можешь говорить сколько угодно долго, я убираю трубку в карман и больше тебя не слушаю.

Мои слова сопровождались соответствующим действием. Отключаться от разговора я не стал, предоставляя бывшей жене «выпустить пар». Обычно после этого она несколько дней бывала смирной и даже при совместном проживании не «доставала» меня своими разговорами. Из кармана еще долго доносился ее голос. Она замолчала только после того, как я сел в «Джимни» и включил зажигание.

* * *

Хорошо еще, что у меня устойчивая к различным потрясениям нервная система и меня трудно вывести из себя. Иначе было бы просто опасно садиться за руль. Но я сделал глубокий вдох, потом глубокий выдох и сбросил с себя все нервное напряжение. И даже подбадривающе улыбнулся сам себе в зеркало заднего вида. Только после этого включил скорость и поехал. Привычный деловой настрой снова вернулся ко мне, словно и не было этого неприятного разговора.

При выезде из двора городского управления внутренних дел я обратил внимание на «Фольксваген Туарег», стоящий через дорогу у книжного магазина. Оба номера, и передний, и задний, были старательно заляпаны грязью. Читались только цифры нашего региона. Погода вторую неделю стояла сухая, и потому несложно было сделать вывод, что номера заляпаны умышленно.

Передние сиденья «Туарега» были свободны. Стекла задних дверей были сильно тонированы и могли бы скрыть даже крупнокалиберный пулемет с крупнокалиберными стрелками-пулеметчиками. Та самая машина? Но в городе столько «Туарегов»! Не реагировать же на каждый, тем более стрелять в них. Так все «Туареги» можно извести. Но смех смехом, а повышенную внимательность и предельную осторожность на дороге соблюдать надо.

С этими мыслями, моментально забыв про разговор с бывшей женой, я выехал на центральную улицу города. Перед поворотом специально посмотрел в зеркало заднего вида. Коричневый «Туарег» с заляпанными и неразличимыми номерами стоял на прежнем месте, только у водительской дверцы появились, о чем-то оживленно беседуя, два человека. Зеркало вибрировало на неровной дороге, и рассмотреть лица собеседников у меня не получилось.

Я выехал на главную улицу. Движение в это время суток было интенсивным. Конечно, можно было бы использовать тараканью верткость «Джимни» и поехать, перестраиваясь из ряда в ряд. Но не случайно же в официальных протоколах такой тип езды называется агрессивным. Поскольку сам я человеком агрессивным не был, то и ездил так только в исключительных случаях, когда очень торопился. Моя подготовка позволяла мне ездить в агрессивном стиле и при этом самому оставаться не агрессивным. Обычно при виде машины с таким стилем езды другие водители проявляют повышенную осторожность, стараются отстать или перестроиться в соседний ряд.

Но агрессивный стиль потому и агрессивный, что чреват аварией. Если кому-то захочется устроить аварию с моим маленьким «Джимни», то при таком стиле езды сделать это будет проще простого. Виноватым останусь я, как водитель, выполнявший недопустимые маневры. Мне не помог бы даже видеорегистратор.

Я ехал в потоке, никого не обгоняя, внимательно посматривая по сторонам в ожидании опасности. Дважды я видел на дороге коричневый «Туарег», причем оба раза машины шли параллельным курсом. Я умышленно позволил им себя обогнать. У одного из «Туарегов» номера тоже были заляпаны грязью. Однако по следам грязи идентифицировать машину сложно. Один раз навстречу попалась «Панамера», но она была другого цвета. Угрозы для «Джимни» не было, я благополучно проехал половину города и добрался до мечети примерно в то время, в которое рассчитывал. По моим прикидкам, имам должен был быть на месте…

Глава девятая

Как показала действительность, это были только прикидки. Имама на месте не оказалось. Меня встретил какой-то человек с внешностью отъявленного башибузука[8]. Он посмотрел на меня так, словно я пришел в мечеть раздавать мусульманам православные нательные крестики. Его раскосые глаза сверкнули. Человек зачем-то провел ладонью по своей до блеска выбритой голове, словно приглаживая несуществующий чубчик, и прохрипел:

— Жди. Мы тоже ждем. Должен быть…

Ждать я должен был стоя, поскольку башибузук сесть мне так и не предложил. Да и не было в том коридоре, где мы разговаривали, ни одного стула. А ложиться по-собачьи на коврик под дверью кабинета имама я не пожелал. Во дворе людям тоже предлагалось стоять или лежать. И потому я предпочел выйти во двор, где бил прохладный фонтанчик[9]. Там, как я заметил, подъезжая к месту, была пара скамеек.

Скамейки стояли чуть в стороне от самого здания, неподалеку от автомобильной парковки. Таким образом, я оказался вблизи своего «Джимни», одиноко стоящего на посыпанной гравием стоянке. Делать асфальтированную площадку здесь, судя по всему, не планировалось.

Я сел, забросив ногу на ногу. С этого места мне было видно только верхнюю часть купола мечети, украшенную традиционным полумесяцем, и замершую стройку — со стандартными лесами, но без подъемного крана. Минарет, прилегающий к мечети, еще не был возведен до конца, строительство по каким-то причинам сильно затягивалось. Возможно, не хватало средств.

Впрочем, слышал я, минарет — не самое необходимое сооружение в мечети. Главное — зал для молитв с обращенной в сторону Мекки пустой нишей — михрабом, — в которой молится имам. Справа от михраба располагается минбар — кафедра, с которой имам читает пятничные и праздничные проповеди и молитвы. Стены большого зала для молитв категорически запрещается украшать изображениями людей и животных. Вместо этого на стенах арабской вязью пишут строки из Корана.

В саму мечеть я не проходил. Кабинет имама располагался в пристроенном флигеле слева от мечети. Меня могли допустить только туда. Чтобы войти во флигель, по крайней мере, не надо было разуваться.

Я сидел и ждал имама, когда в очередной раз позвонила жена. Я достал смартфон, посмотрел на экран и нажал кнопку «отбоя». Подождал еще некоторое время. Новый звонок раздался следом за первым. Я выключил смартфон, понимая, что она — наглая в своей неугомонности! — будет набирать мой номер снова и снова, в надежде, что мне это надоест и я отвечу.

Посидел, не выпуская телефон из рук, минут пять, потом снова включил. Наверняка она еще несколько раз звонила за это время, но холодно-равнодушный женский голос компьютерного робота сообщил ей, что мой телефон «выключен или находится вне зоны действия сети». Это должно было охладить ее пыл. Должна же она наконец понять, что больше не имеет надо мной власти.

Сидеть на скамейке становилось жарко. Солнце пекло, а деревьев, дающих тень, рядом не было. Но к жаре я отношусь так же равнодушно, как к холоду. В этом я похож на памятник Владимиру Ильичу Ленину, что стоит на центральной площади нашего города.

Тем временем к мечети подъехал черный внедорожник «Тойота Лэнд Крузер 200». Неплохая машина. По крайней мере, солидная. У нас в стране считается, чем больше машина по размеру, тем она солиднее. Хотя это далеко не так. Сегодня одному солидность подавай, другому комфорт, третьему проходимость. Все зависит от привычек и условий эксплуатации.

Я уверен, что тот же Виктор Федорович Скоморохов, заядлый рыбак, предпочел бы мой «Джимни» любому люксовому «Мерседесу». Скоморохову важно проехать туда, куда другие рыбаки не проедут. Возможно, он даже выбрал бы мотоцикл, потому что на двух колесах можно добраться до мест, которые недоступны для четырехколесного «проходимца» «Джимни». А «Джимни» проедет там, где три «Ленд Крузера» застрянут, даже если будут друг друга подталкивать и вытаскивать на буксире.

В это время мне позвонили. Я посмотрел на определитель. Звонила, слава богу, не жена, а капитан Саня.

— Слушаю, товарищ капитан, — ответил я. — Есть новости?

— Ваш генеральный директор вас разыскивал, Тим Сергеевич. Сразу по двум вопросам.

— Он что, мой номер забыл?

— Я подумала, он стесняется. Неловко себя чувствует при общении с вами. Своего рода синдром после определенных событий.

— Пусть звонит, я на него не в обиде. Обещаю — хамить не буду. А бью вообще в исключительных случаях.

— Я без вашего разрешения ответила ему. Петя спросил, не будете ли вы возражать, если он заключит на вас договор одновременно и с МВД, и с ФСБ. Я посчитала, что у вас нет причин возражать. Есть только сомнение со стороны самого Петра Васильевича. Он желает, чтобы стороны договора не знали об этом. Я пообещала ваше молчание. Имела я такое право, Тим Сергеевич?

— Не знаю, как насчет права, я в законах не силен, но возражений с моей стороны на такой ответ нет. А второй вопрос Новикова?

— Детективно-правовое агентство получило телефонограмму от какой-то адвокатской конторы из Краснодарского края, город я не помню, которая интересуется вашими заработками на предмет судебного разбирательства по поводу выплаты алиментов. Петр Васильевич ответил им категорично, что прикажет выдать им справку только после того, как получит на это решение суда. Адвокатская контора обязана знать, что такие документы высылаются только по требованию суда. Видимо, расчет был «на дурака», авось да вышлют…

Я понял, что Новиков не случайно рассказал об этом капитану Сане. Он, как бывший внимательный сослуживец, проявлял о ней своего рода отеческую заботу. Может быть, просто товарищескую. И мысленно представлял наши с Радимовой отношения не только деловыми, но и личными, как, впрочем, и многие сослуживцы капитана Сани. Предупреждал ее, короче говоря…

— Ну вот, теперь меня в злостные алиментщики хотят записать, — вздохнул я.

— А алименты вообще-то лучше платить… — посоветовала капитан Саня слегка, как мне показалось, суховато, что чувствовалось даже по телефону.

— Во-первых, мы с бывшей женой еще официально развод не оформили. И об алиментах разговор зашел только сегодня, когда она позвонила. Во-вторых, она желает получать с меня алименты на своего сына от первого брака, на которого уже получает алименты от законного отца. Я ее сына никогда не усыновлял. Я желал когда-то, но не пожелала она. Отец раньше платил им большие деньги, сейчас у него кризис в делах, и последние полгода, насколько я знаю, он платит копейки. Она вначале не желала тех алиментов лишаться. А теперь вот вздумала. Не знаю уж, что там за адвоката она нашла, который подобный запрос делает…

Капитан Саня хмыкнула:

— Ловкая женщина, судя по всему. Я рада, что вы не из числа нехороших людей. Я всех злостных неплательщиков отношу к нехорошим людям, хотя и знаю, что это слишком строгая оценка. Во мне сейчас говорит женская солидарность. А вообще, что за человек ваша бывшая половина?

— Человек как человек… — ответил я уклончиво. — Кому-то может даже понравиться.

— Вы меня опять радуете. Желала бы я, чтобы майор Радимов так же отзывался обо мне. И не гадил за глаза.

— Гадит? — спросил я.

— Со старанием. Словно я у него масло с куска хлеба соскребаю.

— Александра Валерьевна, извините, прерываю разговор. Кажется, имам приехал.

— Я поняла. Работайте.

«Ленд Крузер» как будто вытолкнул из себя атлета в строгом костюме, по всей видимости, охранника, который, обежав машину, ловко распахнул заднюю дверцу. Из салона с заметным трудом стал выбираться полный человек в чалме. Охранник услужливо подставил руку, помогая имаму.

В это время из калитки вышел «башибузук», обвел взглядом площадку, заметил меня и призывно поднял руку. Я поднялся со скамейки.

* * *

Я шел целенаправленно и быстро, но имам оказался проворнее — пока я пересекал автостоянку, он успел дойти до калитки. Там он встретился с «башибузуком», который, поздоровавшись с имамом, взглядом указал ему в мою сторону. Имам обернулся, посмотрел на меня, но не задержался и прошел во двор. Похоже, помощник, который еще при первом знакомстве внимательно прочитал мое удостоверение частного детектива, походя успел меня представить.

У ворот мечети тоже стоял охранник. Очень крупный жлоб с тупым выражением лица. Раньше я его около ворот не видел. Охранник спросил, куда я направляюсь.

— К имаму Гаджиеву.

— Он знает?

— Вон тот человек ему сказал, — кивком головы указал я на башибузука, стоящего у дверей флигеля. Башибузук сделал отмашку рукой, и охранник посторонился, освобождая мне дорогу.

Конечно, толку от такой охраны было мало. Чистейшей воды профанация. Когда я кивал в сторону флигеля, там, у дверей, могло никого и не быть. А я, пользуясь тем, что охранник обернулся в указанном направлении, мог нанести ему «отключающий» удар, которого вполне бы хватило, чтобы обездвижить верзилу. И далее, если бы я пришел с «черной» миссией, я бы спокойно ее выполнил. Если бы верзила не отключился с одного удара, я бы нанес ему второй и даже третий — рядом, на подстраховке, все равно никого не было. Подобные посты должны быть, по крайней мере, парными, а охранники на них обученными. А обученный охранник никогда не «купится» на «вон того человека». Этого же, судя по физиономии, учить было бесполезно. Он слишком самоуверен. Это все от телесных объемов, на которые не всегда нужно полагаться.

Но в мои планы не входило обучение секьюрити, да и по своей армейской специальности я больше занимался не организацией охраны, а ее ликвидацией. И потому, не дождавшись, когда охранник задаст мне очередной вопрос, я двинулся прямиком к флигелю. Амбал больше не пытался меня остановить.

Башибузук дожидался меня. Я всегда чувствовал себя неуютно с раскосыми людьми. Просто не понимал, в какой глаз им следует смотреть. Тем более оба глаза выглядели предельно злыми и почти кусались. А я принципиально не люблю, когда меня кусают, и потому стал смотреть башибузуку в переносицу.

— Иды… — сказал помощник имама. — Тебя ждут.

Это, по его мнению, было верхом вежливости и добродушия. Я спокойно пошел, точно зная, где кабинет имама, но башибузук сопровождал меня до самой его двери, хрипло и тяжело дыша в спину. «И у этого, — подумал я, — легкие тоже не в порядке. Может быть, астма, как у моей бывшей жены?»

Мысленно обозвав жену «бывшей», я вдруг почувствовал сильнейшее облегчение. Предвкушение свободы вызывало во мне прилив радости и счастья. Наверное, эти чувства отразились на моем лице, потому что, войдя в кабинет имама, я поймал на себе его удивленный взгляд.

— Здравствуйте, Абди Акберович, — сказал я с порога.

Имам оказался низкорослым и откровенно толстым, видимо, от этого сильно потел.

— Здравствуй, добрый человек. Сразу прошу меня извинить, что не смогу уделить тебе много времени. Меня ждут в городской администрации. А там время визита назначаю не я, потому опаздывать нельзя. Мне сказали, что ты давно меня ждешь, и потому я решил принять тебя сразу. Если ждешь, значит, у тебя есть важные вопросы. Не успеем их решить сегодня, приходи в субботу. Завтра у нас пятница, у меня сложный день. Ты сам должен понимать, что такое пятница для мусульман.

Он проговорился! Он откровенно «прокололся» на таком малозначительном пустяке!

Далеко не каждый человек со славянской внешностью обязан знать, что такое пятница для мусульман. Имам это должен понимать лучше своих прихожан. Но я, по мнению имама Гаджиева, почему-то обязан это знать. То есть он видит во мне человека, каким-то образом причастного к исламскому миру. А откуда он может знать обо мне? Башибузуку я показал только свое удостоверение сотрудника детективно-правового агентства. Так он и должен был меня представить имаму.

Но имаму известно обо мне гораздо больше. Он точно знает, что я неоднократно бывал в командировках на Северном Кавказе. Он в курсе, что я бывший офицер спецназа ГРУ и что я много контактировал с мусульманами Кавказа. Что я знаком не только с мусульманским миром, но и с миром исламистским.

Откуда он может это знать? Все очень просто — он связан с подготовкой покушения на меня, ведь это покушение, по сведениям следователей ФСБ, готовится только как проверка моих боевых навыков. То есть проверка моей способности чему-то научить бандитов из их армии. Они посчитали справедливым утверждение, что научить может только тот, кто умеет сам.

Вывод напрашивался сам собой. Имам Гаджиев связан с вербовщиками ИГИЛ. То есть он может быть причастен к убийству майора Сарафутдинова, и не исключено даже, что играет в этом деле не самую последнюю роль.

Похоже, что я сунулся в самое что ни на есть «осиное гнездо». Но я надеялся, что здесь еще не знают, какими сведениями я располагаю, подозреваю ли я кого-то конкретно или только строю предположения. Просто не могут этого знать. Хотя и обязаны думать, что я появился в кабинете имама как раз по этому вопросу. Следовательно, мне необходимо контролировать каждое свое слово, иначе я рискую получить пулю.

А без бронежилета это очень неприятно. Это неприятно даже в бронежилете. Особенно в бронежилете скрытого ношения. Такой бронежилет может уберечь от пистолетной пули, но ребра при этом наверняка будут сломаны. А что такое сломанные ребра, я хорошо знаю. Было дело, пережил я такую неприятность. Полтора месяца дышал с болью. А потом, когда ребро срослось, понадобился еще целый месяц на восстановление боевых кондиций, так как со сломанными ребрами заниматься боевой подготовкой я, естественно, полноценно не мог. Выполнял только отдельные упражнения без нагрузки на все тело, чтобы совсем не зажиреть. Повторения подобной ситуации я не желаю.

— Итак, что привело тебя к нам, добрый человек?

Голос имама Гаджиева был высок, в нем чувствовалась характерная восточная хитрость, заметная для знающего человека, который многократно общался с подобными людьми. Причем эти нотки хитрости свойственны всем восточным людям: представителям и Кавказа, и Средней Азии, и даже Китая. О том, какой я человек — добрый или не добрый, — он, естественно, даже не задумывался. Это просто вариант общения с малознакомым собеседником.

— Вы, Абди Акберович, хорошо знали Равиля Эмильевича Сарафутдинова…

У меня не было данных о том, что имам хорошо знал убитого майора спецназа внутренних войск. И вопрос мой носил проверочный характер. Что имам скажет на это?

— Он был одним из моих братьев-мусульман. Мы, конечно, были знакомы. Нас в этом городе не так много, чтобы не знать друг друга. И всем нам было больно, когда пришла весть о том, что Равиля Эмильевича убили.

Скорбь в его голосе была похожа на настоящую, но все же актерского мастерства Имаму Гаджиеву не хватало, и нотки той же простоватой восточной хитрости в его словах проскальзывали. Я ему не верил.

— Я обратился к вам за помощью. Поскольку Равиль Эмильевич был вашим прихожанином, вы можете знать, с кем он чаще других общался. Может быть, эти люди что-то подскажут мне, как-то помогут расследованию?

— Насколько мне известно, дело расследует и уголовный розыск, и ФСБ. Какое отношение к данному убийству имеет частный сыск? — голос Абди Акберовича изменился. Теперь он спрашивал жестко и напористо, грамотно и ясно выражая свою мысль. Однако очень скоро тон его стал прежним. — Каждая смерть — это трагедия. А человек так устроен, что любая трагедия вызывает у него любопытство. Именно этим объясняется интерес к различным техногенным катастрофам или стихиям, которые обрушиваются на людей. Люди удовлетворяют свой праздный интерес через чужую боль. А здесь ситуация усугублена тем, что у Равиля Эмильевича остались родственники, в том числе и члены нашей уммы[10], которым каждое напоминание об этой трагедии причиняет душевные страдания. Я хочу убедиться, что тебя заставляет вмешиваться в это дело не простое любопытство.

Возразить имаму было нечем. Я всегда уважал людей, придерживающихся определенных правил и строго следовавших своим принципам.

— Нет. Я не из тех людей, которые любуются чужим страданием, — просто ответил я. — Меня нанял уголовный розыск. Вернее, нанял не меня, а наше агентство. А агентство, в свою очередь, поручило следствие мне, как бывшему офицеру спецназа, которому легче будет найти язык с другими спецназовцами, бывшими сослуживцами майора Сарафутдинова.

— А что, у уголовного розыска своих сил не хватает? — Я уловил в вопросе настороженность и недоверие к моим словам.

— Об этом следует спрашивать уголовный розыск, а не меня. Насколько я знаю, арестован один из сотрудников уголовного розыска, капитан Взбучкин, арестован, кстати, с моей помощью… До вынесения решения суда официально уволить его и нанять другого человека не позволяет закон. Взбучкин пока только отстранен от работы. А его свободная ставка идет на оплату моего труда. У самого уголовного розыска, похоже, людей действительно не хватает.

— Что-то я слышал про этого капитана. Кажется, это касается дела Расинского?

— Вы хорошо осведомлены.

— Среди членов нашей уммы есть и полицейские, и адвокаты, и судьи. Есть и депутаты Законодательного собрания области, которые хорошо знали Расинского. Отношение к нему самое разное. Но большинство говорит о нем хорошо. А это значит, они не одобряют твою деятельность, частный сыщик.

— Извините, Абди Акберович, я не намерен обсуждать деятельность и преступления Расинского. Это без моей помощи сделают прокуратура и суд. Я же пришел к вам с конкретной просьбой, которую вам изложил. Можете вы мне помочь?

Имам Гаджиев посмотрел на часы, украшающие стену его кабинета. Это было уже во второй раз за время нашего разговора. В первый раз он смотрел словно бы ненароком, но я заметил, как сфокусировался на стрелках его до этого рассеянный взгляд. Во второй раз Абди Акберович смотрел на часы демонстративно, уже намеренно показывая мне, что у него мало свободного времени. Я понял, что он собирается закончить разговор.

— Хорошо. Завтра у нас будет много людей. Я попрошу своих помощников разыскать тех, кто чаще других контактировал с Равилем Эмильевичем. Оставь свои координаты, тебе позвонят…

Я встал и положил на стол свою визитную карточку. Там были указаны рабочий и сотовый телефоны, а также адрес электронной почты детективно-правового агентства. Личную электронную почту я на визитке не указал. Хватит того, что есть.

Имам поднялся, но руку мне на прощание не подал. Я кивнул, прощаясь.

— Буду ждать звонка. Спасибо…

На пороге я резко обернулся, чтобы поймать провожающий взгляд Гаджиева. И поймал. Он с ненавистью сверлил глазами мою спину. Наверное, я и обернулся потому, что почувствовал этот взгляд. Чтобы оправдать свою внезапную проверку, я задал имаму почти праздный вопрос:

— А по пятницам у вас много людей собирается?

— Достаточно, — коротко ответил он…

— Если я в пятницу в мечеть зайду, меня пропустят?

— В понятие умма входит принятие в свое общество всех людей, без разницы в вероисповедании и национальности. Мы принимаем всех. Главное, чтобы гость не нарушал наш порядок.

— Кажется, этот же принцип проповедует ИГИЛ?

— Я не был в их государстве и не могу знать.

— Еще вопрос, не относящийся к делу. Кем вам приходится Ильдар Мухамедович Гаджиев?

— Дальний родственник. А что? Я что-то давно про него не слышу. Где он?

— Насколько я знаю, в СИЗО.

— Что он совершил?

— Пытался убить человека.

— Опять…

В этом слове было много смысла. Кажется, я своим сообщением поставил имама в неудобное положение. По крайней мере, привел его в смятение. И еще поколебал ту уверенность, с которой Абди Акберович неуважительно встретил капитана частного сыска, сразу же перейдя с ним на «ты».

