Вита Витренко

ВНЕ ЗОНЫ ДОСТУПА

Предисловие

Любовь ничего не обещает и не гарантирует, кроме огромного счастья или огромного несчастья. Одни находят друг друга в будничной суете, чтобы больше никогда не расставаться. Другие теряют — и потом всю жизнь ищут то, самое важное и несбывшееся. Найдут ли?

За годы работы в женском журнале я поняла главное: нашу жизнь освещает любовь. Даже если ей не суждено было реализоваться. Даже если она противоречит общепринятым нормам. Даже если она с привкусом горечи.

В этом сборнике вы найдете десять рассказов, десять судеб, десять историй. Не все они с хэппи-эндом. В жизни за все приходится платить, и мои герои сполна платят за возможность любить и быть любимыми. Но при этом они все равно счастливы. Потому что они испытали это. Какие бы трудности ни встречались, любовь остается в сердце и греет нас. Надеюсь, мои рассказы помогут вам в это поверить.

Вита Витренко — журналист, автор, блогер, более двадцати лет пишет для женских и молодежных изданий.

По дороге на седьмой этаж

Маргарита была обижена и разозлена. Если бы она умела поджигать взглядом, то все, мимо чего она сейчас пролетала, рассекая воздух, уже давно занялось бы пожаром. Сегодня был день ее разочарований. Первое ждало прямо с утра: муж Маргариты — 33-летний программист Павел — в очередной раз забыл о годовщине их свадьбы и вместо поздравлений будничным голосом попросил жену поджарить яичницу на сале. А Рита надеялась, что пять лет семейной жизни что-нибудь да значат! Во-вторых, редактор нового женского журнала «Дева» (между прочим, мужчина) завернул Ритин рассказ, обозвав его «слишком эксцентричным и далеким от жизни сказанием». В то время как начинающая писательница 30 лет Маргарита Сокол была уверена, что ее творение «Похороны света» является образцом стильного, легкого и захватывающего письма, которое сделало бы честь изданию и похлеще новоявленной «Девы». А в-третьих (и это совсем доконало Маргариту), в очереди в супермаркете элегантный мужчина бросил ей в лицо обывательски-безличное: «Эй, женщина!», доказав таким образом полную бесполезность бассейнов, тренажеров, масок из морской глины и остальных Ритиных ухищрений обмануть возраст. Это была катастрофа. К таким дамам, как Маргарита Сокол, не пристало обращаться «Эй, женщина!».

В лифт рассерженная Рита влетела вместе с молодым парнишкой лет двадцати. Увидев напротив себя ясные голубые глаза, волевой подбородок и двухдневную щетину а-ля молодой Робби Уильямс, она решила отыграться хоть на этом юном представителе грубого мужского племени и подарила ему один из своих самых томных и страстных взглядов. По ее расчетам, случайный попутчик должен был смешаться и покраснеть, или опустить глаза, или застенчиво улыбнуться — ну хоть как-то прореагировать на Ритины чары! Однако представитель поколения coffee-to-go безразлично скользнул невидящим взглядом по ухоженному лицу незнакомки и буркнул под нос: «Вам какой?». «Седьмой», — прошипела Рита. На седьмом этаже неотесанный мальчишка бесцеремонно вышел первым и, ни разу не оглянувшись, проследовал в квартиру прямо напротив Ритиной. «Значит, сын Татьяны Ивановны», — зло подумала Маргарита. В этом доме они с мужем жили недавно и знали еще не всех соседей.

Маргарита очень не любила, когда ее не замечали. Безразличие молодого соседа стало той последней каплей в утренних обидах и неудачах, которая подвигла Риту к решительным действиям. «Ты еще будешь умолять меня о встрече!» — приговаривала она, расхаживая по комнате в шелковом халате. План обольщения неопытного паренька был прост, а цель — ясна: доказать всему свету, что она еще — ого-го! В этот момент из Ритиной памяти напрочь выпал тот факт, что она замужем, а где-то за пару сотен километров растет ее 11-летний сын от первого брака Ваня, временно переданный на воспитание мамы.

И началась атака. Как часовой на страже, Рита дежурила у входной двери, боясь пропустить выход объекта. Едва заслышав лязганье соседского замка и заметив в глазок джинсовые очертания, она хватала очумевшую от счастья таксообразную собачку Нику и бежала к лифту.

«Привет, сосед!» — насмешливо и задорно говорила она, кокетливо подмигивая обалдевшему парню. «Здравствуй, соседка!» — смущенно улыбался тот, чувствуя себя взрослым и крутым. И начиналась болтовня о пустяках: о дождливой погоде, о привычках коричневой Ники, о странностях старых профессоров, преподающих в университете Ильи… Если Илья был дома, Рита обязательно просила его что-то починить или перенести, ссылаясь на свою беспомощность и занятость мужа. Она разгуливала перед ним полуодетая, много смеялась, угощала венским кофе с коньяком и разрешала побренчать на старой гитаре. Рите нравилось строить из себя прожженную жизнью светскую львицу — она уже забыла о мести и просто наслаждалась придуманной игрой. А Илья смотрел на нее завороженными глазами, напевал хриплым голосом «Рита-Рита, Маргарита, маргаритка!», пытался авторитетно спорить о жизни, но не позволял себе ничего лишнего и уж тем более не умолял ни о каких встречах. Рита не знала, что, как только Илья покидал ее жилище, он запирался в своей комнате, врубал на полную громкость рок, курил одну сигарету за другой и писал стихи.

Мне грустно и больно опять

Все рассветы без милой встречать.

Мне теперь и весна — не весна.

Безутешна небес синева,

И печальная всходит трава,

И деревья хотят ещё спать…

Слова сами собой складывались в строчки, где-то в подсознании рождалась рифма, и с кончика пера на бумагу легко слетали все новые и новые строфы.

Конечно, Илья влюбился не в первый раз. Были в его жизни и одноклассницы-карамельки в обтянутых юбчонках, позволяющие за глоток «Кока-колы» потрогать плоскую грудь, и закомплексованные очкастенькие студентки, выясняющие на свиданиях разницу между «формализмом» и «формализацией», и пестрые клубные бабочки-однодневки с нарисованными кукольными губками — такие же яркие, как и глупые. Но что они по сравнению с Ритой — мудрой и опытной, прекрасной и величественной королевой Марго!

Однажды, забежав к Илье в очередной раз, Маргарита не застала его дома.

— Я кран скрутила, а муж на работе, — виновато посмотрела она на Татьяну Ивановну.

— Илюша к Сане из третьего парадного выскочил, будет через минуту, — приветливо улыбнулась та. — Вы, Риточка, его в комнате подождите. Может, чаю?

Татьяна Ивановна свято верила в положительное влияние умницы-соседки на своего отпрыска: Рита благоразумно давала почитать Илье хорошую литературу, достала ему редкий учебник по истории и вообще при Татьяне Ивановне вела себя очень достойно.

Отказавшись от чая, Маргарита прошмыгнула в комнату Ильи и, услышав удаляющиеся на кухню шаги хозяйки, бесцеремонно стала рассматривать лежащие на его столе бумаги. Скользнув взглядом по фиолетовым рифмованным строчкам, она обомлела, мгновенно все поняла и просияла. В эту минуту ее и застал Илья.

— У тебя хорошие стихи, — ни капельки не сконфузившись, похвалила Рита. — Дай почитать.

— Бери, — безразлично кивнул тот, обмирая в душе и ругая себя за неосторожность.

Ухватив в клюв дорогую добычу, Рита упорхнула в свое гнездо, напрочь забыв о скрученном кране. «Может, это и к лучшему», — обреченно подумал ей вслед Илья.

Стихи были действительно хорошие — Рита не соврала. Коварный план созрел внезапно, был прост, как все гениальное, и сулил Рите стремительный взлет. Она ликовала…

Вообще-то Татьяна Ивановна редко читала женские журналы, но этот номер «Девы» очень хвалили ее сотрудницы. Когда Илья вернулся из института, злополучный журнал лежал раскрытым на кухонном столе. От нечего делать он стал лениво просматривать яркое издание, закусывая каждый разворот бутербродом. Рассказ на 112-й странице привлек его внимание странным названием, и Илья, отложив бутерброд, погрузился в чтение. Безликие буквы вдруг развернули перед ним до боли знакомую картину: Он — молодой наивный студент, Она — опытная соседка из квартиры напротив. Старый дребезжащий лифт, расстроенная гитара, даже этаж — седьмой, все совпадало до мельчайших деталей. Чем дальше читал Илья, тем сильнее билось его сердце. Он ясно увидел себя со стороны — глупого жалкого котенка, попавшегося в ловко расставленные ловушки потешавшейся над ним львицы. И вдруг строчки перед ним поплыли, ибо с нового абзаца на него нагло таращились самые сокровенные слова — его собственные стихи, подтверждение его слабости и козырь в руках расчетливой соперницы.

Рассказ оканчивался трагически: безнадежно влюбленный герой избавился от страданий, выпрыгнув с шестнадцатого этажа, и душа его серебристой чайкой улетела в Страну вечной любви… Илья не хотел видеть подписи, но глаза сами нашли незнакомую птичью фамилию и ставшее родным имя. В ярости отбросив журнал, он схватился за голову, выпил залпом полстакана водки из отцовского бара и прильнул к глазку.

Ждать пришлось не слишком долго. Прекрасная лицемерка Марго и омерзительно толстая собачка прошмыгнули в лифт, где их и настиг Илья. Только увидев его суженные от ненависти глаза, Рита догадалась, что Илья прочитал ее опус, и в первый раз ужаснулась своей выходке. До этого ей все казалось замечательным: и рожденный за одну ночь рассказ, и скупая похвала редактора «Девы»: «Динамично и ярко. Берем!», и звонки восхищенных знакомых, и солидный гонорар…

— Я тебя ненавижу! — процедил сквозь зубы Илья.

И добавил без всякой логики:

— Ты старая и уродливая! Из-за такой, как ты, никто не выпрыгнет из окна. Никто! Никогда! — теперь его голос срывался на крик.

Он где-то бродил до десяти вечера, заходил к полузабытым друзьям, пытался напиться, но водка не шла, потом проиграл все деньги в автоматах какого-то кафе. А Маргарита выглядывала его из окна и проклинала себя. В мозгу заевшей пластинкой крутилась фраза из далекого школьного прошлого: «Мы в ответе за тех, кого приручили». Наконец на дворовой скамейке она заметила знакомый силуэт и услышала развязный хриплый голос, обращенный к смазливой малолетке Люське:

— Эй, лапуль, поди сюда. У тебя клевые ножки. Посиди со мной.

И в этом полупьяном расхлябанном пацане, совсем непохожем на серьезного, собранного Илью, Рита вдруг увидела своего повзрослевшего Ваньку, которого вот так просто обидела чужая женщина на десять лет старше него. Что-то буркнув мужу, она по ступенькам слетела вниз и прямо в подъезде столкнулась с Ильей. «Прости меня, слышишь, прости», — сокрушенным полушепотом повторяла она. Но Илья не слушал и тащил ее в лифт, а затащив и нажав кнопку с цифрой «7», сделал то, о чем мечтал долгие месяцы: набросился на Риту и стал жадно целовать ее теплые мягкие губы, больно царапая их небритой щетиной, рвал на ее груди шелковый халат, впивался в холеную шею и рычал, словно дикий зверь. Рита испугалась не на шутку, но тут открылись спасительные двери, и она, как ошпаренная, выскочила из лифта.

— Я завтра уеду к маме. Мне нужно увидеть Ваню, — с порога сообщила она мужу.

— Но у тебя же была какая-то срочная работа, — удивился тот.

— Плевать на все, я завтра еду!..

Перед отъездом она написала Илье письмо. Хотела оставить всего несколько строчек, получилось — три листа сумбурного текста. О том, что он — замечательный парень, а она — дура, что у него впереди еще целая жизнь, а ей уже 30 и женщины стареют быстрее, что литературный талант на дороге не валяется — и ему нужно обязательно писать. Длинное странное послание, выведенное рукой, привыкшей нажимать кнопки на клавиатуре. Крик души, в котором умоляющее «Прости!» смешивалось с почти материнской нежностью, острой тоской по чему-то несбывшемуся и единственным на тот момент желанием — оградить этого мальчишку от чего-то плохого… Она подложила письмо прямо под его дверь, заклеив конверт скотчем и надписав жирным фломастером: «Илье, лично в руки».

Когда почти через месяц Рита вернулась домой, о недавних бурных страстях напоминал лишь старый измятый номер «Девы» с большим масляным пятном на обложке. Однако Рита все равно, как белка, шастала к глазку и прислушивалась к соседней двери. Больше недели Илья не появлялся. Маргарита уже начала вливаться в обыденный поток своей прежней жизни, где Ильи-то и не было никогда, когда как-то возле лифта столкнулась с похудевшей и осунувшейся Татьяной Ивановной в черном траурном платке. Пытаясь унять внезапную дрожь в голосе, забыв поздороваться, она выдохнула:

— Что с Ильей?

Татьяна Ивановна странно на нее посмотрела и глухо переспросила:

— С Ильей?

Рита почувствовала, как крупный тяжелый камень кто-то пытается протолкнуть ей в горло, в висках стучало монотонной дробью: «Не может быть, не может быть», и это длилось и длилось, заливая подмышки липким страхом. Но тут Татьяна Ивановна вдруг ожила, засуетилась и запричитала по-бабски:

— Девочка моя дорогая, вам плохо? С Ильей все в порядке, он переводится в Харьковский университет, будет теперь там учиться. Уже и комнату в общежитии получил, и подружка у него славная появилась, Танюшей зовут… А вот у меня горе — умерла тетя от инфаркта, очень хороший человек. Ей уже 72 стукнуло, но она еще неплохо выглядела, образованная такая, интеллигентная была. А Илюша даже на похороны не приедет — академразницу сдает…

Долго, очень долго Маргарита смотрела на коричневую, полосатую и исцарапанную, дверь лифта и глубоко дышала. Когда черная щель начала разъезжаться, она автоматически шагнула внутрь и, не слушая болтовни Татьяны Ивановны, всю дорогу до первого этажа мысленно повторяла: «Он забудет. Он обязательно забудет».

Имбирное печенье

По иронии судьбы ее лечащий врач работал в роддоме. И каждый раз она чувствовала тупую боль, когда проходила мимо пузатых барышень в халатах, облепивших ленивыми мухами стулья у кабинета УЗИ. На их лицах читалась усталость, словно они тяготились своим положением, иногда тревога, но никогда — радость материнства. Это раздражало Тоню больше всего. «Да вы же должны прыгать от счастья, безумные, вы же должны целовать дверь этого кабинета, вы — избранные, а квасите недовольные рожи», — со злостью думала она, минуя цветастую вереницу будущих мам и направляясь к Варваре Сергеевне. Потом начиналось то, к чему она никак не могла привыкнуть: врач дарил ей очередную надежду в виде нового исследования, или супердейственных препаратов, или прекрасных результатов ее анализов, но проходил месяц — и ничего не менялось. Тоня была пуста. В ней не зарождалась жизнь. Клубочек клеток упрямо не хотел прикрепляться к ее нутру, не желал прорастать, чтобы явить чудо, плевал на все Тонины молитвы и хождения по лучшим специалистам, из которых Варвара Сергеевна считалась самым перспективным. И так длилось уже восемь лет!

Восемь лет бесконечного лечения и лживых надежд — кто-то знает, что это такое? За эти годы Тоня стала старше, наверное, втрое. Она развелась с Володей, который не справился с этим ее маниакальным желанием родить во что бы то ни стало. Встретила Юру и, уповая на новую любовь и свежую энергетику, снова бросилась по врачам. Безрезультатно! Она объездила все монастыри и храмы в округе, ходила к знахарям и гадалкам, отдыхала на грязях, оставляла безумные деньги в клиниках — напрасно. Ей было не дано. Пустоцвет! И самое обидное, что никто не видел причину. Здорова! Она была здорова! У Тони все части тела были на месте и нормально функционировали, как и у ее мужчин, и в чем тут дело — никто не понимал. Загадка.

В слякотный не по-зимнему день, когда серая крошка на улице смешивалась со льдом в душе, Тоня вышла из кабинета Варвары Сергеевны молча и равнодушно. Там во время уговоров на повторную попытку «эко» она вдруг почувствовала, что силы ее закончились. Вся энергия, отведенная Богом на борьбу с ее собственным организмом, вытекла. Больше она не может. И на ласковое: «До свидания, Тонечка, все-таки подумайте хорошенько!» — она бросила врачу тихое, но жесткое «Прощайте!». Ее больше не цепляли ни выступавшие женские животы, ни настороженные мужские лица, ни писклявые конверты с бантами — это все для нее закончилось.

Она нырнула в темно-серый исполосованный фарами вечер и впервые за много лет начала думать о своем будущем без детей. Тоня не чувствовала ни жалости к себе, ни разочарования — все уже давно было выплакано и выкричано. Она чувствовала освобождение. И чтобы отпраздновать эту горькую свободу, зашла в кафе с пряничным ангелочком у входа, который не вызвал в ней ровно никаких эмоций.

В кафе пахло имбирным печеньем. Это был такой сладостный, домашний, знакомый с детства аромат, что в первую минуту у Тони закружилась голова и ноги стали ватными. Имбирное печенье пекла покойная бабушка, она же рассказывала Тоне удивительные сказки о принцах и принцессах и говорила ей «моя куколка» каждый раз, когда девочка открывала тяжелую дверь ее пахнущей нафталином комнаты. Бабушка неистово любила Тоню — наверное, больше, чем вечно занятые мать и отец, немного эгоцентричный Володя и даже самодостаточный Юра. Именно в ореоле этой сильной, яркой и бескорыстной любви, как в теплом и безопасном коконе, Тоня радостно росла до 10 лет. Когда ей исполнилось десять, бабушки не стало. Точнее, она, любимая и родная, осталась в душе, в воспоминаниях, в необъяснимой тоске по вечерам, но не было ее поддержки и участия, не было больше увлекательных сказок, как и нежного, хрустящего, ароматного имбирного печенья…

Тоня выбрала столик в самом углу и сделала заказ:

— Зеленый чай, нет, капучино и то печенье, которым у вас пахнет, граммов 150.

Она закрыла глаза и слушала, как стучит ее сердце. Вдыхала знакомый до боли запах и вспоминала тот последний Новый год: бабушка была уже очень больна, но печенье — это святое. Тоня ей помогала, точнее, она делала все сама: добавляла, смешивала, раскатывала, вырезала звездочки и фигурки ангелов, даже ставила тяжелый лист в духовку, а бабушка ею руководила, приговаривая: «Моя ты помощница золотая, не будет меня, так ты уже и сама справишься — напечешь, наваришь…» Но после смерти бабушки Тоня ни разу не пекла имбирного печенья, уж очень тяжелыми и болезненными были воспоминания.

«Может, мне просто не хватило любви? — вдруг спросила она себя. — Но ведь у меня есть родители, и они тоже уделяли мне внимание, папа гулял со мной, а мама делала всякие поделки, я это помню, и дни рождения мне устраивали, и подарки дарили. Все, как у других. Почему же без бабушки стало так одиноко?…»

Празднично сияющая официантка принесла заказ. Тоня положила на язык золотистый кругляш и сосредоточилось на ощущениях. Было очень вкусно. Но совсем не то…

— Возле вас не занято? — симпатичная женщина средних лет в синем пальто поставила сумку на соседний стул.

Тоне не хотелось ни с кем делить этот вечер. Она оглянулась. Неужели нет пустых мест? Но дама торопливо объяснила: «Там курят, а я не выношу дыма».

Тоня, вздохнув, кивнула.