Я хотел было задать еще пару вопросов, но у меня зазвонил телефон. Я кивнул имаму, извиняясь и одновременно прощаясь, и вышел из кабинета, едва не столкнувшись с «башибузуком». Тот проводил меня до дверей флигеля, возле которых топтался знакомый мне охранник.

Только за воротами я достал из кармана трубку. К моей радости, это была не жена. Звонил человек, с которым мне сегодня так и не удалось встретиться.

— Слушаю, Страхов…

— Здравия желаю. Подполковник Лыков, начальник штаба отдельного отряда спецназа внутренних войск «Росомаха».

— Здравия желаю, Виктор Николаевич. Очень хотел сегодня с вами побеседовать…

Разговаривая по телефону, я продолжал рассматривать хозяйство имама. Прямо к забору было пристроено вместительное одноэтажное здание. По размеру ворот я определил, что это гараж. На моих глазах ворота раскрылись, и черный «Ленд Крузер 200», на котором приехал Гаджиев, стал медленно заползать внутрь. В ту же минуту из недр гаража показался такой же внедорожник, только белого цвета. Похоже, имам Гаджиев любит в течение дня менять машины.

Но отвлекаться на здешний автопарк мне было некогда. Подполковник Лыков продолжал:

— Я знаю, что вы были у нас. Я не смог с вами встретиться — срочно выехал на полигон областного МВД. Там тренировались наши бойцы. У нас серьезное «ЧП»: в результате случайного выстрела погиб майор Габдрахманов, начальник стрельбища. Пуля попала прямо в голову. Вы, как человек военный, должны понимать масштаб трагедии. Я должен был разобраться на месте. Пытались определить, кто выстрелил, но, к сожалению, не сумели. Экспертиза установит, из какого автомата был произведен выстрел. Так что, не судите строго. Мне было не до разговоров.

— Конечно, товарищ подполковник.

— Мне Роман Сергеевич передал вашу просьбу. Я поспрашивал офицеров. Мы нашли тех, кто приходил к Сарафутдинову накануне его гибели. Кстати, среди них был и начальник стрельбища, погибший сегодня, хотя он в отряд не входит. Он сотрудник областного управления внутренних дел. Я могу представить вам двоих офицеров. Третий у нас уже не служит. Уволился около года назад. Я не знаю даже, где его искать. По слухам, он уезжал из города. Но поскольку он навещал Сарафутдинова в день его гибели, надо полагать, вернулся. Я надеюсь присутствовать при разговоре. Меня, как начальника штаба, интересует все, что связано с моими офицерами. Может, что и подскажу. Хотя я у Сарафутдинова в друзьях не числился. Тем не менее…

— Я понимаю. Куда вам удобно будет подъехать? И в какое время?

— Желательно вечером, чтобы не ломать расписание занятий в отряде. Все офицеры заняты на службе. У каждого солдаты в подчинении. Сами понимаете, что это такое.

— Понимаю. У самого когда-то в подчинении была рота. Тогда, если можно, приезжайте прямо ко мне домой. Там обо всем и поговорим. После восемнадцати часов. Устроит?

— Вполне. Сразу после восемнадцати и приедем. Говорите адрес…

Глава десятая

Разговаривая с подполковником Лыковым, я, не отрывая трубку от уха, прошел мимо увесистого охранника, косо посмотрел на него. Он ответил мне высокомерным тупым взглядом, полным любопытства.

Я закончил разговаривать с подполковником Лыковым, когда открывал дверцу «Джимни». Именно в этот момент я почувствовал опасность. Это чувство запредельное, необъяснимое, но я уже много раз убеждался, что оно меня не подводит. Несколько раз, выдвигаясь колонной в поисках бандитов, я предупреждал бойцов передового охранения, что они вот-вот выйдут или на посты противника, или даже на засаду, устроенную на подступах к бандитской базе. И обязательно выставлял в охранение второго пулеметчика. Один пулемет в состоянии подавить встречный огонь нескольких автоматов. Но не всегда. А два пулемета подавят наверняка. И мое чувство опасности меня не подводило. Действительность каждый раз подтверждала, что я вовремя принимал необходимые меры.

Происходит это само собой, без всякого напряжения чувств. Просто вдруг появляется что-то похожее на беспокойство, хотя и беспокойством это тоже однозначно назвать нельзя.

Однажды в госпитале, в очередной раз подлечиваясь после командировки, я разговаривал на эту тему с психологом из медицинского управления ГРУ. Он не был узким специалистом в этом вопросе, но кое-что знал из медицинской литературы и по рассказам коллег. Он назвал мой случай приобретенной повышенной эмпатичностью и тут же упомянул еще одно незнакомое слово — сенситивность. Я не знал, что они означают, и не постеснялся переспросить.

Психолог, видя, что я ничего не понял, назвал ситуацию человеческим языком — повышенная чувствительность. И признался, что и сам встречался с подобным явлением. Причем только один раз у солдата, и многократно — у офицеров. Солдат участвует в боевых действиях меньше, чем офицер. Солдаты приходят и уходят, а офицер остается. И идет в бой вместе с очередным призывом. И каждые последующие боевые действия привносят в подсознание офицера дополнительные чувства. Чем острее развито у него чувство опасности, тем дольше проживет он сам и меньше солдат будет убито в бою.

Точно так же опытный боксер, не видя удара, выбирает правильную защиту — ныряет или уклоняется. В спорте тоже помогает подсознание, настроенное соответствующим образом.

Сейчас я не вел в бой солдат. Боевой оставалась моя задача. Согласно планам ИГИЛ, одной из целей этого псевдогосударственного образования было продвижение в Россию. Вмешиваясь в деятельность ИГИЛ, я наносил превентивный удар по этим планам. Иными словами, выполняя поставленную задачу, я сохранял жизни российских солдат. И пусть это были не солдаты моей роты, поскольку сам я уже не являлся командиром подразделения спецназа, тем не менее это были точно такие же мальчишки, и я продолжал чувствовать за них ответственность. Но чтобы победить тех, кто действует против меня, мне, прежде всего, следовало сохранить свою жизнь. А в данный момент я чувствовал, что ей что-то угрожало, хотя и не понимал, что именно.

Я посмотрел по сторонам. Рядом никого не было. Только по дороге метрах в двадцати от меня один за другим проезжали автомобили. Проезжали без задержки, никто из находившихся в них в мою сторону даже не смотрел.

Я сел в машину, вставил ключ в замок зажигания и хотел было его повернуть, как что-то вдруг остановило мою руку. Я вспомнил занятия в минно-взрывном классе, когда нас учили минировать машины. В таких случаях нет смысла тратиться на радиоуправляемые взрыватели, тянуть провода для их активации — провода зачастую невозможно замаскировать. Гораздо проще установить взрывное устройство с детонатором, который срабатывает от тока самого автомобиля. Поворачиваешь ключ зажигания, запускаешь стартер и тем самым активируешь взрывное устройство. Все просто и надежно. Тут уже нет силы, которая предотвратит взрыв, кроме… обостренной эмпатичности.

Я вынул ключ из замка зажигания, вышел из машины, обошел ее, посмотрел под колеса. При этом заметил, что охранник у калитки замер, как столб, дожидающийся несущийся на него спортивный автомобиль. Честно говоря, мне бы хотелось быть этим автомобилем.

Не опасаясь испачкать камуфлированные бриджи, я встал на колени, намереваясь внимательно осмотреть днище. При этом старательно вспоминал все, что знал по взрывному делу. Если бы мне следовало уничтожить того, кто управляет автомобилем, я бы установил взрывное устройство прямо под сиденьем водителя. Оттуда я и начал осмотр. И обнаружил пластиковую коробку размером с обувную, только более плоскую. Очевидно, внутри коробки кроме взрывного устройства находился еще и мощный магнит. Кто-то чрезвычайно старательный, не доверяя магниту, для перестраховки крепко-накрепко привязал взрывчатку к стабилизатору поперечной устойчивости. Из коробки под защиту картера тянулись два провода, очевидно, соединенные со стартером.

Все встало на свои места. Меня намеревались взорвать, и это мне, честно говоря, не очень понравилось. Я отряхнул бриджи, сел на знакомую скамейку и набрал номер капитана Сани.

— Здравия желаю, товарищ капитан частного сыска, — сразу ответила она.

— Спасибо. Только вашим пожеланием и остался жив и здоров. Короче говоря, товарищ капитан, выхожу я сейчас от имама, а моя машина заминирована. Есть у вас в управлении бригада саперов?

— У нас такой нет, есть в ФСБ. Вы где, Тим Сергеевич?

— Неподалеку от машины. Рядом с мечетью. Машина на стоянке.

— Поняла. Вызываю саперов. Ждите… Я позвоню с результатом…

Она отключилась от разговора.

В какой-то момент мне захотелось вытащить из-под сиденья нож, который вместе с ножнами образует ножницы, обрезать провода и спокойно уехать отсюда. Но я вовремя вспомнил, что некоторые детонаторы могут срабатывать и от таких действий. Детонатор имеет полное право быть не электрическим, как я предположил, а натяжного действия, и провода могут идти не к стартеру, а к вентилятору радиатора. Тогда при их натяжении я точно бы взлетел на воздух.

Есть и другой вариант: мне подложили мину-ловушку типа универсальной МС-4. Такую можно положить в рабочий ящик письменного стола, и будет достаточно сдвинуть этот ящик, чтобы произошел взрыв. Нет, лучше дождаться специалистов.

В этот момент снова открылась калитка, вышел охранник, распахнул ворота, из которых выехали белый «Ленд Крузер 200», а следом за ним коричневый «Туарег». Номера «Туарега» были заляпаны грязью точно так же, как у машины, стоявшей неподалеку от городского управления внутренних дел.

Самого имама за тонированными стеклами заднего сиденья было не видно. На переднем пассажирском сиденье сидел тот же охранник, что раньше был в черном «Ленд Крузере». Он внимательно посмотрел на мою машину и, как мне показалось, очень удивился, что «Джимни» еще до сих пор не взорвался.

За рулем «Туарега», по-моему, находился башибузук. Более того, вспоминая «Туарег», который подрезал меня утром, когда я видел лицо водителя только какую-то долю секунды, мне показалось, что это и был башибузук, хотя утверждать категорично я бы не решился.

«Тойота» и «Фольксваген» свернули на дорогу и двинулись в сторону города. Я глянул на ворота. Охранник по-прежнему старательно играл роль столба. Желая продолжить этот цирк, я решил изобразить тот самый спортивный автомобиль, который мчится навстречу столбу, но замаскировать его под тихоходный трактор.

Не слишком быстро, чтобы не испугать охранника, я двинулся в его сторону. Он, видимо, был не сильно впечатлен моими физическими данными и потому пугаться не спешил. В самом деле, мой затылок, если даже сильно вытянуться на цыпочках, едва бы мог дотянуться до его носа, и это при том, что низкорослым я себя никогда не считал. А ширина его грудной клетки была такова, что в одну его куртку вполне поместилось бы три капитана частного сыска.

Несмотря на свою фамилию, я никогда не считался страшным. Писаным красавцем-киногероем тоже не был, но вот моя улыбка, как говорили многие женщины, даже те, которых я никак не стремился завлечь, была обаятельной. Сейчас передо мной была не женщина, а большой и внешне сильный мужчина, тем не менее я улыбался ему со всем обаянием, на какое был способен. Улыбался и лицом, и глазами, про которые, кстати, сооружая искусственную улыбку, многие часто забывают.

Эта улыбка должна была демонстрировать мои миролюбивые намерения и не позволить охраннику убежать. Я понимал, что он свидетель, а свидетеля требовалось допросить. Желательно делать это не на бегу. И потому, еще на подходе, я вытащил из кармана свой смартфон, включил в режим записи видеокамеру и сунул смартфон в верхний карман куртки так, чтобы сама камера оставалась снаружи. Это на случай, если охранник даст показания, а потом надумает от них отказаться. Показания, данные под пыткой, судом не рассматриваются. Но кто сможет доказать, что я пытал его! Этого я снимать не собирался. В любом случае все ненужное можно было потом, при монтаже, вырезать. И хотя я как мог, уверял капитана Саню, что не обучен пыткам, тем не менее отдельные элементы рукопашного боя, способные доставить противнику нестерпимую боль, я знал хорошо.

От моей улыбки охранник, кажется, слегка обалдел и заулыбался в ответ. Ему казалось, что я человек от природы приветливый или просто стал таким после беседы с имамом Гаджиевым. Но меня его улыбка смутила мало.

— Тебя как зовут? — спросил я и, словно бы приходя в восторг от его основательных телес, положил ему руку не на плечо, а чуть ближе к шее. И даже похлопал, прислушиваясь, как гудит барабаном грудь.

— Алексей… — самодовольно представился охранник. — А ты чего не уезжаешь? Имам давно уехал…

— Я с ним уже побеседовал. Теперь хочу пообщаться с тобой.

Искусственно улыбаться у меня больше не было сил. И хотя губы еще продолжали изображать подобие улыбки, глаза посерьезнели. Алексей эту перемену заметил. Он сделал шаг назад и оказался прижатым к металлическим воротам. Вдобавок я припер его рукой. Алексей был парень сильный, но глупый. И потому, вместо того чтобы захватить мою руку, он попытался толкнуть меня корпусом. Но из меня плохой партнер по борьбе сумо.

Я толкаться не стал, а только передвинул руку к ключице. Мой указательный палец без проблем нашел углубление, отстоящее на толщину пяти пальцев от центральной оконечности ключицы. Там, скрытый этой самой ключицей, находился нервный узел. Я резко надавил, направляя палец вниз в сторону груди, и гигант Алексей тут же рухнул на колени.

Его глаза округлились от боли, но он не издал ни звука. Во-первых, он считал себя слишком важным, чтобы закричать, во-вторых, ему было просто стыдно показывать свою боль, звать на помощь, когда против него выступает человек вдвое меньше его. Это тоже говорило о непрофессионализме охранника. Позови он на помощь, он тем самым смог бы предотвратить нежелательное развитие событий. Но он не позвал. Тем самым подставил и себя, и своих коллег-охранников.

Алексей стоял на коленях, а я продолжал давить, добиваясь, чтобы он полностью опустился на землю и прислонился плечами к воротам. В полулежащем положении он совсем бы не смог сопротивляться. В конце концов, боль заставила его подчиниться.

Я, честно говоря, себя таким испытаниям не подвергал. Просто несколько раз из интереса давил себе на болевую точку. Поэтому представляю ощущения охранника. Не слишком они приятные. Но дальше должно было быть еще хуже. Я не случайно заставил его сесть. Это позволило мне встать коленом на его гениталии. Вот теперь он застонал по-настоящему. Этой боли я тоже не испытывал, но пару раз на тренировочных занятиях по рукопашному бою мне доставались удары по защитному бандажу. Бандаж, конечно, спасал. И тем не менее это было очень неприятно. У охранника бандажа не было…

— С-сука… С-сука… — тонким голосом пищал он. Мое колено слегка пошевелилось, палец нажал за ключицу сильнее. Алексей заткнулся. И правильно. Я, честно говоря, не очень люблю, когда меня оскорбляют. Иногда даже обижаюсь.

— Кто устанавливал взрывное устройство? — спросил я.

Охранник, похоже, прикусил язык, он только промычал что-то похожее на ругательство. Я не услышал ответа и снова пошевелил коленом и вогнал глубже палец под ключицу.

— Мерван с Гошей… — выдохнул Алексей.

— Где они? — Я надавил сильнее, чтобы заставить охранника отвечать быстрее.

У меня в кармане «подал голос» смартфон. Пока я не отвечу на звонок, он будет вести видеозапись. Надо было ответить, но и запись прерывать нельзя, ведь я пока не получил ответ на свой вопрос. Я пошевелил коленом, охранник позеленел:

— Уехали… Не дождались. Послали меня посмотреть, как все будет. А потом уехали.

— С Гаджиевым?

— Гоша — с имамом.

— Кто он такой?

— Начальник охраны.

— Откуда взялся? Из ментов или из ФСБ?

— Просто офицер. Кажется, из «краповых» беретов.

— Фамилия Гоши?

— Ласкин.

— Давно под его началом ходишь?

— Я здесь давно. С самого начала, как мечеть построили. А Гоша нами уже два месяца командует. Новые порядки устраивает. Все меняет. С имамом «вась-вась»… — Алексей тараторил, стремясь выдать побольше информации и избежать лишней боли.

— Значит, Ласкин здесь новичок? Откуда он прибыл?

— Говорят, из Дагестана. Вместе с Мерваном приехал. И еще шестерых парней привезли.

— Где они сейчас?

— Ночью дежурили. Сейчас отдыхают.

— Мусульмане?

— Два азера, четыре дагестанца.

— А Мерван? На чем он уехал?

— На «Фольксвагене». Убери колено!

Колено я ослабил, но сильнее вдавил палец.

— Кто такой Мерван? Я его видел?

— Тебя к имаму провожал.

Я убрал руку. Охранник шумно выдохнул и принялся растирать себе горло, словно я только что давил на него петлей «пилы Джигли»[11]. Он испуганно смотрел на меня, ожидая развития событий.

Я вытащил трубку. Посмотрел на определитель. Звонила капитан Саня.

— Слушаю, капитан, что у тебя? — второпях я впервые назвал ее на «ты».

— Машины ФСБ выехали. Жди. — Она тоже перешла на «ты». — Там и саперная бригада, и группа захвата во главе с майором Репьевым. Он сам мне только что звонил, спрашивал, что с тобой случилось. Интересовался, можно ли тебе звонить. Я не рекомендовала. Но сама не выдержала. Что так долго не отвечал?

— С охранником общался. Запись прерывать не хотел. Все. Я продолжаю прерванную беседу, пока он жив…

Охранник мои слова слушал внимательно. И последнюю фразу, естественно, не пропустил. Он не понял, шучу я или нет, а потому напугался еще больше. Лицо его из зеленого стало синим. Я подумал, что он вот-вот протянет ноги — сердце от испуга остановится, — и не стал больше применять ни палец, ни колено. Пожалел, наверное. Посчитал, что будет довольно словесной пытки. И не ошибся.

— Сколько охранников здесь осталось?

— Еще трое.

— Что, вся смена охраны?

— Еще двое есть. Их Гоша куда-то отправил.

— Где оставшиеся?

— В будке сидят.

— Где будка?

— За гаражом… Сбоку пристроена. Вход внутрь через гаражную дверь. — Алексей по-прежнему выдавал информацию скороговоркой, желая побыстрее от меня избавиться.

— Видеонаблюдение есть?

— Нет. Гоша говорил, что надо установить. Имам считал — дорого.

Теперь с ним было приятно разговаривать. А я лишний раз убедился, что человеческое колено обладает даром пробуждать красноречие. Даже если это колено и не протезное.

В это время с дороги послышалась полицейская сирена. Я оглянулся и увидел два микроавтобуса «Газель». Они остановились неподалеку от моего «Джимни». Из одного выпрыгнул и тут же зряче «пошарил» по сторонам стволом автомата начальник РОСО майор Репьев. Меня он увидел сразу, дал команду своим бойцам и бегом направился ко мне. Трое спецназовцев устремились за ним.

Со стороны, наверное, казалось, что я оказываю помощь упавшему в обморок охраннику. Отчасти это было правдой — я только что убрал колено. Такой помощи здоровяку хватило, чтобы почувствовать себя почти счастливым, о чем говорили его оживившиеся глаза.

* * *

Вторая машина принадлежала саперной бригаде ФСБ. Я в двух словах объяснил подошедшему ко мне старшему лейтенанту, возглавлявшему бригаду, где находится взрывное устройство и что оно собой представляет. Неспециалист объяснил специалисту, чтобы ускорить процесс. Старший лейтенант попросил ключи от машины.

— Завести думаете? — пошутил я.

— Отъехать в сторону, чтобы никто не пострадал от взрыва, — старлей тоже умел шутить. Контакт наладился с полуслова.

— Машина открыта, — сообщил я.

— Где открывается капот?

Я подробно объяснил.

Старший лейтенант ушел, а мне пришлось объяснять ситуацию майору Репьеву, который принял было моего собеседника за жертву. Бойцы РОСО тоже внимательно слушали, а по завершении моего рассказа с удовольствием нацепили на жлоба-охранника наручники.

— Есть соображения? Что нужно делать? — спросил майор.

— Соображения есть. — Я был категоричен. — Едва ли взрывное устройство было у них в единственном экземпляре. Не успели бы они приготовить такой подарок за считаные минуты. Нам в городе нужны террористические акты?

— Обыск мечети? Без решения суда? Это может спровоцировать международный скандал. Мне нужно проконсультироваться с командованием. А начальник управления уехал в областную администрацию. Вернется часа через два. Там как раз совещание по работе с национальными диаспорами. Вовремя ты подсуетился…

— Здесь не диаспора. Здесь террористическое подполье. А насчет обыска… Оперативная необходимость — какое уж здесь решение командования… Давай хотя бы гараж осмотрим. Гараж и караульную будку. Там еще три охранника сидят. Устанавливал взрывное устройство начальник охраны.

— Ладно. Начнем с гаража. А там посмотрим. Начальству потом позвоню.

Я присел перед охранником. Вставать он как будто и не собирался — потряхивал ногами, прислушиваясь к своим ощущениям. Явно беспокоился за гениталии. И очень на меня сердился.

— Где еще взрывчатка?

— Я не кладовщик, чтобы все знать. Ищи, может, что и найдешь…

Он пытался выглядеть хамоватым и мужественным, надеясь, что при спецназовцах частный детектив не позволит себе ничего лишнего. Святая наивность! Насчет хамоватости — я бы еще простил. Это вопрос воспитания. А вот насчет мужественности я сильно сомневался. И потому решил кое-что объяснить. Я выпрямился, как бы случайно зацепив коленом его челюсть. На этот раз уже тем коленом, где у меня стоит протезная коленная чашечка из высоколегированной нержавеющей стали. Охранник застонал.

— Мне кажется, парень, ты немного тяжеловат для своей работы. А лучший способ похудеть — сломанная нижняя челюсть. Хочешь похудеть?

Первый удар коленом шел по касательной, к тому же охранник успел убрать голову, и характерного хруста челюсти я не слышал. Когда я отвел колено во второй раз, охранник понял, что может надолго потерять аппетит, которым, похоже, сильно гордился. Он попытался вытащить из-за спины скованные наручниками руки, наивно думая закрыть ими челюсть. Он не догадывался, что при необходимости моя коленная чашечка вместе с челюстью может сломать ему и руку.

— Где еще взрывчатка? — Я повторил вопрос, но уже с угрозой.

— Не знаю… — выдавил из себя Алексей. — Я только охранник. Гошу надо спрашивать. Он у нас за все отвечает.

— Из окна «караулки» двор просматривается?

— Как в тире. Все перед тобой.

— Какое оружие у охранников?

— Я не знаю. У меня «травматика»…

— Вспомни. У кого есть боевое оружие?

— Не знаю…

Теперь уже и отведенное колено не помогло. Похоже, правда не знал.

А мне вдруг на память пришло еще одно имя.

— Бейбарс Голоханов тоже у вас в охране служит?

— Бейбарс Билалович? — переспросил охранник и испуганно моргнул. — Нет. Он помощник имама. Все. Больше я ничего не скажу…

— Где сейчас Голоханов?

Алексей молчал. Я видел, как его лицо из синего становилось черным — так он испугался, когда я спросил его про Голоханова.

— В управлении разговорится, — резюмировал майор. — Такому одного укола хватит, чтобы начать рассказывать. Уведите его. К сиденью пристегните.

Бойцы подхватили охранника под руки и увели в микроавтобус.

Я стал вспоминать расположение помещений во дворе. Репьев уже держался за ручку калитки.

— Лучше через забор прямо на крышу гаража, — предложил я. — За мной…

Глава одиннадцатая

Охранника оставили под присмотром саперов. Велели особо не церемониться, но и каждую сигарету об его язык не тушить — как-никак, свидетель.

Группа РОСО в полном составе по команде майора устремилась следом за нами. Хорошо еще, что забор был не из популярного сегодня профнастила, через который беззвучно перебраться весьма проблематично. Кирпичную стену незаметно преодолеть проще, даже несмотря на то, что в микроавтобусе не нашлось необходимой в такой ситуации лестницы.

— Поехали на первом же подвернувшемся транспорте, — оправдывался майор Репьев. — Торопились, подготовиться не успели. Да и не знали, к чему готовиться.

Зато в микроавтобусе нашлись веревки. При определенных условиях они вполне могли заменить лестницу. Нам предстояло выбрать место, где преодолевать забор.

— Крыша на гараже какая? — спросил майор.

— Почти плоская. Небольшой уклон в сторону забора.

— Покрытие? — Репьев, так же как и я, думал о том, как бесшумно проникнуть на территорию мечети.

— Не забирался. И не видел. Но не металлочерепица. Она обычно сильно выходит за край. А там поверху со всех сторон парапет, как продолжение стены. Скорее всего, утеплитель под рубероидом. Так обычно делают. Я пойду первым, остальные за мной шаг в шаг, ступня в ступню.

Ориентироваться приходилось только по моим визуальным ощущениям. Я привел группу на место, сделал жест, чтобы все оставались на местах, после чего отбежал вперед метров на двадцать. Осмотрелся. Дальний край крыши гаража было хорошо видно. Назад, к группе, я возвращался уже не бегом, а быстрым шагом.

На половине дороги меня остановил звонок смартфона. Определитель номера показал: звонит подполковник Лыков. Наверное, по поводу нашей вечерней встречи.

— Страхов. Слушаю вас, Виктор Николаевич.

— Тимофей Сергеевич, мы, возможно, чуть-чуть опоздаем. У нас сейчас работают следователи и эксперты военного следственного комитета. Допрашивают свидетелей по поводу смерти майора Габдрахманова.

Дело в том, что судмедэксперты извлекли из трупа пулю калибра «семь, шестьдесят две», то есть от автомата «АК-47». А у нас в отряде таких автоматов уже давно нет. У нас «АКСУ-74». На стрельбище присутствовали только бойцы нашего отряда. Сейчас опрашивают, не видел ли кто в районе стрельбища посторонних. Думаю, это затянется надолго. Можно было бы спросить всех вместе, но закон, как следаки говорят, требует опрашивать всех по отдельности. Делать им больше нечего… Так что, ничего, если мы слегка задержимся?

— Нормально. Я буду дома. Можете даже поужинать. Я живу один, и угостить мне вас будет нечем.

— Договорились. Тогда опоздаем часа на полтора.

Подполковник отключился. Пунктуальный человек — предупреждает, что может задержаться. С таким приятно работать. Типичный штабной работник, уважающий точность. Но подобные вещи обычно не любят подчиненные.

Тем временем я вернулся к группе майора Репьева и указал на стену:

— Здесь.

Один из бойцов тут же встал спиной к стене, сомкнул кисти в замок около своего живота и слегка присел, делая рукотворную ступеньку удобной для напарника. Я понял, что пора начинать, оттолкнулся (боец помог мне, слегка подбросив вверх) и одним плавным движением оказался на стене. Крыша гаража была рядом, на расстоянии чуть больше метра, и сантиметров на тридцать возвышалась над забором. Прыгать необходимости не было, можно было просто шагнуть.

Я обернулся к бойцам РОСО, стоящим внизу, и подал условный знак. Мне забросили веревку, оставив внизу один ее конец. Я сел на стену верхом. Следом за мной, упираясь ногами в забор, с завидной ловкостью поднялись майор Репьев и другие бойцы.

Я шагнул на крышу, попробовал ее на прочность ногой. Рубероид, промазанный битумом. Сделано качественно. Кровля мягкая, но не настолько, чтобы провалиться под нашим весом. Я махнул бойцам следовать за мной и двинулся влево, тогда как пристрой охраны остался справа. Я хорошо помнил предупреждение охранника — вход в помещение охраны через гараж. Туда мы должны были попасть в первую очередь.

Неожиданно, вовремя сообразив, я приказал всем лечь. Нас могли заметить из двора или из флигеля. Рисковать было нельзя. Я аккуратно прогулялся по периметру, осмотрел прилегающую к гаражу территорию. На наше счастье, никого поблизости не оказалось. Можно идти.

Я перешел на ближайший к забору левый угол, где расстояние до земли было минимальным. Внизу была свалена, видимо, прямо из кузова самосвала, куча песка. На этот песок я и спрыгнул, разрушив желтую пирамиду. Сразу же с песка я, оттолкнувшись, совершил второй прыжок, на траву, где благополучно выполнил кувырок, гасящий инерцию, и встал на ноги. Группа спецназа ФСБ молча последовала за мной.

Майор Репьев приблизился ко мне вплотную и спросил едва различимым шепотом:

— Если в гараже ничего не найдем, охрану блокировать будем?

— Думаю, они сами об этом попросят. Вход через гараж. Двери могут быть открыты. Я так предполагаю. На всякий случай сразу выставь троих у двери, если она закрыта. СВУ[12], думаю, могут только в комнате охраны храниться. В других местах слишком рискованно.

Репьев согласно кивнул. Видно было, что он увлечен своей работой и не станет останавливаться на полдороге. Я тоже предпочитал всегда завершать начатое. Тем более что надо было спешить, пока не приехал имам или не усилили охрану. С той, что несла службу сейчас, справиться было проще, хотя против группы захвата ФСБ они даже усиленными силами устоять не смогли бы.

Неизвестно, придется ли стрелять, но пистолет из поясной кобуры я все же вытащил. В моем оружии патрон всегда в патроннике, поэтому у меня нет необходимости передергивать затвор перед первым выстрелом. Это потеря темпа и демаскировка себя лишним звуком.

Видя готовность команды, я первым двинулся к стене и спрятался за углом. Главное — не забыть правило: человеческий взгляд обычно выхватывает то, что находится прямо перед глазами на уровне самого взгляда. Поэтому я, прислушавшись, встал на четвереньки, максимально прижался к земле и медленно выглянул из-за угла.

Именно в этот момент мой слух уловил металлические звуки. Они были системными, то есть соответствовали какому-то действию, которое я пока не наблюдал. Звуки доносились из гаража. Там кто-то работал. Но это уже не могло изменить наших планов.

Я вернулся к группе и нарисовал на песке приблизительный план гаража, который мог знать только по внешнему контуру строения. Еще я знал, где стоит черный «Ленд Крузер 200». Его я тоже отметил на плане. Отметил и предполагаемую дверь в помещение охраны. На плане, рядом с дверью я поставил три точки. Репьев меня понял и тут же назначил троих бойцов в группу охраны.

Роли были распределены. Мой призывный жест поняли все: «За мной!»

Дверь, как я видел издали, была в воротах гаража и имела тяжелый засов для закрытия снаружи. Если сейчас засов болтался на створке ворот, значит, дверь была не закрыта. Разве что на задвижку.

Двумя быстрыми шагами я приблизился к двери. Даже не оборачиваясь, я чувствовал, как бойцы Репьева сконцентрировались за моей спиной. Сделал, как в начале любого серьезного дела, глубокий вдох и выдох и потянул дверь на себя.

Я умышленно не открывал ее резко. Резкое движение могло привлечь ненужное внимание. Я открыл дверь плавно. И прямо перед собой увидел две засаленные задницы. Два человека, стоя на скамейке, ковырялись под капотом «Ленд Крузера».

Во многом школы спецназа ГРУ и ФСБ схожи по теоретической методологии подготовки, и потому передвигались мы одинаково — быстро и бесшумно. Сразу за воротами Репьев жестом отдал команду, и три бойца ушли влево, к двери в боковой стене, к счастью местной охраны, оказавшейся закрытой. Еще трое остановились за нашими с майором плечами.

Я убрал пистолет в кобуру. Мы переглянулись с майором и одновременно шлепнули по торчащим из-под капота задницам. Со стороны это могло показаться отрепетированным действием. Ремонтники как по команде резко выпрямились и обернулись в нашу сторону.

Они стояли на высокой скамейке, и потому бить в голову было несподручно. Приходилось работать в корпус. Не сговариваясь, мы врезали ремонтникам в солнечное сплетение. А после этого поймали их, падающих, на руки, чтобы они ненароком не разбились об пол. Бойцы из группы Репьева тут же подхватили поверженных и нацепили им наручники. Невесть откуда появился скотч. Ремонтникам залепили рты. По-моему, это было уже лишним. После удара в солнечное сплетение хочется как следует продышаться. В этот момент человеку точно не до крика. Когда же ремонтники продышатся, они увидят наставленные на них стволы автоматов и уже наверняка не захотят звать на помощь. Проверено практикой.

На что я сразу обратил внимание — на черном «Ленд Крузере» не было регистрационных номеров. А когда он заезжал в гараж, номера были. Были ли они на белом «Ленд Крузере», когда тот еще не выехал из гаража, я вспомнить не мог, да и не видел толком — угол обзора не позволял. Но когда белый выезжал из ворот, номера на нем были — это точно. Был ли это один и тот же номер, я сказать не мог.

Радовало в этой ситуации то, что черный «крузак» ремонтировали, и его капот был открыт. Это значило, что сигнализация в машине не включена и дверцы не закрыты на центральный замок. То есть нам не придется поднимать тревогу, обыскивая машину. Спецназовцы распахнули дверцы внедорожника и занялись обыском, а я на короткое время замер, любуясь другой машиной, стоящей в глубине гаража.

Это была «Порше Панамера». Ее госномер, хотя его сейчас и не было видно, я мог бы назвать абсолютно точно. Чтобы убедиться в своей правоте, я обошел «Тойоту Ленд Крузер» и приблизился к «Порше». Да, это была та самая машина, столкновения с которой мне помогли избежать моя тренированная реакция и увертливость «Джимни». Значит, и «Фольксваген Туарег», на котором уехал башибузук Мерван, тот самый, что подрезал меня на дороге.

А кто сидел в этих машинах на задних сиденьях, прячась за тонированным стеклом? Не те ли шесть человек, что приехали вместе с Мерваном в наш город? Значит, после неудачной попытки взорвать меня надо будет ждать новую бандитскую выходку. Возможно, она тоже будет связана с дорогой. Что ж, будем принимать превентивные меры. Запугать капитана частного сыска вам не удастся.

Дверцы «Панамеры» были закрыты на центральный замок. Это я понял по тому, в каком положении находились кнопки-флажки. Попытка открыть такую дверцу «на авось» могла привести к срабатыванию сигнализации. Немного поразмыслив, я вернулся к «Ленд Крузеру».

Обыск в машине шел полным ходом. Я открыл багажник и присвистнул от удивления. Охранники за дверью услышать мой свист, естественно, не могли, но майор Репьев на него среагировал сразу. Он немедленно подошел ко мне. В багажнике лежала стандартная СВД[13], а рядом, в целлофановом пакете — тактический глушитель ТГП-В[14].

— Лавров! — позвал майор своего подчиненного. — Забери эту штуку. Только осторожно, не сотри отпечатки пальцев. Как вернемся, сразу отправь на трассологическую и баллистическую экспертизы. Пусть проверят по картотеке.

Мы с Репьевым переглянулись.

— Это значит, что удача от нас не отвернулась, — с радостью во взгляде сказал довольный майор. — И теперь мы имеем законное право продолжить обыск. Я вызываю дополнительную бригаду, а то сами мы тут до утра копаться будем.

Он вытащил трубку и нажал только одну кнопку. Просто взял номер из памяти своего смартфона. И сразу стал докладывать о событиях. Я подошел к двери в помещение охраны. Прислушался. Было слышно, как работает телевизор и несколько человек комментируют телевизионную программу. Слов за дверью разобрать было невозможно. А потом что-то загремело. Я узнал этот звук: кто-то сгребал в кучу металлические деньги. Я догадался, что охранники играют в карты.

Трое спецназовцев внимательно следили за мной. Я сделал им знак. Бойцы направили стволы автоматов на дверь охранников. Я ударил дверь ногой. Она не была закрыта изнутри на ключ и от сильного удара с треском слетела с петель. Трое крепких высоких парней вскочили из-за небольшого стола, за которым сидели. На пол полетели карты и металлические деньги.

— Лицом к стене. Руки за голову, ноги как можно шире, — шагнув за порог, я сказал это спокойно, почти лениво, потом вдруг неожиданно рявкнул: — Быстро!

И чтобы поняли, что их ждет то же самое, я дал пинка табуретке, которая подлетела к окну и разбила стекло.

Но парни были не из робкого десятка.

— Не психуй, — среагировал один из них, видимо, старший. — Какого хрена надо? Кто такие? Соображаете, куда прете?

Спецназовцы стояли лицом к охранникам, и грозная аббревиатура на форме фээсбэшников картежникам была не видна. Я взял за локоть одного из вошедших со мной бойцов и на секунду повернул его спиной к охранникам.

— Читать тебя учили?

— Учили… — старший охранник невозмутимо повторил мои движения и повернул к нам спиной одного из своих парней. У того на спине была точно такая же надпись — «Спецназ ФСБ».

— Ни себе хрена! — сказал я.

— Не наш, — категорично заявил один из моих спутников, заранее отвечая на мой вопрос.

— Ваше фуфло продается в любом киоске в подземном переходе. Мы на это не купимся. Еще раз спрашиваю — какого хрена надо? Предупреждаю: я уже нажал тревожную кнопку, сейчас сюда пожалует настоящий спецназ, тогда и поговорим, — старший охранник понимал, что лучшая защита — это нападение.

— Харей в стену, и быстро. Не то…

— Что?

— Помогу…

— Попробуй, — охранник самодовольно выпятил грудь.

Разница в весе составляла килограммов сорок, хотя «старший» и не дотягивал ростом до стоявшего у ворот. Я не стал ничего объяснять, а просто ударил охранника основанием ладони в челюсть. Причем бил, представляя, как основание моей ладони уходит сантиметров на десять дальше челюсти. Здорового охранника развернуло вокруг собственной оси и впечатало физиономией в стену. Он изо всех сил пытался вцепиться в нее, но все равно сполз на пол, теряя силы.

— Еще желающие есть? — грозно спросил я, готовый удовлетворить любую просьбу. Желающих не нашлось.

Двое других охранников молча повернулись к стене и заложили руки за голову.

— Ноги шире. Чтобы штаны трещали… — потребовал я.

Они в точности выполнили мою команду. Швы на штанах затрещали.

— Обыскать! — приказал я.

Спецназовцы выполняли мои команды куда быстрее охранников. На стол передо мной тут же легли два травматических пистолета «Макарыч» и бесствольный травматический пистолет «Оса». Среди документов, изъятых у задержанных, были лицензии на право ношения травматического оружия. Однако возвращать пистолеты владельцам только потому, что они носят их законно, я не намеревался.

— Ключи… — показал я на несгораемый шкаф.

— Нет ключей, — сказал один из спецназовцев. — Есть только вот это.

На стол легла связка отмычек на большом кольце из толстой лески.

— Правда, мы с этим не работаем, — развел руками боец, — можно вызвать специалиста из отряда.

— Не надо вызывать. — Я взял связку в руки и подошел к несгораемому шкафу. Склонился над замочной скважиной, подбирая подходящий инструмент. Обычно замки в таких шкафах открываются проще, чем квартирные. Главное, чтобы отмычка была прочной.

— Это что, обыск? — спросил, поднимаясь на ноги, старший охранник. Челюсть я ему, к своему удивлению, не сломал. Основание ладони — это не коленная чашечка из высоколегированной нержавеющей стали. Оно у меня немного мягче. Да и челюсть у него, видимо, крепкая, тренированная на разжевывании пищи. А вот нос оказался не таким крепким: после контакта со стеной на лице охранника появились красные разводы. — Если обыск, предъявите ордер и пригласите понятых.

— Обыск, проводимый по оперативной необходимости, не требует ордера и понятых, — категорично заявил я, хотя точно этого не знал. Но мой голос звучал так убедительно, что я сам поверил в свои слова.

— Я все снимаю на трубку, — сообщил из дверного проема майор Репьев. — Это вместо понятых. Разговор тоже записывается. Подтвердите, что сейф вскрывается в вашем присутствии. И быстро, не то капитан Страхов заставит вас соображать и говорить быстрее.

— Он это может, — согласился я. — Не слышу подтверждения?

— Подтверждаю, — сказал старший охранник, только сейчас полностью поднявшись на ноги. Он медленно принял такую же позу, как и его товарищи. Штаны старшего охранника тоже затрещали по швам.

— Другие присутствующие! — потребовал я.

— Подтверждаем.

— У кого ключи от сейфа?

— У начальника охраны, — буркнул старший, хотя я обращался ко всем сразу.

— Его зовут…

— Игорь Владимировны Ласкин. Подполковник спецназа внутренних войск в отставке.

— Понятно. Когда он в вашем присутствии открывал сейф в последний раз?

— Недавно. Часа полтора назад. Может быть, час.

— Что он оттуда взял?

— А мы знаем?

— Вы находились в этой комнате?

— Мы не смотрели — играли в карты.

Я шагнул к говорившему и приложил согнутую ладонь к его темени.

— Что он взял из сейфа?

Охранник молчал.

Пальцы моей руки оставались на его темени, а мышцы кисти резко сократились, основание ладони ударило по затылку. Это очень болезненный удар. Но я для того и бил, чтобы причинить боль.

— Что он взял из сейфа?

Пауза длилась секунд двадцать. Я чувствовал, как напряглась кожа на голове старшего, как зашевелились луковицы волосяного покрова.

— Пластиковую коробку и какие-то провода…

Я машинально погладил охранника по темени. Ответ меня удовлетворил.

Я вернулся к несгораемому шкафу и за сорок секунд справился с замком. Распахнул скрипучие створки. На одной из полок в сейфе лежали еще три точно такие же пластиковые коробки, как та, что была прикреплена к днищу моего «Джимни». Рядом стояла высокая картонная коробка. Я вытащил ее из шкафа и показал на объектив смартфона майора Репьева разделенные картонными перегородками детонаторы. После этого вскрыл одну из пластиковых коробок.

— Нормально. Ну, ребята, вы и влипли…

— Что там? — спросил старший охранник.

— «Состав С» — пластит. Боевое взрывчатое вещество. И не просто боевое, а диверсионное. Вас уже можно привлекать по статье за терроризм. Такой запас на «пожизненное» потянет. Этим можно жилой дом развалить.

— Мы откуда могли знать, что там такое? — чуть не заплакал один из охранников. — Мне вообще домой нужно. У меня жена не сегодня завтра родит.

— Не уверен, что ты со своим ребенком вообще увидишься, — авторитетно сказал майор Репьев. — Капитан Страхов предупредил, что статья за терроризм предусматривает пожизненное заключение. Потому советую: в управлении ФСБ, когда с вами будет беседовать дознаватель, очень сильно откровенничать. До неприличия сильно. Отвечать на каждый вопрос до того, как его зададут. Сдавать всех сразу и без разбора… Это могут учесть. Автозак за вами я уже вызвал.

— Мы готовы рассказать, что сможем… — ответил третий охранник.

— Что попросят рассказать, то и расскажем, — добавил старший. — Мы на все согласны…

* * *

Приближался вечер. В мечеть приехали полковник Свекольников и подполковник Лихачев. Я не очень хотел с ними беседовать, предпочитая общаться со Свекольниковым по телефону, и то исключительно для доклада о своих контактах.

Я уже собирался уйти и даже попрощался с Репьевым, но полковник попросил меня задержаться. Пришлось задержаться, как-никак ФСБ оплатило работу капитана частного сыска. В разговоре я пообещал полковнику выбрать время, собраться с мыслями и по телефону сообщить ему самую полную информацию.

Свекольников слегка испугался моего обещания и даже, как мне показалось, внутренне вздрогнул, но виду не подал, наоборот, согласился ждать моего звонка. Пока же меня допросили, я подписал протокол и поехал домой. Понимая, что больше всего обо мне беспокоится капитан Саня, я тут же позвонил ей и рассказал, как все прошло. А также пообещал позвонить после разговора со спецназовцами внутренних войск, которых привезет ко мне подполковник Лыков.

Капитан Саня выразила было желание поприсутствовать при разговоре, поскольку живет она в соседнем доме, но я сказал, что предпочитаю провести встречу в чисто мужской компании. Без женщин нам будет легче общаться. Радимова меня поняла и согласилась. Я закончил разговор в самом приподнятом настроении. Я снова разговаривал с ней на «ты», и капитан Саня отвечала мне так же…

Глава двенадцатая

После этого разговора я вспомнил и о подполковнике Скоморохове, который жил в одном с капитаном Радимовой доме, только с другого его конца. Подполковник собирался на рыбалку, но, может быть, еще не уехал. Хотелось убедиться, что с Виктором Федоровичем все в порядке, поскольку он и на этот раз оказался причастен к расследованию.

Подполковник ответил мне почти сразу.

— Слушаю тебя, Тим Сергеевич.

— Здравия желаю, товарищ подполковник. Вы еще дома?

— Да. Я решил сегодня не ехать. Обойдусь пока без речки.

— Что, клева не обещают?

— Клюет-то на моем месте всегда отлично. Жалко только — редко. Сегодня что-то спина побаливает. Старая контузия. Я решил не рисковать.

— У вас все в порядке?

— Если бы были осложнения, я бы тебе позвонил. Или Аглая Николаевна позвонила бы. Как твои дела? Обещанное покушение не состоялось?

— Пытались сегодня взорвать меня вместе с машиной. Я бы ничего, потерпел, но вот машину жалко. Пришлось принимать контрмеры.

— Городской травматологический пункт успел всех желающих террористов обслужить?

— Я был предельно аккуратен.

— Заезжай, расскажешь. Только не ужинай. А то Аглаю Николаевну обидишь. Она такую уху сварила — я на балконе запах чувствую. Не запах — аромат… Это еще из прошлого улова рыба.

— Извините, товарищ подполковник, ко мне вскоре должны приехать офицеры отдельного отряда «Росомаха»… Те самые, которые в тот вечер были в гостях у Равиля Эмильевича. Их сам начальник штаба отряда привезет. Кроме двоих. Один сегодня погиб — начальник стрельбища майор Габдрахманов. Пуля в голову. Сейчас в отряде работают следователи военного следственного комитета. Всех опрашивают. Калибр, как показала экспертиза, «семь, шестьдесят два». А у них в отряде автоматы только «АКСУ-74». Подозревают, что пуля прилетела со стороны.

Еще один давно уже из внутренних войск уволился, куда-то уезжал, сейчас, судя по всему, вернулся. Я заранее договорился о встрече. Днем встретиться не удалось, обещали вечером приехать. Буду ждать. Хочу расспросить про человека, который вернулся. Хотя после долгого отсутствия вполне естественно навестить старого боевого товарища. Это не вызывает подозрений. Тем не менее проработать следует все варианты. Но завтра, обещаю, постараюсь выбрать время и обязательно к вам заехать. В обеденный перерыв.