Женщина разделась, заказала чай, достала блокнот и стала делать какие-то заметки, но вдруг пронзительно посмотрела на Тоню и спросила: «У вас что-то случилось? На вас лица нет».

Наверное, если бы в ее голосе не прозвучало столько искреннего участия — без сюсюканья и любопытства, Тоня бы промолчала. А тут она неожиданно для самой себя ровным металлическим голосом выложила:

— У меня не будет детей.

И эта дама, она не стала ойкать, утешать, спрашивать, все ли возможное сделала Тоня для решения проблемы, а только кивнула и спокойно сказала странную фразу: «Так бывает. Но это не значит, что ваша жизнь будет лишена тепла».

Тоня допила капучино и доела печенье, отзвонилась мужу — да, с ней все в порядке, рассчиталась и начала одеваться. В последнюю минуту ее соседка по столику, продолжавшая без устали писать, протянула ей вырванный из блокнота листок с адресом и улыбнулась: «Я не настаиваю, но если у вас будет время, загляните сюда. Я здесь работаю. Нет, это не клиника, не подумайте. Просто придите — и вы все поймете. Лучше в пятницу к 10, у нас будет праздник. Как вас зовут? Антонина? А я Ольга, будем знакомы».

У кого «у нас»? Какой праздник? Тоня рассеянно поблагодарила. Уже по дороге домой она ругала себя: почему не расспросила подробно, не взяла телефон? Что за афера? Решила не ходить. Но в пятницу встала рано, вымыла голову, надела вишневый польский костюм и поехала по адресу, выведенному четким аккуратным почерком Ольги — три остановки от дома, недалеко.

Она долго, оглядываясь, бродила вдоль серых девятиэтажек, пока не убедилась, что дом с нужным номером — типовое здание детского сада. Тоне это не понравилось. Все, связанное с детьми, отныне для нее не существовало. Точнее, оно осталось в параллельном мире — в том, где у Тони был свой теплый розовый карапуз, который играл в машинки, ходил в сад, а потом в школу, праздновал дни рождения с тортами, шариками и толпой веселой малышни, а на Новый год с нетерпением ждал, когда мама испечет имбирное печенье…

Тем не менее она переступила порог здания и сразу удивилась запаху: еловых шишек, смешанных с домашней выпечкой. Она попала в раздевалку: низкие деревянные скамеечки, маленькие шкафчики, миниатюрные детские курточки и сапожки. Тоня осторожно отворила следующую дверь, откуда лилась тихая музыка. Заглянув в просторную комнату, она увидела группу детей разных возрастов, сидящих на ковре плотным кружком. Кто-то из малышей был занят куклами, но большинство ребят завороженно слушали нежные звуки, рожденные флейтой. Играла Ольга. Увидев Тоню, она не прервала игры, а лишь глазами пригласила войти. Тоня сняла сапоги и пошла босиком, на цыпочках, чтобы не шуметь; дети как по команде раздвинулись, уступив ей место в кругу, она села и стала слушать, на душе у нее было тепло и спокойно. Потом все вместе отгадывали загадки, повторяли скороговорки, пели. Затем дети стали играть сами — в тряпичные куклы, деревянные машинки, шишки, желуди. Пластмассовых игрушек здесь не было.

Тоне не терпелось поскорее расспросить Ольгу, что это за необычный детсад, но та взглядом не позволяла. Вдруг к ней подошла кудрявая голубоглазая малышка, сообщила, что ее зовут Машенька, и попросила помочь ей уложить куклу спать. Они вместе спеленали ее, после укачивали в почти настоящей люлечке, позже будили и кормили кашей. Тоня так увлеклась, что забыла о времени. Она пила со всеми ароматный травяной чай и ела домашний пирог. Потом дети шили елочные игрушки: даже самым маленьким давали иголки и нитку. Тоня тоже смастерила тряпичный шар из клочков ткани. Ольга не повышала голос, а если кого-то надо было позвать, пела его имя, и дети слушались ее безоговорочно. Только когда они все вместе вышли на улицу, Ольга сделала Тоне знак: поговорим. «У нас экспериментальный детсад, — ы объяснила она. — Мы работаем по особенной методике. Вам у нас понравилось?» Тоня кивнула. Ольга продолжала: «Эти дети очень открыты и доверчивы. Они из счастливых семей. Но есть места, где живут малыши, лишенные родительского тепла. Если хотите, я дам вам адрес. Они будут счастливы, если вы иногда будете приходить и играть с ними».

Тоня шла домой сама не своя. С одной стороны, она злилась на Ольгу — та снова окунула ее в мир, из которого Тоня бежала, который закрыла для себя, как ей казалось, раз и навсегда. С другой стороны, ей было радостно. Оказалось, играть с чужими детьми — приятно и интересно. И, самое главное, есть дети, которые будут очень счастливы, если Тоня к ним просто придет. Не то чтобы раньше такая мысль ее не посещала. Но почему-то для себя Тоня решила: если не ее собственный ребенок, тогда никакого не нужно. А теперь сердце трепетало: нужно, нужно, просто поезжай туда, посмотри, тебя ведь никто ни к чему не обязывает. И Тоня позвонила, договорилась, купила сладостей и поехала.

О, советское детство, казенные стены, щербатые чашки и запах хлорки! Тоня ходила в детсад недолго, бабушка настояла, чтобы ее, трехлетнюю, забрали, но воспоминания о том периоде были удушающе-неприятные. Все чужое, все по команде. И вдруг опять это забытое, похороненное на дне памяти, чувство — страх, что ее тут оставят насовсем, смешанный с липкой брезгливостью… И они, эти малыши в одинаковых рубашечках-шортиках. Грустный взрослый взгляд. Детская непосредственность, с которой они зовут ее: «Мама!» Тоня прячет глаза… Какой контраст с группой, где она была несколько дней назад! Хочется убежать, крикнуть: «Я этого не видела и не знаю». Но Тоня вспоминает, что она взрослая…

Из всех детей она сразу выделила Колюню. Он был небольшого роста, щупленький, глазастый, с ежиком светлых, тепло-желтых волос, словно одуванчик на тоненьком стебельке. И при этом такой бойкий, вроде в мальчика вставили пружинку. Задавал много вопросов, лез на коленки, показывал, как высоко умеет прыгать. Когда Тоня читала сказку, ему высидеть было сложнее всех. А вот в мяч пацаненок играл с азартом, ужасно переживая, если не попадал в цель. Картавя, он рассказывал Тоне, что у него есть папа, он ездит на большой машине и скоро обязательно приедет за Колей. «Выдумывает», — поняла она. А одна девочка, Даша, все время просила расчесать ее. И когда Тоня вела щеткой по тонкой светлой речушке ее волос, та жмурилась и приговаривала: «Как мамочка». Воспитатель объяснила, что Даша попала сюда недавно и, в отличие от остальных малышей, маму еще помнит.

Когда Тоня уходила, Даша заплакала. Многие кричали: «Приходи еще!» НоЫ были и те, кто смотрел на нее равнодушно-сердито. Она спросила, что кому привезти. Колюня попросил машинку, Даша бант, кто-то плюшевого мишку, кто-то собачку — Тоня составила большой список.

Домой вернулась поздно, потому что ходила по магазинам, покупала подарки. Юра сидел за компьютером, работал. Тоня оставила в прихожей пакеты, вымыла руки, выпила теплый еще, заваренный для нее, чай. Потом зашла в комнату, повернула к себе кресло, на котором сидел муж, и взволнованно произнесла: «Нам надо купить им пижамы. Холодно, а у них нет теплых пижам — воспитательница сказала. Они мерзнут. У тебя же сестра занималась детской одеждой, может, удастся где-то оптом взять, чтобы подешевле? Да что ты на меня так смотришь? Я сегодня в детдом ездила!»

Юра сразу выключил компьютер. Он давно не видел жену такой возбужденной. В последнее время она была сонной, безразличной ко многим вещам. Приходила с работы, листала глупые журналы, ложилась спать. А сейчас будто проснулась после долгой болезни, засветилась прежней Тоней. И это при том, что сама же слово «детдом» запретила произносить. Юра хорошо помнил, как она горячо шептала ему: «Мы родим своего, у нас получится, вот увидишь!» Он почувствовал: это важный момент. Нельзя спугнуть, неосторожно сказать что-то лишнее. Вообще ничего говорить не стоит, лучше помочь. Он-то уже давно был согласен, он вырос в большой семье. А вот Тоня…

Юра позвонил сестре, записал нужные телефоны. На следующий день они выяснили, где можно купить пижамы оптом, сколько их нужно и каких размеров. Потом к пижамам добавились тапочки. В итоге сумма для их семьи вышла немаленькая, но решили отказаться от планируемой к Новому году покупки большого телевизора — подождет. Юра взял на работе день, чтобы привезти вещи домой. Тоня командовала: «Поедем в субботу. Давай еще елочные игрушки купим и нарядим им елочку. Я у родителей заберу, пусть искусственная, зато им на следующий год останется. Да нет у них елки, я узнавала, няньки из дому еловые ветки приносят, и все. Ты себе не представляешь, какая там бедность! И как они всему рады! Юра, я знаю, я испеку им печенье. Много! Пожалуйста, купи мне продукты, я напишу. В пятницу приду с работы и вечером напеку, поможешь? Давай их порадуем, они так ждут!»

Всю неделю Тоня собирала гостинцы в детдом. На работе кто-то прослышал, принес в конверте денег — она купила на них всякой мишуры на елку. А дома достала кулинарную тетрадь, которую вела еще школьницей, открыла рецепт имбирного печенья, несколько раз перечитала. «Бабушка, не поверишь, но я все-таки его испеку!» — сказала едва слышно. Долго колдовала над тестом, вместе с Юрой вырезали елочки-звездочки. Запах на всю квартиру разливался такой, что первую порцию, не выдержав, съели сами. «Да, это оно, тот забытый вкус! Все мое детство каждый Новый год — это печенье. Юр, тебе нравится?» — «Ага! — похрустывая. — Я б еще сахару добавил. Хотя и так вкусно. Ну ты молодчина!»

В субботу утром серый промерзший асфальт укрылся нежным молочным снежком — еще крохким, непригодным для лепки, но уже вдыхающим в сердце сладкое предчувствие праздника. Оба понимали, что день сегодня особенный, старались говорить тихо и спешили во всем согласиться друг с другом. По дороге купили все-таки живую, пахнущую лесом и смолой, елку. Юра где-то раздобыл костюм Деда Мороза, правда, потом бороду пришлось снять: несколько малышей испугались и расплакались. Зато елка у всех детей вызвала восторг неописуемый! Подходили, трогали иголки, растирали в ладошках свежую еще хвою, кололись, ойкали и смеялись. Вместе наряжали ее, водили шумный хоровод, разбирали подарки. Колюня, получив первую в своей жизни железную машинку, залез с ней под кровать — чтобы не отобрали. Насилу Тоня уговорила мальчика вылезти. Дашенька примеряла красный кружевной бант, обнимала Тоню: «Спасибо, мамочка!» Печенье съели за полторы минуты: набив рты, сосредоточенно хрустели и просили: «Еще!» Юра смотрел, как жена возится с малышами, как искренне радуется за них, и сам улыбался.

Прощались со слезами. Дети висли на Тоне, спрашивали наперебой, когда она вернется. Пообещала через неделю. Для малышей это целая вечность. «Если не сможете, лучше не обещайте, — строго сказала воспитательница. — Они же изведутся». Тоня промолчала. Она уже знала, что будет здесь частым гостем. Как и то, что рано или поздно заберет Колюню-одуванчика домой. Но Юре пока ничего сообщать не стала. Только бросила в машине странную фразу, обращенную к кому-то невидимому: «Это не значит, что наша жизнь будет лишена тепла».

Метод погружений

Не то чтобы я купился на рекламу, нет. Просто бывает такое упадническое настроение, с которым даже в гости идти стыдно, а наедине с собой оставаться и вовсе нестерпимо. Когда кажется, что солнце светит не для тебя. И все эти радости жизни — кофейное утро с любимым человеком в обнимку, смс-ки о любви на протяжении дня, вечер в уютной кухне с той, которая ждала, — все это для других, лучших, достойных. А ты ходи себе на работу и с работы, как робот, напивайся иногда в баре и не рассчитывай на большее. И чувствуешь себя таким одиноким… А тут я как раз проходил мимо этого центра. Вспомнил, что один знакомый ходил на сеанс, и ему понравилось. «Это будто в жару выпил стакан воды из колодца. Обычная вода, но, знаешь, круто освежает», — именно так он сказал. И я зашел освежиться, пересчитав предварительно деньги в бумажнике.

Сеанс стоил недорого. Это и понятно — не зря в рекламе они обыгрывают, что погружение — альтернатива барам. Внутри все и выглядело, как в баре: стойка, за которой несколько человек потягивало напитки. Естественно, безалкогольные. Я заказал апельсиновый сок. «Ваш проводник — Марта», — с улыбкой сказала мне красавица на ресепшн. Я принялся ждать. За это время забрали двоих. Высокий брюнет средних лет увел светловолосую полную женщину в сильно декольтированной блузе, а моего соседа — по виду студента — взяла элегантная леди в черном стрейтчевом платье. На ее бейдже было написано «Ева». Ева показалась мне очень заносчивой.

Я уже допивал сок, когда вышла Марта. Похоже, она была моей ровесницей. Стрижка каре, веселые ненакрашенные глаза, тонкий бирюзовый свитерок, обтягивающий худенькие плечи, и джинсовая юбка. Поверх свитера она повесила нитку разноцветных бус. Она была очень милая, эта Марта.

— Вы у нас первый раз, — сказала она скорее утвердительно, чем вопросительно, когда мы зашли в небольшую комнатку. — Не ждите слишком многого. Погружение — это возможность расслабиться и предаться одному из самых приятных и (Марта усмехнулась) интимных занятий. Как глубоко вы хотите погрузиться?

— В смысле? — не понял я.

— Есть очень глубокие слои — ранние детские воспоминания. Школьные годы, институт. Может, что-то из недавнего — какой-то эпизод, который не дает вам покоя. Или наоборот, особо приятное воспоминание. С чем будем работать? Располагайтесь, как вам удобно.

Я с ногами завалился на широкую кровать, занимавшую почти все пространство. Марта села за столик сзади меня — я больше не видел ее. Как только я лег, свет сделался приглушеннее, а плазменная панель, висевшая напротив моих глаз, вспыхнула и ожила. Я растерялся, хотя после Мартиных слов понял, что хочу вспоминать Лилю. Она не давала мне покоя, не отпускала.

— Выбрали эпизод? Вспоминайте. Если надо, я помогу.

Немного помедлив, я начал:

— Мы сидели в кафе на набережной, вечером. Я страшно устал после работы, еще и опоздал… — я не успел договорить фразу, как по экрану расползлось море. Оно таяло в вечерних сумерках, волны тихо и нежно плескались, разбиваясь о берег. Полминуты я наслаждался зрелищем, потом продолжил:

— Я долго простоял в пробке, был раздражен, но как только ее увидел… Она пришла в таком коротком голубом платье — очень красивая. Тут еще заиграла эта музыка, «Since she been gone», мы обнялись, и стало так хорошо.

В комнате совсем потемнело, и я услышал ту самую песню. Такую лирическую, печальную. У меня заныло сердце. Показалось даже, что я слышу запах Лилиных духов.

— Я так любил ее! — ни с того ни с сего сказал я. — Очень любил! Она была необыкновенной. Все, что она делала, казалось одухотворенным! Я мог часами смотреть на нее — просто смотреть. И только от этого уже сходил с ума… Жаль, что она не осталась со мной.

Я задумался. На самом деле глупо все получилось. Я сделал ей предложение. И она уже собиралась сказать мужу, что уходит. А потом все резко поменялось. Ее благоверный получил работу в Финляндии, и она дала задний ход. Она всегда хотела жить за границей. Наверное, она не любила меня сильно. А есть ли у любви мера? Может быть, она вообще меня не любила? Мне стало невыносимо тоскливо.

— В тот вечер между вами произошло что-то особенное? — прервала мое молчание Марта.

— Не знаю. Между нами всегда происходило особенное, когда мы оставались вдвоем. Тот вечер был одним из последних спокойных вечеров. Тогда мне казалось, что она уйдет ко мне, — не знаю, почему, я проникся к Марте доверием. Ощутил, что между нами установилась какая-то тонкая связь, и эта девушка должна непременно меня понять. Даже перешел на ты. — Лиля была совсем моей. Я чувствовал ее каждой клеточкой. И был счастлив, абсолютно счастлив! Она тогда осталась у меня ночевать, что случалось редко. А потом весь этот кордебалет с ее отъездом. И ее банальные слова о том, что так будет лучше для нас обоих…

Я не стал говорить Марте про Лилиного мужа. Мне не хотелось выглядеть в ее глазах покинутым любовником. Хотя какая разница? Я и часа еще не знал ее. Но тем не менее.

Море все плескалось.

— Знаешь, я не хочу больше это вспоминать. Все равно ничего не изменишь. На самом деле болит намного меньше, — мне показалось, что я не соврал.

— Поставь точку. Ты никак не поставишь точку, — посоветовала Марта. — Представь, что этот эпизод — как кинолента. И ты смотришь его в зале. У тебя своя жизнь. А у героев своя. Допустим, они даже вместе. И у них родился ребенок. Фильм с хэппи-эндом. Но вот прошли титры, включился свет, ты выходишь из зала — и там, за стенами кинотеатра, у тебя своя, другая, жизнь.

Это было очень забавно. Я представил, как нарядная Лиля с высоким темноволосым мужчиной в модной рубашке везут, обнявшись, детскую коляску. Зрители аплодируют и умиленно вздыхают, а я, небритый, в помятых джинсах, зато довольный и свободный, легкой походкой выхожу из зала.

— Точка, — произнес я вслух.

— А теперь выбери что-то другое. Хочешь погрузиться в детство? Обычно такие воспоминания восстанавливают.

Мне было безразлично:

— Давай!

— Ты сам найдешь, о чем рассказывать, или наугад?

— Лучше наугад.

Марта подала мне толстую книжицу небольшого размера, оформленную в виде словаря. Она велела открыть любую страницу и прочесть первое слово, которое попадется на глаза. Мне попалась «собака»: она грустно глядела из левого угла. Глядела, потому что возле слов были крошечные изображения — будто дети рисовали. Я тотчас услышал собачий лай, а на экране появились псы разных пород и калибров — вероятно, какая-то запись с собачьей выставки.

— У тебя в детстве была собака? — спросила Марта.

— Конечно, нет. Родители не разрешали. Но я приезжал к бабушке, и там жил смешной пес Рыжик. Самое прикольное, что он не был рыжим. Он был серо-желтым. Ласковый такой. Как кот, терся о ногу, честно. Я его втихаря от бабушки котлетами кормил. Хороший песик, — я запнулся, не зная, что еще рассказать о Рыжике.

— А ты боялся собак?

— Бездомных — да. Я вообще был довольно трусливым мальчиком и многого боялся. Пауков, крыс, змей, милиционеров, хулиганов. Боялся, что мама отдаст меня в детдом. Но Рыжика я любил. Потом его задавила машина, и я плакал, хотя мне уже лет девять было. Грустные у меня воспоминания, да?

— Ничего, — подбодрила Марта. — Просто сегодня ты сам грустный, вот и вспоминаешь так. Ищи следующее слово.

— «Лес», — прочел я и стал думать.

И вспомнил! Вспомнил то, что я, похоже, никому не рассказывал. И мне страшно захотелось поделиться этим с Мартой.

— Мне было лет 12. И вот мы с родителями летом поехали к папиным друзьям в палаточный лагерь. До этого я никогда не жил в палатках, никогда! Я ездил на лето к бабушке, иногда в пионерлагерь. У моих даже палатки не было, они брали у кого-то. Но это неважно. Мы стояли там всего неделю. Однако по значимости для меня эта неделя была как год.