— Хорошо. Будем ждать. И уху на твою долю оставим. Завтра она уже будет не такая, конечно, но я сам больше люблю, когда уха настоится. Обязательно приезжай, Тим Сергеевич…

Закончив разговор, я проверил, плотно ли саперы закрыли капот «Джимни». И хорошо, что проверил. Капот оказался только чуть-чуть зацепленным за замок. На скорости его вполне могло поднять ветром. Саперы, конечно, сделали это не нарочно, просто не хотели сильно хлопать — слегка придавили, и все. Точно так же некоторые пассажиры опасаются сильно хлопать дверцами, а в итоге на ходу вываливаются из машины. На «Джимни» следует основательно хлопать и капотом, и дверцами, как на машинах российского производства.

Я посмотрел на часы. Шестой час. Времени оставалось как раз, чтобы добраться до дома.

* * *

К дому я подъехал без десяти минут шесть. Поставил машину под окном, поприветствовал курящего на балконе Наиля и поспешил к себе. Успел заварить чай и даже съесть пару бутербродов.

В дверь постучали. Я посмотрел в окно. Неподалеку от моей машины стоял коричневый «Туарег». Номер у этой машины был виден четко. Внутривойсковики прибыли чуть раньше назначенного времени.

Я пошел открывать. Встречал я гостей не водкой, а чаем, поскольку сам водку не сильно уважаю и другим рекомендую относиться к ней точно так же.

Внешность начальника штаба, как определил полковник Калугин, во многом соответствовала фотороботу, выполненному с помощью Аглаи Николаевны, только вот рост и ширина плеч не соответствовали описанию. Видно, что командир отряда сильно недолюбливал своего начальника штаба, поэтому и признавал фоторобот похожим. Я лично полного сходства не нашел.

Я выложил на стол листок с фотороботом. Подполковник Лыков себя не узнал, а я не собирался предложить ему посмотреть в зеркало. Может быть, что-то отдаленное и было, но…

Виктор Николаевич опередил меня предположением:

— Вообще-то слегка смахивает на Габдрахманова. Только отдаленно. Анатолий Рустамович немного худее лицом будет.

— Это он в последние недели так похудел, — с легкой улыбкой подсказал майор Виктор Хайлов.

— Да, он в последнее время что-то сильно нервничал, особенно после смерти Равиля Эмильевича. Они же дружили, — добавил капитан Алексей Глючко. — Просто места себе не находил. От каждого звука вздрагивал. Это жена его сказала. И к бутылке начал каждый день прикладываться. В ней, в проклятой, спокойствия искал.

— Ждал неприятностей? — напрямую спросил я.

— Он разве сам скажет? Он замкнутый был. Спросишь чего, хмуро улыбнется и не ответит.

Мне осталось уточнить только небольшую деталь, хотя я уже знал, что Габдрахманов в тот вечер приходил к Сарафутдинову.

— Роста погибший какого был? Судя по лицу, он был физически крепким?

— Нет, — ответил начальник штаба отряда. — И роста небольшого, и не так уж физически крепок. Стрелял неплохо, как и положено начальнику стрельбища. А в целом боевая подготовка у него была неудовлетворительная. Вот в шахматы хорошо играл. Но это не боевая подготовка. И потому я его ни разу в состав групп, отбывающих на Северный Кавказ, не включал. Хотя он дважды рапорты писал. Он не был офицером нашего отряда. Хотя мы нескольких офицеров областного УВД в свой состав обычно включали. Это было просто жестом доброй воли. Чтобы человек на достойную пенсию выходил. Боевые выплаты такую возможность давали.

— В тот вечер, когда вы Сарафутдинова посетили, о чем шел разговор?

— Обо всем, — уклончиво ответил майор Хайлов. — Выпили, поговорили…

— Какую-то обеспокоенность Равиль Эмильевич выказывал? Заметили что-нибудь необычное в его поведении?

— Да нет. Он больше посмеивался. Он всегда посмеивался над неприятностями. Легко к ним относился, легко переживал. Он был легким в общении человеком. Жена к другому ушла — он радуется, пусть, говорит, новый муж попробует эту тушу прокормить. Машину угнали — он радуется, пусть, говорит, другие за нее налоги платят и ремонтируют. У самого денег на это не хватало.

— У меня вот другое мнение, — неожиданно возразил подполковник Лыков. — Я с ним мало общался, но общался тяжело. Я всегда считал майора Сарафутдинова человеком легкомысленным и упрямым. Если он что-то вобьет себе в голову, то будет делать по-своему, даже несмотря на прямой приказ. Естественно, мне, как начальнику штаба отдельного отряда, такое понравиться не могло. И мы порой по этому поводу конфликтовали. А легкость не была чертой его характера. Я всегда считал это просто легкомыслием. Впрочем, это мое мнение. Мы с майором Сарафутдиновым не дружили и даже часто конфликтовали, отсюда у моего мнения и ноги выросли. Кто с ним дружил, имеют право на собственное мнение. Тем более Равиля Эмильевича уже не перевоспитать.

— Простите, — повернулся я к Хайлову. — Машину угнали?

— Ну да… Это еще два месяца назад было.

— «Тойота Ленд Крузер 200»? Белого цвета?

— Да.

— В ГИБДД не сказали, что машина числится в угоне. Машину ищет только Аглинур Раджиховна. А ГИБДД передала в уголовный розыск только номера кузова, двигателя и шасси. И там обещали искать машину уже после смерти Сарафутдинова. Так ее что, действительно угнали?

— Мне сам Равиль говорил, что угнали. Предполагал, что не найдут. Может быть, потому об угоне и не заявил. Такие машины обычно не находят. Какую-нибудь «копейку» еще может быть. А люксовые машины так запрячут…

У меня появилась мысль, но я не спешил ее озвучивать. Мысль требовала проверки.

— Ладно. Пусть ГИБДД делает вид, что ищет, — согласился я. — А о причине возвращения Сарафутдинова разговор у вас заходил?

— Я спрашивал, — ответил капитан Глючко. — Не подумайте, что особо интересуюсь или планы какие-то строю, просто так спросил, из интереса. Равиль помрачнел и ответил, что никому туда ехать не посоветует. Все там не так, как говорят. Там место только для бандитов, против которых мы вместе с ним на Кавказе воевали. Так и сказал, что только для бандитов. А в серьезных вещах он всегда был человеком серьезным.

— При этом следует учесть, — добавил подполковник Лыков, — что Равиль Эмильевич, хотя про него и говорят, что он человек легкого характера, всегда внешне казался серьезным, и невозможно было сразу понять, всерьез он говорит или шутит. Он выглядел, я бы сказал, человеком мрачноватым. И шутил с тем же выражением лица. Из-за чего многие его шутки просто не понимали. Такая манера поведения. Возможно, он и об угоне машины говорил так же.

Я понял то, что подполковник Лыков относил себя именно ко «многим», которые не понимали шуток Равиля Эмильевича, хотя в действительности, скорее всего, сам Виктор Николаевич был от природы обделен чувством юмора. Но свою вину в этом признавать не желал и потому искал другие причины.

— А конкретно о себе ничего не говорил? Как его там приняли, куда поставили?

— Нет, не говорил. Отделался только общим ответом. Но мы к тому времени уже прилично выпили. Не до серьезных разговоров было.

— Я понял. Теперь еще один вопрос. Очень, на мой взгляд, важный.

— Мы слушаем, — ответил за всех подполковник.

— В компании был еще один человек…

— Да. Старый товарищ майора Сарафутдинова, — снова ответил Лыков, хотя сам в тот вечер на встрече не присутствовал. — Они когда-то вместе служить начинали. И почти одновременно ушли на пенсию. Игорь Владимирович тогда же квартиру продал и куда-то переехал. Кажется, в Среднюю Азию, где родился и вырос. Но, видимо, не понравилось — сейчас там межнациональные отношения по-прежнему сложные, и сюда вернулся. Я сам с ним еще не виделся. Ничего про него сказать не могу — что он, где он, чем занимается…

— Вернулся, — добавил майор Хайлов. — А чем занимается… Чем наши офицеры на пенсии заниматься могут? Или инструкторами работают, или в охрану подаются. Ласкин сейчас начальник охраны в какой-то фирме…

Подполковнику Лыкову позвонили. Он вынул трубку и посмотрел на меня.

Мы сидели на кухне — в большой комнате у меня не было стола.

— Можете из комнаты переговорить… — разрешил я Виктору Николаевичу.

Он кивнул и вышел.

— Кажется, это из военного следственного комитета, — сказал, не оборачиваясь.

— Вы сказали — Ласкин? — переспросил я майора.

— Подполковник Ласкин Игорь Владимирович, — подтвердил Хайлов.

— Гоша Ласкин? — еще раз переспросил я.

— Ну, Гошей его только близкие люди зовут, товарищи. И Сарафутдинов тоже так звал. У нас в отряде чаще по имени-отчеству.

Я начал кое-что соображать.

Подполковник Лыков вернулся на кухню, держа трубку в вытянутой руке, словно предлагая мне присоединиться к его разговору с невидимым абонентом. В этот момент меня «позвал» мой смартфон. Я посмотрел на определитель — звонила капитан Саня.

— Страхов. Здравия желаю, товарищ капитан.

— Тим Сергеевич, вы ко мне сегодня зайдете? — Она снова обратилась ко мне на «вы», чем слегка охладила мой пыл.

— Как обещал…

— Обязательно заходите, и побыстрее. Я пирожки испекла. Точно такие, как утром. Они ведь вам понравились? Специально для вас старалась.

Я уловил в ее голосе напряжение. Но тут же все понял, как только услышал про пирожки.

— Штучек десять мне отложите. — Я вернулся к прежней форме общения. — У меня сейчас гости. Я забегу, возьму, чтобы их угостить. А потом, когда гостей отправлю, вернусь к вам. Устроит, товарищ капитан?

— Приходите… Быстрее… — сказала она хрипло и отключилась от разговора. Случилось это так быстро, будто телефоном распоряжалась не капитан Саня, а кто-то злобный, не желающий, чтобы мы общались долго.

Я сориентировался. Мне следовало действовать без промедления, четко и разумно. Чтобы не повторить судьбу Сарафутдинова.

Я повернулся к подполковнику Лыкову, который все еще стоял с трубкой в протянутой руке.

— Вас просят. Как узнали, где я нахожусь? Какой-то майор Репьев из ФСБ, представился как командир областного РОСО.

Я поспешил взять трубку, понимая, что Репьев не будет звонить просто так.

— Страхов. Слушаю тебя, Вячеслав Александрович.

— Тим Сергеич, дело развивается стремительно. Сегодня на полигоне внутренних войск пулей в голову был убит начальник стрельбища майор Габдрахманов. Как показала экспертиза, пуля была выпущена из винтовки, которую мы с тобой нашли в машине. Отпечатки пальцев на винтовке совпадают с отпечатками пальцев на взрывном устройстве, что поставили под твой «Сузуки». У нас в картотеке этих отпечатков нет, но ты говорил, что взрывное устройство устанавливали начальник охраны мечети и его помощник Мерван. Мы решили их задержать, но ни того, ни другого в мечети не оказалось. Задержали только имама, поскольку винтовка найдена в его машине. Предпринимаем меры для поиска остальных. Тебе рекомендую соблюдать осторожность и оставить себе в поддержку офицеров внутренних войск, которые сейчас у тебя в гостях. Хотя бы до утра.

— Понял, Вячеслав Александрович. На всякий случай запиши номера машин подозреваемых: Гоши Ласкина — у него белая «Порше Панамера» и Мервана — у него коричневый «Туарег»…

Я продиктовал номера. Репьев записал и повторил:

— Передай в ГИБДД. Предупреди, что при задержании они особо опасны. Оба. Стоп… Боюсь, что передавать не надо. Я, кажется, знаю, где они. Да, это должны быть они…

— Слушаю…

— Только что мне звонила капитан Саня Радимова из городского уголовного розыска. Живет она в соседнем доме. Приглашала в гости на пирожки, «которые мне утром понравились». Но она не угощала меня сегодня пирожками. Пожаловалась только, что пекла пирожки, но они не получились. И сказала, что больше никогда печь пирожки не будет. Угостила только печеньем. Понимаешь? Я не пробовал ее пирожков…

— Ее захватили? Зачем? Почему ее?

— Многие подозревают, что между нами есть интим. Безосновательно подозревают. Но пытаются таким образом меня выманить. Записывай адрес… Только я не знаю код на двери подъезда. Могу сообщить потом…

— Не надо. Мы по адресу найдем телефоны жителей. Узнаем в дороге. Я выезжаю со своей группой. Мне сдается, ты прав. Это могут быть Ласкин с Мерваном. Один туда не ходи. Дождись нас.

— Она там одна. С бандитами. Поспеши. Я уже пошел…

— Возьми с собой хотя бы «росомах»…

— Так и сделаю.

Я вернул трубку подполковнику Лыкову и достал из поясной кобуры за спиной пистолет. Проверил на всякий случай патрон в патроннике. Эти мои действия должны были показать офицерам отряда «Росомаха» серьезность ситуации. Они внимательно смотрели на меня, слушая разговор. По решительности в моих глазах было видно, что я не шучу.

— В соседнем доме, предположительно, Гоша Ласкин и вербовщик ИГИЛ Мерван захватили в квартире женщину — капитана уголовного розыска Радимову. Возможно, бандитов шестеро, но не больше. Именно столько сейчас в городе, но мы не знаем точно где. Хорошо, если они все вместе окажутся в квартире Радимовой. Бандиты заставили ее позвонить мне и пригласить в гости. Группа захвата РОСО уже выехала на адрес. Я иду ее выручать. Кто со мной?

— У меня оружия нет, — признался Лыков. — Дайте хотя бы молоток.

— В прихожей на полке.

Майор с капитаном достали свои пистолеты и дослали патроны в патронник, выражая готовность и согласие. «Краповые» береты они носили не зря. Решимости офицерам не занимать. Вместе мы, думается, представляли серьезную силу. Если бы еще капитан Саня добралась бы до своей сумочки и сумела вооружиться…

Я, хотя и был в группе младшим по возрасту и равным по званию только с одним из ее участников, принял командование на себя. Старшие офицеры подчинились безоговорочно. Просто уступили инициативу потому, что я владел ситуацией.

План в голове созрел моментально.

— Работаем так. Первыми выходите вы. Соседний дом. Вон он, из окна видно, — показал я пальцем. — Последний подъезд. Отсюда он будет первым. Чтобы вас не увидели из окна, выходите из-за угла, проходите вдоль дома. Квартира на втором этаже. Обзорность оттуда хорошая. Стараетесь не попасть в поле зрения, прижимаетесь к стене, передвигаетесь стремительно. Незаметно ныряете под козырек подъезда. Там вас уже не видно. Ждете меня там. Я подъезжаю на машине. Все понятно?

— Понятно.

— Идите.

Я видел, как решительно они вышли из квартиры.

Офицеры носили «краповые» береты, следовательно, имели прекрасную боевую подготовку. Конечно, не такую, как в спецназе ГРУ, но ведь и спецназовцы ГРУ не всегда в состоянии выполнить отдельные задачи, которые ставятся перед спецназом внутренних войск. Каждому свое. Но в этом случае офицеры имели более высокую квалификацию, чем я. Работа в городских условиях отрабатывалась у них так же, как у нас действия в полевых условиях.

Выждав время, которое мысленно торопил, я вышел во двор, сел в машину и неспешно тронулся с места. На самом деле очень хотелось «газануть» и затормозить только напротив ее подъезда, резко выскочить из машины и, позабыв захлопнуть дверцу, ворваться в квартиру.

Поворачивая за угол, я заметил, как трое моих помощников один за другим запрыгивают на крыльцо. Не поднимаются по ступенькам, в этом случае их легко можно заметить из окна, а запрыгивают на ступеньки оттуда, где под большим козырьком есть небольшое отделение для очистки мусоропровода.

Я поставил машину на свое привычное место и как бы случайно бросил взгляд на стоящие у другого подъезда «Панамеру» и «Туарег».

Включил сигнализацию, обошел вокруг «Джимни», делая вид, что осматриваю машину. Потряс сумкой, которую взял с собой под пирожки. Сумка самая обычная, хозяйственная, размером с пластиковый пакет, но очень крепкая, из плотной ткани. В сумке лежал кусок фанеры. От пули он, конечно, не защитит, но от ножа — вполне.

Пробить ножом шестислойную фанеру можно только очень сильным ударом с близкого расстояния, когда сам лист плотно прижат к ровной поверхности или зафиксирован за края. Я собирался выставить фанеру навстречу ножу, и пусть противник попробует ее пробить. Наверняка нож застрянет, и вытащить его будет сложно. А в это время я начну действовать руками. Они у меня умеют работать быстро и эффективно. Иногда даже эффектно.

Я неторопливо поднялся на крыльцо и набрал на домофоне номер квартиры.

— Кто там? — послышался испуганный голос капитана Сани.

Именно испуганный. И немудрено, если рядом маячит физиономия башибузука Мервана. Такого кто угодно испугается. Своей хрипотой капитан Саня хотела предупредить меня о засаде и одновременно просила о помощи. Больше ей надеяться было не на кого.

— Капитан частного сыска.

— Заходите…

Дальше все шло своим чередом. Сработал домофон, щелкнул замок, я открыл тяжелую металлическую дверь, пропустил в подъезд «краповых», затем вошел сам. Неслышно ступая ногами, обутыми в тяжелые берцы, офицеры походили на охотников, почуявших близкую жертву.

Поднялись на второй этаж. Стараясь не попасть в поле зрения дверного «глазка», подполковник и майор затаились на лестничной площадке между этажами рядом с бетонной трубой мусоропровода, а капитан прижался к стене за моей спиной. Благо комплекция позволяла. Переведя дыхание, я нажал на кнопку звонка.

В том, что в меня начнут стрелять сразу же, как только откроется дверь, я сильно сомневался. Стрелять в подъезде жилого дома значило моментально засветиться и поднять тревогу. В этом случае вполне можно было обойтись ножом. А к этому я был готов. Я стоял не прямо напротив двери, а немного сбоку, с той стороны, куда она открывалась. Это предполагало, что для нанесения полноценного ножевого удара бандиту придется широко распахнуть дверь.

Я эту тактику знал хорошо. Распахивается дверь, наносится удар, нож остается в теле, меня, не имеющего сил к сопротивлению из-за болевого шока, хватают за шиворот и втаскивают в прихожую, чтобы избежать кровавых следов перед дверью. А дальше спокойно добивают и расправляются с капитаном Саней. Свидетелей в таких делах оставлять не принято.

Еще отъезжая от своего дома, я больше всего опасался, что капитан Саня проявит характер и решится на открытое сопротивление. Она на такое способна. Это я своими глазами видел в день нашего с ней знакомства, когда бандиты пытались убить капитана Саню, и убили бы, не вмешайся в дело я, инвалид с реабилитационной палочкой.

Попробует сопротивляться, желая меня спасти, — точно убьют. И то, что после этого я убью их, положения не исправит. А решиться на сопротивление Радимова может или от недоверия к моим боевым способностям, хотя имела возможность многократно убедиться в обратном, или при подозрении, что я не понял ее телефонного звонка. Конечно, у нее оставалась надежда на то, что я, даже не подозревая о засаде, смогу с этой засадой справиться. При этом капитан наверняка предполагала, что я догадаюсь прихватить с собой «краповых», которые, она это знала, должны были находиться у меня.

Уже около двери я подумал, что следовало бы позвонить подполковнику Скоморохову, живущему в этом же доме. Его помощь пришлась бы очень кстати. Но было уже поздно. К тому же Виктор Федорович — человек в возрасте. Если мне не изменяла память, ему где-то через месяц должно было исполниться сорок восемь лет. Для боевых действий это весьма солидный возраст. Мне не хотелось бы подставлять заслуженного пенсионера под бандитские пули. Хотя сам Виктор Федорович имеет полное право со мной не согласиться. Но в данном случае парадом командую я. И я, при всем своем уважении к подполковнику в отставке, лично выбираю тех, кто идет со мной на дело. Я выбрал и надеялся, что выбор мой правильный: эти трое меня не подведут. Тем более что двое из «краповых» имели при себе пистолеты, а третий вооружился молотком, который в умелых руках может стать оружием более опасным, чем нож.

Я нажал кнопку звонка. Замок щелкнул сразу же — меня ждали.

Глава тринадцатая

Я попытался представить себе, что происходит по ту сторону двери. Человек, идущий открывать, а это точно была не хозяйка квартиры, старался шагать бесшумно. Он плохо работал левой рукой — встречаются такие неумехи. Ему приходилось не просто действовать, как левше, а держать руки вперехлест: нож в правой руке, к замку тянется левая. Было слышно, что человек никак не может справиться с замком.

В этом деле нужен левша, потому что дверь в квартире стандартная, и открывается она внутрь, слева направо. Таким образом, дверь придется распахивать правой рукой. Делать это рукой, в которой держишь нож, неудобно, хотя в какой-то степени и интересно с точки зрения маскировки, потому что в первый момент нож за дверью не видно. В противном случае нож следовало переложить в левую руку, в ту, которой человек не умеет работать.

Мне стало любопытно — что он выберет. Он выбрал худший вариант — переложил нож в левую руку. И резко распахнул дверь. Я стоял не прямо против двери, и от удара меня защищал косяк.

Бандит, видимо, просчитывал свои движения. Но не смог быстро перестроиться и резко выбросил руку с ножом вперед. Прямо под захват. Я ухватил его за руку, сжав не запястье, а рукав одежды. Если хватать человека за запястье, как это часто делают в схватках бывшие борцы, привыкшие к этому на ковре, то противник сумеет легко высвободиться — потребуется только одно спиралеобразное движение. А если человек при этом еще и умело владеет ножом, он во время этого спиралеобразного движения может легко перерезать сухожилия.

Я захватил рукав. И не просто захватил, а резко дернул на себя, одновременно ударяя по ножу другой рукой, в которой держал сумку с фанеркой. Помогала мне и удачная позиция за дверным косяком. Из-за порога появился сам бандит. Сюрприза не случилось — я узнал своего старого знакомого, башибузука Мервана.

Руки у меня были заняты. Но кто сказал, что бить обязательно нужно руками. В свое время я частенько ходил по расположению своей роты с синим лбом — отрабатывал им удары по мешку. Наставил себе немало шишек, но точный и сильный удар все же отработал. Лобовая кость в человеческом организме самая крепкая. И без проблем ломает нос противнику. А когда ломается нос, человек, как правило, закрывает глаза.

Что и сделал башибузук Мерван. Я воспользовался моментом и ребром фанерки (кстати, очень чувствительный удар) выбил нож из его руки. Звеня лезвием, нож запрыгал на ступеньках лестницы. А сам Мерван после того, как я нанес ему короткий удар локтем в скулу[15], свалился на руки капитану, который тут же передал свою добычу еще дальше — майору и подполковнику.

— Осторожно, ступени без ковра. Приятно отдохнуть! — Не знаю почему, но мне всегда нравится комментировать свои действия. Мне так лучше дерется. Или работается… Не знаю, какое слово здесь будет правильнее.

Кажется, лестница все же окрасилась кровью. Но я на это уже не смотрел, понимая, что крови здесь сейчас может пролиться много. Шаг в сторону и вперед. Из-за порога навстречу мне двинулся другой человек, огромный и неуклюжий, как жлоб-охранник у ворот мечети. Только не такой рыхлый, судя по скуластому лицу и заметно тренированной мощной шее. Может быть, слегка «перекачанный» спортивным железом, что никому никогда не шло на пользу. Излишнее увлечение железом сковывает мышцы и лишает их пластичности.

Судя по внешности, парень был жителем Северного Кавказа. Его взгляд говорил о том, что он желает чувствовать себя не только хозяином горного аула, но и большого города. Не человек — гора мускулов… Мне лично такие «хозяева» не нравятся. Из-за широкого плеча великана выглядывал еще один бандит. Был здесь и четвертый.

Ждать великана, стоя на месте, мне не захотелось. Я беспокоился о капитане уголовного розыска. Компания здесь собралась для порядочной женщины неподходящая. Тем более для женщины, которая своими действиями постоянно доставляла определенные неудобства бандитам разных мастей.

Я шагнул на порог левой ногой, резко оттолкнулся, подпрыгнул, чтобы ухватить великана за затылок и не позволить ему откинуть голову, и ударил своим протезным коленом из высоколегированной стали точно в его выступающий подбородок.

Я знаю, как трудно бить «качков». До них удары «доходят» не сразу. Бывает, все кулаки отшибешь, а он тупо стоит и не шевелится и даже ударить не пытается, потому что соображает медленнее, чем обычно.

Но удар металла не может выдержать ни одна челюсть. Великан осел и под давлением моих рук, которые я не успел убрать с его затылка, ткнулся мордой в пол.

Я двигался вперед, как ударная сила, как танк, а «краповые» шли следом, как пехота или танковый десант, спрыгнувший с брони. Но передвигались они быстро. Капитан настиг меня, когда я перешагивал через гиганта со сломанной челюстью, наставил пистолет на следующего бандита с ножом, а подоспевший подполковник ловко ударил молотком по носу еще одного, от чего тот со стоном осел на пол. Справедливости ради надо сказать, что нос у бандита был такой, что промахнуться по нему было невозможно.

— Стоять! — крикнул кто-то.

Я понимал, что кричат нам. Сначала подумал, что это последний бандит в прихожей. Но тут же сообразил, что голос раздался из комнаты.

— Всем стоять или я пристрелю ее!

Я не видел, что там происходит. Я видел только, что передо мной вырос очередной амбал с пистолетом в руке. Капитан и майор наставили на него свои стволы. Оставалось ждать, кто выстрелит первым. Но разрешиться ситуация должна была не в прихожей, а в комнате.

— Анвар, ко мне! — раздалось оттуда.

Бандит с пистолетом попятился в комнату. «Краповым» в этот момент нужно было стрелять, но они промедлили. Во всяком случае, мне так показалось.

Я тоже достал пистолет и двинулся за Анваром, который остановился у входа в кухню.

В самой комнате оставались Гоша Ласкин и капитан Саня, которую Гоша, обхватив за шею, держал под дулом пистолета. Мы вошли в комнату вчетвером. На Ласкина и Анвара смотрели три ствола, словно выбирали, с кого начать. Им противостоял только ствол Анвара. Отставной подполковник отряда «Росомаха» свой ствол от головы Радимовой не убирал.

Вот в чем выражается подготовка спецназа внутренних войск, который обучают работать внутри помещений. Если бы мои майор с подполковником в прихожей выстрелили в Анвара, Ласкину не оставалось бы ничего другого, как застрелить Радимову. Так что действовали «краповые» соответственно обстановке — правильно просчитали ситуацию.

— У меня заложница, — спокойно сказал Ласкин, демонстрируя убийственное хладнокровие. — Положите оружие на пол и выходите из квартиры. По лестнице будете идти впереди меня. Виктор Николаевич… Ты-то куда полез… — укор был высказан подполковнику Лыкову. — Ты уже забыл, наверное, что такое боевая подготовка. Сидел бы себе в кабинете… Но раз ты пошел сюда, то выходить будешь первым. Я с заложницей иду следом за вами.

— Что ты хочешь? — спросил подполковник Лыков, тоже не потерявший хладнокровия.

— Я дойду до своей машины. И уеду вместе с заложницей. И пусть хоть кто-то попытается меня догнать! Мои условия — чтобы меня не преследовали и не блокировали дорогу… Иначе я убью вашего капитана. Мне терять нечего.

— Дурак! Ты еще на службе был дураком. И опять это доказываешь. Ты не дойдешь до машины, — Лыков не менял тона. — Выход под прицелом снайпера. Лучше положи пистолет на пол и подними руки.

— «На пушку» берешь, Виктор Николаевич! Откуда здесь снайпер! — Ласкин усмехнулся, но в его глазах появилось беспокойство. — Когда вы успели подготовиться.

— А как, по-твоему, мы здесь оказались. И у снайпера с тобой личные счеты. Подъезд держит под прицелом майор Габдрахманов.

— Он сбежал из морга? — не поверил Гоша.

— Он сбежал из госпиталя, специально чтобы подстрелить тебя. В голову обещал попасть, как ты ему… Узнал, что мы операцию готовим, и присоединился. От него сейчас пощады не жди. Дожить до суда он тебе не позволит, ты его знаешь…

Я следил не за разговором двух подполковников, а за глазами Гоши Ласкина. И понял, что терять ему в самом деле нечего и сдаваться он не будет. Подполковник Лыков слегка переборщил, пугая своего бывшего коллегу. Тот действительно испугался и был готов нажать на курок.

И я выстрелил от пояса, хотя обычно так стреляю нечасто. Есть спецы, которые от пояса стреляют не хуже, чем из обычной стойки. Я себя к ним никогда не относил. От пояса я стрелял обычно по большой движущейся цели, которая могла исчезнуть за время, необходимое для прицеливания. Но момент был настолько ответственный, что я не мог позволить себе промахнуться или попасть в Радимову. Их головы находились рядом. Такой выстрел был опасным. Но в подобные моменты вся моя внутренняя составляющая, все инстинкты и навыки находятся в состоянии наивысшей концентрации.

Такого не бывает, когда опасность угрожает лично тебе. Она наступает, когда от твоих решительных действий зависит судьба человека, который тебе очень дорог, который для тебя много значит.

Я выстрелил и, как мне показалось, даже видел полет этой пули. Она вошла Ласкину в глаз, сбила его с ног, не дав возможности нажать на спусковой крючок. Это только в глупых американских фильмах бандит берет жертву в заложники, и полиция складывает перед ним оружие, опасаясь за жизнь невинного человека. Большие глупости современных режиссеров, жертвующих правдой ради эффекта. Пуля всегда летит гораздо быстрее, чем нажимается спусковой крючок. Это я знал из теории, теперь убедился на практике. А отставной подполковник Ласкин, видимо, слишком часто смотрел американские детективные фильмы. Это до добра никого еще не доводило. Его — точно.

Анвар выстрелить не успел. Пистолеты капитана Глючко и майора Хайлова огрызнулись одновременно. Несведущий человек мог подумать, что раздался только один выстрел, но я по звуку определил — стреляли оба пистолета.

Капитан Саня вырвалась из рук бандита и тряхнула головой. Ее распущенные длинные волосы описали в воздухе полукруг. Я слышал, китайцы специально отращивают длинные волосы, чтобы таким вот взмахом головы ударить по лицу стоящего рядом противника и на несколько секунд лишить его зрения. Радимова этого, видимо, не знала, иначе применила бы раньше.

— Надо вызвать оперативную группу уголовного розыска. Тим, позвони, пожалуйста, у меня пальцы дрожат.

Она не только снова перешла на «ты», но и назвала меня по имени, без отчества, чего я уже давно не слышал.

— Не надо. Сюда уже едет группа РОСО, — сказал я и поднял палец, как восклицательный знак. — Слышите — сирена…

* * *

— С пирожками ты хорошо придумала, — похвалил я капитана Саню, когда она вернулась из ванной, где смывала с себя кровь Ласкина. Хорошо, что пуля вошла в глаз — крови было не много. Если бы пуля угодила, скажем, в висок, капитану уголовного розыска пришлось бы принимать настоящую ванну. — Я сразу «прочитал» ситуацию. Жалко, что пирожков на самом деле нет. Печенье-то хоть у тебя осталось?

— Осталось немного. Половину на работу отнесла. Половина дома. Будешь?

Она спросила, как заботливая мать спрашивает ребенка.

— У меня дома чайник на столе остался. Хорошо, что с плиты снять успел. Надо «росомах» напоить. А они печенье, Аглая Николаевна говорила, любят.

«Краповые» молча выслушали и согласно кивнули.

— Меня с собой возьмите, — попросилась капитан Саня, заканчивая читать протокол допроса, составленного следователем ФСБ, и ставя под ним свою подпись. Для Радимовой события сегодняшнего вечера были похожи на сюжет крутого киношного боевика, тогда как для меня и для «краповых» это привычная работа. — Здесь следственная бригада будет еще не меньше часа возиться. Мы успеем чайку попить. Была бы вода в кране. А то у нас отключили. Я и дверь-то открыла, думала, слесарь пришел. Они так и сказали из-за двери — слесари.

Это я уже слышал по ходу допроса. Бандиты для своей акции сумели найти способ отключить воду. А целью акции, как объяснила следователю сама капитан Радимова, была не жизнь сотрудника уголовного розыска, а жизнь капитана частного сыска. Это бандиты объявили ей сразу. И даже пообещали отпустить ее после того, как уведут с собой Страхова, то есть меня. Можно подумать, что я позволил бы себя увести…

Такое заявление показалось ей глупым и самоуверенным. Свидетелей в таких случаях в живых не оставляют. Свидетель — это еще и будущий обвинитель. Кроме того, они не знали, есть ли у Радимовой дома оружие. Ведь капитан могла начать стрелять или вызвать наряд из райотдела. Этого бандитам допускать было нельзя. И капитан Саня прекрасно понимала, что в живых ее не оставят. Другую бы такой вывод привел в панику. А она только сконцентрировалась и была готова, как только я появлюсь у нее, оказать мне помощь.

— Возьмете? — настаивала капитан Саня.

— Не думаю, что ты помешаешь нашей беседе. Я лично не возражаю. Как остальные?

«Росомахи» тоже были не против.

— Идем…

Капитан Саня залезла на стул и сняла со шкафа своего кота Шлягера. Прижала его к груди. Шлягер дрожал от грохота выстрелов и присутствия в квартире стольких незнакомых людей. Беспокоили его и неприятные запахи — человеческой крови и порохового дыма. Как я понял, Шлягера Радимова собралась взять с собой.

— А то убежать может. Он же у меня домашний, пугливый, самостоятельно гулять не ходит.

Она заскочила на кухню, вернулась с бумажным кульком, в котором лежало печенье, сунула его мне в руки.

У подъезда собралась толпа местных жителей. Они наблюдали, как выносят на носилках и загружают в медицинский кунг-труповозку с военными номерами тела убитых бандитов, как выводят и сажают в машину троих задержанных в наручниках.

— Мы пойдем пешком, — сказал подполковник Лыков. — В вашей машине все равно места нет.

— В тесноте, да не в обиде, — сказал я. — Три человека при желании сзади усядутся…

— Здесь идти-то два шага…

Я понимал, что Виктору Николаевичу хотелось еще и мысли в порядок привести. Он пытался это сделать и во время допроса, порой отвечая невпопад. Спрашивал следователя, хотя вопросы, кажется, сам себе задавал: как так получилось, что боевой офицер-отставник, награжденный многими орденами и медалями, уважаемый всеми сослуживцами человек, вдруг превратился в бандита. Причем не в простого исполнителя чужой воли, а в бандита, который, пользуясь своей подготовленностью, командовал другими отморозками.

Следователь частично удовлетворил любопытство подполковника Лыкова:

— По нашим данным, отставной подполковник Ласкин больше года воевал в разведподразделении ИГИЛ. И был там не последним человеком.

— Но как он в ИГИЛ-то пошел? С какой стати? — возмущался подполковник Лыков.

Сейчас он, видимо, тоже думал об этом. И, как начальник штаба отряда «Росомаха», уже планировал мероприятия по профилактике подобных случаев. Это его прямая обязанность. Командование может принять оргрешение. Значит, надо провести какое-то внушительное мероприятие на опережение.

Нас до моей машины проводил майор Репьев. Спросил, когда я уже сел за руль, но еще не захлопнул дверцу:

— Какая машина у Ласкина?

И помотал на пальце брелоком с ключами. Когда он успел их добыть, я не видел. Наверное, взял со стола, где лежало содержимое бандитских карманов.

— Белая «Панамера». У соседнего подъезда стоит. «Туарег» — машина Мервана.

— Не возражаешь, если мы в свой гараж их отгоним?

— А что, я могу возразить?

— Бандиты приехали на машинах к месту преступления. Следовательно, мы эти транспортные средства имеем право рассматривать как орудия преступления. А они подлежат конфискации.

— Если они не представляют собой социальную опасность, их потом реализовывают с аукциона, — напомнил я то, что майор знал и без меня. — А что можно отнести к вооружению, то передают вооруженным подразделениям или уничтожают.

— Я бы отнес эти автомобили к потенциально опасным средствам, которые не должны попадать в руки бандитов. Сам посуди, бойцы РОСО, к примеру, не могут преследовать такие машины на «Газелях». У «Газели» просто оборотов не хватит, чтобы даже на одной скорости удержаться. Нам нужны скоростные машины.

— Хозяйственный ты человек, майор… — заметил я. — Я не возражаю против оснащения группы РОСО. Твое дело — оформить все документально. Обычно это делается через суд, если вопрос не касается оружия. Как суд на это посмотрит?

— Я попробую пропустить этот вопрос без суда через простое актирование. Не получится, будем суд уговаривать. Кажется, у подполковника Лихачева накопилась большая база данных на судей нескольких городских районов.

— Раз уж дело коснулось автотранспорта, — вспомнил я, — попроси кого-нибудь, того же Лихачева, проверить черный «Ленд Крузер» без номеров, тот, из гаража. Имам приехал на черном с номерами, а когда выехал на белом, черный уже стоял без номеров. Может, там один комплект на две машины? Белый «Ленд Крузер» угнали у убитого Сарафутдинова. Номера двигателя, кузова и шасси есть в базе ГИБДД. Не его ли машина у имама?

— Имам задержан на семьдесят два часа, как и полагается по закону. Начальника его охраны ты только что ликвидировал. Остался только водитель. Он тоже в камере. Если водитель даст показания на имама или хотя бы скажет, что тот видел, как Ласкин стрелял в Габдрахманова, суд даст разрешение на арест. Но адвокат просил, чтобы имама выпустили под подписку о невыезде хотя бы на пятничный намаз. На завтрашний день то есть. Или под залог. Все теперь в руках водителя.

— Водитель русский?

— Нет. Дагестанец. Имам выписал его из Каспийска. Работает у него больше полугода.

— Тогда шансов мало. Кавказцы или «сдают» сразу, или не сдают вообще. Скорее всего, вам придется имама выпустить под подписку.

— Если только белый внедорожник не окажется машиной Сарафутдинова. Ты очень вовремя подсказал. Надо проверить.

— Да. Это как раз тот шанс, который исключает необходимость в показаниях водителя.

— Не исключает, а делает дополнением. Я об этом и говорю. Попрошу Лихачева. Пусть займется этим вопросом. Мы можем обеспечить ему прикрытие. Говорят, там, в салафитской мечети, народ собирается. Грозят, возмущаются. Без прикрытия там невозможно будет работать. Ну, ладно… Счастливо вам упиться… чаем.

Вячеслав Александрович бодро зашагал в сторону «Панамеры». Меня интересовало, как он будет садиться в машину, будет ли пробовать открыть дверцы с помощью брелока сигнализации. Я смотрел на это, как на тест IQ. Интересно было, как в этом случае себя поведет сигнализация. «Панамера», насколько я помнил, имела бесключевую систему допуска и запуска двигателя. Достаточно было с брелоком в кармане подойти к машине. Точно так же «Панамера» читала данные с чипа иммобилайзера ключа и позволяла завести машину с кнопки. Майор оказался опытным специалистом по иномаркам. IQ-тест выдержал. Зря, что ли, сам на «БМВ» ездит. Ключи даже не вытаскивал. Открыл дверцу и сел за руль.

Я не стал дожидаться, когда Репьев уедет. Мне все равно в противоположную сторону. К своему дому на стоянку под окнами «Джимни» ехал быстрее, чем к дому Радимовой, хотя уже заметно стемнело. На половине пути мы обогнали трех «росомах», что-то активно обсуждающих на ходу. Свое мнение в их споре я готов был высказать, но — только когда мы рассядемся на моей кухне.

Я открыл дверь квартиры. Свет в прихожей и на кухне я не выключал. В прихожей у меня висел боксерский мешок. Капитан, шагнув за порог, опустила кота на пол и нанесла сразу два резких удара по мешку, показывая, что тоже кое-что умеет. Хорошо, что не сделала этого, когда к ней пожаловала бригада «слесарей». Иначе это могло бы для нее плохо кончиться. Или даже хуже, чем плохо.

— Товарищ капитан, в присутствии свидетеля, — я кивнул на кота Шлягера, — беру на себя обязательства срочно обучить тебя нескольким эффективным ударам. Резкость у тебя есть, а вот навыков правильного рукопашного боя нет совершенно. С твоими ударами только мух на лбу преступников бить. Но для обучения тебе придется посещать мой спортзал ежедневно. Может быть, даже дважды в день, утром и вечером. Договорились?

— Договорились, — согласилась она.

— Тогда я подготовлю кое-что дополнительно.

В это «кое-что» должны, по моему пониманию, входить боксерские лапы, боксерские перчатки, бинты для ее рук, которые так жалко калечить, ведь женские руки, в принципе, не предназначены для ударов. Но если удар хорошо «поставить», он может решить многие проблемы, связанные с выполнением служебных обязанностей. Необходимо будет прикупить и шлем, лучше не боксерский, а детский для панкратиона, имеющий защитную решетку. Такие шлемы используются в отдельных федерациях карате, где разрешены удары кулаками в голову. И еще, самое дорогое приобретение, о котором я давно для себя подумывал, но никак не решался — боксерский манекен. Если фломастером отметить на манекене точки поражения, это позволит выработать точный удар и довести его до автоматизма…

* * *

Следом пришли «росомахи». Спорить друг с другом они перестали, выглядели почти спокойными и вежливыми.

Капитан Саня как-то органично вписалась в роль хозяйки, взяв на себя выполнение женских обязанностей. Спросив у меня, где тарелки, выбрала самую большую, вымыла, вытерла кухонным полотенцем и высыпала в нее печенье. Пачку чая в пакетиках решительно отодвинула в сторону, взяла с подоконника пачку крупнолистового чая, сполоснула заварочный чайник и принялась колдовать над приготовлением напитка. Чай в чашки разливала тоже она. Мне такое поведение капитана нравилось. Я почти ощущал, что в доме появилась хозяйка.

Когда Радимова закончила приготовления и села на единственный стул в квартире (шатких табуреток на всех не хватало), мы с «росомахами» продолжили прерванный разговор.

Я даже не предполагал, какие последствия могли иметь мои, казалось бы, естественные вопросы…

Глава четырнадцатая

— Как долго продолжалась беседа у Сарафутдинова? И как вел себя Ласкин? Он не высказывал Равилю Эмильевичу никаких претензий?

— По поводу? — спросил Хайлов. — Какие с его стороны могут быть претензии к старому товарищу по службе? Они и раньше были друзьями, воевали плечом к плечу и потом, мне кажется, такими же друзьями оставались. С полуслова друг друга понимали.

— По поводу отказа воевать за ИГИЛ.

— А какие претензии в этом плане Игорь Владимирович вообще мог высказывать? Он что, имеет какое-то отношение к ИГИЛ? — майор Хайлов был, кажется, даже слегка возмущен моими расспросами. Майор с капитаном помогали выводить скованных наручниками задержанных, когда следователь сообщил подполковнику Лыкову о причастности Ласкина к деятельности ИГИЛ. Хайлов, как мне показалось, был на меня слегка зол за выстрел в голову Гоше, предпочитая моему выстрелу выстрел самого Гоши в голову капитану Сане. Это читалось в его тоне. — И вообще, неужели нельзя было поговорить с человеком. Он такой же, как мы, офицер спецназа. А ему пытаются приписать то, к чему он отношения не имеет, только чтобы оправдать его убийство. Теперь, когда он защитить себя не в состоянии.

Я не привык, чтобы со мной разговаривали таким тоном. И когда в боевой ситуации я убиваю врага, я совершаю не убийство, а ликвидацию. Я только перевел дыхание, чтобы ответить, что могу по взгляду определять дальнейшие действия противника, и видел, что Ласкин готов вот-вот выстрелить в капитана уголовного розыска, но сказать ничего не успел.

— Имеет, — ответил за меня начальник штаба отдельного отряда. Очень жестким тоном ответил. — Он больше года за них воевал. В разведподразделении армии бандитов, которая десятками отрезает головы мирным жителям. Понимаешь, что это за армия! Говорят, Ласкин был там не последним человеком. С вами он разговоры такие не вел?

Хайлов ничего не ответил, только рукой махнул.

— Про ИГИЛ вообще ничего не говорил, — более мирно ответил капитан Глючко. — Больше про Россию. Как у нас плохо. Как Россия под Западом прогибается, делает вид, что идет своим путем, но только вид — сверху одни лишь лозунги. В действительности в межгосударственных делах все иначе. И предрекал, что со временем Россия рухнет и станет просто энергетическим придатком Запада, каковым сейчас и является, но только наполовину. Своя промышленность не поднимается, свое сельское хозяйство догнивает. Что-то много раз говорил про всеобщий какой-то синдром мировой цивилизации. Я не запомнил слово. Болезнь какая-то общемировая.

— Танатологический синдром, — сказал я. — Он объяснил, что это означает?

— Нет. У пьяной компании мужиков внимание рассеивается. Каждый что-то говорит, а думает о своем. И друг друга не переспрашивают. А что это?

— Танатология — наука об умирании, — объяснил я. — Танатологический синдром мировой цивилизации — исследование принципов вымирания этой самой цивилизации. Какая-то правда в этом есть, и трудно не согласиться, что человечество загнивает — особенно это касается так называемых высокоразвитых экономически стран. Но это, насколько я слышал, один из основных постулатов у вербовщиков ИГИЛ. Мировая цивилизация вымирает, и человечество следует спасать. ИГИЛ себя и преподносит в качестве спасителя человечества. Путем уничтожения тех, кто хочет жить по-своему…

— Нет, об ИГИЛ разговор не заходил, — сказал, словно точку поставил, капитан Глючко.

— Естественно. Он не торопился… — решил я. — Только глупый человек будет торопиться и сразу выкладывать все. Он заложил вам мысль, к которой вы должны были привыкнуть, тем более что в этой мысли много правды. Но вы к этому не вернулись из-за смерти Сарафутдинова. Вас это событие из колеи выбило. Тем более подполковник Ласкин не мог говорить с вами в присутствии Равиля Эмильевича, который уже на собственном опыте знал, что это такое. Сарафутдинов мог бы просто возразить Ласкину и сломать всю его стратегию вербовки.