На экране шумел лес. Я смотрел на него и вспоминал. Вспоминал то, что, казалось, забыл навсегда.

— Там было несколько семей. Взрослые с детьми. И детей оказалось очень много. В каждой семье — два или три ребенка, а я рос один. Мы приехали на автобусе, с кучей шмоток, потом еще долго шли через лес по жаре… Я устал, хотел есть, был страшно этим всем недоволен. Когда мы наконец добрались до места, я думал, что расстелю себе каремат и лягу в тени отдохнуть. А там как раз приехала машина с дровами — взрослые ездили за распалкой. И все дети носили эти дрова к кострищу. Даже мелкие карапузы хватали по ветке и тянули за собой. Я стоял и смотрел. И вот один мужчина в бандане подошел ко мне и сказал: «Привет, боец! А ты чего стоишь? Смотри, даже малыши работают. Вперед!»

Ко мне так бесцеремонно никто не обращался. Мать всегда жалела меня, а отец… Отцу было безразлично, лишь бы я не мешал. Мне стало неловко, и в то же время я страшно разозлился на этого дядьку. Его звали Валерой. «Я устал», — сказал я ему, но сам все-таки пошел носить дрова. Дети смеялись, шутили, что-то рассказывали друг другу. Я думал, они будут меня игнорировать. Но они как-то легко приняли меня в свой круг. И в конце я уже не чувствовал усталости, перестал злиться на этого дядю Валеру, а потом с большой охотой наворачивал уху — никогда такого аппетита не было!

Я захлебывался воспоминаниями. Еще не зная, о чем расскажу в следующую минуту, я чувствовал, что именно в этом времени кроется что-то чрезвычайно важное для меня. Что-то, что я давно ищу и не нахожу. И я понимал, что вот-вот доберусь до разгадки.

Марта слушала очень внимательно и не перебивала. Лес так и шумел на экране.

— Слушай, — не выдержал я. — А зачем тут этот телевизор? Я, честно, поначалу думал, что к моей голове подсоединят какие-то электроды, и все, что я буду вспоминать, отобразится здесь. А так… Детский сад какой-то.

— Лет через пятьдесят, может, будут и электроды. А пока… Считай, что у него декоративная функция. Настраивает на размышления. Мешает — выключу. Не отвлекайся. Рассказывай.

Ее голос звучал чересчур серьезно.

— Ладно, — не возражал я. — Эти дети, которые отдыхали в палатках, были другими. Не похожими на меня и моих друзей. Они не хвастали, не ныли, просто играли или делали то, что просили взрослые. На них никто не кричал — с ними общались на равных. Даже с маленькими. И им поручали взрослые дела! Мальчик на год меня старше сам разводил костер, девчонки помогали женщинам готовить еду — чистили картошку, лук, терли морковь. Каждый мыл за собой тарелку и ложку. Я по привычке бросал посуду и убегал играть, а меня возвращали… Мне казалось, что эти дети лучше, чем я. Не знаю, почему. Иногда я не выдерживал их «хорошести» и прятался в палатку. Сидел там в одиночестве, злой на всех. Мне хотелось, чтобы меня искали, но никто не обращал внимания на то, что меня нет. Потом я остывал и сам выходил к костру. Похоже, моим родителям там тоже было не слишком уютно, но они старались изо всех сил — держали марку, как говорила мама.

Я и сам не знаю, что там произошло такого важного. Вроде бы ничего. Но меня перевернуло. Я чувствовал интуитивно, что это и есть настоящая жизнь. Мы плавали на лодке, рыбачили, играли в футбол, собирали грибы и ежевику. Еще там было много девчонок. Я не привык общаться с девочками так близко. Думал, все они — ябеды и плаксы. А тут даже влюбился в одну. Ее звали Таней, ей тоже было 12. У нее были длинные светлые волосы, и каждое утро она заплетала их по-разному. Еще она носила деревянные браслеты и бусы — мне очень нравилось. А когда улыбалась, на щеках проступали милые ямочки. Эта Таня чудесно плавала, и однажды она даже почти спасла меня. Я-то плавал не очень, где мне было учиться, а вот она — как рыба. Как-то мы играли в водный волейбол, и я не рассчитал силы — погнался за мячом. А там сильное течение, меня понесло. Таня стояла ближе всего ко мне — она сразу бросилась на помощь. Я испугался не на шутку, но мне было безумно приятно, что она меня спасала. Хотя в моих мечтах все было, конечно, наоборот — я выносил бесчувственную Таню на берег и делал ей искусственное дыхание…

Я негромко засмеялся. Перенесся мыслями в то время и увидел себя со стороны: смешного, весьма неуклюжего и неспортивного мальчика, избалованного мамой, недолюбленного отцом, болезненно гордого и одинокого. У меня так и не появилось ни брата, ни сестры… Хуже того, когда я поступил в институт, мои родители развелись. Прожив 20 лет вместе, они так и не стали близкими людьми… Я рассказывал это Марте и пытался нащупать, что скрывалось в давних воспоминаниях — то самое важное, что не давало мне покоя.

— Знаешь, — сказал я наконец. — Мне кажется, все дело в семье. У меня не было семьи. Только ее видимость. Декорация. Мать и отец ничего не делали вместе. Они жили разными жизнями, каждый вращался по своей орбите. Мама работала в школе, очень меня любила, но никогда не понимала. Кудахтала надо мной, как квочка. Я так и не стал для нее самостоятельной личностью. Отец, автомеханик, ничем не интересовался, кроме своих железок и футбола. До сих пор не понимаю, любил ли он когда-то маму. Нет, они хорошие люди, но у них не склеилось. Они жили бок о бок — как соседи. И все детство я от этого подспудно страдал.

А там, в палатках, я увидел настоящие семьи. Дружные, как у Тани — у нее ведь еще были брат и сестра. Запомнил почему-то, что ее папа называл маму «любимая». Так и обращался к ней при всех. Любимая — от слова любовь. В моей семье не было любви. Вот в этом дело.

Может, от этого все мои неудачи с женщинами, подумал я. Лиля не поставила на меня. Она не увидела во мне мужчину, способного создать семью. Чего-то во мне не хватало. Возможно, твердости? Я озвучил свои предположения Марте.

— Как психолог я бы сказала, что ты прав, — подумав несколько секунд, ответила она. — Перед тобой была ложная модель семьи. Она не работала. И ты подсознательно не веришь в семью. Ты боишься ее заводить, потому что не хочешь, чтоб у тебя было так, как у матери с отцом. А женщины это чувствуют. Но… — Марта запнулась. — Как женщина я тебе скажу, что у личностей из счастливых семей тоже бывают с этим серьезные проблемы. Несмотря на их психологическое образование. Даже если их отцы называют матерей «любимыми». Глянь на экран.

Я поднял глаза и чуть не закашлялся. Во всю 125-дюймовую панель на меня смотрела Таня. Она выглядела старше, чем я ее запомнил. В нарядном розовом платье. С распущенными волосами, в которых краснела роза. Шею украшала нитка жемчуга. Это было похоже на чудо. Как будто кто-то залез в мою голову и вытащил пазл из моих фантазий…

— А ты говоришь электроды, — Марта дала мне время прийти в себя. — Это фото с выпускного в 9-м классе. Мне тут 15 лет.

Она помолчала.

— И ты вовсе не казался мне разбалованным и трусливым. Одиноким — да. А еще очень…ммм…чувственным. Я долго тебя вспоминала. Жаль, что вы не приехали в следующем году.

Я сел на кровати вполоборота и, как завороженный, смотрел на Марту. С короткой стрижкой она была и похожа, и не похожа на Таню. Радость наполняла меня и рвалась с лица улыбкой.

— Тебе очень идет имя Марта, — это все, что я смог сказать.

— Хочешь, называй меня так. За год я привыкла.

Я все смотрел на нее. Узнавал. И чуть не ответил, что хочу называть ее по-другому. Но для этого нам нужно еще так глубоко погрузиться…

— Давай теперь ты приедешь ко мне на сеанс, — смело предложил я.

Таня засмеялась, и две обворожительные ямочки проступили на ее щеках.

— Почему бы и нет? — сказала она. — По крайней мере, мы оба хорошо знаем, к чему стремиться.

Случай в 9-м «Б»

Не прошло еще и недели с 1 сентября, а директор уже вызывал Инну Викторовну к себе в кабинет. Об этом ей после первого урока шепотом сообщила секретарь Алина. Инна Викторовна, она же Инночка, или Иннуха, 33-летняя учительница биологии и классный руководитель 9-го «Б», почувствовала неприятный холодок под ложечкой. Вряд ли всплеск директорского интереса к ее персоне сулил что-то хорошее. И хотя Павел Дмитриевич вызывал в ней чувство симпатии и глубокого уважения, на негнущихся ногах она поплелась предстать пред его карие очи (а очи эти, надо сказать, Инночке покоя не давали, как и многим другим незамужним членам педколлектива — высокий усатый директор был разведен).

На этот раз предчувствие Инну Викторовну обмануло. Павел Дмитриевич приветливо ей улыбнулся и подбодрил: «Проходите, любезнейшая моя, не стесняйтесь. У меня есть для вас сюрприз!» Вот это номер! Инна насторожилась — а не придумал ли директор для нее какую-то неудобную замену? Но Павел Дмитриевич уже нашел на столе красочную глянцевую открытку и, протягивая удивленной биологичке, торжественно произнес: «Это сертификат на интенсивные курсы английского языка. Получили, можно сказать, по бартеру. Поощряю вас за хорошую работу». Инна слегка опешила. И, нет чтобы с улыбкой взять, от души поблагодарить и выйти, спросила: «Это мне? Или для класса?» Вот с этого-то вопроса и начались ее душевные терзания. Коварный Павел Дмитриевич, кареглазый покоритель педагогических сердец, гроза двоечников и лоботрясов, спокойно произнес: «А это, дорогая, как вы сами решите. Я отдаю его в полное ваше распоряжение».

От директора Инна Викторовна вышла озадаченная, но счастливая. Ее работу отметили! А значит, либо она действительно плодоносно сеяла разумное, доброе, вечное в душах молодого поколения, либо Павел Дмитриевич к ней… немного неравнодушен. Тут начался новый урок, и Инна отвлеклась на пестики и тычинки.

Ненадолго. Крамольные мысли зарождались в ее хорошенькой темноволосой головке. Кому же достанется привилегия три месяца изучать английский с заокеанскими носителями (на курсах преподавали американцы)? Беда в том, что английский был ее больным местом. Языка она, скажем прямо, не знала, могла только худо-бедно читать, а ей хотелось еще и понимать англоязычные доклады из интернета и общаться на форумах с заграничными коллегами. Но пойти учиться самой после своего же глупого вопроса казалось как-то неправильно. Непедагогично. «Лучше поощрю кого-то из учеников, — размышляла она в перерывах между рассказами о вегетативном размножении фиалок и питании членистоногих. — Но кого? Тарасову? Зяблика? Панкратова? Или все-таки Лилю?»

Дело в том, что в 9-м «Б» было два претендента на звание лучшего ученика класса. Усердная Даша Тарасова с потрясающей памятью и талантливый, схватывающий все на лету Вадим Зяблик. Оба они прекрасно учились, не уступая друг другу ни в отметках, ни в авторитете, оба защищали честь школы на олимпиадах, обоим прочили большое будущее. И оба оставались заядлыми соперниками, что доводило и учителей, и соучеников до изнеможения. Все знали: если Тарасова написала сочинение, которое зачитали на уроке, Зяблик на следующий день подготовит такой доклад по истории, что старенькая Мария Петровна будет долго тереть лоб и чувствовать себя студенткой на лекции опытного преподавателя. Дать сертификат одному — обидеть другого. К тому же оба они были из обеспеченных семей, занимались с репетиторами и знали английский, а также и немецкий намного лучше, чем могла мечтать сама Инна.

Тогда, может, наградить Сашу Панкратова? В свои 14 лет Саша был кандидатом в мастера спорта по легкой атлетике и имел несколько кубков и медалей. Школа им гордилась и посылала на все соревнования. Спортивная слава вознесла самолюбие Панкратова до высот гораздо более значительных, чем те, которые он брал в прыжках, и Саша откровенно зазнавался. А вот учиться он не любил, хорошие оценки ему ставили, скорее, из уважения к его спортивным достижениям. В этом-то и крылся подвох: хотя знание английского Саше наверняка пригодилось бы (в будущем он собирался бегать и прыгать и по территории других государств), радости от такого подарка он не почувствует: зачем напрягаться еще и на курсах?

Тогда остается Лиля. Тоненькая блондинка с белесыми ресницами, Лилечка была племянницей Инны Викторовны. Правда, не родной, а по двоюродной сестре. До сих пор это хранилось в большой тайне, и знали секрет всего два человека: Иннина подруга, учительница химии Светлана Ивановна, и Лилина подруга, незаметная девочка Женя. А вот особенное отношение Иннухи к Лиле заметили многие, как та ни старалась его скрыть. Считали, что биологичка жалеет худенькую бледную девочку, хотя это «выделение» ребятам не нравилось. Причина, однако, крылась в другом, и даже не в родственных чувствах. В свое время Лилина мать, Иннина двоюродная сестра, выручила их семью крупной суммой денег, которые взяла у мужа. Потом с молодцом-военным она разошлась, а деньги эти как бы зависли в воздухе. Лилина мама о долге никогда не напоминала, но все знали, что он есть. Отдать деньги сейчас, под кризис, было нереально. И Инна сглаживала ситуацию тем, что взяла племянницу из другой школы под свое крыло. Поощрить Лилю — это как бы покрыть проценты. Но как объяснить это классу?

Целый день Инна Викторовна была сама не своя, тасуя в голове учеников, как карты. Она безумно устала, а решение так и не приняла. И после уроков поделилась проблемой со Светой, застав химичку в их общей подсобке. «А я тебе, Иннок, давно говорю, ты ему нравишься, и это все заметили», — сделала резюме Светлана Ивановна. «Тсс! — прикрывала Инна пальчиком пухлые, наряженные в вишневую помаду губы. — Не в этом дело. Я вот решить не могу, кому сертификат отдать. Курсы хорошие». «Иди сама, — не раздумывая ни минуты, выдала ушлая Света. — Твои оболтусы и не узнают. Их родители и так выучат, а ты на свою зарплату особо не разгонишься». Инна хотела было возразить, но тут обеих педагогинь привлек шорох, раздающийся прямо из-за двери подсобки. Биологичка резко толкнула дверь — и едва не ударила по лбу высокого и не в меру любопытного Антона Захарченко, шута и балагура 9-го «Б».

«А ты что здесь делаешь? Подслушиваешь?» — набросилась на него Инна, не скрывая досады. «Помилуйте, Инна Викторовна! Я пол подметал. Вы ж меня сами дежурным назначили!» — заныл Захарченко, с деланым усердием обметая муляж фламинго. «Не ври!» — «Да не вру я. Зря кричите», — Антон состроил обиженную рожицу, бросил веник, подмигнул фламинго и строевым шагом, высоко задирая длинные ноги, вышел из класса. «Тоже мне, шут гороховый», — пробурчала Инна. Недовольство от нерешенной проблемы все больше уплотняло воздух вокруг.

Спать Инна Викторовна легла в дурном настроении.

На следующий день она чуть было не опоздала на урок. Разобранная после тяжелой ночи, уставшим голосом она вещала об особенностях парнокопытных, а сама искала в столе сертификат: его вид, казалось, должен был придать ей силы. Но глянцевой бумажки нигде не было. Она точно помнила, что положила его на атлас растений, прикрыв газетами «Биология в школе». Сертификат исчез.

На перемене Инна трижды перетрясла сумочку. По бумажке перебрала содержимое стола. Тщетно! Куда он мог деться? Ведь, кроме Светы, о нем никто не знал. Но она не возьмет.

Тут же она вспомнила, как вертела в руках сертификат, когда у доски отвечала Тарасова — и как та внимательно смотрела на красочную картонку. Вспомнила, что забыла в классе мобильный — и просила Панкратова принести телефон ей в столовую, отдав ему ключи: своим ученикам Инна всегда доверяла. Вспомнила, как на большой перемене у ее стола все время вертелась Лиля. И наконец — удивленно-наивный взгляд Захарченко, обвиненного в подслушивании. В одночасье все вокруг стали врагами.

«Это он!» — почему-то не сомневалась Инна, представляя высокого сутулого Антона, перебивающегося с семерок на восьмерки и замучившего своими остротами не одного преподавателя. Учился он без энтузиазма, постоянно хохмил, и, пожалуй, серьезно Антона воспринимала одна лишь вахтерша, с которой он шутки ради здоровался по имени-отчеству. «Из зависти взял. Или из вредности. Пришел в класс пораньше — и забрал», — накручивала себя Инна, в душе надеясь, что сертификат вернут. Но прошел день, второй, а ничего не изменилось.

Инна потеряла покой. И в конце концов решилась подойти к Антону и напрямую спросить о сертификате. Только не в школе. «Я приду к нему домой. Без предупреждения. Застану его врасплох. Он не сможет соврать», — подбадривала она себя, переписывая адрес Захарченко в блокнот.

Лифт в облупленной панельной девятиэтажке не работал, и Инна поднималась на 6-й пешком. Она запыхалась, отдышалась, надела строгое выражение лица — и позвонила. Не спрашивая «Кто?», ей открыл сам Антон — в шортах и переднике в красный цветочек на голое тело. Аппетитно пахло чем-то жареным.

«Ну ничего себе! — Антон аж отшатнулся от удивления. — Вот это да! Чем обязан такой честью, Инна Викторовна?» — «Я по серьезному вопросу пришла, Антон». — «Тогда проходите, — тон его сразу изменился: пропали шутовские нотки. — Обувь можете не снимать, у нас полы грязные. И извините за вид — картоху жарю, мать со смены должна прийти и Валик с улицы. Я ж даже в глазок не глянул — думал, он».

Валик был младшим братом Антона и учился в их же школе в третьем классе. А вот отец — это Инна вспомнила только что — у Захарченко умер. Больной дедушка был главным мужчиной в доме.

«Деда спит, да он и не слышит, — словно прочитав ее мысли, сказал Антон. — Дрыхнет в основном. А вчера вообще с кровати свалился. Чай будете?» И мальчишка по-хозяйски, помешивая картошку в большой сковороде, поставил на огонь чайник.

Кухня была маленькой, «совковой», но уютной. Инна пила чай с лимоном и смотрела на то, как проворно ее ученик справляется с домашними хлопотами. Антон, вдруг повзрослевший лет на пять, рассказывал: «Вы не смотрите, что не убрано. Мать придет в себя — помоет. У нее депрессия: ляжет после работы и в потолок смотрит. А я не успеваю, Валька на мне, да и дед — как ребенок. Вы, наверное, пришли сказать, чтоб я учился лучше. Все-таки 9-й класс. Да я и сам знаю. Я уже за ум взялся, не думайте. Пойду, наверное, в 10-й, если вытяну. Мне ж в армию нельзя — на кого я их брошу? — он вздохнул. — А хотите, я вам что-то покажу?»

Инна послушно встала и двинулась за смуглой Антоновой спиной. Тот открыл дверь в комнату — и учительница обомлела. Стол и кровать были усыпаны разноцветными блестящими цветами… Нет, у цветов были усики. Бабочки! Крошечные и побольше, красные, синие, фиолетовые, золотые и нежно-салатовые — глаз не оторвать. «Что это?» — потрясенно протянула она. «Это мы с братом делаем. Тельце и усики — проволочные, а крылья — из специальной бумаги. Дорогая, зараза, но окупается. Продаем в магазины декора — их в горшки с цветами сажают или на шторы вешают. Матери помогаем». И прибавил гордо: «Это меня отец когда-то научил». Инна рассеянно молчала. Потом вздохнула: «Красиво!»

«А зачем ты тогда в подсобку заглядывал?» — спросила она уже у выхода. «Так пацаны мои кроссовки куда-то закинули, думал, может, к вам», — Антон виновато улыбнулся. На этом разговор иссяк.

Не оставалось ничего другого, как идти с повинной к директору…

«У меня две новости, и обе плохие. У нас в школе вор, и ваш подарок украли», — без обиняков выложила Инна. Выслушав ее рассказ, Павел Дмитриевич заулыбался. «Инночка, — он впервые назвав ее по имени, без отчества. — Ей-богу, вы зря отчаиваетесь. Пропала бумажка, кстати, не факт, что ее украли. Зарезервированное же место на курсах осталось. Я сейчас же перезвоню своему другу — организатору этих курсов, и он лично впишет вашу фамилию в список участников».

Фуух! Гора свалилась с хрупких плеч Инны Викторовны. «Вы меня возвращаете к жизни, — без кокетства улыбнулась она. — Только вписать надо не мою фамилию. И хорошо бы получить дубликат этой бумажки…»

Весь 9-й «Б» был в сборе. «Ребята, внимание! — Инна обвела взглядом своих загоревших и вытянувшихся за лето учеников. — Неделю назад директор вручил мне сертификат на курсы английского языка. Я решила поощрить кого-то из вас, но долго не могла выбрать кандидатуру (все начали перешептываться и поглядывать на сидящих в разных рядах Тарасову и Зяблика). Так вот. На курсы пойдет… Антон Захарченко».

Гробовая тишина зависла над классом. Инна сканировала взглядом учеников. Даша Тарасова смотрела в окно, вроде ей до всего этого не было дела. Вадим как-то насмешливо улыбался, дескать, знаем мы ваши курсы, бывали и на лучших. Саша Панкратов играл мобильным под партой. Лиля недоуменно смотрела на тетю. Сам Антон был настолько смущен и растерян, что еле выдавил из себя слабенькое «спасибо». А может, он растерялся потому, что сертификат у него уже был?…

«А почему ему?» — вдруг спросил кто-то на задней парте. Инна была готова к этому вопросу. «Вы знаете, что английский у Антона хромает. А поскольку в этом году он планирует подтянуть все предметы, эти курсы будут для него стимулом и хорошим начинанием. Давайте поаплодируем Антону». Раздались сначала неуверенные, а потом все более звучные аплодисменты. Все-таки Антон был неплохим парнем, и в классе его любили. У Инны отлегло от сердца…

А утром она нашла на своем столе маленькую перламутровую бабочку, выглядывающую из-за степлера. Такая же, только розовая, украшала пенал с ручками. Еще одна, фиолетовая, притаилась на обложке справочника по ботанике. Несколько бабочек она обнаружила в вазонах с цветами и одну — даже в коробочке для мела. Это было так восхитительно!

Прошло еще две недели. История с сертификатом начала забываться, хотя Инна Викторовна больше не оставляла в классе сумочку с деньгами. Приближался ее день рождения. Так как дата была некруглая, Инна решила позвать только родителей и двух лучших подруг, в том числе и Свету. Собиралась приготовить свое фирменное жаркое и вечером вытащила из морозилки великолепный ошеек, который купила специально под праздник. Освобождая мясо от газет и кулька, она вдруг насторожилась: среди бумаги мелькнул до боли знакомый рисунок. Она быстро развернула газету и с ужасом обнаружила в ней замерзший, пропитанный мясным соком сертификат. Первая мысль была нелепой: кто-то подложил! И вдруг она вспомнила, как на автомате в тот злосчастный день сунула в сумочку несколько газет, как впопыхах покупала мясо по очень хорошей цене и как сама завернула кулек в газету, чтобы не потек… Стало смешно и очень стыдно. «Как я могла думать на детей?» — ругала она себя.

И чтобы хоть как-то оправдать свой класс, впервые позвонила на мобильный Павлу Дмитриевичу. «Вы, ради бога, извините, — несколько раз повторила она. — Но тут такое! Я нашла сертификат!» Директор долго смеялся. Вдруг его голос стал серьезным. «Знаете, Инночка, раз уж вы мне сами позвонили… Я давно собирался, и все никак не представлялся случай… Давайте отметим такую славную находку и вместе поужинаем!»

Инна Викторовна, как вы понимаете, не отказалась.

Вне зоны доступа

— А может, все-таки останешься?

Маша в упор посмотрела на Ромку.

Тот лишь нахмурил брови, отбросил со лба светлую челку и невозмутимо продолжил сборы.

— По-моему, все уже решено. Зачем начинать сначала? Всего две недели — и я вернусь. Они быстро промелькнут.

— Но я не смогу взять отпуск через две недели, ты же это знаешь! У меня будет важная презентация! Потом тренинг. А потом лето закончится. Я же говорила тебе, — Маша изо всех сил старалась сохранять спокойствие.

— Значит, будет другое лето. Или осень. Чем плоха осень? Бархатный сезон, самый смак! Ты на кухню? Захвати там на столе упаковку чая.

«Не будет другого лета». Маша с ненавистью переступила через груду альпинистского снаряжения, пнула ногой видавший виды Ромкин спальник и ушла в ванную. Со звоном закрыла щеколду, резко и быстро сбросила с себя всю одежду и стала под обжигающий душ. Тут, под струями воды, она наконец дала себе волю. Слезы обиды катились по мокрым щекам, смешивались с горячей водой и стекали, стекали в темную, поржавевшую у основания трубу, образуя живую воронку. «Так и время утекает в черную безызвестность. Через полгода мне 29. И ничего нет. Ни семьи, ни ребенка, ни квартиры. Один Ромка со своим альпинизмом. Не хочу больше! Не могу!»

Маша вспомнила прошлое лето. Тогда тоже была важная экспедиция, из-за которой они так и не поехали на море. Но Маше, влюбленной, переполненной счастьем, казалось естественным отпускать милого за тридевять земель и смиренно ждать его возвращения, вычеркивая дни в календаре с котиками. Он действительно вернулся. Но к ней ли? Снова сборы, траты на дорогущее снаряжение, разлуки, волнения. Стало понятным, почему от Ромки сбежала Машина предшественница. Чтобы терпеть такое, нужны железные нервы. «Лучше бы ты себе девчонку из скалолазок нашел, вместе с ней и карабкались бы на вершины», — как-то в сердцах бросила Маша любимому после очередного выяснения отношений. «Да ты что? — искренне удивился тот. — Они же все сумасшедшие! Ну какая нормальная баба полезет с грузом по отвесной скале, рискуя жизнью? У женщин — другое предназначение». «Какое? Рожать? Я не против! Но ведь ты, ты же сам кричишь, что не готов стать отцом», — завелась Мария. «А что поделаешь, если это так? — засмеялся Ромка, подхватил легонькую Машку на руки и закружил по комнате. — Ну посмотри на меня! Разве скажешь, что мне скоро тридцатник? Да никогда! Какие дети? А жить где? Погоди, вот бизнес пойдет, остепенюсь — и тогда… Троих обещаю!» «Скорее б ты уже остепенился», — подумала тогда Маша, но вслух ничего не сказала. Она еще надеялась, что у них сложится.

А вот не складывалось. Еще в начале весны они с Ромкой договорились: в июне он едет на свой Кавказ, а в первые недели июля они вместе отправляются на море в романтическое путешествие. Заявление на отпуск Маша написала за месяц, тогда и билеты купила. Подогнала все дела, договорилась, кто ее будет замещать в офисе. А у Ромки в июне поездка сорвалась: у кого-то из ребят не получилось, кто-то что-то не успел… И перенесли ее как раз на эти две недели! Выбор любимого был однозначным: Кавказ. «Ты не понимаешь, сколько я к ней готовился! Для меня это жизненно важно, — объяснил ей Ромка. — С тобой я могу в любое другое время поехать, а с ребятами — нет». Вот и все.

Через час они вдвоем пили чай на маленькой кухне. Маша больше не переживала. Было у нее такое свойство: переболеть проблемой, принять жесткое решение — и остановиться. Не думать, не вспоминать, не волноваться. Будто кто-то поворачивал невидимый рычажок в ее умной головке и враз отключал все эмоции. Маша смотрела на кусок потемневших от времени обоев, свисающий за холодильник (Ромка все подклеить обещал), и думала: это все для меня уже закончилось. А Ромка, принимая молчание любимой за смирение и согласие, терся колючей щекой о ее щеку и мурчал: «Маша, Машенька, Мар-р-руся, хор-р-рошая девочка, умная». Была у него такая странность: этот сильный и бескомпромиссный мужчина в минуты нежности отчего-то ужасно любил изображать кота. Сначала Маше это нравилось. Затем удивляло. А потом как-то привыкла. Кот — он и есть кот. Хитрый. Гуляющий сам по себе.

Поезд уходил поздно вечером. Маша нарушила традицию: не стала провожать Ромку на вокзал. «Такси вызовешь», — улыбнулась она. «Ну Машуль, солнышко, ты же меня простила». — «Все будет хорошо, Рома. Я просто спать хочу. Удачи тебе!» — «Я позвоню!» — «Как у тебя получится»… «Наверное, рядом с ним и должна быть такая женщина. Неприхотливая, смиренная, терпеливая. Жаль, что я не такая».

Она даже не стала ждать, когда отправится поезд. Достала мобильный, набрала номер. «Влад? Это Маша. Помнишь, что ты мне предлагал? Ну как, предложение в силе? Тогда забери меня. Через полчаса — я оденусь. Да нет, лучше все-таки оденусь. Просто посидим где-то. Для начала».

Ох, и удобно же в этих новых машинах! Маша раскинулась на переднем сиденье Владовой хонды и зажмурила глаза от удовольствия. Легкий голубой сарафанчик на бретельках, под ним — несколько ниточек роскошного белья — вот и все, что на ней было. Ах да, еще босоножки Carlo Pazolini, подарок себе к началу несостоявшегося отпуска. Теперь сложное сплетение бирюзовых и золотистых кожаных ленточек валялось где-то под сиденьем, освободив маленькие красивые ступни с наманикюренными пальчиками. Как легко!

«Куда едем? — Влад был в отличном расположении духа. — Я так рад, что ты позвонила! Я уж и не надеялся», — он вел машину так легко, будто сидел за рулем с рождения.

«Знаешь, мне все равно. Выбирай на свой вкус». — «Может, в «Арену»? — «Куда хочешь!» — в Машином голосе чувствовалась странная беспечность, присущая либо камикадзе, либо сумасшедшим. «Постой, у тебя что-то случилось? — он вдруг перестал искриться. — Ты какая-то не такая сегодня. Ты же знаешь, я хочу, чтоб у тебя все было хорошо». — «У меня все уже хорошо. Я сижу в шикарной машине, с шикарным парнем, молодым, неженатым, который, по-моему, ко мне неровно дышит, — Маша подмигнула. — И сейчас мы будем развлекаться!» — «Э-э-э, — Влад немного замялся. — Ты что, поссорилась со своим экстремалом?» — «Я? Поссорилась? Да нет. Я от него ушла. Только он еще об этом не знает». Влад от неожиданности притормозил: «Машка! Так ты теперь свободная женщина? К тебе можно по-серьезному приставать? Вот это да! Вот это удача!»

Они пили розовое шампанское, заедая его морскими деликатесами, и Маша думала: «Какая же я дура! Какая непроходимая идиотка! Влад — это же просто песня. Настоящий мужчина. Где были мои глаза раньше? Ну и что, что он младше меня. Четыре года — это такая мелочь»… Часа через два настоящий мужчина уже по-свойски обнимал румяную, теплую Машу и жарко шептал на ухо: «Машуля, поехали ко мне. Если захочешь — будем спать на разных диванах. Ты же свободна! Просто будем рядом!» «Не-е-ет, — крутила головой Маша, пытаясь сохранить остатки трезвости. — Нет, Владик, не все сразу. Вези меня домой. Завтра увидимся».

Влад не поленился и поднялся пешком на 4-й этаж. «Ну вот, как ты и хотела. С доставкой на дом. Можно зайду?» Пока Маша пыталась что-то возразить, он уже впорхнул в переднюю. Бросил беглый взгляд на пожелтевшие обои, сделал широкий шаг, оказался у двери кухни, огляделся и присвистнул: «И здесь живет моя принцесса?… Снимаете?» «Угу», — промычала Маша, которая к тому моменту решила: будь что будет, ей уже все равно. Но ничего не было. Влад через секунду уже стоял у входной двери. Чмокнул ее на прощанье в щеку: «Завтра позвоню!» — и скрылся в темноте подъезда. Остался лишь запах дорогого парфума, который сонная Маша не стала смывать под душем.

Она едва успела позавтракать печеными яблоками (после вчерашней трапезы ничего другого не хотелось), как запищал мобильный.

«Ромка доехал», — по привычке подумала Маша. Но трубка зазвенела бодрым голосом Влада. «Доброе утро, принцесса! Проснулась? Я тебе уже квартиру снял. Даю два часа на сбор вещей (бери самое необходимое) — и я за тобой заезжаю». — «А на работу?» — «У тебя же сегодня начался отпуск, соня!»

Квартира была просто роскошной. Всего одна комната, но евроремонт. В стену вмонтирован аквариум! Какой шик! А в ванной — Маша чуть в обморок не упала — джакузи. Да и ванной это назвать сложно — мини-бассейн какой-то. «Влад, слышишь, — тихо сказала она. — Здорово, конечно. Спасибо! Но я за такое не смогу платить». — «Обидеть меня хочешь? Все уже заплачено. Хоть во время отпуска поживи как человек. А потом посмотрим». — «Нет, нет. Я не хочу быть содержанкой». — «Это подарок. По-да-рок. Могу я сделать подарок женщине, которая мне нравится? Если средства позволяют? А они позволяют, не беспокойся. Есть только одно условие…» — «Какое же?» — Маша прищурилась. «Не забывай рыбок кормить. Корм в нише под аквариумом». «Ладно, — она сдалась. — Заноси вещи».

«Интересно, а какой он в постели? Вдруг он вообще импотент? Иначе почему так со мной носится?» — лихорадочно думала Маша, раскладывая одежду по полочкам шкафа, еще пахнущего деревом. Потом вспомнила вчерашний вечер, жаркие объятия Влада и сама себе улыбнулась: вряд ли. Они познакомились на одной из корпоративных вечеринок — он был в числе vip-гостей. Маше как маркетинг-менеджеру поручили всех развлекать, и она старалась вовсю — развлекала Влада остроумными шутками, веселыми историями, кокетничала с ним: главное, чтобы гость остался доволен. В конце вечера обменялись визитками.

«Обязательно приглашу вас на кофе», — пообещал тогда Влад. «Как же, пригласишь. Такие шикарные котяры, как ты, с простыми девушками дружбу не водят», — подумала тогда Маша, из странного чувства социальной обиды причислив себя к «простым девушкам». Но Влад, как оказалось, слов на ветер не бросал. Когда они пили капучино с корицей в одном из недешевых заведений Киева, Маша сразу призналась, что она занята — живет с парнем. «Жаль, — просто ответил Влад. — Ты мне очень понравилась. А это со мной бывает редко. Если не секрет, сколько тебе лет?». «28», — Мария не любила приукрашивать действительность. «Ну и ну! — засмеялся ее визави. — А выглядишь моей ровесницей!» — «Сколько же тебе?» — «24». Теперь пришла Машина очередь удивляться: «И ты уже так высоко стоишь?» — «Я работаю с 16 лет. Но у меня нет высшего образования. Честно говоря, это мой комплекс». — «Ну что ты! Ты производишь впечатление очень интеллигентного человека»…

Тогда они проболтали, кажется, часа три. «Послушай, — сказал на прощанье Влад. — Не в моих правилах приставать к замужним. Но если ты захочешь меня видеть — только набери номер. Я приеду в любой момент».

«Я не замужем», — хотела возразить Маша, однако промолчала. На тот момент она была с Ромкой — и все остальное не имело значения.

А Ромка даже не позвонил. Просто смс сбросил: «Добрался отлично, тел. отключу, выйду на связь ч-з неделю». «Да хоть ч-з месяц», — подумала Маша, а сама почувствовала, как в груди предательски нарастает тяжелый комок. Все-таки Рома… Он такой… Такой… «Ну и какой? — надменно спросила рациональная часть психики. — Упрямый, резкий, своенравный?» — «Да нет же, нет! Смелый, рисковый, легкий на подъем». «Замолчи! Замолчи! — закричала Маша самой себе. — Все уже решено. Точка».

С Владом было здорово. Смущало одно: бессистемность. Он появлялся в самые непредсказуемые моменты. Маша погружалась в джакузи, а он звонил: «Одевайся, едем на презентацию». Или в 10 вечера кричал в трубку: «Я сейчас буду, не ложись!» Мог чуть ли не на сутки забрать ее в Гидропарк предаваться пляжным наслаждениям, а на следующий день появиться только ночью. «Пожалуй, быть женой бизнесмена не легче, чем альпиниста», — думала Маша в такие моменты. Она еще не могла привыкнуть к его телу: после худощавого, мускулистого Ромки, Влад казался ей великаном из детской сказки. Ее умиляла его привычка причмокивать во сне. И пить по утрам молоко со свежей булочкой. «Ну, ты совсем как дитя», — смеялась Маша. Влад всерьез обижался: «Не веришь, что я совершеннолетний? Тогда поехали в загс. Завтра!» Похоже, ему во что бы то ни стало хотелось доказать свою взрослость… «Мы полторы недели вместе. Остынь. Ты завтра меня бросишь». «А вот и не брошу! — кричал Влад. — Я люблю тебя! Люблю! Понимаешь?!!»

А Ромка на связь все не выходил. Сначала Маша старалась об этом не думать. Потом все же решилась набрать его номер. Не для того, чтобы сказать о своем уходе (это она уже сделает по его возвращении), а чтобы убедиться: с ним все в порядке. Металлический голос автоответчика: «Ваш абонент вне зоны доступа». День, два, три — те же слова. «Наверное, мобилка села», — успокаивала себя Маша, отгоняя плохие мысли.

В субботу он не вернулся. Она специально, втайне от Влада, поехала на вокзал встречать поезд из Минеральных Вод. Уставшая проводница сказала, что места всю дорогу пустовали.

У Маши поднялась температура. Она рассказала обо всем Владу. Ее трусило. Они вместе ездили на старую квартиру, чтобы найти блокнот с координатами Ромкиных друзей, членов экспедиции. Звонили всем — впустую. Связались с их женами, подругами, мамами — кого удалось вычислить. Те тоже были на грани отчаяния. Всех лихорадило. Маша висела на телефоне, а в перерывах плакала на плече у Влада. Лето, свобода, солнце, отпуск — все это казалось эпизодом из яркого кинофильма. Она вспоминала страшные сюжеты о погибших альпинистах. Видела безжизненное Ромкино тело, распластанное где-то на скалах между Эльбрусом и Казбеком за пару тысяч километров отсюда. Ее грызла черная мысль: это наказание. Нужно было подождать до его возвращения, а потом начинать крутить роман с другим. Хотя какая уже разница? Где ты, Ромка, отчаянный Ромка?! Вне зоны доступа. Почему она здесь, а он там? Что она делает вместе с этим мужчиной? Что ее ждет? Ответы на эти вопросы были тоже вне зоны доступа.