Майор Хайлов, видимо, был упрямым и никак не хотел менять свое мнение. Эмоциональное мнение вообще трудно переформатируется, в отличие от мнения умозрительного или логического.

— Никто нас не пытался вербовать! Это я могу категорично заявить. Даже перед судом, если потребуется.

— А вы вообще методологию вербовки когда-нибудь изучали? — поинтересовался я.

— Это не входит в функциональные обязанности офицера спецназа внутренних войск.

— К сожалению… — встала на мою сторону капитан Саня. — У нас вот в Академии Министерства внутренних дел, как она тогда называлась, была такая обязательная дисциплина. И даже зачеты по ней приходилось сдавать.

— У нас в училище спецназа это тоже была обязательная дисциплина, — сообщил я. — И даже — экзаменационная. Потому что без вербовки агентуры на стороне противника невозможно вести полноценную разведывательную деятельность.

— И потому мы оба можем сейчас категорично заявить, — авторитетно, учительским тоном заключила капитан Радимова, — что подполковник Ласкин уже начал вербовочный процесс. Это первый постулат разведчика — объяснить человеку, которого вербуешь, что ему сейчас плохо живется, и не забыть сказать, что скоро все вокруг будет еще хуже, несравненно хуже. Постулат высказывается при первой встрече, чтобы заставить человека несколько дней об этом думать. Фактологическая база при этом должна быть предельно мощной. На следующей встрече необходимо привести доказательства, почему будет хуже, или же следует выложить конкретные примеры. Можно даже организовать какую-то провокацию, которая покажет, насколько жизнь стала хуже. Можно даже такой провокацией поставить человека в безвыходное положение, после чего он инстинктивно побежит в раскинутые объятия вербовщика…

Радимова продолжала объяснять, в это время у меня раздался телефонный звонок. Определитель показал номер Свекольникова. Я вышел в комнату, чтобы поговорить с полковником без свидетелей.

— Слушаю вас, товарищ полковник.

— Ты позвонить обещал, капитан. Почему не звонишь?

— События развивались слишком быстро. Работал. И сейчас продолжаю работать.

— Над чем?

— Не имею возможности объяснить.

— Наворотил ты дел. Обрубил нам все концы.

— Не все.

— То есть?

— У вас в руках водитель имама, у вас в руках башибузук Мерван с двумя подчиненными. Не знаю, как водителя и Мервана, а того здоровенного дебила, которого увезли в камеру ФСБ, думаю, разговорить можно.

— Он не в камере. Он в лазарете. Ему операцию на челюсти делают. Ты, капитан, перестарался. И говорить он несколько дней не сможет.

— Сможет кивать и даже подписать протокол допроса. Или вы считаете, что я должен был позволить себе погибнуть под его весом? Проще сразу под асфальтовый каток лечь. Пришлось бить.

— Ладно… — высказав начальственное брюзгливое недовольство, полковник перешел на миролюбивый тон. — Я звоню, чтобы поделиться информацией. Мы только что вернулись из мечети. Со скандалом, но осмотрели белый «Ленд Крузер». Там все номера перебиты. И на кузове, и на двигателе, и на шасси. Машина ворованная однозначно. Но старые номера прочитать может только экспертиза. Обещают к утру дать заключение. Но мы запросили страховую компанию, где у Сарафутдинова была оформлена КАСКО. Он обращался к ним по поводу возмещения расходов на ремонт правого крыла, которое ему помяли на платной стоянке. Сохранилась даже прилагаемая к документам фотография этого крыла. Крыло на сервисе выправили и покрасили заново. Экспертиза нашла это место на белой машине имама. Значит, если только это не случайное совпадение, имам ездит на ворованной машине. Машине майора Сарафутдинова. Тебе эти данные что-нибудь дают?

— Спасибо за информацию. Очень много дают, товарищ полковник. В этом случае способ вербовки майора Сарафутдинова полностью соответствует методологии вербовки, применяемой силовыми структурами.

— То есть? Объясни…

— Сначала ему внушали, как плохо живется всем в мире умирающей цивилизации, то есть в условиях тотального танатологического синдрома. Через короткий промежуток времени выросла вторая тема для разговора — как плохо живется конкретному человеку, в данном случае Равилю Эмильевичу, от которого сначала жена ушла, а потом еще и дорогущую машину угнали. Я вправе предположить, что отставной подполковник Ласкин был причастен к похищению «Ленд Крузера». Но это еще следует проверить. Кстати, надо бы узнать подробности бегства его жены. Что собой представляет тот человек, к которому она ушла?

Мысль, которая пришла мне в голову, пульсировала и развивалась. Звенья цепи срастались воедино. Только доказательств этой мысли я не видел и не представлял себе, как их найти. Одни только мои умозрительные образы суд не убедят.

— Ширмухтар Уракбаевич Тулпаров?

— Кажется, так его и зовут. По крайней мере, фамилию его я кажется уже слышал в связи с Аглинур Раджиховной. Кто он такой, этот Тулпаров? Чем занимается? Имеет ли отношение к салафитской мечети?

— Ты уже наводил о нем справки… — полковник Свекольников не спрашивал, а утверждал.

— Нет еще. Только что мысль в голову пришла.

— Хорошая, надо сказать, мысль. Ширмухтар Уракбаевич работает начальником типографии при мечети. Маленькая такая типография. Для печати использует дупликатор[16], имеет переплетную машину и еще несколько машин для мини-типографии. Говорят, Тулпаров грамотный специалист. Хорошо владеет арабским языком. Так ты думаешь…

— Я вижу это, как возможный вариант давления на Сарафутдинова. Доведение майора до состояния безысходности, когда становится все равно, чем занимаешься и где находишься. Отчаяние, чувство обманутого и покинутого человека. Здесь каждый штрих, каждый дополнительный факт влияет на психику. И потому считаю, Тулпарова следует срочно допросить. Хотя бы в связи с делом имама Гаджиева. Просто как свидетеля. Пусть он тоже понервничает. А потом его уже можно будет додавить. Кстати, еще… Что касается напарника Равиля Эмильевича по бегству в ИГИЛ… Капитан ОМОНа — кажется, Киреев Александр… Отчества не помню.

— Рахимович.

— Да, Александр Рахимович.

— У того другая ситуация, — полковник неожиданно замолчал, что-то вспоминая. — Жена дома осталась одна. Я с ней сегодня беседовал. Женщина в депрессии. Сначала трагически погибла дочь-малолетка, через два месяца муж в ИГИЛ уехал… Дочь погибла… Кстати… Из той же серии… — полковник, как я понял, говорит не про ушедшую от майора Сарафутдинова жену и даже не про дочь капитана Киреева, а про свою собственную недавно погибшую дочь. И переживает этот момент. Но он мужчина. Он в депрессию не впадет. Хотя… но этот период уже миновал… — Этим делом — гибелью дочери Киреева — капитан Радимова занималась. Я завтра с утра найду ее.

— Я найду ее сегодня. Она в соседнем доме живет.

— Ей сейчас, наверное, не до разговоров. Репьев рассказал, что у нее в квартире после бандитов — как Мамай прошел…

— Да, наверное, — легко согласился я из опасения, что полковник потребует, чтобы я немедленно бежал и добывал сведения. Не для себя, а для него. Мне такая перспектива не улыбалась.

— Но я позвоню ей. Попробую узнать.

— Хорошо, товарищ полковник. Боюсь только, что после всех переживаний она может трубку выключить. Можете не дозвониться. Но я в любом случае завтра утром ее до места службы на своей машине доставлю, чтобы своим ходом Радимовой по городу не мотаться. И все выспрошу. Тогда я тоже вам сегодня не буду звонить. И из вопросов… — я вспомнил вдруг досье ФСБ, которое читал сегодня, пользуясь паролем полковника Свекольникова. — Меня интересует человек по имени Бейбарс. Вы не знаете такого?

— Где-то слышал, но вспомнить не могу. Откуда у тебя это имя? Кто это?

Свекольников не понимал, откуда я могу знать про Бейбарса. Он не раскрывал мне данные из досье ФСБ. Зажимается… Не понимаю, как он тогда может рассчитывать, что я ему все сведения буду передавать…

— Равиль Эмильевич несколько раз упоминал этого человека перед своими друзьями — бывшими сослуживцами. Они так мне сказали. К сожалению, они фамилию или не запомнили, или он ее не называл. Точно никто не помнит, поскольку в тот вечер все они прилично выпили. Но этот человек должен быть связан с мечетью. И упоминался именно в связи с ней.

— Ничем не могу помочь. Не могу вспомнить…

— Тогда, товарищ полковник, у меня все. До связи…

— До связи, капитан… так сказать, частного сыска…

Почему «так сказать» он объяснять не стал. Должно быть, как и подполковник Лихачев, не желал принимать воинские звания в среде частного сыска. Но это их проблемы. Мне в детективно-правовом агентстве за звание ничего не платят, и потому я согласен называться хоть сержантом, хоть генералом. Капитаном тем более…

Я убрал свой смартфон в карман и вернулся на кухню. Там шел все тот же разговор о мотивах вербовки. Майор Хайлов никак не хотел прислушиваться к словам сослуживцев и оставался при своем мнении. Демонстрировал, так сказать, полную неубеждаемость.

Я сел на прежнее место, сделал глоток чая, закусил печеньем, словно пил водку, и попросил Радимову выключить свою трубку.

— Зачем? — не поняла капитан Саня.

— Чтобы полковник Свекольников не дозвонился. Будет отвлекать от серьезного разговора. А мне, кажется, есть что сказать.

— Мне? — спросил с вызовом майор Хайлов.

— И вам тоже. Но в первую очередь предоставить свежую информацию капитану Радимовой, поскольку следствие официально ведет она, а мне, как представителю частного детективно-правового агентства, работу которого оплачивает городской уголовный розыск, необходимо передавать ей все добытые мной сведения.

Капитан Саня послушно выключила свою трубку, и я начал:

— Мы только что говорили о том, что вербовщики создают для своих жертв особые условия, пытаясь доказать свою правоту. Так, предположительно, повторяю, только предположительно, поскольку этот факт еще требует доказательств, по наущению отставного подполковника Ласкина и имама салафитской мечети Ильдара Мухамедовича Гаджиева, начальник типографии мечети, некий Ширмухтар Уракбаевич Тулпаров «увел» у Равиля Эмильевича жену. Я не знаю, насколько майор Сарафутдинов дорожил своей благоверной, тем не менее для него это было ударом исподтишка. И не могло не сказаться на его настроении. Никто из нас не любит, когда его предают…

— Он больше машиной дорожил, чем Аглинур, — резко возразил Хайлов. — Хотя тоже, как и вы, говорил, что жена нанесла ему удар исподтишка.

Именно этот аргумент (относительно пропавшей машины) я и готовил, и специально подводил к нему разговор. Это должно было послужить доказательством в споре с майором.

— Об этом он говорил, видимо, не только вам. И машину угнали именно поэтому. И не нашли, пока Равиль Эмильевич был жив.

— А что, нашли после смерти? — недобро, с вызовом усмехнулся Хайлов. Он искал любой повод, чтобы придраться к моим словам, хотел уличить меня в неаккуратно построенной логической цепочке. Короче говоря, явно напрашивался на скандал. Или — на кулак. Но я не бью союзников, я предпочитаю выяснять отношения с ними словесно.

— Нашли. Только что, и сразу сообщили мне, чтобы я мог удовлетворить ваше любопытство. В гараже мечети. На ней ездил имам. Номера перебили на те же, что и у старой машины имама. И сделали другой техпаспорт. Из-за цвета — вынужденная мера. Это не сложно. Подаешь заявление на утерю документов. Тебе выдают дубликат. Потом подаешь заявление на новую окраску кузова. Дескать, тот кузов прогнил, пришлось сменить. Или просто захотелось другой цвет. Объяснять свое желание в ГИБДД никто не обязан. А черная машина по старым, «утерянным» документам ездит. И номерной регистрационный знак используется один и тот же на обеих машинах. А можно и новые знаки-дубликаты заказать. Все просто.

Ничего подобного полковник Свекольников мне, естественно, не сообщал. Это я сам на ходу придумал вариант «обналичивания» белого «Ленд Крузера», превращения его в легальное транспортное средство. В принципе, тут и придумывать нечего. Эти схемы давно отработаны профессиональными угонщиками и многократно описаны в прессе, и особенно в Интернете. А перебитые номера двигателя, кузова или шасси не каждый специалист определит без приборов глубинного контроля металла. Главное, чтобы перебивал их специалист.

При этом я был вполне уверен, что мои фантазии соответствуют действительности, и не считал, что обманываю «росомах» и капитана уголовного розыска Саню. Голос мой звучал настолько серьезно и убедительно, что они поверили. Это я понял по глазам майора Хайлова. А он из всех собравшихся в этот вечер на моей кухне был самым недоверчивым. И его недоверие было адресовано мне.

После моего выстрела в глаз отставному подполковнику Ласкину между мной и майором спецназа внутренних войск будто «кошка пробежала». При этом если я в своей правоте был уверен полностью, то он в своей — не до конца. Да и природное упрямство не позволяло ему уступить в споре, сдаться, так сказать, на милость победителя. Хайлов по-прежнему считал, что мой выстрел был необоснованным и что нам с его бывшим собутыльником нужно было договариваться. И никакие мои объяснения относительно того, что я прочитал в глазах Ласкина готовность нажать на спусковой крючок и убить Радимову, не могли убедить Хайлова в правоте моих действий. Я не знаю, умел ли майор читать по глазам чужие мысли, я делал это практически безошибочно. И в этом было наше с майором Хайловым принципиальное различие.

— Но если нас начали вербовать, почему же с нами и с нашими семьями ничего подобного не произошло? Единичный случай не может стать определяющим в системе. Просто у майора Сарафутдинова так сложились обстоятельства, наступила «полоса неудач». Жизнь-то полосатая…

— Боюсь, что это не единичный случай, — ответил я. — У меня нет точных данных по второму случаю, но есть полная уверенность, что и он соответствует системе, которую мы рассматриваем. Я хочу обратиться к капитану Радимовой, которая вела дело о гибели дочери капитана ОМОНа Александра Рахимовича Киреева. У меня есть подозрения, что это дело должно было полностью вписаться в систему принудительной вербовки, применяемую подполковником Ласкиным.

— Это, — переспросил подполковник Лыков, — тот самый капитан, что с Равилем Эмильевичем уехал? Я не ошибаюсь?

— Это тот самый капитан ОМОНа, что вместе с Сарафутдиновым до сирийско-турецкой границы добрался. На границе они расстались. Точнее, их разлучили и насильно сменили в их трубках sim-карты, чтобы они не могли между собой общаться.

— Как это — насильно? — не понял Хайлов.

— Просто, думаю, дали новые «симки» и «попросили» сменить, — ответил я. — Не уверен, что для этого потребовалось применять методы физического воздействия. Там все делается в приказном порядке. Как у нас в армии — «приказали добровольно»…

— Откуда у вас такие подробности? — спросил Лыков.

— От подполковника спецназа ГРУ Скоморохова, которому все рассказал сам Равиль Эмильевич. Они достаточно доверительно общались и до отъезда, и после возвращения Сарафутдинова. Это общение чуть было не доставило подполковнику Скоморохову большие неприятности с законом. Но сейчас разговор не об этом. Итак, Александра Валерьевна, можете ли вы поделиться информацией? — обратился я к капитану Сане.

— Наверное, могу. Но я только сейчас посмотрела на дело с этой точки зрения. Пока я могу только рассказать вам, что произошло.

В квартиру к капитану Кирееву проникли воры. Взяли вещи, хотели уже уходить, когда неожиданно раньше обычного вернулась из школы шестнадцатилетняя дочь Киреева. И застала воров в квартире. Девушку убили и уже мертвую изнасиловали. Воров поймали по горячим следам. Кто навел их на квартиру, они не сказали. Но им точно было известно, что Киреев собирается покупать машину и деньги наличными держит дома.

Когда-то, в девяностые годы, Киреев крупно «погорел» на одной из финансовых пирамид, устроенной настоящим банком, и после этого банкам не доверял. Держал деньги дома. Воры нашли их очень быстро, не исключено, что знали, где лежат. А это значит, что навел кто-то из своих. Впрочем, Киреев и не скрывал, что собирается покупать машину и копит деньги. Надеялся, что воры не решатся ограбить квартиру капитана ОМОНа. А они решились.

Воров было трое, все — уголовники-рецидивисты. Попались на сбыте краденого. Если бы взяли только деньги, возможно, мы бы их так и не нашли. Но одолела жадность. Одних только женских шуб было три штуки. Дорогие шубы. Пытались продать по дешевке цыганам, торгующим наркотой. Но цыгане были уже под контролем полиции. Их и накрыли вместе с квартирными ворами.

Был суд. Ворам дали большие сроки. Но когда их выводили из здания суда, чтобы посадить в «автозак», неожиданно прилетели четыре пули. Первая в плечо одному из воров, вторая ему же в голову. Еще две пули — в головы двух других воров. Стрелял снайпер. Предположительно с чердака школы. Дело это осталось «висяком»[17]. Его вел капитан Взбучкин, который сейчас под следствием. Я бы заподозрила самого капитана Киреева, но он был в зале суда. Вел себя неадекватно, обещал «достать» убийц дочери, когда те выйдут на свободу. В любом случае обещал «достать», даже на «зоне». Грозил. Но кто-то ему в этом помог. Или опередил. У меня сейчас возникла мысль… Извините, я только позвоню…

Она достала трубку и вышла в комнату, чтобы мы не мешали ее разговору. Но вернулась еще до того, как я успел в очередной раз разлить гостям чай. И у всех на глазах выключила трубку.

— Что и требовалось доказать, — подытожила Радимова.

— А что требовалось доказать? — спросил я.

— Наш «висяк» можно считать раскрытым. Мне пытались дозвониться, но у меня был отключен телефон. Сегодня застрелили начальника стрельбища…

— Да, майора Габдрахманова, — подтвердил подполковник Лыков. — Застрелил его, как мы знаем, подполковник в отставке Ласкин.

— Я не уверена, что насильников и убийц дочери капитана Киреева застрелил именно Ласкин, — сообщила капитан Саня, — но убиты они были из той же самой винтовки. Это данные трассологической экспертизы. Данные экспертизы сначала поступили в военный следственный комитет, там их сравнивали с пулей из головы майора Габдрахманова. И только потом данные ушли в федеральную базу. Еще несколько часов ушло на поиск. А когда появился результат, я уже отключила трубку.

— Таким образом… — начал я.

— Таким образом, мы имеем основания подозревать… Пока только подозревать, а не утверждать, что подполковник Ласкин по просьбе капитана Киреева, действуя с ним в сговоре, расстрелял троих осужденных. А Киреев, угрожая им на процессе, разыгрывал комедию. Ласкин в этом случае, видимо, действовал от имени ИГИЛ, с которым Киреев должен был после этого расплатиться своим участием в боевых действиях на их стороне.

— Остается совсем немного, — усмехнулся майор Хайлов, — доказать, что Ласкин и Киреев были знакомы.

— Должны быть знакомы, — заявил я категорично. — Киреев был прихожанином той самой салафитской мечети. Там его и познакомили с майором Сарафутдиновым.

— Это точно? — спросил подполковник Лыков.

— Точно. Только знакомил их другой человек… И этого человека мы пока не знаем. Ни я, ни уголовный розыск, ни ФСБ. Известно только его имя — Бейбарс Билалович Голоханов…

Мне не хватало дома компьютера. У капитана Радимовой компьютер был, но к ней идти было неудобно. Я достал свой смартфон, вошел в Интернет, нашел сайт ФСБ, ввел пароль полковника Свекольникова, набрал в строке «поиск» фамилию-имя-отчество человека, который меня интересовал.

«Поиск» выдал мне три файла. Я открыл первый. Это был как раз тот материал, который я читал раньше, когда собирал данные на имама. Я открыл второй. Это были данные на бандита и террориста из Дагестана Голоханова Бейбарса Билаловича, подозреваемого в целом ряде преступлений. Вот это уже было интереснее. Я открыл третий файл. Это была страница сводки об объявлении Голоханова в международный розыск. Там же была его фотография. Фотография была старая, черно-белая, тем не менее я узнал этого человека.

С фотографии на меня смотрел башибузук Мерван…

Эпилог

Мы беседовали еще с полчаса, в основном выясняли отношения между Ласкиным и убитым майором Сарафутдиновым.

— Ласкин из квартиры с нами вместе ушел, — категорично заявил Хайлов. — И возвращаться не собирался. Нас Равиль Эмильевич тогда просто выпроводил. Сказал, что сейчас приедет его бывшая жена. Аглинур хочет разменивать квартиру. А он не хочет. Он эту квартиру получил еще до того, как на ней женился. Ласкин Аглинур всегда терпеть не мог. И не хотел с ней встречаться. Потому, я уверен, он туда не возвращался. Да и расстались мы с Игорем только через час после ухода. Мы еще бутылку водки купили и на какой-то скамейке в чужом дворе распили.

За неимением фактов дальше спорить с майором я не собирался. Капитан Саня тоже. Тем более мы уже поняли, как трудно в чем-то разубедить Хайлова. Но Радимова все-таки задала один вопрос:

— Когда вы выпивали, Габдрахманов был с вами?

— Был с нами. Скорее, с Алексеем, — Хайлов кивнул в сторону капитана Глючко. — Они дружили семьями. Я с Габдрахмановым был просто знаком. Меньше, чем с Ласкиным.

— Вы были одной компанией. Тем не менее через несколько дней Ласкин без сомнения застрелил Габдрахманова. Человека, с которым вместе пьянствовал в дружеской компании. Неужели этот факт вам ничего не говорит о характере Ласкина!

— Я не знаю. Может, они поссорились, когда мы расстались. Им в одну сторону нужно было. Нам с Алексеем в другую. Они вместе пошли. А пьяным мужикам поссориться — что плюнуть.

— Но хладнокровно застрелить человека, даже после ссоры — на это не каждый пойдет. Тем более через несколько дней. Это уже хладнокровный расчет. Могла быть ссора между Ласкиным и Сарафутдиновым?

— При нас такого не было.

— Может быть, ссора была раньше?

— Тогда зачем Равилю было просить меня пригласить Ласкина. Он мне звонил, когда в гости звал. И дал телефон Ласкина. Я не знал даже, что Ласкин вернулся. Врагов так не приглашают.

— А почему сам не позвонил?

— Тогда я об этом не подумал. Сейчас могу подозревать, посчитал, что Ласкин сердится на него за возвращение и не захочет пойти. А мне он не откажет, потому что тогда пришлось бы придумывать причину.

— Может быть, ссора была, а Сарафутдинов хотел примирения?

— Вы не знаете ни Равиля, ни Игоря. Там могло быть только наоборот. Равиль, если обидится, то навсегда. А Игорь был отходчивый, всегда искал пути к восстановлению добрых отношений, — объяснил Хайлов и встал. — Ну, нам пора, засиделись. Дома жены нервничают.

На этом разговор закончился. «Краповые» береты ушли. Я закрыл за ними дверь.

Мы остались вдвоем с капитаном Саней.

— Удачный был сегодня день, — выдохнул я, сбрасывая напряжение.

— Да, относительно удачный, — Радимова не разделяла моих восторгов. — Может быть, задачу, поставленную ФСБ, ты решил. Но осталась другая задача, главная — найти убийцу отставного майора Сарафутдинова.