Он вышел на связь через три дня. Три дня, за которые Маша прожила целую жизнь. Просил выслать денег и перезвонить всем, кому можно. Сказал, что случился обвал. Слава богу, все живы. Но есть травмы. У него самого сломана нога, и сейчас он в госпитале в каком-то горном селенье. «Ромка, Ромочка, ты жив! Как здорово!» — ей не хватило духу сказать сейчас, что она уже не с ним.

Когда он приехал, Маша его не узнала. Никогда он еще не возвращался с гор таким потемневшим. Наоборот, всегда светился — силой, энергией, любовью. А тут словно год в подземелье просидел… На вокзале все молчали. Потом она поймала такси, и Ромка, опираясь на самодельный костыль, попрыгал к машине. «Мы чудом выжили», — только и бросил он за всю дорогу.

Она помогла ему взобраться на их 4-й. Он вошел, окинул взглядом полупустую квартиру и потемнел еще больше. «Маш, ты че? Съехала?» Она опустила глаза. «Прости. Сразу, как ты уехал. Я же не знала, что все так…» Она ждала чего угодно: крика, бьющейся посуды, немого укора, уговоров. А Ромка неуклюже сел на диван, привычным жестом смахнул со лба прядь светлых волос и вдруг… заплакал. «Потерял я тебя. Потерял. Маруся моя, хорошая девочка… Я же чувствовал это. Лежал там с перебитой ногой и чувствовал, что ты — всё…»

Маша стояла и не знала, что делать, как реагировать. Как же было больно внутри! Словно кто-то маленький и невидимый острыми когтиками вырывал кусочки ее сердца, ууу! «Я буду приезжать. Убирать, готовить. Не бойся, я не брошу тебя в такой момент».

Он вдруг вытер слезы и разозлился, то ли на Машу, то ли на свою слабость: «Зачем мне твоя уборка? Я не инвалид! Разберусь без тебя, дорогая. Ушла, значит, ушла. Просто тяжело. Тяжело, понимаешь?»

Ей хотелось упасть перед ним на колени, обнять его, прижать к себе — такого несчастного, беззащитного, родного. Пожалеть, расцеловать, успокоить. Но Маша понимала — это не выход. Придет завтра, и все повторится. Сборы, экспедиции, горы, обвалы. А она больше не хочет так жить. «Прости», — повторила тихо и бесшумно вышла.

Машину ловить не стала — села в маршрутку. По дороге купила свежий выпуск Aviso. Дома методично звонила по объявлениям. Раза с 15-го удалось найти что-то подходящее по расположению и цене. Договорилась. На автомате покормила рыбок. Начала упаковывать вещи в чемодан, подумав: как хорошо, что не все успели перевезти. Позвонил Влад. «Завтра я освобожу квартиру, — сказала без предисловий. — Какое-то время мы не будем видеться». Напряженное молчание. «Да, я все понимаю. Тебе помочь с переездом?». На секунду задумалась: «Лучше я сама». — «Ты мне позвонишь?» — «Обязательно».

Новая квартира оказалась уютной и светлой. Жаль, рыбок не было. Но потом можно купить. Парочку гуппи, например. Маша с удовольствием обустраивалась.

В жизни бывают светлые и темные полосы, думала она. А бывают бесцветные. Когда ничего не происходит, ни хорошего, ни плохого. И этот период нужно просто пережить. Как будто идешь по асфальту, вперед и вперед. Шаг за шагом. Туда, где зелень и солнце, где счастье и жизнь. И в один прекрасный день вся эта долгая и скучная асфальтовая дорога останется позади. Вне зоны доступа.

Крымское приключение

Весенний Крым прекрасен. Уткнувшись носом в стекло автобуса, я наблюдала за мелькающей чередой красок: юная свежая зелень, нежные бело-розовые цветы, темно-зеленые конусы кипарисов, голубизна неба, смешанная с белым пухом облаков, — как здорово, что я приехала сюда! Подальше от слякотной серости столицы, грустных мыслей, обиды и неопределенности. Асфальтовая дорожка привела меня к главному корпусу санатория, мне выдали ключи от номера, и тем же вечером я любовалась безбрежным морем, слушала шум прибоя и ходила босиком по гладкой прохладной гальке.

Мой номер оказался большим и светлым, с огромным балконом и чудесным видом. А моими соседями — милая пара молодоженов, влюбленных и светящихся от счастья. Ее звали Света: невысокая рыженькая девушка со смешными веснушками, которые она, по-видимому, пыталась закрашивать тональным кремом. Его — Валерой: светловолосый, голубоглазый молодой человек, очень серьезный на вид. Но стоило ему улыбнуться — и задорные ямочки появлялись на щеках, что делало его лицо совершенно беззащитным. Мы познакомились на следующий день после моего приезда, столкнувшись в коридоре. Поскольку в это время года санатории обычно пусты, радуешься любой возможности перекинуться несколькими словами с живым собеседником. Конечно, видеть чужое безоблачное счастье в моей ситуации было равносильно легкой пытке. Но Света с Валерой оказались такими славными людьми, что я искренне порадовалась их соседству. По утрам мы вместе шли на завтрак в столовую, размышляя вслух, какие экскурсии стоит посетить, и пытаясь предугадать погоду. По вечерам иногда сидели за бокалом густого ароматного бастардо в прибрежном кафе и просто смотрели на море. Похоже, их не смущала моя компания: они нежничали, не стесняясь, беспрестанно чмокали друг друга, обнимались, но все это выглядело настолько естественно, что я быстро привыкла. Казалось, что они долго-долго не виделись и теперь пытаются наверстать упущенное, не обращая внимания на окружающих. Порой, когда Света на минутку отлучалась, я перехватывала Валерин взгляд, которым он провожал свою подругу. Сколько любви и нежной печали было в нем! Отчего он грустил?…

Глядя на них, я играла сама с собой в жестокую, но сладкую игру: представляла себя на месте Светы, а Павла — на месте Валеры. Я прекрасно отдавала себе отчет в том, что этого никогда не будет. И в то же время пыталась таким изощренным способом восполнить эмоции, которых мне так не хватало.

С Павлом я познакомилась год назад на выставке компьютерных технологий, где представляла стенд нашей фирмы. В первую минуту он мне не понравился: невысок, худощав, одет немного неряшливо. Однако стоило ему заговорить, и я начала потихоньку таять: в его глазах было столько неподдельного интереса к моей жизни и ко мне самой, а в голосе — столько мальчишеского задора, что у меня, 27-летней одинокой девушки, не оставалось никаких шансов. Мы катались по городу на его стареньком «фольксвагене», смаковали кофе в недорогих кофейнях и наслаждались вспыхнувшим между нами чувством. И для меня, и для него это было совершенно неожиданно. Однако от этого еще более остро и прекрасно! Нужно быть честной: мы никогда бы не были вместе. Его неуемной энергии оказалось слишком много. Он всегда куда-то спешил, оба его мобильных постоянно пищали, его разрывали на части, и смириться с этой вечной суетой вокруг Павла мне — организованной, последовательной, привыкшей жить по плану, — было непросто. Хотя, возможно, я привыкла бы к этому. Как и к его подростковой манере одеваться: рубашка навыпуск, ворот нараспашку. Проблема была в другом: Павел оказался женат. В принципе, к его чести, он не пытался это скрывать, хотя и не носил обручального кольца (как, впрочем, многие мужчины сегодня: даже на пальце Валеры я не заметила колечка). И я знала, на что шла. Но нас так закрутило, что нажать на стоп-кран не было никаких сил. Моей целью не был развод — о нет, я уважала семью Павла и принимала ее. Я хотела провести с ним хотя бы неделю отпуска, чтобы он всецело принадлежал мне и мы бы не отсчитывали минуты, отведенные нам для счастья. Непременно на море! Мы планировали наш отдых трижды: покупали билеты, бронировали места в санатории, а за день до отъезда отказывались от брони и сдавали билеты обратно. Непредвиденные обстоятельства выскакивали в жизни моего ненаглядного, словно гаишники на дороге в тот момент, когда ты задумывал повернуть на двойной осевой. В последний раз Павел клялся мне, что нам больше ничто не помешает и всю неделю мы будем только вдвоем! Но за день до отъезда, когда я уже упаковала чемодан, он, запинаясь, сообщил о съезде рейсеров, который никак нельзя было пропустить (несмотря на недетский возраст, 35, экс-любимый обожал гонки). В тот момент я поняла: семья, дети от первого и второго брака, две работы, рейсинг, собака — чересчур много. В этом списке я всегда оказываюсь последней. Поэтому нужно уйти сейчас. Я сказала ему: «Удачи!» и поехала отдыхать сама.

Ласковые морские волны зализывали мои душевные раны. К концу двухнедельной смены я перестала скучать. Мне даже захотелось совершить какой-то яркий поступок, чтобы путешествие запомнилось надолго. И я решила пойти в горы. Нет, конечно же, не сама. Можно найти хорошего инструктора, который повел бы укромными тропками к красотам, спрятанным в чащах крымских лесов. Однако вдвоем с незнакомым мужчиной (а мне казалось, что инструктором непременно будет мужчина) лазить по лесу страшновато. И я предложила Валере и Свете составить мне компанию. Они и минуты не колебались: Света захлопала в ладоши, и мы стали готовиться к однодневному походу.

Оказалось, это не так-то просто. Сначала мы долго искали человека, который согласился бы стать нашим проводником. «После дождей много грязи», — отказывались местные. В конце концов вести нас в горы согласилась… девчонка лет 20. Юная, веселая Арина уверяла, что отлично знает местность и много с нас не возьмет, и вообще мы не пожалеем — такие места покажет!

Хорошие туристские ботинки были только у Валеры: мы со Светой щеголяли в модных кроссовках, весьма красивых, но предназначенных скорее для прыганья в спортзале, чем для походов по пересеченной местности. Не было у нас ни котла, ни «шмеля», ни сухого спирта, но мы дружно решили, что один день без горячего — не так уж и страшно. Кое-как собравшись, мы двинулись в путь.

Бойкая Арина бодро шагала впереди и не останавливаясь щебетала о прошлогодних туристах, о мартовской предвыборной кампании, которая докатилась и до ее поселка, и о том, что летом она снова поедет поступать в Симферополь. Я шла следом: идти было нетяжело, терпкий аромат хвои и многотравья слегка кружил голову, а вокруг было столько зелени и солнца, что все это хотелось немедленно сфотографировать, или нарисовать, или хотя бы просто запомнить! За мной следовала Света: то и дело я слышала ее заливистый хохот, а замыкал цепочку Валера. Мы часто останавливались: рассмотреть поближе диковинный куст, перекинуться парой-тройкой замечаний, попить воды или просто отдохнуть. Я много снимала. В особо сложных местах Валера лез вперед и по очереди помогал нам, трем девушкам, преодолеть препятствия.

К вечеру мы начали уставать. Обед из бутербродов и фруктов давно был съеден, пейзажи уже не радовали, хотелось поскорее принять теплый душ и развалиться на удобной кровати. «Ох уж эти горожане, — улыбалась Арина. — Ладно, еще немного — и будете дома». Однако прошел час, другой, а поселка все не было. Я заметила, что Арина начала нервничать. Темнело.

В какой-то момент стало ясно: мы заблудились. Наша юная провожатая была напугана не меньше нас: она то и дело озиралась по сторонам и повторяла: «Этого не может быть. Вот увидите, сейчас мы выйдем на нужную тропу. Я знаю эти места!» Мы пробирались сквозь заросли колючих кустарников (наверное, можжевельника), но тропы не было. Еды и воды практически не осталось, все не на шутку продрогли. Я старалась не поддаваться панике и утешала себя тем, что уйти далеко от цивилизации мы все равно не могли, и рано или поздно увидим огни какого-то села. Валера держался молодцом: «Девчонки, все будет хорошо!» — то и дело подбадривал он нас. Света сначала притихла, но когда на чащу навалилась темнота, с ней стало происходить что-то невообразимое. Она дрожала, беззвучно плакала и постоянно прижималась к Валере. «Милая, солнышко, успокойся, мы скоро выйдем, еще чуть-чуть», — подбадривал он ее. Но Свету все больше бил озноб. При этом время от времени она произносила странные фразы: «Мы не выйдем. Мы никогда не выйдем. Это же наказание, неужели ты не понимаешь? Наказание за все то, что мы делаем. Как же Лиза? Как же будет Лиза?» Валера смотрел на нас с каким-то виноватым видом. «Она сильно разволновалась, — пытался он оправдать любимую. — Скоро мы выберемся, и все будет отлично. Она успокоится». А Света, словно не слыша, всхлипывала: «Это все я, только я виновата! Бедная Лиза! Бедная девочка! Лерик, лучше бы ты не любил меня так сильно…»

Я до сих пор помню ее плач. Плач беззащитного, загнанного в угол существа. Видимо, она думала о чем-то очень плохом…

Через час блужданий нам удалось выбраться на нужную тропу. К 11 вечера мы уже были в поселке и пили глинтвейн в Аринином доме. Девчонка отказалась брать деньги: «Все так глупо. Я где-то не там свернула. Это мой первый прокол. Извините». Света ожила: от горячего вина ее глаза разгорелись, она перестала дрожать и молча сжимала Валерину руку. Каждый из нас, похоже, пребывал в состоянии странной эйфории: вроде ты был на волосок от пасти дракона, и вдруг прилетели добрые эльфы и унесли тебя во дворец со скатертью-самобранкой. В тот день мы не стали возвращаться в санаторий, а уснули прямо у Арины на полу, на одеялах, заботливо постеленных хозяевами. И утром, вспоминая вчерашнее приключение, все вчетвером уже весело смеялись.

Потом, в санатории, Света улучила минутку, когда Валеры не было рядом, и тихо сказала мне: «Я вела себя, как сумасшедшая. Наверное, у меня клаустрофобия или что-то в этом роде. Надеюсь, ты не думаешь, что я того?» — «Ну что ты, — успокоила я ее. — Просто экстремальная ситуация, у меня тоже нервы чуть не сдали. Хорошо, что все позади» — «Надеюсь», — философски заметила она. И добавила спустя полминуты: «Ты не представляешь, как я его люблю!»

«Счастливая», — подумала я ей вслед.

Мы уезжали в разное время и даже не успели толком попрощаться. Потом я часто вспоминала эту пару, глядя на красочные фотографии крымских пейзажей. Валеры и Светы на снимках не было — почему-то они избегали фотографироваться. По какой-то глупости мы не обменялись ни адресами, ни телефонами, а ведь могли бы встретиться, поболтать за чашечкой кофе. Это приключение в крымских горах очень сблизило нас. Но увы…

Из Крыма я вернулась свободной и окрыленной. На звонки Павла даже не отвечала: первое время он еще пытался восстановить отношения. А вскоре я встретила Андрея. Ему тоже было 27, он тоже был одинок, и ему так же не хватало меня, как мне — его. Мы вцепились друг в друга с такой силой, что стало понятно: это судьба, и ничего тут не попишешь. Его голубые глаза и ямочки на щеках чем-то неуловимо напоминали Валеру. И я думала о том, что с ним буду так же счастлива, как тогда были счастливы эти двое.

А через год я встретила Свету. Гуляя по центру Киева, мы с Андреем забрели в Природоведческий музей. В детстве меня туда часто водил отец, биолог. Мы приходили в музей на целый день: исследовали несколько этажей, съедали по бутерброду, потом неспешно досматривали экспозицию, и те выходные были самыми яркими в моей жизни. Теперь же захотелось разделить минуты детского счастья с любимым человеком. Я даже пыталась вспомнить папины объяснения!

Рассматривая чудесной расцветки тропических птиц, я прямо перед собой увидела женщину, которую не сразу признала. Со «взрослой» высокой прической, в темном ажурном свитере, с уставшими глазами, она совсем не была похожа на то светящееся от счастья создание, которое я видела в Крыму. Я узнала Свету только благодаря веснушкам… Она держала за руку милую девчушку лет пяти, с рыжими кудряшками, собранными в два смешных хвостика, одетую в зеленый комбинезон с дракончиками. «Это колибри, доченька», — говорила она ей. «Света!» — закричала я, не скрывая радости. И чуть было не добавила: «А где Валера?». Но, наткнувшись на ее взгляд, я вдруг замерла и осеклась на полуслове. Тепло узнавания в них молниеносно сменилось страшным испугом, смешанным с мольбой. Света смотрела на меня и словно беззвучно просила: «Молчи». Сбитая с толку, я вцепилась в руку Андрея. Улыбка словно стекла с моего лица. И вдруг я увидела в двух шагах от моей крымской знакомой высокого полного мужчину в твидовом костюме, немолодого и строгого на вид. «Лиза, а ну-ка иди сюда, — позвал он рыжеволосую кнопку. — Посмотри на эту птичку. Сейчас папа прочитает, как она называется»… В этот момент всему нашлось объяснение. И той Светиной истерике в горах, и печальному Валериному взгляду, которым он иногда провожал любимую, и факту, что кольцо носила только Света.

В тот день я неистово любила Андрея. И думала о том, как же щедры ко мне небеса. Ибо самое большое счастье — быть рядом с тем, кого любишь. Смотреть на него, ежеминутно касаться, слышать его голос, засыпать в его объятиях, даже ссориться иногда — в шутку, несерьезно. Ведь вы все равно всегда будете вместе!

Жемчужная королева

Белый, розовой, желтоватый, черный с бронзовым отливом, идеально круглый, грушевидный, странной неправильной формы, мелкий и крупный — она могла перебирать нитки с жемчугом часами. Гладкие на ощупь, чуть прохладные, но быстро нагревающиеся от тепла ладоней жемчужины успокаивали ее и наполняли сердце светом. Все другие драгоценности оставляли ее равнодушной. И кроваво-красные рубины, и цвета кошачьих глаз изумруды, и даже сверкающие бриллианты казались ей холодными стекляшками, а жемчуг — он был живым. Отец-ювелир научил ее с первого взгляда отличать настоящие камни от подделки. Она могла определить, из какого региона привезена жемчужина, в чреве какого моллюска она созрела — о ее умении разбираться в жемчуге в ювелирных кругах ходили легенды. К ней на оценку везли жемчуг отовсюду — и этим она теперь зарабатывала, потому что не желала зависеть от родителей. Для нее это было действительно достижением, ведь она была не просто ребенком — а больным ребенком.

Ее диагноз состоял из трех букв — ДЦП. Эти три буквы означали: инвалидная коляска, специфическая нечеткая речь, косые взгляды окружающих. Ум, слава Богу, остался при ней — тут уж природа не пожадничала. А там то ли акушерка, помогая ее тельцу преодолеть препятствия на пути к свету, ошиблась, то ли мама сделала что-то не то — сейчас определить сложно. Да и зачем? Она уже есть, больное дитя, родительское бремя. Впрочем, сама Марта так не считала. Она радовалась той жизни, что получила, и, как могла, приспосабливалась к ней. Да, она не посещала школу, как ее брат и сестра. Но к ней приходил частный учитель, и ее знания были глубже и обширнее, чем у школьников: Макс и Лора всегда прибегали к ней, если нужно было решить сложную задачу по физике или математике. Она помогала, радуясь своей нужности, а их детские жестокие колкости она давно простила. Ей нравилось быть полезной. В домашних хлопотах толку от нее было мало, поэтому маминой помощницей Марта не стала. Зато стала папиной.

У нее была мечта: побывать на жемчужных приисках. И для здорового человека не слишком-то выполнимо, а что говорить о больной девочке? Даже попасть на борт лайнера было проблемой: увы, она родилась не в той стране, где инвалид считался полноценным членом общества. Но у нее был любящий отец, который и себе боялся признаться, что эта светлая во всех смыслах головушка, эти печальные голубые глаза, эти тонкие, слабые ручки и ножки, сквозь белую кожу которых просвечивались синие венки, — самое дорогое, что у него есть. Он, в отличие от ее матери, не видел в дочке обузы. Марта была для него соратником, другом — возможно, тем, кем не стала жена. Поэтому на 18-летие дочери он сделал царский подарок — организовал поездку на Красное море, где договорился с хозяином небольшого катера, что тот возьмет больную девочку на одни сутки в море — и неважно, сколько это стоило в зеленых бумажках. Его Марта могла теперь осуществить заветную мечту.

Никто не помнил ее такой счастливой. Улыбка не сходила с ее лица. Увы, папа сам не мог сопровождать ее в поездке — пришлось бы оставить магазин. Поэтому семья обратилась к дальнему родственнику, маявшемуся в поисках работы. Кандидатура была идеальной — крепкий сильный парень, чуть более 30, к тому же свой — можно не волноваться. Конечно, он искал не такую работу — возить девушку на инвалидной коляске и переносить из кресла в кресло, но щедрая плата компенсировала все моральные неудобства. Правда, парень долго не мог понять, зачем больную девушку везти так далеко, а тем более зачем платить за это такие деньги, но, по большому счету, это его не касалось — и папа при разговоре мягко ему на это намекнул. И вот уже Марта сидит на борту самолета, вся в предвкушении чего-то волшебного и прекрасного. Чего? Первого в жизни большого путешествия, любви, счастья? Она об этом не задумывалась.

По продуманному турфирмой маршруту в порт Марту вез автобус. Там ей предстояло попасть прямо на катер, где в компании ловцов жемчуга отправиться на прииски. И вот когда Давид, намучавшись и вспотев (температура воздуха приближалась к тридцати), вытащил Марту из автобуса, усадил в коляску и повез вдоль берега (сопровождающий из турфирмы волочился следом), Марта вдруг решила пройтись по песку. Она однажды была на море, в специальном лагере для детей с нарушением опорно-двигательного аппарата, но ей не понравилось быть вдали от семьи. А тут она увидела божественную красоту и захотела ощутить все сама — она могла ходить, но с опорой, и ей это было сложно. Марта сделала несколько шагов по песку, держась за плечо Давида, ее ноги увязли, запутались, ослушались — она упала. И тогда Марта уткнулась лицом прямо в раскаленный песок, нюхала его — он пах океаном, водорослями, рыбой, жемчугом — и была очень счастлива. Давид пытался ее поднять, но она не давалась, и только когда он сказал, что они опаздывают, собрала силы и встала.

На катере ее сразу же укачало. Давид сердился, но поделать ничего не мог. Марта не хотела есть, была бледно-зеленой. Ее вывели на палубу — и там она увидела молодого морячка, из местных, смуглого, худого, загорелого, с влажными оливковыми глазами, черными блестящими волосами и жемчужной улыбкой. Морячок тоже заметил светловолосого ангела, понял, что ангел болен, его сердце захлестнула жалость — и он улыбнулся Марте. У той сразу прошла тошнота, она не спускала с него глаз, и когда подъехали к рифу, шепнула Давиду (тот уже научился понимать ее странную речь), чтобы именно этот юноша достал ей со дна раковину. Давид на плохом английском изложил просьбу сопровождающему, а тот на хорошем местном наречии передал ее юноше. И Пауль, так звали мальчика, ласково улыбнувшись Марте, золотистой рыбкой рассек зеркальную гладь моря. Не было его достаточно долго. Марта знала, что истинные ловцы не пользуются аквалангами — вся надежда на мощь легких, и стала отсчитывать секунды. Наконец юноша вынырнул. Его смуглая кожа блестела от соленых капель. Он протянул Марте раковину, в которой наверняка пряталась жемчужинка и достал нож: хотел открыть моллюска сам. Но Марта запротестовала — схватилась за рукоятку ножа, их пальцы соприкоснулись, и ее обожгло.

Она загадала, что ей попадется черная жемчужина — ей непременно хотелось черную. И когда увидела в склизкой мякоти моллюска именно такую, вздрогнула от неожиданности. Там лежала не просто жемчужина, а королева жемчуга — огромная, идеально круглая. Марте хватило нескольких секунд, чтобы понять, сколько она стоит. Ловцам жемчуга тоже хватило этих секунд: они засуетились, зашумели — восторженно и обиженно, что такая красота досталась чужестранке. Вздрогнул сопровождающий, понимая всю пикантность ситуации, и лишь Давид оставался невозмутимым — он не знал цены жемчуга, для него это все было «бирюльками». А Марта держала жемчужину на ладони, гладила ее, грела, не могла оторваться от нее, зачарованная красотой, — и Пауль тоже смотрел на это чудо природы не в силах поверить, что именно он открыл его миру. Их глаза встретились, Марта покрылась румянцем и попросила увезти ее в каюту. Ей хотелось сказать «Спасибо!», но она испугалась, что парень не поймет ее странной речи, и решила — лучше быть невежей, чем посмешищем.

В каюте она вдруг разрыдалась: солнце, синева моря, блеск глаз Пауля — слишком много на сегодня. Давид по-отечески потрепал ее по плечу: «Глупая, чего ж ты рыдаешь, вон какую красоту получила» — хотя он и представить себе не мог реальную ценность черной красавицы. На палубе было шумно, ловцы спорили, кому принадлежит жемчужная королева — хозяину или гостье. Сопровождающий объяснял, что по контракту (папа прописал даже этот момент) находка — Мартина, и искал поддержки у толстого капитана, который не спешил ее выражать.

Ночью поднялся легкий шторм. Пауль видел, как Давид ушел в свою каюту. Парень был тих, как корабельная мышь. Никто ничего не услышал, впрочем, Давид заметил, что утром Марта была какая-то не такая, слишком отрешенная…

В порту хозяин уже ждал судно. Он знал о жемчужине, и руки его тряслись. Знал он и то, что по договору черная королева принадлежала гостье. Тогда он решил пойти на хитрость и убедить Марту обменять ее на другую — он не знал, что девушка разбиралась в жемчуге не хуже его самого. Та наотрез отказалась и меняться, и смотреть коллекцию хозяина, и, что самое обидное, даже не показала свою находку. Ее вообще теперь мало что волновало — в середине у нее разлилось горячее счастье, и она боялась что-то говорить, чтобы его не расплескать. Даже дома она не стала ничего рассказывать отцу, а только сказала «Спасибо» и поцеловала его в щетинистую теплую щеку. На вопрос же о том, какой улов ей попался, Марта лишь неопределенно пожала плечами: «Мелочь, ерунда».

Кстати, вскоре после этого случая семья Пауля неожиданно для всех переехала в более просторный дом, все хорошо оделись и обулись. Правда, поначалу никто не мог понять, откуда у этих бедняков взялись деньги, а потом это перестало быть важным.

Хотелось бы добавить, что через год Марта получила по почте нитку роскошного жемчуга — но она ее не получила, Пауль не знал ее адреса. А даже если б и знал, где бы он взял столько жемчуга? Да и зачем он Марте — у нее этого добра и так хватает. И разве в нем счастье?

Чай

Он всегда пил очень горячий чай. Она заливала чайный пакетик кипятком, и уже через минуту он подносил дымящуюся чашку к губам и делал маленькие, смачные глотки. Это одновременно и восхищало, и пугало ее, она приговаривала: «Это же кипяток, оставь, дай остыть», а он уверял, что настоящий чай может быть только таким — обжигающим.

Чай — то немногое, что было у них общим.

Еще книги — их в комнате с оторванными обоями накопилось немало, они стояли на полках и просто лежали стопками на тумбочке, на столе, шкафу. Под кроватью еще жили старые чемоданы, она знала, что в них тетка собирала популярный тогда литературный журнал: «Роман-газету», и она часто думала, что сегодня они наконец-то достанут какой-нибудь чемодан и разберут его, но руки до этого никогда не доходили. Книги, журналы, любую печатную продукцию они любили оба с детства; могли подолгу нерасторопно листать старые сборники, зачитывать друг другу цитаты, вспоминать. У нее была привычка нюхать пожелтевшие листы: они пахли мелом, детством и немного плесенью, но ей нравился этот странный запах, потому что он пробуждал внутри то время, когда она была безоблачно счастлива.

Кроме чая и книг, у них была еще общая постель. Правда, всего раз в неделю по вторникам и почему-то днем, а не ночью, но для них это уже не имело никакого значения. Постель оказалась следствием, а не причиной, но без нее уже не получалось никак, без нее ни книги, ни чай, ни долгие разговоры уже не имели смысла.

Они никогда не строили планов на будущее, старались не задавать друг другу вопросов. Они просто наслаждались этими несколькими часами в неделю — единственно настоящими, которые принадлежали им двоим и которые наполняли тем светом, что позволял жить дальше.

Все остальное казалось суетой. Хотя суетой нельзя назвать такие важные вещи, как, например, работа, или, скажем, дети, — это же основы основ. Но в их странных жизнях получалось так, что важное и второстепенное смешалось, что какие-то кирпичики поменялись местами, и не было сил как-то перестроить, переткать этот нелепый рисунок судьбы. Может быть, более решительные люди и взялись бы за это, но эти двое были мечтателями, немного сумасшедшими, но довольно ответственными, перфекционистами с комплексом неполноценности и гипертрофированным чувством вины, поэтому они еще не придумали, как можно все устроить. Они просто жили от вторника до вторника, и это могло продолжаться еще годами, если бы… Если бы в один прекрасный день она ни исчезла бы.

Обычно она приходила на несколько минут раньше, хотя бы потому, что чувствовала себя здесь хозяйкой: это была квартира ее умершей родственницы, и хрущевку она не хотела ни сдавать, ни продавать по трем простым причинам — чай, книги, постель. Она успевала сбросить пальто, если на дворе было холодно, открыть форточки, если душно, вымыть руки, включить купленный им электрочайник и «накрыть» нехитрый стол: печенье, сыр, хлеб. Тогда появлялся он, они жадно вдыхали друг друга, долго стояли в прихожей, обнявшись, она запирала на ключ дверь, и только после этого они шли на кухню, чтобы совершить свой еженедельный ритуал — он всегда припасал к чаю что-нибудь вкусное. Случалось, конечно, она опаздывала: на этот случай у него был свой ключ. Бывало, что по объективным причинам вторник пропадал: они всегда воспринимали это болезненно и старались максимально сдвинуть дела, чтобы освободить окно друг для друга, но жизнь есть жизнь, тогда они созванивались заранее.

В этот раз все должно было быть по плану, но квартира оказалась холодна и пуста; она не пришла ни через десять, ни через сорок минут, ее мобильный не отвечал, и он серьезно занервничал. Он выпил три чашки обжигающего чаю, не притронулся к рулету с повидлом, чертил на салфетках какие-то закорючки, а потом мял их в руках, он отправил ей 11 смс — безрезультатно, — и через два часа этого тошнотворного ожидания выключил свет и ушел домой, утешая себя тем, что она могла потерять мобильный.

Вечером он нагрубил жене, разбил тарелку, корил себя за то, что во время их многочасовых бесед они не выкроили минутку договориться, что делать в такой ситуации, тщетно ждал весточки от нее, не мог заснуть до полвторого и решил с утра пораньше ехать к ней на работу.

Она работала в огромном офисном здании: много фирм, много людей, он никогда не заходил вовнутрь. Блуждал коридорами, пока не разыскал именно ее конторку, убедился, что на месте ее еще нет, и принялся ждать у входа. Заходили разные люди, спрашивали, кого он ищет, но он не называл ее имени, сердце его билось слишком часто, в пальто было жарко и хотелось пить. Через час, когда он решил, что она не придет и нужно искать дальше, ее хрупкая фигурка появилась на пороге: с опухшим от слез лицом, безразличным взглядом и без того привычного сияния, которое всегда поражало его в ней.

Он преградил ей дорогу с одним-единственным вопросом: «Что случилось?!»

Она холодно посмотрела на него и бросила: «Ты знаешь лучше меня».

Он сначала не мог понять, о чем идет речь, но потом в его голове что-то щелкнуло и стало не хватать воздуха, потому что «то» и «это» вместе связаны не были, они шли в его жизнях параллельно и пересекать их было нельзя.

Он не знал, что ей сказать, оправдываться было смешно, и он лишь прошептал: «На нас это никак не влияет».

Она подняла на него полные удивления и ярости голубые глаза и выдохнула: «Твоя жена беременна, как это не влияет?»

«Но ведь у тебя тоже есть ребенок», — искренне возразил он.

«Ты отнял наше будущее, как ты мог?» — взорвалась она.

«Мы никогда не говорили о будущем», — опустил он глаза к полу.

«Ты, ты не говорил, ты же мужчина!», — кинула она резко и, едва ли не оттолкнув его, вошла в офис.

Он долго стоял на пороге, вглядываясь в дверной косяк, отметил, что белая краска уже облупилась там, где ручка, и ее следовало бы обновить, он слышал удаляющийся стук ее каблуков, как она поприветствовала кого-то в коридоре, стоял так и думал: «Неужели все? Я не чувствую, что все», а потом выполз на улицу и долго искал глазами какое-нибудь кафе.

Они были знакомы почти три года, и за это время она ни одним словом не дала понять, что намерена что-то менять в своей жизни. Он был уверен, что она довольна своим положением: ее муж руководил фирмой, у них, кажется, была большая квартира и даже няня — он не выспрашивал подробностей. На его смешную преподавательскую зарплату он не смог бы обеспечить ей и четверти того, что она имела. К тому же его жизнь тоже была давно устроена, жена несколько лет хотела ребенка, но ничего не получалось, она бегала по врачам, лечилась, пила гормоны — он не мог вдруг сказать ей: «Прости, у тебя не будет детей, потому что я оставляю тебя».

Да, он прекрасно знал, что их чайно-книжная связь не была какой-то проходящей интрижкой: они просто «попали», влипли друг в друга, как подошвы в раскаленный асфальт. Конечно, он думал о том, какое счастье было бы, будь они рядом всегда, но ни ее, ни свою жизнь нельзя было просто стереть ластиком или перечеркнуть.

«Что же делать, что делать?» — повторял он себе, отпивая маленькими глотками американо из стеклянной чашки. Во рту было горько, он всыпал в напиток пакетик сахара, второй, но горечь не уходила. Руки слегка дрожали, сегодня он еще ничего не ел, попросил принести сэндвич с сыром, жевал его, не чувствуя вкуса, запивал переслаженным кофе, и думал, как жить.

Вначале он решил не предпринимать ничего и дать ей остыть.

Но прошел день, второй, третий, неделя. Она все так же не реагировала на его звонки и смс, на просьбы поговорить и объясниться. Он был потрясен ее реакцией: ему-то казалось, что его жизнь за пределами сорока метров старой хрущевки не имеет для нее никакого значения, а вышло вот как. Самое сложное, что со всем этим внутренним адом, неостанавливающейся мельницей мыслей и воспоминаний, необходимо было продолжать обыденное: приходить в университет, читать студентам лекции, терпеть гормональные бури жены, заботиться о ней, с кем-то беседовать, улаживать быт. Он то и дело спрашивал себя, радует ли его мысль о ребенке, раньше ведь он очень хотел детей, хотя со временем примирился даже как-то с осознанием, что у него их может не быть. Сейчас он не мог отыскать в себе и тени отцовских чувств, он был полностью раздавлен ощущением, что все рушится и нет никакого выхода.

Постепенно метания стали угасать, внутри выросла даже какая-то агрессия против нее — вот ты, оказывается, какая, вот чего стоило все, что было у нас общего, и на волне этой внутренней злости он отвез ключ и бросил в почтовый ящик в подъезде, уведомив ее смс. Вскоре, однако, агрессия и обида утихли, и тоска по ней, по ее образу, голосу, запаху, по ее мягкости, ее переливающейся нежности вытеснила все другие чувства.

Он привык жить с этой тоской, просыпался с ней, пил обжигающий чай, погружаясь в нее еще глубже, ехал в метро, безучастный ко всему, потухший, с невнимательным взглядом, и даже когда занимался любимым — читал, серое уныние царапало ему сердце. Это не было какой-то хандрой на погоду или тяжелой депрессией — нет, тоска стала частью его самого, каким-то особенным органом, без которого он и жизни уже не представлял, и впервые выбил его из привычного состояния крик его сына. Крик означал жизнь. С тоской или без тоски, нужно было жить дальше.

Она очень любила заполнять бланки. На нее ложилось много всякой рутинной бумажной работы, но больше всего ей нравилось вписывать аккуратным почерком цифры и буквы в пустые строки, водить, надавливая, тонким стержнем по белому листу бумаги — ей казалось, что так она заполняет пустоту, слепую пустоту вселенной. Иногда она просто сидела и водила ручкой по тетрадному листу: ставила ровные палочки и кружочки, представляя, что пишет ему послание на каком-то только им двоим известном языке. Как много ей хотелось высказать и объяснить ему! Признания вперемешку с претензиями, эмоции и логические доводы, просьбы и обиды, все крутилось в ее голове бурным водоворотом, но она была еще слишком потрясена, чтобы встретиться с ним.

В ее мыслях вопросы в стиле «Как он мог?» накладывались на злость на себя: почему она не начала разговор первой, кто сказал, что это непременно должен делать мужчина? А сейчас уже слишком поздно, поздно что-то менять. Ее бурная реакция удивляла ее саму, она скучала по нему невероятно, но в тот момент, когда решила принять все случившееся, он опустил ключи в почтовый ящик. День проходил за днем, она водила по бумаге ручкой, стучала по клавиатуре компьютера, что-то считала, писала отчеты; постепенно тени сошли с ее лица и кожа снова начала излучать легкое сияние, но улыбалась она теперь редко, и улыбка была ненастоящей, кукольной. Впрочем, этого никто не заметил: муж давно не обращал внимания на ее улыбку, а с дочкой она была по-прежнему ласкова, да и видела ее все реже, девочка росла.

Долго она не решалась зайти в их обитель тепла и света, хотя уже приняла решение подготовить квартиру к сдаче. Наконец (прошло уже несколько месяцев) она приехала, полная решимости, но увидала на столе «его» чашку, которую он в суете забыл вымыть и поставить на полку, и, упав на колени, отчаянно зарыдала. Она вспомнила, как держал он эту чашку с синим ободком в последнюю их встречу, когда ни он, ни она еще даже не догадывались, что их ждет, вспомнила его мягкий неторопливый голос, который каждой нотой отзывался в ее теле, тепло его рук и зашлась в еще большем приступе плача, но потом резко встала, умылась и, стиснув зубы, принялась за работу. Спустя два месяца квартира была сдана, и на их постели кто-то спал, чемоданы с «Роман-газетами» пришлось вынести к мусорнику, а чашки — те она спрятала в маленькую кладовку, наверное, они и по сей день там стоят.

Они встретились в Одессе спустя несколько лет. Оба отдыхали там с семьями, поэтому встреча вышла особенно неуютной. Он узнал ее первым: она сидела в прибрежном кафе за соседним столиком в соломенной шляпе с широкими полями, шляпу украшал немного нелепый розовый бант, и сарафан такого же цвета оголял ее загорелые плечи. Он замер от неожиданности: ведь он так долго искал ее в толпе в их родном городе, и все было напрасно, а тут она внезапно материализовалась из его мыслей, прямо у моря. Первой реакцией было — подбежать и обнять, потом он вспомнил, что жена и сын подойдут через пару минут, можно было просто встать и выйти — но его парализовало. И тогда она повернула голову и глаза их встретились. Они молча изучали друг друга, не в силах оторвать взгляда, и тут подошел ее муж — он впервые увидел этого высокого самоуверенного человека. Она смешалась и представила его супругу по имени-отчеству как старого знакомого и преподавателя университета, завязался ни к чему не обязывающий разговор — выяснилось, что они отдыхали в соседних санаториях, поделились впечатлениями, он познакомил ее со своей семьей. Было решено сдвинуть столики и устроить совместный обед — это придумал ее муж, которому не хватало праздника.