— Я так думаю, что полковник Свекольников попытается списать это убийство на Ласкина, — предположил я. — И дело закроют. Это вполне в его стиле.

— Закроют по линии ФСБ, — возразила капитан. — Но я закрывать его не буду, потому что не уверена, что именно Ласкин убил Равиля Эмильевича. Нет доказательств. Убийца должен понести наказание, иначе он опять будет убивать. А списать все на Ласкина — проще простого. После твоего выстрела он уже ничего ответить не сможет. Ты слышал, майор Хайлов вообще с возмущением выслушал такое предположение.

— Слышал. Но для меня Хайлов — не последняя инстанция. Разве мало случаев, когда друг убивал друга? Я понимаю, что это не настоящие друзья, но кто теперь определит уровень отношений между двумя мертвыми людьми? Каждый имеет право сделать свое предположение, но оно так и останется только предположением.

— Я все понимаю… И даже вижу мотив, который Свекольников припишет Ласкину — месть за бегство из ИГИЛ. Мотив, конечно, весомый, особенно если предположить, что именно Ласкин завербовал Сарафутдинова. Я даже допускаю, что Ласкин получил приказ на ликвидацию. И возможно, он собирался этот приказ выполнить. Но не так быстро. Он опытный человек и понимал, что в случае убийства в тот же вечер подозрение может пасть именно на тех, кто приходил к Сарафутдинову. По крайней мере, их всех обязательно будут допрашивать. А это значит, что он попадет под подозрение. А этого, я думаю, Ласкин хотел меньше всего. Здесь больше похоже на банальную «бытовуху»… Стиль убийства, используемый Ласкиным, нам известен — снайперская винтовка. Зачем рисковать, имея такую винтовку. Ведь Равиль Эмильевич тоже был спецназовцем, как и сам Ласкин, и мог за себя постоять. Как считаешь? Дай оценку как бывший спецназовец.

— Здесь можно предполагать разное. Все зависит от характера человека, а не от его принадлежности к тем или иным структурам. Это проявляется как в бою, так и в быту. Один предпочтет работать с безопасного расстояния, другой, напротив, захочет устроить равный поединок лицом к лицу. Спортивный азарт. Третий ударит исподтишка, когда противник не ожидает. Разыграет добродушие, обнимет, прощаясь, и в это время нанесет удар ножом. Нет на этот вопрос однозначного ответа.

Капитан Саня, словно внезапно что-то вспомнив, достала трубку, включила и набрала номер. Именно набрала, а не послала вызов абоненту из списка. И сразу сообщила мне:

— Соседке звоню. Узнать, что там дома… Она должна была закрыть дверь на ключ, когда уедет следственная бригада. Так мы договорились. Соседка из нашего управления…

Разговор был недолгим. Я понял, что капитана Саню требовали, что называется, «на выход». В доме включили воду, можно было начинать уборку. Хотя бы кровь с пола смыть. В квартире и в подъезде. Соседка обещала помочь.

На улице было уже темно. Я вызвался проводить капитана Саню. Она позвала своего кота, который к тому времени уже давно дремал на моей подушке…

* * *

Утром, после телефонного звонка, я заехал за капитаном. Вместе мы прибыли в городское управление. Незнакомый дежурный долго вертел в руках мой временный пропуск, потом посмотрел на капитана Радимову, которая кивнула, подтверждая мое законное право на свободный вход в здание.

Мы двинулись по коридору. Я буквально чувствовал, как дежурный сверлит мою спину убийственным взглядом. Странное, надо сказать, поведение. По крайней мере, для полицейского из городского управления. Мне уже давно казалось, что многие в этом управлении воспринимают меня как врага всего ментовского народа. И я догадывался почему. Среди здешних полицейских упорно ходили слухи о том, что я имею виды на капитана Саню.

В этих разговорах была доля правды, но только небольшая. Сам я поводов для подобных разговоров не давал. Но тогда возникал вопрос, почему минувшим вечером, захватив в своей квартире капитана уголовного розыска, бандиты потребовали пригласить именно меня. Налицо очевидные мотивы личных отношений. А личная жизнь капитана Радимовой, похоже, кое-кого в управлении здорово волновала. Кто-то был другом ее бывшего мужа майора Радимова из городского СОБРа, кто-то сам на Саню «глаз положил», что в общем-то было неудивительно.

Но все это меня волновало мало. С майором Радимовым я знаком не был. Хотя его, правда без моего участия, и задерживали в моей квартире. До остальных мне и вовсе дела не было.

— Я не помешаю, если временно займу твой кабинет? — поинтересовался я.

— Если меня не выгонишь и не будешь в моем присутствии избивать законопослушных граждан, я не возражаю. Тем более ты по факту числишься моим помощником. Вон твое кресло. Присаживайся.

А глаз у капитана острый. Она уже определила, что мне нравится сидеть именно в этом кресле. Но в этот раз я сел не в кресло, а на стул за компьютерным столиком. И сразу включил компьютер.

— В начале своей карьеры я работала в райотделе с одним майором. Он учил меня, что анализ дела лучше всего проводить, изложив все обстоятельства письменно, с большими интервалами между строк, чтобы туда можно было мелко вписывать свои соображения. Ты тоже таким методом пользуешься?

Это, как я понял, относилось к моему желанию засесть за компьютер.

Но между военной разведкой и полицией разница большая. И методология работы разная.

— Нет. Меня учили как можно меньше пользоваться бумагой, а теперь, естественно, компьютером, который эту бумагу заменил, а чаще работать головой. Бумагу можно потерять, нечаянно уничтожить, она может достаться противнику, чего допустить нельзя. А голова, если человек погибнет, уже ничего не выдаст. События анализировать я предпочитаю в голове. Там пока хватает свободного места.

— Недавно читала в Интернете, что много запоминать — вредно. Человеческая память имеет очень ограниченный объем, и потому, запоминая ненужные вещи, мы не оставляем места для чего-то более важного. Ты очень много, непозволительно много пытаешься запомнить, я заметила это с первой встречи.

— Это потому, что я тоже читаю Интернет, и, если меня пытаются убедить в том, с чем я не согласен, я начинаю искать прямо противоположное мнение. И, как правило, нахожу.

— Что за мнение?

— Мнение о том, что человеческая память не имеет границ. По крайней мере, отдельный человек способен запомнить столько событий и фактов, сколько другой не запомнит и за пять жизней. И все это он откладывает, как говорят, не в голове, а где-то в биосфере. А потом оттуда считывает. Но и в голове тоже. Просто головы у всех разные. Все это, во-первых, индивидуально, во-вторых, память поддается тренировке и легко развивается. Даже так называемая «задняя память», когда ты, например, не обращаешь внимания на номер машины, которая тебя обогнала, а потом оказывается, что тебе необходимо этот номер вспомнить. Садишься, закрываешь глаза, вспоминаешь событие и одновременно вспоминаешь номер. Оказывается, подсознание его «сфотографировало».

— Думаю, каждого полицейского перед вступлением в должность следует отправлять на стажировку в военную разведку. Чтобы набраться такого опыта, как у вас.

— В целом не потянут… — возразил я. — Изначальный уровень не тот. Смогут работать только единицы. У вас кто-нибудь бегает в день по полста километров?

— Если бы я спросила об этом наших мужчин, они бы в один голос ответили: «Среди нас дураков нет». Это я не в обиду спецназу говорю. А у вас что, каждый день бегают?

— Бегают каждый день и помногу. Но пятидесятикилометровый марш-бросок обязателен каждую неделю. С полной выкладкой, с оружием и амуницией.

— Готовитесь выставить свою команду на олимпийские игры?

— Нет. Марш-бросок проводится не «на время». Такие мероприятия не столько готовят солдата к испытаниям физически, сколько морально. Куют характер. Во время настоящих боевых действий постоянно приходится побеждать себя. К нам в спецназ идут парни как раз с характером, кто умеет себя побеждать и заставлять что-то делать, когда сил уже не хватает. Марш-бросок на пятьдесят километров — это мероприятие по преодолению своей слабости. И по взаимовыручке. Потому что кому-то обязательно потребуется помощь. Без этого не бывает.

За время беседы с капитаном Саней «загрузился» компьютер, я повернулся к монитору, открыл сайт ФСБ и ввел личный пароль полковника Свекольникова. С помощью «навигации страницы» нашел его личный раздел и стал читать рапорты о расследовании.

— Александра Валерьевна, ты меня удивляешь. Как точно ты вчера все просчитала… Свекольников и вправду предполагает, что Сарафутдинова убил Ласкин. И ссылается при этом на показания Бейбарса Голоханова. И даже прилагает протокол его допроса. Минутку, я прочитаю…

Я прочитал.

— Но Голоханов говорит, что Ласкин только планировал убить Сарафутдинова. И ничего о том, кто это сделал.

— Нам необходимо найти убийцу. Что там еще?

— Есть протокол допроса Тулпарова. Читаю…

— Вот-вот, Тулпаров меня интересует больше других.

Этот протокол допроса я прочитал дважды. И задумался.

— Саня, у тебя есть досье на Тулпарова? Или хотя бы какие-то данные на него?

— Он полицией не привлекался. Есть только данные, записанные с его слов. Сейчас, я посмотрю. — Она раскрыла материалы дела, по описи нашла нужный документ.

— Вот. С женой развелся год назад. Оставил ей однокомнатную квартиру. Это по обоюдной договоренности. Он не платит на ребенка алименты, но и на размен квартиры тоже не претендует. Разумное решение. Снимает квартиру, в которой в настоящее время проживает вместе с Аглинур Раджиховной. Вот все, что у нас есть. Место работы — ты знаешь. Что там в протоколе?

— Он категорически отрицает, что «увел» жену у майора Сарафутдинова по настоянию имама и его помощников. А на слова Свекольникова о том, что Голоханов оказывал по просьбе Ласкина давление на Тулпарова, заявил, что Голоханова вообще не знает. А когда ему сказали, что Голоханов — это Мерван, заявил, что Мерван вообще никакого отношения к работе типографии не имеет и ни разу эту типографию не посещал. И даже не знает, чем Мерван в мечети занимался. Я так думаю, поскольку в протоколе допроса Бейбарса о Тулпарове ничего не говорится, то полковник Свекольников в своей привычной манере просто пытался взять этого человека «на арапа». Но тот оказался скользким типом и сумел вывернуться.

— Понятно… Я вот еще что нашла — уже в тексте протокола допроса Тулпарова. Он, оказывается, давно знал майора Сарафутдинова и около года посещал его занятия по рукопашному бою. Перестал посещать только после того, как к нему ушла Аглинур Раджиховна. Показалось неудобным общаться с человеком, у которого «увел» жену. По поводу Аглинур они ни разу не разговаривали. Равиль Эмильевич претензий Тулпарову не высказывал. Только смотрел холодно.

— Не пойму почему, но меня тянет пообщаться с Тулпаровым поближе. Может, интуиция? Я не верю, что Аглинур Раджиховна, в принципе, могла покорить человека и довести его до такой безумной страсти, что он и жену с ребенком бросил, и квартиру им оставил. Я как в окно их вдвоем увидел, у меня сразу сомнение закралось. Вопрос упирается не только в давление Ласкина, Бейбарса и имама Гаджиева. Что-то еще за всем этим кроется. Знать бы — что?

— Меня, признаюсь, тоже тянет пообщаться и с Тулпаровым, и с Аглинур Раджиховной. Кстати, у нее тоже достаточно веский мотив для убийства бывшего мужа. Она до сих пор прописана в той квартире. Хотела разменять, он не соглашался, требовал, чтобы она выписалась. Теперь квартира полностью принадлежит ей. А что касается покорения телесами, то в человеческой природе это частое явление. Мелкий тщедушный человечек часто ищет себе в пару женщину, которую никогда в жизни не сможет поднять на руки. Это как критерий. Своеобразная компенсация недостатков собственной физиологии. Весьма своеобразная компенсация…

— Соглашусь. Много раз встречал подобные пары. Но вернемся к делу. Ты вчера говорила про телефонный контакт с коллекционером боевых наград, которому оставила для связи номер Аглинур Раджиховна. По этому вопросу никаких новостей?

— Слишком рано. Такие дела — со сбытом краденого — быстро не делаются. Они могут длиться неделями, а то и месяцами. Почему их и сами воры не любят. Слишком долго. Данные, что я тебе передала, получены только вчера. Будем ждать, как развернутся события. А пока займемся текущими вопросами. Давай для начала съездим в типографию при мечети, а оттуда заглянем к Аглинур. Она должна быть дома. При первом муже не работала, я уверена, не будет работать и при втором. Где ее искать, уточним. — Радимова перелистнула назад страничку перекидного календаря. — Она вчера оставила свой номер. Вот он.

— И номер Тулпарова нам теперь известен. Аглинур Раджиховна, помнится, говорила, что отдала ему старую трубку. Тулпаров собирался подарить ее сыну, но, может, еще не успел. С сыном он, по ее словам, видится редко. Можем узнать, где находится Тулпаров. Я не уверен, что типография сегодня работает. Пятница… Хотя если имам все еще в камере, то намаза, скорее всего, не будет. И типография может работать. В другую мечеть не все пойдут.

— Звони Тулпарову, — капитан Саня продиктовала мне номер, записанный в деле. — Номер стоит на «прослушке», но ничего страшного, если зарегистрируют твой звонок.

Я набрал номер, но вежливо-равнодушный голос компьютерного робота сообщил мне, что трубка абонента выключена или находится вне зоны действия сети.

— Недоступен, — констатировал я. — Твой жребий…

Капитан Саня оказалась более везучей. Она набрала номер Аглинур, который вчера записала на календаре, и та ответила почти сразу. Из разговора я понял, что объемной женщины в настоящее время нет дома, она куда-то едет в городском транспорте.

Аглинур назвала Радимовой адрес, где ее следовало искать через три часа. Капитан Саня повторила адрес вслух, специально для меня. Я сразу понял, что нас приглашают на квартиру убитого майора Сарафутдинова.

Времени до встречи было достаточно, и я решил прояснить еще один вопрос, который оставался нерешенным со вчерашнего вечера. Я помнил о нем, когда разговаривал с полковником Свекольниковым, но спрашивать того не стал. Решил выяснить через майора Репьева.

— Вячеслав Александрович, Страхов беспокоит.

— Я по номеру понял. Опять засада?

— Если и будет, то только в дежурной части УВД города. Мы здесь. Я по поводу вчерашнего. Помнишь, охранники в мечети говорили, что есть еще шесть человек, которые приехали вместе с Мерваном. Как я понял, четверо — дагестанцы, двое — азеры.

— Да, был такой разговор. Помню…

— Мне никто, сам понимаешь, протоколов допросов задержанных не предоставит. Ты не можешь узнать, где эти шестеро? И этот парень — громила, которому я челюсть сломал…

— Он в лазарете СИЗО. К нему жена просилась, скандалила. Но по приказу полковника Свекольникова к задержанным никого, кроме адвоката, не допустили. Адвокат пока еще наш, назначенный.

Парень из Азербайджана, но уже около года в нашем городе проживает. Женился. Получил гражданство. Жена скоро рожать будет. Кажется, на восьмом месяце. Пыталась этим воспользоваться, чтобы к мужу прорваться. Хотела разыграть обморок, но не сообразила, что находится в лазарете СИЗО, где настоящие врачи работают. Они определили, что женщина симулирует.

— А кто он такой вообще? Чем занимается?

— Раньше работал охранником в мечети. Потом перешел на работу в типографию. Кем там трудится — не знаю. У меня перед собой материалов дела нет. Если нужно, могу уточнить.

— Не нужно. Зовут его как? Не помнишь?

— Запомнить легко. Магомед Магометович Магометов. Вообще-то для дагестанцев это распространенное сочетание имени-отчества-фамилии. А здесь азербайджанец, почему я и запомнил.

— Про тех шестерых охранников его не спрашивал?

— Не я вел допрос. Я просто присутствовал с парой своих бойцов на всякий случай. Время от времени выходил. Люди задержаны опасные. От них всего можно ожидать. Хотя, на мой взгляд, двух самых опасных ты обезвредил. Одного полностью, второго уложил на больничную койку. Он долго еще беспомощным будет. Говорит и то с трудом.

— А прикидываться беспомощным будет в два раза дольше, начнет время тянуть. Это обязательно. Национальный признак. В бою азеры хороши, а в госпитале плаксивы. Лично много раз с этим встречался.

— Тем более, как только выздоровеет, его переведут в камеру. Оттягивать будет, сколько сможет. Пока восстановленной челюстью не сможет в камере решетку перегрызть. Еще двое задержанных — дагестанцы, работники типографии и охраны. Одного ты пощадил. У второго только сложный перелом носа. Настолько сложный, что хирург в лазарете СИЗО оперировать отказался, говорит, там от носа одни осколки остались. Там только новый нос можно пересадить. Больше ничего не поможет. Чем ты его задел?

— Это не я. Это подполковник Лыков из «Росомахи». У него с собой пистолета не было, так он у меня дома обычным молотком вооружился. Этим молотком к носу и приложился. Не зря у нас в спецназе учат, что оружием может стать все, что попадется под руку, от яблочного огрызка до авторучки. А молоток в этом списке стоит, я думаю, раньше яблочного огрызка. Хорошее оружие. Ну, ладно, майор. Значит, порадовать данными не можешь…

— С радостью бы. Да, еще один момент… Там же, с Магометом Магометовым, в типографии работают еще два дагестанца и один азер. Не из тех ли шести? Это еще предстоит выяснить. Они же по совместительству и охранники, работают чаще всего ночью. А кем в типографии — не знаю. Выяснять — не мое дело. У моей группы нет следственных функций. Мы только по боевой составляющей помогаем.

— Ладно, Вячеслав Александрович, будем сами выяснять. До встречи. Звони, если что…

— Сам звони, как понадобится… За тобой, я так понимаю, не заржавеет — ты постоянно в деле. Но мы согласны помогать. Не ропщем. Звони. Мы с бригадой подъедем… Можем даже на новой машине. Нам начальство обещало обе скоростные машины на РОСО переоформить. Но пока приедем так, без оформления. Когда автоматные стволы из окон торчат, ГИБДД не остановит…

* * *

— Через три часа Аглинур Раджиховна ждет нас, — объявила капитан Саня. — Кстати, она уже живет с новым мужем в квартире убитого Равиля Эмильевича. Прочно устроились. Вчера переехали, но вещи еще не все перевезли.

Сейчас они едут в автобусе вместе с Ширмухтаром Уракбаевичем Тулпаровым в ЗАГС, чтобы официально зарегистрировать свой брак. Я понимаю, что автобус — это не слишком торжественно, но их выбор судить не нам. Я, когда замуж выходила, в ЗАГС ехала на патрульной машине. И эскорт был такой же. Радимову это казалось оригинальным. Я дала себя уговорить. Но не в том суть.

Регистрация у них не торжественная, поскольку у обоих не первый брак, и все делается по-простому. Вообще-то у них на сегодня планировался и обряд никах[18], но из-за ареста имама никах решили отложить до его освобождения. Торжественного валима[19] тоже не планируется, поскольку Аглинур Раджиховна неофициально находится в трауре. Хотя они и развелись с Равилем Эмильевичем, устраивать торжество она считает неприличным. Но нас примет. Обещала даже стол накрыть. Согласно исламу, без спиртного.

Правда, сам Тулпаров сразу из ЗАГСа уедет к себе в типографию. У него какие-то срочные заказы. Приедут получатели. Его придется подождать или съездить к нему, но для этого необходимо будет договориться. Я сказала, что мы решим. Полагаю, в этом случае мы можем разделиться, чтобы не терять время. По крайней мере, сам Тулпаров так предложил: один к нему, другой — к его жене. Я поддерживаю. Кто с кем будет беседовать? На мой взгляд, мужчине с женщиной общаться проще, и потому я предпочла бы поехать к Тулпарову в типографию, а тебя отправила бы к Аглинур Раджиховне.

— Не вижу разницы, кто с кем будет общаться, — пожал я плечами. — Просто в мечети я уже знаком с обстановкой, и мне там было бы проще.

— Дело не в обстановке. С тобой там тоже хорошо знакомы. Охранников всех, кроме одного, который видел, как взрывное устройство под твою машину закладывали, и не помешал, отпустили. Суд посчитал недоказанной их вину в хранении взрывчатых веществ. Находятся под подпиской о невыезде. Если не легли в больницу после беседы с тобой, могут снова дежурить. Но рассказали там все в подробностях — это уж обязательно. Именно поэтому я и не хотела бы, чтобы ты ехал в мечеть. Кроме того, сегодня отменили намаз. В мечети наверняка много возмущенных прихожан. Винить во всем они будут тебя. Кто-то может тебя и узнать. Я же там не была, меня обвинять вообще не в чем. Уголовный розыск не был причастен к действиям спецназа ФСБ. Более того, я готова даже выслушать жалобы на эти действия и предложить написать заявление в прокуратуру.

Я улыбнулся.

Капитан Саня откровенно берегла меня и думала, что делает это незаметно. Конечно, я не из пугливых и при необходимости вполне мог бы туда и съездить. Но я тоже умею здраво мыслить и усложнять ситуацию не желаю. Усложнение ситуации вместе с ненужными амбициями могут помешать следствию. И потому я согласился.

— Тогда вот тебе дополнительное задание. В типографии работают два дагестанца и один азер. Возможно, они из тех шести парней, что приехали вместе с Мерваном, который в действительности является находящимся в международном розыске Бейбарсом Голохановым. Возьми данные на этих парней, присмотрись к ним. Бейбарс запросто мог притащить с собой боевиков. Тогда они очень опасны. Можешь даже сфотографировать их, если будет возможность.

— Сделаю, — пообещала Радимова. Она уже набирала номер. Позвонила, договорилась о времени посещения Тулпарова и его жены. Капитана Саню попросили не опаздывать, и она заверила Аглинур Раджиховну, что мы — люди пунктуальные, привыкшие к порядку и уважающие не только свое, но и чужое время. Потом позвонила в гараж и заказала машину для себя и патрульную — для сопровождения. Это было очень разумно. Без вооруженного сопровождения ехать в мечеть, где свили гнездо бандиты, было опасно.

Ожидая машины, капитан Саня занялась чтением другого дела, находящегося у нее в производстве. Я не видел причины оставаться в ее кабинете и решил съездить к себе в агентство, чтобы пообщаться с генеральным директором, которого не видел с прошлого утра.

Радимова не возражала. Наверное, мое присутствие мешало ей сосредоточиться…

* * *

В агентстве все было привычно скучно. Охранник у входных дверей зевал. Глядя на него, мне тоже захотелось зевнуть, хотя я этой ночью спал очень хорошо.

Я оставил куртку камуфлированного костюма в своем кабинете и прошел в конец коридора, где размещалась приемная генерального директора. Вежливо кивнул секретарше, на что она показала глазами на дверь шефа. Это означало: Новиков свободен.

Я вошел, приветливо пожал Петру Васильевичу руку и сел на стул за приставным столом, где на совещаниях обычно сидят наиболее важные персоны агентства.

— Как успехи? — поинтересовался генеральный директор.

— Тружусь в поте лица, но майка, странное дело, почему-то потеет под мышками. Ты разве не слышал про вчерашний трудовой день с великими свершениями?

— А что вчера произошло?