Кое-как он доковырял спагетти, она возила вилкой в салате, он заказал им обоим чай, но тот оказался отвратительно теплым. Им хотелось остаться наедине. Это казалось абсолютно невозможным, но, на их удачу, сын пожелал смотреть рыбок, под этим предлогом он встал из-за столика — и она смогла на минутку выскользнуть к нему. «Ты счастлива?» — все, что успел он спросить. «Нет», — честно призналась она.

Ночью он не мог заснуть, вспоминал, какого возраста у нее дочь, считал, сколько денег на его счету и размышлял, в какой город им лучше отправиться. Стройные логические цепочки все время нарушал какой-то банальный вопрос, например, дадут ли ему на кафедре хорошую рекомендацию, если он уйдет посреди года, сможет ли он увезти рыболовные снасти, как часто позволит жена видеться с сыном, если случится такой скандал — даже с условием, что он оставит ей квартиру… Он цеплялся за каждый вопрос и мусолил его до оскомины, потом засыпал беспокойным сном, вспоминая через дремоту главное: нужно сначала поговорить с нею. И как огромная, чудовищная тень нависала надо всем мысль: «Напрасно. Теперь все напрасно».

Она тоже не спала. Она думала о тех годах, которые они потеряли. О своей увядающей красоте, о сердце, которое разучилось чувствовать, о том, что жизнь в последнее время напоминала четкую работу часового механизма. Завел с утра колесико — и все слаженно, по плану, тик-так аж до самого вечера. Все здоровы — и то хорошо. Были маленькие радости, поездки, удачи, но того сияния внутри она не ощущала со времен обжигающего чая и книг. Она жалела о том, что тогда поступила столь опрометчиво, но потом начинала вспоминать — и обида снова накатывала на нее скользким комком. Это удивляло ее: прошло столько лет!

Утром она встала ни свет ни заря, вышла к морю и слушала волны. Волны шептали о том, как скоротечно время. Недалеко от санатория располагалась маленькая деревянная часовня, и ноги сами понесли ее туда. Она стояла под ее невысоким сводом и внимала звону колокола. Чудесные звуки разливались в сердце и выгоняли из него печаль.

Она вдруг подумала, что никогда не была в Иерусалиме. Наверное, ей стоит поехать: теперь в Израиль даже не нужна виза. Она вспомнила, как подруга рассказывала ей о Стене Плача, где верующие разных конфессий оставляли записки с желаниями. Подруга уверяла, что ее желание сбылось. Теперь она знала, что непременно полетит в Иерусалим. Доберется до Стены Плача и загадает свое желание. Какое? Секрет.

Когда колокол утих, она вернулась в душную комнату санатория, наскоро упаковала вещи и первым же поездом отправилась домой, оставив мужу записку со сбивчивыми объяснениями.

Чай остыл. Пришло ее время искать свой Иерусалим.

Ищи в конверте

— Холодная минералка, сигареты, чай, кофе!

Темноглазая таджичка Айсолтан тяжело вздохнула: торговля не шла. Еще бы — такая жара, даже асфальт плавится! «Вечером станет легче», — утешила она себя и цветастым платком вытерла пот со лба. Две ее соседки, апатичная сонная Ирина и бойкая скандальная Настя, страдали от жары еще больше. «Хорошо тебе, Аська, — говорила Настя. — Ты к такому солнцу привыкла. А мы тут просто погибаем».

Айсолтан некстати вспомнила, как полгода назад она впервые пришла со своим самодельным лоточком сюда, к метро. Валил снег, стоял пронизывающий холод, в переходе было грязно и мокро. Она скромно встала с самого краюшка перехода, там, где заканчивались серые выщербленные ступени. Но Настя и Ирина, только увидев ее, зло зашипели. Невзлюбили они темноглазую конкурентку с первого взгляда. Началась война, упорная и тяжелая. Маленькую хрупкую Айсолтан прогоняли, называли обидными словами, но та только закусывала тонкие губы, молча сносила обиды и каждое утро как ни в чем не бывало выходила на работу. «Смотри, какая гордая», — ворчала Настя, а Ирина только бросала недобрые взгляды-молнии в сторону таджички. Однажды Айсолтан запоздала, и женщины решили, что, должно быть, она не выдержала их напора — и больше не придет. Но вскоре таджичка явилась нарядно одетая, благоухающая лавандой и корицей, и принесла целый поднос медовой, ароматной пахлавы. «У меня сегодня день рождения, — сказала она. — Угощайтесь». Онемевшие от такой щедрости, торговки автоматически потянулись к подносу, а, отведав хрустящего восточного лакомства, моментально поменяли свое отношение к соседке. Словно Айсолтан подмешала к тесту какого-то волшебного снадобья, заставляющего людей забывать обиды и становится добрее. С тех пор Настя ласково величала таджичку Асей, а Ирина, хоть в основном и молчала, смотрела на темноглазую девушку с уважением. Они обе не знали, что еще два года назад Айсолтан преподавала химию и биологию в школе небольшого таджикского городка, а перед сном читала стихи арабских поэтов в оригинале. И только неприятнейшие обстоятельства заставили ее продавать сигареты и минеральную воду у одной из станций метро украинской столицы.

Айсолтан не любила вспоминать прошлое. Она знала, что к нему возврата нет, а раз нет — зачем рвать душу? Единственным воспоминанием о той, безоблачной жизни, был свадебный снимок. Она все еще хранила его в своем дневнике, хотя поклялась, что когда выберется — уничтожит и его. На снимке улыбалась красавица-невеста в длинном снежно-белом платье — какой контраст с иссиня-черными волосами! За талию ее крепко обнимал жених — молодой, высокий, усатый, с огоньками-чертиками в таких же темных, как у Айсолтан, глазах. Тургунбай был здоров, крепок, полон сил и очень амбициозен. Его не устраивала их скромная жизнь в Таджикистане. Он не хотел, чтобы молодая жена просыпалась ни свет ни заря и бежала рассказывать непослушным ученикам о свойствах неорганических веществ. Да и сам он без особого рвения крутил баранку, получая неплохую, по меркам его города, водительскую зарплату. Тургунбай был уверен, что ему уготована лучшая участь. Наверное, поэтому, не особо разбираясь, он заставил упирающуюся Айсолтан собрать нехитрые пожитки и рвануть по примеру друзей в Украину. Мама и сестры долго уговаривали Айсолтан остаться, а потом громко плакали, словно предчувствовали: нескоро увидят они свою родную кровиночку… Айсолтан тоже плакала: спустя несколько месяцев, когда муж не вернулся ночевать в их съемную квартиру. Не пришел он ни на следующий день, ни через день, уже и слез не осталось. А потом, вечером, в дверь позвонил его друг «по бизнесу» и принес конверт. В нем лежало обручальное кольцо и записка, несколько слов по-таджикски: «Не жди. Прости за все». Айсолтан глухо спросила: «Где он?». Толстый бородатый Тимур развел руками. Только потом до Айсолтан дошли слухи, что ее милый с двумя такими же лихими парнями подался в Европу. Но почему без нее? Такого предательства она и во сне не могла представить. Три дня девушка не поднималась с кровати, размышляя между приступами рыданий, что же теперь делать.

Да, можно было позвонить домой и попросить выслать денег: на поезд до Москвы и на самолет до Таджикистана. Но чтобы она призналась семье в том, что ее так пошло, так нелепо предали? Что она была беспросветно слепа, выбирая жениха, ведь вся родня твердила: он тебе не пара! Нет, нет и нет. Не будет этого! Айсолтан сама раздобудет деньги на дорогу, накупит подарков и вернется домой, сияющая и счастливая. «Почему одна?» — спросит мать. «Он в Европе. Зарабатывает на жилье», — соврет Айсолтан. Что будет потом? Время покажет!

Только где ж взять деньги? С таджикским паспортом на приличную работу не очень-то устроишься. Остается либо уборка, либо торговля. Последнее привлекало больше. Но чтобы что-то продать, нужно сначала что-то купить, а денег-то нет. Круг замыкался. Айсолтан нашла выход: она сдала ювелиру два золотых колечка, свое и Тургунбая (к чему теперь?), купила большой термос, несколько упаковок сигарет и чая, банку растворимого кофе. Так начался ее маленький бизнес. Пусть серьезных денег он не приносил, но давал возможность платить за угол у пенсионерки (с прежней квартиры пришлось съехать) и откладывать на билет. Совсем по чуть-чуть. Как только набиралась более-менее круглая сумма, девушка бежала менять ее на доллары, чтобы ненароком не потратить. Питалась Айсолтан кое-как, но по праздникам всегда шла на рынок, покупала хороший кусок мяса и готовила жирный золотистый плов, источающий дивный аромат восточных пряностей. Этот плов она ела в одиночку, роняя в него слезы: его вкус напоминал ей о родине.

Часам к шести жара стала спадать. Воздух был еще тяжел и липок, но шею уже ласкал вечерний прохладный ветерок, дышать стало легче, и мысль о проливном очищающем дожде больше не казалась такой желанной. Офисные работники спешили по домам, на ходу отовариваясь сигаретами: женщины только успевали отсчитывать сдачу. Когда поток людей схлынул, к лоточку Айсолтан подошел невысокий светловолосый парень с приятным, но немного усталым лицом, и попросил сделать кофе. В ту же минуту у него зазвонил мобильник. «Идешь?» — буквально выкрикнул он. И после паузы разочарованно протянул: «Но почему? Ты ведь так хотела! Я же за месяц билеты покупал! Ай…» На парня было жалко смотреть — он чуть не плакал. Долго и нервно он курил, прихлебывая из пластикового стаканчика, и то и дело поглядывал на хорошенькую таджичку. Потом решился: достал из кармана два ярких пригласительных и один протянул ей. «Девушка, сходите вы. Сегодня в девять. Хороший концерт! (он назвал фамилию известного исполнителя). Жалко ведь, билет пропадет». Айсолтан растеряно улыбнулась: «Ну что вы… Я и не одета». — «А вы успеете, — парировал он. — Хотите, я вас даже подвезу — у меня машина рядом? Меня, кстати, Костя зовут, я работаю через дорогу».

Первый раз после пропажи Тургунбая Айсолтан приглашали на свидание. Да еще и таким странным образом. «Нет, — подумала она. — Не время и не место» — и отрицательно покачала головой. И вдруг вступилась молчаливая Ирина: «Ася, ну что ты, сходи! День деньской ведь на одном месте сидишь. Когда еще такая возможность будет!» «Сходи, сходи, молодая же», — эхом повторила Настя. И Айсолтан, как в тумане, не осознавая до конца, что делает, повиновалась, стала быстро и умело собирать свой лоточек, а когда справилась, подняла глаза на Костю. Тот указал на противоположную сторону дороги, где среди блестящих глазастых иномарок скромно затаилась маленькая «Таврия». На ней и поехали.

Айсолтан успела принять душ и наскоро подгладить легкое, белоснежное в сиреневых цветах платье, которое не доставала целый год. Нашлись и белые туфельки — свадебные. Густые черные волосы она не стала собирать в пышную прическу, а распустила по плечам. Когда в таком виде девушка выпорхнула на улицу, Костя потрясенно выдохнул: «Ух ты! Красивая!» В машине было душно, неприятно пахло резиной, и Айсолтан забеспокоилась, что ее благоухающей корицей наряд пропитается этим дорожным запахом. Но вскоре все мысли растворились в шуме и блеске нарядной людской толпы, в атмосфере общего беспричинного веселья, в энергии молодости и беззаботной радости. Концерт и вправду был хорош — Костя не соврал. На одной песне, особенно медленной и печальной, Айсолтан прослезилась, и эти мимолетные искренние слезы не ускользнули от Кости. В знак понимания он нежно провел по ее руке, и Айсолтан вдруг стало тепло и радостно, что сидит рядом с ней человек, который чувствует то же, что и она. Уже у самых дверей Костя решился спросить: «У тебя есть мужчина?». «Я вдова», — неожиданно соврала Айсолтан. Это слово в полной мере объясняло и ее положение, и душевное состояние. Поблагодарив за прекрасный вечер, она добавила: «Теперь я твоя должница. Кофе и чай — в любое время». На том и разошлись.

Чем меньше времени оставалось до конца рабочего дня, тем больше Костя нервничал. Конечно, он мог запросто сесть в машину и поехать домой, не обращая никакого внимания на стройную восточную девушку у перехода. Но знал, знал с самого утра, что не сможет не подойти к ней. И хотя заранее с этой мыслью смирился, теперь отчаянно волновался. Айсолтан напоминала ему лилию: такая же хрупкая, нежная, изящная. Но несмотря на юный вид, в ее поступках, словах, фразах сквозила недевичья мудрость — мудрость человека, пережившего серьезную потерю. Костя еще ничего о ней не знал, и эта атмосфера таинственности еще больше разжигала его желание снова ее увидеть. Он почти забыл о разладе с Ольгой (надо сказать, далеко не первом). И хотя умом понимал, что продавщица сигарет у перехода — не совсем его контингент, интуиция подсказывала: не все в этой истории просто. Не похожа она на обычную торговку!

Айсолтан не удивилась, заметив Костю. Она чувствовала, что он придет. «Кофе?» — улыбнулась она, и Костя кивнул. Увидев теперь Асю в этой кошмарной обстановке, он поразился, как не соответствуют декорации спектаклю. Захотелось тут же увести ее подальше, одеть в шелка, окружить заботой. «Одумайся, — пытался вразумить он себя. — До чего ты докатился? Допивай кофе — и уходи». А с языка уже сорвалось: «Пройдемся?». И Айсолтан, как и вчера, покачала головой, а Ирина снова сказала: «Иди», и лоток был собран, и Ася переоделась в легкое белое платье в дивных сиреневых цветах, а запах лаванды и корицы кружил Косте голову.

Так у них и повелось: до шести она торговала у перехода, потом Костя отвозил ее домой, где она переодевалась — и они гуляли по вечернему городу, впитывая влажную прохладу, где-то ужинали («Как же она мало ест!» — удивлялся Костя) и говорили, говорили, говорили. Он был поражен, узнав о ее образовании и любви к поэзии. Она удивилась, что украинский компьютерщик цитирует Омара Хайяма. Костю сразило ее самоотверженное одиночество на чужбине (правду о предательстве мужа он так и не узнал). Айсолтан потрясло его нежное к ней отношение. При этом плотского между ними еще не было ничего, лишь легкое касанье рук на прощанье. Почему-то на большее он никак не решался, а она не торопила…

Конечно, вечно так продолжаться не могло. «Я нашел тебе работу, — однажды сказал Костя. — Не лучший вариант, но продавать прессу в киоске все-таки приятнее». Она благодарно улыбнулась, так как давно уже тяготилась тем, чем занималась. Ирина и баба Настя, вместо того, чтобы облегченно вздохнуть, почему-то расстроились. «Береги себя», — на прощанье сказала Ирина.

У Айсолтан больше не получалось откладывать деньги. Во-первых, доходы ее с переменой места работы против ожиданий уменьшились, а не возросли. Во-вторых, теперь для нее было важно хорошо выглядеть, и она отдалась истинно женской страсти: побрякушки, заколочки, новые платочки и даже туфельки. «Так дело не пойдет», — то и дело говорила она себе, но проходила неделя, другая, а ее конвертик все не пополнялся. Смущало и то, что она до конца не понимала Костиного к себе отношения. Было между ними что-то большее, чем просто «друзья»: чувствовалось это во взглядах, в особых интонациях голоса, в мягких полунамеках, витавших в воздухе… Но никакого огня, никакой страсти, когда щеки горят, сердце готово выскочить из груди, а внутри все наполняется истомой и жаром, как случалось у нее с Тургунбаем! Ни разу, ни разу не предпринял Костя попытки сделать Айсолтан своей. Никогда не звал ее домой, не дарил подарков, не предлагал финансовую помощь. Она знала, что он мечтает поменять машину, но и он знал, что большего всего на свете она хочет вернуться на родину. Хотела… Айсолтан уже с трудом понимала, что же ей нужно.

А у Кости на все были свои причины. Дома, в однокомнатной квартирке, ждала его по вечерам больная мама. Анна Сергеевна уже давно просила сына: «Женись!», в душе надеясь, что невестка облегчит быт: будет готовить, стирать и обслуживать не только Костю, но и ее, старуху. Самой вести хозяйство было уже тяжело, и хотя Костик старался, как мог, мужские руки есть мужские руки — неумелые, неловкие и небыстрые. Однако вот незадача: сколько у Кости не было девушек, стоило их привести домой и познакомить с мамой, как неожиданно в отношениях что-то ломалось. Происходило ли это из-за острого нежелания потенциальных невест делить единственную комнату с нездоровой, но властной Костиной мамой, или такая некрепкая, ненастоящая любовь случалась с каждой из них, Костя не знал. Такое же разочарование постигло его и с Ольгой. Сначала обоим виделись вокруг молочные реки и кисельные берега, и было им сладко и вроде бы восторженно радостно, но стоило Ольге посмотреть, как ее милый живет, нос к носу встретиться с Анной Сергеевной, как она стала отдаляться от Кости, отменять встречи, придумывать новые необъяснимые обстоятельства, ускользать, словно угорь, из Костиных рук. И он понял: этот мяч — тоже не в его ворота. Теперь же в жизни возникла Айсолтан: с чужой кровью, непонятным прошлым и размытым будущим. И Костя оказался между двух огней: и маме не мог рассказать о его Асе, ибо реакцию бывшей учительницы предвидел заранее (не подумал, дурак, что у них может быть столько общего!), и Асе боялся поведать о своих сложностях, предпочитая пустить все на самотек. Посягать же на ее, Асину персону, без каких-либо обязательств он не мог — не так был воспитан. Вот и маялись оба.

Первой не выдержала Айсолтан. К черту Тургунбая-предателя, навязшие в зубах воспоминания, слезы и страх перед таджикской родней! Ей 25, пора опять учиться быть счастливой. Не зовет домой — не нужно. Она все устроит сама. Хорошо, что хозяйку квартиры внуки пригласили погостить на даче. Айсолтан вымыла до блеска полы, окна и зеркала, поменяла постельное белье и приготовила свой коронный неповторимый ароматный плов — чтобы отведать его вдвоем. Три раза заплетала она косы и расплетала их, не в силах решить, как же лучше. И после работы, на привычное Костино «Пройдемся!» твердо ответила: «Сегодня едем ко мне!». Костя явно был ошарашен, но причина — свежеприготовленный таджикский плов — выглядела настолько убедительно и аппетитно, а локоны Айсолтан такими дивными волнами спадали по ее плечам, что он только обреченно кивнул. По пути купили бутылочку красного — к плову. Всю дорогу Костя придумывал, как же будет рассказывать маме об Айсолтан.

Рассказывать ничего не пришлось — хозяйка, обиженная мимолетной фразой одного из многочисленных внуков, неожиданно вернулась с дачи. Плов ели втроем, пенсионерка нахваливала Айсолтан за порядок и кулинарные способности, стараясь и перед ней, и перед Костей. А потом, переполненные невысказанными эмоциями, желаниями, вином и вкусной едой, они опять топтали городской асфальт. Айсолтан от обиды хотелось заплакать, Костя был рад, что все обошлось.

Дома он уже стыдился своей радости, понимая, что бегство, пусть и вынужденное, не избавит от проблемы. И он уже было решился рассказать о таджикской девушке маме, но у той вечером ни с того ни с его случился гипертонический криз. Какая уж тут Ася!

На следующий день Костя шагал к Айсолтан с большим букетом цветов — впервые за их знакомство. Та, увидев белые розы, обрадовалась, разглядев в этом тайный знак: значит, все-таки что-то есть. Был Костя в этот вечер необыкновенно нежен, и в парке, под сенью желтеющего клена, впервые ее поцеловал — долго и сладко. А на прощанье достал из-за пазухи конвертик и усмехнулся: «Прочтешь, когда я уйду. Не вздумай сейчас — тут любовная записка».

Ох и не любила Айсолтан эти конверты! Не приносили они ей ничего хорошего. Она еле дождалась, пока останется сама. И все же дома не стала распечатывать письмо сразу: приняла душ, выпила чаю. Потом же, подрагивая от нетерпения, взялась за конверт.

В нем оказались деньги. Пять стодолларовых купюр. Если прибавить то, что накопила она, хватит и на дорогу, и на подарки. Любовной записки не прилагалось. Зато внутри, на отгибающемся треугольничке, был нарисован маленький самолетик, парящий в облаках, три сердечка и улыбочка. «Костя остался без сбережений, Ася осталась без Кости», — подумала Айсолтан.

Через три дня самолет уже уносил ее туда, где снятся самые сладкие сны, живут самые добрые люди и громче всего поют по утрам птицы. На родину! «Своего единственного я еще встречу», — думала Айсолтан, засыпая в удобном кресле.

Танго по-американски

«Не улетай, — попросила она его. — Нам хорошо вместе».

«Я через год вернусь, — пообещал он. — Год пролетит мгновенно».

Она ждала. Сначала нетерпеливо, потом буднично, затем обреченно. Наконец, перестала ждать…

— Пива, пива-то еще плесни! — гнусавил полный усач в кожаной куртке.

Влюбленная парочка так заигралась, что казалось, сейчас уляжется прямо на столе.

Парни за соседним столом дымили, громко хохотали и похлопывали друг друга по плечу: кто-то сдал важный экзамен.

В кафе было тесно, накурено, слишком громко играла музыка. Но Женя не уходила.

Ей было хорошо. Два выпитых глинтвейна растекались по венам.

Мысли стали легкими, как перышки, и разлетелись в разные стороны. Ее ничего не тревожило больше. Она знала, что еще двадцать раз передумает, но решила для себя: не отвечать. Всему свое время.

Дома, когда вино бесследно выветрилось, и ныли натруженные ноги, и хотелось есть, но не было сил варить, она в сотый раз перечитала смс. Теперь в душе стало не легко, а пусто, подобралась давняя и, казалось, забытая обида, и в то же время нашло какое-то странное торжество, будто она победила в соревновании. В общем, она не справилась с собой и набила ответ, раз пять выправила его и отправила по незнакомому номеру. Стала ждать.

Она уже засыпала, когда зазвонил мобильный. С перепугу сбросила звонок. Он затрезвонил снова.

— Привет, — выдохнула она едва слышно.

— Привет, — так же тихо ответил он.

От этого голоса мороз до сих пор шел по коже. Женя поежилась.

— Давай завтра встретимся, — без обиняков предложил он.

— Зачем? — спросила она.

— Ты не хочешь меня увидеть? — в его голосе почудилась насмешка.

— Мне все равно, — соврала она. — И завтра я не могу.

Соврала дважды.

— Я все понимаю, — сказал он. — Ты имеешь право так отвечать. Давай послезавтра.

— Хорошо, — неожиданно легко согласилась она. — На старом месте в семь вечера.

— В «Елках»? До встречи! — обрадовался он.

Женя повесила трубку.

«К чему все это?» — спросила себя. Хотела снова заснуть, но куда там… Воспоминания стали выпархивать из памяти, как привидения. Вопросы обручем сжали голову. Захотелось подвести итоги.

Ей 28. У нее есть любимое дело. Нет семьи, но много обожаемых детей. Она молода, энергична, реализована. Все еще хороша собой. «Опасаться нечего, — решила Женя. — Я не буду выглядеть жалко».

В два ночи она выпила валерьянку и наконец-то уснула. Сны унесли ее в прошлое.

Макс не узнавал родину. Это был его город и одновременно чужой. Такое бывает в фильмах: взгляд из прошлого — смена кадра — контраст настоящего. Он уезжал из цветущего лета. Сейчас стояла хмурая зима. Тогда люди на улицах носили воздушное, если мороженое и улыбались. Теперь они были в серых пальто, ежились от холода, а их лица сводило от напряжения. Они теряли работу. Их зарплаты превращались в пыль. Их накопления сгорали. Некоторых забирали на войну. Другие возвращались калеками. Макс не мог понять, как такое могло случиться. Это не укладывалось в его голове. Одно дело — читать в Интернете. Другое — видеть. Он переживал. Жертвовал средства. И в то же время считал свой приезд ошибкой. Что он может изменить? Ничего. Но правду-то он сам знал точно. Макс здесь не из-за ностальгии.

Он не мог написать Жене по e-mail, прошло слишком много времени. Да и на его мэйлы она давно перестала отвечать. Макс хотел посмотреть ей в глаза. Это дало бы ответы на многие вопросы. Что чувствует он. Что чувствует она. Есть ли у них шанс. Можно ли снова войти в ту же реку.

Но сейчас его преследовало ощущение, что он вернулся зря. Ему было неуютно.

«Раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три, раз!» — нараспев считала Женя. По залу кружилось несколько пар. Лучше всего получалось у Валеры с Майечкой. Худенькие, грациозные, они были словно половинки одного целого, легко вписывались в ритм и чувствовали душу вальса.

«Алеша, ты спешишь. Оля, спину струной. Тарас, ослабь хватку, нежнее…» — комментировала Женя.

Занимались юниоры, 12–14 лет. Это были уже бывалые воины, тертые калачи, прошедшие не одно соревнование и стоптавшие не одну пару туфелек. В то же время Женя знала, что блестящее будущее можно пророчить лишь двоим. Что Тарас и Дина, как только смогут решать сами, скорее всего оставят танцы. Что Денис уйдет на хип-хоп. Что Оля с Алешей будут сражаться с Валерой и Майей за первенство и сдадутся.

Женя была хорошим тренером, если не сказать великолепным. У нее имелось чутье. Вдобавок к таланту. К ней стремились попасть все. И те, кто уже определил, что танцы — это призвание, и те, кто хотел быстрых результатов, и те, которые просто могли выбирать. Женя не учила — она влюбляла в танцы. Она заражала детей энергетикой джайва и нежностью вальса, страстью танго и истомой фокстрота. Ее ученики забывали о школе, родителях, других увлечениях. Они болели танцами. Женя передавала не только умения, но и чувства.

Она тренировала неистово, может быть, жестко. Не все могли вынести этот ритм. Некоторые сдавались. Но Женя любила своих учеников. Она знала о жизненной ситуации каждого. Если надо, приходила домой, разговаривала, наведывалась к учителям. Когда видела, что у ребенка есть шанс. Что нужно просто преодолеть очередной кризис. Но если чувствовала, что в мальчишке или девчонке погас свет, не давила. Вовремя уйти — тоже искусство.

Женя жила танцами. Сама занималась с шести лет. Была победительницей многих соревнований. Танцы дали ей профессию. Они же подарили ей первую любовь…

Они танцевали в паре с двенадцати лет. Женя хорошо помнила, как Максим пришел в их коллектив. Он переехал в Женин город из столицы (отца перевели управлять банком). Подавал надежды. Имел награды с важных турниров. На его веснушчатом лице были написаны презрение и скука. Он танцевал сногсшибательно.

Ему сразу отдали лучшую — строптивую темноглазую балерину, которая, в зависимости от мелодии, умела превращаться то в цыганку, то в нежную фею. Они сцепились в соперничестве. Это была схватка двух юных максималистов, двух гибких тел, двух страстных, дерзких сердец, которая спустя год окончилась тяжелейшей для обоих влюбленностью. Виталик, бывший партнер Жени, усердный, уравновешенный мальчик, ревновал так, что перестал учиться. Его родители, боясь непоправимого, перевели сына в другую студию. А Женя с Максом сносили все на своем пути. Когда они выходили на сцену под азартные звуки румбы, когда Женя задиристо вскидывала голову и шаловливо топала красной туфелькой с каблучком, а Макс в искрящемся пиджаке резко, но грациозно притягивал ее к себе, зал замирал, как струна. Они шли напролом, собирая награды, словно грибы после дождя. С 15 лет они по-взрослому любили друг друга. Сначала тайком, потом не скрываясь. Клялись в вечной верности. Мечтали о свадьбе. Казалось, это сумасшествие не закончится никогда.

Но в одиннадцатом классе Макс вдруг охладел к танцам. «Ты думаешь, мы сможем этим нормально заработать? Мне нужно поступать и получать человеческую профессию. Я же мужчина, я должен кормить семью», — деловито втолковывал он Жене позаимствованные у родителей истины. Она и сама понимала: танцы для жизни — мало. Тоже засела за книжки. Но все это — только для галочки, для мамы, которая растила ее сама и считала каждую копейку.

Они поступили одновременно. Он — в экономический вуз, она — в пединститут. Ходили слухи, что его папа кому-то что-то сказал, чтобы Женю приняли (вне сцены она, дескать, звезд с неба не хватала). Женя их игнорировала. С Максом делили все: радости и огорчения, первые «свои» деньги, постель в девичьей Жениной комнате, когда ее мать-медсестра задерживалась на работе. Макс с воодушевлением учился и по привычке танцевал, Женя наоборот.

Перед защитой диплома Макс окончательно забросил детское, как он теперь выражался, хобби, чтобы углубиться в недра экономики. Последнюю награду они получили в категории «Молодежь» и больше не выступали.

Для Жени это была трагедия. С танцами расстаться она не могла. Она пробовала новых партнеров — все было не то. Никто не обладал живостью и грациозностью Макса, никто не чувствовал Женю так хорошо, как он. Она умоляла его вернуться. Они много ссорились. Она говорила, что он ее разлюбил. Он считал, что его поступок, наоборот, говорит о серьезности намерений.

Женя не помнила, как Макс сообщил ей о решении стажироваться за рубежом. Наверное, память просто стерла этот эпизод, чтобы не травмировать психику. Вдруг стало понятно, что никакой свадьбы не планировалось, а все было четко расписано на годы вперед.

«Это ведь для нашего блага, — уговаривал ее Макс, целуя глаза и непослушные каштановые локоны. — Представляешь, кем я могу стать после стажировки там? У нас будет все!..»

«А как же я?» — чуть не плакала Женя.

«Год пролетит незаметно!» — искренне утешал Макс.

Может быть, для него. Новое место, новые люди, масса возможностей и впечатлений. А для Жени это 365 серых тоскливых дней.

К концу злополучного года Женя своей безошибочной интуицией определила: он не собирается возвращаться. Писал все то же: «Скучаю, люблю. Еще немного — сейчас открылись хорошие перспективы. Придется еще чуть-чуть подождать — и золотой ключик у нас в кармане». Но Жене не нужен был ключик. Ей нужен был Макс, живой, теплый, рядом. Макс, с его особым чувством юмора, нежными пальцами, смешными, так и не ушедшими с лица веснушками. И она знала, что Макс не приедет.

Если бы он не спрятался так далеко, она бы полетела к нему сама. А тут один только билет в Америку стоил за тысячу зеленых. Где ей взять такие деньги?! Попросить у родителей Макса она считала невозможным, а те о Жене как-то сразу забыли. Ну, была такая девочка, танцевала когда-то с их сыном.

Сначала было обидно и больно. Трудно сказать, что больше. Женя порвала фотографии с соревнований. Перестала отвечать на его мэйлы. Всем говорила, что расстались по обоюдному согласию.

Потом боль растворилась в ритмах ча-ча-ча и пасодобля. Она снова танцевала. Но уже для детей. Работа дарила воодушевление. Рана в душе затягивалась. Женя вспоминала Макса со спокойной печалью. Маленькие ангелы оказались отменными лекарями.

Макс волновался. Он много раз думал, что скажет. Нельзя быть многословным. Перед тем как ехать, он, конечно, прозондировал почву: Женя не вышла замуж. Сам он прожил год в гражданском браке с эмигранткой из Беларуси. Катя была напориста и самоуверенна. Она стремилась выжать из жизни максимум. Что не выжималось, готова была оторвать зубами. Наверное, о такой невестке мечтали его родители. Но Максу и самому хватало напора. Все чаще он вспоминал легкую Женю в звуках венского вальса. Когда понял, что ту, вторую, не любит, съехал с ее квартиры. Злился на родителей: они сразу приняли Женю в штыки. «Дочь медсестры, из неполной семьи!» — заезженная пластинка маминым голосом. Отец вел себя сдержаннее, но на защиту сына никогда не становился. С родителями он виделся только в Америке — сам ни разу не прилетел к ним в гости. Может, из-за нее? Или все-таки из-за них?…

Он сидел в когда-то любимом кафе за тем самым столиком — справа от стойки, в углу, под картиной с «Битлами». За пять лет изменилась только публика, да стулья немного потерлись. На третьем эспрессо появилась Женина фигурка.

Она неловко огляделась, помахала Максу рукой, сняла пуховик и вязаную белую шапочку. Макс удивился: вместо роскошных волос — коротенькое каре. Женя отметила, что его веснушки поблекли. Они пытливо изучали друг друга. Каждый находил в другом родные черты. Каждый заметил что-то новое и чужое — так годы, которые они провели не вместе, легли на их лица.

— Как жизнь? — начал он нейтрально.

— Прекрасно! Преподаю, — Женя ждала продолжения.

Он заговорил о войне, чтобы потянуть время. Женя перебила его:

— Максим, расскажи о себе. Ты добился того, о чем мечтал?

Макс услышал в ее голосе нотки насмешки, но ему показалось.

— Да, я доволен, — честно признался он. — Купил квартиру в кредит. Имею стабильный доход.

И вдруг неожиданно для себя добавил:

— Я скучал по тебе.

Женя замерла. Сколько раз она рисовала в воображении эту сцену! Сколько раз до слез упивалась его раскаянием! А в реальности его слова прозвучали так буднично. И как будто нелепо.

— Прошло пять лет, — озвучила Женя известный обоим факт.

— Некоторые вещи занимают больше времени, чем ожидаешь, — тихо ответил Макс после паузы.

— Пять лет — это так долго… — неопределенно пожала плечами Женя.

Она не знала, что лучше сказать, а о чем промолчать. Вдруг поспешно начала одеваться:

— Пойдем. Пойдем! Я покажу тебе студию. Там сделано все по моему вкусу. Ты наверняка оценишь. Как мы когда-то мечтали… Помнишь?

В студии было холодно. Во время занятий обычно работало два нагревателя. Но за несколько часов тепло бесследно выветривалось. Женя щелкнула выключателем — свет озарил небольшой уютный зал и отразился в зеркалах. «Тут мы занимаемся, есть две раздевалки и даже душ. Правда, приятное место?…»

Еще один щелчок — и из старенького магнитофона полились звуки танго.

Макс сам подхватил ее за талию. Он немного утратил сноровку, но движения все еще были отточены. Он безошибочно вел свою партнершу. Они растворились в музыке. У них не было зрителей, им мешала верхняя одежда. Но у них получался слаженный и великолепный тандем. Как, впрочем, всегда. Воздух раскалился. Максим и Женя танцевали свою жизнь.

Когда они отдышались, Макс прижал к себе разрумянившуюся Женю и горячечно зашептал ей в ухо: «Поедем со мной! Распишемся на этой неделе, у папы есть связи. Подумай сама, в стране война и развал! Поедем, нам ведь хорошо вместе, сама говорила!»

Они не услышали, как скрипнула дверь. У входа материализовалась рослая мужская фигура. Темные тени зашелестели по стенам. Виталик смотрел на танцующих и думал: «Неужели история повторяется? Неужели после всех усилий, которые я приложил, чтобы ее отыскать и танцевать с нею, этот худощавый наглец снова все перечеркнет? Зачем он приехал? Почему она привела его сюда? После всего, что их теперь связывает? После всего, чем они одарили друг друга?»

Женя увидела Виталика и вдруг подумала не в тему, что теперь знает, кого ей напоминают Валера и Майечка. Пара-огонь, идеальный дуэт, понимание друг друга без слов. Если она их бросит, смогут ли они реализовать свой потенциал? А если не бросит, останутся ли они вместе?

Макс натянуто засмеялся. Ситуация показалась ему анекдотичной. Он процедил что-то насчет удачи. Поспешно вышел из студии, на ходу заматывая вокруг шеи мохеровый шарф. «Что это я?» — спрашивал сам себя, торопясь по безлюдной улице к автобусной остановке. Под ногами хрустел жесткий февральский снег. В голове все еще звучало танго, гулко отзываясь где-то под ребрами. Мысли путались.

В эту ночь не спалось всем троим. Кто-то пил вино, кто-то водку, кто-то успокоительное. Каждый по песчинке перебирал свою жизнь. Есть тысячи мудрых книг, Библия, Коран и Тора. Есть тысячи служб, где умные люди дают советы. Можно разложить пасьянс или бросить руны. Но почему-то, когда дело касается тебя самого, так сложно принять правильное решение! Единственно верное, о котором никогда не пожалеешь. Решение, которое озарит твою жизнь светом.

Этот бостонский клуб знали не только русские. Сюда приходили те, кто умел отдыхать. Простая, но отменно приготовленная еда (русская и французская кухни), приятная музыка, свежие, с налетом интеллигентности лица. Культурная программа радовала разнообразием. Сегодня — вокал, завтра — джазовый концерт, а в субботу — что бы вы думали? Танцы!

Красочные афиши внутри и снаружи. Билеты проданы. Нестандартная постановка (стиль ретро!), фееричные наряды, латиноамериканская программа. А главное, танцоры — признанные мастера. Наверняка будет аншлаг…

Девушка в пышном и розовом выпорхнула на сцену и звонко отбила первые такты джайва. Подол шифонового платья синхронно подскакивал, оголяя красивые круглые коленки. Лаковые туфельки с крупными серебряными пряжками яростно стучали по полу. Кто-то громко присвистнул.

Ее партнер в коричневых с блестками брюках и полурасстегнутой шелковой рубашке на тон темнее, чем платье танцовщицы, ловко вступил в игру. Уверенные движения, свободная пластика, а как заводит его азарт! Вначале они танцевали спиной друг к другу, потом каждый исполнил собственную партию, и наконец пара сплясала дуэтом. Кружевной подол метался из стороны в сторону. Она соблазняла его, он отвечал ей тем же. Резкий поворот бедра, выпад, стук каблуков. Искры летят во все стороны!

Один человек в зале неотрывно смотрел на танцующих. Он сидел в третьем ряду, но надвинутая на лоб кепка скрывала его лицо. Он приехал сюда из Нью-Йорка специально, чтобы попасть на этот концерт. Втридорога заплатил за билет, но денег было не жалко.

Звуки джайва будили в сердце сладкую боль. Ноги сами отбивали такт. Эти ребята, молодые супруги, — они молодцы!

Зал взорвался аплодисментами, и на сцену вышла она. Та, из-за которой сегодня этот человек здесь. Это ее постановка, ее успех. Это ее лучшие ученики. Он несет ей к ногам огромный букет белых роз. Невероятный, будто гигантский воздушный шар. Она с благодарностью принимает щедрый благоухающий подарок, но из-за волнения и кепки не угадывает его лица. Наверное, это к лучшему. Ведь за кулисами ждет тот, кто теперь вдохновляет и бережет ее.

Content

Вита Витренко
ВНЕ ЗОНЫ ДОСТУПА

Предисловие

По дороге на седьмой этаж

Имбирное печенье

Метод погружений

Случай в 9-м «Б»

Вне зоны доступа

Крымское приключение

Жемчужная королева

Чай

Ищи в конверте

Танго по-американски