— Маленький погром в кабинете охраны салафитской мечети. Обыск там же в гараже, где нашли винтовку с оптическим прицелом, из которой в тот же день был убит начальник стрельбища областного УВД, а еще раньше из той же винтовки возле здания суда были расстреляны трое преступников. Потом захват в заложники капитана Радимовой, приглашение меня к ней в гости. В результате — два трупа и два то ли инвалида, то ли просто временных урода.

— И все на вашей совести, Тим Сергеевич?

— Нет. Один труп можно списать на спецназ внутренних войск. Они его подстрелили. А закончился день задержанием и последующим арестом имама той же мечети, где нашли винтовку. Это сорвало сегодняшний намаз и вызвало волну негодования в среде салафитов города.

— Боюсь, такими темпами наш город скоро полностью очистится от преступных элементов, и все мы потеряем работу. Вы не слишком торопитесь?

— Обстоятельства заставляют. Если бы все так торопились, то работу потеряли бы не только мы, но и полиция. Это в идеале. Мою работу, кстати, оплатили оба ведомства?

— Да. Сегодня с утра и те и другие перевели деньги. Двойное жалованье мы вам выплатить не сможем, но хорошую премию выписать в состоянии.

— Как ни странно, я возражать не буду. А что там моя бывшая жена? Суетится?

— Она вам звонила?

— Вчера. Еще до телефонограммы от юриста. Потом я трубку выключил, чтобы не надоедала. Она поняла и отстала.

— Я уже выяснил ситуацию. Мне полковник Быковский рассказал. Если возникнут трудности, весь корпус наших адвокатов к вашим услугам. А вообще, как вас угораздило так жениться?

— Ошибка молодости.

— Да, я слышал, что на ошибках молодости не учатся, на них женятся. Тем не менее наши адвокаты к вашим услугам.

— Я думаю, ей тоже адвокаты объяснят, что она понапрасну тратит время и деньги. Последнее будет для нее решающим фактором. Если будут новости по этому вопросу, держите меня в курсе.

— Обязательно. Как капитан Радимова? Нервничает?

— По поводу?

— Вы же сами сказали, что ее вчера взяли в заложники…

— А… Это… Мне кажется, она уже забыла. Трудится. Я только что от нее.

— И слава богу. Но все же женская психика слегка отличается от психики офицера спецназа ГРУ. Радимову надо поберечь. — Петр Васильевич, как бывший сослуживец капитана Сани, относился к ней бережно, по-товарищески.

— Я постараюсь, — пообещал я и встал, завершая разговор.

В своем кабинете я сел за компьютер и снова зашел на личную страницу полковника Свекольникова. Но за такое короткое время полковник не успел разродиться новым рапортом, а это значит, что читать там пока было нечего.

У меня оставалось время до визита к Аглинур Раджиховне, и это время надо было как-то убить. Я решил проехаться по автомагазинам и поискать датчик холостого хода, который мне порекомендовал заменить один знакомый автоэлектрик. Он же предупредил, что такие датчики в нашем городе появляются редко, и потому лучше заказать его в Москве. Но я все же хотел найти датчик здесь.

Наметил план, от какого автомагазина к какому надо будет ехать. К моей радости, датчик холостого хода для «Джимни» нашелся в первом же магазине, который я посетил. Я позвонил автоэлектрику, тот назначил мне время через три дня. Раньше не получалось — специалист он был востребованный и очень загруженный.

Убить время не удалось. Возвращаться в детективно-правовое агентство или в кабинет капитана Сани не хотелось. Она сейчас занята работой, к которой я отношения не имею, и мешать ей не стоит. Поразмыслив, я решил поехать к дому, где был убит Равиль Эмильевич, и там, в машине, дождаться назначенного часа.

Я заехал во двор, нашел место для парковки рядом с точно таким же, как у меня, «Джимни». У него даже цвет был такой же, только резина более рельефная и, что называется, «внедорожная». Я с интересом стал рассматривать соседа.

Ждать оставалось чуть больше часа. Я стремился быть пунктуальным, как описала меня капитан Саня, и не хотел раньше времени мешать Аглинур Раджиховне думать о ее теперешнем семейном счастье.

Я продолжал рассматривать соседний «Джимни», когда подъехал еще один «внедорожник» — громадный «Шевроле Тахое». Из машины вышли четверо. Еще один остался сидеть за рулем. Трое вышедших были представителями кавказских республик. Четвертый, мелкий и суетливый, постоянно давал им какие-то указания. Мне он показался знакомым, но узнать его я не смог. Я вообще бы не обратил на них внимания, но мой наметанный глаз определил, что двое из троих кавказцев вооружены. Даже под застегнутыми пиджаками было заметно, что их левое плечо перетянуто тугим ремнем, на котором крепится какой-то груз, скорее всего, пистолет.

Я хорошо знал, что снаряженный пистолет Макарова весит чуть больше восьмисот граммов, а, например, пистолет Стечкина — кило двести. «ПМ» плечо сильно не оттягивает. А «стечкин», в дополнение к солидному весу, имеет еще и большой объем и потому в обычном положении слегка мешает двигаться руке. Кто привык носить подмышечную кобуру с пистолетом, тот держит руку естественно. Кто не привык, поднимает плечо и слегка отставляет левую руку в сторону.

У этих парней явно не было привычки к подмышечной кобуре. Из этого следовал вывод — они не имели никакого отношения к государственным силовым структурам. Как бывший офицер спецназа ГРУ и как частный детектив, я не мог не отметить этот факт.

Мелкий человечек сунул в раскрытую ладонь одному из парней что-то маленькое, металлическое. Он сделал это так быстро, что я не успел заметить, что это было. Парень зажал «подарок» в кулаке.

Инструктаж закончился. Все четверо посмотрели на часы. Кавказцы двинулись в сторону дома. Мелкий стремительно запрыгнул в «Шевроле». Двигатель взревел, и тяжелая машина рванулась с места.

Я стал наблюдать за оставшейся троицей. Кавказцы прошли по бетонной дорожке, миновали детскую площадку и направились… к «моему» подъезду.

«Подарком» мелкого человечка оказались ключи. Один из парней приложил «таблетку» к кодовому замку — раздалась знакомая трель, — кавказцы переглянулись, открыли дверь и один за другим вошли в подъезд.

И тут «выстрелила» моя память. Несколько характерных движений мелкого плюс его суетливость — это был Ширмухтар Уракбаевич Тулпаров. И уехал он, потому что спешил на встречу с капитаном Саней. А во дворе высадил и направил к себе домой убийц женщины, которая только сегодня официально стала его женой.

Все эти мысли промелькнули в моей голове за доли секунды. Я выскочил из машины, на ходу нажимая на кнопку автомобильной сигнализации.

Бандиты уже вошли в подъезд. На четвертый этаж они, скорее всего, будут подниматься по лестнице. В окна подъезда они меня не увидят, потому что окна находятся на уровне колен. Тулпаров торопил их не случайно: он знает, что через час к его жене должен прийти я. И наверняка дал убийцам указание закончить работу до этого времени.

Телефонный номер Аглинур я слышал только один раз вчера, когда капитан Саня записывала его на перекидной календарь. Я стал набирать нужную комбинацию цифр. Память меня не подвела.

— Слушаю, — пропищала в трубку Аглинур Раджиховна.

— Аглинур Раджиховна, это уголовный розыск. У вас дверь квартиры изнутри закрывается?

— Нет. Только замки стоят. Два…

— К вам поднимаются убийцы. Забаррикадируйтесь, чем сможете. — Я был уже на крыльце. — И подъездную дверь откройте. Я вам помогу…

Я едва успел взяться за дверную ручку, как раздался характерный писк, и щелкнул замок — сработал домофон.

— Что делать? — взвизгнула она в трубку.

— Шкаф, тумбочку, вешалку — все сдвигайте к двери. Быстрее!

— Уже дверь открывают. Ключом.

— Держите дверь. Вы женщина сильная…

Я бежал по лестнице, перескакивая через три ступени, слышал шум и крики наверху. В руке у меня был пистолет.

Рассчитывая, что мой голос отвлечет убийц или хотя бы задержит их на несколько секунд, я заорал на весь подъезд:

— Стоять, суки! Полиция!

При этом я отлично понимал, что вызываю огонь на себя. Один против троих где-нибудь в лесу, среди деревьев — это была бы схватка с моим преимуществом за счет спецподготовки и тренированности. Поединок же в тесном подъезде напоминает перестрелку в телефонной будке.

Оставалась надежда на свою выучку и слабые стороны противника. Я изо всех сил старался не дать им возможность проникнуть в квартиру, пытался поднять шум, от которого бандиты должны были отступить — Тулпаров наверняка требовал от них действовать осторожно и тихо.

Мне оставалось преодолеть два лестничных марша, когда я услышал встречный топот. Кто-то спускался с верхнего этажа. Я вскинул руку с пистолетом и в этот же момент увидел наведенный на меня ствол Стечкина. Пришлось шарахнуться в сторону.

Бандит второпях поставил предохранитель на автоматический режим стрельбы. А пистолет Стечкина при автоматическом огне сильно отбрасывает влево от стрелка, как раз в ту сторону, в которую я мог сместиться, спасаясь от первых выстрелов. Пули ударили в стену за моей спиной и отрикошетили в бетонный пол. Похоже, бандит решил выпустить сразу всю обойму. Обычно так действуют с перепугу или от недостатка опыта.

Я выстрелил в ответ. Грузное тело кавказца, свесившегося через перила для стрельбы в меня, на этих же перилах и повисло. Его пистолет упал мне под ноги. Я подхватил трофей, мысленно прикидывая, что в нем осталось меньше половины обоймы. Но для скоротечного боя этого должно было хватить[20]. Тем более что я умел стрелять с двух рук.

Наверху раздалась еще одна пистолетная очередь. Но стреляли, похоже, не в меня — пули били в металл. Видимо, в дверь, которую держала напуганная женщина. В экстремальной ситуации у любого человека силы могут утроиться. И она держала, дрожа от страха.

Судя по звуку, дверь в квартире была металлическая, значит, открывалась наружу. Дверь, которая открывается внутрь, проще подпереть плечом, чем удержать за ручку. Судя по визгу Аглинур, пули пробили дверь, значит, металл был тонкий. Не зацепили ли они саму женщину?!

Подняв пистолет убитого бандита, я свалился спиной на лестницу, прислушиваясь к шагам на верхней площадке. Лестничный пролет удачно скрывал меня.

Второй бандит, увидев упавшего товарища, поспешил к нему на помощь. Я выстрелил на звук шагов и услышал, как падает еще одно тело. Теперь у меня оставался только один противник, с которым мы были в одинаковом положении. Может быть, мое положение было немного лучшим, потому что я имел два пистолета.

Снова раздалась короткая очередь в дверь. Аглинур уже не завизжала, а взвыла, как сирена.

Я понимал положение бандита. С одной стороны, он знал, что я рядом и что я вот-вот буду в него стрелять; с другой стороны — нужно было выполнить приказ Тулпарова и прикончить его бабу. Судя по тому, что на лестничной площадке раздавался грохот, он усиленно продолжал попытки открыть дверь. Моей задачей было — помешать ему проникнуть в квартиру.

Я выглянул за лестничный пролет, чтобы убедиться в безопасности пути. Второй бандит лежал на лестнице головой вниз и не шевелился. Я рванул вверх. Преодолеть оставшиеся ступени было делом нескольких секунд.

По раздававшимся звукам я понял, что бандит все же сумел открыть дверь. И даже успел выстрелить. Выстрел был одиночный. Наверное, это был последний патрон в обойме. Я дал очередь из-за угла, не глядя, но хорошо представляя себе, где должен находиться в этот момент бандит, спешно меняющий в своем пистолете обойму.

Дважды — сначала тихо, потом громче — что-то звякнуло. После этого с грохотом упало тело. Я шагнул за угол. Бандит, похоже, уронил сначала обойму, потом пистолет, а потом упал сам. Я опередил его на две-три секунды.

Но выстрелить в Аглинур он все же успел. Она лежала за распахнутой дверью, окровавленная, без движения. Наверное, ее сначала достали пули, пробившие дверь, а потом еще одна пуля, пущенная уже прицельно.

Сам бандит был жив. Во избежание неприятностей я отбросил ногой лежавший рядом с ним пистолет.

Мне оставалось только вызвать «Скорую помощь», полицию из городского управления и позвонить капитану Сане.

— Это я, Страхов. Ты где?

— Беседую с Ширмухтаром Уракбаевичем.

— С тобой, помнится, наряд полиции поехал…

— Да, они в машине сидят.

— Значит, так, слушай меня внимательно! Сейчас предельно мило улыбнись Тулпарову, извинись, скажи, что нужно отдать кое-какие распоряжения, выйди к наряду и прикажи ему арестовать Тулпарова. Он обвиняется в организации убийства собственной жены.

— Рассказывай…

— Я приехал на адрес немного раньше назначенного времени. Ждал в машине, хотел подтвердить нашу с тобой пунктуальность. Видел, как подъехал Тулпаров, высадил трех типов и дал им ключи от квартиры. Я вмешался, когда они уже ломились в квартиру. Двое убиты, один ранен. Этого Тулпарову не говори. Скажи, что все трое ранены и дают на него показания. Пусть «колется». Сделаешь — приезжай сюда.

* * *

Несмотря на то что я работал на уголовный розыск и даже имел временный пропуск в управление, к допросам меня не допустили и всех окончательных обстоятельств дела я не знал. Вечером ко мне заглянула капитан Саня. Принесла печенье, правда, магазинное, но тоже вкусное. Сели пить чай. Радимова стала рассказывать:

— В тот вечер, когда к Сарафутдинову приходили сослуживцы, после них приезжала Аглинур. Ругаться приезжала, требовала справедливого, как ей казалось, раздела квартиры. Муж был непреклонен и ни о каком разделе речи вести не хотел. Разговор не получился. Время было позднее. В подъезде Аглинур дожидался Тулпаров, который тоже был заинтересован в размене квартиры. По-моему, даже больше, чем Аглинур.

Тулпаров знал, что в гостях у Равиля Эмильевича был Ласкин, и надеялся, что в убийстве обвинят именно его, Ласкина. Думал, как это убедительнее сделать. Но и сам был готов на многое. Как только Аглинур вышла и рассказала ему о своих переговорах с бывшим мужем, он, оставив ее дожидаться у подъезда, вернулся к Сарафутдинову.

На допросе Тулпаров сначала начал врать. Дескать, он пришел только для разговора, хотел пристыдить Сарафутдинова за жадность, а Равиль Эмильевич сам на него напал, а он нанес удар ножом, защищаясь. Естественно, никто ему не поверил. Сарафутдинов мог бы одним ударом размазать Тулпарова по стене. Кроме того, Тулпаров взял с собой нож заранее, а значит, планировал убийство. Только после двух часов напряженного допроса удалось выяснить, как все было на самом деле. Для этого пришлось даже его бывшую жену доставить в управление. Она тоже задержана.

Тулпаров — человек очень хитрый. Бывшей жене он рассказал, как было дело. Он пришел к Сарафутдинову не с претензией, а с извинениями. Клялся в своей любви к Аглинур. Сарафутдинов, слушая такие речи, совсем потерял бдительность. На прощание они даже обнялись. Тут-то Тулпаров и нанес Сарафутдинову несколько ударов ножом — сначала в живот, потом в грудь, в область сердца. Думал, что убил. Но Равиль Эмильевич оказался крепким человеком и даже на ногах устоял. Нож оставался в теле. Тогда Тулпаров стал бить жертву. Сарафутдинов попытался сопротивляться и только после этого упал. Тулпаров еще долго бил его ногами. Попросту добивал. Когда устал, выдернул из тела нож. Сарафутдинов не шевелился. Было похоже, что он умер.

Чтобы замаскировать убийство, Тулпаров инсценировал ограбление. Украденные вещи и документы передал бывшей жене, к которой планировал вернуться. Через нее хотел и награды продать. Ей и телефон Аглинур передал. Но Равиль Эмильевич дожил до утра. И умер не от самих ранений, а от потери крови и сильных внутренних кровоизлияний. То есть, если бы Тулпаров хотел, он мог бы оказать ему помощь, вызвать «Скорую помощь», и Сарафутдинова, возможно, могли бы спасти.

Я как-то говорила тебе, что убийцу следует найти, иначе он на другое убийство пойдет. Так и получилось. После первого убийства Тулпаров планировал убить и Аглинур, чтобы стать наследником ее квартиры. Именно для этого он так срочно зарегистрировал брак. Все это знала его бывшая жена. Тулпаров обещал вернуться к ней, когда станет владельцем недвижимости.

Она же дала показания и на имама. Сообщила, что «увести» Аглинур у Сарафутдинова Тулпарову велели имам и Ласкин.

Хорошо, что ранения Аглинур оказались легкими. После операции она тоже дала показания. Она знала об убийстве бывшего мужа. Но Тулпаров говорил ей, что только наказал Равиля Эмильевича за жадность, за то, что хотел оставить бывшую жену без жилплощади. Естественно, не рассказывал, что замыслил убийство заранее и шел к Равилю Эмильевичу, чтобы его убить.

Я еще не сообщила Аглинур, что против нее тоже возбуждено уголовное дело по факту укрывательства убийцы. Пусть немного придет в себя, восстановится после ранения, тогда сообщу, — завершила свой рассказ капитан Саня.

— А полковник Свекольников?

— Он вместе с подполковником Лихачевым присутствовал на всех допросах в управлении. Ворчал сначала, говорил, что накрутили мы вместо ясного дела невесть что. Потом замолчал…

— А что он мог возразить? Завтра посмотрю на их сайте, что за рапорт он написал. Но меня еще один вопрос интересует. Убийство начальника стрельбища Габдрахманова.

— Об этом я полковника Свекольникова спрашивала. Полковник сказал, что Ласкин приезжал к Габдрахманову пристреливать свою винтовку. И опасался, что тот его «сдаст».

— Откуда сведения?

— Полковник не сообщил.

— Ладно. Завтра на сайте посмотрю все рапорты Свекольникова, тогда и узнаем. А сейчас… Ты сильно устала?

— А что?

— Я обещал научить тебя драться. Кое-что подкупил для тренировок. Ты готова?

— Готова…

Примечания

1

Анекдот:

Большой боров лежит в луже грязи, переваливается с боку на бок, хрюкает. Подходит к нему розовый поросенок:

— Папа, сделай мне свистульку.

Боров поднимается, отряхивается и смотрит на сына с презрением:

— Сейчас, все дела брошу и пойду делать тебе свистульку…

2

РОСО — региональный отдел специальных операций, аналог «Альфы» в местных управлениях ФСБ.

3

Намек на эпизод второй книги цикла.

4

Параарамидное волокно (кевлар) — особо прочное волокно, из которого ткутся особо прочные ткани, например, для бронежилетов первого и второго классов, делают многослойные шлемы для военнослужащих и спецназовцев. При этом при соприкосновении с горячим предметом, например с пулей, арамидное волокно резко увеличивается в объеме и за счет своей прочности способно зажать и не пропустить пистолетную пулю. Из такой ткани, например, шьется костюм для экипировки «Ратник» для российской армии. Из этой же ткани, несравненно более легкой, чем металл, и более прочной, делаются современные армейские и полицейские шлемы.

5

Главный противник капитана частного сыска в первой книге цикла.

6

«WhatsApp» — программа-мессенджер для смартфонов.

7

«Темповой бой» — один из стилей рукопашного боя спецназа ГРУ, основан на непрерывном процессе схватки, когда защита сразу переходит в атаку, а любая предыдущая атака заканчивается переведением тела в положение, из которого удобно начинать атаку следующую.

8

Башибузуки — название нерегулярных военных отрядов в Османской империи.

9

Как правило, фонтанчики во дворах мечетей предназначены для омовения. Входить в мечеть грязным и тем более молиться, будучи не умытым, категорически запрещается.

10

Умма — в исламе, религиозная община, приход. В Коране этот термин встречается более шестидесяти раз, обозначая людские сообщества, объединяющие мир людей. Умма может состоять как из одного народа, так и из нескольких народов и рас. Превосходство одних людей над другими, как говорит Коран, заключается не в происхождении или цвете кожи, а в богобоязненности и искренней вере. Примером этому послужило отношение первых мусульман во главе с пророком Мухаммедом к представителям и других народов и рас, обладавших равными правами с арабами. Исламская религия никогда не выступала против национальных языков, а также обычаев и традиций различных народов, если те не противоречили шариату. Арабский язык обязателен только в богослужениях, являясь дополнительным объединяющим фактором мусульманской уммы.

11

«Пила Джигли» — медицинская пила для условий полевой медицины, представляет собой несколько сплетенных тонких струн с алмазным напылением. Позволяет в полевых условиях за пять секунд перепилить ногу в бедре, где у человека самая толстая кость. В спецназе «пила Джигли» используется в качестве удавки. Широкое применение «пила Джигли» получила среди туристов. Такой пилой можно очень быстро перепилить ствол дерева и даже распилить его на поленья для костра. Изобретена еще в девятнадцатом веке итальянским хирургом-гинекологом Леонардо Джильи специально как операционный инструмент и потому иногда называется «пилой Джильи»..

12

СВУ — самодельное взрывное устройство.

13

СВД — снайперская винтовка Драгунова.

14

ТГП-В — глушитель-пламегаситель тактический для СВД. Может устанавливаться на винтовку поверх штатного щелевого цилиндрического пламегасителя. Предназначение — обеспечение маскировки позиции стрелка (дневное, ночное время), снижение интенсивности звука выстрела на 40 процентов и практически полное исключение вспышки. Снижение звукового воздействия на стрелка (исключение — оглушения в закрытых помещениях). Снижение отдачи в 3 раза.

15

Удар наносится в точку акупунктуры, расположенную по верхней линии скулы и на толщину пальца не доставая уха. Последствия такого удара — временная парализация, полная потеря ориентации, временная амнезия. Сам удар называется почти поэтически «Ранение в храм, где снимают скальпы» (перевод с китайского на английский, а с английского на русский, конечно, сильно искажает первоначальное название). Считается ударом из китайской боевой системы «ядовитая рука», хотя известен и в других боевых системах.

16

Дупликатор — используется в полиграфии для печати небольших тиражей бумажной продукции. По производительности сравним со средними офсетными машинами, а по себестоимости оттиска, при тиражах более ста одинаковых экземпляров, дешевле копий, сделанных на копировальных аппаратах. Обычно без потери качества, гарантируется около двух-трех тысяч отпечатков с одной мастер-пленки. На практике при хорошо отрегулированном аппарате достижимы и тиражи порядка десяти тысяч.

17

«Висяк» — не раскрытое уголовное дело.

18

Никах — в исламском семейном праве брак, заключаемый между мужчиной и женщиной в мечети. При этом мусульманин имеет право жениться только на мусульманке, христианке или еврейке, категорически запрещается брак с язычницей или атеисткой. Мусульманка же имеет право выйти замуж только за мусульманина. Браки мусульманки с представителями других религий запрещены. Обуславливается это тем, что в исламском мире мужчина играет главенствующую роль и в состоянии уговорить представительницу другой религии принять ислам хотя бы ради сохранения семьи. Женщина же в исламской семье не должна иметь на мужа решающего влияния.

19

Валима — свадебный обед.

20

Обойма пистолета Стечкина имеет двадцать патронов.

Content

Сергей Самаров
Возраст гнева

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Эпилог

Примечания